Book: Каждые пятнадцать минут



Каждые пятнадцать минут

Лиза Скоттолине

Каждые пятнадцать минут

Купить книгу "Каждые пятнадцать минут" Скоттолине Лиза

Сэнди, с любовью и благодарностью

Невысказанные эмоции никогда не умирают. Они заживо погребены где-то в глубине сознания и когда-нибудь обязательно проявят себя в самой уродливой форме.

Зигмунд Фрейд

«EVERY FIFTEEN MINUTES» by Lisa Scottoline

Печатается с разрешения Trident Media Group, LLC и The Van Lear Agency, LLC.

© 2015 by Smart Blonde, LLC

© Тогобецкая М., перевод, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Глава 1

Я социопат.

Я выгляжу нормально – но так только кажется. Я умнее, лучше и свободнее любого из вас – потому что в отличие от вас меня не связывают никакие правила, условности, моральные принципы и законы.

Я могу «прочитать» вас мгновенно, присвоить вам порядковый номер и определить все ваши болевые точки, чтобы заставить вас делать то, что мне надо. На самом деле вы мне совсем не нравитесь, но я очень хорошо умею притворяться – настолько хорошо, что вы никогда не заметите, что я притворяюсь.

Я вас обману.

Я всех обманываю.

В одной статье было написано, что каждый двадцать четвертый человек – социопат. И если вы меня спросите, я скажу, что остальным двадцати трем стоит быть повнимательнее. Каждый двадцать четвертый – это почти четыре процента населения, это много социопатов. Анорексиков около трех процентов – и все только о них и говорят. Шизофреников вообще только один процент – но они собирают всю прессу. И никто не обращает особого внимания на социопатов – или, наоборот, все считают нас убийцами, что, конечно, не так уж и далеко от правды.

Не надо впадать из-за нас в паранойю. Нужно просто беспокоиться чуть больше, чем сейчас. Ваши ограниченные мамаши все время беспокоятся – вот только не о том.

Потому что они не беспокоятся обо мне.

Обычный человек считает, что зло – это террористы, убийцы и кровавые диктаторы, а вовсе не «нормальные» люди вроде меня. Он не понимает, что зло может жить прямо на его улице, по соседству. Может работать в соседнем офисе. Может болтать с ним на форуме или читать газету, сидя напротив в вагоне поезда. Бежать по соседней дорожке в тренажерном зале. Или даже жениться на его дочери.

Мы есть. И мы охотимся на вас.

Вы наша добыча.

Мы просто выжидаем. Подстерегаем.

Однажды мне попался тест на социопатию – разумеется, неофициально, потому что только специально обученные профессионалы могут проводить и расшифровывать подобные тесты со сложными названиями. Мой вариант теста был из интернета. Первые два вопроса звучали примерно так:


1. Я считаю себя лучше других.


не относится ко мне

относится ко мне частично

относится ко мне целиком и полностью


Второй вопрос:


2. Я не буду сожалеть, если кого-то обвинят в том, что на самом деле сделал я.


не относится ко мне

относится ко мне частично

относится ко мне целиком и полностью


Всего вопросов там было двадцать, а набрать можно было максимум сорок очков. Тридцать шесть моих баллов означают, что я с гордостью могу именовать себя почти стопроцентным социопатом.

Впрочем, мне не нужны никакие тесты, чтобы понимать, кто я есть.

Я и так это знаю.

И это никогда не было для меня секретом.

У меня нет никаких чувств: ни любви, ни ненависти, ни симпатий, ни антипатий, никаких этих «палец вверх» и «палец вниз» на «Фейсбуке». Хотя у меня на «Фейсбуке» есть аккаунт и заслуживающее уважение количество друзей.

Вот только важно ли мне это?

На самом деле я думаю, что это даже забавно – то, что они мои друзья. Потому что они же понятия не имеют, кто я. У меня вместо лица маска. Свои истинные мысли я прячу. В моих словах полно вежливости, обаяния и ложной искренности. Я могу казаться глупцом или умником – все зависит от того, что вы хотите услышать. И я всегда действую исключительно в собственных интересах.

Я вам не друг и не враг. Если у вас нет того, что мне нужно.

А если есть – я вам не враг. Я ваш ночной кошмар.

Мне часто бывает скучно. Ненавижу ждать. Ожидание меня выматывает. Я сижу в этой комнате по несколько часов – даже видеоигры наскучивают. Одному богу известно, какой идиот сейчас сидит в онлайне и вместе с кучей других таких же прыщавых идиотов взрывает стены, проходит квесты, убивает драконов, проституток и нацистов – и все они играют какую-то роль.

Интересно, понимают ли создатели «Ворлд оф Варкрафт», что их игра – отличный практикум для соципатов.

Геймеры, с которыми я играю, выбирают себе имена типа Кобра-убийца, Меч Смерти или Руби-Круши, но я уверен, что все они школьники. Или студенты колледжа.

Если каждый двадцать четвертый – социопат, то я не единственный геймер, который пытался спалить дом.

Мой герой в игре носит имя Достойный Соперник.

Я каждый день играю роль в реальной жизни – поэтому я почти всегда выигрываю.

Я всегда на шаг впереди, а может быть – на два.

Я все планирую. Я тщательно готовлюсь – и когда наступает подходящий момент, наношу точный удар.

В конце концов я всегда побеждаю.

Никто никогда не заметит моего появления.

Потому что я уже здесь.

Глава 2

Доктор Эрик Пэрриш уже собирался уходить, когда его вызвали в приемное отделение. Чем ближе он подходил к приемному, тем сильнее сжимался у него желудок, а ведь он вот уже пять лет как был заведующим психиатрическим отделением в городской больнице Хэвмайер. Во время таких консультаций в приемном всегда была высока вероятность насилия, а в прошлом году в Дэлавере, в городской больнице какой-то психопат начал палить в местного психиатра и соцработника. Все закончилось весьма трагично: психиатр, который носил при себе оружие, открыл ответный огонь и убил пациента.

Эрик прошел по больничному коридору в сопровождении двух студентов-медиков из своего отделения – парня и девушки, они о чем-то болтали между собой. Он чувствовал, что должен защитить их в случае чего – и себя тоже, причем без оружия. После Дэлавера его работодатели из «Филахелс Партнершип» стали гиперосторожными и провели с ним детальный инструктаж, как вести себя в чрезвычайных обстоятельствах. Эрик никогда бы не принес оружие в больницу: он был врачом до мозга костей, а кроме того, у него были все основания подозревать, что стреляет он неважно.

Довольно неожиданно включились динамики, и из них полилась колыбельная. Это происходило всякий раз, когда в родильном отделении появлялся на свет ребенок, но Эрик при первых звуках мелодии поежился: он знал, что там, наверху, в его отделении, кое-кому сейчас очень плохо. Одна из его пациенток, молодая мать, впавшая в глубокую депрессию после появления на свет мертворожденного ребенка, всегда уходила в эмоциональный штопор, когда начинала звучать эта колыбельная. Эрик просил администрацию не транслировать колыбельную в его отделение, но они ответили, что менять акустическую систему – слишком дорогое удовольствие. Тогда он просил их отключить ее вовсе, но они отказались.

Звуки колыбельной отдавались болезненным эхом у него в ушах, напоминая о том, что он не в состоянии заставить больничных бюрократов прислушиваться к себе. Он понимал, что это лишь маленькая частичка большой проблемы, что к душевным страданиям относятся не так серьезно, как к физическим, и что он, Эрик, не в состоянии в одиночку ничего изменить.

А ведь он был живым доказательством того, что надежда остается всегда. Счастливым доказательством. Еще во время учебы в мединституте он страдал тревожным расстройством, но вовремя распознал симптомы и смог взять все под контроль. С тех пор он прошел курс психотерапии и даже смог отказаться от лекарств. У него больше не было симптомов. Он вылечился.

Он толкнул двойную дверь, ведущую в приемное отделение, битком набитое в этот пятничный вечер. Сестры в униформе сновали из палаты в палату, помощник врача катил компьютерный столик, а несколько одетых в черную форму санитаров беседовали о чем-то около пустых носилок с оранжевым подголовником, лежащих на больничной каталке.

Эрик направился прямо к посту медсестер, и светловолосая сестра отвернулась от монитора, с улыбкой взглянула на него и махнула рукой в сторону смотровой «Д». Все в больнице прекрасно знали, что означает большая красная «П», которая красовалась на его бейджике. Вообще-то «П» означало «правый» – крыло, где находились под охраной душевнобольные, но весь персонал считал, что «П» – это «психи». Эрик наизусть знал все эти шуточки: «Как отличить психиатра от его пациента в больнице? Очень просто – пациенты выздоравливают и уходят…» Он и сам мог пошутить, но никогда не шутил о душевнобольных детях. Такие шутки не казались ему смешными. Он жил среди них.

Студенты-медики смолкли, когда он открыл дверь смотровой – занавеска была откинута и хорошо была видна койка, на которой лежала его пациентка: симпатичная старушка в больничной пижаме, с коротко стриженными серебристо-седыми волосами, удобно расположившаяся на подушках. Рядом с ней сидел молодой человек, с взволнованным видом держа ее за руку. За его спиной стояла доктор Лори Фортунато – маленькая, кудрявая, в накрахмаленном белом халате, ее стетоскоп был щедро украшен наклейками в виде цветочков, чтобы порадовать пациентов из педиатрии. Они с Эриком подружились еще в институте и приятельствовали до сих пор, несмотря на то что она порой была невыносима.

– Привет, Лори, рад видеть тебя. – Эрик вошел в палату, за ним вошли студенты и встали вдоль стены, наблюдая за происходящим. Он мимоходом представил их.

– Эрик, я тоже рада, спасибо, что спустился! – Лори улыбнулась. Она была очень привлекательна с этими ее теплыми карими глазами, чуть длинноватым римским носом, пухлыми щечками и крупным ртом, который постоянно находился в движении – болтала ли она, обдумывала ли что-то или просто строила рожицы. Она не пользовалась косметикой, как и почти все женщины, работающие в госпитале, но в отличие от многих ее это отнюдь не портило. Свои кудрявые каштановые волосы она всегда собирала в пучок на затылке, используя для этого все, что попадалось под руку: карандаш, ручку или даже держатель для языка.

– Всегда пожалуйста. Чем могу помочь?

Лори махнула в сторону пациентки.

– Это Вирджиния Тихнер и ее внук Макс Якубовски.

– Меня зовут Эрик Пэрриш, приятно познакомиться с вами обоими. – Эрик сделал шаг к постели, и старушка взглянула на него со слабой улыбкой, взгляд ее карих глаз под нависшими веками был сознательным и внимательным – хороший знак. С виду она была вполне здоровой, но в вене у нее стояла капельница, а к пальцу крепился датчик монитора основных показателей жизнедеятельности. Эрик бросил взгляд на экран – все в полном порядке, даже отлично.

– О, только посмотрите на него, какой красавчик! – заявила миссис Тихнер довольно скрипуче и окинула Эрика кокетливым взглядом. – Можете называть меня Вирджинией. Или лапулей.

– Давайте побеседуем. – Эрик подтянул к себе круглый вращающийся стул и сел около ее кровати. Ему нравилось работать с пожилыми пациентами. Для начала надо было установить с ней контакт. Юмор обычно очень помогал, поэтому он улыбнулся ей:

– Если вы считаете меня красавчиком, у вас определенно очень острое зрение!

– Вот и нет, у меня дегенерация желтого пятна. – Миссис Тихнер подмигнула. – Или я просто выжила из ума.

Эрик рассмеялся.

Миссис Тихнер махнула рукой в сторону Лори:

– Доктор Пэрриш, а почему на вас нет белого халата, как на ней?

– Белый меня полнит.

Эрик не стал добавлять, что обычно психиатры в больнице не носят белых халатов, чтобы сократить дистанцию между собой и пациентом, поэтому на нем был голубая оксфордская рубашка без галстука, брюки цвета хаки и мягкие мокасины. Вообще-то его целью было выглядеть как симпатичный папаша из пригорода, но он подозревал, что скорее пока выглядит как парень из рекламы «Сиалиса»[1].

– Ха! – миссис Тихнер хохотнула. – А вы забавный!

Лори закатила глаза:

– Миссис Тихнер, прошу вас, не кокетничайте с ним! У доктора Пэрриша и так достаточно поклонниц в этой больнице!

Глаза миссис Тихнер озорно блеснули.

– Вы просто ревнуете.

– Точно! – Эрик улыбнулся Лори. – Ревнуешь.

– Вряд ли! – фыркнула Лори.

Миссис Тихнер закудахтала:

– А теперь она смутилась!

– Бинго. – Эрик мысленно проводил ДПС – диагностику психического состояния. Он всегда так делал при первой встрече с пациентом, оценивая уровень сознания, поведение, речь и моторику, настроение и способность мыслить, тревожность, внимание, а также реакции пациента и способность его к общению. У миссис Тихнер со всем этим был полный порядок. Из чего Эрик сделал вывод, что ее психическое состояние эутимическое, или совершенно нормальное.

– Итак, чем же я могу вам помочь, Вирджиния?

– Эрик… – вмешалась Лори, и выражение ее лица сразу стало профессионально бесстрастным. – К сожалению, у миссис Тихнем хроническая сердечная недостаточность и последняя стадия рака легкого. Два месяца назад она обследовалась у нас наверху, провела три дня в кардиологии, а затем ее выписали домой, где она и получает паллиативное лечение.

Эрик слушал, стараясь не выдать своих эмоций – прогноз был самый что ни на есть неблагоприятный, а миссис Тихнер вызывала у него настоящую симпатию. Лори продолжала:

– Она снова приехала сюда ночью, потому что за ужином ей стало плохо, она начала задыхаться. Я сделала новые снимки, и мы обнаружили у нее в горле новообразование, которое мешает ей глотать.

– Очень жаль слышать это, – сказал Эрик. И ему действительно было жаль. При этом он не мог не удивиться тому, с каким спокойствием воспринимает все это миссис Тихнер. Она вовсе не выглядела подавленной или находящейся в депрессии и совсем не была похожа на других пожилых пациентов Эрика, страдающих слабоумием или потерей памяти.

– Благодарю вас, док, но я знаю, что у меня рак, так что новостью для меня это не стало, – голос миссис Тихнер звучал спокойно и ровно. – Это Макс, мой внук, попросил вызвать вас для меня. Ему семнадцать, поэтому он все понимает. Он все твердит, что я чокнутая, и…

Макс перебил ее:

– Не чокнутая, Буль. А в депрессии. Я думаю, у тебя депрессия, и доктор тебе сможет помочь. Он выпишет тебе антидепрессанты или что-то в этом роде.

Эрик скользнул взглядом по Максу: тот был маленького роста и щуплый, от чего выглядел моложе своих лет. Круглое лицо, небольшой прямой нос, глаза светло-голубые, какие-то как будто вылинявшие, и застенчивая улыбка. Довольно длинные каштановые волосы подстрижены неровно, мешковатые джинсы и черная футболка подчеркивали отсутствие мышц и демонстрировали, что ничего тяжелее айфона он в своей жизни в руках не держал.

Миссис Тихнер махнула на него своей скрюченной от артрита рукой.

– Он меня называет Буля, Бульбуля, Бульбо – чего только не придумает! А все потому, что не мог произнести слово «бабушка», когда был маленький. Он умный как не знаю кто, учится в школе «Нэшнл Мерит», прекрасно сдал экзамены, лучше всех в классе, поэтому он у нас такой всезнайка…

– Бульбо, прошу тебя… – снова мягко перебил ее Макс. – Мы говорим о тебе, а не обо мне, и о том, почему ты не ешь. – Макс повернулся к Эрику, внимательно глядя на него своими голубыми глазами, взгляд у него был точно такой же, как у бабушки. – Доктор Пэрриш, кардиолог сказал, что если она будет есть – у нее будет больше сил. Он сказал, что ее надо кормить через зонд, если она не будет есть сама, но она отказывается от зонда и сама есть тоже отказывается. Я уверен, что дело в депрессии. Думаю, все же стоит кормить ее через зонд. Это необходимо.

Теперь Эрик понимал, почему Лори вызвала его. Умирание – очень тяжелый процесс и для больных, и для их близких. Но Эрик знал, что делать в таких ситуациях.

– Макс, спасибо вам за эту информацию, она очень полезна. Если вы ненадолго оставите нас, я смогу осмотреть и опросить вашу бабушку.

– Конечно, отлично. – Макс поднялся, отпустил руку бабушки и улыбнулся ей. – Держи себя в руках, Буля.

– Ты мне не указывай! – отрезала миссис Тихнер и снова закудахтала, а Эрику стало очевидно, что между этими двумя существует настоящая искренняя любовь.

Макс вышел из комнаты, Эрик взглянул на Лори:

– Давай поговорим потом – после того как я осмотрю миссис Тихнер.

– Отлично. Найдешь меня, когда закончишь, – Лори потрепала миссис Тихнер по плечу. – Дорогая, я оставляю вас в надежных руках.

– Не сомневаюсь. А теперь оставьте уже нас наконец наедине! – миссис Тихнер снова хихикнула, а потом ткнула рукой в сторону студентов, стоящих у стены: – А они могут выйти, док? Они мне тут нужны, как рыбке зонтик.

– Придется их потерпеть, – ответил Эрик с сожалением. – Вы просто не обращайте на них внимания.

– Это как, интересно? Они же на меня пялятся.

– А я целый день так делаю, это легко. А теперь давайте серьезно – расскажите мне, что вы чувствуете. Депрессия? Апатия? Тоска?

– Да нет, я свежа как роза. – Миссис Тихнер нетерпеливо тряхнула головой, отчего волосы у нее на затылке встопорщились, словно у птенца полярной совы.

– Вы уверены? Учитывая ваше состояние, это было бы совершенно естественно.



– Да говорю вам, я в порядке, – фыркнула она. – И не нужно меня обследовать – с головой у меня тоже порядок. Эх, где же вы были, когда я выходила за своего второго мужа?

Эрик засмеялся.

– Ладно, тогда позвольте, я задам вам несколько вопросов. Какое сегодня число?

– А это имеет какое-то значение?

– Просто я провожу осмотр, я должен задать вам эти вопросы. Кто сейчас президент США?

– Да какая разница? Все политики одним миром мазаны.

Эрик снова улыбнулся и продолжил – только потому, что таков был порядок:

– Пожалуйста, послушайте внимательно: я сейчас скажу три слова…

– Я люблю тебя?

Эрик не выдержал и расхохотался:

– Нет, другие три слова: банан, клубника, молоко. Вы можете повторить их?

– Да конечно! Банан, клубника, молоко. Доктор Пэрриш, я же говорю – у меня с мозгами все в порядке. – Улыбка миссис Тихнер привела в движение все морщины на ее лице, которые свидетельствовали о долгой и интересной жизни. – Я вовсе не в депрессии – я просто беспокоюсь.

– О чем?

– О своем внуке, о Максе. Он живет со мной, я его вырастила. И на самом деле если кто из нас и в депрессии – так это он, и я не представляю себе, что с ним будет, когда я умру. – Миссис Тихнер нахмурилась. – Он… особенный, мой Макс. У него нет друзей, он всегда один.

– Понимаю. Но сегодня моя пациентка все-таки вы. – Эрик не мог пренебречь ею, даже если она сама этого хотела. – Вы здесь, чтобы получить лечение – и я хотел бы все-таки продолжить обследовать вас и, если понадобится, оказать вам посильную помощь.

– Да не нужна мне ваша помощь! Это Макс вас вызвал, а не я. А я позволила ему это сделать, потому что подумала, что это ему нужна помощь. Вряд ли мне удастся когда-нибудь снова затащить его к психиатру, он не пойдет.

– То есть вы хотите сказать, что это из-за него меня сюда вызвали? – До Эрика постепенно доходило, что она хочет сказать. Похоже, это был тот случай, когда пациентом был вовсе не тот, кого считали пациентом.

– Ну да. Он знает, что я умираю, но не может смириться с этим. И он останется совсем один, когда я уйду. Вы сможете помочь ему? – Миссис Тихнер схватила Эрика за рукав с неожиданной силой. – Пожалуйста, помогите ему.

– Объясните мне, почему вы думаете, что ему нужна помощь.

– Он твердит, что если я буду есть, мне станет лучше и я проживу дольше – но это не так. Я умираю, и с этим ничего нельзя поделать, – миссис Тихнер смотрела на Эрика не мигая, ее взгляд был спокойным и все понимающим. – Я не хочу зонд. Мне девяносто лет, я прожила долгую жизнь, и когда кончается действие моих обезболивающих, у меня болит абсолютно все. Я хочу, чтобы все шло своим чередом. Дома.

– Понимаю.

Эрик подумал, что ему хотелось встретить свой собственный уход с таким же мужеством. В осмотре явно не было никакой необходимости – миссис Тихнер была совершенно адекватна. И так как она отказывалась от его услуг, он мог с чистой совестью сосредоточиться на ее внуке, раз уж она так о нем волновалась.

– А где родители Макса? Что они думают обо всем этом?

– Его мать – моя дочь. Но мне даже не хочется о ней говорить – она ужасная дрянь. Живет она со мной, но никогда не бывает дома. Она слишком много пьет и не работает – одно время устроилась в телефонную компанию, но ее уволили за пьянство.

– А отец?

– Отец сбежал, когда Максу и двух лет от роду не было. Он тоже пил.

– Это плохо. – Эрик на какое-то мгновение вернулся в прошлое, туда, куда совсем не стоило возвращаться: его отец был алкоголиком, водителем грузовика, и однажды, напившись, он врезался на своем грузовике в дерево, убив и себя, и мать Эрика. Это случилось, когда Эрик был на первом курсе в Амхерсте.

Отогнав непрошеные воспоминания, Эрик вернулся в реальность.

– У Макса есть братья или сестры?

– Нет, он единственный ребенок. У него и друзей-то нет. Когда он дома, он сидит безвылазно в своей комнате – выходит только чтобы помочь мне или поесть. И играет всю ночь в эти компьютерные игры. У него никого нет, кроме меня. – Миссис Тихнер моргнула, смахивая слезы с глаз. – Что с ним будет? Он может покончить с собой, когда я умру!

– Пожалуйста, возьмите вот это. – Эрик вытащил из коробки, стоящей на тумбочке, салфетку и протянул старушке. Он был психиатром, и ему нередко приходилось видеть плачущих людей, но его всегда очень задевали за живое женские слезы, особенно слезы пожилых женщин – они напоминали ему о матери, по которой он все еще страшно тосковал, каждый день.

– Я просто не знаю, что делать. И это не дает мне покоя.

– Вы действительно думаете, что он может покончить с собой?

– Да, я действительно так думаю. – Миссис Тихнер вытерла нос, кончик которого покраснел от слез. Розовые пятнышки по бокам от носа недвусмысленно говорили о недостатке кислорода у нее в крови – что было вполне объяснимо. – Он, конечно, белая ворона, но он хороший мальчик, у него доброе сердце.

– Он когда-нибудь уже пытался причинить себе вред? Или говорил что-нибудь об этом?

– Нет, он вообще не говорит о себе и своих чувствах. Отец его был такой же, этот никчемный бездельник.

Эрик пропустил эту реплику мимо ушей.

– Макс когда-нибудь обращался к психотерапевту? Или хотя бы к школьному психологу?

– Нет, он стесняется. Говорит, если кто-нибудь узнает – его будут дразнить.

Миссис Тихнер всхлипнула и вытерла нос салфеткой.

– Я просто места себе не нахожу. Молюсь за него все время. Это все так сложно! Все искала, к кому обратиться, но никто не может помочь. Пожалуйста, помогите ему!

– Что ж, я веду частную практику. – Эрик произнес это неожиданно для самого себя, потому что ему совершенно не нужны были сейчас новые клиенты. – Я… мог бы найти время и встретиться с ним, если он захочет.

– Правда?! – В запавших глазах миссис Тихнер засветилась надежда. – Вы это сделаете?

– Да, если он захочет прийти.

– Спасибо вам огромное!

– Не за что. – На душе у Эрика становилось легче при виде ее радости. – Но вы должны понимать, что психотерапия – это серьезный труд. И вы, вероятно, слышали, что помогает она только тогда, когда сам пациент хочет выздороветь. Я попытаюсь помочь Максу, но все зависит от него.

– Он придет, я знаю. О, вы просто сняли камень с моей души! – Миссис Тихнер хлопком соединила искалеченные артритом ладони, смяв салфетку. – На самом деле ничто на земле не имеет для меня такого значения, как этот мальчик. Если я буду знать, что с ним все в порядке, я смогу покоиться с миром. Если у вас есть дети, вы меня поймете.

– Я вас понимаю.

Эрик подумал о Ханне, но тут же отогнал эти мысли от себя. Его дочери было всего семь лет, и он всегда боялся, что с ней что-то случится, а его не будет рядом. С момента расставания с женой это беспокойство стало его постоянным спутником.

– Да, док, и я заплачу, вы не волнуйтесь. Сколько стоят ваши сеансы, пятьдесят, шестьдесят долларов в час?

– Что-то около того, – ответил Эрик. Вообще-то он брал триста долларов в час, иногда делая скидку для тех, кто не мог платить столько, но никогда не опускал планку ниже двухсот пятидесяти. Кроме тех случаев, когда перед ним была плачущая старушка с терминальной стадией рака.

Психиатрия – одна из самых низкодоходных специальностей в медицине, потому что лечение не подразумевает никаких особых процедур – никакого сравнения с такими дорогостоящими специальностями, как ортопедия с ее трансплантациями или хирургия. Или пластическая хирургия – все эти подтяжки, ринопластика, силиконовая грудь… Все психиатры просто с ума сходят от того, что пластическая хирургия так процветает и приносит такие доходы: они слишком хорошо понимают, что проблема потенциальных пациентов пластических хирургов вовсе не в их носах.

– Тогда договорились. Еще раз огромное вам спасибо!

– Рад был помочь. – Эрик поднялся, разглаживая брюки на коленях. – Прежде чем я уйду – вы уверены, что не хотите побеседовать со мной о себе? Я уже имел дело с пациентами, у которых был такой же диагноз, как у вас, и нет ничего удивительного, если вам нужна помощь.

– Неа. Я крепкий орешек. Если не считать рака – я в полном порядке. – Миссис Тихнер махнула рукой и иронически улыбнулась.

– Вирджиния, мне было очень приятно познакомиться с вами. – Эрик вынул из кармана бумажник, достал визитку и положил ее на прикроватную тумбочку. – Если вы передумаете – звоните в любое время. Не стесняйтесь. Вы действительно очень крепкий орешек.

– Вы подставляетесь, – подмигнула миссис Тихнер.

Эрик улыбнулся, стараясь не думать о том, что может больше никогда не увидеть ее живой. Помахав ей на прощание, он указал студентам на выход.

– Что ж, миссис Тихнер, всего доброго. Я позову доктора Фортунато. Удачи вам.

Вслед за своими студентами он покинул палату, огляделся по сторонам и увидел Лори около поста медсестры, а Макс стоял рядом с кофейным аппаратом. Эрик собирался уже направиться к нему, как вдруг почувствовал, что кто-то тронул его за локоть – это была его студентка, Кристин Малин.

– Да, Кристин?

– Это было так великодушно с вашей стороны, доктор Пэрриш, – сказала Кристин, кладя руку ему на плечо. Она была очень красива: точеные черты лица, огромные голубые глаза, длинные темные волосы и ослепительная улыбка, как у фотомодели из рекламы зубной пасты.

– Благодарю, – ответил Эрик с некоторым удивлением. Ему было не по себе, что она стоит так близко, почти вплотную к нему, но сейчас ему было не до этого. Он думал о Максе, который застыл у стеклянной стены, отделявшей комнатку, где стоял кофейный автомат, от приемной. – Простите, мне нужно идти.

Глава 3

– Макс, привет! – Эрик подошел к Максу. Тот неподвижно стоял около глянцевого бока автомата – его отражение в гладкой поверхности выглядело слегка призрачным. В помещении больше никого не было. Поскольку здесь часто бывали дети, стены комнаты и коробки с игрушками переливались довольно неуместными в больнице яркими цветами.

Макс повернулся:

– Ну, что вы думаете? Вы сможете ей помочь? Вы сделаете что-нибудь, чтобы поднять ей настроение?

– Я так понимаю, ты считаешь, что у твоей бабушки депрессия. Но я так не думаю.

– Почему же?

– Я обследовал ее и пришел к выводу, что она в полном порядке, учитывая обстоятельства. Она у тебя необыкновенная…

– А что насчет зонда? – В голубых глазах Макса не было ни капли протеста, только мольба. – Почему она отказывается от зонда, если у нее нет депрессии? Ведь это же… как самоубийство. Это как сказать: мне все равно, что я умираю.

– На самом деле ее решение не так уж иррационально, Макс. Многие пациенты в ее положении отказываются от зонда. – Эрик старался говорить как можно мягче. – Знаешь, зонды бывают двух типов: один вставляется в нос второй – в желудок. И в обоих случаях это довольно неприятно и…

– Но она умрет, если не будет есть! Она же будет голодать… – В глазах Макса вспыхнула боль, и сердце Эрика распахнулось навстречу этому мальчику, который был слишком юным, чтобы справиться со всем этим.

– Я понимаю. И она тоже это понимает. Я дал ей свою визитку и просил позвонить мне, если она почувствует, что ей нужна моя помощь. Она мужественно смотрит в лицо своей болезни…

– Я не позволю ей голодать. Ей нужно вставить этот зонд. Я могу ее заставить?

– Макс… я понимаю, это очень тяжело, но ты должен понять – не тебе решать. Это ее выбор. Она принимает решение вместе со своим врачом и соцработником.

– Но это неправильное решение!

– И все-таки ты должен позволить ей принять его самой. Это ее жизнь.

Эрик видел, что мальчик изо всех старается сдерживаться, но на его лице отражалась целая буря эмоций.

– А если она передумает? Можно ей будет вставить этот зонд в хосписе или дома?

– Да, можно, но это уже совсем не в моей компетенции. – Эрик сделал паузу. – Я знаю, что ты очень волнуешься за нее, это видно. Как только она окажется в хосписе, к ней приставят соцработника, который будет ей во всем помогать. Они позвонят мне, если у нее действительно начнется депрессия или любые другие эмоциональные проблемы.

– Правда? – Макс нахмурился.

– Да, и у них очень большой опыт в этих делах. – Эрик положил руку на плечо мальчика. Он вдруг подумал: каково это – иметь сына? Не то чтобы он представлял мальчика на месте Ханны, нет, тут было совсем другое. – Макс, наступает очень тяжелое время для вас обоих. Твоя бабушка верит, что тебе может помочь психотерапия, и я обещал, что предложу тебе частные сеансы. Вечерами или по выходным. – Эрик вытащил бумажник из заднего кармана, вынул визитку и протянул ее мальчику. – Пожалуйста, возьми это. Не стесняйся и звони мне, если решишь принять мое предложение.

Макс взял карточку, бросив на нее мимолетный взгляд.

– Ладно, спасибо. Я благодарен.

– Я не буду тебя уговаривать, потому что это должно быть твое желание. Но если ты не захочешь работать со мной, советую тебе обратиться хотя бы в группу психологической поддержки при хосписе. Лучшее, что ты можешь сделать для своей бабушки, – это позаботиться о себе.

– Да, она тоже так говорит.

– Я надеюсь, ты к ней прислушаешься, – Эрик убрал руку с плеча мальчика. – Всего тебе самого доброго.

Макс выдавил из себя кривую улыбку.

– Спасибо.

– Береги себя, – сказал он и повернулся к Максу спиной.

Уйти Эрику оказалось непросто. Он никак не мог отделаться от ощущения, что бросает ребенка одного. Но самое гадкое в его профессии – это понимание, что помочь можно только тому, кто сам приходит к тебе.

Он вернулся к Лори, которая грустно улыбнулась при виде него.

– Я знала, что ты его не оставишь. Бедный парень. Я твоя должница.

– Так ты все знала?!

– Да. Я видела с самого начала, что на самом деле проблема в нем. Спасибо за консультацию.

– Не за что. – Эрик огляделся по сторонам в поисках своих студентов. – А где?..

– Они ушли наверх. Девочку вызвали. Как ее зовут, Кристин? Она положила на тебя глаз, дружище.

– Ничего подобного.

А Эрик и забыл, какой прямолинейной могла быть Лори. Они толком не общались уже несколько месяцев, с самого его расставания с женой.

– Когда ты беседовал с Максом, она мне все уши прожужжала про то, какой ты замечательный. И за мной она приглядывает. Всегда бывает одна такая.

– Какая?

– Такая. Девушка-которая-одевается-слишком-вызывающе. Такая в каждом отделении есть, на любой работе.

Эрик никогда не обращал внимания на то, как одевается Кристин. Но то, что она красива, он не мог не заметить, – он же не слепой.

– А еще помнишь Сэнди-медсестру? Она так разволновалась и обрадовалась, когда я попросила тебя спуститься. Теперь, когда ты развелся, они открыли на тебя охоту.

– Я еще не развелся.

– Ой, да ладно. Ты же подал на развод?

– Да. Но еще ничего не кончилось.

– Да брось, это просто переходный период. Ерунда.

Эрик и сам не смог бы объяснить, почему для него это имеет такое большое значение.

– Прости меня за занудство – это профессиональное.

– Ничего, мне тут птичка насвистела, что переходный период у одиноких докторов обычно бывает очень коротким.

Эрик взглянул на часы.

– Могу я откланяться? Я уже опаздываю.

– А куда ты спешишь?

– Домой, – автоматически ответил Эрик.

Лори фыркнула.

– Ты имеешь в виду тот дом, который в скором времени станет домой твоей бывшей жены? Но зачем?

– Мне нужно… отвезти чек.

– А ты когда-нибудь слышал о таком полезном изобретении, как почта? – Лори удивленно вскинула брови. – Нужно просто положить чек в то, что называется конвертом, – и вуаля, они принесут его ей прямо к дверям.

– Я… я обещал кое-что сделать по дому. Постричь лужайку.

– Ночью?

– Темнеет только в девять.

Эрику не хотелось продолжать этот разговор. Он давно заметил, что на врачей всегда накладывает определенный отпечаток их специальность: вот он, например, очень много думал – как и положено психиатру, а Лори была жесткой и резкой, как и свойственно врачу приемного отделения. Ей надо было вскрыть нарыв и почистить рану, как бы больно для пациента это ни было.

– А она сама не в состоянии постричь эту долбаную лужайку? Или нанять кого-нибудь?

– Мне нравится стричь лужайки. И кроме того, так я смогу увидеть Ханну, хотя сегодня не моя очередь. – Эрик не хотел слушать ее, не сейчас. – Тебя-то это почему так волнует?

– Мне не нравится смотреть, как тебя используют. Это неправильно.

– Она не использует меня.

– Она мне вообще никогда не нравилась, она стерва.

– Так, ладно, давай оставим это. – Выслушивать гадости о Кейтлин Эрик вовсе не собирался. Он все еще не совсем понимал, почему она захотела с ним развестись, хотя и подозревал, что корни этого ее решения уходят в далекое прошлое. Они познакомились в Амхерсте, и она вышла за него замуж сразу после вручения дипломов, но когда у него началось тревожное расстройство, он заметил, что она к нему охладела, разочаровалась в нем. Она хотела, чтобы он был бесстрашным, лишенным сомнений альфа-самцом, чтобы, идя по головам своих коллег, поднимался к вершинам служебной лестницы, чтобы вошел в число лучших специалистов, о которых пишут в журналах. Она влюбилась в картинку, в образ, в резюме – не в живого человека, и когда увидела в его железной броне брешь, его судьба была предрешена. Даже потом, когда он справился со своими тревогами и у них родилась дочь, она никогда больше не смотрела на него так, как раньше. И рождение ребенка не помогло – все стало только хуже.



– Ладно, прости, я перегнула палку, – вздохнула Лори. – Тебе, наверное, очень трудно без Ханны. Ты отличный отец, она всегда была с тобой даже ближе, чем с Кейтлин.

– Спасибо.

Эрик никогда не позволял себе не то чтобы говорить это вслух – он и думать о таком не смел, но это была правда. У них с Ханной действительно были более близкие отношения, чем у Кейтлин. У него было так много общего с дочерью. Даже слишком много, по мнению его жены. То есть его бывшей жены.

Эрику хотелось сменить тему.

– А у тебя что новенького?

– Ничего. – Лори пожала своими довольно широкими плечами. – Я же все время здесь. Мы лишились двух временных врачей – так что у меня добавилось смен.

– Это перебор. – Эрик восхищался работоспособностью Лори. Она была настоящим врачом «скорой помощи», до мозга костей. – А как с тем парнем, с которым ты начинала встречаться, ну тот, новый?

– Который?

– Тот, по переписке.

– Тот, который писал слишком много, или тот, который писал слишком мало?

Эрик улыбнулся. Истории о свиданиях Лори были притчей во языцех в приемной.

– Я запутался в твоей личной жизни. Я имею в виду профессора этики.

– И ты еще спрашиваешь? Профессор этики… это же говорит само за себя!

– А что такое? По-моему, звучит вполне ничего.

– Для тебя – возможно. – Лори закатила глаза.

– Еще один мыльный пузырь, да?

Эрику было ее жаль: она была слишком привлекательна, чтобы оставаться в одиночестве. Она была умной, веселой, забавной.

– Что ж, ты обязательно еще кого-нибудь встретишь. Ты же просто чудо. Ты само совершенство.

– Я слишком совершенна, – поморщилась Лори. – Мужчины меня боятся – что тут сделаешь?

– Они не успевают тебя толком испугаться.

– А я пугаю их с самого начала. Я с самого начала слишком много требую, и мужчин это отпугивает. Понимаешь?

Эрик улыбнулся:

– И как ты это делаешь?

– Не спрашивай! – Лори рассмеялась. – Ладно, хватит. Думаю, нам с тобой надо снова начать бегать.

Эрик застонал:

– Я не бегал ни разу с тех пор, как переехал.

– Так мы начнем потихоньку. Как насчет следующей недели, после работы? В понедельник я не могу, может быть, во вторник? – Лори перевела взгляд на палату, Эрик тоже посмотрел в ту сторону: там Макс разговаривал со своей бабушкой.

– Бедный ребенок. – Эрик увидел, как Макс берет бабушку за руку. – Сколько ей осталось?

– Точно не могу сказать. Она не ест уже третий день. Старикам не особо нужны калории, но она обезвожена. Мы закачали ей два мешка солевого раствора, но этого хватит на день, максимум на два.

Эрик понимал, что это тот самый ответ-который-не-ответ – он сам так делал, когда встревоженные родственники пациентов пытались выведать у него, станет ли ей лучше, будет ли он пытаться убить себя снова, не начнет ли она снова резать себя, поможет ли лекарство… Так что его этот ответ не удовлетворил, и он повторил свой вопрос:

– Сколько ей осталось?

– Две недели максимум.

Эрик снова с состраданием взглянул на Макса и его бабушку.

Глава 4

Свернув за угол, на свою старую улицу, он сразу перестал думать о пробках, больнице, своих пациентах и даже о Максе с его бабушкой. Сбросив скорость, он услышал, как шуршат по гравию шины его «БМВ». Он предвкушал встречу с Ханной, Кейтлин пригласила его поужинать у них, и Эрик посчитал это хорошим знаком – правда, знаком чего, он и сам не знал. Машина ехала по длинной аллее, мимо высокого прямого дуба, мимо конских каштанов, проезжая деревья, Эрик автоматически отмечал, что у некоторых появились новые побеги, а у других повреждена кора. Он был истинным сыном своей матери, которая была прирожденным садовником и обожала все живое, она и научила его разбираться во всех этих представителях уличной флоры и фауны. Вот форзиция – она, к сожалению, крайне недолговечна, вот кусты ароматной сирени около дома Менгетти, а вот живая изгородь из бирючины у дома Паламбосов – она разрослась и, сухая и высокая, вызвала у Эрика воспоминание о миссис Тихнер, отчего он почувствовал тяжесть в животе, будто там лежал кирпич.

Две недели максимум.

Эрик так и не привык к смерти, даже работая в больнице. Это одно из преимуществ психиатрии – психиатры не хоронят пациентов, за исключением разве что самоубийц, и каждый такой случай становится кошмаром для врача. С ним, Эриком, это случилось всего однажды, когда он только начинал: один из его пациентов, героиновый наркоман, покончил с собой, и Эрик до сих пор перед сном часто думал о нем, не в силах заснуть. Профессор, который ему никогда не нравился, любил приговаривать: «Вы никогда не забудете своего первого…», но Эрик никогда не смеялся над этой шуткой.

И частную практику он завел именно потому, что здесь он мог курировать своих пациентов очень внимательно, мог выбирать пациентов, в отличие от клиники, где попадались и психопаты, и даже преступники. В DSM[2] выделяется несколько типов расстройств личности: тип А – эксцентричные расстройства личности, тип B – демонстративные расстройства и тип С – тревожные и панические. Столкнувшись с расстройством типа С лично, Эрик в своей частной практике предпочитал иметь дело с пациентами, страдающими именно расстройствами типа С, потому что с ними он чувствовал себя уверенно и спокойно, как дома. Кстати, он все еще не совсем привык принимать пациентов в своем новом кабинете – перемены он любил не больше, чем они. Тип С любит, чтобы все оставалось на своих местах, всегда.

По пути Эрик встретил своего соседа, Боба Джеффриса, который как раз вылезал из своей белой «Акуры», и помахал ему. Боб помахал в ответ, удивленно улыбнувшись. Эрик не знал, в курсе ли Боб, что они с Кейтлин разошлись. Кейтлин слишком редко бывала дома, чтобы общаться с соседями, а вот Эрик общался и даже помог непутевому брату Боба попасть в реабилитационный центр, написав тому такую цветистую характеристику, что впору было отдавать парня в престижную школу.

Когда он подъезжал к своему дому, первое, что он увидел, были ровные ряды кустов абелии, которые он посадил, когда родилась Ханна, – нежные розовые цветы в честь их новорожденной девочки. Он вдруг мысленно вернулся в госпиталь, в тот момент, когда положил руку на плечо Макса – и сразу отогнал от себя эту картинку: на самом деле он был счастлив, что у него дочь, и Ханна всегда была папиной дочкой, самой лучшей дочкой на свете.

Эрик нажал на газ и приблизился к абелиям. Но за ними было кое-что, чего он раньше не видел на своей лужайке. «ПРОДАЕТСЯ» – гласили яркие красные буквы на табличке, а внизу было приписано: «по договоренности». Эрик не верил своим глазам. Дом вовсе не продавался, тем более по договоренности! Он хлопнул солнцезащитным козырьком и направился к стоянке. Это, должно быть, какая-то ошибка. Остановив машину, он отстегнул ремень и вылез наружу. Внезапно входная дверь дома распахнулась, и оттуда торопливо выскочила Кейтлин, одетая в джинсовые шорты и белую футболку. В руках у нее были дорожные сумки, которые она потащила к своему серебристому «Лексусу». Эрика она не видела. Она поспешно запихивала сумки в багажник и выглядела при этом так очаровательно и сексуально, что при других обстоятельствах Эрик обязательно испытал бы прилив желания.

– Кейтлин! – окликнул ее Эрик через абелии.

Она остановилась уже у самой входной двери и обернулась, глаза ее удивленно распахнулись.

– Эрик? О нет, я забыла, что ты должен прийти. Прости, нам нужно уехать.

– Куда? Что происходит? – Эрик заметил, что она избегает встречаться с ним взглядом. – Ты что, продаешь дом?

– Да. – Кейтлин прикусила губу, досадливо, но решительно. Она была отличным, умелым адвокатом, помощником прокурора графства Честер.

– Ты не можешь так поступить.

– Нет, могу.

– Нет, не можешь. – Эрик хотел было повысить голос, но потом вспомнил, что Ханна дома и входная дверь открыта, поэтому не стал этого делать.

– Он мой, ты не забыл? – Глаза Кейтлин превратились в две острые голубые льдинки. – Я его купила. Ты сам его мне продал.

– Но я продал его тебе потому, что мы пришли к соглашению, что Ханна должна остаться здесь. – Эрик поверить не мог, что ему приходится объяснять все это человеку, который, собственно, и выдвинул эту идею. – Мы же договорились, что это в интересах Ханны – жить здесь, пока она не повзрослеет. Ты говорила, что это удобно и тебе, что тебе здесь ближе до работы – именно поэтому я должен был съехать, хотя я всегда принимал здесь пациентов. Мы же сделали это ради Ханны!

– В официальном соглашении ничего об этом нет.

– Да как же это может быть? – Эрик не верил своим ушам. – Мы же все оговаривали, что мы делаем и зачем. Мы делали все это в присутствии адвокатов. Мы договорились обо всем. И мы… мы даже еще не разведены!

– И что?

– Ты не можешь вот так просто взять и продать дом! – Эрик был не в силах смириться с тем, что это происходит в реальности. Что они уже никогда больше не будут вместе. Что их семье действительно пришел конец.

В его профессии это называется стадией отрицания.

– Он мой, и я его продаю. Я его уже продала. – Кейтлин уперла руки в боки: – А теперь можешь орать. Пусть все соседи слышат.

– Кейтлин, но зачем его продавать? – Эрик никак не мог понять. – Это же отличный дом, и Ханна его любит. Это ее дом. Что ты ей сказала?

– Она не знает.

– Но она же видела табличку, разве нет? А читать она умеет.

– Она не видела табличку. Она уснула в машине по пути из торгового центра.

– Торгового центра?!

– Мы ездили в торговый центр. Я взяла сегодня выходной. И она не видела таблички. Дом продался сразу – даже до того, как его выставили, так что табличка только для рекламы риелторской компании.

– И когда же ты собиралась ей сказать? И мне? – Эрик не мог вспомнить, когда в последний раз Кейтлин брала выходной, но сейчас это было не так важно.

– Слушай, все произошло только сегодня. Я же сказала, они не успели даже внести его в базу данных, а покупатель уже нашелся. Я не думала, что все будет так быстро.

– Но ты ведь знала, что выставишь его на продажу? Почему же ничего не сказала?

– Я не знала, когда он продастся и продастся ли вообще. – Кейтлин фыркнула. – Что я должна была ей сказать? «Однажды мамочка может продать дом»?

– Но почему ты не сказала мне?

– Я знала, что ты не согласишься, а я не хочу с тобой спорить. Я решила, что не хочу жить здесь, со всеми этими воспоминаниями. И для Ханны так будет лучше.

– Но я не умер, Кейтлин, я ее отец! – Эрик подумал, что Кейтлин просто сошла с ума. – Ты собираешься забрать ее из школы? Этого нельзя делать! Она же только во втором классе… она только начала…

– Нет, я не буду ее забирать.

У Эрика отлегло от сердца – что ж, хотя бы это.

– Но куда ты поедешь? Где вы будете жить?

– Я не обязана отчитываться перед тобой.

– Почему? Почему ты не хочешь говорить?

– Когда все закончится, я тебе сообщу.

– Но я беспокоюсь за Ханну! Ты не думаешь, как это может ранить ее? Все это слишком для нее. Ей и так тяжело из-за нашего расставания.

– С ней все будет в порядке.

– Совсем не факт! Она очень чувствительная девочка.

Эрик знал, что эмоциональное здоровье Ханны было предметом беспокойства для них обоих с самого ее рождения. Он боялся, что Ханна может унаследовать его склонность к тревожным расстройствам, ведь это передается генетически, но Кейтлин всегда утверждала, что ее наследственность сильнее и что именно ее здоровые гены защитят их дочь от подобной опасности. Кейтлин ни за что не согласилась бы с тем, что ее дочь Ханна не так совершенна, как она сама.

– Мы начнем все с начала. С нуля.

Эрик попробовал по-другому:

– Я могу купить дом? Я бы выкупил его обратно. Это же мой дом, мой собственный!

– Нет, он уже продан, за наличные, полная стоимость.

Интересно, когда она научилась говорить как риелтор?

– Сколько тебе заплатили? Я дам больше. Я перекрою их цену.

– Нет, сделка есть сделка. – Кейтлин хлопнула в ладоши: – Оставь это. Ты никогда ничего не можешь оставить!

Эрик чувствовал, что закипает, но старался сохранить контроль:

– А где Ханна? Мы могли бы поужинать вместе сегодня вечером…

– Мы не можем. У нас сегодня тренировка по софтболу.

– С каких пор она играет в софтбол?!

Определенно, мир вокруг Эрика сошел с ума. Ханна терпеть не могла спорт. Она была абсолютно неспортивным ребенком. Она любила рисовать, писать, читать – была таким же книжным червем, как и он.

– Сегодня первая тренировка, летняя группа.

– Ты не можешь записывать ее в секцию софтбола, не предупредив меня. Мы договаривались решать эти вопросы вместе.

– Мы идем только на пробную тренировку. Для пробной тренировки мне твое согласие не требуется. – Кейтлин махнула наманикюренной ручкой.

– Нет, требуется. Мы подписали официальный документ. – Эрик чувствовал, как все вокруг рушится, расплывается: его жизнь, его жена… его дом, его дочь… контроль. Для него это было чересчур.

– И какие у тебя могут быть возражения против этого?

– Ты прекрасно знаешь, какие. Ты силком тянешь ее в спорт. Ты хочешь, чтобы она была спортивная – как ты. И тебя не волнует, хочет ли она сама этого.

– Да что в этом такого? Дай ты ей быть нормальным ребенком, бога ради! – Кейтлин взмахнула руками, как будто собираясь взлететь. – Нормальные дети любят спорт. Ты что, не хочешь, чтобы она была нормальной?

– Я хочу, чтобы она была собой.

– Нет, – огрызнулась Кейтлин. – Ты хочешь, чтобы она была тобой.

– А ты хочешь, чтобы она была тобой! – огрызнулся в ответ Эрик, попутно подумав, когда же они перешли от «я надеюсь, наша маленькая девочка будет похожа на тебя» к «я надеюсь, наша маленькая девочка будет на тебя совсем не похожа».

– Хватит, Эрик. Уходи. У тебя нет права здесь находиться.

– Где она? Я хочу ее видеть.

– Нет, нельзя. Ей надо одеваться. Мы скоро уезжаем.

– Я не могу с ней повидаться? Ты серьезно? – Эрик сделал шаг к двери, но Кейтли заслонила проход собой, раскинув руки.

Эрик был крупным мужчиной, но он не мог применить к ней силу – и она это знала. Он никогда бы на такое не пошел. Никогда.

– Мы покупали экипировку и форму, она устала. Не надо ее беспокоить.

– Я не собираюсь ее беспокоить, я хочу только поздороваться. Она же меня ждет и…

– Ты не увидишь ее. – Голубые глаза Кейтлин смотрели холодно. – Сегодня не твоя очередь.

– Но она мой ребенок!

Эрик ненавидел все эти «моя очередь – твоя очередь». Он скучал по своей дочери каждый день, а мог увидеться с ней только каждые вторые выходные и один раз в неделю пообедать. Это было согласовано с адвокатами, и Эрик жил в таком режиме уже три месяца, но никак не мог привыкнуть к этому расписанию.

– Я звоню Дэниелу. – Кейтлин решительно вытащила айфон из кармана шорт и нажала кнопку вызова. – А тебе лучше позвонить Сьюзан.

– Война адвокатов? Нет, увольте. Пожалуйста, остановись.

– Что ж, пеняй на себя. – Кейтли отступила в сторону, прижала телефон к уху и заговорила в трубку: – Дэниел, у меня тут проблема…

Эрик прошел мимо нее, вошел в дом, миновал прихожую и побежал по лестнице, прыгая через две ступеньки. На втором этаже он постарался сделать веселое и беззаботное лицо.

– Папочка, это ты? – раздался из комнаты Ханны радостный голосок.

Глава 5

– Папочка!

Она выскочила в коридор, и Эрик принял ее в свои объятия, подбросил в воздух, а потом прижал к себе крепко-крепко, вдыхая идущий от ее волос аромат шампуня «Принцессы Диснея», смешивающийся со слабым синтетическим запахом желтого спортивного костюма с принтом «Детской стоматологии Дэвида».

– А как ты догадалась, что это я пришел? – Эрик чуть было не сказал «домой». А ведь он теперь даже не знал толком, где его дом. Его дом продается. Продан. Его больше нет.

– Я услышала твои шаги на лестнице. У тебя большие ноги. – Ханна обвила руками его шею и терлась об него лбом, как котенок. Темные, прямые, длиной до подбородка волосы падали ей на лицо, круглое как луна, хотя сама она была худенькая, с торчащими коленками. Из шорт торчали босые ноги.

– Я люблю тебя, солнышко. – Эрик поцеловал ее в щеку.

– И я тебя люблю.

– Как твоя диорама, понравилась миссис Вильямс? – Эрик поставил ее на ковер. Она была такая милая в этой своей форме для софтбола и очках в розовой оправе – у нее была дальнозоркость, линзы очков увеличивали ее лазурно-голубые глаза, именно поэтому Эрику всегда казались невероятно трогательными маленькие девочки в очках.

– Она в восторге! – просияла Ханна, демонстрируя в сверкающей улыбке все зубы разом, кроме одного, слева, который недавно выпал. – Она сказала, что моя диорама одна из лучших в классе!

– Отлично, я так и знал.

– Еще трое в нашем классе делали диораму по «Джеймсу и Гигантскому персику», но только я использовала магические кристаллы.

– Ты умница. – Эрик опустился на колени и дотронулся до ее спортивного джемпера: – Эй, мне нравится эта клевая форма. Я слышал, ты сегодня собираешься поиграть в софтбол. Звучит здорово!

Улыбка моментально слетела с лица Ханны, она нахмурилась, но Эрик не хотел проецировать свои эмоции на девочку, поэтому попытался еще раз:

– Я слышал, вы купили даже бутсы! Бутсы – это прикольно.

– Нет. Я их ненавижу. Они отвратительные. В них нельзя ходить нигде, кроме как по траве. А мы ездили за ними специально в магазин. – Ханна сморщила вздернутый носик, миниатюрную копию носика Кейтлин. – Мама носила такие, когда играла в хоккей на траве.

Эрик подумал про себя, что на поле для хоккея Кейтлин чувствовала себя куда более уверенно, чем на поле семейной жизни.

– Мы ели мороженое, а потом мама купила мне еще собственную перчатку. Можешь попробовать ее надеть – в ней удобнее ловить мяч. – Ханна отбросила прядку волос со лба. – Еще купили держалки для очков, чтобы не свалились. Желтенькие, в цвет формы.

– Ух ты, все это звучит очень здорово! – Эрик отметил, что Кейтлин неплохо поработала: торговый центр, мороженое, покупки… – Похоже, ты готова к софтболу! И похоже, это будет весело, да?

– Нет. – Ханна взглянула на него исподлобья, снова отбросив челку со лба. Взгляд у нее был мрачный. Она так напоминала Эрику его самого – не внешне, потому что внешне она была гораздо более похожа на Кейтлин, такая же яркая и голубоглазая. Но то, как она себя вела – ее повадки, жесты, ее гештальт (он никак не мог отделаться от привычки использовать эти психиатрические термины и в обычной жизни) – это был он, Эрик, в чистом виде.

– Ну почему? Мне кажется, звучит здорово.

– Я совсем не умею играть. Это так трудно!

– Что же в этом трудного? – Эрик старался, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, но сердце его разрывалось от сочувствия к ней.

– Это все… слишком трудно. – Ханна повела плечом, отводя глаза.

– Что именно? – Эрик понимал, что нужно помочь ей сейчас, немедленно, чтобы она не загоняла проблему внутрь. Он всегда старался использовать свой опыт в интересах Ханны, он был ее личным «папочкой-мозгоправом».

– Ты можешь ударить по мячу всего три раза. И если ты эти три раза не попадаешь по нему – ты садишься на скамейку.

– Ну так постарайся хорошо провести время, милая. Это же всего-навсего тренировка, просто чтобы посмотреть, понравится тебе или нет. Попробуй.

– Они будут надо мной смеяться. Они меня не любят, еще со школы. – Глаза Ханны наполнились слезами, а брови сложились грустным домиком: – Я плохо играю – слишком плохо для того, чтобы быть в команде. Никогда не попадаю по мячу, не умею его ловить. Я один раз поймала мяч – но тогда Сара Т. наскочила на меня, и я его уронила. Вдруг я и сейчас уроню мяч, и они все будут смеяться? Вдруг они будут издеваться надо мной?

Эрик слышал панические нотки в ее голосе и понимал, что она уверена – случится катастрофа. Симптомы повышенной тревожности были у Ханны с самого раннего возраста, она всегда стеснялась других детей в садике и вообще всего боялась: она боялась пчел, мух, темноты, ночных окон, даже бабочек. С возрастом она просто стала более скрытной и научилась прятать свои страхи от посторонних.

Эрик слегка коснулся ее плеча:

– Ты все-таки попробуй и постарайся получить удовольствие.

– Как?

– Просто скажи себе: это так здорово – побыть на природе. Как Джеймс с мисс Спайдер и гусеницей.

Ханна моргнула, на лице ее было сомнение.

– Мама говорит, я должна ходить туда летом, а потом можно бросить.

– Понятно. – Эрик постарался не выдать свои мысли. На самом деле Ханне было бы достаточно и одного вечера. – Твоя мама просто хочет, чтобы тебе было весело и ты провела время на воздухе – вот и все.

– Но я же даже правила не знаю!

– Ничего, выучишь.

– Мисс Пинто должна рассказать мне их в школе. – Ханна начала теребить волосы, протягивая их через большой и указательный палец, сложенные вместе. Эрик мог только надеяться, что это не признаки развивающейся трихотилломании – расстройства, при котором дети вырывают волосы на голове. В больнице у него было немало пациентов, страдающих этим расстройством: вот совсем недавно он лечил девочку-старшеклассницу, которая вырвала себе все брови и ресницы…

– Ханна, послушай меня. Тебе помогут понять правила. Никто не ждет, что ты сразу будешь их знать. Для этого и нужны тренировки. Чтобы учиться.

– Но все остальные там уже знают правила. – Ханна намотала волосы на палец. – Я одна их не знаю! Эмили – капитан, и она говорит, что я лузер.

– О, нет, милая, ты не лузер. – Эрик прижал ее к себе и поцеловал. – Эмили просто задира, а что мы с тобой знаем о задирах?

– Они просто пустышки.

– Абсолютно точно! – Эрик улыбнулся. – Они пустышки. Знаешь, кто они? Тупицы.

Ханна хихикнула, и тут оба они услышали, как по лестнице поднимается Кейтлин.

– Ханна, ты готова? – позвала Кейтлин, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно непринужденнее. – Не хотелось бы опаздывать.

– Мам, ты представляешь? – закричала в ответ Ханна, радостно улыбаясь. – Папа сказал, что Эмили тупица!

Кейтлин остановилась перед ними, поджав губы:

– Не надо говорить обидные слова, Ханна, Эмили хорошая девочка.

Эрик поднялся, опустил руку на голову Ханне, взъерошил ей волосы – кожа головы под его пальцами была такой теплой, такой шелковистой.

– Мне кажется, Эмили это заслужила – она обзывает Ханну.

– Ну, это не значит, что надо за ней повторять, – произнесла Кейтлин холодно и протянула Эрику свой айфон: – Эрик, возьми трубку. Дэниел на линии, и я думаю, тебе стоит с ним побеседовать.

– Отлично, спасибо, – Эрик взял телефон и большим пальцем нажал кнопку отбоя, а затем вернул ей телефон. – Вот. Скажи Дэниелу, что я был рад его слышать.

– Прекрасно. – Кейтлин бросила на него недовольный взгляд, но сдержалась, ведь рядом была Ханна.

Ханна посмотрела на Эрика и снова улыбнулась:

– Пап, а ты поедешь с нами на тренировку?

– Конечно, – ответил Эрик, – я с удовольствием…

– Нет, папа не может, – вмешалась Кейтлин, отбросив сдержанность. – Сегодня ведь не настоящая игра, просто тренировка, а папе надо постричь лужайку и поправить забор. Я обязательно дам ему график твоих игр – и он сможет прийти и посмотреть, как ты играешь, – Кейтлин взглянула на босые ноги Ханны. – Почему ты до сих пор не надела носки и бутсы? Нам уже пора выходить!

Ханна поправила очки:

– Они у меня в комнате. Эти шнурки ужасно длинные и не влезают в дырочки, я пыталась, но так и не поняла, как их надо шнуровать!

Кейтлин махнула рукой в сторону комнаты:

– Ну так принеси их, наденем в машине! Давай же, скорее!

– Ладно! – И Ханна понеслась в свою комнату.

Эрик подождал, пока она не убежит достаточно далеко, чтобы не слышать их разговор, и повернулся к Кейтлин:

– Как я и думал, она не в восторге от этой идеи с софтболом, но я считаю, ничего страшного не произойдет, если ты дашь ей возможность попробовать. Я хотел бы тоже поехать и посмотреть, как у нее получается, и у меня есть право это сделать.

– Если бы ты ответил Дэниелу, ты бы знал, что у тебя нет никаких прав на это.

– Как там ты сказала? А какие у тебя есть возражения против моего присутствия? – не преминул уколоть ее Эрик ее же словами. – Если софтбол – это так здорово, почему я не могу поехать и посмотреть, как моя дочь наслаждается этой игрой?

– Она не сможет наслаждаться, если ты будешь смотреть. Она будет делать вид, что ей не нравится, чтобы ты ее жалел!

– Нет, не будет. – Эрику стало обидно за Ханну. – Она просто маленькая девочка, которая пытается справиться с большими эмоциями. И нам надо помогать ей в этом, даже если нам не нравятся эти эмоции. Даже если эти эмоции кажутся нам неприемлемыми.

– Хватит уже, Фрейд! Почему ты все время все усложняешь? Почему у тебя все время все так сложно?

– Просто любые действия имеют последствия, Кейтлин. Люди имеют право на эмоциональные реакции в связи с чужими решениями. Особенно дети.

– Да прекрати! – Кейтлин стиснула свои великолепные зубы. – Дети играют в софтбол. Происходят плохие события и хорошие события. Люди расходятся, и все должны учиться на ошибках и двигаться дальше. Я, ты и Ханна. – Кейтлин понизила голос, потому что Ханна уже приближалась к ним, неся в руках носки и бутсы с развязанными длинными шнурками.

– Мам, я несу бутсы!

– А ты можешь идти быстрее? – Кейтлин чуть подтолкнула Ханну в сторону лестницы, и тут вдруг у Эрика в кармане зазвонил телефон. Эрик тут же достал его – рефлекс психиатра. Бросил взгляд на экран – звонила Сьюзан Гримс, его адвокат, поэтому он сунул телефон обратно в карман и поспешил вслед за Кейтлин и Ханной. Он спустился за ними по лестнице, там Кейтлин вручила ему сумку с закусками, и он донес ее до машины и уложил в багажник, пока Кейтлин шнуровала бутсы Ханне. Потом Кейтлин резко захлопнула переднюю дверцу, машина рванула с места, а Эрик еще долго стоял и махал вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Он заметил, что табличка «Продается» исчезла с газона – видимо, Кейтлин убрала ее, пока он был наверху. Развернувшись, он пошел в гараж, где и обнаружил табличку, спрятанную за раскладными стульями. Он отодвинул стулья, достал табличку и сунул ее вверх ногами в мусорный бак. Он сделал это не думая – просто сделал и все, и испытывал он при этом одновременно и неловкость, и удовлетворение.

Вернувшись в гараж, он переоделся в свои рабочие джинсы и свитер, достал инструменты и чинил забор, пока не начало темнеть. Он старался не обращать внимания на ком, который застрял у него в груди. Уговаривал себя, что это всего-навсего мозжечковая миндалина, отвечающая в мозгу за центр контроля эмоций, что это она в связи с его волнениями проявляет гиперактивность. Перед глазами у него стояла картинка из учебника по нейробиологии, где были изображены области мозга – мозжечковая миндалина была там нарисована красными и оранжевыми цветами, она была даже на вид горячая, как солнечные протуберанцы.

Убрав инструменты, он взялся за газонокосилку и стриг лужайку, пока совсем не стемнело: он утюжил ее взад и вперед, стараясь не пропускать ни малейшего участка и подбираться как можно ближе к деревьям, как будто это простое действие могло отвлечь его от мысли, что его дочь больше никогда не будет играть на этой лужайке, что эта лужайка вообще ему больше не принадлежит и что его дом больше не его дом вовсе.

Он не сразу заметил, что солнце село. Потому что он и так все это время находился в темноте.

Сообщение он прочел, только когда приехал домой.

Глава 6

Эрик открыл входную дверь, положил ключи на столик сбоку от входа, а потом вытащил айфон из кармана. На экране светилось уведомление о новом сообщении. Видимо, он не почувствовал вибрацию телефона, когда оно пришло, пока косил лужайку, а когда сел в машину, сразу принялся звонить: сначала своему адвокату, которая не взяла трубку, потом – риелтору из агентства «Ремакс», который тоже не ответил, потом звонили его частные клиенты. К счастью, ничего серьезного, что требовало бы безотлагательного вмешательства, всего-навсего вопросы о дозировках лекарств и тому подобная ерунда. И вот он наконец дома. В своем новом доме.

Он устал и был голоден, а еще он весь с головы до ног был усыпан желтой цветочной пыльцой – летящая от скошенной травы пыль ровным слоем устилала его футболку, джинсы и кроссовки.

Эрик коснулся иконки на экране, и высветилось сообщение. Номер был незнакомый, а само сообщение гласило:

«Вы хотели поговорить о Якобсе, но я не успела вас перехватить. Я свободна сегодня вечером, можем встретиться. Кристин».

Эрик удивленно вскинул брови.

Это же его студентка, Кристин Малин. Он никогда раньше не получал от нее смсок – равно как и от других студентов. Он понятия не имел, где она раздобыла его номер, хотя у него мелькнула догадка – у нее ведь был доступ к базе данных больницы. И он действительно говорил ей, что хотел бы обсудить с ней случай некоего Армана Якобса, пациента семидесяти с чем-то лет, который страдал расстройством личности, вызванным хронически алкоголизмом, но это вполне могло подождать до завтра.

В памяти у Эрика всплыли слова Лори, которые она произнесла в приемном отделении: «Она положила на тебя глаз».

Теперь он был почти уверен, что Кристин просто воспользовалась благовидным предлогом, чтобы вытащить его на свидание. Он никогда не встречался с подчиненными, особенно со студентами, но это было заманчиво. Вдобавок в его новом доме было так пусто, тишина буквально звенела в нем. Эрик пока не обставил свое новое жилище, потому что все еще лелеял надежду, что они с Кейтлин снова сойдутся – но напрасно, надежды не было. Секс у него последний раз был около восьми месяцев и трех недель назад. До сих пор ему некогда было думать о свиданиях – все мысли его занимали адвокаты.

Эрик разблокировал экран айфона, пролистал контакты и нажал кнопку «вызов», направляясь на кухню в ожидании ответа.

– Сьюзан, – произнес он, когда на том конце провода ответили. – Привет, ты получила мое сообщение?

– Да, привет. – Голос Сьюзан был едва слышен за оглушительным ревом стадиона. – Я сейчас на игре сына, баскетбольный матч. Прости, я не могла тебе ответить.

Эрик сразу вспомнил, как Кейтлин сказала, что нормальные дети любят спорт, но постарался отогнать эту мысль подальше.

– У тебя есть минутка? Надо поговорить. Это важно, а я ведь не из тех клиентов, которые звонят по каждому пустяку.

Сьюзан засмеялась:

– Давай, ковбой. Я уже слышала от Дэниела, что у вас произошел инцидент по поводу дома. Что случилось?

Эрик ввел ее в курс дела, стараясь быть максимальном кратким.

– Но разве она имеет право продать дом, не спросив меня?!

– К сожалению, боюсь, что да. Вы договорились, что она получает дом, потому что так будет лучше для Ханны, но мы не предусмотрели подобную ситуацию в соглашении. В свое оправдание могу сказать только одно: такие вещи никогда в соглашениях и не пишут.

– Черт! – Эрик подошел к холодильнику и рывком открыл дверцу.

– Я могу только попытаться доказать, что она собиралась продавать дом с самого начала. То есть еще до того, как мы подписали соглашение. То же самое я сказала Дэниелу. Он не отрицал, но и не подтвердил это ее намерение.

– А мы сможем изменить соглашение, если ты это докажешь?

Эрик осмотрел полки холодильника: прокисшее молоко, шесть банок пива и остатки еды из «Стейк-хауса». Он в последнее время так часто брал еду на вынос, что все эти коробочки только что во сне ему не являлись.

– Нет. Мы не сможем это сделать, потому что они не согласятся, а заставить их нельзя.

– Понятно. – Эрик не хотел сдаваться. – Но неужели мы не можем ничего сделать, чтобы остановить ее?

– Прости, мне жаль. Ничего.

– Но могу я хотя бы купить этот дом? Я звонил риелтору, но он не взял трубку…

– Я бы рекомендовала тебе не делать этого, Эрик.

– Но почему? Если я чокнутый настолько, что готов выкупить свой собственный дом, – кто мне помешает?

– Если дом уже под договором, а ты начнешь звонить и мешать этой сделке – она сможет подать на тебя иск.

Эрик фыркнул от возмущения:

– За что?! За то, что я пытаюсь купить дом, который и так принадлежит мне?

– Это называется «незаконное вмешательство».

– А если я предложу более высокую цену? Она сказала, что получит столько, сколько запросила – но даже если так, я могу перебить цену! Это не будет вмешательством?

– Не спеши, Эрик, я сомневаюсь, что ты сможешь перебить цену. Поговорив с Дэниелом, я позвонила своему кузену, он риелтор в «Беркшир Хэттэвей», и он навел для меня кое-какие справки. Кейтлин получит за дом пятьсот десять тысяч долларов.

– Что?! – Эрик схватил банку пива и захлопнул дверцу холодильника. – Да это невозможно. Он стоит от силы четыреста пятьдесят тысяч! Как это ей удалось?

– Мой кузен считает, что покупатель – иностранец.

– Какой еще иностранец? Это же пригород Филадельфии, а не Лондон!

– Он говорит, что дома в вашем районе очень выросли в цене, потому что после слияния «Сентенниал Тек» с японской компанией их руководители хотят жить там. И они готовы переплачивать. Три спальни, две ванные комнаты, пятьсот десять тысяч. Упаковать?

Эрик почувствовал, как сердце у него упало. Да уж, упаковать.

– Ладно. Мы оба с тобой знаем, что у меня нет лишних пятисот десяти тысяч наличными.

– Особенно с тех пор, как ты стал выплачивать ей гигантские алименты. Она получит большие деньги, и у нее все будет в порядке. Ей бы стоило поделиться с тобой. – Сьюзан хмыкнула. – Я просто стараюсь предупредить, Эрик. Не надо в это лезть.

– Это дом моей дочери. – Эрик прижал телефон ухом к плечу, вынул банку пива, оторвал железное колечко и сделал глоток.

– Да, это был дом твоей дочери, но Кейтлин решила по-другому.

Эрику нечего было возразить, он мог только переваривать полученную информацию. Он не понимал, как Кейтлин могла продать дом, даже за такие огромные деньги. Он не понимал, как она могла уйти от него. Он ведь любил ее, любил и сейчас, но она ушла и забрала с собой все: Ханну, вид из окна, отлично постриженную лужайку, на которой даже не росли сорняки.

Эрик сделал еще глоток пива, оно горчило.

– Эрик, ты здесь?

– Да, но я близок к самоубийству. Впрочем, к счастью, я знаю хорошего психотерапевта.

Сьюзан рассмеялась.

– Ладно, давай сменим тему. Расскажи мне о софтболе. Кейтлин сказала, что я не имею права присутствовать на тренировках Ханны. Это правда?

– Нет, она просто пыталась от тебя избавиться. И Дэниел тоже. Я рада, что ты не стал отвечать на его звонок. Он вообще не должен с тобой разговаривать напрямую, он ведь знает, что у тебя есть законный представитель. В любом случае тренировка – это общественное мероприятие. И ты имеешь право на нем присутствовать.

– А она не должна была посоветоваться со мной, прежде чем записывать Ханну на летние занятия? Разве у нас не написано в соглашении, что мы принимаем важные решения только сообща?

– В соглашении речь идет о таких решениях, как выбор религии или перевод ребенка в другую школу.

– А что нам делать с софтболом?

– Ничего. Если мы выйдем к судье с просьбой запретить Кейтлин отправить Ханну в секцию софтбола, мы проиграем. И это будет выглядеть так, будто ты придираешься. По мелочам.

– Ты так говоришь, как будто это пустяк. Но ведь для такого ребенка, как Ханна, это совсем не пустяк. Я уже говорил тебе, она очень тревожная и она совсем не хочет играть в софтбол. Она играет плохо, и другие девочки над ней смеются. Мы же можем представить это в суде?

– Нет. Суд не будет убеждать родителей отдавать или не отдавать их ребенка в секцию софтбола. Я знаю, ты считаешь, что у нее тревожное расстройство, но ведь диагноза у нее нет.

– Я поставил ей этот диагноз, а я имею на это право.

– Но суд не признает твое мнение, потому что ты заинтересованное лицо – и это действительно так. Если ты хочешь, чтобы мы обследовали ее и получили заключение о ее психологическом состоянии, мы можем это сделать.

– Я не хочу больше подвергать ее стрессу, даже чтобы убедить в чем-то судью!

Эрик ненавидел всю эту судебную волокиту – с какой стати какой-то судья вообще может решать, что и как лучше для его ребенка, которого он знает лучше всех и любит больше жизни?!

– Она и так нервничает из-за нашего расставания, а теперь и из-за переезда.

– Дети легко приспосабливаются, Эрик.

– Не все дети легко приспосабливаются. – Эрику не нравился скептицизм в голосе Сьюзан. Дети с тревожными расстройствами страдают от душевной боли, и он знал это лучше, чем кто-либо. И некоторые не выдерживают этой боли, слетают с катушек. Интересно, сколько еще случаев стрельбы в школах должно произойти, чтобы люди наконец-то это поняли?

– Эрик, я предлагаю следующее. Посмотри, как пойдут тренировки. Дай ей попробовать, один или два раза. И тогда тебе уже будет с чем выйти в суд, если мы решим это делать.

Но Эрику в голову пришла еще одна мысль – очень смелая мысль.

– Послушай… Я тут с этим домом как-то выпустил из виду одну очень важную вещь… Ведь вся эта ситуация с продажей дома дает мне возможность поднять вопрос об опекунстве. По соглашению Ханна должна проживать с Кейтлин. Но если Кейтлин со своей стороны собирается так много изменить в ее жизни, то получается, что она уже действует не в ее интересах.

– И что ты собираешься с этим делать?

– А мы можем обратиться в суд с иском? С иском по определению места жительства ребенка? О приоритетной опеке[3]?

– Ты серьезно? – В голосе Сьюзан звучало удивление.

– Да, а почему нет?

– Но вы же с Кейтлин уже договорились по-другому. У нас уже есть подписанное соглашение, и по нему Ханна живет у нее.

– Но это было до того, как я узнал, что она продает дом. – Эрик отпил из банки еще немного пива – «Бад лайт» словно добавляло ему решимости. – Давай подумаем непредвзято. Почему Ханна не может жить со мной? Я работаю меньше часов в неделю, чем Кейтлин, я более мобилен. Да черт возьми, если я захочу – я вообще могу оставить работу в больнице и принимать больных только на дому!

– Попридержи коней, Эрик. Мы говорим о глобальных изменениях в твоей жизни.

– А может быть, мне как раз и нужны глобальные изменения в жизни. – Эрик почувствовал, как сердце у него замерло. Оказывается, эти несколько месяцев, когда он не мог быть отцом в полной мере, дались ему тяжелее, чем он себе признавался. – Время перейти в наступление, не так ли? Кейтлин же перешла.

– Но это не соревнование, Эрик, не битва между тобой и Кейтлин. Речь идет об интересах Ханны.

– Я это знаю. И я знаю, что в интересах Ханны жить со мной. Теперь я точно это знаю.

– Но почему? Только потому, что твоя бывшая решила продать дом?

– Нет, не поэтому. Просто этот ее поступок заставил меня задуматься. Я все время шел на уступки, чтобы как можно меньше травмировать Ханну, но в результате эта цель не была достигнута. Если она хочет уехать – пусть уезжает. Но одна. А дочь пусть останется со мной, – Эрик сделал еще глоток из банки. – Я думал, так будет лучше для Ханны, если мы не будем спорить из-за нее, но теперь я не собираюсь стараться любой ценой избежать конфликта. Я буду бороться за то, что считаю важным и правильным.

– И ты считаешь важным и правильным добиваться права приоритетной опеки? Это довольно необычно, ведь у вас девочка.

– Я очень близок с Ханной. Гораздо ближе, чем Кейтлин. Я ее понимаю гораздо лучше – Кейтлин ее вообще не понимает. – И Эрик действительно был в этом уверен, хотя Кейтлин, конечно, никогда бы не признала это. – Думаю, если бы ты спросила Ханну, она бы выбрала жить со мной, а не с Кейтлин, но я с ужасом думаю о том, что Ханне придется решать это самой. Ей придется?

– Нет. Конечно, судья спросит ее в кулуарах, с кем она хотела бы жить, но она еще слишком маленькая, чтобы ее мнение было решающим. Если ты всерьез намерен бороться, я должна отозвать наши документы, прямо сейчас.

– И что потом?

– Мы начнем переговоры, и если не достигнем согласия – перенесем наш спор в суд. Это неприятно, но если ты действительно хочешь этого добиться – мы это сделаем. – В голосе Сьюзан явственно слышалось сомнение. – Знаешь, мы можем сначала рассмотреть компромиссный вариант.

– Это какой?

– Мы можем просить равной опеки, пятьдесят на пятьдесят. Ханна тогда жила бы неделю у тебя, неделю у Кейтлин.

– Нет, это идея мне не нравится. Из-за Ханны. Ей придется привыкать к двум новым домам одновременно, а дети с тревожными расстройствами очень тяжело воспринимают перемены – любые перемены. Ей будет очень трудно адаптироваться, это создаст массу новых проблем.

– Ладно, давай так. Обдумай все хорошенько на выходных. А в понедельник позвони мне и скажи, что ты решил.

– Если мы подадим иск – у нас есть шансы?

– Это, конечно, не рядовой случай, поэтому я не знаю. Единственное, что я могу тебе сказать – если ты решишь все-таки ввязаться в эту битву, я сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо. – Эрик почувствовал теплую волну благодарности.

– А пока на всякий случай не выходи за рамки. Не звони Кейтлин и отпусти ситуацию с софтболом. Не звони Ханне и не спрашивай ее, как ей понравилось. Затаись. Оставь их пока вдвоем.

– Но я ведь могу позвонить Ханне просто так, да? Я звоню ей каждый вечер, чтобы пожелать спокойной ночи. Мы купили ей мобильник, поэтому она всегда может поговорить со мной.

– Да, это можно, но не выпытывай у нее ничего – судьи это очень не любят.

– Я никогда так не делаю.

– Да понятно. Но ведь раньше и обстоятельства были совсем другие. Кейтлин не готова к такому развитию событий. Мне ведь не надо предупреждать тебя, что не надо ставить ее в курс дела?

Эрика не надо было предупреждать.

– И учти: каждое твое движение отныне под микроскопом. Суд будет учитывать все, любую мелочь. – Сьюзан заторопилась. – Ты меня понимаешь?

– Да, спасибо.

– Пожалуйста. Все, до понедельника. Мне пора – игра окончена.

– Они выиграли?

– Когда они выигрывают, я громко визжу. Спокойной ночи.

– Ладно, береги себя. Пока.

Эрик нажал кнопку отбоя и сделал еще глоток, прикончив банку. Поставил банку на стол и взглянул на экран телефона: там светился красный квадратик – сообщение от юной Кристин.

Эрик направился в душ – обдумывать свое решение.

Глава 7

Эрик намылился и подставил струям горячей воды шею и плечи. Мысли неслись у него в голове потоком, свободным и быстрым, хотя и слегка беспорядочным, что было для него нехарактерно. Тот энтузиазм, который он испытал при мысли о возможности жить вместе с дочерью, его самого немного пугал, поэтому он решил разложить все по полочкам. Он ужасался тому, что Ханне придется пройти через все эти судебные заседания, которые настроят ее против матери. Если суд спросит ее, с кем она хочет жить, и она выберет его, ее отношения с Кейтлин никогда уже не будут прежними.

Эрик повернулся другим боком, и вода заструилась у него по спине. Мозг его продолжал лихорадочно работать. В этой войне, где родители будут биться за право жить с ней, Ханна в любом случае проиграет: она потеряет либо мать, либо отца. Эрик не хотел становиться в этой игре третьим лишним, но он знал, что даже в этом случае он вел бы себя лучше, чем Кейтлин. Если Кейтлин проиграет в битве за Ханну, она никогда не простит его. И он потеряет ее навсегда, пусть хотя бы как друга. До конца дней. Так что и он в любом случае проиграет.

Эрик выключил воду, продолжая напряженно размышлять.

Как и все супруги, они с Кейтлин хорошо знали все секреты и болевые точки друг друга. Большинство секретов Кейтлин касались ее матери, которую она с иронией называла Мать Тереза: у них были прохладные отношения, ее мать всегда была сдержанной и отстраненной, и Кейтлин очень волновалась, что у нее тоже недостаточно развит материнский инстинкт. Она испытывала постоянное чувство вины за свое критическое отношение к окружающим и до сих пор сомневалась, что ее послеродовая депрессия действительно была вызвана гормональными изменениями в организме. Она не хотела сидеть дома и заниматься ребенком, ни одного месяца – поэтому в возрасте двух недель у Ханны появилась няня.

Открыв стеклянную дверцу душевой кабины, Эрик взял полотенце и стал вытираться. Теперь он был почти уверен, что его совместное проживание с дочерью – это очень правильная идея. Ну и что, что он отец, а не мать? Разве это имеет значение? Какая разница, мужчина он или нет? Он же отец! Но хватит ли у него духу оставить работу в больнице и ограничиться частной практикой на дому? А как же его честолюбивые устремления стать главным врачом больницы? И что вообще будет с его карьерой? С его профессиональным статусом? С его частными клиентами?

Эрик обернул полотенце вокруг талии и вдруг столкнулся взглядом со своим отражением в зеркале. Глаза у него были ярко-голубые, близко и глубоко посаженные; Кейтлин всегда говорила, что у него жалобный взгляд, но он предпочитал думать, что на самом деле взгляд у него выразительный – это по крайней мере не звучало как симптом. Короткие светлые волосы вечно топорщились у него надо лбом, как щетка, но Кейтлин раньше считала, что это мило. Прямой нос с небольшой горбинкой, тонкие губы – когда-то она любила его улыбку. Он был высоким и сильным, с развернутыми плечами, развитой грудной клеткой, узкими бедрами и мускулистыми от занятий бегом ногами. Кейтлин когда-то говорила: «У тебя самое красивое тело среди всех мужей на свете!»

Эрик вдруг понял, что он не смотрит на себя своими глазами – только ее. Он не мог вспомнить, когда это произошло, и не знал, бывает ли так у всех супругов, но он видел себя исключительно через призму ее восприятия. Кейтлин превратилась из его девушки в его лучшего друга, в жену, в мать его ребенка. Она была его семьей – а теперь он должен был решиться на то, чтобы отобрать у нее единственную дочь, сделать ее воскресной матерью, обречь ее на страдания и запоздалые сожаления – на все то, что чувствовал он сам последнее время.

Эрик не был уверен, что сможет так с ней поступить.

Выходя из ванной, он оставил полотенце на талии, потому что до сих пор не купил занавески. Он понял, что это проблема, на вторую неделю проживания в своем новом доме, с изумлением поймав на себе взгляд пожилой дамы, которая наблюдала за ним в бинокль из окна дома напротив. Кейтлин как-то сказала ему, что все пожилые дамочки от него тащатся, но он тогда не принял это всерьез. И сейчас он не хотел об этом думать.

Он вдруг вспомнил про бедную миссис Тихнер и ее внука, но сразу же постарался отогнать эту мысль прочь.

Идя босиком по узкому коридорчику с деревянным полом и яично-желтыми стенами, он старался представить себе, как будет выглядеть этот дом, если в нем будет жить Ханна. Это был очаровательный старый дом в Девоне с коричневой черепицей и зелеными ставнями, всего в десяти минутах от их старого дома. Значит, школа находится рядом и ее менять не придется. В доме было две спальни примерно одинаковых размеров: одна – с окнами на север – для него, вторая – с окнами на юг – для Ханны. Ханне здесь нравилось, даже когда она оставалась ночевать на выходные, и она никогда не тосковала по дому, когда была здесь, – значит, она сможет жить здесь и ходить в свою школу. Кроме того, она сможет играть на той же самой детской площадке, что и раньше, и ходить в то же самое кафе-мороженое, и брать книги в той же самой библиотеке, «Уэйн Мемориал», и забегать в свой любимый детский книжный магазинчик.

Эрик остановился на пороге спальни Ханны и взглянул на нее по-новому: она была довольно большая, здесь стояла отличная двуспальная постель, белый комод, книжная полка, а еще белый письменный стол, придвинутый к окну, так что можно было сидеть и смотреть во двор. Комната была светлой и приветливой днем, но вот сейчас, поздним вечером, казалось необжитой и угрюмой: на постели не было покрывала, а на окнах занавесок… Эрик купил ей простое бежевое одеяло – а ведь дома у нее было яркое, в цветах. И стены здесь были белые – такие же, как почти во всей остальной квартире, а дома в комнате Ханны стены были нежно-розового, ее любимого цвета. Если Ханна переедет сюда жить – ему нужно сделать эту комнату теплой и уютной.

Эрик вдруг почувствовал прилив энергии. Когда-то еще в старшей школе он подрабатывал маляром, так что был вполне в состоянии сам превратить эту комнату в розовый дворец. Бросив взгляд на часы, он отметил, что времени только десять – значит, «Твой Дом» еще открыт. А еще можно заехать в один из больших универмагов и купить кучу всяких розовых и уютных штучек – стеганое одеяльце, подушки, плюшевые игрушки, игры, побольше книг, какие-нибудь розовенькие занавески… Тут мысли его приняли новый, неожиданный поворот: Ханна очень тосковала о Пичи, их серой полосатой кошке, которая умерла в прошлом году. Может быть, пришло время взять из приюта нового котенка? В отличие от Кейтлин, Эрик животных любил и не стеснялся признаваться, что он кошатник.

В ванной зазвонил его телефон, и Эрик поспешил туда через холл. Беря трубку, он бросил взгляд на светящийся экран. Номер был незнакомый, но это была не Кристин.

Эрик ответил.

– Доктор Пэрриш, это Макс Якубовски. – Голос Макса звучал очень взволнованно. – Мы с вами встречались в больнице, по поводу моей бабушки.

– Да, конечно, привет, Макс. – Сердце у Эрика замерло в ожидании дурных новостей. – Как она? В порядке?

– Нормально, она спит, но мы с вами, помните, говорили… типа обо мне. Я решил… я хотел бы прийти к вам.

– Отлично. – Эрик почувствовал облегчение. Этот парень переживает серьезное потрясение, и то, что он просит о помощи, в которой очень нуждается, это хороший знак. – Когда ты хотел бы прийти?

– А можно… как можно скорее. Вы говорили, вы и в выходные пациентов принимаете?

– Да.

– Может быть, тогда в эти выходные? Могу я прийти завтра?

– Думаю, да, только проверю сейчас. – Эрик открыл ежедневник в телефоне: с девяти до трех у него все было расписано, но ведь можно начать рабочий день и пораньше. – Ты можешь стать моим самым первым пациентом завтра, если придешь к восьми. Тебе это подходит?

– Да, абсолютно. Спасибо вам большое.

– Отлично. У тебя ведь есть моя карточка с адресом, да?

– Да.

– Там на обороте должен быть план, по которому меня легко найти. – Эрик снимал под офис солярий на последнем этаже своего дома, где раньше располагалась приемная ортодонта с отдельным входом.

– Да, спасибо вам огромное. Увидимся завтра в восемь.

– Прекрасно. Спокойной ночи. И передай от меня большой привет бабушке.

– Обязательно, спасибо. – Голос Макса звучал спокойнее. – Доброй ночи.

Эрик отключился, потом взглянул на экран, где немым упреком горело сообщение Кристин, на которое он так и не ответил. Он удалил сообщение и принялся собираться в магазин. Никогда раньше он и представить себе не мог, что, выбирая между магазином «Твой Дом» и «горячей студенточкой», он выберет магазин.

Если так пойдет дальше, секса у него больше не будет никогда.

Глава 8

3. Я легко и убедительно лгу.


не относится ко мне

относится ко мне частично

относится ко мне целиком и полностью


Не могу спать. Слишком сильно возбуждение. Первый шаг сделан, может быть, самый важный шаг. Это заняло довольно много времени, но сработало.

Враг попался на удочку.

Не могу найти себе места. Необычные ощущения, как будто покалывание во всем теле, даже не беспокойство – скорее ожидание, особенно когда темнеет.

Часы у моей постели показывают 3:02. Но я все кручусь и верчусь, перекладываясь с одного бока на другой. Попытки отрегулировать кондиционер не привели ни к какому результату. Почему они не могут написать инструкцию нормальным человеческим языком? Идиоты.

Выхожу в инет и пытаюсь играть, но не могу сосредоточиться, поэтому возвращаюсь в постель. Меня раздражают эти лузеры, я не хочу сегодня быть Достойным Соперником. В реале у меня теперь другая игра – она гораздо интереснее любой видеоигры, и мой герой уже близок к тому, чтобы уничтожить того, кто должен быть уничтожен, потому что он слабый и недостойный. Падший ангел.

Подобных ощущений у меня не было давно, и сейчас, когда я лежу в темноте, без одежды, под легкой простыней, меня как будто огнем обжигает эта обычная хлопковая простыня, и кожа моя покрывается мурашками.

Все кажется таким незначительным и мелким по сравнению с этим ощущением – когда план начинает осуществляться.

Это как вечер пятницы перед выходными, которых очень ждешь.

Я ворочаюсь с боку на бок, сбиваю подушку под шею и все никак не могу угомониться. Несмотря на темноту, ночь кажется живой, и хотя мое неподвижное тело растворяется, плывет и парит в этой темноте, нервы у меня наэлектризованы, сердце стучит, кровь кипит, адреналин несется по всем внутренним системам, заставляя каждый мой нейрон вибрировать.

Шшшш! Бам! Бум!

Я видеоигра.

И я волнуюсь настолько, насколько я вообще могу волноваться.

В мозгу человека есть мозжечковая миндалина, она является эмоциональным центром мозга. Если вы залезете в интернет и посмотрите картинку с МРТ нормального человека, вы увидите, что она светится горячим красным и оранжевым цветом, в то время как у социопата она темная, черная, холодная, как самая глухая полночь.

Вот так и у меня.

Сейчас мысли у меня текут свободно, время от времени закручиваясь в кольцо, возвращаясь к самому началу, – и я вспоминаю, как первый раз со мной произошло то, что я испытываю сейчас.

Я хорошо помню.

Мне было семь лет, и у моей матери появился ухажер. И вот этот ухажер пришел к нам со своим сыном – крысиной мордой по имени Джимми. Мать отправила меня на задний двор играть с этим крысенышем, а сама со своим дружком пошла в дом. И мы прекрасно понимали, что они там будут делать, – по крайней мере я точно, ведь они это уже делали раньше и эти звуки были мне хорошо знакомы.

Но моя социопатия не из-за матери.

Она на самом деле ничего не могла изменить.

Это от рождения.

Я всегда понимал, что отличаюсь от других – с самого начала, и мать это знала, поэтому она и старалась держаться от меня подальше. Она меня боялась, этот страх всегда плескался в ее глазах, а она в моих глазах видела мою истинную сущность.

Я с детства знаю, что я не как все, что я лучше. Умнее. Я особенный. Но я хорошо притворяюсь, умею заставить их думать, что я как они, и надо сказать, мне всегда это очень хорошо удавалось, как, например, в тот день, когда этот свинообразный крысеныш Джимми явился к нам в гости. И это было мое первое серьезное испытание.

Оставив Свинину играть во дворе, я проникаю в дом и беру голубую зажигалку, лежащую на столе. Звуки, доносящиеся из спальни, дают мне понять, что мать моя все еще занята, а я спокойно поджигаю газету, бросаю ее на диван, а зажигалку кладу в рюкзак Свинины с черепашками-ниндзя. А потом выхожу во двор, где Свинина выводит свое имя палкой в пыли.

Всего пять минут спустя мать и ее дружок выскочили во двор, полураздетые, кашляющие и задыхающиеся, в ужасе от начинающегося пожара. Моя мать сначала думала, что это она не погасила сигарету, но ее дружок нашел источник пожара и призвал нас к ответу.

Разумеется, я все отрицаю, и Свинина тоже.

Но потом этот плейбой обнаружил, что его зажигалка пропала, и стал ее искать, и вдруг – о чудо! – она нашлась в рюкзаке со старыми добрыми Леонардо, Микеланджело, Донателло и кто там еще четвертый, не помню.

Зато я очень хорошо помню, как этот придурок хватает Свинину за шею и влепляет ему оглушительную затрещину, от которой тот кубарем катится по двору.

Я прикрываю лицо.

Чтобы никто не видел моей улыбки.

И вот ровно то же самое я испытываю сейчас.

Это великолепно.

Глава 9

На следующее утро Эрик открыл дверь в приемную своего офиса и увидел, что Макс Якубовски уже сидит на одном из деревянных стульев, уставившись в свой телефон и водя по экрану пальцем.

– Макс? Доброе утро!

– О, привет. – Макс поднял глаза, сунул телефон в задний карман и вскочил на ноги с таким видом, как будто его застали врасплох.

– Нашел меня без проблем?

– Да, хвала GPS.

– Отлично. Ну, проходи.

Эрик махнул рукой в сторону открытой двери кабинета. Провожая парня взглядом, Эрик отметил, что тот сегодня выглядит хуже, чем накануне: Макс втянул голову в плечи, но все равно были видны темные круги у него под глазами, как будто он плохо спал ночью. Челка падала ему на лицо. И выглядел он подавленным.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, доктор Пэрриш. – Макс остановился посреди кабинета, глядя на Эрика полными благодарности глазами. Теперь, вблизи, Эрик смог разглядеть, что кожа на лице у него бледная, нежная и совершенно лишенная следов какой-либо растительности.

– Не за что. Садись, пожалуйста. – Эрик указал ему на безразмерное зеленое кресло напротив своего.

– Благодарю. – Макс опустился в кресло, выпрямившись, словно проглотил палку. Он был в свободных джинсах, очередной черной футболке и видавших виды кроссовках. – Я и не знал, что вы в больнице такая большая шишка. Я про вас почитал в инете.

– О да, я очень большая шишка. – Эрик улыбнулся, стремясь создать непринужденную обстановку.

– Значит, вот так выглядит кабинет психиатра. – Макс огляделся по сторонам, вертя растрепанной головой.

– Не стоит делать поспешных выводов – на самом деле этот кабинет когда-то принадлежал ортодонту.

Макс неуверенно улыбнулся, продолжая смотреть по сторонам, и Эрик сам невольно еще раз оглядел свой кабинет: справа стоял его письменный стол из тигрового клена, который он старался держать в порядке, рядом – серо-зеленое эргономическое компьютерное кресло и ореховый шкаф с учебниками, профессиональными журналами и DSM. На шкафу стояла кофеварка «Кюриг» с несколькими чистыми чашками и лежал стетоскоп и тонометр, которыми он время от времени пользовался. В центре комнаты друг напротив друга расположились три больших кресла, обитых одинаковой зеленой тканью. На стены он так ничего и не повесил – но справедливости ради надо сказать, что тут и вешать-то было особо негде, а свои дипломы и сертификаты он хранил в больнице, в кабинете.

– У вас нет кушетки.

– Кушетка – это вовсе не обязательно. – Эрик снова улыбнулся: он не первый раз сталкивался с этим распространенным заблуждением. – Мы можем просто сидеть и разговаривать.

– Ага. – Макс махнул рукой в сторону окна, где кусты сирени не давали солнцу проникнуть в комнату, создавая причудливые тени на потолке и стенах. За окном было тихо, если не считать щебета голубых соек и приглушенного пения трубача где-то вдалеке. – Мне нравятся деревья и все такое.

– И мне тоже.

– Это ваша семья? – Макс перевел взгляд на книжный шкаф, где красовалась фотография Кейтлин и Ханны.

– Да. – Эрик кивнул, но вдаваться в подробности не стал. Он вообще избегал особо говорить о себе на сеансах – главным образом потому, что не хотел даром тратить время. Не все психиатры хранят личные фотографии в своих кабинетах, но его пациенты обычно не были опасны и он не волновался за безопасность своей семьи.

– Ладно. А как мне вас называть? «Доктор Пэрриш», как в больнице?

– Да, «доктор Пэрриш» вполне подойдет. – Эрик взял со стола блокнот и положил его на колени. Он всегда так делал в начале сеанса, чтобы его потом не могли обвинить том, чего он не говорил и не делал.

– Бабушка дала мне записку для вас, когда узнала, что я пойду к вам.

– Это совсем не обязательно, ты можешь самостоятельно решать, ходить тебе на терапию или нет.

– Она думала, это как в школу, что тут проверяют.

Макс достал из кармана и протянул Эрику листок бумаги, на котором было написано: «Доктор Пэрриш, да благословит вас Господь за то, что вы помогаете моему Максу». Почерк был неровный, прерывистый, и от этого у Эрика в горле встал комок. Внутри был чек, и он поспешно сунул его в нижний ящик стола.

– Прекрасно, спасибо. Я рад, что ты решил прийти. – Эрик напечатал «Макс Якубовски» и поставил дату. Потом, позже, он распечатает эти записи и поместит их в папку пациента, их он хранит дома. Он никогда не записывал сеансы ни на видео, ни на диктофон.

– Бабушка очень хотела, чтобы я пошел. Вы ей очень понравились. – Макс с хлопком соединил ладони на коленях, он был очень напряжен.

– Она мне тоже очень понравилась. Как она сегодня?

– Не очень, если честно. Она была такая уставшая сегодня утром. Обычно часов в семь она любит выпить кофе – знаете, растворимый, в гранулах там или типа того – а сегодня нет. Ей принесли, но она снова уснула и не стала пить свой кофе. – Макс закусил губу. – Это, как бы, меня очень беспокоит… я все думаю, это так ужасно – понимать, что однажды я вот так утром приду ее будить – а она не проснется… И это может произойти в любой момент.

– Это очень тяжело.

– Да, это как… ну не знаю… даже не знаю, что лучше: знать или не знать. Я все никак не могу поверить, что это правда и что однажды это случится.

Эрик вспомнил, как Лори сказала ему, что миссис Тихнер осталось максимум две недели, но не стал этого говорить Максу.

– Я понимаю. С этим очень тяжело смириться.

– Я знаю, поэтому я и пришел к вам, а не только потому, что она сказала. Она… она на самом деле совсем не представляет, каково мне. Я от нее это скрываю. – Макс замолчал, вздохнул. – Думаю, вам я расскажу, я хочу рассказать, поэтому я и здесь. Поэтому я и сам знал, что рано или поздно мне придется сюда прийти. Ведь симптомы становятся все заметнее.

– Какие симптомы?

– У меня ОКР[4].

– Расскажи мне о своем ОКР.

Эрик повторил определение Макса, но на самом деле пока он был далек от того, чтобы ставить диагноз. Сначала ему надо было познакомиться с Максом поближе, узнать, какие отношения существуют между членами его семьи, выявить или исключить соматические нарушения… и только тогда можно будет говорить о диагнозе. Подростковый возраст – очень опасное время, особенно для мальчиков: именно примерно в возрасте Макса появляются первые «тревожные звоночки» имеющихся психических заболеваний – и раздвоения личности, и шизофрении, и других.

– Доктор Пэрриш, мне очень нужно, чтобы вы выписали мне лекарства. Я изучал вопрос, я знаю, что лекарства могут помочь при ОКР. Это правда?

– Да, это так. – Это тоже было знакомо Эрику: если на свете существует волшебная пилюля – пациент во что бы то ни стало хочет ее получить. Эрик не был против лекарств в принципе, но он был против того, чтобы принимать их без особых к тому показаний, особенно подросткам.

– Я читал, что при ОКР хорошо помогают «Лувокс» и «Паксил». Вы мне их выпишете?

– Прежде чем говорить о лекарствах, давай все-таки обсудим твои симптомы.

Эрик обычно в таких случаях выписывал СИОЗС[5], например «Флуоксетин», рекомендованный Управлением по контролю за лекарственными средствами, или «Целексу», «Золофт» или тот же «Лувокс», но каждое из этих лекарств обладало, помимо выраженного положительного действия, кучей побочных эффектов, результатом которых могло стать даже самоубийство.

– А что их обсуждать, мои симптомы?

– Твое ОКР, как ты это называешь… в чем оно выражается? – Эрик хотел разговорить Макса, именно это было целью первого сеанса. – Сейчас многие люди употребляют термин «ОКР», при этом не понимая его значения. Мне нужно, чтобы ты перечислил свои симптомы.

– У меня… есть вещи, которые я должен делать – каждые пятнадцать минут. Мне необходимо стукнуть себя по голове и произнести кое-что – через определенное время. – Макс нахмурился. – Я смотрел в интернете – это называется ритуалы.

– Правильно. Ритуальное поведение.

– Да. – Макс кивнул, заметно нервничая. – Однажды на работе я расслабился и сказал свои ритуальные слова вслух, громко, и мой босс услышал. Это было ужасно…

Эрик не стал уточнять, но пометил в блокноте: «работа?»

– Никто не знает об этом, даже Буля… то есть я имею в виду – бабушка.

Макс сцепил руки, его нервозность все нарастала.

– Это ужасно, знаете… этот секрет, который я должен от всех хранить. Я как будто чокнутый, и никто этого не знает, ну как будто… как будто я веду двойную жизнь.

– Понимаю. Расскажи мне, когда эти ритуалы у тебя начались.

Эрик очень хорошо знал, что чувствует Макс, хотя не готов был признаться ему, что и сам страдал тревожным расстройством. Раньше он иногда задавался вопросом, имеет ли он право лечить людей, будучи при этом психически не совсем здоровым, но все его коллеги имели в анамнезе что-нибудь подобное, ведь психиатрами тоже становятся далеко не все. И если уж совсем начистоту – теперь Эрик полагал, что его психическое заболевание, оставшееся в прошлом, дало ему неоценимый опыт, который он ни за что не смог бы получить иным путем.

– Несколько лет назад, может быть, года два, и становится все хуже. Совсем плохо. Я должен дотрагиваться до головы, до правого виска, один раз, через определенные промежутки времени. Каждые пятнадцать минут.

– По часам, ты имеешь в виду?

– Да, если я не сплю – каждые пятнадцать минут я должен это сделать. – Макс продемонстрировал это действие, стукнув себя в правый висок кончиком указательного пальца. – И пропускать нельзя. В школе я прячусь, а на работе притворяюсь, что поправляю волосы или чешусь… или еще что-нибудь.

– Тогда тебе приходится все время смотреть на часы.

– Да, постоянно. Я все время считаю минуты, чтобы не пропустить пятнадцать. У меня это все время в голове. Все время часы тикают в голове – двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Эрик представил себе, как это, должно быть, мучительно.

– А еще что-нибудь ты считаешь?

– Например?

– Балки на потолке, кирпичи в стене, сколько раз ты жуешь, к примеру?

– Нет.

– Повторяешь какие-то другие действия? Скажем, нет ли у тебя потребности делать то, что ты делаешь, трижды?

– Нет. – Макс покачал головой.

– Тебе не хочется выровнять все вокруг? Ну, чтобы все стало симметричным?

– Нет.

Эрик сделал пометку в своих записях.

– А какие слова ты произносишь, когда стучишь себе по голове?

– Мне нужно сказать «красный-оранжевый-желтый-зеленый-синий-фиолетовый-коричневый-черный», все разом, быстро. – Макс перечислил эти цвета на одном дыхании. – Я должен смотреть на часы и быть уверенным, что делаю это вовремя. И это сводит меня с ума.

– Уверен, что так и есть. Эти цвета имеют какое-то значение?

– Я… не знаю. – Макс сделал паузу. – Но картинка у меня в голове… как будто краски… я как будто рисую красками, как в детстве, ну вы знаете, у всех детей такие бывают, там крышки открываются и можно брать краски, и еще обычно кисточка такая, плохая, у которой волоски в разные стороны торчат и выпадают, как ресницы…

– Я помню такие. – Эрик и правда понял, о каких красках он говорит, у Ханны тоже такие были.

– Ну вот они приходят мне в голову, и я должен это произнести.

– А почему именно пятнадцать минут, как ты думаешь?

– Я не знаю. Но пятнадцать – это хорошее число. Я вообще люблю числа. И пятнадцать мне нравится – как число. – Макс пожал плечами с несчастным видом и съежился, став совсем маленьким под своей черной футболкой. – Я очень не хотел, чтобы мне исполнилось шестнадцать лет – потому что тогда мне уже не было бы пятнадцать.

Эрик снова сделал пометку:

– А что, когда тебе было пятнадцать, с тобой случилось что-то очень хорошее?

– Да нет, вовсе нет.

– Может быть, произошло что-то, что спровоцировало у тебя начало этих ритуалов?

– Нет. – Макс покачал головой в замешательстве.

– Диагноз твоей бабушке ведь поставили примерно два года назад, да? Ты сам мне сказал это вчера вечером.

Макс моргнул.

– Да, так и есть.

– Значит, тебе как раз было около пятнадцати.

– Правильно. А это имеет какое-то значение?

– Возможно. – Эрик подумал, что это было бы слишком просто. – Иногда какое-то событие становится как бы катализатором и может вызвать или усилить симптомы ОКР.

– О! – Лоб Макса разгладился. – Так вот в чем дело?

– Нет, все не так просто. – Эрик поднял руку вверх. – У тебя есть предположения – почему и зачем ты совершаешь эти ритуалы?

– Нет.

– Это происходит чаще утром или вечером?

– Да постоянно, независимо от времени суток, от этого невозможно спрятаться. Я, знаете, пытался. Пытался маскироваться. Я почти не выхожу никуда, потому что это невозможно скрыть. И потом – каждый раз как я выхожу, оно усиливается. – Макс сложил брови домиком, улыбка сползла с его лица. – Я хочу избавиться от этого дерьма. Я просто больше так не могу. Оно все время у меня в голове. Я все время смотрю на часы, я смотрю на телефон, на наручные часы, постоянно. А я хочу быть нормальным, как все остальные.

Эрик почувствовал волну сочувствия к этому парню. Он напомнил ему о Ханне – и о том, как сильно Кейтлин хотела, чтобы Ханна была нормальной. Да и он сам, Эрик вспомнил, как он хотел быть нормальным, когда его тревожное расстройство цвело буйным цветом. Быть нормальным – это простое желание каждого душевнобольного. Быть нормальным – это быть как все, быть правильным. Эрик побывал по ту сторону баррикады, поэтому лучше других понимал, как размыта и иллюзорна граница между тем, что считается нормальным, и тем, что таковым не считается.

– Тебе кажется, что если ты не стукнешь себя в висок и не перечислишь цвета, с тобой случится что-то плохое?

– Да.

– А что с тобой случится, если ты этого не сделаешь?

– Я не знаю. Я не пробовал. И даже не хочу пробовать. Я просто знаю, что должен это делать.

Эрик снова сделал пометку.

– Кто-нибудь в твоей семье страдает чем-нибудь подобным?

Эрик закатил глаза:

– Нет, моя мать тупица, она не способна даже убрать за собой.

– В порядке информации: на самом деле это миф, что все страдающие ОКР такие уж чистюли. Например, есть такая разновидность ОКР, при которой больной копит всякий мусор. – Эрик уже понял, что с матерью Макса все непросто, учитывая то, что он уже слышал о ней в больнице, но он не хотел сейчас менять тему.

– А, окей, но все равно – насколько я знаю, в нашей семье такого не было. Моя бабушка… о, она потрясающая. – На лице Макса появилась легкая улыбка. – Она личность.

– Это точно. – Эрик улыбнулся в ответ. – Расскажи мне о ваших отношениях. Мне показалось, вы с ней очень близки.

– Да, она потрясающая – вы сами видели. Я о ней забочусь. У нее глаза плохо видят, поэтому я ей приношу еду, готовлю до того, как уйти на работу. – Улыбка Макса снова сползла с его лица. – Ну то есть готовил… пока она не перестала есть. А теперь я делаю ей кофе, но вот сегодня она и кофе не стала пить, я же вам рассказывал…

Эрик сделал еще одну пометку.

– Ты сказал, ты работаешь. Что это за работа?

– Я занимаюсь с отстающими на курсах подготовки к тестам SAT. Там занимаются те, кому надо сдавать PSAT, SAT[6] и итоговые тесты. – Макс снова слегка улыбнулся. – У меня высший бал по SAT.

– Вот как? – Эрик добавил нотку неподдельного удивления в свой голос, хотя вспомнил, что бабушка Макса уже говорила ему об этом. – В какую школу ты ходишь?

– «Пайонир Хай Скул». Я там восходящая звезда. Наверное, буду вторым по результатам выпускных экзаменов. Слава богу, что не первым – ведь я никогда не смог бы произнести речь перед всеми выпускниками.

– Мои поздравления. – Эрика совсем не удивлял тот факт, что у Макса повышенный интеллект, это довольно часто сочетается с ОКР. Ему нужно было узнать побольше о семье Макса. – А как же тебе удается заботится о бабушке во время учебы?

– Да так же – перед уходом, каждое утро. Она не может есть нормальную еду последние несколько месяцев из-за этого рака, поэтому я делаю ей пюре в блендере… делал. – Макс показал жестом, как работает блендер. – Она не может проглотить ничего, если не перемолоть, ей даже воду трудно глотать. И все это кладу в пакет.

Эрик понимал, как это обременительно, учитывая, что ведь это каждое утро, а потом надо идти в школу – и так в течение всего учебного года.

– А вечером? Ужин?

– Тоже я делаю. Делал.

– А что твоя мама? Она помогает?

– Вы издеваетесь? – Взгляд Макса был полон презрения. – Она пьет. Она то работает, то не работает, и вечно с этим мужиком. Он живет в городе.

– А отец? Он есть в вашей жизни? – Эрик уже знал ответ от бабушки Макса, но хотел услышать, что скажет ему сам Макс.

– Нет. – Макс захватил прядь волос и начал быстро накручивать ее на палец. – Он ушел, когда я был маленьким. Он тоже был пьяница. Я его почти не помню.

Эрик уже понял, что это был классический случай, когда родители отказываются от своих ролей и меняются местами с детьми.

– Сестры, братья – есть?

– Нет, только я. – Макс криво усмехнулся. – Красные флажки, да? Отвергнутость, проблема с матерью, проблема с отцом?

Эрику не хотелось поощрять эту тягу Макса ставить самому себе диагнозы.

– А ты пьешь? Употребляешь что-нибудь?

– Нет.

Эрик посмотрел ему прямо в глаза.

– Мне ты можешь сказать.

– Ладно. Я немного выпиваю и пробовал травку, но бросил.

Эрик сделал пометку.

– Тебе нельзя употреблять никакие наркотики, нельзя курить траву – как страдающему ОКР. Ты понимаешь?

– Да ладно, спокойно! – Глаза Макса вспыхнули. – Я же не знал. То есть – это же уже почти законно, разве нет?

– Дело не в законности. Это лекарственное средство, а закон, как всегда, сильно отстает от науки. Так, а теперь расскажи мне о своих друзьях.

– О моих… о ком? У меня нет друзей. – Макс усмехнулся, но радости в его смехе совсем не было.

– Знакомые? – Эрик чувствовал к нему глубокое сочувствие, но старался не терять профессиональную беспристрастность.

– Да нет. То есть… мне трудно даже просто разговаривать с людьми… в реале.

– В реале?

– В реальной жизни. У меня есть виртуальные друзья, я геймер. Хардкор.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь «хардкор»? Сколько часов в день ты играешь? – Эрик припомнил, что бабушка Макса уже говорила ему об этом в больнице.

– Я… много. Много играю. – Макс бросил взгляд на часы.

– Много – это сколько? Здесь можно говорить правду – здесь нет представителей закона.

Макс смущенно улыбнулся:

– Шесть часов ночью, ну… допоздна.

Эрик пометил себе: «геймер».

– Ты ходишь в какие-нибудь кружки, спортивные секции, в школе, например?

– Я похож на спортсмена? – Макс снова усмехнулся, довольно нервно.

– Ну, а кружки по интересам? Клубы?

– Я «ботаник». Жаль, что нет специального кружка для «ботаников», правда? – Макс улыбнулся с сожалением, и Эрик улыбнулся ему в ответ, стараясь смотреть ему прямо в глаза, пока парень не отвел взгляд.

– Что для тебя школа?

– В каком смысле?

– Как проходит твой типичный школьный день? Тебе одиноко?

– Я один, но это и хорошо. Мне нравится одиночество, потому что никто не видит, как я стучу себя по башке.

Эрик сочувствовал ему всей душой: уж он-то знал не понаслышке, каким одиноким тебя делает душевная болезнь, как она заставляет тебя прятаться от всех.

– Над тобой издеваются? Смеются?

– Да нет. – Макс снова взглянул на часы. – Меня просто не замечают.

– Как это?

– Да как… вот, например, моя группа по испанскому языку устраивала вечеринку на Хэллоуин – и я пришел в костюме Человека-Невидимки, ну как в том старом фильме. Это была Булина идея, она любит это кино. Ну вот, я напялил солнечные очки и плащ. И забинтовал лицо – белым бинтом. – Макс показал, как он это сделал, жестом. – И… никто не заметил. Правда, смешно?

Эрик слушал и делал пометки. Ему было тяжело от понимания, какая бездна одиночества скрывается под этими словами, сказанными с преувеличенной непринужденностью.

– А учителя? У тебя есть любимый учитель? Кто-то, с кем ты близок?

– Нет. Они все нормальные, кроме преподавателя литературы – она сука. – Маленькая рука Макса взметнулась к губам, прикрывая рот. – Ой… извините, я ведь могу здесь так выражаться?

– Разумеется.

– Ну так вот, я одиночка – если говорить о социализации. Так что тут и говорить особо не о чем.

– Если бы тут говорить было особо не о чем, я остался бы без работы. – Эрик пытался снять напряжение, заставить Макса улыбнуться, но Макс не поддавался. – Давай вернемся к вопросу о том, как ты чувствуешь себя в обществе. К твоей отдельности.

– Ну, как… не могу сказать, что меня это совсем не волнует, но я все равно ничего не могу с этим поделать, уже поздно, – лицо Макса потемнело, и он снова бросил взгляд на часы. – Я думаю, так получилось из-за того, что мне дома было очень плохо, мать пила… И я не умею заводить друзей. Ведь когда кто-нибудь становится твоим другом – он ждет от тебя в ответ, что ты станешь его другом, а я всегда знал, что не смогу этого сделать, поэтому сразу просто избегал всех. И потом – вы же знаете, в старшей школе все объединяются в группы: спортсмены, наркоманы, хипстеры, мажоры, неформалы, черные, горячие цыпочки, давалки, которые считают себя горячими цыпочками… Я ни в одну из них не вписываюсь – я вне.

Эрик отметил, что Макс не стал говорить о своих чувствах по поводу изоляции, а ловко перевел разговор на причины, по которым он, по его мнению, в ней оказался.

– А группы геймеров нет?

– В школе? Нет. Это в интернете.

– Как насчет свиданий? Ты встречаешься с кем-нибудь?

– Нет. – Бледное лицо Макса вспыхнуло. – Я знаком с несколькими девочками, но я… во френдзоне.

– А тебя самого какая-нибудь девочка интересует – кто-то нравится сильно? Привлекает?

– Да нет, серьезно – нет. Я не тешусь напрасными надеждами.

Эрик почувствовал новый прилив сочувствия к нему и попытался зайти с другой стороны.

– А ты никогда не думал, что на самом деле ты, может быть, гомосексуалист или бисексуал?

– Да вы что, нет, конечно! – Глаза Макса распахнулись в изумлении. – Я натурал!

Эрик помолчал немного в ожидании. Молчание в психиатрии имеет большое значение – и он чувствовал, что его сегодняшний пациент, Макс, сможет это значение понять.

– Доктор Пэрриш… я правда не гей. – Макс закусил губу. – Не надо вести себя так, будто вы мне не верите.

– Я верю, – возразил Эрик. – Но только и ты должен быть со мной откровенен. Если ты не будешь мне лгать – я буду тебе верить. И никогда не солгу тебе, в свою очередь. Все, что ты скажешь мне здесь, сугубо конфиденциально. Все, что здесь говорится, говорится только для нас с тобой и останется между нами, поэтому не бойся быть честным. Ты понимаешь меня?

– Да. – Макс сделал паузу. – Но ведь платит моя бабушка?

– Да, это верно. Кстати, когда ты пойдешь домой – имей в виду: тебе совершенно не обязательно рассказывать бабушке, о чем мы с тобой беседовали.

– Ладно. – Макс сглотнул, его кадык дернулся вверх-вниз по тощей шее, как будто лифт проехал. – Хм… ну… есть кое-кто. Девушка.

Эрик сделал пометку, мысленно празднуя маленькую победу.

– Как ее зовут?

– Рене. Рене Бевильакуа. Я ее встретил на работе. Она ходит в другую школу, «Сакред Харт», а к нам приходит на занятия.

– Как давно ты с ней познакомился?

– Месяц назад, когда она пришла первый раз.

Эрик записал: «Рене Бевильакуа».

– Что тебе нравится в ней?

– Все. – Макс расплылся в смущенной улыбке и покраснел. – Она красивая, у нее кудрявые рыжие волосы и куча веснушек. Мне они очень нравятся, хотя сама она, похоже, от них не в восторге – я знаю, потому что она все время пытается замазать их косметикой. – Лицо Макса просветлело впервые за весь сеанс. – Глаза у нее ярко-синие, очень яркие, прямо сияющие, и она посасывает кончик языка, когда думает. У нее не очень получается с тригонометрией, но вообще она умная, просто у нее психологический барьер.

Эрик не перебивал его, просто смотрел на то, каким счастливым он выглядел – каким и положено быть молодому влюбленному парню.

– Ты не пытался пригласить ее куда-нибудь?

– Нет! – Макс округлил глаза, как будто этот вопрос показался ему неприличным. – У нее есть парень, хотя мне не нравится, как он с ней обращается. Однажды она пришла, и мне показалось, что она как будто плакала, и я спросил ее, все ли с ней в порядке, а она ответила, что вроде он ее как-то обидел, но в подробности не вдавалась. – Макс вздохнул: – Но как это все поможет вам сделать так, чтобы я не стучал себе по голове? Вы собираетесь выписать мне рецепт или нет?

– Сначала мне надо разобраться и кое-что тебе объяснить.

Эрик уже склонялся к мысли, что это выглядит действительно очень похоже на ОКР, но в какой-то необычной форме. К счастью, если это ОКР, то такие расстройства очень хорошо поддаются лечению, потому что те, кто страдает ОКР, обычно хорошо отдают себе отчет в том, что нездоровы, и очень хотят избавиться от симптомов заболевания.

– Объяснить что?

– На данный момент я могу утверждать, что навязчивые движения, твой ритуал – когда ты считаешь и бьешь себя – это способ избавиться от навязчивой идеи. Уточню: эти навязчивые движения помогают тебе справиться с напряжением, которое вызывает у тебя навязчивая идея. И возникает вопрос: в чем состоит твоя навязчивая идея?

Макс нахмурился:

– Вы хотите сказать, что моя навязчивая идея это… Рене?

– Это ты говоришь, а не я. Ты много о ней думаешь? Она часто присутствует у тебя в мыслях?

– Да, но… – Макс выглядел сбитым с толку. – Но эти мысли о ней, они… они нехорошие. Они гадкие и странные. И они, понимаете… они беспокоят меня.

– Навязчивые идеи вообще обычно довольно неприятные. Это как раз отличительная черта навязчивых идей. Это мысли нежелательные и раздражающие.

– Я не знал.

Эрик записал: «навязчивая идея, Рене».

– Какие у тебя о ней мысли?

– Ну… такие, знаете, гадкие мысли, что я могу причинить ей боль, то есть не то чтобы я хотел ей причинить боль, не то чтобы я сделал это нарочно, нет! Я бы никогда не причинил ей боль, ни за что, по крайней мере намеренно… – Макс неуверенно замолчал, а потом снова схватился за волосы: – Я хочу сказать… она такая чудесная, она просто необыкновенная! Такая красивая и милая. Я не хотел бы, чтобы с ней случилось что-то плохое.

Эрик снова сделал пометку.

– Это очень типично для ОКР – страх, что ты можешь причинить кому-то вред, не желая того.

– Правда? – Глаза Макса стали круглыми от удивления. – Надо же, даже не верится.

– Очень типично.

– А я думал, это только со мной так. И из-за этого я чувствую себя отвратительным человеком.

– Так, давай-ка на этом моменте остановимся чуть подробнее. Ты не в состоянии контролировать свои мысли – это не в твоих силах. Они просто приходят в твою голову. Ты не можешь ими управлять, понимаешь, о чем я? Это не ты их вызываешь. Ты не можешь ни вызвать их, ни потребовать, чтобы они не приходили. Они просто есть – как облака на небе.

– Окей.

– А вот действия, поступки – это совсем другое. Действия с мыслями совершенно не связаны. Мысли у тебя могут быть какие угодно – ты целый день можешь думать о чем-то, мысли могут быть пугающими, злыми, сексуальными – да любыми! Ты не можешь воздействовать на свои мысли. Большинство людей не могут управлять своими мыслями, поэтому не надо винить себя за те или иные мысли. Нельзя винить себя за мысли, как нельзя винить себя за то, что дышишь. Ты же человек – поэтому ты думаешь. Ты слушаешь меня?

– Да. – Макс чуть улыбнулся, и Эрик воспринял этот как хороший знак: значит, он не зря старался и ему удалось-таки создать доброжелательную атмосферу, в которой этот паренек раскрылся.

– Когда ты обвиняешь себя за неправильные мысли – ты посылаешь себе неправильное сообщение о себе самом. Ты отчуждаешь себя от себя, а это нехорошо. Поэтому если вдруг тебе в голову придут какие-то неправильные, нехорошие мысли, давай с этой минуты ты будешь говорить сам себе: «Это всего лишь мысль, которая пришла мне в голову. И это не значит, что я плохой человек. И это не значит, что я должен эту мысль осуществить».

– Хорошо. – Макс снова посмотрел на часы, и Эрик понял, что он боится пропустить момент, когда ему надо в следующий раз ударить себя в висок.

– Терапия – это довольно длительный процесс. Она помогает тебе обратить внимание на мысли, которые приходят тебе в голову, и даже разобраться с ними. Она помогает тебе разобраться в самом себе, узнать, кто ты на самом деле – там, глубоко внутри, разобраться в своих скрытых желаниях, страхах, мотивах поведения. Как будто мы с тобой в темной пещере вместе и ты изучаешь ее при помощи фонарика. Я с тобой рядом и держу тебя за руку. Вот что такое – в общих чертах – терапия.

Макс улыбнулся.

– Пещера – это я.

– Да.

– А фонарик – это что?

– Фаллический символ.

Макс прыснул, и Эрик тоже заулыбался.

– Иногда фонарик – это всего-навсего фонарик. Кажется, это сказал Фрейд. – Эрик чувствовал, что Макс готов идти на контакт, и это было хорошо. – Ладно, давай теперь вернемся к твоим мыслям, но все время помни: ты не должен осуждать самого себя за них. Расскажи мне о своих мыслях. И не забывай, что это всего-навсего мысли.

– Окей, ну… они ужасные. – Брови Макса сошлись на переносице, улыбка исчезла с лица, как будто ее и не было. – Они всегда начинаются одинаково… я начинаю волноваться за Рене, волноваться, что с ней что-то случилось.

– Например?

– Ну, она не очень хороший водитель, она все время приезжает на занятия на машине и всегда сама за рулем. И всегда разговаривает по телефону. Я вижу, как она приезжает, мне видно из окна. Она слишком резко поворачивает, когда выезжает за поворот. И я переживаю, что если она все время ездит так – то она реально может причинить себе большой вред.

– И ты начинаешь представлять себе это, эту картинку?

– Я начинаю думать о том, как она водит машину, но представляю себе ее не в машине, а снаружи, я представляю себе ее волосы, такие красивые и вьющиеся, а потом я вижу ее лицо, шею… у нее есть такая цепочка – она все время ее носит, с маленьким золотым ромбиком, про такие говорят – «от сглаза». И все это выглядит так… мило. Но когда я начинаю об этом думать – становится гадко. – Макс сцепил руки в замок. – Я даже не понимаю, как это происходит, я просто начинаю представлять себе, как мои руки оказываются на ее лице… потом перебрасывают волосы ей на лицо… а потом я трогаю ее шею и… я знаю, это звучит ужасно, но мои руки на ее шее и я… ну, короче, я ее душу.

Эрик не хотел бы делать паузу на этом месте, но молча ждал, потому что понимал, что Максу надо прийти в себя после столь шокирующего признания.

– Ну… как будто мои руки вокруг ее шеи, и я давлю, и давлю, и не могу остановиться, и потом внезапно все кончается… – Верхняя губа Макса приподнялась от отвращения: – Потом… это ужасно… она лежит там мертвая.

– Расскажи мне об этом подробнее. – Эрик ничего не записывал, чтобы не потерять визуальный контакт.

– Да что тут еще-то рассказывать?! – Макс вскинул руки как ребенок, на лице его было написано глубокое раскаяние. – Она мертвая, я ее задушил, и я чудовище, я создал эту жуткую картинку у себя в голове, как показывают в сериалах про убийц или где там еще! Они всегда показывают убитых девушек, актрис. Я никогда бы этого не сделал, я не хочу этого, это только мысли, которые приходят в мою голову, и я не могу ими управлять. Я хочу, чтобы они ушли, но не могу их прогнать. Это ужасно.

– Постарайся успокоиться, Макс. Вдохни, а потом выдохни.

– Я умею дышать!

– Я вижу, что ты расстроен, и понимаю почему. Мысли такого рода расстроили бы любого…

– Они чудовищные! Это самые ужасные мысли на свете! И я не понимаю, почему они у меня появляются, потому что она мне нравится, я никогда бы не причинил ей вреда, она такая милая! – Макс проверил часы. – Подождите. Стоп. Мне нужно остановиться, время пришло. Я даже не глядя могу сказать, что уже почти пятнадцать минут… – Его взгляд сосредоточился на часах, он как будто не видел ничего больше вокруг. – Так… надо подождать еще десять секунд. Вот почему мне нужны именно часы, а не телефон. Это старые часы. Они должны быть точными. Ну вот, время тюкнуть. Ровно пятнадцать минут.

Макс стукнул себя в висок указательным пальцем правой руки, его губы быстро зашевелились, потом он застыл.

– Я теперь называю цвета мысленно. В голове.

Эрик наблюдал за этим ритуалом с сочувствием. Как же это, наверное, было тяжело – вот так рубить свою жизнь, которая должна была бы быть веселой и беззаботной, на маленькие кусочки, планировать свой день таким образом, чтобы все время иметь доступ к часам, двадцать четыре часа, семь дней в неделю! И все время бояться, что кто-то увидит – и тогда это станет твоим ужасным позором.

– Как ты теперь себя чувствуешь?

– Спасибо, лучше, но все равно так себе. – Макс вздохнул. – Это, знаете… временное облегчение. Чуть меньше давит как будто, как будто спустили воду, а она опять начинает накапливаться. Вы должны мне помочь. Вы должны выписать мне лекарства.

– Макс, ты мастурбируешь на нее?

– Доктор Пэрриш, это уже слишком!

– Все нормально, Макс. Все люди мастурбируют.

– Тогда… тогда да. Но мне ужасно неприятно вам об этом говорить.

– Ты во время мастурбации смотришь на ее фотографию? Или на чью-то еще? Или просто думаешь о ней?

– Ну… и то, и другое, да.

– А откуда у тебя ее фотографии?

– Из ее «Инстаграма» и со странички в «Фейсбуке». – Макс снова сцепил руки в замок. – А еще однажды… ну, я … я взял ее телефон.

Эрик почувствовал, как взметнулся вверх красный флажок.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, стараясь говорить как можно бесстрастнее.

– Ну… я как бы взял… да скорее даже украл ее телефон. Она оставила его на работе, на стуле, а я… я его взял. Ее мама потом звонила и спрашивала, не находился ли ее телефон, но я сказал, что нет.

– Значит, телефон у тебя? – Эрику не понравилось то, что он услышал. Это выходило за рамки, а ему не нравилось иметь дело с такими расстройствами, при которых больные посягали на материальные ценности, принадлежащие объекту их маниакальной привязанности.

Он сделал себе пометку.

– Да. – Макс опустил глаза, сдвинул брови.

– И где он теперь?

– У меня в комнате. Спрятан.

– Ты его достаешь и роешься в нем?

– Я… да, рылся. – Макс скорчился в кресле, словно пытаясь спрятаться в его подушках.

– И что ты искал?

– Ее контакты, адреса почты… но потом я перестал. Я боюсь его вернуть, потому что – вдруг она заметит, что я там рылся? Я даже не знаю, зачем… зачем я его взял. Но он у меня.

Эрик сделал очередную запись: «У него ее телефон».

– Рядом с ней твои симптомы усиливаются? Или, может быть, наоборот?

– Нет, все то же самое. То есть – рядом с ней я очень нервничаю, но скрываю это.

– Ты с ней занимаешься?

– Да. Математикой. Я правда думаю о ней, много. Наверное, я на ней зациклен. Вы сможете мне помочь?

– Что ж, я буду счастлив поработать с тобой. Думаю, мы сможем сообща решить твою проблему. Это займет довольно много времени, нам с тобой о многом придется поговорить. И мы используем КПТ[7].

– Это еще что?

– Это такое лечение ОКР, в основе которого лежит техника конфронтации с подавлением тревожной реакции. Я помогу тебе встретиться лицом к лицу со своими страхами и справиться с ними.

– Думаете, это сработает?

– Да, – ответил Эрик.

Он пытался использовать технику погружения, борясь с собственной тревожностью, но в его случае это не сработало: чем глубже он погружался в то, что заставляло его тревожиться, тем сильнее он тревожился. К счастью, для пациентов с ОКР прогнозы были куда благоприятнее.

– А как насчет лекарств?

Эрик действительно беспокоился за этого мальчика в свете неизбежной и скорой смерти его бабушки. Это могло усилить симптомы ОКР.

– Лекарства – это не панацея, тем более что у всех них есть побочные эффекты. Я хотел бы встретиться с тобой завтра – и тогда мы снова побеседуем.

– Завтра? В воскресенье?

– Да, в это же время, ты будешь моим первым утренним пациентом, а потом мы перейдем на посещения два раза в неделю. Ты сможешь это сделать?

– Окей.

– Хорошо, – сказал Эрик, хотя он никак не мог отделаться от мысли об этом телефоне.

Глава 10

Эрик стоял на защитной пленке, которая закрывала пол в комнате его дочери от брызг, и придирчиво осматривал стены, проверяя, высох ли первый слой краски. Стены были розовые, как пяточки младенца, и в комнате пахло латексом – у Эрика этот запах всегда ассоциировался с началом чего-то нового. Лучи послеобеденного солнца освещали комнату, а вентилятор на полу создавал движение воздуха, благодаря которому краска должна была сохнуть быстрее. Сквозь открытое окно из соседней квартиры доносился звук включенного телевизора – там транслировался матч по гольфу.

У Эрика сегодня был длинный день – много пациентов. Но он не переставал думать о Максе. Парень представлял собой типичный случай ОКР, и Эрик знал, как ему помочь, но смерть бабушки, которую парню предстояло вот-вот пережить, сильно усложняла ситуацию. Эта смерть могла вызвать резкое усиление симптомов ОКР Макса, и Эрик хотел стабилизировать состояние мальчика – поэтому и назначил ему сеанс на воскресенье. Эрик немножко волновался и за Рене Бевильакуа, но на самом деле он не думал, что ей грозит какая-то опасность, просто сказывалось его общее нервное напряжение.

Эрик осматривал стены, хотя мыслями был далеко. Он не был уверен, что станет подавать иск о совместном проживании с Ханной, но ему было приятно, что комната дочери преображается. В «Твоем доме» было столько оттенков розовой краски, что любая, даже самая капризная маленькая девочка была бы удовлетворена. Эрик выбрал оттенок «Утренний румянец», предпочтя его «Розовой балерине» и «Примуле». По его мнению, этот оттенок находился где-то между «Примулой» и «Клубничным сиропом».

Эрик провел по стене указательным пальцем, чтобы проверить, высохла ли краска. Краска высохла не совсем, и он понял, что класть второй слой пока нельзя. Тогда он быстро поменял планы и решил съездить за покрывалом и другими мелочами. Выйдя из комнаты, он прошел по коридору и оказался на лестнице. В этот момент зазвонил его мобильник. Эрик вытащил его из кармана и взглянул на экран: звонил Мартин Баумгартнер, его коллега. Эрик ответил:

– Мартин, чем обязан?

– Привет, дружище, как поживаешь? Сколько лет, сколько зим, но ты же понимаешь, локоть теннисиста. Чтобы восстановиться, нужна целая вечность!

– И как долго тебе еще лечиться? – Эрик спустился на первый этаж и взял ключи со столика. Он вдруг подумал, что если Ханна будет жить с ним, то в будущем у него не будет времени на теннис. Но его это не огорчило.

– Еще две недели, но я уже забронировал корт. Просто не могу дождаться, когда смогу надрать тебе задницу.

– Слова настоящего друга. – Эрик вышел из парадной двери и прикрыл ее за собой. Солнце стояло высоко, воздух был влажный и душный, шум матча по гольфу стал тише.

– Ладно, как Ханна?

– Отлично, а что? – Эрик был слегка смущен: он вдруг понял, что Мартин не знает о том, что они с Кейтлин расстались, потому что последний раз они разговаривали еще до всех этих событий.

– Я видел их в приемном «скорой» сегодня утром.

– Что?! – Эрик побежал к стоящей на парковке машине. – О чем ты говоришь?

– Подожди, ты что, ничего не знаешь? Ты что, не в городе?

– Где ты их видел? – Эрик, вне себя от волнения, снял машину с сигнализации.

– В «Уайтмарш Мемориал», в нашей больнице. У нас есть отделение скорой педиатрической помощи, и я видел, как Кейтлин и Ханна входили в одну из смотровых, но я не знаю, что у них случилось. Я спросил Дженни, а она послала меня к чертям, сказав, что я могу позвонить тебе и все выяснить.

– Спасибо. А сейчас мне нужно бежать.

– Окей, дружище, созвонимся.

– Да, спасибо, пока.

Эрик заскочил в машину и сорвался с места. Он был потрясен, что Кейтлин не позвонила ему – ведь это была медицинская проблема, а у них в семье медицинские проблемы всегда решал он! В конце концов, он ведь был врачом!

Он нашел номер Кейтлин и нажал кнопку вызова, пока выезжал с парковки, держа телефон у уха плечом. Звонок прошел, но Кейтлин не брала трубку, и звонок переадресовался на автоответчик. Эрик повесил трубку и тут же набрал снова. Кейтлин обязана была позвонить ему, даже несмотря на то, что это были ее выходные с Ханной, ведь дело касалось здоровья ребенка. И его больница была к дому гораздо ближе, чем «Уайтмарш». Он вывел машину с парковки и понесся по улице, не выпуская телефон и лихорадочно прислушиваясь к длинным гудкам в трубке. Включился автоответчик, он оставил сообщение: «С Ханной все в порядке? Я слышал, она в больнице. Позвони мне!»

Эрик нашел номер Ханны и нажал кнопку вызова, уговаривая себя успокоиться. Это может быть все что угодно, скорее всего, ничего серьезного. Если бы что-то серьезное – Кейтлин бы ему точно позвонила. И все-таки она обязана была позвонить!

Он проехал Ланкастер-авеню и встал на светофоре, присоединившись к длинной веренице машин, в которых люди ехали по своим субботним делам. На глянцевых газонах плясали желтые солнечные лучи, а ветви деревьев образовывали причудливые тени на асфальте, но у него не было времени на то, чтобы любоваться этой идиллической картинкой.

Он дал по газам, как только зажегся зеленый. Ханна тоже не отвечала, но это еще ничего не значило: она не очень-то умела обращаться с телефоном, что его в общем-то даже радовало. Ей еще предстоит научиться жить среди всех этих телефонов, компьютеров, «Фейсбуков», «Твиттеров» и бесконечных гаджетов, которые появляются пачками каждый день. Он видел слишком много детей, которые проводили куда больше времени с машинами, чем с живыми людьми, он знал, какие у этих детей бывают серьезные депрессии, он читал в научных журналах результаты исследований воздействия компьютеров и видеоигр на мозг человека. И он не сомневался, что компьютер внес свою лепту и в проблему Макса.

Сработал автоответчик Ханны, ее славный тоненький голосок пропел: «Привет, пожалуйста, оставь мне сообщение, спасибо!» – Она не называла своего имени, в полном соответствии с его инструкциями. Эрик имел дело с педофилами в своей практике и был в курсе, какие изощренные фантазии могут вызвать у педофила и к каким печальным результатам могут привести такие простые, казалось бы, вещи, как знание им имени ребенка. Кейтлин считала, что он перестраховывается, но он не хотел рисковать.

Эрик снова встал на светофоре и наговорил сообщение Ханне: «Эй, милая, это папа, я хочу сказать тебе «привет!» и узнать, как твои дела. Люблю тебя, позвони мне, как сможешь. Пока-пока!» Он отключился и, когда зажегся зеленый, резко развернулся и поехал к дому. «Это не твой дом, – напомнил он себе. – Больше не твой».


Через пятнадцать минут Эрик выехал из-за поворота на свою улицу и двинулся вдоль абелий. Тревога сразу отступила: Ханна была дома, она играла на лужайке перед дверью и выглядела вполне нормально – непохоже было, что ей больно или она плохо себя чувствует. Она сидела на корточках и рисовала мелками на кирпичном цоколе дома. С ней была еще одна девочка – Эрик ее не знал: она была выше Ханны, с длинными светлыми волосами, собранными в конский хвост, в велосипедных шортах и красной футболке. Ханна, как всегда, была полностью сосредоточена на том, чем занималась, очки сползли у нее на нос, а волосы падали на лицо.

Эрик остановился и заглушил двигатель.

– Эй, солнышко! – крикнул он, вылезая из машины.

– Папа! – Ханна в ответ улыбнулась так широко, что стали видны дырки от выпавших зубов. Она начала подниматься, и Эрик обратил внимание, что на правой лодыжке у нее повязка.

– Что случилось с твоей лодыжкой, милая? – Эрик присел на корточки перед Ханной и поцеловал ее. – Ты поранилась?

– Я упала. Поскользнулась. – Ханна клюнула его в щеку, послав ему еще одну сияющую улыбку.

– Дай-ка мне посмотреть. – Эрик ощупал ее лодыжку: на первый взгляд все было в порядке, хотя даже через повязку чувствовалась припухлость. – Вывих, наверно, да?

– Думаю, да.

– Тебе больно ходить?

– Совсем немножко.

– Как же это произошло? Где ты упала, в коридоре? С лестницы? – Эрик давно собирался заняться там ковром, у которого загнулся угол.

– Нет, на траве. Там было мокро. Я хотела поймать мяч, но он был очень высоко, и я не допрыгнула.

– Так это еще вчера вечером случилось, на тренировке по софтболу? – Пазл в голове у Эрика сложился. Ему следовало бы сразу догадаться, еще по пути, но он слишком волновался за дочь. – А в больницу вы поехали только утром?

– Ну да, я не могла уснуть, потому что нога болела и опухла.

– А мама приложила тебе лед?

– Лед? – Ханна бросила на него растерянный взгляд.

– Всегда надо прикладывать лед, тогда опухоль спадет. – Эрик удивился, что Кейтлин не прикладывала лед, она ведь прекрасно знала, что надо делать в таких ситуациях.

– Нет, льда не было. Ну вот, потом мы поехали в больницу, и там мне сделали рентген. И сказали, что у меня нет перелома. Сказали, что боль была бы куда сильнее, если бы это был перелом.

– Конечно, это не перелом. Это вообще пустяк. Поболит немного – и перестанет.

Эрик догадывался, почему Кейтлин не позвонила ему: она не хотела, чтобы он знал, что это произошло на тренировке. Вот если бы Ханна жила с ним, он бы ни за что не рисковал так ее здоровьем, возя ее по всяким дурацким тренировкам!

А еще Эрик сомневался, что Кейтлин сообщила Ханне о том, что они переезжают – уж очень веселой и спокойной выглядела девочка.

– Эй, смотри! – позвала ее другая девочка, и Эрик увидел, как она делает великолепное колесо на траве лужайки, ее хвостик совершил круг.

– Ого! – сказал Эрик девочке и обратился к Ханне: – Как зовут твою подружку, милая?

– Мишель. – Ханна моргнула. Ее улыбка гасла, пока она поправляла очки. – Она занимается гимнастикой. Она в команде, у них даже соревнования бывают. И она одна из лучших.

– Какая молодец. – Эрик никогда раньше не слышал имени Мишель. И она не была похожа на других подружек Ханны – на Мэдди или Джессику, которые были такими же неспортивными, как и Ханна. – Она учится с тобой в одном классе?

– Нет, она перешла в четвертый. Она старше.

– Смотрите, смотрите! – снова позвала Мишель, Эрик с Ханной оглянулись и увидели, как она крутит колесо из одного конца лужайки в другой.

– Очень круто, Мишель! – крикнул в ответ Эрик, а Ханна молча отвернулась.

– Она любит гимнастику. Она все время так делает. И вчера она так делала вечером, и даже тренер по софтболу велел ей прекратить и следить за мячом.

– А, вот как ты познакомилась с Мишель, – начал догадываться Эрик. – Она тоже в команде по софтболу?

– Вы пропустили! А в этот раз получилось отлично! Смотрите же, а то опять пропустите!

– Ну да, – ответила Ханна, не глядя на Мишель. – Тренер велел ей следить за игрой. Он на нее даже прикрикнул два раза.

– Сейчас, сейчас! Вот сейчас на меня посмотрите!

– Великолепно, Мишель! – Эрик взглянул на нее, потом снова повернулся к Ханне и убрал прядь волос, которая до сих пор болталась у нее на очках. – Ну, и как тебе софтбол?

– Нормально, но теперь я не могу заниматься из-за лодыжки. – Ханна не выглядела расстроенной из-за этого, и Эрик не стал приставать к ней с дальнейшими расспросами. – Пап, хочешь посмотреть, что я нарисовала?

– Конечно.

– Вы не смотрите! А у меня сейчас таки-и-ие прямые ноги!

– Ага, вот это? – Эрик пошел вслед за ней, стараясь подладиться под ее маленькие шажки, к цоколю дома, где яркими мелками были нарисованы разные животные, их контуры были обведены тоненькими линиями разных цветов.

– Ух ты, здорово! Похоже на ферму.

– Это и есть ферма. – Ханна смотрела на свой рисунок с гордостью, потом отбросила упавшие на лоб волосы. – Тут есть цыплята, и поросята, и еще свинка Шарлотта. Помнишь свинку Шарлотту?

– Ну конечно!

Они оба слегка отпрянули, когда входная дверь неожиданно распахнулась и на пороге прямо перед ними возникла Кейтлин. Она была одета в белый короткий топик, джинсовые шорты, на лицо она натянула принужденную улыбку.

– Эй, Кейтлин, привет! – помахал ей Эрик. Он не хотел ставить ее в неловкое положение, тем более что травма Ханны не была серьезной.

– Смотрите, Кейтлин! Смотрите!

– Превосходно, Мишель! – Кейтлин кивнула Мишель, а потом повернулась к Эрику с Ханной: – Эрик, какой сюрприз, – сказала она. – Я не ожидала тебя сегодня увидеть.

– Я просто заскочил на минуточку. – Эрик старался, чтобы голос его звучал непринужденно. – Мне тут сорока на хвосте принесла, что Ханна сегодня была в отделении «скорой помощи» больницы «Уайтмарш Мемориал», вот я и подумал, что надо поехать и удостовериться, что с ней все в порядке. В следующий раз, если у вас, ребята, будут какие-то медицинские проблемы, – лучше позвоните мне, ладно?

– Кейтлин, смотрите! Я еще могу! Смотрите на мои колени!

– Прекрасно! – крикнула Кейтлин через плечо, потом снова перевела взгляд на Эрика, прищурившись от яркого света. – Я не хотела, чтобы ты дергался. Это же всего-навсего растяжение, и она даже не испугалась.

На самом деле Ханна испугалась, подумал Эрик, хотя не стал говорить это вслух. Он видел, как Ханна смотрела на них с Кейтлин, а потом опустила голову. Он терпеть не мог ее расстраивать, поэтому постарался придать своему тону побольше беззаботности:

– Я так и понял. И я рад, что ничего страшного не произошло.

– Конечно, ничего страшного, но спасибо, что заехал, – сказала она и махнула в сторону его машины – неприкрытый намек на то, что ему пора. Эрик намек понял и засобирался.

– Нет проблем, всегда готов. – Эрик наклонился, поцеловал Ханну в затылок, потом в щеку. – Пока, малышка! Мне нужно ехать, пока солнце не село. Повеселитесь тут пока с Мишель, а мы с тобой скоро увидимся!

– Ладно, пап. Пока-пока! – Ханна улыбнулась и помахала ему.

Эрик пошел к машине.

– Кейтлин, смотрите же! Вы же все пропустите!

Кейтлин обхватила руками Ханну, словно ей угрожала физическая опасность.

– Кстати, Эрик, я видела твое послание.

– Послание? – Эрик остановился у машины, взявшись за ручку дверцы.

– Да, то, что ты оставил мне в мусоре. Я приняла к сведению.

– А… ага. – Эрик понял, что она говорит о табличке с надписью «Продается».

– Папа! Папа! Смотри!

Эрик инстинктивно оглянулся на этот крик и вдруг обнаружил, что Мишель кричит вовсе не ему, а в сторону дома. Он не понимал, что происходит и с недоумением посмотрел на Кейтлин. Та быстро отвернулась и закричала:

– Молодец, Мишель! Просто великолепно!

– Папа, ты пропустишь! – Мишель побежала к дому. – Папа, у меня классно получилось!

Эрик смотрел, как Мишель вбегает в дом, зовя отца, и внезапно до него дошло, что происходит. Кейтлин встречается с другим – и этот мужчина сейчас там, в доме, в его доме. Прямо сейчас. И это явно не дружеские отношения, потому что мужчина не вышел и не представился, а оставался в доме, а вышла Кейтлин, вот почему она так хотела поскорее избавиться от Эрика – она не хотела, чтобы он видел этого мужчину, чтобы знал, что тот здесь. Так же, как она не хотела, чтобы он знал, что дом продается.

– Ханна, идем, – произнесла Кейтлин нетерпеливо, уводя девочку в дом.

Эрик смотрел им вслед, потом отвернулся.

Итак, Кейтлин встречается с другим. И у ее нового приятеля есть ребенок, который играет в софтбол. Абсолютно нормальный ребенок, который играет в софтбол, занимается гимнастикой и кто его знает какими еще видами спорта – как Кейтлин в детстве. И вот теперь Ханна – его книжная, неловкая, стеснительная девочка – тоже должна играть в софтбол. И не важно, что Ханна и Мишель вовсе не показались ему такими уж подружками.

Эрик стоял у машины и чувствовал себя все более глупо. Он просто не понимал, как мог быть таким слепым, таким тупым, ведь все было предельно ясно! Он все это время в глубине души верил, что они с Кейтлин все-таки сойдутся, что она полюбит его снова. Думал, что сможет заново найти путь к ее сердцу…

У него пересохло во рту. Он чувствовал себя растерянным, сердитым, брошенным. Его мучило то, что он потерял Кейтлин, но еще больше его мучило то, что Ханна для матери отошла на второй план, уступив первое место в сердце Кейтлин ее новому дружку. Даже здоровье Ханны было теперь менее важно для Кейтлин – бог знает по каким таким причинам. Никакие причины в данном случае не могут считаться уважительными – для него нет!

Он стоял до тех пор, пока Кейтлин и Ханна не скрылись в доме и входная дверь не закрылась за ними.

Оставив его за бортом.

Глава 11

Эрик с остервенением красил стену, а мозг его буквально кипел. Он не представлял себе, который сейчас час – он совсем не устал. Идти спать он не собирался – знал, что все равно не сможет уснуть. На улице было темно, окна открыты, снаружи царила ночная тишина, нарушаемая только жужжанием комаров и лопастей вентилятора.

Эрик махал кистью как одержимый, а перед глазами у него вставали образы Кейтлин и ее нового приятеля, он представлял себе, как они выходят из кухни его дома и идут в спальню… и там занимаются любовью… в его постели…

Волна ревности затапливала его сознание.

Он все пытался определить, когда же они начали встречаться, – и не мог. Он старался соединить воедино все мельчайшие детальки пазла в поисках ответа на вопрос, когда она встретила этого мужчину и кто он такой – и сходил с ума. Опускал кисть в ведро, потом снова поднимал ее вверх… капли падали ему на джинсы. Он стряхнул их, но, взглянув на себя, увидел, что весь перед его голубой рабочей рубашки тоже забрызган розовой краской. А он ведь даже не заметил, как это произошло.

Эрик красил стену, прислушиваясь к приглушенным ночным звукам. Его мысли все время возвращались к Ханне, к ее опухшей лодыжке. Конечно, это могло случиться когда и где угодно, но кровь у него закипала от ярости при мысли о том, что это случилось именно на софтболе, в который она не должна была играть, но играла – только потому, что ее мать спала с другим мужчиной, у которого дочь была в команде. Желудок у Эрика сворачивался в тугой комок, когда он думал, что Ханну использовали, что ее принуждали делать то, что она не хотела делать – и он снова всерьез начал размышлять об иске об опеке.

Ему хотелось поговорить об этом, обсудить с кем-нибудь, но его лучшим другом всегда была Кейтлин. У него были еще друзья – на теннисе, но было бы странно обсуждать с ними столь деликатную тему, хотя он и рассказал им о том, что они с Кейтлин расстались. Двое из них были воскресными отцами, но ни один не изъявлял никогда желания жить вместе с ребенком – и Эрик сильно сомневался, что они бы его поняли. В больнице он довольно близко сошелся с тремя психиатрами из своего отделения, но они все-таки воспринимали его как начальника и он вынужден был соблюдать профессиональную дистанцию.

В глубине души Эрик понимал, с кем именно он хочет поговорить.

Сунув кисть в ведро, он полез в карман за телефоном. Пролистав контакты, выбрал номер Артура Маркуссона и нажал кнопку вызова.

Артур был психиатром, который лечил Эрика – и вполне успешно. Артур был не только психиатром, но и юристом, а кроме того, для Эрика он стал учителем, коллегой и почти отцом. И Эрик чувствовал, как губы сами разъезжаются в улыбке, когда на том конце провода взяли трубку:

– Артур?

– Эрик, мальчик мой! – В слегка надтреснутом от старости голосе Артура звучала искренняя радость. Его норвежский акцент так до конца и не исчез, хотя он прожил в Штатах всю свою профессиональную жизнь. – Какой сюрприз!

– Как ваши дела?

– Великолепно! Надо сказать, уход на пенсию идет мне на пользу. У меня теперь есть время, чтобы читать. Читать – и при этом не испытывать чувства вины, ты можешь себе это вообразить?

– Рад за вас. – Эрик сел на защитную пленку, расстеленную на полу, развернул завернутый в пергаментную бумагу сэндвич с индейкой и откусил кусок.

– Погода оставляет желать лучшего, но я все равно рыбачу. Я же теперь спортсмен!

– Вы? Вы всегда были таким домоседом!

– Ха! – Артур рассмеялся вместе с Эриком.

– Как Айна?

– Хорошо, спасибо. Занимается водной аэробикой в компании таких же старых куриц, как и она. Мы оба проводим в воде чуть ли не больше времени, чем на суше. Возможно, скоро мы эволюционируем в другие формы жизни. Станем гекконами или кем-нибудь в этом роде.

– Не надо! Вы мне нужны в вашей теперешней ипостаси!

– Что у тебя случилось? Как Кейтлин и Ханна? От тебя давненько не было вестей, а я всегда волнуюсь, когда ты надолго пропадаешь.

Эрик сунул недоеденный сэндвич обратно в бумагу, не решаясь сообщить Артуру плохие новости вот так, разом.

– Кейтлин и я… мы расстались. И я думаю о том, чтобы подать иск о совместном проживании с Ханной.

Артур застонал:

– О, как это печально. Могу я спросить, почему?

– Даже не знаю, с чего начать. – И Эрик действительно не знал. – Кейтлин уже довольно давно была всем недовольна.

– Как жаль! – Голос Артура был полон сочувствия. – Я понимаю, это очень больно, когда рушится брак, существовавший много лет. Тем более я знаю, как много для тебя значила Кейтлин.

– Да, это понятно. – Эрик не мог промолчать кое о чем еще: – И я только что обнаружил, что она, оказывается, начала встречаться с другим. И это меня жутко раздражает.

– Само собой. Но ты должен все-таки отпустить ее. – Артур поколебался, прежде чем продолжить. – Ты теперь здоровый человек и вполне имеешь право на дочь. Это было бы замечательно для тебя, я считаю. И для Ханны тоже. Вы всегда были очень близки, и меня нисколько не удивляет твое решение забрать ее. Вот только Кейтлин… я думаю, она будет против.

– Да, я уверен, она будет возражать.

– И что ты думаешь? Ты принял окончательное решение?

– Пока нет. Я поэтому и звоню – узнать, что вы думаете по этому поводу.

– Вряд ли мне стоит вмешиваться. В любом случае я действительно считаю, что твои отношения с Ханной были всегда необыкновенно близкими. Ты лучший отец, какого я встречал в жизни.

– Спасибо. – Эрик почувствовал теплую волну благодарности.

– Помню, когда она родилась… Как ты занимался ею с самого ее младенчества. Думаю, именно ее рождение помогло тебе справиться с теми проблемами, которые у тебя были. Было очень приятно смотреть на вас вместе.

Эрик на какую-то долю секунды вернулся в прошлое, в те чудесные дни.

– Да уж… Помню, как я поначалу не знал, что с ней делать, как взять на руки, но почему-то я не боялся ошибиться. Это было так… естественно.

– Точно. Ты последовал за своими чувствами – и Ханна ответила.

Эрик вдруг почувствовал беспокойство:

– А вы не думаете, что это потому, что мы с ней оба страдаем тревожными расстройствами?

– Нет. Я думаю, что когда Ханна родилась, ты смог наконец найти путь к себе. Ты перестал зацикливаться на себе и своих проблемах – и поставил ее на первое место, как и положено хорошему отцу. – Артур помолчал, потом продолжил: – Ханна стала смыслом твоей жизни, она дала тебе ощущение полноты жизни, которого раньше у тебя не было. Поэтому я думаю, именно она помогла тебе выздороветь. А ты, в свою очередь, помогаешь оставаться здоровой ей. То, что связывает вас с Ханной – не тревожное расстройство. Вас связывает любовь. – Эрик не знал, что сказать, так его растрогали слова Артура. – Из твоих слов, если я правильно понял, следует, что ты готов принести в жертву свою карьеру, если понадобится, и ограничиться только частной практикой.

– Верно.

– Ты написал столько великолепных статей. У тебя блестящее резюме. Ты можешь писать и печататься. И если ты уволишься из больницы, у тебя будет больше свободного времени. Практика ведь у тебя есть, не так ли?

– Да.

Чем дальше говорил Артур – тем сильнее росла внутри Эрика уверенность в том, что эта мысль о совместном проживании с Ханной правильная.

– Какое бы решение ты ни принял, оно будет единственно верным. Я абсолютно доверяю тебе и твоей интуиции.

– Спасибо. – Эрик почувствовал нечто вроде облегчения.

– А у тебя есть какие-нибудь новые интересные случаи? Пожалей меня, спаси старика от скуки!

Эрик сразу вспомнил о Максе.

– У меня новый пациент с ОКР. Ему семнадцать.

– Моет руки? Считает?

– Нет, у него ритуальные действия и навязчивая идея. Он все время думает об одной девушке и боится, что причинит ей вред.

– О, это очень типично для ОКР.

– Да, я знаю. – Эрик в который раз поразился тому, как легко разговаривать с Артуром и как внимательно тот слушает. – Но есть кое-что… он… он взял себе телефон, который она случайно оставила на виду.

– Хм… что ж, такое бывает.

– Что-то в нем меня настораживает. Как вы думаете, ей грозит опасность?

– Вовсе нет, – фыркнул Артур. – Они часто боятся, что кому-то причинят боль или вред, случайно или даже намеренно, но пациенты с ОКР редко проявляют агрессию по отношению к объектам своих навязчивых идей. Они никогда не делают того, что представляют себе, ты же знаешь.

– Да, разумеется.

– И все же в твоем голосе я слышу тревогу.

– Да. Одна вещь не дает мне покоя. Во время сеанса я все время думал, а не случай ли это Тарасова?

Эрик имел в виду историю, когда пациент психиатра Тарасова говорил врачу о том, что хочет причинить вред девушке, но психиатр не донес на него в полицию, подчиняясь профессиональной этике. И в один далеко не прекрасный день этот пациент убил ту девушку, а ее родители обвинили во всем психиатра. Суд счел врача виновным, и был принят закон, по которому психиатр обязан сообщить в полицию или предупредить потенциальную жертву об угрозе, если о таковой ему становится известно в процессе лечения.

– Не вижу здесь никакой связи с Тарасовым. Но у меня всего лишь каких-то сорок с лишним лет врачебной практики.

– Наверное, вы правы. – Эрик никогда не сталкивался со случаями, подобными Тарасову, они были редкими, хотя перед каждым психотерапевтом рано или поздно вставала такая дилемма: донести в полицию или предупредить жертву и тем самым рискнуть доверием пациента навсегда – или оставить все как есть, положившись на удачу и дело случая.

– Как давно ты его лечишь?

– У нас был пока только один сеанс.

Артур крякнул:

– Ты бежишь впереди паровоза, тебе не кажется?

– Наверное. – Эрик облегченно выдохнул.

– Прежний Эрик мог бы тревожиться из-за этого – но новый Эрик из тех, кто никогда не тревожится попусту. Почему ты замолчал?

– Я слушаю вас, – улыбнулся Эрик.

– Рад, что ты позвонил мне, но время позднее, старикам пора спать. Моя благоверная меня уже зовет.

– Спасибо вам. И обнимите ее от меня, хорошо?

– Само собой. Звони в любое время. Ты же знаешь – я всегда рад поболтать с тобой.

– Спокойной ночи. – Эрик повесил трубку, доел свой сэндвич и снова взялся за кисть.

Глава 12

Воскресным утром, когда Эрик открыл дверь кабинета, Макс уже сидел в пустой приемной.

– Доброе утро, Макс. Заходи.

– Привет. Спасибо. – Макс едва поднял глаза, входя в кабинет, голова его была низко опущена. Он был в той же одежде, что и накануне, и от него попахивало, словно ему не помешало бы принять душ. Эрик попытался поймать взгляд Макса, закрывая за ним дверь кабинета.

– Как ты?

– Да ужасно! Я вообще не могу спать, я все время тюкаю себя в голову, и Буле хуже. Она ничего не ест – вчера за весь день только выпила кофе и поела немного печенья. – Макс так и не сел. Когда он наконец взглянул на Эрика, в глазах у него светились боль и отчаяние. – Я совершенно вымотан, и мне реально нужны лекарства. Вы ведь выпишете их мне, доктор Пэрриш?

– Пожалуйста, присядь, и продолжим разговор…

– Ну почему вы не можете просто выписать мне лекарства, доктор Пэрриш? – Макс сцепил руки в замок. – То есть… ведь я за этим к вам и пришел. Это тюканье… эти мысли, все вместе – мне нужна помощь!

– Макс, нельзя ожидать, что тебе станет лучше уже после первого сеанса, надо быть реалистами.

– Да я знаю, что нужно больше сеансов, и я хочу, чтобы мне стало лучше, поэтому я и прошу выписать мне лекарства!

– Сядь, пожалуйста. – Эрик указал ему на кресло. – Мне казалось, я уже объяснял тебе, что у лекарств бывают побочные эффекты…

– Какие, например? Я не собираюсь убивать себя, обещаю! – Макс опустился в кресло.

– Это только одно из побочных действий, хотя, разумеется, самое неприятное. – Эрик встретился с Максом взглядом и сел напротив него, положив на колени блокнот.

– Но я не собираюсь этого делать, клянусь. – Теперь Макс говорил почти шепотом. – Я нужен Буле, и я в порядке, просто мне нужна помощь.

– Я понимаю, но сначала нам нужно поговорить, чтобы я лучше представлял себе, с чего начать твое лечение.

– Мы уже достаточно разговаривали.

– Я только начал узнавать тебя. – Эрика беспокоил тот факт, что Макс явно переживает кризис, но он не мог даже госпитализировать его, не убедившись, что он представляет потенциальную опасность для себя или окружающих. – Давай сменим тему. Расскажи мне о бабушке.

– Ну, она плоха. Реально плоха. Вчера приходили работники хосписа, потом социальный работник. – Лицо Макса потемнело, он запустил в волосы растопыренную пятерню.

– И как это было? – Эрик отметил, что волосы парня выглядят сальными, и сделал запись в блокноте.

– Они были очень любезны. Дали мне график своих посещений и такую, знаете, книжечку под названием «Когда время приходит…» или что-то вроде того. – Макс фыркнул. – Как будто они не в курсе, что существует интернет и что там можно найти все, что нужно. Я уже все нашел. Ну, зато они помогли мне перенести Булю в гостиную и привезли нам такую кровать, знаете, как в больнице, и кислородный аппарат. Они даже дали мне набор с морфином и транквилизаторами.

– Обычно они дают «Ативан».

Эрику не понравилось, что у парня есть прямой доступ к лекарствам, особенно таким сильнодействующим, как «Ативан», «Валиум», «Клонопин» или «Ксанакс» – они вызывают зависимость и производят эффект, похожий на алкогольное опьянение после нескольких доз спиртного. – Очень печально, что они дали это все тебе. Очень неразумно.

– Да нет, на самом деле не так. Мать была дома и встречала медсестру, так что они дали все это ей. А потом она смылась. Она пока в состоянии соблюдать приличия. Даже сказала сестре, что бывает дома каждую ночь.

– Не трогай эти лекарства, договорились?

– Конечно, да и они запакованы, и медсестра сказала, что если бабушке станет хуже, если боли усилятся или она начнет беспокоиться, мы должны ей позвонить. Ну, точнее, я должен ей позвонить – потому что матери-то все равно не бывает. – Глаза Макса вспыхнули от боли, он закусил губу: – Это называется терминальное возбуждение – так они сказали. Такое бывает, я читал в инете.

– А твоя мама была дома, когда приходил соцработник?

– Нет, ее не было. – Макс снова фыркнул. – Да я могу все сам, я все делаю, мне помощники не нужны. И если что – я все сделаю сам и буду уверен, что все сделано правильно.

Эрику трудно было даже представить тот груз ответственности, который нес этот мальчик.

– Так тебе что, никто не помогает? А сейчас кто с бабушкой дома?

– Из хосписа прислали сиделку, она с ней сейчас. Ее зовут Моник, она с Ямайки. У нее, конечно, дичайший акцент, мы ее вообще почти не понимаем, но она нам нравится. – Макс немного просветлел. – Буля любит петь, и Моник поет с ней вместе, все эти старые песни, знаете – Джуди Гарленд и все такое. Они пели «Ты заставил меня полюбить», когда я уходил, а завтра Моник собирается принести какую-то «Красную полоску».

Эрик улыбнулся.

– Это хорошо для бабушки. Как раз то, что ей нужно.

– Вот и я говорю. – Макс коротко хихикнул, но тут же остановил себя. – Мне бы хотелось самому быть там, но она велела мне идти к вам, а потом на работу, чтобы все шло своим чередом. Как будто все нормально.

– Я ее понимаю, а ты?

– Ну… да. Но я сказал начальнику, что работать буду только утром, потому что в это время она все равно всегда спит. А в полдень начинается ее любимое шоу по телевизору, и мы посмотрим его вместе. – Макс горько улыбнулся: – Она фанатка «Золотых девочек»[8].

Эрик улыбнулся, тронутый этой искренней любовью и заботой. Но его волновал вопрос, придет ли сегодня утром на занятия Рене Бевильакуа.

– Ты работаешь по воскресеньям?

– Ага, многие студенты устраиваются на лето на работу, поэтому приходится заниматься только по выходным.

Эрик сделал пометку: «Рене – утром?»

– Тебе будет очень трудно выдержать все то, что тебе предстоит, да еще работа…

– Да уж наверное. – Макс помолчал, видимо, пытаясь собраться с мыслями. – Это все ужасно, знаете, понимать, что она… что это конец. Я все время думаю – сколько ей еще осталось? Ну, типа – как долго может прожить человек, если он не ест и не пьет? Я спрашивал у Моник – но она сказала, что это все индивидуально. А вы как думаете?

– Я думаю, у сиделки из хосписа в этом смысле опыта больше, чем у меня.

– Да я просто хочу знать, вы же доктор – как вы думаете? Сколько ей еще осталось? В инете написано, что если не есть и не пить – проживешь от трех до пяти дней.

– Я могу помочь тебе принять это, когда оно произойдет, и я рад, что ты заговорил об этом. Воспользуйся оставшимся временем, подумай о ваших чувствах. Цель нашего с тобой лечения: чтобы ты научился выражать свои эмоции, так давай попробуем – и ты обязательно почувствуешь себя лучше и счастливее.

– Если бы вы выписали мне лекарства, я бы вообще не испытывал никаких чувств. И тогда я был бы спокоен и счастлив.

– Но мы используем вербальную терапию…

– Доктор Пэрриш, судя по всему, мне придется купить то, что мне надо, у ребят из школы. Я знаю кое-кого, кто таскает «Валиум» у матери, а еще можно достать «Риталин» или «Аддерол», причем легко.

– Не стоит этого делать. Никогда не бери ничего подобного ни у кого – и другим не надо бы этого делать. – Эрик решил пока не развивать эту тему, она никак не помогла бы ему раскрыть мальчика. – Все-таки дай мне побольше информации. Где твоя мать? Ты сказал, она работает. Где?

– В страховой компании, в «Центер Сити», в строительном отделе.

Эрик сделал пометку.

– А когда она возвращается домой?

– Она не возвращается, по крайней мере не каждый день. Она остается в городе у своего приятеля. Иногда она звонит. – Макс бросил взгляд на часы, и Эрик знал, что он боится пропустить, когда будет пятнадцать минут девятого.

– Она понимает, что такое хоспис?

– Конечно, понимает.

– И все равно не приезжает домой?

– Не-а. – Губы Макса скривились от сдерживаемого отвращения.

– Когда она звонит, она спрашивает о своей матери?

– Нет, но я сам ей рассказываю.

– А о тебе она спрашивает?

– Нет, но я тоже ей рассказываю.

– Тогда зачем она звонит?

– А вы как думаете? – Макс вдруг разразился злобным смехом. – Она звонит из-за денег! Типа ей нужно два новых колеса, а денег нет – и она звонит, чтобы ей перечислили деньги на счет.

– Как ты это делаешь?

– Через интернет. Бабушка сказала мне свой пароль, я оплачиваю ее счета онлайн. Буля перечисляет деньги на счет матери каждую неделю. Ну, то есть я, получается, перечисляю – вместо Були. – Макс снова фыркнул. – Мать хочет, чтобы ей сделали автоматический платеж, но если я на это поведусь – я ее вообще больше никогда не увижу и не услышу.

Эрик чувствовал к нему огромную жалость.

– Наверное, тебе нелегко было смириться со всем этим.

– Да нет, нормально, я привык. Я же все время так жил. Обо мне заботилась только Буля. Вот ей я нужен.

Эрик услышал, как потеплел голос Макса – первый раз.

– Это здорово – быть кому-то нужным, правда?

Макс кивнул:

– Да, это здорово.

– Но тебе не кажется, что все это чересчур? Что ты не в состоянии все это вынести?

– Да нет. Правда – нет. – Макс пожал плечами.

– Объясни мне. Потому что я думаю, что большинство людей твоего возраста сочли бы, что это слишком тяжело.

– Ну, Буля же не виновата, что заболела, и вы ее видели – она классная. Думаю, она мне так нравится, на самом деле – так сильно нравится, что мне совсем не сложно за ней ухаживать. Наоборот, это мне даже по душе.

В горле у Эрика встал комок. Какая необыкновенная привязанность внука к его бабушке – столь сильная, что ее как будто можно потрогать руками.

– Думаю, это и называется любовью, Макс.

Глаза Макса вдруг наполнились слезами, но он тут же их смахнул.

– Вы пытаетесь заставить меня плакать?

– Конечно. – Эрик улыбнулся, потому что видел, что Максу это надо. – Это моя работа.

– Ха! – Макс снова смахнул слезы с глаз и бросил взгляд в сторону коробки с салфетками, но брать не стал.

Эрик сделал пометку: «салфетки не берет». Он давно заметил, что многие пациенты почему-то не позволяют себе взять салфетку – видимо, считают это неким проявлением слабости. И по опыту Эрик знал, что работать легче с теми, кто салфетку все-таки берет. Поэтому он забеспокоился о Максе еще больше.

– Я себя так глупо чувствую, даже неловко, – Макс тряхнул головой и тяжело вздохнул. – Знаете, если бы кто-то в школе узнал, что я сижу тут и плачу из-за бабушки, они бы решили, что я самый большой идиот на свете. Даже больший идиот, чем они сейчас обо мне думают.

– Эмоции, которые ты испытываешь, абсолютно естественные, они доказывают, что ты можешь иметь привязанность к другому человеку. И на самом деле это признак твоего душевного здоровья.

– Что? – Глаза Макса расширились от изумления. – Как это? Как вы можете говорить о душевном здоровье того, у кого ОКР?!

– Ты должен думать об этом как об отдельном заболевании – как ты воспринимаешь физическую болезнь. Ведь если у тебя диабет – у тебя только диабет, это не делает тебя в принципе больным человеком, во всем остальном ты можешь быть абсолютно здоров. Вот и воспринимай свою болезнь как диабет. Ты – здоровый человек, у которого диабет. И если мы сможем справиться с твоим диабетом – тебе станет только легче. – Эрик импровизировал – он никогда раньше не думал об этом с такой точки зрения. Каждый день он сам узнавал что-то новое, учился – в том числе у своих пациентов и во время сеансов. – Макс, нам надо пройти через это. Ты станешь здоровым и счастливым быстрее, если будешь думать о себе как о здоровом человеке. А теперь расскажи мне, как твои навязчивые мысли о Рене?

Макс взглянул на часы.

– Я думаю о ней все время, и мне надо постоянно тюкать себя и проделывать другие ритуалы.

– Ты видел ее вчера?

– Да… ну, да, – ответил Макс, поколебавшись.

– Почему ты колебался?

– Ну… я видел ее не только на занятиях.

Эрик понял, что Макс пытается уклониться от ответа.

– А где еще ты ее видел?

– Я… я видел ее в городе, ну, где она работает.

– А где она работает?

– В кафе, где продается замороженный йогурт, в том большом торговом центре.

– А как так получилось, что ты ее видел?

– Я… просто был в городе и увидел, как она едет на работу. И она снова разговаривала по телефону. – Лицо Макса напряглось, губы вытянулись в тонкую линию, а руки он сцепил в замок. – Я вам рассказывал, помните? Это опасно, а она даже не использует громкую связь или хэндз-фри. И пишет смски без конца еще.

Эрик сделал пометку.

– Так ты видел ее в машине или в кафе-мороженом?

– Ну… как бы… и там и там. Если вам так интересно…

Макс начал ломать пальцы, в голосе его появились тревожные нотки.

– То есть оно как было… Я дома играл в свой лэптоп, бабушка спала, а я знал, что Рене работает по субботам. И я решил поехать съесть немножко йогурта. Но я не заходил внутрь.

– Почему? – Эрик снова сделал пометку.

– Не знаю. Я подумал, что мне будет трудно объяснить ей свое появление и что она поймет, что я за ней слежу. Поэтому я не пошел внутрь.

– А что ты сделал?

– Я ждал в машине, а потом ее смена закончилась, и я тоже уехал, убедившись, что она не попадет ни в какие неприятности и с ней не случится ничего по пути домой, ну вы понимаете. То есть я хотел просто быть уверенным, что с ней все в порядке и что она добралась до дома.

– Значит, ты преследовал ее до самого дома? – В голосе Эрика звучало осуждение, он беспокоился теперь уже не только за Макса, но и за Рене. В свой блокнотик он записал: «Ждал ее около работы… слежка? Тарасов?»

– Ну не совсем… что ж, я знал, что вы так скажете. – Макс подался вперед в своем кресле, вид у него был очень несчастный. – Но это совсем не то, клянусь вам, я не подглядываю за ней, не слежу или что-то в этом роде. – Он посмотрел Эрику прямо в глаза.

– А чем это отличается от слежки?

– Когда следят – собираются причинить вред или сделать что-то плохое, а я никогда не сделаю ей ничего плохого. Я просто… присматриваю за ней. Это… ну, в общем, я же знаю, что она делает все то, что делают красивые девочки – они все время болтают по телефону, пишут смски, я видел в школе, в столовой и в библиотеке. Где бы такая девочка ни была – она все время в телефоне.

– И Рене тоже всегда в телефоне?

– У Рене много друзей, она симпатичная и популярная. Так уж устроены девушки – особенно симпатичные, они не расстаются со своими телефонами. А когда она говорит за рулем, она подвергает себя опасности. – Макс нервно теребил пальцы рук. – Я не хочу причинить ей вред – я хочу ее защитить.

– Тогда нарисуй-ка мне картинку. Ты едешь в машине, сразу за ней или в паре машин от нее?

– Ну да, и все! Я держусь на расстоянии взгляда, просто чтобы знать, что с ней все в порядке.

– И как это может ее защитить?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду – то, что ты делаешь… если она говорит по телефону, а ты едешь за ней… как это может ее защитить?

– Ну… я просто ее вижу. Я смотрю на нее, чтобы знать, что с ней все в порядке.

– Раньше ты так делал?

– Да. – Макс вдруг выпрямился.

– Сколько раз?

– Два. Я ездил за ней дважды.

– А к ее дому ты ездил? – Эрик сделал пометки.

– Да.

– Сколько раз?

– Много. – Макс проверил часы.

– Ты хочешь ее обидеть?

– Нет, ни за что. – Глаза Макса округлились и вспыхнули от возмущения. – Это мерзко! Наоборот, я еду туда, чтобы убедиться, что ни я, ни кто другой не сможет ее обидеть!

– Макс, когда-нибудь… раньше, в прошлом… ты ударил кого-нибудь? Может быть, подрался с кем-то? – Эрик всерьез начинал опасаться за безопасность этой девочки.

– Нет.

– А как же потасовки в школе?

– Вы издеваетесь? – В голосе Макса звучала ирония. – Никогда. Мне дорога моя задница.

– Ты когда-нибудь ломал что-нибудь, когда злился?

– Нет.

– А как насчет жестокости – ты никогда не проявлял ее?

– Нет, нет!

– А к животным? Может быть, кошки или другие домашние питомцы?

– Да вы серьезно, что ли? Вы меня сегодня просто удивляете, доктор Пэрриш! – Макс отшатнулся, возмущенный, а Эрик внимательно изучал его взглядом. Он напряженно размышлял: Макс взял телефон девушки и преследует ее до дома – это нехорошо. Но он никогда не пытался прибегнуть в отношении нее к насилию. Логика Макса была Эрику понятна: это только защита, а вовсе не преследование. Выглядел Макс при этом искренним, что, конечно, не значило, что его поведение не представляло собой угрозы, но и повода для того, чтобы пытаться определить его в стационар или доносить в полицию, пока явно не было.

– Я спрашиваю потому, что беспокоюсь за Рене.

– Я ехал за ней не из плохих побуждений, я хотел только убедиться, что с ней все в порядке. Я не какой-нибудь там крипер[9] или еще кто, совсем наоборот! Я… я ее ангел-хранитель, что ли. Я за ней присматриваю – и ей нужно, чтобы я за ней присматривал.

– Значит, ты считаешь, что нужен ей. – Эрик заглянул Максу в глаза, и на секунду ему даже удалось задержать взгляд мальчика.

– Да, я ей нужен.

– И это не наводит тебя ни на какую мысль? Не напоминает ничего – из того, о чем мы говорили?

– Нет. Что вы имеете в виду? – Макс снова посмотрел на часы.

– Я имею в виду твою бабушку.

Макс отшатнулся, округлив глаза.

– Доктор Пэрриш… я вижу разницу между Рене и моей бабушкой. Это уже слишком.

– Я понимаю. Но твои чувства – они ведь те же самые, ты не находишь? Попытайся ответить на мой вопрос. Когда ты волнуешься о бабушке – беспокойство о Рене тоже растет или становится меньше? Не получается ли так, что чем больше ты волнуешься о бабушке, тем больше ты волнуешься о Рене?

Макс моргнул.

– Вы… думаете?

– Ты мне скажи.

– Может быть… что-то типа того… я думаю – да, так и есть.

– Как ты думаешь – ты бьешь себя, чтобы ничего плохого не случилось с другими, с Рене и твоей бабушкой, например?

– Я думал об этом, но какова бы ни была причина – это не меняет сути дела, вообще ничего не меняет. Я по-прежнему хочу себя ударить. Я должен себя ударить. Прямо сейчас, я знаю – уже почти пора. – Макс посмотрел на часы, волосы упали ему на лицо. – Да, ровно пятнадцать минут. Я должен стукнуть себя и назвать цвета. – Макс ударил себя в висок правым указательным пальцем, губы его беззвучно шевелились. – Вот так.

– Это помогает?

– Да не очень, не то чтобы мне становилось гораздо лучше от этого. Уже не становится – а раньше становилось. Я и говорю: мне становится хуже, поэтому я и пришел к вам. Мне приходиться делать это, чтобы не сойти с ума.

– А что насчет твоей навязчивой идеи о Рене – той, о которой ты рассказывал мне вчера? Что ты боишься причинить ей вред?

– Вчера вечером и ночью эти мысли опять приходили, и я очень переживаю, волнуюсь, что могу как-то ей навредить.

– Какие именно мысли?

– Ну как обычно… как я вам вчера рассказывал. И утром тоже. Это меня нервирует, я волнуюсь, что… ну, что меня не будет рядом и кто-нибудь причинит ей вред… – Речь Макса становилась все быстрее, словно за ним кто-то гнался: – Или я вижу ее лицо и шею, и эту цепочку с ромбиком… и потом – мои руки у нее на шее, давят, давят… Меня это так расстраивает – то, что подобные идеи приходят мне в голову и я не могу их остановить, это как ночной кошмар, только я не могу проснуться, и снится он мне по десять раз на дню или даже двадцать, и ничего с этим нельзя поделать, совсем ничего, никакие удары по голове и цвета радуги – ничто не помогает мне снять это напряжение в голове. – Макс глубоко вздохнул, пытаясь унять волнение. – Я так больше не могу, доктор Пэрриш. Правда – не могу. Я хочу, чтобы это кончилось. Это должно кончиться.

– Понимаю. – Эрик вынул из коробки салфетку и протянул ее Максу. – Вот, возьми, пожалуйста.

– Спасибо. – Макс вытер глаза, на его щеках выступили красные пятна. – Простите, я знаю, это стыдно – сидеть здесь и плакать, как маленький.

– Это вовсе не стыдно. Это по-человечески. Ты сегодня проделал огромную работу, я знаю, это было нелегко.

– Это… отстой. Просто… отстой.

Теперь Эрик был совершенно уверен в диагнозе ОКР и прекрасно знал, что делать дальше.

– Макс, я выпишу тебе рецепт. Это лекарство действует не сразу, но ты должен набраться терпения. Кроме того, тебе надо будет сделать анализ крови. А в субботу вечером, в восемь, я жду тебя здесь – у меня как раз будет свободное время, раньше нет.

– Отлично. – Макс выглядел спокойнее, лоб его разгладился. – А какое лекарство вы хотите мне выписать?

– «Флуоксетин». Или, как его еще называют, «Прозак». – Эрик уже выписывал это средство, и результаты были неплохие, но он должен был отслеживать возможные неприятные последствия его применения. – Позвони мне сразу же, если вдруг почувствуешь необычное возбуждение и беспокойство. Ты понял меня?

– Да. Спасибо, – сказал Макс, вытирая глаза.

Глава 13

Утром в понедельник Эрик вышел из лифта в правом крыле больницы и двинулся по ярко освещенному коридору, на ходу вытаскивая из кармана ключи. Он провел бо́льшую часть ночи, размышляя то о Максе, его бабушке и Рене, то о возможности получить право на приоритетную опеку над Ханной. К утру он принял решение и решил позвонить своему адвокату сразу после утреннего совещания.

Дойдя до двери психиатрического отделения, он приложил карточку к электронному замку, потом вставил ключ и открыл дверь, которая закрылась за ним, как только он вошел – это было сделано в целях безопасности. За дверью было маленькое помещение, а дальше – еще одна дверь. Таким образом получался своеобразный шлюз. С того момента как Эрик начал здесь работать, в его отделении не случалось побегов или серьезных эксцессов – и Эрик очень рассчитывал, что так будет и дальше.

Он открыл дверь и вошел в отделение. Оно имело прямоугольную форму, у входа находился медицинский пост и большой телевизор, перед которым стояли диван и несколько стульев – это была территория для персонала. На стенах висели полки с книгами, а под ними стояли столы со старыми компьютерами, пожертвованными благотворительными организациями.

Слева были палаты пациентов, а справа – кабинеты персонала, комнаты для совещаний, кухня и несколько палат для пациентов, которые требовали особого присмотра; все двадцать палат для пациентов были одиночными – этого требовала безопасность. Пациенты в отделении были разные по возрасту – от восемнадцати до девяноста лет – и по степени расстройства: здесь были и шизофреники, и страдающие раздвоением личности, и находящиеся в депрессии. Один из пациентов пытался покончить с собой, еще двое занимались членовредительством. Летом пациентов было немного, а с наступлением холодов становилось больше. В центре отделения находилась столовая, а за ней – комната для медсестер, в целях безопасности имеющая прозрачные стены из толстого плексигласа. Таким образом, сестры могли видеть все, что творится в отделении и в маленьком дворике сразу за ним, который был построен по требованию Министерства здравоохранения: видимо, в министерстве считали, что свежий воздух очень полезен психически больным людям. Эрик никогда не говорил чиновникам из министерства, что на самом деле больные в этом дворике в основном курят: вообще-то курить в больнице было строго запрещено, но у Эрика рука бы не поднялась забрать у психопата его сигареты.

Эрик прошел в левую часть – там был его кабинет. По пути он захватил свою корреспонденцию и заглянул в маленький конференц-зал. В зале были все его сотрудники, они как раз пили кофе – кто первую утреннюю чашку, кто – последнюю утреннюю чашку после ночного дежурства. Эрик со всеми поздоровался, со всеми поговорил, обойдя вокруг большого овального стола с черной столешницей из того же прочного искусственного дерева, что и все столы в больнице.

Эрик отодвинул стул во главе стола, остальные сотрудники заняли свои места. В подчинении у Эрика было три психиатра, они все уселись по правую руку от него. Главным среди них был Сэм Уорд, их главный интеллектуал, в очках с тонкой оправой, закрывающих светло-голубые глаза, и с сальными волосами, с которых сыпалась по плечам перхоть. Сэм опубликовал уже много научных статей о новых методах терапии СДВГ[10], хотя ему было всего около тридцати пяти лет. Он был женат и растил маленького сына. В больнице он работал уже восемь лет, и Эрик лично назначил его на роль своего заместителя.

Рядом с Сэмом сидел Джек Деверни – хотя это соседство было странным: они недолюбливали друг друга с Сэмом из-за несхожести темпераментов. Сэм был первым психиатром в своей семье, в то время как Джек не раз говорил, что выбор в пользу этой специальности он сделал из-за своего отца, знаменитого во Франции нейробиолога. На одну из вечеринок в честь Хэллоуина он явился в образе своего отца – надел парадный костюм со значком «Спроси меня о проблемах моего папы!» Джек был симпатичным и любил флиртовать с женщинами – он пользовался популярностью у медсестер, которые не могли устоять против его темных бархатных глаз и европейского лоска. В Йеле он был чемпионом студенческой лиги по фехтованию и с тех пор поддерживал свое мускулистое тело в отличной форме с помощью этих штук… Эрик слышал, они называются «гантели».

Третий присутствующий психиатр был тощий и маленький Дэвид Чу, одинокий, похожий на подростка мужчина, который казался особенно неказистым в сравнении со своим коллегой Джеком. Дэвид пришел в отделение всего два года назад и ему, как самому младшему члену семьи, прощались самые глупые и дурацкие розыгрыши и шутки, на которые он был большой мастак. Например, недавно он прикрепил ко всем стульям в отделении бумажки с подписью «ОБРАЗЕЦ СТУЛА». И, кстати, Эрик считал эту шутку вполне смешной.

За Дэвидом сидели медсестры: Пэм Сьюзпет, крупная и миловидная, и ее неразлучная подруга Беверли Глэдфелтер.

Еще одна пара медсестер – новенькие, их наняли недавно, когда были разморожены ставки, – Эллисон Стерлинг и Сью Баррингтон, обе с короткими каштановыми волосами, сидели рядом с ними.

А остальные стулья были заняты сотрудниками, которые довольно редко посещали совещания: два психолога, две ассистентки, стажер, терапевт, два соцработника и двое студентов Джефферсона, одной из которых была Кристин Малин – с ней Эрик старался не встречаться взглядом с того самого момента, как вошел в помещение.

– Что ж, Амака, давайте начнем нашу вечеринку, – обратился Эрик к медсестре Амаке Адемоле-Джиббс, которая сидела слева от него с толстой пачкой историй болезней пациентов перед собой.

Амаке было около пятидесяти, она была уроженкой Западной Африки, которая приехала в Штаты и вышла замуж за британца, и ее акцент вызывал у людей ассоциации с сериалом «Аббатство Даунтон». Она была умной, профессиональной и уверенной в себе, в ее обязанности входило следить за состоянием пациентов отделения – крайне сложная и ответственная задача. Она всегда приходила на работу первой, беседовала с ночными сестрами, принимала у них отчеты, проверяла записи и готовила данные, чтобы доложить о них Эрику и остальным членам команды.

– Хорошо, босс. – Амака сделала глоток чая. – Начну с Юлиуса Эчеверриа. Вы, наверное, помните, что он поступил к нам десять дней назад с депрессией вследствие смерти его сына-подростка в автомобильной катастрофе. – Амака взяла из пачки, лежащей перед ней, верхнюю папку и скрестила тонкие ноги в форменных брюках. – Мистер Эчеверриа неплохо провел ночь. Он спал семь часов и принял все свои лекарства.

Эрик кивнул:

– Это хорошо. Значит, он больше не пытается их выкидывать или прятать.

– Нет, не пытается. – Амака покачала головой, ее маленькие серебряные сережки качнулись вперед-назад. Она любила серебряные украшения – они хорошо гармонировали с ее темной кожей и кудрявыми волосами, которые она коротко стригла. – Состояние вполне удовлетворительное, его жена Роза навещала его вчера вечером. Она тоже думает, что он выздоравливает. Они вчера очень хорошо поговорили.

– Отлично, отлично, отлично. – Эрик был доволен. Его методика подразумевала участие членов семьи в лечение пациента – он считал, что в психиатрии, в отличие от других областей медицины, очень важно, чтобы больной испытывал поддержку со стороны супругов, родственников и даже друзей. Пациент, испытывающий физическую боль, не нуждается ни в чьем сочувствии – ежедневные визиты родственников и близких не помогут, если у тебя рак прямой кишки. А вот в случае мистера Эчиверриа Эрик был уверен, что поддержка жены, которая переживала ту же трагедию, что и он, крайне важна и нужна.

– Кстати, у мистера Эчеверриа кончается страховка. Осталось всего три дня.

– Принято к сведению, – кивнул Эрик. Он знал, что у девяноста процентов его отделения есть страховка, они с Амакой всегда старались отслеживать, сколько еще дней есть у того или иного больного в запасе, прежде чем лечение обойдется ему в кругленькую сумму, и старались уложиться в отмеренные страховыми компаниями сроки.

– Чей пациент мистер Эчеверриа? Кажется, ваш, Джек?

– Да. – Джек кивнул, выпрямился в своем кресле и сплел перед собой длинные пальцы. Он был одет в темно-голубой кашемировый джемпер поверх белой рубашки, узкие и короткие шерстяные слаксы и мокасины от Гуччи. Эрик вспомнил, как Кейтлин говорила, что он мог бы быть моделью.

– Как его состояние? Он готов к выписке?

– Думаю, почти готов.

– И когда вы рекомендовали бы его выписать?

– Завтра. Или через день. – Джек пожал плечами.

– Когда лучше?

– Послезавтра.

– Хорошо.

Эрик не стал продолжать. Он никогда этого не говорил, но ему всегда казалось, что Джек как-то слишком озабочен самим собой – слишком для того, чтобы стать хорошим психиатром, не говоря уже о том, чтобы достичь тех профессиональных высот, которые покорил его отец.

Амака снова взяла слово:

– Наш следующий пациент – Лиа Берри, это уже ее третья госпитализация после рождения ею мертвого ребенка. Одна из сестер за ужином заметила, как она пытается спрятать пластиковый нож в кармане. Сестра заволновалась, что она может поранить себя или попытаться причинить себе вред.

– О нет. – Эрик почувствовал, как в горле у него встал комок, и лица сидящих вокруг стола помрачнели. Истории некоторых пациентов психиатрического отделения бывают просто душераздирающими, и Лиа Берри была одной из таких пациенток. В любом отделении есть пациент, который носит прозвище «призрак», потому что он все время возвращается. И у них в отделении таким «призраком» была Лиа Берри.

Амака продолжала:

– Миссис Берри очень расстроилась, когда медсестра отобрала у нее нож, и почти не спала ночью. Она жаловалась, что хочет домой, хотя понимает, что ей пока еще нельзя и что она должна побыть здесь. И еще она просила, чтобы ее перестали контролировать по ночам.

– Это про что? – Эрик повернулся к Дэвиду. – Она ваша пациентка. Что она имеет в виду?

– Вы же знаете, мы вынуждены делать обход и контролировать постели каждые пятнадцать минут. Она считает, что это унизительно. И хочет, чтобы мы перестали это делать, хотя бы ночью. Но я объяснял ей, что это невозможно.

– Хм, верно, невозможно. Но мы должны придумать что-нибудь, чтобы ей помочь.

Эрик ввел эти обходы палат каждые пятнадцать минут после того, как в одной из больниц пациент покончил с собой. К пациенту не заходили в течение часа. Эрик не хотел, чтобы подобное произошло у него в отделении. И в то же время понимал, что для пациента может быть утомительно и унизительно это бесконечное, с интервалом в пятнадцать минут, доброжелательное «как ваши дела?» заглядывающей в дверь медсестры. Он вдруг подумал, что это похоже на ритуальные действия Макса Якубовски: те же повторы, те же пятнадцать минут…

Эрик взглянул на Дэвида:

– Так мы можем что-нибудь сделать для миссис Лиа Берри?

– Я попрошу сестру, которая будет дежурить сегодня ночью, чтобы она не светила фонариком ей в глаза. Это ведь можно, шеф?

– Разумеется, можно. А можем мы сделать что-нибудь еще? Подумайте об этом. Может быть, можно совместить некоторые обходы с вашими – таким образом получится сократить их общее число…

– Сделаем.

– Хорошо. И да, Дэвид: вы не хотите изменить план лечения для нее? Каковы будут ваши рекомендации?

– Я прописал ее СИОЗС, мы можем просто немножко увеличить дозировку. И я постараюсь увеличить интервалы между ее посещениями.

– Отлично. – Эрик улыбнулся. Дэвиду не помешало бы чуть больше уверенности в себе, но Эрик понимал, что со временем и опытом эта уверенность обязательно придет. Дэвид Чу был очень сообразительным парнем, но ему надо было до всего дойти своим умом.

Эрик повернулся к Амаке.

– Окей, простите, что перебил вас, леди босс. Продолжайте.

– К сожалению, с мистером Перино картинка совсем не такая идиллическая. – Амака взяла следующую карту из стопки, а предыдущую переместила в самый низ. Она всегда представляла больных по номерам палат – считала, что так будет более организованно. Эрик предпочел бы, чтобы сначала речь шла о самых острых случаях, но не вмешивался – он считал, что надо давать сотрудникам максимальную свободу действий.

Амака открыла папку:

– Мистер Перино был очень возбужден вчера за ужином. Он толкнул другого пациента в очереди за десертом.

Дэвид фыркнул:

– Внимание, опасность! Никогда не стой между десертом и Робином Бобином.

Джек усмехнулся:

– Наверное, ему нужна была добавка шоколадного пудинга.

По комнате пробежал смех, но тут же смолк, потому что Эрик не поддержал штуки – он любил посмеяться, но только не над пациентами.

– Мы должны подать рапорт, – сказал он. Все случаи агрессии пациентов друг против друга должны были фиксироваться, и о них следовало сообщать в администрацию. – Амака, вы это сделаете?

– Да, я об этом позабочусь. – Амака сделала себе пометку. – После инцидента мистера Перино изолировали в его комнате, а перед сном он выплюнул все свои лекарства. Когда же ему попытались дать лекарства снова, он отказался.

– И как именно он отказался? – Конечно, сдержанность Амаки всегда доставляла Эрику удовольствие, но ему нужны были факты. – Потому что я не думаю, что это было «спасибо, не надо!»

Внезапно в коридоре раздался громкий звук тревожной сирены и в микрофон прокричали:

– Доктор Пэрриш и доктор Уорд, палата пятьсот пять, код серый. Доктор Пэрриш и доктор Уорд, палата пятьсот пять, код серый!

– Пошли! – Эрик вскочил на ноги, тут дверь распахнулась и в нее заглянула перепуганная медсестра:

– Докто Пэрриш, это Перино!

Повторять не пришлось – Эрик уже несся к двери.

Глава 14

Эрик бежал по коридору, за ним бежали Сэм и Дэвид, еще чуть позади – Джек. «Код серый» означало, что в отделении опасная ситуация и что все входы и выходы автоматически блокируются, а пациенты должны находиться в своих палатах во избежание неприятных эксцессов и насилия. Некоторые пациенты с любопытством высовывали головы из палат, чтобы посмотреть, что происходит, а одна из них, больная с целым букетом диагнозов и расстройств, уже бежала по коридору с противоположной стороны, истерически заламывая руки.

Эрик услышал, как Дональд Перино вопит в своей палате, потом раздался грохот, как будто что-то тяжелое и металлическое упало на пол.

– Нет! Нет! Не-е-ет! – кричал Перино изо всех сил. Медсестра-блондиночка и двое санитаров в страхе выскочили из его палаты. – Убирайтесь! Убирайтесь вон!

– Пожалуйста, дайте пройти. – Эрик подошел к двери в палату Перино и жестом велел медсестре и санитарам отойти подальше. – Вы вызвали охрану?

– Да, – пролепетала сестра, вся дрожа, и Эрик понял, что она новенькая и впервые присутствует при подобном происшествии, поэтому успокаивающим жестом положил ей руку на плечо.

– Тина, главное – сами не волнуйтесь, и тогда все будет хорошо. Что случилось?

– Он был в порядке, по крайней мере я так думала. – Карие глаза Тины были круглыми от ужаса. – Я вошла, чтобы дать ему лекарства, и вдруг, без видимой причины, он начал биться головой о прикроватную тумбочку!

– Ладно. – Эрик увидел приближающуюся миссис Джелик и попросил: – Тина, пожалуйста, проводите миссис Джелик в ее палату. У нас блокировка.

– Хорошо. – Тина поспешила навстречу пациентке, а Эрик повернулся к Амаке:

– Амака, принесите мне пять миллиграммов «Галоперидола» и два миллиграмма «Лоразепама».

– Несу! – Амака развернулась на пятках и побежала выполнять указания.

Перино продолжал истошно вопить:

– Нет! Нет! Не-е-ет! Убирайтесь! Пошли прочь!

Один из санитаров спросил Эрика:

– Док, а мне что делать?

– Ничего. И что бы ни случилось – не входите в палату.

Эрик не хотел подвергать санитаров опасности – на такой случай были разработаны четкие инструкции, помогающие избегать насилия до того момента, как прибудет охрана. Он повернулся к Сэму, стоящему у него за спиной:

– Вы тоже останьтесь здесь.

– Эрик, это мой пациент, и он доверяет мне. Я должен помочь. И к тому же – он ведь здоровый как бык. Вам необходим помощник. Так что я пойду с вами. – Сэм моргнул, его серые глаза храбро блеснули за тонкой оправой очков.

– Нет, останьтесь. Вы передадите мне шприцы, когда вернется Амака. И не входите, пока не появится охрана.

– Понял. Но будьте очень осторожны! – кивнул Сэм. Он понимал, что должен остаться в целях безопасности. Психиатры, психологи и вообще те, кто работает с душевнобольными, имеют степень риска шестьдесят процентов – и это в десять раз выше, чем степень риска всех остальных медицинских работников.

– Дональд, пожалуйста, успокойтесь. – Входя в комнату, Эрик говорил сдержанно и размеренно, не повышая голоса. Между ним и разъяренным пациентом была больничная койка.

Дональду Перино было около сорока пяти лет, он был ростом шесть с лишним футов, и в нем было как минимум триста пятьдесят фунтов паранойи. Он поступил в отделение два дня назад, по иронии судьбы причиной его госпитализации стала не столько его душевная болезнь, сколько результат отмены одного из лекарств, которые он принимал от депрессии, «Клонопина». Это такой маленький грязный секрет всех психиатров – что большинство антидепрессантов приносят на самом деле больше вреда, чем пользы, и что когда пациент перестает их принимать, его состояние очень сильно ухудшается.

– Нет, нет, оставьте меня в покое! – ревел Перино, его темные глаза были налиты кровью и горели яростью. По лицу его струилась кровь – он расшиб себе голову, кровь была и у него на волосах, и на шее, и на груди. К счастью, рана была не серьезная, только выглядела страшно. Прикроватная тумбочка валялась на боку около кровати, там же был поднос с едой, яйца и тосты разлетелись в разные стороны, чашка с кофе перевернута вверх дном.

– Дональд, успокойтесь, пожалуйста, сядьте. – Эрик старался, чтобы его голос звучал как можно спокойнее, так их учили. Он занял позицию под углом примерно в сорок пять градусов относительно Перино – это было менее опасно. И старался не нарушать личного пространства пациента – примерно расстояние вытянутой ноги, – чтобы не усиливать его возбуждение. Он пытался установить с Перино зрительный контакт, но взгляд больного блуждал и ни на чем не фиксировался. Руки Эрик развел в стороны – не только потому, что это показывало отсутствие угрозы с его стороны, но и потому, что это позволяло в случае необходимости блокировать удар. Дверь в палату он не закрывал, чтобы сохранить возможность отступления.

– Нет, нет, нет! Убирайтесь прочь! – Перино развернулся в его сторону от окна, где бушевал до этого. Он принял боксерскую стойку, словно собирался драться, взгляд у него был настолько дикий и блуждающий, что Эрик сомневался, узнал ли больной его.

– Дональд, это я, доктор Пэрриш, и я хочу, чтобы вы сели на этот коричневый стул. – Эрик указал на стул, их учили, что простые команды могут помочь в тех случаях, когда надо восстановить контроль над ситуацией. Он не мог допустить, чтобы Перино причинил вред себе, персоналу или другим пациентам. – Пожалуйста, сядьте и расскажите мне, что произошло. Мне нужно осмотреть вашу рану на голове.

– Нет, нет! ГРРРРРРРРРР! – зарычал Перино, откидывая назад голову. Зубы его были стиснуты. Он рычал, словно разъяренное животное. По лицу его все еще струилась кровь, придавая ему жуткий вид.

Эрик не отступал. Охрана пока не прибыла, а Перино явно становилось все хуже. Эрик не двигался и не делал ничего, что могло бы вызвать новый приступ агрессии со стороны пациента. Паранойя часто сочетается с шизофренией, а в истории болезни Перино были зафиксированы приступы агрессии и такие неприятные проявления болезни, как попытки поджога.

– Нет, нет, нет! – снова начал кричать Перино. – Я знаю, кто ты такой! Ты меня не проведешь! Не приближайся ко мне! Не приближайся!

– Дональд, я доктор Пэрриш. Пожалуйста, сядьте на стул и расскажите мне, что случилось.

– Ты не доктор Пэрриш! Ты лжешь! – ревел Перино, сплевывая кровь, которая стекала из раны ему на губы. На шее у него вздулись вены.

– Я доктор Пэрриш. – Эрик снова указал на стул. Он недоумевал, почему до сих пор нет охраны. – Пожалуйста, сядьте на стул. Я хочу, чтобы вы сели. Мне нужно осмотреть вас. Я помню, что вас сюда привезла ваша жена, Линда. Вы перестали принимать лекарства, помните? Вы сказали, что они вызывают у вас летаргический сон. И вы прибавили в весе, почти тридцать фунтов, не так ли?

– Ты лжешь! Ты все лжешь! Ты из ЦРУ! Вы все! Даже та блондинка! Она сказала, что медсестра, но она лжет! Она пыталась прочитать мои мысли! Вы даете мне таблетки! Вы меня травите! Вы пытаетесь свести меня с ума!

Эрик взглянул в сторону двери. Выражение лица Джека было довольно равнодушным, а вот юное лицо Дэвида выражало растерянность и потрясение. Охраны все еще не было видно. Вернулась Амака и сунула шприцы с лекарством Сэму, который осторожно взял их в левую руку, ожидая благоприятного момента, чтобы передать их Эрику. Но Эрик не мог сделать Перино сразу два укола без помощи охраны.

– Вот почему я здесь! – Перино угрожающе надвигался на Эрика. – Вы заставляете меня злиться! Из-за вас я хочу кого-нибудь убить!

– Дональд, пожалуйста, сядьте на стул. – Эрик чуть отступил к двери, заведя руки за спину, чтобы Сэм мог подать ему шприцы. Он почувствовал в руке шприц – один, не два. Сэм подал ему знак, что готов помочь.

– Дональд, прошу вас, сядьте, пожалуйста, на этот коричневый стул.

– Нет, нет! – Перино продолжал наступать, лицо его, залитое кровью, представляло собой ужасную застывшую маску. – Вы делаете из меня убийцу! Вы хотите, чтобы я убивал для ЦРУ! Убирайся с дороги! Прочь! Я хочу выйти отсюда, немедленно!

– Я не могу вас отпустить, Дональд. Вам придется остаться здесь и поговорить со мной.

Эрик загородил дверь собой. Он не мог позволить Перино выйти из палаты и причинить вред персоналу или другим пациентам. И ждать охрану больше было нельзя – надо было действовать самостоятельно.

– Пожалуйста, сядьте на этот…

– Нет, нет, НЕТ! – прокричал Перино прямо Эрику в лицо. – Если ты не дашь мне пройти, я тебя убью!

– Дональд, перестаньте и…

– С дороги! – Перино бросился на Эрика.

Эрик действовал инстинктивно: он схватил Перино свободной правой рукой за запястье, с силой дернул вниз, потом быстро отступил назад, толкнул Перино, так что тот потерял равновесие, и одновременно вколол ему снотворное.

– Нет, нет, не надо! – ревел Перино, когда сзади к нему подскочил Сэм и, просунув левую руку между ним и Эриком, всадил второй шприц ему в другое предплечье, помогая Эрику удерживать его на полу.

– Дональд, я доктор Пэрриш, а это доктор Уорд, мы здесь, чтобы помочь вам.

Эрик и Сэм держали Перино с двух сторон, не давая ему двигаться, при этом Сэм придерживал ему голову, чтобы он не мог биться ею об пол.

– Нет! – кричал Перино, пытаясь высвободить руки, брыкаясь и стараясь встать на ноги, но Сэм навалился на него всем телом со своей стороны.

– Дональд, пожалуйста, расслабьтесь. – Эрик прижал другое плечо Перино. Кровь хлестала у того из головы, заливая все вокруг. – Пожалуйста, успокойтесь. Лежите спокойно. Вы скоро почувствуете, как действует успокоительное.

Перино затряс головой, его глаза закатились – видимо, лекарство уже начинало действовать. В коридоре послышался шум, и через секунду появились трое охранников в сопровождении капитана Джеда Барнстона. Они ворвались в палату, Грант, один из охранников, тут же бросился к Эрику, второй помог Сэму встать на ноги, а третий опустился на колени перед Перино.

– Шеф! – тревожно позвал Джед. – Вы в порядке?

– Все хорошо, спасибо. – Эрик отошел от Перино. – Он уже спит. Давайте просто положим его в постель.

– Док, нам надо зачистить помещение. – Джед вывел Эрика и Сэма из палаты, как было положено по инструкции. Охранники засуетились вокруг Перино, которому надо было промыть и забинтовать рану на голове.

– Спасибо, дружище. – Эрик облегченно вздохнул и улыбнулся Сэму. – Без тебя я бы с этим не справился.

– Да нет, вы бы не справились без «Галоперидола», – улыбнулся в ответ Сэм.

У него за спиной, улыбаясь Эрику, стояла Кристин.

Глава 15

Час спустя, когда Эрик пытался сосредоточиться на бумажной работе, в дверь его кабинета постучали. Он оторвался от бумаг и, нахмурившись, посмотрел на Амаку.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Шеф, вы не могли бы пройти со мной на минуточку? Мне нужно вам кое-что показать, прямо сейчас.

– Конечно. У нас проблемы? – Эрик встал и подошел к двери. Из кабинета они вышли вместе. Он немножко нервничал, потому что у нее был какое-то загадочное выражение лица. – Что случилось?

– Это… личное. Я хочу обсудить с вами кое-что с глазу на глаз. – Амака взяла его под руку и повела по коридору в сторону конференц-зала. В конференц-зал она вошла первая, а Эрик за ней.

– Поздравляем, шеф! – закричали все, кто был в комнате.

– Вау, а… с чем? – удивился Эрик. Все его подчиненные были сейчас в конференц-зале и все улыбались: Сэм, Джек, Дэвид, студенты, в том числе Кристин, медсестры, ассистенты, психологи, соцработники, арт-терапевты, даже диетологи. На столе были капкейки, маффины, пироги, чашки, бумажные тарелки и бутылки содовой, а перед столом стоял их бессменный организатор банкетов, администратор больницы Джейсон Киттредж, лучезарно улыбающийся Эрику.

– Мои поздравления, шеф! – Джейсон хлопнул его по плечу. – Мы – вторые!

– Мы вторые! Мы вторые! Мы вторые! – начали скандировать все, хлопая в ладоши, и Эрик вдруг сообразил, что за всеми этими хлопотами с Ханной и Максом он совершенно забыл, какое сейчас время года.

– Мы вторые? – спросил Эрик, ошеломленный. – Мы получили в рейтинге второе место?

– Да, мы вторые! – Джейсон весь сиял от счастья. – Наше психиатрическое отделение, твое отделение, Эрик! Получило второе место в национальном рейтинге США по версии «Медикал Репорт». Это совершенно точно! Я знаю из проверенных источников.

– Да ты, верно, шутишь!

Эрик даже надеяться ни на что подобное не мог – их лучшим результатом было одиннадцатое место, и он ставил себе целью войти хотя бы в десятку лучших.

– Поздравляю! – Джейсон зааплодировал, и все тут же тоже начали аплодировать.

– Подождите, тихо, все! – Эрик жестом остановил аплодисменты. – А как же «Масс Дженерал»? Ведь они всегда были вторыми?

– Мы спихнули их со второго места! Мы обогнали этих мастодонтов!

– Вы серьезно? С их вечного второго места?! – Эрик, не веря, покачал головой.

– Уже не вечного! Мы набрали двадцать девять и шесть десятых балла, почти тридцать из тридцати! И пропустили вперед только «Макслин». Мы сделали всех! И стали той самой темной лошадкой!

Глаза Джейсона сверкали под тонкой оправой очков.

– И все благодаря вам, вашему руководству, вашему умелому планированию! Благодаря тем переменам, которые произошли у нас за последние несколько лет – это они привели нас к прорыву!

– Нет, это благодаря вам всем. – Эрик попытался собраться с мыслями, кружа по комнате. – Я вас поздравляю – каждого из вас! Я так горжусь вами – всеми вами! Я очень ценю то, что вы делаете! Мы добились этого все вместе, и это…

– Мы вторые! – закричала Кристин, выступая вперед и в центр (у Эрика сразу возникло ощущение, что она просто пытается привлечь к себе внимание), и все подхватили, скандируя:

– Мы вторые! Мы вторые! Мы вторые!

– Шеф! – Джек дружески стукнул Эрика по плечу. – Да ладно, Джейсон прав. Это ваша заслуга. Я же вижу, какие здесь произошли перемены: создание профессиональной лечебной команды, мультидисциплинарный подход, особенно все то, что касается гериатрии, – это же все работает!

Джейсон кивал в такт его словам, нетерпеливо притоптывая по полу ногой.

– Другие больницы наблюдали за нами, надеясь, что мы ударим в грязь лицом, но мы доказали, что были правы. Мы доказали, что были правы! Мы сделали их всех!

Эрик не удержался от улыбки.

– Джейсон, это какой-то негативный взгляд. Тебе бы обратиться к мозгоправу.

Все засмеялись, включая Джейсона, но он не собирался униматься и повернулся к студентам с Кристин во главе.

– Рейтинг больницы определяется по шестнадцати позициям, но только четыре из них действительно влияют на результат – и психиатрия в числе этих четырех пунктов. Это значит, что наш рейтинг сложился из отзывов врачей, которых попросили назвать лучшие, по их мнению, больницы для наиболее трудных случаев.

– Юху-у-у! – завизжала Кристин громче других. Эрик подумал, что она слишком похожа на куклу сегодня – с этой ее яркой помадой и темными волосами, уложенными в причудливую прическу, которая, как он знал от Кейтлин, требовала серьезных усилий.

Джейсон добавил:

– И главное – это значит, что наша победа вполне заслуженна, ведь здесь все объективно!

Эрик фыркнул:

– Объективно? Я бы сказал – сугубо субъективно!

Джек отмахнулся от него:

– Слушайте, шеф, если кто-то дарит вам розу – не надо думать о шипах!

Эрик засмеялся – и все остальные вместе с ним.

– И это еще не все! – вмешался Джейсон. – Мы попали в Почетный список. Мы никогда не попадали в него раньше!

– Почетный список? – Эрик чувствовал себя как родитель вундеркинда. – А это-то как могло произойти? Разве мы подавали заявку?

Снова все засмеялись, кроме Джейсона.

– Можешь шутить сколько хочешь, но это только для больниц, которые заработали высокий рейтинг как минимум по шести пунктам. Начальство на седьмом небе от восторга! Они передают тебе свои особые поздравления, шеф!

– Джейсон, ну хватит! Что дальше-то? Что мы будем с этого иметь?

Эрик понимал, что медицина давно и тесно связана с маркетингом.

– Возможности безграничны! – Энтузиазм Джейсона буквально переливался через край. – Мы подождем официального пресс-релиза, но можем потихоньку готовить почву. Будут телеинтервью, билборды, баннеры, радиопередачи и, разумеется, посты в «Фейсбуке» и «Твиттере».

Эрик улыбнулся.

– Не забудь о сувенирах. Нам нужны ручки с надписью «Мы сделали всех!» и футболки.

Дэвид разразился смехом.

– А как насчет бутылочек со средством для мытья рук? И пляжных полотенец?

– Да! – Джек вскинул руки. – И еще кружки!

– И подставки под кружки! – закричала одна из медсестер.

А Кристин, глядя прямо на Эрика, заявила:

– И презервативы!

Все расхохотались, а Эрик отвел глаза, стараясь не смотреть на Кристин. Он не хотел поощрять ее заигрывания.

Джейсон замахал руками:

– Ладно, ладно, я все понимаю, вам смешно, но ведь это действительно серьезное достижение, и все благодаря Эрику и нашей с вами напряженной работе. И это принесет огромную пользу больнице на долгие годы.

Эрик кивнул, а потом вспомнил, как утром собирался оставить работу в больнице, чтобы получить право приоритетной опеки над Ханной. Сейчас он не был уверен, что сможет это сделать. Он никогда не чувствовал себя в такой степени частичкой отлаженного до мелочей совершенного механизма, как теперь, когда ему нужно было от этого отказаться.

Но он не стал говорить об этом, снова улыбнулся и сказал:

– Джейсон, пожалуйста, поблагодари Правление от нашего имени.

Глава 16

Эрик закрыл за собой дверь своего кабинета, подошел к столу и сел в кресло. Все это время он был безумно занят (расхожая шутка в психиатрическом отделении) и очень устал, потому что весть о втором месте в рейтинге произвела в больнице эффект разорвавшейся бомбы. У Эрика весь день разрывался телефон от звонков и поздравлений, а потом надо было делать обход. Состояние Дональда Перино стабилизировалось, хотя пришлось наложить ему на рану три шва.

Эрик взглянул на настольные часы (привычка клинициста) – они показывали 17:15. Это заставило его вспомнить о Максе, который сейчас, несомненно, тоже смотрит на часы где-нибудь в городе, а потом тюкает себя в висок. Эрик все время думал о том, как можно ему помочь – и еще он беспокоился о Рене Бевильакуа. Он вспомнил, что сказал Артур: что больные с ОКР редко проявляют агрессию, и поэтому выкинул мысли о ней из головы. По крайней мере попытался, повернувшись к компьютеру и щелкнув мышкой по значку электронной почты. Он хотел просмотреть ее до того, как отправится пить коктейли со своими сотрудниками, большинство из которых собирались после рабочего дня отметить свою победу. Просмотрел и убедился, что ничего, что требовало бы немедленного ответа, там нет. Он перевел взгляд на окно, в которое струился мягкий послеобеденный солнечный свет. Приближалась гроза, на горизонте ходили мрачные тучи, к вертолетной площадке на крыше больницы летел вертолет «скорой помощи». Его кабинет был лучшим на этаже – и все же это была средних размеров бетонная коробка, в которой едва хватало места для письменного стола из неизвестного дерева, двух кресел, обитых искусственной кожей, и маленького диванчика. На полу лежал серо-зеленый ковер, а стены были выкрашены светло-зеленой краской – этот цвет в магазине назывался «приглушенный мятный». На стенах висели его дипломы, сертификаты и награды, хотя Эрик никогда не стремился выставлять свои достижения напоказ – это Кейтлин вывесила их все, чтобы все видели, какой он профессионал.

«Ты должен громко заявлять о себе, во весь голос!» – говорила она всегда.

Эрик смотрел в окно, стараясь не думать о Кейтлин. Он чуть было не позвонил ей по привычке, чтобы сообщить об их втором месте в рейтинге, но вовремя остановился.

Он перевел глаза на книжные полки, на которых стояли учебники по психиатрии, профессиональные издания, куча книг об известных психиатрах, истории психиатрии и нейробиологии. В этом была вся его жизнь – и это было заметно.

Он задержался взглядом на знакомом красном корешке Руководства по диагностике и статистике – пособии, которое описывало ментальные и эмоциональные расстройства. И вдруг подумал: наверное, у некоторых людей, которые страдали этими расстройствами, было разбито сердце. Или у всех этих людей.

Эрик до сих пор не принял окончательного решения о том, подавать ли иск о приоритетной опеке над Ханной. И хотя он понимал, что слишком много об этом думает и загоняет сам себя в угол, перестать об этом думать он не мог. Он надеялся, что празднование второго места в рейтинге отвлечет его от этих мыслей и даст ему временную передышку. Как это сделал Перино.

Эрик любил свою работу, он всегда хотел достичь как можно большего. Он должен был позвонить сегодня Сьюзан и сообщить о своем решении – и весь день откладывал этот звонок.

В дверь постучали, и показалась голова Сэма.

– Привет, шеф. Вы ведь присоединитесь к банде? Мы собираемся отпраздновать.

– Думаю, надо. – Эрик редко участвовал в такого рода мероприятиях, соблюдая профессиональную дистанцию, но в этот раз он решил сделать исключение.

– Разумеется, вам надо пойти. – Сэм удивленно нахмурился. – Вы же почетный гость. И к тому же вы мое оправдание – я сказал жене, что иду на вечеринку с боссом, а тут вдруг босс не придет, это как?!

– А почему вам надо оправдание? – Эрик закрыл почту.

Он позвонит Сьюзан вечером. Позже.

– Бейсбол. Сет играет по понедельникам. Но я просто немножко опоздаю.

– Сколько ему сейчас? – Эрик подумал о Ханне, своей нестандартной дочери, которая не любила спорт. Он поднялся, проверяя, есть ли в кармане телефон и ключи.

– Пять. Он еще маловат для бейсбола, но ему очень нравится. И мне тоже нравилось играть в детстве, и мой брат играл.

Сэм открыл дверь.

– Пойдемте, уже все собрались, кроме нас.

– Ладно. Кстати, я угощаю – я ваш должник сегодня. Вы спасли мою задницу от Перино.

Эрик вышел за дверь вслед за Сэмом.

– Ничего особенного. Думаю, завтра наступит похмелье.

– Ха! У меня похмелье уже прямо сейчас. – Эрик закрыл за собой дверь кабинета.

– Наверное, это потому, что медсестра была новенькая – он ее не узнал.

– Согласен.

Они шли по коридору. В отделении было тихо, потому что пациенты ушли ужинать в столовую. Эрик помахал на прощание медсестрам, когда они проходили мимо поста.

– Я беспокоюсь за него. Он ведь на «Рисперидоне» из-за психоза и на «Флуоксетине» из-за депрессии, правильно?

– Да.

– Но лечение не помогает. И если так будет и дальше – его состояние еще ухудшится. И я опасаюсь, что это его нервное возбуждение – побочный эффект «Рисперидона».

Эрик открыл входную дверь в отделение, они прошли в предбанник, он закрыл дверь за собой, затем открыл внешнюю дверь – и закрыл ее, когда они вышли.

– Думаете, это акатизия[11]?

– Да, возможно. – Эрик задумался.

Акатизия была одним из побочных эффектов «Рисперидона» наряду с нервным возбуждением и повышенной тревожностью, что могло вызвать у пациентов вспышки немотивированной агрессии и ярости.

– Сомневаюсь. Мы ведь не наблюдали у него непроизвольных движений – таких как ходьба на месте, прыжки или приседания.

– Но он утверждал, что боится.

– Правильно, и он действительно был напуган – у него ведь были галлюцинации про ЦРУ. И он все еще слышит голоса. Я считаю, что возбуждение является следствием его психоза, а не побочным действием лекарств.

Сэм говорил очень убежденно.

– Значит, вы хотите оставить его на «Рисперидоне» и «Флуоксетине»?

– Да, я хочу закончить курс. Мне хотелось бы помочь ему – он действительно очень болен.

Что-то подобное испытывал Эрик по отношению к Максу.

– Хорошо. Это ваш пациент, вы его знаете лучше.

– Меня тоже беспокоят побочные эффекты. Но мы не можем быть чересчур консервативны, это было бы несправедливо по отношению к нему.

– Согласен.

Они вошли в лифт и в полном молчании спустились вниз, потому что в лифте были люди, и обсуждать профессиональные проблемы при них было бы неэтично. Остальные непринужденно болтали. Выйдя из здания больницы, они прошли по улице до ближайшего торгово-развлекательного центра, где был тренажерный зал, винный магазин, мини-маркет «Уауа» и небольшой бар под названием «Тэтчерс», чудом сохранивший свою независимость от крупных сетевиков типа «Чили».

Эрик толкнул стеклянную дверь, вошел и стал ждать, когда глаза привыкнут к царившему внутри полумраку. Помещение имело вытянутую форму, интерьер выдержан в стиле «старинного паба». Сначала Эрик не увидел своих сотрудников – бар был заполнен клерками из «Гленкрофт Корпорейт Сентер», менеджерами среднего звена, айтишниками в рубашках поло и щебечущими женщинами с бейджиками на груди.

– Вот это да, – сказал Эрик Сэму.

– Прямо парад одиночек, да?

– Господь не оставит меня. А вы, Сэм, радуйтесь, что женаты.

Они прошли к залу ресторана, который находился за баром. Там Эрик увидел своих коллег, все они были с бейджиками, на которых была написана большая красная «П», они сидели вокруг круглого стола, на котором красовались блюда с жареными куриными крылышками, жареной моцареллой, мясной нарезкой, стояли запотевшие кружки с пивом. Эрик вдруг почувствовал, что относится к ним как к своей семье. В конце концов он был их шефом. Они все повернулись к нему, расплылись в улыбках, начали аплодировать. Он хотел было предупредить их, что не стоит особо распространяться на публике об их новом статусе, но потом в голову ему пришла другая идея.

– Эй, ребята! – обратился к ним Эрик, подняв вверх правую руку с замысловато скрещенными пальцами. – Как вы думаете, что это значит?

– Что, шеф? – спросил кто-то.

– Не знаю, – сказал другой. А третий крикнул:

– Вы показываете нам средний палец?

– Это значит «П», – смеясь, произнес Эрик. – Потому что мы с вами лучшие. Мы всех сделали!

– Мы всех сделали! Мы всех сделали! – закричали все, начали смеяться, хлопать друг друга по плечам, говорить тосты, обниматься и поздравлять друг друга с победой.


Эрик сидел рядом с Сэмом, Джеком и Дэвидом, стараясь не встречаться взглядом с Кристин, пил темное пиво, грыз куриное крылышко и хохотал над шутками своих сотрудников – он давно так не веселился. Он заметил, что Джек флиртует с Кристин – они сидели, наклонившись друг к другу, – и отвел взгляд. Он позволил себе забыть на время о Кейтлин, адвокатах, Максе и даже о горячо любимой дочери и оплатил всем еду и по два напитка. А в конце, когда он со всеми прощался, в горле у него стоял комок, который вряд ли можно было бы объяснить выпитыми им двумя кружками пива.

Выйдя из бара, он вдохнул теплый вечерний воздух, смешанный с сигаретным дымом, идущим от группки курильщиков в стороне. Уже стемнело. Он перешел улицу, вытащил из кармана айфон и взглянул на часы – 20:48. Значит, у него было еще пятнадцать минут до ежевечернего звонка Ханне с пожеланием «спокойной ночи». Он проверил почту, пока шел по больничному многоуровневому гаражу. Спустившись на первый этаж, где были парковочные места для высшего звена больницы, он сунул айфон обратно в карман и полез в другой карман за ключами.

– Привет, Эрик, – произнес чей-то голос.

Эрик поднял голову и очень удивился, увидев, что около его машины стоит Кристин. Она выглядела очень привлекательно – более чем привлекательно, даже несмотря на то что макияж у нее размазался. В больнице и в «Тэтчерс» она была в жакете, а сейчас она его сняла – и оказалось, что на ней надето маленькое черное платье, очень соблазнительно подчеркивающее стройную фигуру, а на ногах – черные туфли на высоких шпильках. Нижняя половина Эрика тут же отреагировала на эту картинку, дав ему понять, что ничто человеческое ему не чуждо.

– О, Кристин, привет. Разве вы не остались в «Тэтчерс»? Как вы сюда попали?

– Я выскользнула оттуда, когда вы не видели. Мне хотелось увидеть вас. Я уже целый месяц пытаюсь застать вас одного. – Кристин обиженно надула губки. – У меня осталась всего неделя в вашем отделении, но что бы я ни делала – вы меня как будто не замечаете.

– О, нет, я вас замечаю. – Эрик запнулся. – То есть… замечаю.

– Тогда почему вы не ответила на мою смску? – Кристин сделала шаг к нему, глядя прямо ему в глаза, губы ее сложились в обольстительную улыбку.

– Хм… ну… – мямлил Эрик. – Я подумал, что мы можем поговорить о Якобсе и днем. Я не ожидал, что все так получится с Перино, и я…

– Вы же понимали, что я вовсе не хочу обсуждать Якобса. – Кристин сделала еще один шаг к нему. – Я хотела поговорить о нас.

– О, нет, нет. Нет никакого «нас». – Эрик попятился.

– Пока нет, но ведь может быть.

– Кристин, нет, не может быть, это неприемлемо. Этого никогда не будет.

– Почему? – Кристин моргнула, улыбка не сходила с ее лица. – Вы свободны – и я свободна. Не говорите, что я вам не нравлюсь. Я же знаю, что это не так.

У Эрика пересохло во рту.

– Это не имеет значения.

– А что имеет значение?

– То, что вы моя подчиненная.

– Только следующую неделю. И потом – вы знаете, сколько людей в нашей больнице занимаются друг с другом сексом? Какая разница, работаем ли мы вместе? – Кристин продолжала улыбаться, стараясь заглянуть своими голубыми глазами ему прямо в душу, словно ища там ответа на свой вопрос.

– Мы в неравном положении. Я выше вас по должности.

– Я понимаю, но ничего не могу с этим поделать. – Кристин взяла его за рукав кончиками пальцев. – Я вас притягиваю. Вы меня хотите. Сила на моей стороне. Может быть, вы это признаете наконец?

Тело Эрика вопреки его воле реагировало на ее близость и прикосновения. От нее изумительно пахло, она, кажется, совсем не пила спиртного.

– Нет, это неправильно. Это не приведет ни к чему хорошему.

– Вы не даете себе расслабиться, Эрик, а зря.

– Нет, не зря. – Эрик сделал шаг назад к машине, но прежде чем он успел сообразить, что происходит, Кристин встала на цыпочки, обвила руками его шею и впилась в него страстным поцелуем. Он схватил ее за руки, пытаясь остановить, и оттолкнул.

– Кристин, нет, послушайте! Это невозможно!

– Просто подумайте об этом – это все, о чем я прошу! – крикнула ему Кристин вслед.

Но Эрик поспешно отступил к машине, нажал кнопку сигнализации, быстро сел за руль и рванул с места.

Глава 17

– Привет, Ханна. – Эрик выезжал из гаража, держа телефон у уха. Выезд из гаража был только один. Кристин он не видел, хотя спрятаться ей вроде бы было негде.

– Папочка, я знала, что ты позвонишь!

– Прости, что припозднился. Ты уже в постели? – Эрик высунул руку из окна и вставил пропуск в узкое отверстие турникета. Он боялся, что вот-вот услышит рядом стук каблучков Кристин, но в гараже стояла абсолютная тишина.

– Да, я уже выключила свет, но телефон оставила включенным. Мама сказала, что еще пять минут можно.

Эрик почувствовал, как при упоминании о Кейтлин у него перехватило горло. Он вытащил из турникета карту и стал ждать, когда поднимется шлагбаум.

– Я на минуточку позвонил. У тебя усталый голос, я знаю, что тебе пора спать. Я только хотел пожелать тебе спокойной ночи и сказать, что я люблю тебя.

– И я тебя люблю.

– Скажи-ка, как твоя лодыжка? Лучше?

– Да. А ты приедешь и отвезешь меня завтра в школу?

– Разумеется, но не забудь, что вечером мы не сможем увидеться, потому что мама везет тебя к твоей кузине Ребекке на день рождения. – Эрик все время посматривал в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что за ним никто не едет, но никого не было. Из гаража выезжала одна-единственная машина – его. Вообще-то он даже не знал, ездит ли Кристин на работу на машине. Большинство людей так и делают, но не у всех студентов есть машины.

– Мама сказала, завтра последний раз.

– Подожди… что ты сказала? – Эрик не мог понять, о чем Ханна говорит. Он постарался выбросить из головы мысли о Кристин.

– Мама сказала, что ты завтра последний раз повезешь меня в школу.

– Нет, это совсем не так. – Эрик остановился на светофоре. Бар, в котором они праздновали, был сейчас справа от него, и он ожидал увидеть, как Кристин возвращается к остальным, но было слишком темно, чтобы вообще что-то увидеть. – Я всегда отвожу тебя в школу по вторникам и четвергам. И завтра совсем не последний раз.

– Так мама сказала. – Ханна явно была расстроена, ее голос дрогнул – так всегда бывало, когда она грустила.

– Мама так сказала? – Эрик очень надеялся, что Ханна просто что-то не так поняла, но интуиция подсказывала ему, что это не так. Он возил Ханну в школу по вторникам и четвергам с первого класса, потому что в эти дни занятия начинались чуть позже, в 8:20, и Кейтлин уже уезжала к этому времени на работу. Они с Ханной завтракали, упаковывали ее ланч, собирали все ее вещички. Это была их традиция, нечто, что они делали вместе, – и он вовсе не собирался отказываться от этого.

– Пап, а почему ты больше не можешь возить меня в школу?

– Не могу тебе сказать. – Эрик чувствовал горячее желание переехать Кейтлин автобусом. – Я поговорю с мамой, хорошо? Она рядом? Ты можешь позвать ее к телефону?

– Мама! Ма-а-ам! С тобой папа хочет поговорить! – закричала Ханна, потом Эрик услышал, как кто-то на том конце провода сказал что-то неразборчивое, а потом снова раздался голос Ханны: – Пап, мама сказала, что она сейчас не может подойти к телефону и чтобы ты позвонил своей подружке.

– Подружке? Какой подружке?

– Сьюзан. Она твоя подружка?

– А, да, конечно. Сьюзан – моя подружка, – усмехнулся Эрик. Сьюзан была его подружкой за триста пятьдесят долларов в час. Он нажал на газ, встраиваясь в поток машин. – Ладно, милая, не беспокойся. Я поговорю с мамой об этом, и мы все решим. Завтра увидимся, в обычное время.

– Это хорошо. – Голос Ханны чуть повеселел.

– Да, я тоже рад. – Эрик чувствовал тупую боль в душе и не мог простить Кейтлин за то, что она делала: одно дело самому разводиться, и совсем другое – смотреть, как страдает твой ребенок.

– А давай завтра на завтрак поедим яйца с кетчупом?

– Давай, это будет ужасно вкусно. Мы обязательно будем яйца на завтрак!

– Ура! Мама говорит, чтобы я выключала телефон. Спокойной ночи, папочка. Я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю. Спокойной ночи, милая.

– А почему ты не говоришь «сладких снов»? Ты же всегда так говоришь!

– Упс. Сладких снов, милая, спокойной ночи.

Эрик отключился и, одной рукой ведя машину, набрал номер Сьюзан. Он следил за дорогой, выезжая с территории больницы, но мысли его были далеко. Откладывать решение о приоритетной опеке больше было нельзя.

– Эрик? – услышал он голос Сьюзан. – Рада, что ты позвонил.

– Привет, слушай… я принял решение. Я хочу подать иск о приоритетной опеке, но я не уверен, что хочу бросать работу в больнице. И я готов действовать на опережение.

– Вау, такого Эрика я еще не слышала.

– Я просто в бешенстве, вот что. – Эрик остановился на красный свет. – Ханна сказала мне, что я больше не могу отвозить ее в школу по утрам. А Кейтлин, между прочим, встречается с другим!

– Я знаю, я сегодня разговаривала с Дэниелом. Я как раз собиралась сказать тебе об этом. Она была очень недовольна, что ты явился без предупреждения.

– А она сказала, что возила Ханну в больницу и даже не позвонила мне?! Потому что Ханна подвернула ногу, играя в этот дурацкий софтбол?! Я очень волновался, и я звонил ей! Но она не отвечала. – Эрик, не мигая, уставился на красный кружок светофора, слушая сам себя и ненавидя свой собственный голос за ту интонацию, которая в нем звучала: он так часто слышал такую интонацию у разводящихся супругов, которые приходили к нему на консультацию. Почти всегда сначала к нему обращались женщины, жены – они искали поддержки. Они не очень понимали, к кому идут, но все всегда искали поддержки во время развода. Он вдруг понял, что Кейтлин сейчас похожа на этих женщин, которые хотят вырваться из клетки, хотят свободы, пытаются набраться смелости, чтобы сделать это…

– Ладно, расслабься. Все меняется, Эрик.

– Например? – Эрик пытался сохранять хладнокровие. – Например то, что я вдруг ни с того ни с сего не могу больше возить Ханну в школу?

– Например, это.

– Но почему?! Я просто хочу по-прежнему возить своего ребенка в школу! Я это делаю с того самого дня, как она пошла в первый класс!

– Мы не заявили об этом твоем праве в соглашении.

– Серьезно?! – Эрик нажал на педаль газа, когда загорелся зеленый. – А что еще мы забыли включить в это соглашение?!!

– Это не ко мне вопрос. – Тон Сьюзан стал холодным. – Мы заключили стандартное соглашение об опеке, хотя вы оба его нарушаете, как выясняется. Но сейчас Кейтлин строго следует соглашению. Другими словами, твои претензии не имеют законной силы.

– Что значит – следует соглашению? – Эрик свернул на боковую дорогу вне себя от злости. Он ехал домой мимо неоновых вывесок «Аптека», «Гэп», «Уолгринс», «Макдоналдс» и «Уэнди’с», светящихся в темноте призрачным светом.

– Вы с Кейтлин неплохо поработали вместе над той частью, где говорилось о доме и о том, кто и как там будет проживать. И именно поэтому ты не претендуешь на дополнительные ночи в течение недели, правильно?

– Правильно. Я хотел, чтобы Ханна спала в своей постели в течение всей недели!

– Вот. Я говорила с Дэниелом: Кейтлин утверждает, что ты нарушаешь этот пункт, когда приезжаешь в ее дом рано утром, бываешь в ее кухне, делаешь завтрак в ее посуде, а потом везешь Ханну в школу.

– А что, если я буду приезжать рано утром во вторник и четверг и забирать Ханну, чтобы позавтракать с ней где-то еще? Я встаю рано. Для меня это не проблема, и она тоже любит рано вставать.

– Это не решение проблемы.

– Почему? Почему не решение? – Эрик чувствовал, что ему трудно дышать – ощущение, которое он не испытывал уже очень давно. Поняв, что не может вести машину, он заехал на стоянку при заправке и остановился и, не заглушая мотор, врубил кондиционер на полную.

– Ты должен считаться с фактами. А факты таковы, что порядок установлен судом. И то, что говорит твоя бывшая, разумно. Мы оба знаем, что она встречается с мужчиной, и хотя я не думаю, что он остается на ночь всегда, точно известно, что по крайней мере одну ночь он там провел. Но при этом соглашение гласит, что…

– Я хочу изменить его! Я совершенно точно хочу его изменить. Я хочу приоритетную опеку.

– Не делай этого сгоряча, Эрик.

– Сьюзан, я никогда ничего не делаю сгоряча. Я не совершил ни одного необдуманного поступка в своей жизни. – Эрик подумал о том, как отверг сегодня Кристин в гараже. Любой другой мужчина сейчас вез бы ее на переднем сиденье своей машины.

– Значит, ты решился – обдумал за выходные?

– Я только тем и занимался, что обдумывал это решение. Я любое решение принимаю только после долгих – гораздо более долгих, чем ты можешь себе представить! – раздумий. С воскресенья я анализирую и обдумываю все мелочи, взвешиваю все «за» и «против», учитываю все нюансы, включая показания барометра, мое давление и состояние моего кишечника!

Сьюзан хихикнула:

– Ты забавный, когда в бешенстве.

– Мне вовсе не забавно! Я чувствую себя так, словно меня выкидывают из жизни моей собственной дочери! И если единственный способ избежать этого – это потребовать приоритетной опеки, то я хочу потребовать приоритетной опеки!

– Хорошо. Я подготовлю бумаги и отправлю их Дэниелу, а копию тебе. Так положено, и я хочу успеть сделать это до того, как суд утвердит ваше предыдущее соглашение.

– Действуй.

Эрик знал, что он поступает правильно. Эта война за Ханну не доставляла ему удовольствия, но он не мог просто взять и бросить ее.

Он чувствовал, что пересек какую-то границу, черту, за которой пути назад уже не было.

– Что касается моей работы в больнице… я не хотел бы пока от нее отказываться. Что ты думаешь по этому поводу?

– С этим можно подождать. Ты сказал, что готов бросить работу – и я тебя поддержала, потому что в этом случае твои шансы на приоритетную опеку были бы выше, а твоя позиция сильнее. Если у тебя остается эта работа – случай становится сложнее, но я не боюсь сложных случаев. Что это за адвокат, который выигрывает только легкие дела?

– Отлично.

– После того как я подам иск, мы должны строго выполнять соглашение. В свои дни ты можешь привозить Ханну к себе с ночевкой.

– Отлично. То есть я забираю ее, как написано в соглашении, и привожу к себе домой?

– Да, именно так. В соглашении говорится, что на следующее утро ты же отвозишь ее в школу – значит, пока ты можешь проводить с ней ваши утра таким образом, да?

– Это отличная мысль, – согласился Эрик. – Получится, что у нас будет альтернатива вторникам и четвергам плюс два уикенда в месяц.

– Именно. Строго выполняй то, что написано в соглашении, – очень строго. Кейтлин думает, что время на ее стороне, но на самом деле это не так.

– Это похоже на войну – с Ханной в центре боевых действий.

– Тебе придется с этим смириться, Эрик. Я советую тебе забирать дочь как можно чаще – не только потому, что пока это единственный для тебя способ проводить с ней больше времени, но и потому, что в глазах суда это будет преимуществом. Странно было бы просить о пересмотре размера твоего участия в ее жизни, если ты не будешь проводить с ней хотя бы то время, которое тебе уже принадлежит.

– Это понятно. Мы же делаем отчет.

– Точно. А еще – нельзя давать им козыри в руки, не беря ее к себе с ночевкой, потому что это будет доказательством того, что ты на самом деле не очень-то в ней заинтересован.

– Правда. Да и школа вот-вот закончится, – вспомнил Эрик, и на сердце у него стало чуть легче. – А я уже покрасил комнату.

– Это хорошо. Завтра утром, когда поедешь за Ханной, не начинай с Кейтлин никаких споров относительно того, что она не позволяет тебе возить Ханну в школу. Она сказала Дэниелу, что хочет вести все переговоры через адвокатов – и она права. Раньше вы еще хоть как-то могли слышать друг друга, но теперь это вряд ли получится.

– Да уж, это точно. – Вся профессиональная деятельность Эрика была построена на убеждении, что разговор может вылечить человека и решить все проблемы, но сейчас – сейчас он не мог договориться со своей собственной женой, не мог поговорить с ней о самой важной проблеме в его жизни.

– И наконец – ни слова о том, что мы собираемся подавать иск. Будь с ней вежлив. Веди себя так, будто готов к сотрудничеству. Я хочу ее ошеломить – это моя стратегия. Надеюсь успеть подготовить все бумаги и передать их Дэниелу прямо сейчас, до выходных – чтобы для нее был сюрприз.

– А в чем суть? – Желудок Эрика совершил головокружительный кульбит, он испытывал смешанные чувства: с одной стороны – он жутко злился на Кейтлин, с другой – ему было странно и неприятно участвовать в заговоре против нее. Он вдруг растерялся, чувствуя, что ступает на неизведанную доныне эмоциональную территорию.

– Слушай, Эрик… ты больше не Мистер Хороший Парень. Это война, и мы хотим в ней победить. Если мы подадим иск до выходных – мы заставим ее волноваться во время этих выходных.

– Но как нам может помочь то, что она будет волноваться? – Эрик потер ладонями лицо. Кейтлин вдруг стала его врагом. У него никогда не было врагов, и уже тем более врагом не была та, кого он любил. Его жена.

– Мы выиграем, если наш противник потеряет равновесие. И если мы хотим победить, нельзя бездействовать. Ты должен все время наносить удары, причем первым – даже до того, как ты войдешь в зал суда, чтобы получить преимущество. Особенно с твоей бывшей. Она же помощник прокурора, бога ради! Она победитель по жизни, и она тоже любит Ханну!

– Ты права, но… на самом деле она не любит Ханну. Хотя она никогда, конечно, в этом не признается даже самой себе, не говоря уже о судье. – Эрик вдруг сам очень отчетливо понял то, что все это время отказывался видеть. – Ханна не тот ребенок, какого хотела Кейтлин, – она просто такая, какая есть.

– Тем лучше для тебя. – Сьюзан не дала сбить себя с мысли. – Сейчас сила на ее стороне. Она отдает приказы и указывает тебе твое место. Мы должны отобрать у нее власть и сделать так, чтобы эта власть была у нас в руках. Судебное разбирательство – это всегда про власть. Мы должны исправить это неравное положение.

Эрик вспомнил про Кристин – что-то подобное она говорила сегодня. И там тоже речь шла про силу, а теперь вот Сьюзан говорит о том, что он должен взять власть в свои руки… Его вдруг осенило, что он никогда не задумывался, на чьей стороне сила в его семье. Он часто говорил об этом с другими парами, которые консультировал, но это всегда было некоей абстракцией для него. Это касалось других – не его. Не его семьи.

– Эти выходные с Ханной – твои, правильно?

– Да, должны быть.

– Значит, она будет у тебя все выходные, с вечера пятницы, всю субботу, а в воскресенье ты привезешь ее к Кейтлин в семь часов вечера. Когда я подам иск, я сообщу им об этом сразу же, а ты должен обязательно забрать ее вовремя и провести все выходные с ней. Ты не должен ничего ни с кем обсуждать, это буду делать я, ты понял? Не опаздывай ни на секунду. Судьи ненавидят это.

– Я никогда не опаздываю. – Зачем-то сказал Эрик.

– Знаешь, для Ханны очень хорошо, что это твои выходные. Кейтлин будет расстроена и может сорваться на нее.

– Да. – Эрику стало приятно, что Сьюзан думает о том, что хорошо для Ханны. – Я действительно хочу как можно меньше травмировать Ханну. То, что я иду войной на ее мать из-за нее же, уже само по себе ужасно – и это все равно ударит по ней.

– Не сомневаюсь. Вот еще что… Старайся вести себя так, чтобы комар носа не подточил.

– Я всегда так себя веду.

– Ты понимаешь, о чем я. Помни, что суд будет копаться в твоем грязном белье и очень придирчиво рассматривать каждое пятнышко. Ты ведь сейчас ни с кем не встречаешься?

– Нет.

– И не встречайся пока. Твоя репутация должна быть безупречна.

– Окей. – Эрик подумал, что, может быть, не так уж и плохо, что Кристин не сидит сейчас рядом с ним в машине.

– Ты не будешь один вечно, – добавила Сьюзан.

А Эрик подумал: «Бинго».

Глава 18

4. Я быстро понимаю мотивы других людей.


совсем не относится ко мне

относится ко мне частично

относится ко мне целиком и полностью


Ладно, не все идет точно по плану. И со мной уже случилась истерика. Мой лучший джойстик полетел в стену, брошенный моей рукой, и, разумеется, сломался.

В глубине души я очень злюсь. Это злоба разъедает меня изнутри, расползаясь по моим внутренностям, словно полчище крыс.

Как там в молитве о спокойствии говорится: «Научи меня отличать то, что я могу изменить, от того, что не могу». Или что-то в этом роде.

Ладно, я не могу контролировать все.

Иногда я делаю ошибки.

Мой ход оказался неверным.

Мне казалось, это сработает, но не сработало.

Мне казалось, что он поведется, попадется на удочку, но он не попался.

Это просто бесит меня. Я хожу взад-вперед по комнате – в лесу уже протопталась бы тропинка от такого хождения. Может быть, если я продолжу вот так шагать, то превращусь в цепную пилу, распилю пол, потом пропилю землю насквозь и доберусь до пылающего ядра нашей планеты. И там сгорю заживо.

Мне казалось, что я понимаю его мотивы – но теперь понимаю, что это не так.

Это будет сложнее, чем мне казалось.

Но в то же время мне это нравится. Это заставляет кровь быстрее бежать у меня в жилах. Я стараюсь сосредоточиться на этом – на той части меня, которая любит вызовы. Той части, которая предпочитает по-настоящему сильных соперников, которых непросто раскусить.

Я и в игре ценю именно это.

Удивительное дело: все геймеры ненавидят надпись «Игра окончена», даже те, кто победил.

Поэтому мы все время начинаем следующую игру, стараемся перейти на следующий, более высокий уровень, жмем на кнопку, чтобы взять реванш, играем час за часом по ночам… Мы хотим, чтобы игра никогда не прекращалась.

Внезапно я перестаю ходить туда-сюда.

Мне вдруг становится лучше – я снова чувствую себя собой.

Игра продолжается, а я действительно хорошо понимаю, что движет людьми. И так было всегда. Мне это не сложно, мне всегда это было очень просто, даже в самом раннем детстве. Поэтому мне так легко было учиться в школе, особенно по математике. Моих способностей было достаточно для хороших оценок, но мои оценки были отличными, а для них моих способностей было явно недостаточно.

Это именно социопатия позволила мне получать высшие баллы.

Мне должны были поставить «пять с минусом», а ставили «пять». А иногда даже «пять с плюсом». Если в задании был дополнительный вопрос – он всегда приносил мне дополнительные очки. Если оценка была между «повыше» и «пониже» – в итоге мне всегда ставили «повыше».

Почему?

Меня любили учителя. К пятому классу мне стало понятно, чего учителя хотят от учеников, – потому что это было очевидно. Они хотели, чтобы мы заткнулись, сели и делали то, что они говорят и когда они говорят. Другими словами, они хотели, чтобы мы не были детьми.

Это открылось мне в пятом классе, когда миссис Кашинг преподавала у нас математику. Ее левая рука была ампутирована по локоть, поэтому она всегда носила жакет и прятала пустой рукав в карман, как будто рука там была. В тот год в школе случилась какая-то накладка, и в математическом классе миссис Кашинг оказалось тридцать пять учеников, что было на семнадцать учеников больше, чем в состоянии удержать в узде даже учитель с двумя здоровыми руками.

Класс был настолько большой, что мы даже не помещались в обычную аудиторию, поэтому нас отправляли в так называемый модульный класс – такое красивое название для трейлера, в котором полностью отсутствовала вентиляция.

Я помню, что в конце учебного года была страшная жара, воздух внутри трейлера после полудня раскалялся до тридцати градусов, а миссис Кашинг даже не могла снять свой жакет из-за этого пустого рукава. Она безуспешно пыталась усмирить Рикки Вайсберга, лидера среди местных хулиганов, который все время орал, лез ко всем и вообще создавал кучу проблем. Одно и то же повторялось изо дня в день, и это вызывало у меня головную боль. И Рикки мне никогда не нравился.

А математика мне нравилась.

Поэтому мне пришло в голову украсть у матери «Валиум» и подсыпать его в кока-колу Рикки за ланчем.

На математике Рикки в тот день не появился. Да и на следующий день никто его не видел.

Рикки перестал существовать для миссис Кашинг и меня.

Не знаю, что с ним случилось, но до конца учебного года он больше так и не пришел. Его дружки притихли без его предводительства, миссис Кашинг вернулась в свою классную комнату, а жара спала.

А что касается меня…

Мне поставили «пять с плюсом» по математике.

Глава 19

Ранним утром во вторник Эрик стоял перед дверью своего дома. Точнее, своего бывшего дома. На придверном коврике, который Кейтлин заказала по каталогу «Уильямс-Сонома». Коврик был сплетен из кокосового волокна (что бы это ни значило), и Эрик припомнил, что он обошелся ей почти в двести долларов, и она считала эту покупку очень выгодной. Он и тогда думал, что это чересчур, но ему казалось очаровательным, что она так истово хочет этот коврик. Ему вообще казалось очаровательным все, что она делала. Тогда. Теперь – нет. Хотя кому-нибудь, возможно, и кажется.

– Доброе утро, Эрик, – сказала Кейтлин, резко открывая входную дверь. Она выглядела свежо и очень привлекательно, и он изо всех сил старался не попасть под ее обаяние снова. Волосы она гладко убрала в «конский хвост», а серо-голубое платье хорошо гармонировало с ее красно-голубым жакетом, который Эрик узнал – она ходила в нем в суд. Он вдруг подумал, наденет ли она этот жакет, когда будет решаться их дело.

– Доброе утро, можно войти? – спросил Эрик, улыбаясь, словно Самый Вежливый Робот На Свете.

– Конечно, – ответила ему Кейтлин с точно такой же улыбкой, потом отошла в сторону, взяла свою украшенную узором сумку и ключи от машины со столика и холодно произнесла:

– Я ухожу. Ханна сказала, вы будете есть яйца. Так что не оставляй посуду в раковине.

– Не буду.

Эрик никогда не оставлял посуду в раковине, ни разу в жизни. Но он не стал возражать. Он обошел ее и встал чуть в стороне. Они были словно боксеры, готовые к бою и услышавшие сигнал к началу, но ни один из них не начинал атаку, потому что единственный зритель этого поединка следил за ними, сидя за кухонным столом.

– Привет, пап! – крикнула Ханна, но не бросилась к нему, как обычно, а осталась сидеть за столом, улыбаясь чуть усталой улыбкой из-за своего стакана с апельсиновым соком. Она уже налила сок и себе, и ему и поставила стаканы на стол – это была ее работа.

– Доставай кетчуп, солнышко! – крикнул в ответ Эрик, а Кейтлин вышла за дверь, звякнув ключами.

– Не забудьте запереть дверь. Возьми ключи Ханны, а потом положи их в коробку в гараже.

– Хорошо, конечно. – Эрик не мог взять в толк, зачем она говорит ему все эти очевидные вещи, которые он и так хорошо знал.

– Хорошего дня, Эрик, – сказала Кейтлин, потом помахала Ханне. – Пока, солнышко, хорошего дня тебе в школе! Я заберу тебя после занятий!

– Пока, мам! – Ханна уже слезала с высокого кухонного табурета, и Эрик прошел через холл к кухне, неся на лице все ту же пластиковую улыбку, которая исчезла только после того, как за Кейтлин захлопнулась входная дверь.

Войдя в кухню, он быстро огляделся по сторонам. Он помнил, как они выбирали эту плитку с мексиканским орнаментом на пол, помнил бело-голубые столешницы рабочих поверхностей, белые шкафчики… светло-голубые стены и большое окно над раковиной. Когда-то кухня была сердцем их дома – но эти времена прошли. Эрик вдруг понял, что ему больше действительно не стоит приходить сюда и завтракать здесь с Ханной – ведь он больше никогда не вернется в этот дом.

– Привет, красавица. – Эрик подошел к Ханне, взъерошил ей волосы и поцеловал ее в макушку. – Омлет или глазунью?

– Можно омлет? – Ханна поправила очки и мигнула. Взгляд у нее был встревоженный, а уголки губ опущены книзу – так обычно бывало, когда она грустила. В остальном она выглядела так же, как и всегда: короткая розовая футболка, джинсовые шорты, розовые кроссовки.

– Конечно. – Эрик задумался, что могло ее расстроить. Может быть, Кейтлин сообщила ей о переезде. – Ты в порядке?

– Ага.

Но Эрик видел, что это не так.

– Кто готовит сегодня, ты или я?

– Я готовила в прошлый раз, так что сегодня твоя очередь. – Ханна направилась в сторону кладовки за кухней, где они хранили кетчуп.

– Окей. – Эрик подошел к холодильнику, открыл его и достал коробку яиц, масло и смесь сливок и молока. Последняя была его секретным ингредиентом, который и делал его омлет таким вкусным. Кейтлин, правда, никогда не любила это его блюдо, была против лишних калорий, но теперь он был свободен и мог совершать подобные безумства с чистой совестью. – Как твоя лодыжка?

– Хорошо, уже даже повязку сняли. – Ханна достала кетчуп, закрыла кладовку и наконец уселась за стол.

– Болит?

– Да нет, не особо.

– А как тебе спалось? – Эрик закинул галстук на плечо, чтобы не запачкать его, взял нож из серебристой подставки, отрезал немного масла и положил его на сковородку, а потом включил огонь.

– Хорошо.

– Ты готова к школе?

– Да.

– Всего неделька осталась, да?

– Ага.

– Хорошо. – Эрик взял миску из ящика, разбил в нее яйцо и протянул скорлупки Ханне. Они любили играть в придуманную ими самими игру, которую называли «яичный гольф», которая заключалась в том, чтобы бросать яичную скорлупу в раковину или мусорное ведро и считать очки в зависимости от количества попаданий.

– Не хочешь сделать бросок?

– Нет, – покачала головой Ханна.

– Почему нет?

– Просто не хочу.

– Ладно, тогда смотри, как это делает мастер! – Эрик поднял руку со скорлупой, прицелился и метнул ее прямо в мусорное ведро. – Ну, ты видела, видела?! Точнейший удар!

Ханна хихикнула, и Эрик улыбнулся, радуясь, что наконец-то ему удалось хоть немного улучшить ей настроение.

– Я сегодня в ударе. – Эрик разбил остальные яйца в миску, а скорлупки выкинул в ведро. – У тебя правда все нормально, мартышка? Ты какая-то тихая.

– Я стараюсь быть тихой.

– А зачем ты стараешься?

– Потому что… просто стараюсь. – Ханна отвела глаза и снова сгорбилась на высоком кухонном стуле.

Эрик повернулся к плите. Что-то с ней было не так, но он не хотел давить на нее, он никогда не тащил из нее ответы клещами. Он предполагал, что Кейтлин могла сказать ей о переезде, но это в любом случае рано или поздно должно было произойти. Взяв вилку из ящика, он взбил яйца, а потом добавил в них молоко со сливками.

– Пап… я нытик?

– Нет, совсем нет. Почему ты спрашиваешь?

– Мишель говорит, что ее папа сказал, что я нытик.

– Ты вовсе не нытик, солнышко. – Эрик не поворачивался к ней, яростно взбивая яйца, потому что понимал, что если повернется – она увидит по его лицу, что он в ярости.

– Он думает, что я нытик, так он сказал. Мы ходили на карнавал с мамой, Мишель и папой Мишель, и он сказал, что я нытик, потому что я не хотела идти на «американские горки».

– Но это ничего не значит, милая. Ты имеешь право не хотеть кататься на «американских горках». – Эрик старался, чтобы его голос звучал нейтрально, но для этого ему понадобился весь его опыт работы психиатром. Он понятия не имел, когда это они ходили на карнавал. Наверно, в один из вечеров, которые прошли с их последней встречи.

– Мне было страшно, а они говорили, что там совершенно нечего бояться.

– Не все любят «американские горки». Я, например, не люблю.

– А Брайан любит. И еще он любит видеоигры. Он все время в них играет.

«Значит, Брайан, – подумал Эрик. – Его зовут Брайан».

– Он в отпуске всегда катается на разных «американских горках». И Мишель тоже любит их, и они катаются вместе. Они считают, это очень весело.

– Что ж, очень рад за них, но люди веселятся по-разному. Мы с тобой, например, играем в яичный гольф. И нам весело от этого. – Эрик взглянул на нее через плечо: Ханна задумчиво вертела на столе свой стакан с соком.

– Мама сказала, что я могу не ходить, но она не хотела оставлять меня одну, поэтому тоже не пошла кататься.

– Ничего, я уверен, что мама все равно неплохо развлеклась. – Эрик вдруг вспыхнул, когда понял, насколько двусмысленно прозвучала эта его фраза. – Вы купили ей сладкую вату? Ты же знаешь, она любит сладкую вату.

– Да, и она испачкала ватой свои солнечные очки.

Отлично.

– Ну вот видишь, в итоге мама тоже повеселилась. – Эрик помешал яйца на сковородке: почти готово.

– Я теперь стараюсь не ныть, – сказала Ханна через секунду.

– Знаешь, что я думаю, солнышко? – Эрик внутренне собрался, выключил конфорку и достал из ящика пластиковую лопаточку, потому что был хорошо выдрессирован и никогда ничего не соскребал железными лопаточками со сковородок с антипригарным покрытием. Он положил омлет на тарелки Ханне и себе. – Я думаю, что гораздо лучше делиться своими мыслями и переживаниями, чем держать их в себе. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Да.

– Я всегда хотел и хочу, чтобы ты говорила, что думаешь, и я знаю, что и мама чувствует то же самое. – А вот за ослиную задницу по имени Брайан Эрик поручиться не мог. – Так что, пожалуйста, всегда рассказывай мне о том, что у тебя на душе, хорошо?

– Хорошо. – Ханна взяла вилку и, склонив голову, начала возить ею по тарелке, пока Эрик мыл сковородку в раковине. Эрик знал, что она сейчас обдумывает его слова, осмысливает их, «пережевывает» – но не в клиническом смысле. Она их перерабатывала – как всегда делал он сам.

– Ну что, как омлет? – Эрик сел за стол на свое место и взял в руки вилку.

– Вкусно. – Ханна посмотрела на него, держа вилку зубцами кверху – вилка казалась непропорционально большой в ее маленькой руке. – Представляешь, пап…

– Что? – Эрик проглотил кусочек омлета, который был очень вкусен – все благодаря молоку со сливками.

– Мы с мамой переезжаем жить в дом к Брайану и Мишель.

Эрик потерял дар речи.

Ханна моргнула за своими очками.

– Но я не должна ныть из-за этого. Потому что у них есть бассейн.

Глава 20

Все время, пока Эрик ехал на работу, он пытался осмыслить тот факт, что Ханна и Кейтлин переезжают к новому приятелю Кейтлин. Это все было как-то слишком быстро для Кейтлин и, несомненно, не на пользу Ханне, хотя он и старался утешить себя мыслью, что зато ему это даст дополнительные преимущества. Он не мог перестать думать об этом, паркуя машину в гараже, входя в больницу, идя по красивому вестибюлю в зал совещаний, где собиралась Комиссия по лекарственным средствам больницы. Он всегда терпеть не мог подобные совещания, но это входило в обязанности заведующего отделением.

Эрик постарался выкинуть мысли о Ханне и Кейтлин из головы, когда занял свое место за длинным столом вместе с другими членами Комиссии. Комиссия состоял из восьми заведующих отделениями, фармацевта больницы и представителя юридического отдела Майка Брейзеля, который не обладал правом голоса. В их компетенцию входило решать, какие лекарства будут использоваться в больнице, и сегодня они собрались как раз для того, чтобы решить вопрос с новым средством для снижения уровня холестерина, «Ростатином», который только что получил одобрение Управления по надзору за лекарственными средствами. Перед каждым членом Комиссии стояла бутылочка воды без этикетки, упаковка леденцов и открытый лэптоп, а еще – глянцевый рекламный буклет «Лаборатории Уэйчер», компании, которая выпускала «Ростатин».

Эрик вошел в зал, когда заведующий кардиологией Моррис Брекслер как раз начал представлять новое лекарство. Моррис буквально дословно повторял информацию, представленную компанией «Уэйчер» – Эрик не уставал удивляться тому, сколько времени на таких совещаниях уходило на выслушивание того, что он вполне мог бы прочитать самостоятельно.

Пока Моррис бубнил, Эрик листал рекламный буклет по «Ростатину» – он был очень яркий, глянцевые страницы пестрели разноцветными заголовками. Это было одно из самых дорогих изданий, какое Эрик вообще когда-либо видел, а Моррис рекламировал препарат почти с тем же пылом, что и официальные представители фирмы-производителя, которые в конференц-зал не допускались и ждали за дверью. Теоретически они находились там для того, чтобы ответить на вопросы членов Комиссии, если вдруг они возникнут, но на самом деле их целью было оказывать давление на членов Комиссии, чтобы было принято благоприятное для них решение.

Эрик обвел взглядом собравшихся.

Моррис был примерно ровесником Эрика, но вел себя так, словно был гораздо старше, да и выглядел соответственно. У него были всегда безупречно постриженные пшеничные волосы, маленькие глубоко посаженные глазки, длинный нос, а на лице круглый год красовался загар игрока в гольф, который придавал ему особо преуспевающий вид.

– В целом, – говорил Моррис, – «Ростатин» является более эффективным статином, чем «Розувастатин» или «Аторвастатин». Он показывает лучшие результаты, и нам в кардиологии это средство необходимо. Что ж – у кого-нибудь есть вопросы?

– Да. – Эрик постарался, чтобы голос не выдал его раздражения. – Я пытаюсь понять – зачем нам вообще новый статин. «Ростатин» по сравнению с «Росувастатином» и «Аторвастатином» гораздо дороже, и у них более длинный послужной список. Я не понимаю, зачем эта бесконечная гонка за новым и последним – притом что побочные эффекты еще толком не изучены. Я бы не хотел лишний раз рисковать. И не понимаю, зачем нам это делать.

– Никак не могу согласиться. Как зачем нам это? – Моррис поднял руки в недоумении, оглядывая присутствующих. – Я думаю, очень важно, чтобы наша больница находилась в авангарде новейших достижений медицины. Как может наша больница использовать статин прошлого поколения?

– Может. Потому что он безопаснее и надежнее, – ответил Эрик спокойно.

Моррис поправил свои очки в черной оправе и нахмурился.

– Эрик, вы прочитали материалы, которые я вам прислал?

– Да, прочитал.

– Тогда я не понимаю, почему у вас остались какие-то сомнения относительно «Ростатина».

– Правда? – Эрик повернулся к своему лэптопу и открыл один из присланных ему документов. – Как раз таки в присланных вами документах есть данные, что «Ростатин» вызывает мышечную атрофию, причем на макроуровне, и я совсем не уверен, что лечебный эффект этого лекарства стоит таких жертв. Со своей стороны, я очень хорошо понимаю, что мозг нуждается в холестероле для правильного функционирования. И тут появляется препарат, который, по уверениям компании-производителя, снижает уровень холестерола с двухсот до ста девяноста единиц. На мой взгляд, это не что иное, как обыкновенное выкачивание денег. И компания хорошо знает алгоритм этого действия.

Моррис покачал головой.

– Вряд ли можно обвинить «Уэйчер» в попытках выкачивания денег. Они отвечают за свою продукцию – у них все прозрачно. И главное – ведь «Ростатин» рекомендован Управлением по надзору за лекарственными средствами, так что нам и думать не стоит, применять ли «Ростатин» у нас.

Эрик прекрасно знал, как даются такие рекомендации Управлением.

– Моррис, мы с вами оба знаем, что Управлению для утверждения достаточно двух положительных испытаний. А в статье, которую я обнаружил и прислал вам, упоминается, что у «Уэйчер» есть, оказывается, и два отрицательных испытания. – Эрик указал на буклет. – Я не увидел ни слова о негативных результатах в этом буклете, зато здесь говорится о четырех испытаниях с положительными результатами. Почему же компания-производитель не сообщает нам об отрицательных результатах?

– Это… конфиденциальная информация. Коммерческая тайна и все такое.

Моррис снова поправил очки на носу.

– Но если так – почему же положительные результаты не являются коммерческой тайной? В любом случае они должны были бы поставить нас в известность об этом, прежде чем мы начали бы использовать «Ростатин» в больнице. Я гарантирую им, что не собираюсь создавать конкурирующую фармацевтическую фирму.

Все, кроме Морриса, засмеялись, а Эрик подумал – уже не являются ли правдой слухи, которые ходили о Моррисе: что он в кармане у «Уэйчер» – причем буквально. Заведующий кардиологией построил себе загородный дом в Миртл-Бич и отправил троих детей в частные школы. Все сидящие за столом прекрасно знали, сколько он зарабатывает в больнице, знали и то, что его жена не работает. Никто точно не мог сказать, откуда у него дополнительные доходы, но и утверждать, что источником их не является большая фармацевтическая фирма, тоже было нельзя.

Эрик продолжал:

– Мы все знаем, что данные могут быть необъективными. Например, несколько лет назад была опубликована информация, что определенные антидепрессанты вызывают у пациентов суицидальные мысли, и Управление потребовало внести эту информацию в аннотации к лекарствам в раздел о побочных действиях. Само собой, для компаний, которые производят эти антидепрессанты, это было катастрофой. Данные были совершенно достоверные, но только чуть-чуть неправильно поданные: дело в том, что если посмотреть на результаты исследований чуть внимательнее, то вы увидите упоминание о том, что большинство пациентов, принимавших эти антидепрессанты и покончивших с собой, были героиновыми наркоманами. Но это почему-то не учитывалось.

– Не вижу связи.

Эрик не стал продолжать. Он высказал свою точку зрения и видел, как согласно кивали сидящие за столом. И он понимал, что, скорее всего, они не одобрят применение небезопасного лекарства в больнице, а коррупцию он терпеть не мог – в любых ее проявлениях. Врачи больницы имеют право применять только те лекарства, которые входят в список разрешенных и рекомендованных Советом, и пациенты после выписки предпочитают продолжать пользоваться теми же лекарствами, которые им давали в больнице. Но «Ростатин» лоббировался не только в их больнице, и первая волна этого средства уже вот-вот должна была захлестнуть страну – скоро в аптеках многих больниц появятся коробочки с этим названием.

Доктор Шэрон Макгрегор, заведующая ортопедической хирургией, обвела взглядом присутствующих. Ее глаза поблескивали за стеклами очков в тонкой серебристой оправе, которая очень гармонировала с ее седыми волосами, аккуратно и изящно убранными за уши.

– Моррис, я согласна с Эриком. Я вот тоже думаю, что мы слишком торопимся. Не хочу применять тот или иной препарат только потому, что это препарат нового поколения. Это же не пиджак от Шанель. Ничего страшного, если он будет из прошлогодней коллекции.

Эрик улыбнулся:

– Именно это я и хотел сказать – это вам не Шанель!

Все, кроме Морриса, засмеялись, даже те три члена комитета, которые никогда не произносили ни слова.

Шэрон продолжила, уже с серьезным выражением лица:

– Моррис, нужно ли мне напоминать вам, что мы приняли в свое время правильное решение, не проголосовав за применение «Кальцикса», этого нового лекарства от остеопороза? Теперь всем, и вам в том числе, известно, что он вызывает патологический рост костной ткани, у женщин он провоцирует развитие опухолей в костях. А это просто чудовищно. Эта Комиссия – наша Комиссия – последний защитный рубеж больницы.

Отто Винки, заведующий отделением терапии, русский по происхождению, захлопнул лэптоп, что означало, что он принял решение. Отто был самым старым членом Совета – ему было около семидесяти, но глаза его по-прежнему поблескивали яркой голубизной, несмотря на то что голова его была покрыта белым пухом, который больше напоминал плесень, чем волосы.

– Я разделяю опасения Эрика, – произнес Отто со славянским акцентом, который мог бы вычислить даже разносчик пиццы. – Я тоже считаю, что мы бежим впереди паровоза, и у меня есть ключевые возражения. Статины не лечат – они лишь снижают риски. Мы можем сколько угодно убеждать людей, что снижение уровня холестерина уменьшает риск инфаркта, но я не согласен с тем, что это самоцель. Все, я проголосовал.

Все сидящие за столом повернулись к главному фармацевту больницы, Мохаммеду Ибиру, который поднял изящную руку с ухоженными ногтями, прося слова. Мохаммед был одним из самых уважаемых и известных фармацевтов системы. Афроамериканец, он очень много работал и к своим тридцати годам уже сэкономил для больницы немало средств.

– Давайте пока оставим достоинства «Ростатина» в стороне и поговорим о более насущных вопросах. Я должен сказать, что по сравнению с «Розувастатином» и «Аторвастатином» он гораздо дороже. В три раза дороже. И, кстати, должен отметить, что завышенная цена вообще характерна для «Лаборатории Уэйчер». Например, их цены на препараты для химиотерапии совершенно запредельные, а недавно они представили новое лекарство от гепатита С, цикл лечения которым обойдется порядка восьмидесяти четырех тысяч долларов в год.

– Для одного пациента?! – вскричал Эрик в изумлении.

– Ага. – Мохаммед комично вскинул свои темные брови.

Шэрон ахнула:

– Да они совсем стыд потеряли!

Моррис закусил губу с несчастным видом:

– Мы ведь не обсуждаем сейчас гепатит С, Мохаммед. У нас есть повестка дня – давайте будем ее придерживаться.

Отто затряс головой:

– С меня достаточно, я услышал все, что было нужно, мои пациенты меня уже заждались. Мы можем уже проголосовать?

– Да, – ответил Эрик.

Но Моррис покачал головой:

– Нет. Это важное решение, и мы должны провести минимум три совещания, прежде чем будем голосовать.

Отто фыркнул:

– Но нам не нужно три совещания, Моррис! Давайте голосовать.

Моррис взглянул на Майка:

– Майк, с юридической точки зрения… мы ведь не можем сейчас проголосовать, верно? Здесь нет Донны.

Он ткнул в сторону пустого стула, на котором должна была сидеть заведующая педиатрическим отделением.

Майк кивнул:

– Вы правы, Моррис. Мы не можем голосовать неполным составом. Господа, нам придется продолжить дискуссию на следующей неделе.

Отто закатил глаза.

Шэрон застонала.

Эрик вздохнул про себя, а Моррис повернулся к нему:

– Эрик, я надеюсь, вы сможете отнестись к вопросу непредвзято и просмотреть результаты исследований еще раз.

– Отлично, – ответил Эрик и снова подумал о доме в Миртл-Бич.

Глава 21

Эрик только вернулся в свое отделение и успел положить свой портфель на стул, как в дверях кабинета показалась нахмуренная Амака.

– Доброе утро, Амака. Что-то случилось?

– Да. У нас неприятности. Пришла жена Перино. И она хочет забрать его домой.

– О господи. – Эрик так и знал, что вчерашний инцидент с Перино им еще выйдет боком. Он вышел из кабинета и направился к палате Перино. – Где Сэм?

– Он там, с Перино и его женой. – Амака шла на шаг позади него.

– Хорошо. Он сам позвонил жене после вчерашнего?

– Не знаю.

– Майку в юридический звонили?

– Да, они сказали, что начеку.

– Окей.

– Я позвонила на всякий случай еще в охрану – они обещали в этот раз побыстрее.

– В охрану? Серьезно?

Амака заговорщически улыбнулась:

– Я не хочу повторения вчерашнего. Только не в мою смену!

– Спасибо.

Эрик вошел в палату Перино – и сразу оценил ситуацию. Сэм стоял с внешней стороны кровати и явно был рад видеть его, а мистер Перино сидел на краю постели в своей больничной пижаме, чуть подавшись вперед и уставившись в пол. Его жена Линда, маленькая, кругленькая крашеная блондинка с хвостиком, была одета в широкие джинсы и розовую толстовку с рисунком на животе. Она резко повернулась в сторону двери, когда Эрик вошел.

– О, а вот и наша большая шишка, – сказала Линда, ее карие глаза сверкали от злости. Лицо у нее было морщинистое, мелкие морщинки окружали линию губ, как у курильщика со стажем. Вид у нее был весьма воинственный, когда она выступила вперед, потрясая одеждой и кроссовками Перино, которые держала в руках.

– Доброе утро, миссис Перино. – Эрик протянул ей руку, но миссис Перино только фыркнула в ответ.

– Вы хотите, чтобы я пожала вам руку? Вот уж не думаю. Вы напали на моего мужа! Я забираю его! Он не останется здесь больше ни секунды!

Эрик пытался сохранять спокойствие. Ему не хотелось неприятностей, но в то же время он мог понять, почему она так расстроена.

– Миссис Перино, я не нападал на вашего мужа. На самом деле произошло вот что…

– Нет, вы напали! У него огромная шишка на голове – и это вы его шарахнули! Я думала, что здесь о нем будут заботиться. Мы обратились сюда, потому что думали, что здесь о нем позаботятся!

– Мы все это время заботились о нем и будем заботиться впредь.

– Он же здесь всего третий день – и что? Я забираю его отсюда!

– Как врач, я не рекомендую вам этого делать…

– Да что вы вообще знаете! Вы же даже не его лечащий врач! Вон его врач! – миссис Перино ткнула в сторону Сэма, который выступил вперед, успокаивающе вытянув руки.

– Миссис Перино, доктор Пэрриш мой начальник, и он в курсе всего, что касается вашего мужа.

– Ах вот оно как! – миссис Перино снова развернулась лицом к Эрику: – Что вы делали, когда он бился головой об тумбочку? Как такое вообще могло произойти?!

– Простите, миссис Перино. – Эрик знал, что в юридическом отделе не рекомендуют при инцидентах просить прощения, потому что это может трактоваться как косвенное признание своей вины, но все равно извинился. – Вы правы, такое происходить не должно, и…

– И как вы можете это объяснить? Все небось спали или занимались своими делами! Никто не обращал на него никакого внимания! Вы просто заперли его в палате и бросили одного!

Вмешался Сэм:

– Миссис Перино, я же уже все объяснил вам вчера вечером по телефону. И вы сказали, что понимаете, как это могло произойти. Ваш муж отреагировал таким образом на новую медсестру.

Эрик подхватил:

– Миссис Перино, я уверяю вас, что он получает лечение, в котором нуждается. Его не оставляли одного – и никогда не оставят. Мы работаем в команде, и вся команда работает на него.

Он повернулся к Перино, который скрючился на краешке постели, все еще не поднимая глаз.

– Мистер Перино, как вы себя чувствуете?

– Я хочу… пойти домой, – ответил Перино, по-прежнему глядя в пол. – Вы мне… не помогаете. Никто здесь мне не помогает. Я хочу пойти домой.

– Мистер Перино. – Эрик осторожно коснулся его плеча. – Я очень сожалею о вчерашнем происшествии, но не могу позволить вам уйти домой, пока вы…

– Моя жена хочет забрать меня домой… Она обо мне будет хорошо заботиться. Как раньше, пока я не попал в эту больницу… И я смогу снова вернуться на работу…

– Донни, не разговаривай с ним. – Миссис Перино подошла ближе, глядя на Эрика тяжелым взглядом. – Док, вы не имеете права с ним разговаривать. Вы ему чуть шею не сломали! Он же мог себе череп проломить!

– Миссис Перино, пожалуйста, послушайте меня. – Эрик повернулся к ней без всякого страха. Он видел, что она в бешенстве, но это бешенство было вызвано тревогой о муже – и Эрика это тронуло. – Я уже объяснил вашему мужу, что резкая отмена лекарств может вызвать у него нежелательные и очень неприятные реакции. Именно из-за этого он разбил себе голову об тумбочку и пытался сопротивляться, когда мы старались его остановить. И именно поэтому ему следует остаться здесь и…

– Ни за что! – Миссис Перино фыркнула и замахала одеждой, которую держала в руках. – А теперь убирайтесь отсюда, мне нужно его одеть и как можно скорее уйти!

– Я не могу этого сделать, миссис Перино. И не могу позволить вам…

– Вы будете мне указывать, что делать, а что не делать? Да кем вы себя возомнили, черт возьми?! Вы что, Бог?

– Совсем нет. – Эрик сохранял спокойствие.

– Я привезла его в больницу. Я могу забрать его из больницы в любой момент, когда пожелаю. И вы не можете меня остановить!

– Миссис Перино, ваш муж был осмотрен в отделении «скорой помощи» и было принято решение о его госпитализации, после чего он подписал пункт двести один. Это означает, что он дает свое согласие на госпитализацию и на то, что он не может выйти отсюда по собственной воле. – Эрику и самому было неприятно, что в нем сейчас говорит скорее юрист, чем врач: видимо, в последнее время он проводил слишком много времени с юристами. Правила приема и выписки пациентов психиатрического отделения были очень запутанны и содержали миллион пунктов.

– О чем это вы говорите? Как это – он не может? Я его привезла – я и могу его забрать!

Эрик понимал, что это трудно понять, а миссис Перино не настроена слушать.

– Если вы вспомните, вы сами подписывали форму, по которой обязаны предупредить о том, что хотите покинуть больницу, за семьдесят два часа, если хотите покинуть больницу без разрешения на то медицинского совета…

– Я не обязана выполнять ваши правила!

– Это не наши правила, это государственный закон. В нем говорится, что вы не можете забрать своего мужа из больницы завтра – и это отвечает его интересам. Вы подписали форму и…

– Я этого не помню! Это нужно писать крупным шрифтом! Я не знала и подумать не могла, что не смогу его забрать!

Мистер Перино начал тереть ладонями лицо, все еще не поднимая головы.

– Я хочу пойти домой. Вы не можете держать меня здесь против моей воли, я не заключенный.

Эрик обратился к ним обоим:

– Вам следует думать о том, что хорошо для мистера Перино. – Он жестом указал на Перино, который метнул на всех крайне несчастный взгляд. – Пожалуйста, подумайте о том, что случилось вчера. Без предупреждения он начал биться головой о тумбочку…

– Это вы так говорите! Вы что, видели это своими глазами? Кто знает, что на самом деле случилось! Я хочу забрать его!

– У меня нет оснований не доверять моей медсестре. – Эрик услышал в коридоре голоса и понял, что подошла охрана. – И давайте оставим в стороне законность: как вы будете чувствовать себя, если заберете его домой и он снова потеряет контроль над собой? Вы ведь не сможете помочь ему. А как вы сами сказали, он может раскроить себе череп. Вы же никогда себя не простите, если с ним что-нибудь случится.

– Доктор Пэрриш, – позвал один из охранников, входя в палату вместе с двумя другими. – Мы можем помочь?

– Нет, пока нет, спасибо, – ответил Эрик, поднимая руки, словно пытаясь их остановить. – Думаю, мы пока сами справимся…

Миссис Перино задохнулась, а потом насмешливо воскликнула:

– Да что за хрень? Вы что, ребята, арестовывать меня пришли? Может быть, наручники на меня наденете? Я же просто хочу позаботиться о своем муже!

Эрик повернулся к ней, стараясь разрядить ситуацию. Он не хотел силой выводить миссис Перино из отделения, несмотря на то что у него были такие полномочия.

– Охранники здесь только на всякий случай, но мы не собираемся прибегать к их помощи.

– Док, да пожалуйста! Я когда-то занималась женским софтболом, была подающей. У меня чертовски сильные руки.

– Рад слышать. – Эрик выдавил из себя улыбку. Он чувствовал, что с появлением охранников ситуация неуловимо изменилась: видимо, миссис Перино испытывала перед ними некоторое смущение.

– Послушайте, я хочу забрать его домой, прямо сейчас. Ему будет хорошо дома. Муж моей сестры может помочь, если понадобится. Они живут за углом. Он работает строителем.

– В случае опасности у вас просто не будет времени позвонить ему. Ваш муж может напасть на вас без всякого предупреждения. – Эрик вспомнил историю болезни Перино, где говорилось о его семье. – Ваши племянники и племянницы часто бывают у вас, не так ли? Что, если он набросится на кого-то из детей? Подумайте об этом.

– Он никогда этого не сделает, – огрызнулась миссис Перино, но как-то неуверенно. – Он никогда не поднимал руку ни на меня, ни на детей. Он любит этих детей!

Перино все так же сидел на кровати и смотрел в пол, качая головой.

– Я никогда не сделаю этого. Эти дети – они для меня дороже всего на свете.

Эрик положил руку на плечо Перино:

– Мистер Перино, я знаю, что вы не хотите этого, но это ничего не значит. – Он повернулся к миссис Перино. – Я не спорю с вами, он никогда не делал этого и не сделал бы, будь он самим собой. Но он все еще находится под влиянием лекарств. И он представляет собой угрозу для себя и своей семьи, пока они управляют им и контролируют его.

Миссис Перино всплеснула руками, очень расстроенная.

– То же самое и доктор Рокуэлл говорил! Вы, ребята, все время говорите мне, что он сумасшедший из-за этих лекарств! Из-за «Клонопина». А где он взял это лекарство, как вы думаете? В Мемориальном госпитале Вэлли, вот где! Вот такой же доктор, как вы, пришел и сказал мне, что моему мужу нужно принимать эти лекарства! А теперь вы твердите, что они свели его с ума. Что с вами, ребята?! Почему я должна доверять вам?

– Потому что мы беспокоимся за него, – ответил Эрик просто. – Мы его обследовали и даем ему самое лучшее лечение, какое возможно, и я знаю, что мы можем помочь ему, если продолжим лечение…

– А почему я не могу забрать его в другую больницу? Я могу это сделать? Могу я его перевести?

– Я считаю, что доктор Уордс добился хорошего прогресса у вашего мужа, но это ваше право, конечно. Вы вправе потребовать, чтобы вашего мужа перевели в другую больницу: в этом случае мы должны послать запрос в эту больницу и удостовериться, что там его примут.

Сэм перевел взгляд с Эрика на миссис Перино.

– Миссис Перино, у нас действительно наметился прогресс. Мы следуем лечебному плану. И для вашего мужа было бы лучше, чтобы он остался здесь и продолжил лечение…

– Нет, я ухожу. Я хочу видеть юриста! – Миссис Перино бросилась на Эрика, пытаясь оттолкнуть его и прорваться к дверям. – Я лишу вас лицензии, клянусь, я сделаю это!

– Линда! – позвал Перино, вид у него был ошарашенный, и она замерла, а потом взяла его руками за плечи: – Я им устрою, я обещаю!

Глава 22

Эрик смог присесть только в конце рабочего дня: у него было несколько минут, чтобы написать отчет об инциденте с миссис Перино, согласно больничным правилам. Он как раз искал на внутреннем сайте соответствующую форму, чтобы заполнить ее, когда в дверь его кабинета постучали.

– Эрик? – На пороге появилась Лори, одетая в беговую форму – в белую майку и серые шорты, каштановые волосы они собрала в пучок. Улыбнувшись, она спросила: – Ты забыл, конечно?

– Конечно. Прости. Я не могу, занят. Беги без меня.

– Черта с два. Мы вместе побежим. Тебе нужно заниматься.

– Я утонул в бумажках.

– В этой больнице нет ни одного врача, который не тонул бы в бумажках, и это не имеет никакого отношения к заботе о пациентах, сплошные страховки, правила, правила и все новые правила… Так хочется все это выкинуть!

– Это важно. Я хочу описать этот инцидент…

– О, что случилось? Кто-то из сумасшедших сделал что-то сумасшедшее? – Лори обошла его письменный стол, взялась за мышку и заглянула в монитор. – Пока, работка!

– Нет, оставь! – Эрик потянулся к мышке, но Лори уже закрыла сайт. – Рррр.

– Вставай и пошли!

– Иди без меня. – Эрик был совсем не в настроении бегать. Он хотел заняться случаем Перино, ответить на письма и подумать о Максе, Рене, Перино, Ханне и Кейтлин.

– Что такое? Ты какой-то унылый.

– Помнишь Макса Якубовски и его бабушку?

– О да. Как они? – Лицо Лори помрачнело. – Я звонила ей вчера, чтобы узнать, как дела, но ответа не было.

– Она в хосписе, и я волнуюсь за Макса.

– Бедный ребенок, – вздохнула Лори. – Он такой милый.

– Ее жизнь висит на волоске. И я знаю, что ее смерть просто сломает этого мальчика.

– Давай уже пойдем бегать, так мы сможем и двигаться, и разговаривать. Пойдем же! Тебе нужно развеяться. – Лори шутливо толкнула его в плечо. – Или ты теперь слишком большая шишка, чтобы бегать со мной? А, номер два?

Эрик улыбнулся и отвернулся от клавиатуры:

– Это ты так типа поздравляешь меня?

– Да. Насколько это у меня мило получается по шкале от одного до десяти? На двадцать два?

– Я же не знаю, какая у тебя градация. Сорок с чем-нибудь? Или подожди-ка… сорок – это твой возраст.

– Ого, да ты грубиян. – Лори со смехом щелкнула его по носу. – Мы опустились до одиннадцати.

– Ух-ах, кому-то стоит побольше работать.

Лори расхохоталась:

– Как бы там ни было, мы оба молодцы, и хватит увиливать от пробежки со мной.

– Я не могу с тобой бегать. Я вообще не могу больше с тобой встречаться. Ты меня компрометируешь.

– Ты готов на все, лишь бы только не бежать, да? – Лори схватила его за локоть и выдернула из стула.

– Я не могу идти бегать. У меня куча дел – такие дела бывают у номера два. Ты не сможешь понять, о чем идет речь. Потому что тебе на это понадобилось бы в одиннадцать раз больше времени.

– О, заткнись. Сегодня отличный вечер, почти совсем сухо. И мы отправляемся на пробежку.

– Я даже форму не брал. – Эрик начал снимать халат.

– О, ради бога, я же знаю, где она у тебя хранится. – Лори наклонилась к ящикам его стола и, выдвинув самый нижний, достала пару мятых шорт для бега и победно потрясла ими в воздухе: – Та-да!

Эрик застонал:

– Да на них уже месяца три как пятно от сливок!

– Да ладно, я и так знаю, что ты грязнуля. Давай, одевайся!

Она швырнула ему шорты, Эрик их поймал и кинул обратно в нее, но они упали на пол.

– Убирайся. Оставь меня в покое!

– Твои кроссовки в шкафу. Я жду за дверью. И побыстрее!

Лори вышла из кабинета, закрыв за собой дверь, а Эрик быстро натянул шорты, достал из шкафа футболку, носки и кроссовки. Переодевшись, он сунул одежду в старую спортивную сумку, застегнул молнию и открыл дверь кабинета, а в коридоре увидел Лори и рядом с ней… Кристин.

– О… привет, Кристин. – Эрик слегка растерялся от неожиданности. Он избегал ее целый день, но она все-таки смогла застать его врасплох в самое неподходящее время.

– Доктор Пэрриш, у вас есть минутка? – повернулась к нему Кристин. Своему красивому лицу она придала выражение профессиональной бесстрастности – вероятно, из-за Лори. – Мне нужно обсудить с вами случай Джонстона.

– Джонстона? – пробормотал Эрик, собираясь с мыслями. В отделении не было пациента с таким именем. – Давайте обсудим это завтра…

– А я вас помню, Кристин, – вмешалась Лори, подняв брови. – Мы с вами встречались в пятницу вечером в «скорой». Вы же студентка, правильно?

– Да, и что? – Кристин прищурила глаза.

– Если у вас возникли вопросы, вы должны пойти и взять разрешение на то, чтобы их задать. Вы не имеете права вот так приходить к своему начальнику. Он не ваш коллега – он ваш босс.

Эрик положил ладонь на локоть Лори. Он не понимал, что происходит между этими двумя женщинами, но надо было это прекратить.

– Лори, нам пора. Кристин, мы поговорим обо всем в другой…

– Доктор Фортунатто. – Кристин повернулась к Лори с явным негодованием. – Вы не знаете, как у нас тут в Правом крыле все устроено. Доктор Пэрриш совершенно не заботится о больничной иерархии. Он очень доступен и никогда не ставит свое эго выше нужд пациентов. Возможно, там, где вы работаете, все по-другому…

– А ну-ка остановитесь, – оборвала Лори Кристин, тыча в нее пальцем. – Я заведую отделением «скорой помощи», так что я не просто работаю в «скорой» – я ею руковожу!

Кристин издевательски фыркнула:

– Да кто угодно может руководить этой мастерской по ремонту угнанных машин!

У Лори отвисла челюсть:

– Что ты сказала, детка?!

Эрик встал между ними и повернулся к Кристин:

– Кристин, пожалуйста, прекратите. Вы должны уважать доктора Фортунато, равно как ее отделение «скорой помощи». Вы меня понимаете?

Тон у него был очень холодный.

– Да. – Кристин выглядела уязвленной, но Эрик не собирался считаться с ее чувствами, когда она так очевидно была не права. Он потянул Лори за собой, увлекая ее прочь по коридору.

– Лори, пошли.

– Да ты что, издеваешься надо мной? – Лори оглянулась назад, пытаясь вырваться. – Я просто поверить не могу, что она это сказала! Я требую извинений.

– Забудь. – Эрик продолжал тащить ее вперед.

– Не собираюсь я это забывать! Как она вообще смеет!

– Она просто еще ребенок.

– Она зашла слишком далеко! Да что с ней вообще такое? У нее мания величия?!

Эрик тащил Лори мимо поста медсестер, где стояли Сэм и Амака и с любопытством наблюдали за ними.

– Спокойной ночи всем! – крикнул он и помахал рукой.

– Спокойной ночи, шеф! – ответил ему Сэм, а Амака махнула в ответ.

Лори вырвала руку, когда они с Эриком подошли к запертой двери отделения.

– Серьезно, Эрик: эту девчонку надо научить уму-разуму!

– Я знаю. Поэтому я так резко с ней разговаривал. – Эрик пошарил в карманах в поисках ключей, нашел их и открыл дверь отделения. Они вошли в предбанник.

– Кто она такая вообще? Что она здесь делает? Я ей устрою… У нее задница будет гореть!

– Мы ее не берем на работу, ты помнишь? Она на практике и через неделю уйдет. – Эрик открыл входную дверь и внезапно ощутил острую ненависть при мысли, что всегда заперт, всегда за закрытой дверью… И все эти палаты с психами, вся эта дурацкая ситуация с Кристин, а еще Макс и Рене, да и все эти юридические проблемы с Кейтлин и Ханной – все это было ему сейчас ненавистно.

– Я ей хороших рекомендаций не напишу, вот уж точно. И ты должен дать ей по заднице.

– Я уже это сделал. – Эрик открыл дверь, выпуская их обоих наружу. Они пошли к лифту, где в ожидании стояла толпа людей: они тыкали пальцами в свои смартфоны, болтали друг с другом, слушали музыку в наушниках.

– Я имею в виду, что ты должен дать ей плохой отзыв.

– Давай поговорим об этом во время пробежки.

– Окей. – Лори закусила губу. – Я не слезу с тебя все шесть миль[12].

– Шесть миль?! – Эрик крякнул.

В этот момент двери лифта открылись.


Солнце уже садилось, и воздух становился все прохладнее, когда они вышли на дорожку, которая располагалась за больницей, торговым центром и «Гленкрофт Корпорейт Сентер». Эрик пыхтел и отдувался, задыхаясь, пока тело его отказывалось вспоминать, что когда-то было в очень неплохой форме, пусть это и было довольно давно. Наверное, все-таки стоит возобновить пробежки на новом месте жительства, но он пока был не готов сменить свой любимый старый маршрут на новый.

– Ну так, что ты собираешься делать с этой студенточкой? – Лори бежала легко, четко работая своими длинными, ловкими руками и пружинисто отталкиваясь от земли сильными, с развитой мускулатурой ногами. Она даже не вспотела.

– Просто не обращать на нее внимания. – Эрик решил не рассказывать Лори о Кристин – он понимал, что это только добавит ему проблем.

– Мастерская по ремонту угнанных машин… Да пошла она в задницу!

– Ты уже высказала свою точку зрения.

– И что? Разве это что-то меняет? – Лори взглянула на него с улыбкой. – Если бы я замолкала всякий раз, как высказываю свою точку зрения, – мне пришлось бы почти всегда молчать.

Эрик засмеялся.

Два старинных приятеля побежали бок о бок, в унисон. Он снова сказал себе, что ему стоит начать бегать, хотя и сомневался, что такие пробежки имеют что-то общее с природой. Здесь по узкой асфальтовой дорожке сновали толпы бегунов, ездили велосипедисты в спандексе с головы до ног, дамы средних лет выгуливали пушистых собачек… По бокам дорожки стояли парковые скамьи и высились киоски с дорожными картами, в конце каждого сегмента стоял металлический турникет с кнопкой светофора и бубнящим что-то неразборчивое громкоговорителем.

– Отличная дорожка, правда? – сказал Лори, размахивая руками в такт шагам.

– Ты шутишь?

– Нет, совсем нет. Я думаю, это вообще первое мое высказывание за последнее время, которое не является шуткой. – Лори хмыкнула. – Серьезно, я даже сама удивлена. Кто бы мог подумать, что я могу говорить серьезно.

– Я мог, – улыбнулся Эрик.

– О, спасибо. Ну разве ты не душка?

– Я – парень, который номер два.

– Ха! – Лори игриво толкнула его локтем. Их обогнала пара бегущих девушек и подросток на скейт-борде, который раскинул руки, словно крылья, демонстрируя всем роскошные татуировки.

Неожиданно зазвонил чей-то телефон, и они оба схватились за карманы. Но это был телефон Эрика.

Эрик остановился и вытащил телефон из кармана.

– Прости.

– Ничего страшного. – Лори бежала на месте, чтобы не сбиться с ритма.

Эрик посмотрел на экран, но номер был незнакомый, поэтому он нажал кнопку ответа.

– Эрик Пэрриш слушает.

– Доктор… Пэрриш? – послышался плачущий голос. – О… о… нет…

– Да, кто это? – спросил Эрик с тревогой. Он не узнавал того, кто хрипел и давился сейчас рыданиями на том конце провода.

– Это… это Макс… и… моя бабушка… она вот… она умерла.

Глава 23

– Макс, о нет, – произнес Эрик, пораженный. Лори перестала бежать на месте. Мимо них промчался велосипедист в шлеме.

– Она… разговаривала со мной. – Речь Макса то и дело прерывалась рыданиями. – Она была в порядке… а потом вдруг раз – и все… и глаза ее… они стали такими… широкими… и она… она… такой звук раздался… такой, знаете, ужасный звук… из ее горла… как будто бульканье… и глаза ее остановились и она… она умерла.

– О боже, так это случилось вот только что? Мне так жаль. – Эрик не мог даже представить себе, как ужасно чувствует себя сейчас Макс, который раньше, скорее всего, никогда не сталкивался со смертью так близко.

– Тут никого нет… кроме меня… и ее… это случилось после того, как сиделка уже ушла на ночь… я позвонил в хоспис… она обещала сообщить в похоронную службу… но я, я просто не представляю, что мне теперь делать… не понимаю, она ведь здесь, вот она… и она смотрит на меня.

– Ты там один? С бабушкой?

– Да, они сказали ждать… они звонили, приходили… но это так жутко… просто не могу поверить… что мне делать, что?!

– Макс, если хочешь, можешь приехать ко мне. – Эрик хотел бы сейчас дотянуться до него через телефон и обнять, успокоить мальчика. – Мы сможем с тобой обо всем поговорить. Я могу помочь…

– Нет, нет, нет… не хочу никого видеть… Понимаете, мы с ней говорили о «Золотых девочках», и она сказала, что Эстель очень смешная… я просто не знаю, что мне делать… это так ужасно… я не могу с этим смириться.

– Ты можешь приехать попозже, если захочешь. – Эрик взглянул на Лори, которая слушала, тоже встревоженная. – В любое время. Позвони мне и приезжай в мой офис – или даже можем поговорить по телефону. Я в любой момент готов…

– Это не поможет, ничто не поможет… Ее больше нет, ее и правда больше нет, как будто… Ну как так – чтобы чьими-то последними словами были слова о том, что Эстель смешная? Это как-то неправильно… И если бы я ей это рассказал – она бы очень смеялась, очень… Я пробовал ее трясти – но это очень страшно… То есть, понимаете, я ведь никогда не видел… И она смотрит, она так смотрит… Это как будто она – и в то же время не она…

Макс захлебывался рыданиями, и в голосе его звучало такое искреннее отчаяние, что у Эрика по спине побежали мурашки.

– Макс, я обещаю – ты сможешь с этим справиться, я помогу тебе…

– Нет… Я вообще больше не хочу вас видеть… Никого не хочу видеть, никогда… У меня больше никого нет, совсем никого… Я хочу умереть. Лучше бы я умер!

Внезапно голос Макса исчез, раздались короткие гудки. Эрик дрожащей рукой нажал на кнопку отбоя и сразу же на кнопку вызова.

Лори закусила нижнюю губу.

– Я очень ему сочувствую, – сказала она тихо.

– Мне не нравится то, что он сказал. Что он «хочет умереть»…

– О нет.

– Мне бы не хотелось, чтобы он сейчас был один. Риск самоубийства очень высок. – Эрик слушал длинные гудки в трубке, потом включился автоответчик. Эрик заговорил: – Макс, это доктор Пэрриш. Пожалуйста, перезвони мне. Я рядом – и я готов помочь тебе. Пока. Звони в любое время, пусть даже поздно.

Эрик отключился, пытаясь собраться с мыслями.

– У меня нет номера его матери. Кажется, он говорил, что она работает в страховой компании. Господи, я надеялся, что у нас еще есть время до ее ухода!

– Сколько раз ты с ним виделся с пятницы? Один?

– Два, но подряд. – Эрик снова нажал кнопку вызова, пытаясь дозвониться до Макса.

– Не вини себя. Ты не мог уменьшить его страдания. – Лори положила руку Эрику на плечо.

– Я мог попытаться. Я должен был попытаться! – Эрик слушал длинные гудки в телефоне.

Трое велосипедистов объехали их, треща цепями велосипедов.

– Как? Ты встречался с ним дважды за выходные. Что еще ты мог сделать? – Лори сжала его плечо. – Это больше, чем сделал бы любой другой на твоем месте.

– Я же видел, что у него проблемы. Я очень беспокоился за него. – Эрик услышал, как включается автоответчик, но сообщение оставлять не стал. Он глубоко вздохнул, пытаясь избавиться от ощущения тяжести в груди. – Я даже почти хочу, чтобы его состояние позволило его госпитализировать. Тогда я мог бы не спускать с него глаз. Но к сожалению, я не могу его госпитализировать.

– Он для этого недостаточно болен, насколько я могу судить.

– Сейчас, в данный момент – нет, но он не сможет пережить ее смерть.

– Ты не можешь госпитализировать его только потому, что ему может понадобиться госпитализация в будущем. Так нельзя делать. Существуют правила, и ты знаешь их не хуже меня.

– Он стоит на краю пропасти, и я позволяю ему упасть.

– Ты действительно опасаешься суицида?

– Это очень возможно.

– О боже. – Лори нахмурилась. – Я бы послала бригаду «скорой помощи» к нему, но сейчас все на вызовах. Ты ему что-нибудь выписывал?

– Я дал ему рецепт на «Флуоксетин», двадцать миллиграммов, начальная доза. В пузырьке тридцать таблеток.

– Это ведь не опасно, да?

– Нет, – уверенно ответил Эрик. – Это не убьет его, даже если он выпьет целый пузырек разом. Он просто будет словно пьяный в хлам. «Флуоксетин» безопаснее, чем антидепрессанты старого поколения. Даже высокие дозы, например сорок или шестьдесят миллиграммов, не убьют тебя, если ты выпьешь весь пузырек разом.

– Это хорошо.

– Позвоню-ка я в полицию. – Эрик набрал 911. Ответили немедленно, и он сказал: – Здравствуйте, я доктор Пэрриш из больницы Хэвмайер, и мне нужно срочно проверить одного пациента, его имя Макс Якубовски, и я опасаюсь, что он может покончить с собой. Ему семнадцать лет, и его бабушка только что умерла в их общем доме естественной смертью. Мне нужно, чтобы вы послали кого-нибудь к нему в дом удостовериться, что с ним все в порядке.

– Хорошо, доктор, – ответила женщина-диспетчер. – У вас есть адрес? И повторите, как его зовут?

Эрик пролистал адресную книгу в телефоне и дал ей всю необходимую информацию. Он вдруг сообразил, что Макс, должно быть, звонил ему с городского телефона, поэтому номер на экране и был незнакомый.

– А можно ваш адрес и номер телефона, доктор Пэрриш?

Эрик продиктовал ей и эту информацию.

– Пожалуйста, пошлите туда наряд, прямо сейчас. Не медлите!

– Наряд уже выехал, пока мы с вами разговариваем.

– Они едут из полицейского участка? Потому что, я думаю, оттуда не меньше двадцати минут до его дома…

– Доктор Пэрриш, я всего лишь диспетчер. Я не могу вам сказать, откуда они едут, но я уверяю вас, что они будут там как можно скорее.

– Могу я попросить, чтобы они позвонили мне, когда приедут туда?

– Вообще-то это не по правилам…

– Пожалуйста, попросите полицейского позвонить мне, это вопрос жизни и смерти! – Эрик не хотел слышать никаких возражений. Он часто встречался с полицейскими города, когда те доставляли его пациентов в приемное отделение больницы. И они всегда были рады помочь ему, чем могли, – неважно, по правилам это было или нет.

– Окей, я передам им, чтобы позвонили, доктор Пэрриш.

– Большое спасибо. До свидания. – Эрик отключился, во рту у него пересохло. Следующие несколько часов должны стать критическими для безопасности Макса, и Эрик знал, что не успокоится, пока снова не услышит голос мальчика. – Нам нужно позвонить.

– Хорошо. Тогда почему бы нам не присесть? Вот отличная скамейка.

– Мне и так хорошо. – Эрику не хотелось садиться. Стоя, он почему-то ощущал себя увереннее – одному богу известно почему. Он представил себе, как Макс сидит один, в пустом доме, наедине с телом умершей бабушки – бабушки, которая стала ему матерью взамен настоящей.

– А выглядишь ты неважно, ты очень бледный. Давай-ка, садись.

Лори махнула в сторону скамейки с памятной доской на спинке.

– Я пытаюсь сообразить, что еще можно сделать.

– Ты больше ничего не можешь сделать. Теперь остается только ждать его звонка – или звонка полиции. Давай же, мы стоим прямо на середине дороги, загораживая путь велосипедистам! – Лори пошла к скамейке и потянула его за собой.

– Только бы он позвонил. – Эрик послушно пошел за ней и сел, неотрывно глядя на телефон.

– Он позвонит, не волнуйся.

– Он не готов к этому. – Эрик потер ладонями лицо, пытаясь успокоиться. – Если бы я мог провести с ним побольше времени! Неделю, может быть, две. Я бы смог его стабилизировать.

– Ничего уже не поделаешь. И две недели ничего бы не решили – он все равно был бы не более готов к этому, чем сейчас.

– Нет, это не так. За две недели я бы смог многое сделать, особенно если бы мы встречались каждый день.

– Ты сейчас рассуждаешь неразумно, идешь на поводу у своих эмоций. Ты просто очень расстроен. – Лори смотрела на него спокойным и трезвым взглядом, она привыкла к экстренным ситуациям и воспринимала их без особого драматизма.

– Я расстроен, но это не значит, что я ошибаюсь. Я умею быстро создавать основу для партнерских отношений с пациентом, если он мотивирован, а Макс был мотивирован! По крайней мере, ему это было очень нужно.

– Эрик, ты сделал все что мог. Ты же не Супермен.

– И тем не менее. – Эрик старался успокоиться, но у него не получалось. – Я никогда не смогу себя простить, если он что-нибудь с собой сделает.

– Ты по-настоящему беспокоишься за этого мальчика, да?

– Я всегда беспокоюсь о своих пациентах.

– Я знаю, но в этот раз это по-другому. – Лори наклонила голову. – Это называется «привязанность», разве нет? Когда кто-то из пациентов становится тебе ближе, чем другие? Тебе не кажется, что тут именно это?

– Нет, – ответил Эрик, почти защищаясь. – Я признаю, что он мне нравится. Тебе он тоже нравится!

– Нравится. Но не так, как тебе. – Голос Лори стал мягче, и Эрик вдруг обнаружил, что прячет глаза.

– Я… ему сочувствую, что еще я могу сказать? – Эрик и сам понимал, что испытывает к Максу более сильные чувства, чем просто симпатию. Может быть, потому что у Макса не было отца, а у Эрика не было сына. Может быть, потому что Эрик боялся, что теряет Ханну. А может быть, потому что Макс был так одинок, потеряв единственного человека на свете, которого любил…

– И нет такого термина – «привязанность». С технической точки зрения это больше похоже на «контрперенос».

– Я знаю, что должна была бы понять, что это значит, но не понимаю.

– Ну, например: перенос – это когда пациент в процессе лечения начинает относиться к врачу как к отцу. А контрперенос – это когда психиатр начинает воспринимать пациента не просто как пациента из-за проблем в своей собственной жизни. – Эрик помолчал, сомневаясь, продолжать ли. – Дело в том… я думаю, что в моем отношении к Максу действительно слишком много отеческого. Возможно, это связано с моим разводом – хотя, я надеюсь, до контрпереноса дело все-таки не дойдет. Но я постараюсь следить за этим, в любом случае.

– Я не виню тебя. Я просто говорю, что это несколько необычно – даже для Капитана Эмоции.

Эрик улыбнулся, услышав свое старое прозвище. Они уже давно не откровенничали друг с другом – наверное, со времен института, и теперь, когда он был одинок, это было как-то странно. Он постарался поскорее проскочить этот неловкий момент.

– Жаль, что я не могу пойти туда и проведать его. Жаль, что не могу поговорить с ним, сказать, что все будет хорошо, что он справится, что его бабушка хотела бы, чтобы он справился…

– Я понимаю твое желание. Но это невозможно.

– Точно. – Эрик взъерошил себе волосы и снова проверил телефон, молясь, чтобы тот зазвонил. – Не могу я просто сидеть здесь и ждать, ничего не делая! Нельзя же решить проблему с помощью пульта дистанционного управления!

Лори кивнула.

– Это я понимаю. Врачи созданы для того, чтобы действовать – как минимум чтобы пытаться действовать. Я шью раны, заклеиваю, обрабатываю, промываю их. Знаю, что многие сравнивают врачей «скорой помощи» с высокооплачиваемыми водопроводчиками, но я по крайней мере делаю все, что в моих силах. Действую. И своим подчиненным всегда говорю, что если мы кого-то теряем – значит, мы сделали не все, что было в наших силах.

Эрик посмотрел на нее:

– С каких это пор ты стала философом?

Лори усмехнулась:

– Не просто симпатичная мордашка, да?

Эрик засмеялся, вдруг поняв, возможно впервые, что мордашка у Лори действительно очень симпатичная. А главное – она прямо излучала спокойствие и гармонию, и поэтому ему с ней всегда было комфортно, несмотря на ее дотошность.

– У меня есть идея. – Лори откинулась на спинку скамьи. – Забудь о пробежке. Давай-ка посидим здесь, на этой скамье, пока они не позвонят, а потом поужинаем. Я приготовлю тебе ужин, а ты сможешь посмотреть мою новую квартиру. Ты ведь до сих пор предпочитаешь джин и тоник?

– Да, – улыбнулся Эрик, удивленный, что она помнит его любимый напиток.

– У меня есть «Танкерей» и лайм. Или даже два. Ну так что скажешь? Согласен?

Эрик снова улыбнулся:

– Ты купила меня фразой «забудь о пробежке».

Глава 24

Вслед за Лори Эрик вошел в ее квартиру, снова проверив на ходу телефон. Он ехал за ней на своей машине и всю дорогу переживал о Максе. Ни Макс, ни полиция пока не звонили, он сам снова набрал 911, но диспетчер ничего не знала о том, побывал ли уже наряд в доме у Макса.

– Все еще ничего? – крикнула Лори через плечо, вытаскивая из замка ключи и бросая их на тумбочку у двери.

– Нет. Я звонил в полицию и оставил еще сообщение для Макса, но ни о нем, ни от него ничего не слышно до сих пор.

– Я приготовлю ужин, а ты постарайся успокоиться. Уверена, скоро все выяснится. – Лори обвела рукой комнату: – Как тебе мое жилище?

Эрик попытался отвлечься, разглядывая двухкомнатную квартирку на первом этаже кирпичного малоэтажного дома с палисадником перед окнами. Гостиная была квадратная, стены выкрашены белой краской, обеденный стол из темного дерева отлично гармонировал с широким диваном, глубокими креслами, покрытыми лаком черными книжными полками. Все в ней было предусмотрено для приема гостей. На полу лежал коврик из сизаля, а из обоих окон открывался вид на зеленую изгородь, скрывающая парковку. На окнах висели занавески, чего Эрик, пожалуй, не ожидал. А стены были увешаны произведениями современного искусства, некоторые из этих абстракций напоминали скорее тесты Роршаха, но Эрик решил держать свое мнение при себе и поэтому ответил:

– Отличное у тебя жилище.

– Серьезно? – Лори взглянула на него с робкой улыбкой, и Эрик вдруг догадался, что она нуждается в одобрении – раньше он не замечал в ней этой черты.

– Да, я люблю искусство. Правда, у меня дома ничего такого нет. Пока.

– Спасибо. Это копии рисунков Матисса. Мои любимые. Правда, они красивые?

– Да. – Эрик понял, что попал в точку.

– Будешь воду или джин с тоником? – Лори зашла в красивую чистую кухню с солнечно-желтыми стенами и столешницами.

– Воду, пожалуйста. Мне нужно сохранить трезвый ум.

– Окей. – Лори открыла дверь холодильника, забитого продуктами: капуста, салат и свекла в пластиковых пакетах лежали на полках за коробочками с клубникой и голубикой и банками с консервированными ананасами и дыней-канталупой.

– Твой холодильник похож на лавку зеленщика! У тебя есть все – и все это для тебя?

Эрик с трудом удержался, чтобы не спросить: зачем?

– Конечно. Почему бы и нет? Я люблю готовить. – Лори обвела рукой всю эту провизию, словно изображая гостеприимную хозяйку: – Что бы ты хотел на ужин? Я могу приготовить лосося с укропом, морской язык с маслом и каперсами или чудесный большой салат.

– Давай то, что быстрее и проще всего.

– Тогда салат, окей? Это самое быстрое.

– Отлично. Прекрасно. – Эрик снова бросил взгляд на телефон: было 19:32. Значит, уже почти час прошел с тех пор, как звонил Макс. И Эрик даже представить себе не мог, что с ним сейчас. А вдруг полицейские не поехали к нему? Или приехали – и сразу уехали?

Эрик вспомнил о Ханне и подумал, что, возможно, будет слишком занят позже и не сможет ей позвонить.

– Лори, ты позволишь мне сделать короткий звонок? Я хочу позвонить Ханне.

– Пожалуйста, звони. – Лори налила стакан воды из фильтра и дала ему. – Можешь пойти в мою девичью спаленку, если тебе нужно уединение. Если останешься здесь, лучше всего сеть ловит около двери. Думаю, здесь как раз располагается вершина соты или как там это называется.

– Спасибо. – Эрик подошел к двери, открыл «Любимые номера» и нажал кнопку вызова. Раздались гудки, а потом механически голос сказал: «Этот номер больше не обслуживается. Пожалуйста, звоните в службу поддержки с девяти до пяти с понедельника по пятницу».

Эрик отсоединился. Наверное, он ошибся номером или соединили неправильно. Он нажал на номер Ханны снова, снова раздался гудок, а потом снова пошла запись со словами: «Этот номер больше не обслуживается…»

Взбешенный, Эрик отключился.

– Не могу поверить!

– Что случилось? – Лори выглянула из кухни, где резала салат на белой разделочной доске.

– Телефон Ханны не работает. Думаю, это Кейтлин развлекается.

– Но зачем ей это делать?

– Мы… работаем над новым соглашением. По сути, мы на пороге настоящей войны за право опеки.

– Ого, я не знала. – Лори перестала резать салат.

– Ну, это случилось совсем недавно. Я сам все затеял. – Эрик почувствовал, как у него свело желудок: – Я звоню своему адвокату. Потерпи уж.

– Давай. – Лори вернулась к овощам.

Эрик нашел телефон Сьюзан и нажал кнопку вызова. Но после длинных гудков на том конце провода включился автоответчик, и Эрик надиктовал сообщение: «Сьюзан, пожалуйста, позвони мне как можно скорее. Похоже, Кейтлин отключила телефон Ханны». Повесив трубку, он снова пролистал «Любимые номера» и нашел номер Кейтлин, который все еще находился в этой категории. Раздавался гудок за гудком, но потом снова включился автоответчик.

– Черт!

– Не берет?

– Нет. Мы теперь можем разговаривать только через адвокатов.

Эрик потер лицо ладонью, слушая жизнерадостный голос своей бывшей жены на автоответчике – сегодня от звуков ее голоса у него закипала в жилах кровь. Когда прозвучал сигнал, он взял себя в руки и проговорил:

– Кейтлин, я пытался позвонить Ханне, чтобы пожелать ей спокойной ночи, как делаю каждый вечер, но по каким-то причинам ее телефон оказался выключен. Уверен, что это какая-то ошибка. Не могла бы ты попросить ее перезвонить мне? Спасибо огромное.

И Эрик нажал «отбой» и выдохнул.

Лори взглянула на него:

– Тебе стоит выпить джин с тоником.

– Нет, я в порядке, – ответил Эрик, беря себя в руки. Его собственные семейные проблемы были пустяками по сравнению с тем, что происходило у Макса. Эрик только молился господу, чтобы парень не сделал с собой чего-нибудь.

– Не понимаю, почему копы так долго не дают о себе знать. Ты не звонила своим ребятам – в приемное его не привозили?

– Нет. Я звонила и попросила сразу мне сообщить, если что. А копы наверняка справятся с любой ситуацией – в Редноре они неплохо знают свое дело.

Лори поставила две одинаковые синие тарелки на стол, и они сели.

– Мне нужно сидеть там, где сигнал хорошо проходит.

Телефон Эрика вдруг зазвонил. Эрик посмотрел на экран – там высветился незнакомый номер – и немедленно схватил трубку:

– Доктор Пэрриш.

– Доктор Пэрриш, это офицер Чарльз Гамбия. Мы сейчас у дома Тихнеров, 310 по улице Ньютона, в Бервине.

Это был адрес Макса.

– Да-да, и как там мальчик, Макс Якубовски? Я могу поговорить с ним?

– Его здесь нет, доктор Пэрриш.

– Что?! – воскликнул с изумлением Эрик.

– Его здесь нет. Мать его здесь, а тело умершей увезли в похоронное бюро.

– Но где же мальчик?! – Эрик никогда еще не был так встревожен, как сейчас.

– Его здесь не было, когда мы приехали. Мы проверили все вокруг – дом пуст.

Мысли Эрика путались.

– А его мать – она знает, где он?

– Нет.

– А когда вы приехали туда?

– Мы прибыли приблизительно в 18:45, доктор. Мы были неподалеку и приехали почти сразу после вашего звонка.

Эрик попытался свести все воедино: итак, полиция приехала туда быстро, но все равно слишком поздно, Макс уже сбежал. И все произошло меньше сорока пяти минут назад.

– А почему вы так долго не звонили мне? Вы пытались его найти?

– Мы… общались с его матерью, Мэри Якубовски. Она в плохом состоянии.

– И это понятно – ведь ее мать умерла. Могу я с ней поговорить?

– Ну… – Офицер Гамбия колебался. – Я спрошу у нее. Она рядом со мной.

– Спасибо.

Эрик слышал, как на том конце провода офицер обратился к кому-то, затем женский плачущий голос произнес что-то неразборчивое.

– Доктор Пэрриш? – это снова был офицер Гамбия. – Она не хочет брать трубку. Вы нас извините, но нам с напарником пора уходить. У нас вызов.

– Окей. Но как же Макс? Вы можете как-нибудь его найти?

– Он не числится среди пропавших – мы не можем объявить его в розыск.

– И ничего больше нельзя сделать?

– Нет. Еще созвонимся, попозже.

– Понятно. Спасибо.

– До свидания. – И офицер Гамбия повесил трубку.

Эрик нажал «отбой», мысли его беспорядочно метались в голове. Он повернулся и увидел Лори, которая сидела за накрытым столом. В деревянной миске в центре стола красовался зеленый сала с нарезанным авокадо, жареным перцем и кубиками брынзы, рядом стояла тарелка с хрустящими хлебцами и масло. А около его тарелки поблескивал стеклянный стакан с водой и высокий, запотевший бокал джина с тоником.

– Хорошие новости? – Лори опустила руку на стол, глядя на Эрика с сочувствием.

– Нет. – Эрик чувствовал себя виноватым, но ему действительно нужно было уйти. – Ужин выглядит просто великолепно, но ты ведь простишь меня, если я тебя сейчас покину?

Глава 25

Было уже совсем темно, когда Эрик добрался до густо застроенного района, где дома семидесятых годов были до половины облицованы камнем, и поехал по извилистой неосвещенной улице – фонарей здесь не было, и единственным источником света становились мерцающие в окнах домов телевизоры и экраны компьютеров. Он притормозил около дома Макса, припарковался и выключил зажигание, озираясь по сторонам.

Дом Макса был двухэтажным и таким приземистым, что его с трудом можно было различить за разросшейся живой изгородью. Во дворе стояла темная «Тойота» – она, верно, принадлежала Максу или его матери. Снаружи у дома не было освещения, но свет за занавесками говорил о том, что внутри кто-то есть.

Эрик вышел из машины, на ходу сунув ключи в карман, и торопливо перешел улицу. Перед домом была маленькая лужайка с небольшим кривым навесом, который был призван защищать от дождя и солнца несколько пластиковых стульев, драный гамак и столик со стоящей на нем грязной пепельницей в виде сигареты с надписью «Не лезь не в свое дело!».

Занавески на большом окне, выходящем в садик, были плотно задернуты, но Эрик видел, что сквозь них пробивается свет телевизора.

Он постучал в дверь и подождал некоторое время – ответа не последовало. Он постучал снова, погромче – и снова подождал. Его не особенно волновало то, что, по сути, он не имел никакого права тут находиться. Наоборот, сейчас, когда он всерьез опасался за жизнь Макса, он считал своей прямой обязанностью проинформировать мать мальчика об этой опасности.

Дверь неожиданно открылась, и на пороге возникла маленькая женщина в халате – он пока не мог толком ее разглядеть, только расплывчатый силуэт. Вероятно, это была мать Эрика.

– Миссис Якубовски?

– Ага. Она самая. Я Мэри.

– Я доктор Пэрриш, психиатр, я лечу вашего сына Макса. Пожалуйста, примите мои соболезнования в связи со смертью вашей…

– Какой еще психиатр? Я не в курсе, ничего не знаю ни про каких психиатров!

– Могу я войти и поговорить с вами, миссис Якубовски?

– Окей. – Мэри распахнула дверь пошире, одновременно с дверью распахнулись и полы ее халата, и Эрик вошел в дом.

Воздух был спертый и прокуренный, и теперь, на свету, Эрик сразу заметил все признаки алкогольной зависимости у Мэри на лице: дряблая кожа, водянистые голубые глаза, налитые кровью, двойной подбородок и полопавшиеся капилляры на носу и щеках. Ей было, вероятно, под пятьдесят, но выглядела она минимум лет на десять старше.

– Мэри, я беспокоюсь за Макса. Его ведь нет дома, да? – Эрик обвел взглядом маленькую гостиную: плотные шторы, на одном из окон – тарахтящий допотопный кондиционер; у стены глубокий коричневый диван с брошенным на него коричневым пледом, рядом – коричневый же коврик; журнальный столик заставлен коричневыми и голубыми бутылками, здесь же – наполненный окурками стеклянный стакан, используемый, по всей видимости, вместо пепельницы, грязные пластиковые стаканчики, следами от которых была заляпана вся деревянная столешница, и открытая бутылка водки «Смирнофф». Эрик понял, что больше в доме никого нет: кроме гостиной, свет больше нигде не горел, и было тихо.

– Нет, нет его. Я же уже сказала копам – нет его здесь. Он ушел, исчез, увидимся как-нибудь, аллигатор.

Мэри говорила невнятно, глотая слова, взгляд ее блуждал, и Эрик, который провел немало времени с пациентами из приемного отделения и уже не хуже полицейских навскидку определял степени алкогольного опьянения, сразу понял, что она превысила допустимую дозу минимум в два раза. Он сомневался, что она вообще в состоянии понимать его, но все равно должен был попытаться.

– Мэри, я пришел потому, что беспокоюсь за него. Я очень боюсь, что в связи с кончиной вашей матери он может попытаться сделать с собой что-нибудь…

– Так вы правда психиатр Макса? И кто платит за это, интересно? – Мэри фыркнула: – Впрочем, можете не говорить, дайте я угадаю: моя святоша-мамаша, да?

Эрик был неприятно поражен ее реакцией – если не сказать больше.

– Да, ваша мать все оплатила, но вы вообще понимаете, что я пытаюсь вам сказать? Я говорю, что Макс близок к самоубийству! И очень важно нам с вами как можно скорее найти его, как можно скорее! Он был здесь, когда вы приехали? Вы его застали?

– Ну да. Я еще сказала ему позвонить, чтобы кто-нибудь приехал и убрал, наконец, отсюда этот долбаный стульчак для горшка и эту долбаную койку! – Мэри махнула рукой куда-то вглубь комнаты. Ее голубой велюровый халат при этом снова распахнулся, и Эрик мог наблюдать во всей красе ее прелести, ибо под халатом у нее ничего не было. – Какого хрена! Я не хочу и не хотела все время натыкаться на сортир в гостиной, каждый раз, как приезжаю домой! В конце концов я хозяйка этого дома, но они никогда со мной не считались, особенно он, и он начал ны-ы-ыть… рыдать, мать его, и ушел – убежал вон за дверь, даже словечка не сказал, ну точно как его папаша, да вы же знаете, как говорится, яблочко от яблони…

Эрик снова от всей души посочувствовал Максу, представив, как совершенно разбитому горем ребенку мать говорит такие вещи про сортир и все остальное.

– Но у вас есть какие-то предположения, где может быть Макс? Какие-то места, куда он любит ходить, может быть, что-то типа «Старбакса», или библиотека, или какой-нибудь торговый центр – хоть что-нибудь?

– «Старбакс»? Издеваетесь, что ли? Да бог знает, куда он ходит. А в торговых центрах единственное место, куда он ходит – это магазины долбаных видеоигр. Если вы хотите знать, где он – спросите мою мамашу. Упс. Ой, точно… – Мэри хихикнула, и этот смешок отдаленно напоминал скрипучий смех ее матери. – Я вам вот что скажу: эти двое были как две горошины из одного стручка, и она делала для него все что могла, все, что от нее зависело. Она мне всегда говорила, что не оставит мне ни цента – все ему отпишет, – Мэри вдруг нахмурилась: – Вот как это – такое сказать своей единственной дочери, а?! Вот вы психиатр – скажите, разве это не гадость? Она вообще была змея, ядовитая змея. То же самое и со страховкой – она всегда говорила мне, что наследник он! И единственный вариант мне получить ее деньги – это если он умрет…

Эрик решил игнорировать ее слова, которые вызывали у него омерзение и гнев.

– Вы должны сосредоточиться и помочь мне…

– Макс, Макс, Макс… я только это и слышу, все вокруг беспокоятся только о Максе. Моя мать… она всегда волновалась за него: ах, у него нет друзей… ах, он проводит слишком много времени за компьютером – я только это и слышала все время!

– Мэри, время дорого. У него вообще есть друзья – в школе или на работе, может быть, кто-то из ребят по соседству, вы знаете кого-нибудь, кто?..

– Вот уж о ком, а о Максе точно беспокоиться не стоит! Уж поверьте мне. Я вам могу сказать точно – он лжец… то, что называется «патологический лжец». И вам не стоит ему доверять. – Мэри откинула упавшую ей на лицо прядь каштановых волос, пытаясь убрать ее обратно в длинный спутанный хвост. – Он говорит, у него нет друзей, но я же слышала, как он по ночам с кем-то по телефону болтает.

Эрик навострил уши:

– А с кем, вы знаете – с кем? Кто-то из школы? Или с работы? Или какой-нибудь геймер?

– Да бог знает… Вы не верьте всему, что он говорит, вот это я знаю. Никто, никто не знает его лучше, чем я. Я родила и растила его – и он всегда был забавный, странный, с самого рождения. В этом ребенке всегда было что-то не то – всегда. Он не такой, как все остальные. Он ненормальный…

– Но с кем же он разговаривал? Вы рассказали об этом полиции?

– Не-а. Да он, кстати, мог и сам с собой разговаривать – мог вполне, чтобы меня обмануть, – Мэри снова махнула рукой, словно отмахиваясь от вопроса. – Вы думаете, вы знаете Макса, но вы его не знаете. Он вас легко вокруг пальца обведет. Этот парень сумасшедший. И папаша его был такой же, но он не был таким умным, не умел так маскироваться и прятать свое безумие – у него только взгляд был всегда безумный. А Макс всегда притворяется этаким несчастненьким сироткой, но, поверьте мне, уж я-то лучше знаю. Этот парень – мастер манипуляции. Он манипулировал моей матерью и всеми в школе – всех обманул. Он чертовски умен! Он в школе для одаренных с третьего класса. И если он гений – то гений злодейства!

Эрик сомневался, что Макс отправился в торговый центр – должно было быть какое-то другое место.

– Но ведь он ходил в школу, в парк, на футбольное поле – ну куда-нибудь вроде того?

– Нет, нет, нет, он должен быть здесь, а его здесь нет. Вы думаете, он хоть чуть-чуть волнуется за меня? Ведь у меня как-никак мать умерла! Его мать жива, и вот она, пожалуйста, собственной персоной – и в полном одиночестве. Заку пришлось уехать из города, и Макс это знает, но разве его это волнует? Разве он рядом со мной в эту трудную минуту? Я вас спрашиваю – как насчет меня?! Почему никто, никто не думает обо мне? Почему даже моя собственная мать не думает обо мне? Они никогда не уважали меня, они пинали меня, когда я падала, они понятия не имеют, каково это, они не знают моей боли, не понимают, даже не представляют! – Мэри умолкла и, нахмурившись, перевела взгляд на Эрика: – А вообще интересно… вы вообще кто такой, док, а? Являетесь сюда без приглашения, хотите видеть моего сына – а я знать вас не знаю… Ему ведь еще нет восемнадцати – вы в курсе? Это вообще законно? Ну-ка отвечайте!

– Это законно, – спокойно ответил Эрик. – Хотя Макс и несовершеннолетний, он может получать психологическую помощь без согласия родителей.

– А я вот ни секундочки не верю, что это законно – не может это быть законно!

– И тем не менее это так. Но я обязан предупредить вас о возможности суицида – именно поэтому я здесь. Я хотел бы…

– И что он там вам говорит на ваших сеансах, а? – Мэри фыркнула и дернула тонкой бровью. – Небось жалуется на меня – они ведь всегда во всем мать обвиняют, да? Что он обо мне говорит?

– Я не имею права и не собираюсь с вами обсуждать то, о чем мы говорим…

– Что значит – не собираетесь обсуждать? Он мой сын, мой единственный ребенок! А я его мать! И я имею право знать! – Мэри воинственно сложила руки на груди и привстала на носочки, при этом чуть не потеряв равновесие. – Я хочу знать, что он говорил обо мне, а иначе я вам ни черта больше не скажу.

– Мэри, если мы с вами объединимся, мы сможем ему помочь…

– Как мне теперь жить? Как мне теперь жить дальше?! Моя зарплата отстой! Макс знает, где ее деньги, там три разных счета, а еще ее социальная страховка! Я уже искала в ее комнате и у него в столе искала – но ничегошеньки не нашла! Я даже пыталась в его лэптоп влезть, но у него там долбаный пароль стоит! Он вам говорил что-нибудь про деньги? Говорил, где деньги?

– Я не могу рассказать вам, о чем мы беседуем во время сеансов терапии, – ответил Эрик, а в голове у него начал формироваться некий план действий.

– Тогда как он вам платит, чеком? Я хочу знать номер счета. У меня есть право знать, где деньги, все до пенни! Я собираюсь получить все, что мне положено, и не позволю ни этому мальчишке, ни ей лишить меня того, что мне причитается! – Мэри в ярости оскалила зубы. – Бог знает, где они прячут чековые книжки! Они должны быть где-то на виду, но этот парень… Он хитрый, как змея!

– Знаете, если бы я смог осмотреть его комнату, я, возможно, мог бы найти чековые книжки или какие-то подсказки относительно денег.

Эрик подумал, что если ему удастся попасть в комнату к Максу, он сможет найти там что-нибудь, что укажет, куда мог податься мальчик. Конечно, профессионал внутри него говорил, что это преступление, но сейчас он не остановился бы и перед преступлением ради того, чтобы спасти Максу жизнь.

– А почему бы, к хренам, и нет? Пошли за мной. – Мэри довольно шаткой походкой направилась к невысокой лестнице, путаясь в полах халата.

Эрик пошел за ней.

– Да будет свет! – Мэри хлопнула по стене в поисках выключателя, но свет зажегся только со второй попытки. Наверху зажегся матовый светильник, осветив коричневый ковер на лестнице, явно нуждающийся в пылесосе. Стены давно потеряли свой первоначальный белый цвет, и на них не было никаких украшений – ни картин, ни фотографий.

– Позвольте мне вам помочь. – Эрик беспокоился, что Мэри может упасть, хотя она и вцепилась в перила, поэтому он взял ее под локоть и повел вверх по ступенькам.

– Да вы, никак, джентльмен? – хрюкнула Мэри.

Сообща они добрались до второго этажа, и там она хлопнула по стене еще раз, включив еще один светильник. Перед ними находился крохотный холльчик с тремя одинаковыми закрытыми дверями, но только на одной из них был большой черный постер с изображением видеоробота и надписью «Портал» – это было похоже на диск от какой-то компьютерной игры, с которой Эрик не был знаком. Мэри открыла дверь, и Эрик вошел вслед за ней в комнату.

Сделал он это не без внутреннего сопротивления – он никогда раньше не посещал комнаты своих пациентов и сознавал, что его коллеги, включая, возможно, даже Артура, осудили бы его за этот опрометчивый поступок, но в жизни всякое бывает.

Воздух в комнате был довольно свежий, стены белоснежные и без пятен. Эрик подумал, что комната Макса, пожалуй, это самая чистая и опрятная комната во всем доме, этакий оазис чистоты и порядка посреди помойки, хаоса и неразберихи.

Комната была небольшая, с двумя окнами с обеих сторон от большой кровати, застеленной покрывалом в серо-белую полоску, на покрывале не было ни морщинки. Слева висели металлические полки с учебниками, выстроенными в ряд, а под ними – черный компьютерный стол с двумя большими мониторами, клавиатурой в пластиковом футляре и множеством джойстиков и других приспособлений для компьютерных игр, одно из них – в виде пистолета. Грубый деревянный пол, без ковра, только маленький голубой прикроватный коврик.

На первый взгляд Эрик не увидел ничего, что могло бы навести его на мысли, где прячется Макс или хотя бы кому он звонил.

Эрик подошел к столу.

– Мэри, что вы скажете, если я пороюсь в его ящиках – вдруг найду что-нибудь, что сможет нам помочь?

– Да не стесняйтесь, – ответила Мэри, которая, кажется, уже и забыла, что привела Эрика в эту комнату для того, чтобы он искал номера банковских счетов. Может быть, до нее наконец дошло, что он хочет, а может быть, ей просто было наплевать.

– Спасибо.

Эрик открывал ящики стола, один за другим: внутри были школьные принадлежности, жвачки, конфетки «Скитлз», комиксы, несколько томов манги и старая колода фокусника. Эрик попытался войти в компьютер, но он не знал пароля.

– Сами видите, какой он чистюля, и всегда таким был, всегда все в идеальном порядке. Даже когда был маленький – игрушки в одну линию вечно выстраивал, кубики, карандаши в коробку по цветам раскладывал, кисточки всегда насухо вытирал, когда рисовал, – и все сам. Он никогда мне никаких проблем не доставлял на самом деле – вот правда.

– Он рисовал? – Эрик насторожился, вспомнив, как Макс описывал свой ритуал с называнием цветов.

– Он любил рисовать, все время рисовал, даже картинки где-то лежат – я многие сохранила.

– Я бы хотел посмотреть.

Эрик разглядывал постеры видеоигр, которыми были оклеены стены: тут была целая выставка альтернативного искусства, бесконечные роботы, зомби, трансформеры и свирепые воины с масками на лицах… И названия: «Sine Mora», «Assura’s Wrath», «The Walking Dead», «World of Warcraft», «Game of Thrones», «Diablo III», «Tomb Raider», «Dark Souls 2», «Wolfenstein: The New Order».

– Видеоигры, да? О да, этого у нас навалом. – Мэри фыркнула. – Я вам скажу, однажды этот парень из-за видеоигр вляпается во что-нибудь, он точно во что-нибудь вляпается. Он на этих играх двинулся, вот что я вам скажу. Он как-то пытался даже мне что-то про них объяснять – что-то там про сюжеты… еще когда был маленьким. Он раньше со мной общался, раньше, когда мы еще были одни – только мы с ним.

Эрик слышал, как изменился ее голос, смягчился, взгляд ее переместился с плакатов на единственную в комнате фотографию, стоящую на прикроватной тумбочке: на фото была Мэри, только молодая, очаровательная, улыбающаяся женщина, молодая мать, держащая на руках смеющегося малыша – должно быть, Макса. Мать и сын смотрели друг другу в глаза, Мэри ласково улыбалась маленькому сыну, а он тянул свою пухленькую ручку к ее лицу.

– Он был такой милый тогда, такой умненький, он был хороший мальчик, правда – такой хороший мальчик, он никогда не плакал и не канючил, куда поставишь его – там и стоит, ждет, рассматривает книжки или диски… Даже тогда он уже все время в их сторону смотрел.

– Сколько ему на этом фото?

– Здесь – годик. Как раз зубы выросли, полный набор, а это признак ума, вы же знаете. – Глаза Мэри затуманились. – Мы были близки тогда – до его лет пяти-шести или даже семи. Когда он в школу пошел – я ему читала перед сном, он любил…

Эрик подумал о Ханне – как раз примерно тот же возраст.

– Я ему подарила вот это на день рождения. – Мэри подошла к полке, где рядом с учебником по тригонометрии сидел небольшой плюшевый кролик – когда-то ярко-желтый, теперь выцветший и полинявший. Она взяла его в руки.

– А на какой именно день рождения, вы помните? – Эрик хотел разговорить ее.

– Конечно, ему три исполнилось, мы тогда жили в Дэлавере, снимали чудесную квартирку-студию рядом с отелем «Льюис». Это были наши лучшие времена… Когда мы были вместе – только он и я.

– А когда вы оттуда уехали?

– Когда ему исполнилось четыре – почти сразу после этого. Я помню этого кролика – как он его хотел на день рождения, он его увидел в «Кей-Марте» – и захотел, и он его любил. – Мэри вернула игрушку на полку, пытаясь посадить кролика прямо, но тот все время наклонялся вперед ушами и сворачивался клубочком. – А потом я очень скоро встретила Боба, и он пил, и я начала пить вместе с ним и поехала с ним в Астон, а потом мы расстались, но к тому времени наши пути уже разошлись, у Макса и у меня, мы потеряли друг друга. Я не знаю, как это можно – потерять человека, но можно, вы сбиваетесь с пути и теряете людей по дороге, и я думаю, я стала плохой матерью. – Мэри вдруг повернулась к Эрику, глаза ее блестели от слез: – Я понимаю, вы думаете, что я была плохой матерью. Так оно и есть – и я это сама знаю.

– Я не осуждаю, – ответил Эрик, хотя на самом деле осуждал, просто старался сохранять профессионализм. – Я знаю, как тяжело быть родителем. Мы все допускаем ошибки.

– У вас есть дети?

– Да, у меня дочь семи лет.

– Здорово, и как ее зовут?

Эрик понимал, что не стоит говорить имя дочери пациентам, но успокоил себя тем, что Мэри ведь и не была его пациенткой.

– Ханна.

– Вы проводите с ней много времени?

– Да.

Эрик почувствовал, как сжалось его горло, – он не хотел бы, чтобы их с Ханной пути разошлись, ни за что.

– Это хорошо, не повторяйте моих ошибок, нужно быть с ними ближе, нужно всегда оставаться рядом с ними. – Мэри моргнула, смахивая слезы с ресниц, она уже почти рыдала, и Эрик не был уверен, к кому она обращается сейчас: к нему или в большей степени к самой себе.

– Расскажите мне, что случилось с Максом.

– Я старалась быть хорошей матерью, и была такой – довольно долго, но потом все покатилась по наклонной, и… Ладно, возможно, я слишком много пью, признаю, и я совсем этим не горжусь, нет, я даже была в реабилитационном центре как-то, но это не помогло. – Мэри поправила волосы, убирая их в хвост, и поплотнее запахнула халат на груди. – Но это же нормально, так все говорят, срывы – это часть восстановления и все такое, у всех случаются падения время от времени… А потом мы переехали сюда, к моей матери, и она стала о нем заботиться и все для него делать, и он ее так сильно любил, очень любил, больше, чем меня, я это знаю. – Слезы текли у нее по щекам, она опустилась на кровать, бессильно склонив голову: – А теперь уже ничего не изменить, не вернуть, он вырос – и все кончено… кончено… слишком поздно.

– Нет, не слишком поздно, никогда не бывает слишком поздно, – возразил Эрик, кладя руку ей на плечо. – Нам нужно найти его, и если мы найдем его – я обещаю, что помогу ему. Я и вам тоже помогу, чем смогу.

– Нет, вы не сможете, это невозможно. – Мэри покачала головой, вытирая глаза краем слишком длинного рукава.

– Возможно. Вам нужно только захотеть, Мэри. Я знаю людей, которые совершенно меняли свою жизнь, людей, которые находились в куда более бедственном положении, чем вы.

– Правда? – Мэри взглянула на него, широко открыв глаза, в которых вдруг появился проблеск надежды, и Эрик услышал в ее голосе интонации Макса, вспомнив, как тот сказал ту же самую фразу во время их первого сеанса.

– Да, правда, – ответил Эрик.

Но прежде всего ему надо было найти Макса.

И у него оставался всего один вариант.

Глава 26

Эрик ехал по улице, держа телефон у уха – он оставил еще одно сообщение для Макса, который по-прежнему не отвечал на звонки: «Макс, это доктор Пэрриш снова тебе звонит. Пожалуйста, набери мне, неважно, когда это будет – как угодно поздно. Я могу помочь, поэтому, пожалуйста, позвони!»

Нажав «отбой», он набрал 911.

– Что у вас случилось? – спросила женщина-диспетчер, и Эрик узнал ее голос: он уже слышал его раньше. Рэднор был небольшим городом, так что ничего неожиданного в этом не было.

– Это доктор Пэрриш. Вы, наверно, помните, я уже звонил вам по поводу своего пациента – насчет риска суицида. Макс Якубовски. Я все еще не могу найти его. Были ли какие-то звонки – от него или в связи с ним, хоть что-нибудь?

– Это не в моей компетенции.

– Но вы ведь в курсе – не было ли каких-то звонков, связанных с ним, вы ведь знаете, не так ли? Это же не сфера деятельности полиции, а у вас не могло быть за это время так уж много звонков.

– Доктор Пэрриш, я не могу обсуждать поступающие звонки с вами.

– Просто скажите мне – вы ведь на данный момент единственный диспетчер?

– Нет, есть еще один. Может быть, я переведу ваш звонок непосредственно спасателям, и они ответят на ваши вопросы? Этот номер предназначен только для приема вызовов.

– Спасибо, будьте так любезны. – Эрик мчался по темным улицам, думая о том, каким должен быть его следующий шаг. Он не просто выполнял свой профессиональный долг – он чувствовал свою личную ответственность за Макса и в глубине души слишком хорошо понимал, что больше мальчику не на кого рассчитывать. Он вдавил педаль газа в пол и еще сильнее прибавил скорость.

– Офицер Мелани Натан. Чем могу помочь?

– Офицер Натан, я заведующий отделением психиатрии в клинике Хэвмайер. Я пытаюсь найти своего пациента по имени Макс Якубовски, который, как я опасаюсь, может покончить с собой. Его бабушка скончалась сегодня вечером, и он в отчаянии. Офицер Гамбия ездил к нему домой, но там его не было, только его мать.

– Где находится его дом?

Эрик назвал ей адрес.

– Он живет с матерью и бабушкой, но мать не знает, где он может быть.

– Ее имя?

Эрик назвал и имя.

– Я говорил с его матерью, она ничем не может помочь.

– Когда он пропал?

– Я звонил примерно в полседьмого, но я не знаю, объявлен ли он пропавшим официально. Я бы хотел сделать это сейчас, если можно.

– Когда он должен был вернуться домой?

– Он не должен был вернуться – он был дома. Его бабушка умерла, и он был с ней дома один, а потом внезапно исчез, и никто не знает, где он сейчас находится.

– Во сколько это было, доктор Пэрриш?

– Около шести часов, – терпеливо ответил Эрик.

– Вечера?

– Да.

– Прошло слишком мало времени, чтобы можно было объявлять его пропавшим, вы, наверно, и сами понимаете.

– Я понимаю, что с такими пациентами время просто на вес золота! Мне нужно знать, не звонил ли он вам или кому-то еще из офицеров, может быть, вы что-то слышали о нем…

– У меня нет никаких сведений, доктор.

– Но вы ведь знали бы, если бы Макс позвонил или если бы позвонили насчет него? Он мальчик, подросток. Как много звонков о попавших в беду подростках у вас бывает за дежурство в Рэдноре?

– Я поспрашиваю у ребят и позвоню вам. На какой номер звонить?

– Спасибо. – Эрик продиктовал свой номер, они попрощались, и он повесил трубку, а потом набрал номер Лори и подождал, пока она ответит.

– Эрик? – в голосе Лори звучала тревога. – Что случилось?

– Макс все еще не нашелся, мне нужна твоя помощь.

– Ты хочешь, чтобы я глянула, не поступал ли он в другие больницы в «скорую»?

– Да, пожалуйста. – Именно об этом Эрик и думал. – В нашу, я так понимаю, он точно не поступал?

– Нет, не поступал. Я бы позвонила тебе. Уже дважды проверяла – и велела им позвонить мне, если хоть что-нибудь в этом роде будет. А в полицию обращался?

– Да, в городское отделение, но и там ничего.

– Я знаю многих в Честере и Дэлавере. Давай я попробую что-нибудь нарыть.

– Да благословит тебя Господь. – Эрик говорил искренне: так приятно было ощущать, что кому-то не все равно.

– А ты сам где? Что делаешь?

– Ищу его.

– Как? Где? Компания нужна?

– Нет, спасибо. – Эрик был тронут. – Ты больше поможешь, если позвонишь во все эти места. А у меня только один вариант остался, куда поехать.

– И куда?

– Я тебе потом расскажу, если получится. Все, мне пора.

– Конечно, позвони мне потом. Я тут смотрю Джимми Феллона – он мое новое телевизионное увлечение. В последнее время моя жизнь стала просто невероятно насыщенной и увлекательной.

– Пока.

Эрик улыбнулся, повесил трубку и повернул на парковку, на первое же свободное место. «Вокруг света» – гласила разноцветная вывеска заведения: здесь работала Рене Бевильакуа. Эрик подозревал, что теперь, когда Рене была последним, что осталось ценного в жизни у Макса, он может оказаться здесь. Возможно, Макс сейчас сидит в одной из припаркованных на стоянке машин – плачет, горюет и каждые пятнадцать минут бьет себя по голове…

Эрик выключил зажигание, понимая: то, что он сейчас делает, граничит с преступлением. Но он не мог не приехать сюда, учитывая, что на карту была поставлена жизнь Макса. Обернувшись, он взял с заднего сиденья свою старую голубую бейсболку и надел ее, чтобы хоть как-то замаскироваться: ему не хотелось, чтобы Макс его узнал и сбежал.

Он посмотрел на кафе-мороженое, которое представляло собой отдельно стоящий кубик из бетона посреди заасфальтированной площадки. Машины подъезжали со всех сторон и парковались на П-образной парковке, причем дорожки слева и справа оставались свободными для въезда и выезда. Большинство парковочных мест сейчас были заняты, и перед кафе толпились подростки – там было что-то вроде небольшого патио с пластиковыми столиками под полосатыми радужными зонтиками.

Эрик ругал себя за то, что не спросил Макса, какая у него машина, – он оглядывался по сторонам, ища машину, за рулем которой кто-нибудь бы сидел. Непосредственно рядом с ним машин не было, но немного поодаль стояла машина, примерно через восемь парковочных мест от него: там на переднем сиденье мелькали две тени – вероятно, парочка решила уединиться.

Эрик поправил зеркало заднего вида так, чтобы видеть центр парковки и правую сторону, но было слишком темно, и разглядеть что-либо было практически невозможно. Он подумал, что если Макс действительно здесь и собирается потом ехать за Рене к ее дому, то он должен был бы припарковаться за кафе, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Эрику предстояло дождаться закрытия кафе и посмотреть, не покажется ли Макс, а кафе закрывалось только в одиннадцать часов. Он никогда не простит себе, если с Максом что-то случится, ведь, скорее всего, его машина стоит где-то совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки…

Эрик вытянул ключ из замка зажигания, отстегнул ремень и вышел из машины, закрыв за собой дверцу.

Еще раз окинув взглядом стоянку, он не обнаружил никого, кто сидел бы в машине. Он надвинул кепку пониже и прошел мимо подростков, которые кучковались перед кафе. Позади кафе тоже стояли машины – вплотную к забору, бампер к бамперу. Справа находился голубой контейнер для мусора. Эрик прошелся вдоль ряда припаркованных машин – нет, в этих машинах тоже никто не сидел, разве что парочка в машине в центре. Эрик пошел дальше и свернул направо, чтобы обойти кафе сбоку, вышел на правую дорожку – здесь был только мини-вэн, набитый детьми, которые лакомились замороженным йогуртом и смотрели кино на мерцающем экране в салоне автомобиля.

Эрик вернулся назад и заглянул в кафе сквозь стеклянную витрину. Народу там было полно – целые семьи и группы подростков, помещение было ярко освещено. Но Макса внутри не было. Зато там были три девушки-продавщицы и еще одна девушка – кассирша, у каждой поверх джинсов и футболки был повязан длинный фартук с логотипом «Вокруг света». Одна из них была огненно-рыжей. Вероятно, это и была Рене.

Эрик неожиданно для себя открыл дверь в кафе.

Справа поблескивали металлические автоматы для раздачи йогурта, рядом стояли мисочки разного размера – в кафе было самообслуживание, сотрудницы только помогали клиентам справиться с этим металлическим чудом и объясняли, что нужно сделать, чтобы получить порцию мороженого.

Эрик внимательно рассматривал Рене, которая идеально соответствовала описанию Макса: хрупкая, миниатюрная молодая девушка с копной коротких темно-рыжих кудрей, которые она попыталась убрать от лица с помощью розовой ленты. Она действительно была очень привлекательна: свежее личико, голубые глаза, легкая улыбка…

Должно быть, она почувствовала взгляд Эрика, потому что вдруг повернулась и подошла к нему.

– Вам помочь, сэр? – спросила Рене, глядя на него снизу вверх.

– О, да. – Эрик лихорадочно соображал, что же ему делать дальше. Если бы ему нужна была иллюстрация для понятия «нарушение границ» в учебнике – он разместил бы там картинку, как он сам разговаривает с Рене. Невольно он отметил золотую цепочку на шее девушки, о которой упоминал Макс.

– Вы раньше здесь не бывали, не так ли?

– Нет, не бывал.

– Я так и поняла. Потому что новые клиенты обычно теряются. Цена зависит от веса, и у нас самообслуживание. – Рене махнула в сторону автоматов: каждый из них состоял из двух резервуаров с надписями «Ваниль», «Бельгийский шоколад», «Банан» и «Черника». – Какой вкус вы бы хотели? Вы можете смешать два вида – мы это называем «Улет», а смесь трех видов у нас называется «Романтика». Если четыре вкуса сразу – это «Водопад». – Рене закатила глаза, как песик Гуфи из мультфильма. – Это нас менеджер заставляет говорить. Он считает, что это забавно.

– Ну, в каком-то смысле да.

Эрик понимал, почему Макс запал на эту девушку: она была очень доброжелательной и спокойной – вероятно, именно это привлекло к ней мальчика.

– Так какой вкус вы предпочитаете? И что выберете – большой, средний или маленький?

– Средний, ваниль. – Эрик вдруг подумал о Ханне, которая любила ванильное мороженое и без труда отличала марки мороженого друг от друга.

– Хотите, я сама все сделаю? – Рене взяла из стопки среднюю мисочку. – Мы сейчас не слишком заняты.

– Спасибо, буду очень признателен. – Эрик взял в руки флаер. – Почему-то ваше лицо кажется мне знакомым. Я вожу дочь в «Перфект Скор». Мне кажется, я там видел вас, вы были с мамой.

– Я тоже туда хожу! Они лучшие! – Рене подставила миску под краник, взялась за рычаг и дернула его вверх-вниз.

– Думаю, у них много разных репетиторов, но моя дочь занимается с парнем по имени Макс.

– И я тоже! – Рене улыбнулась, снова дернув за рычаг. – Он такой умный! Он, наверно, гений.

– Вот то же самое и моя дочь говорит. Ей он нравится.

– Мне он тоже нравится. Он, конечно, ужасно застенчивый и супертормозной, но он славный парень.

Поначалу Эрик подумал, что Рене неравнодушна к Максу – но потом он все-таки засомневался в этом предположении. И это его задело – так что, возможно, речь в данном случае все-таки шла о контрпереносе.

– А в какой день у вас занятия?

– По средам и субботам.

– О, так вы его, значит, сегодня тоже видели?

– Нет. – Рене медленно поворачивала миску с йогуртом, чтобы йогурт распределился равномерно. – А как зовут вашу дочь?

– Ханна. – Эрик был неважным лжецом, поэтому автоматически сказал правду.

– В какую школу она ходит? Я хожу в «Сакред Харт».

– Она учится в государственной школе. – Эрик предпочел дать Рене информацию, которую она не могла бы проверить.

– Классно! Топинги хотите? Пойдемте со мной, сэр. – Рене провела его к стойке с топингами, около которой стояла высокая молодая афроамериканка с ярко-голубыми волосами и кольцом в носу. Рене радостно помахала ей: – Трикс, у нас новенький!

– Здорово! – улыбнулась Трикси.

Рене повернулась к Эрику:

– Сэр, это Трикси, она у нас отвечает за топинги. Она тоже ходит в «Перфект Скор», но не к Максу.

– О, привет, – сказал Эрик, изображая удивление, которого на самом деле не испытывал. «Перфект Скор» находилась всего в пяти минутах езды, и было совершенно логично, что девушки, которые там учатся, подрабатывают именно здесь.

Рене продолжала:

– Трикс, мы тут как раз говорили о Максе и о том, какой он умный. – Она снова повернулась к Эрику: – Просто нам кажется, что репетитор Трикси хуже, чем Макс.

Трикси выпятила нижнюю губу:

– Да вообще. Мой репетитор только и дает мне всякие тесты, но тесты я могу и сама решать. А Макс – он гораздо лучше. Он объясняет Рене все, показывает ей всякие приемчики, ну, типа чтобы легче все делать…

– То же самое и моя дочь говорит, – подтвердил Эрик, опережая возможные вопросы.

– Окей, ладно, я вас оставлю, – сказала Рене и, помахав рукой на прощание, отошла к другому клиенту.

– Спасибо, – поблагодарил ее Эрик.

Трикси улыбнулась ему:

– Сэр, вы можете выбрать любой из наших топингов, какой вам нравится, листочек с ценами вон там, на стене.

Эрик выбрал клубнику и M&M’s – как всегда делала Ханна, заплатил почти семь долларов, вышел из магазина и пошел к машине, вертя головой в надежде все-таки увидеть Макса. Но его по-прежнему нигде не было видно, и Эрик сел в машину и принялся есть йогурт, обдумывая свои следующие шаги.

Макса пока нет, но он может появиться в любой момент. Эрик не представлял, куда еще можно сейчас отправиться на его поиски, он понятия не имел, где Макс может находиться, и так же, как и Макса, его никто не ждал сейчас дома. Поэтому он задумчиво ел свой йогурт и разглядывал парковки перед магазинами на другой стороне улицы: «Уолгрин», «Данкин Донатс» «Хиллс Сифуд». Макс мог быть на любой из них – сидеть в машине и ждать, пока Рене закончит работу. И на самом деле это было бы даже удобнее для него – легче остаться незамеченным.

Эрик решил ждать до конца, до одиннадцати.

Машины приезжали и уезжали, самые разные модели самого разного возраста. Темнота становилась все гуще, и было уже совершенно невозможно рассмотреть водителя или определить, сидит ли кто-нибудь на переднем сиденье. Тревога Эрика росла – он все время думал, где же может быть Макс. Ближе к одиннадцати его начало буквально потряхивать от волнения. Время тянулось очень медленно. Он прокручивал в голове разговор с Максом, разговор с Мэри… С ней дело обстояло еще хуже, чем он ожидал, и теперь ему было еще легче представить, какая жизнь ожидает Макса после смерти бабушки. Эрик мог помочь Максу – если тот придет к нему, пока еще не слишком поздно. И при мысли о том, что вместо того чтобы действовать, он сидит тут в машине и выжидает, Эрик чувствовал бессильную ярость.

Достав телефон, он вошел в интернет и нашел в поисковике «желтые страницы». В ответ на запрос «Рене Бевильакуа» и «Бервин» на маленьком экранчике появился небольшой список адресов – как он и ожидал, самой Рене в этом списке не было, но было несколько Бевильакуа в возрасте от сорока пяти лет. Кто-то из них был отцом или матерью Рене, и Эрик посмотрел, кто из них живет поблизости: логично было предположить, что семья Рене живет где-то в этой части города.

Потенциальных адресов оказалось три: Трианон-лейн, Санфлауэр-роуд и Гристмилл-роуд. Вычислить, какой именно из этих адресов правильный, было невозможно, оставалось ждать саму Рене.

Часы показали 20:30, потом 21:30, потом 22:30…

Эрик убрал телефон и стал внимательно следить за кафе.

Толпа тинейджеров у входа рассосалась, внутри оставалось всего несколько посетителей. Сквозь стеклянную витрину было видно, как Рене протирает столы, Трикси закрывает крышками коробки с топингами, а кассирша вынимает деньги из кассы и упаковывает их в специальный мешок с застежками.

На парковке кафе-мороженого оставалось всего несколько машин: вероятно, это были машины тех, кто работал в кафе. Взглянув на парковку перед «Уолгринс» и «Данкин Донатс», Эрик отметил, что там машин несколько больше, но Макса и там не было видно.

Наконец в одиннадцать часов свет в кафе погас, и девушки вышли на улицу, болтая и смеясь. Эрик съежился на сиденье, стараясь быть как можно незаметнее. Рене даже в темноте выделялась среди всех остальных своими огненно-рыжими волосами, Эрик видел, как она попрощалась с подружками и направилась через всю парковку туда, где стояла всего одна машина – синяя «Хонда Фит». В нее Рене и села. И через пару секунд фары машины зажглись, мотор взревел – и «Хонда» рванула с места.

Эрик оглянулся по сторонам, ища, не зажглись ли где-то еще на стоянке фары какой-нибудь машины, но нет, ничего, никакого движения не было. Он отвернулся в сторону, когда Рене проезжала мимо него к выезду со стоянки, но все же краем глаза видел, что она разговаривает по телефону, прижав трубку к уху. Она слегка притормозила, выезжая на Баррет-стрит, а потом резко свернула налево. Эрик по-прежнему не видел никого, кто мог бы ее преследовать.

Движение было не слишком оживленное, ведь была уже почти ночь, и Рене проехала на красный свет светофора.

Эрик включил зажигание, развернулся и поехал вслед за ней, стараясь держаться на безопасном расстоянии.

Ангел-хранитель ангела-хранителя.

Глава 27

Эрик ехал за Рене по Баррет-роуд, хорошо освещенной улице с двусторонним движением и довольно частыми светофорами. Он старался держаться чуть сзади, прячась за «Кадиллаком» цвета бургунди, который ехал сразу за машиной Рене. Сначала этот «Кадиллак» вызвал у него подозрения, но потом он рассмотрел, что водитель этого автомобиля курит, выставив локоть в открытое окно, – и он отмел свои подозрения, вспомнив, что Макс не курит.

Машины то и дело останавливались перед светофорами, никто не спешил, кроме Рене. «Кадиллак» в какой-то момент свернул вправо, таким образом Эрик потерял свое «прикрытие» и ехал теперь непосредственно за Рене. Было довольно трудно, не зная дороги, преследовать ее и одновременно оставаться незамеченным, но Эрик видел, что она по-прежнему болтает по телефону и совершенно не обращает внимания на то, что происходит у нее за спиной.

Эрик бросил быстрый взгляд на дорогу.

Агрессивная манера Рене была ему даже на руку: сейчас, когда они проехали пять кварталов, рядом оставалось только две машины: одна – черная старая «Тойота», а вторая – голубой «Фольксваген кабриолет». Эрик хорошо видел силуэты обоих водителей, оба были невысокими мужчинами, и любой из них теоретически мог оказаться Максом. Он не хотел слишком приближаться к ним, чтобы не вызывать подозрений, и решил чуть отстать и просто выждать время.

Так они ехали: Рене впереди, за ней две машины, за ними – Эрик. Он вспомнил адреса, которые потенциально могли принадлежать семье Рене: сразу отверг Трианон-лейн, потому что они уже проехали поворот направо, значит, оставались только Санфлауэр и Гристмилл – они были слева. Рене неслась впереди. К ним присоединился оранжевый «Пламбинг», который неожиданно влез между «Тойотой» и Эриком, чуть не вытеснив Эрика в другой ряд. Эрик попытался обогнать его, пониже опустив на глаза бейсболку, чтобы Макс, если это он был за рулем «Тойоты», не узнал его, но в последний момент «Пламбинг» вдруг снова вильнул, обогнал и «Тойоту», и машину Рене – и умчался вперед, исчезнув из поля зрения Эрика.

Они проехали несколько кварталов, черная «тойота» и голубой «Фольксваген» никуда не делись, как вдруг Рене включила левый поворотник и довольно неожиданно свернула на Витфилд-драйв – еще одно шоссе, ведущее к югу. Обе машины – и «Тойота», и «Фольксваген» – тоже включили левые поворотники, и Эрику пришлось притормозить, чтобы пропустить «Фольксваген» – это дало ему возможность получше разглядеть водителя.

Водитель был похож на Макса, и Эрику даже показалось, что он узнает его, но он не был уверен. И он с еще большей решимостью продолжил преследование, тоже свернув на Витфилд. Он уже ездил по этой дороге раньше – Санфлауэр был в другой стороне. Значит, оставался только Гристмилл – не слишком знакомый ему район, да и всегда оставалась вероятность, что он вообще неправильно вычислил потенциальный адрес Бевильакуа.

Эрик прибавил скорости, чтобы не отстать от Рене, и сосредоточил внимание на «Фольксвагене». Это была подходящая для молодого человека машина, и хотя Макс, разумеется, был не совсем типичным представителем своего поколения – все же он был юношей, а юноша вполне мог бы купить себе такую машину.

Машина Рене, «Тойота» и «Фольксваген» мчались по Витфилд – тоже широкой улице с двусторонним движением и множеством переулочков с обеих сторон. Эрик перестроился в правый ряд, чтобы иметь возможность не упускать из вида всех участников движения. Пейзаж за окнами машины изменился, деревья здесь были выше, и зелени на них было больше, дома стояли дальше от дороги, а фонарей было меньше, а расстояние между ними – больше. На пути им встретилось несколько светофоров, и Эрик видел, как «Фольксваген» останавливался почти вплотную к машине Рене, сразу за «Тойотой». Витфилд виляла влево и вправо, к этому трио то и дело присоединялись другие машины, но они очень скоро исчезали, а вот «Фольксваген» оставался все время рядом с машиной Рене. И теперь Эрик был уверен, что за рулем его сидит Макс.

Он почувствовал, как сердце его заколотилось сильнее, когда Рене включила правый поворотник, перестроилась в правый ряд и подготовилась к повороту направо. Она свернула в боковую улочку, а черная «Тойота» продолжила свое движение по Витфилд, остался только «Фольксваген».

Это точно Макс.

Эрик подался вперед на своем сиденье. Он свернул налево за «Фольксвагеном» и успел заметить название улицы – Харвест-роуд. Это была тихая маленькая улочка без светофоров и фонарей, и три машины ехали по ней в темноте гуськом: впереди – Рене, за ней «Фольксваген», и следом – Эрик. Рене начала немного сбрасывать скорость – и «Фольксваген» тоже поехал медленнее, из чего Эрик сделал вывод, что Макс знает, что они приближаются в дому Рене.

Эрик тоже затормозил, сгорбившись на переднем сиденье. Он никогда раньше не перехватывал чужие автомобили, но это не казалось ему таким уж сложным. Рене включила правый поворотник – Эрик понял, что они уже совсем рядом с Гристмилл, об этом говорили и уличные указатели. Он включил дальний свет, пытаясь привлечь внимание Макса, но «Фольксваген» никак не отреагировал.

Харвест-роуд резко свернула влево, и Рене нырнула вперед, даже не включив поворотник. Макс затормозил, но вместо того чтобы последовать за Рене, вдруг включил правый поворотник и затормозил у автобусной остановки. Эрика это удивило, он тоже притормозил. И в этот момент «Фольксваген» вдруг резко свернул в переулочек между двумя домами, на Харвест, 212, и остановился.

Эрик застонал, глядя, как «Фольксваген» тормозит, как выключаются фары, глохнет мотор…

Он ошибся. За рулем машины был не Макс. Просто водитель здесь живет. А теперь из-за этой глупой ошибки Эрик чуть не выпустил из виду Рене. Он нажал на газ, свернул в первый же поворот налево и тут же в свете уличного фонаря увидел название улицы – Гристмилл. Красные габаритные огни Рене мигали в конце улицы, поэтому Эрик сбросил скорость и ругнулся про себя, обнаружив, что Гристмилл представляет собой обычную не слишком широкую улочку, которая заканчивается тупиком – этакий каменный мешок. Эрик остановился у обочины с правой стороны, выключил двигатель и стал наблюдать, как Рене подъезжает к большому дому в центре этого каменного мешка, останавливается, выключает фары…

Итак, Рене жила на Гристмилл-роуд, но Макс не преследовал ее до самого дома.

Эрик выключил зажигание, чтобы не привлекать к себе и машине лишнего внимания. И глубоко вздохнул – он был совершенно растерян.

Значит, он поспешил с выводами. Конечно, оставался еще небольшой шанс, что Макс сейчас в пути, что он знает, где живет Рене. Все указывало на это – Макс должен был сейчас ехать сюда, чтобы убедиться, что Рене дома и в безопасности. Так должно было быть. Но был и другой вариант: что Макс сейчас находился где-то совсем в другом месте, собираясь покончить с собой…

Вдруг машина Эрика оказалась в круге света от фар другой машины, которая выехала из-за поворота на Гристмилл-роуд. Это был черный автомобиль-купе. Эрик снова надвинул бейсболку пониже, когда машина проезжала мимо него, и успел заметить, что за рулем сидит мужчина. Эрик предполагал, что это может быть Макс, и чтобы проверить свою догадку, решил поехать за ним к тому месту, где остановилась машина Рене. Там, в тупике, Эрик мог бы остаться с ним с глазу на глаз – и это замечательно.

Темный купе медленно проехал по улице, а потом развернулся и поехал в обратную сторону. Эрик замер в ожидании: если за рулем действительно Макс, то сейчас встреча неминуема, мальчик не сможет избежать ее. Внезапно вспыхнувшие фары дальнего света ослепили Эрика – они били прямо ему в лицо от темного купе, который резко остановился всего в футе от машины Эрика. Теперь Эрик отчетливо видел, что за рулем машины не Макс – это был мужчина средних лет, который смотрел на него, подозрительно сощурив глаза за стеклами очков.

– Прошу прощения, приятель, – заговорил водитель серьезно. – Я живу здесь, в этом тупичке, и знаю всех своих соседей. И ты – не один из них. Что ты здесь делаешь?

– О, извините. – Эрик поднял вверх руку с телефоном: – Я просто получил смску и заехал сюда, чтобы ответить на нее.

– Ты что, первый раз в этих местах?

– Я не сразу разобрался, что это тупик. Я был на Харвест, когда получил смску, и свернул сюда. Просто не знал, что тут проезда нет. Наверное, пропустил знак.

– Ага, ладно. – Водитель слегка расслабился на своем сиденье. – Не пропустил ты знак – его тут и нет. Просто большинство местных знают, что тут тупик, а ты ж не местный – понятно, почему ты попал в эту ловушку. Я не хотел тебя обидеть, приятель, просто сейчас такие времена, что, как говорится, надо держать ухо востро.

– Конечно, я понимаю, все правильно.

– Я не говорю, что ты там террорист какой-нибудь или еще что. Ну, то есть, я понимаю, что ты не террорист.

– Конечно, нет. Я просто поеду дальше по своим делам. А смска подождет. – Эрик включил зажигание и тронулся с места.

– Отлично. У нас тут все сознательные, знаешь, рано или поздно кто-нибудь точно вызвал бы полицию.

– Да-да, конечно, спокойной ночи.

Эрик нажал на газ и медленно тронулся с места. Он проехал до конца тупика, бросил взгляд на машину Рене, стоящую около большого кирпичного дома, на первом этаже которого горел свет. Потом он развернулся и выехал на шоссе, помахав на прощание водителю купе, который показал ему поднятые кверху большие пальцы рук.

И только оказавшись на шоссе, Эрик наконец выдохнул.

Глава 28

Эрик поехал в южном направлении. Грудь у него сдавило – до боли знакомое ощущение. Он прекрасно помнил его со времен своего тревожного расстройства – это чувство, что чья-то стальная рука сжимает твою грудную клетку, легкие, даже трахею… Стараясь контролировать дыхание, он гнал вперед и напряженно соображал, куда же мог податься Макс. Мимо пронеслись закрытые, темные магазины Девона, стоянка «Хоул Фудс» была пуста, мороженое «Брюстерс» закрыто, и на парковке совсем не было машин, кроме машины технических служб.

Тут вдруг в голову ему пришло, что «Перфект Скор» находится совсем недалеко отсюда и что Макс вполне может быть там – с очень большой долей вероятности.

Эрик свернул налево, потом два раза направо, и вот перед ним уже виднелось здание «Перфект Скор». Вывеска горела красным – подсознательно это ассоциировалось у большинства с Гарвардом, что автоматически вызывало доверие у чадолюбивых родителей, мечтающих во что бы то ни стало видеть своего ребенка в престижном колледже. Само здание было кирпичным, одноэтажным и простым, перед ним была стоянка – пустая. Эрик объехал здание кругом, но и там было пусто.

Тогда Эрик свернул направо и поехал домой, понимая, что это ощущение давления в груди не пройдет до тех пор, пока он не найдет Макса. Он проезжал мимо темных домов и думал о семьях, которые в них живут, о детях, которые ложатся спать, чтобы завтра встать в школу вовремя, о матерях и отцах, которые идут в общую постель, слишком уставшие, чтобы думать о сексе, но тесно прижимаются друг к другу, как когда-то он и Кейтлин – потому что так удобнее и приятнее. Эрику нравилось быть женатым, ему нравилось иметь дом и семью, нравилось возвращаться каждый вечер в одно и то же время. Он вдруг понял, что на самом деле скучает не по Кейтлин – он скучает по жене, по дому, по семье, по ощущению защищенности, которое она дает. Возможно, он был не меньше ее виноват в том, что произошло, – ведь он тоже любил не человека, а только созданный им самим образ. Оглядываясь назад, он признавал, что они никогда не жили дружно, постоянно препирались по мелочам типа того, кто должен выносить мусор и кто будет делать закупки для школы, они оба постоянно соревновались друг с другом, пытались отобрать друг у друга очки – и в конечном итоге оба проиграли.

Эрик вдруг поймал себя на том, что на автопилоте едет к своему старому дому на Милл-роуд, а не к новому жилищу. Он притормозил и развернулся. Он ведь больше там не живет. И вовсе незачем ему ехать туда и смотреть, одна ли Кейтлин или там стоит около дома вторая машина – машина Брайана.

Размышляя обо всем этом, Эрик не слишком торопился домой. А потом вдруг понял, что ведь Макс может ждать его там!

Окрыленный этой новой надеждой, Эрик прибавил газу. На светофорах по пути уже мигал желтый свет, потому что машин уже почти не было, и Эрику понадобилось всего минут пять, чтобы добраться до своей улицы. Он вытянул шею, высматривая, не стоит ли машина около его дома или где-нибудь рядышком, но там никого не было. Зато тусклый свет фонаря над дверью подъезда освещал чью-то фигуру, сидящую на ступеньках.

– Давай же, сынок, – бормотал Эрик, напряженно всматриваюсь в темноту. Подъехав ближе, он, однако, разглядел, что на самом деле там никого не было – всего лишь игра теней.

Он въехал в гараж, выключил зажигание и вышел из машины. Идя по лужайке перед домом, он нащупал в кармане ключи. На крыльце его ждал коричневый бумажный пакет. Он заглянул внутрь: сверху лежала написанная от руки записка, гласившая: «Это ужин, который ты так и не съел. Позвони, если понадобится. Люблю, Лори».

Эрик перехватил пакет поудобнее и вошел в дом.

Глава 29

5. Я понимаю эмоции других людей, но не чувствую подобных эмоций.


не относится ко мне

относится ко мне частично

относится ко мне целиком и полностью


Люблю похороны.

Я люблю похороны так, как большинство нормальных людей любят парады, салюты, вечеринки или барбекю.

И думаю, я не единственный социопат, кто чувствует подобное.

Не потому, что мы зло, хотя мы зло.

А потому, что они так чертовски просты!

Смотрите, бо́льшую часть своей жизни я играю какую-то роль, пытаюсь соответствовать социальным нормам, стараюсь угадать, что хотят от меня услышать окружающие. И я делаю это очень хорошо, я же говорю, это просто мое призвание, и я все время совершенствуюсь и становлюсь все искуснее.

Но от постоянного притворства я устаю.

Оно очень утомляет.

Представьте, что вам все время приходится играть какую-то роль.

Представьте, что вы пришли на вечеринку – и стараетесь показать окружающим, как вам весело, какой вы умный, какие интересные беседы вы умеете вести и как отлично вы выглядите. Вы надеваете на себя как бы «маску для вечеринки» – и, возможно, ждете не дождетесь возможности поскорее оказаться дома, чтобы снять с себя эту маску.

А я чувствую себя так все время. Я никогда не снимаю свою маску – только наедине с собой.

Но когда кто-нибудь умирает, на похоронах – я точно знаю, как положено себя вести и что делать.

Надо притворяться, что тебе грустно.

И это легко – очень легко.

Пока в моей жизни было не так много похорон – но в будущем, вероятно, их будет гораздо больше.

Я даже не стараюсь плакать – потому что, честно говоря, это все-таки немножко чересчур для меня: пытаться выдавить из себя слезы скорби, притом что я не имею никакого представления о том, что такое скорбь. Да к тому же моя мать просто мастер плача и рыданий, а ведь я об этом даже не догадывался, пока не умер дядя Джон. Мы были на его похоронах: утро было холодное и пасмурное, все стояли, сбившись кучкой, на кладбище, одетые в черное, а у меня и черного-то ничего не было, мне ведь было всего тринадцать, поэтому мне пришлось накануне поехать на автобусе в торговый центр и потратить все подаренные на день рождения деньги, все сто восемьдесят девять долларов, на черный костюм – такую кучу денег на ветер!

Ну и вот, мать моя в этот день вела себя просто как полная дура, плакала над гробом, как ребенок, лицо у нее все пошло красными пятнами, из носа текло, рыдания ее душили, как только священник начинал говорить, а в момент, когда мы все подходили и клали розы в гроб, она вдруг упала на него и начала обнимать, как будто это дерево.

Ужасная сцена.

Можете себе представить – прямо на гроб!

Как раз тогда ко мне и пришло понимание, как не нужно вести себя на похоронах, потому что потом мы поехали в ресторан и моя старшая кузина насмехалась над спектаклем, который устроила моя мама, хотя даже никогда не любила своего брата. А бабушка тогда сказала моему другому дяде, что моя мать, наверное, одалживала у него денег, поэтому и плакала сегодня крокодильими слезами.

Первый раз я тогда услышал выражение «крокодильи слезы», и мне пришлось даже посмотреть в словаре, что это значит, ведь крокодилы не плачут, само собой.

Впрочем, все равно.

Зато стало понятно, что бывает, когда кто-нибудь умирает или вдруг приходит по-настоящему дурная весть, стало понятно, что главный фокус в том, чтобы в ваших глазах появился влажный блеск. Если вам это удается, то все думают, что вы стараетесь не заплакать, и если бы вы дали себе волю, то слезы хлынули бы из ваших глаз подобно Ниагарскому водопаду, но вы просто не хотите, чтобы кто-нибудь видел вашу слабость, не хотите выглядеть глупо и жалко. Потому что люди ведь умирают, да.

Даже такие хорошие люди, как дядя Джон.

Которого моя мать искренне любила.

Так вот, иногда по ночам, в ванной, я тренируюсь перед зеркалом, пытаясь добиться этого самого влажного блеска в глазах. У меня есть «Визин» – он дает нужный эффект, если вы закапаете немножко себе в уголок глаза. Но мне хотелось посмотреть, смогу ли я добиться этого самостоятельно, без «Визина».

Поскольку я не имею представления о том, что еще может вызывать слезы, я все время мысленно возвращаюсь к похоронам дяди Джона. Возвращаюсь в то утро, представляю себе, что мне снова тринадцать и что умер действительно отличный мужик. Но безуспешно.

А потом я думаю о ста восьмидесяти девяти долларах, которые мне пришлось потратить.

И вот тогда начинаю плакать.

Глава 30

На следующий день хмурым утром Эрик вышел из машины и направился к больнице. Он был подавлен и расстроен, потому что Макс до сих пор так и не объявился. Эрик почти не спал ночью и съел только немножко той восхитительной еды, что оставила ему Лори. Он звонил Максу еще два раза, потом он звонил в полицию Бервина и Рэднора, но там не было никаких сведений о Максе. Он звонил в службу спасения, но и там никто ничего не знал о нем. Уже утром, из машины, он позвонил Мэри, но она ничего не могла сказать о Максе и, по всей видимости, страдала похмельем. Да и насколько Эрик мог судить, дом был последним местом, куда отправился бы Макс…

– Поздравляю, доктор Пэрриш, со вторым местом, – приветствовал его один из бухгалтеров больницы, заходя вместе с ним в автоматически открывающиеся двери больницы.

– Спасибо, – ответил Эрик механически, выходя из своей задумчивости. Разумеется, их второе место было секретом Полишинеля – кажется, уже весь город знал об этом. Эрик всегда думал, что существует куча всяких предписаний, регулирующих сохранение подобных вещей в тайне, но теперь вдруг понял, что в госпитале не осталось никого, кто был бы не в курсе.

– Мы все тут в таком волнении из-за этого рейтинга. Думаю, это очень хорошо для бизнеса – теперь дела пойдут в гору.

– Да, надеюсь. – Пейджер Эрика завибрировал, он машинально потянулся к карману. Перед лифтом стояла толпа сотрудников больницы и посетителей. – Прошу прощения, мне надо посмотреть, что там.

– Конечно, не буду мешать. – Бухгалтер отошел, и Эрик проверил экран пейджера.

«Пожалуйста, зайдите ко мне сразу, как придете», – сообщение от Брэда Фэрнссена из администрации больницы. У Эрика совсем не было настроения общаться с руководством, но выбора у него не оставалось, поэтому ему надо было на тот же этаж, куда ехал бухгалтер, который уже вошел в лифт.

– Подержите дверь! – крикнул Эрик и влетел внутрь.

Двери закрылись, лифт начал подниматься.

– А разве «психи» не в другой половине?

– Мне нужно сначала зайти к Брэду.

– А, приготовьтесь, что вам будут лизать задницу, – произнес бухгалтер с легкой улыбкой, разглаживая шелковый галстук на груди. – Ходят слухи, будто они ужасно боятся, что вы нас покинете. Так что вам и карты в руки.

– О, да бросьте.

– Будьте реалистом. Думаете, только в нашей больнице знают про второе место в рейтинге?

– Я никуда не сбираюсь уходить, – улыбнулся Эрик.

Двери лифта открылись, оба вышли на этаж.

– Увидимся, – сказал бухгалтер, коротко махнув рукой.

– Берегите себя.

Эрик услышал, как у него на телефоне пикнула смска, вытянул телефон из кармана и посмотрел на экран. Смска была от Лори:

«У тебя все в порядке? Есть новости о Максе? Позвони в любом случае!»

Ему понадобилась пара секунд, чтобы набить в ответ: «Я в порядке, о Максе ничего. Спасибо за еду».

Он вышел в холл – круглое помещение с высоким потолком в самом старом крыле госпиталя, построенном еще в колониальные времена. Стены здесь поддерживали белые колонны, с потолка свисали бронзовые люстры, а пол был выложен белым и черным мрамором, отполированным до зеркального блеска.

Из холла вели три выхода, украшенные арками: в финансовый отдел, отдел персонала и исполнительный отдел. Отсюда осуществлялось руководство всем госпиталем, всеми его семью корпусами.

Эрик направился к центральному выходу, ему нужно было в исполнительный отдел.

Коридоры здесь были тихими и спокойными, что резко контрастировало со всеми остальными помещениями в больнице, где всегда было людно и шумно. На стенах красовались охотничьи постеры «Керрир и Айвс», их зеленоватые и синие оттенки слегка расплывались в свете коридорных ламп. По обеим сторонам коридора были офисы функционеров отдела, и сквозь открытые кое-где двери Эрик видел ультрасовременные кабинеты, которые вступали в некоторый диссонанс с самим зданием, старинным и как будто принадлежащим истории. Офисы были зеркально похожи друг на друга и ничем не отличались от офисов в других отделах больницы. Система управления больницей была крайне запутанной, существовало бесчисленное множество правил и документов, регламентирующих ее работу, и мало кто вообще знал, что не все, кто работает в больнице, входят в ее штат, особенно среди медицинского персонала. Эрик как раз был одним из немногих врачей, которые входили в штат, и это давало ему определенные преимущества, хотя ему и приходилось заполнять триста разных форм из-за этого. Зато он мог работать относительно самостоятельно, отчитываясь только перед своим непосредственным начальником, Томом Сингхом, который, в свою очередь, подчинялся только главврачу, Брэду Фэрнссену. Эрик любил и уважал Тома и Брэда, но ни за что не поменялся бы с ними местами: они оба были врачами, но ни тот, ни другой давно не практиковали, и это было очень грустно.

Эрик повернул налево, к кабинетам Тома и Брэда: две закрытые двери красного дерева в конце коридора, перед каждой – личный секретарь, вернее, секретарша, сидящая в маленьком кабинетике, довольно уютном за счет обитых тканью стен и развешанных по ним фотографий их собственных детей, котов, садиков и собак. Обе секретарши работали за компьютерами.

– Привет, Эрик, – улыбнулась Диди, секретарша Брэда, симпатичная афроамериканка с длинными волосами. – Поздравляю со вторым местом!

– Спасибо. Как поживаешь?

– Отлично. – Диди сняла очки для чтения и повесила их на грудь на шнурке, болтавшемся у нее на шее. – Они тебя ждут, так что можешь войти.

– Они? – Эрик подошел к двери и открыл ее, с удивлением увидев, что внутри находится не только Брэд, но и Том, и Майк Брейзель из юридического отдела. Все трое стояли вокруг небольшого маленького столика напротив большого и совершенно пустого рабочего стола Брэда. На полках позади стола расположились учебники, своды правил и семейные фотографии, на стенах висели дипломы в рамках.

– Привет. Я не знал, что вы все тут в сборе.

– Здравствуй, Эрик. – Майк пересек комнату, протягивая руку для рукопожатия, то же самое сделали Том и Брэд. Последовал обмен рукопожатиями и улыбками – стандартная бюрократическая процедура. Несмотря на то что Том был индусом по происхождению, они трое казались клонами: одинаково лысеющие, седоватые, в одинаковых очках в тонкой металлической оправе, в почти одинаковых строгих костюмах с сероватым отливом, белых рубашках и шелковых галстуках. Эрик вдруг почувствовал себя почти раздетым в своей оксфордской рубашке, штанах-хаки и без галстука, с алеющей буквой «П» на бейджике.

– Эрик, присаживайся, пожалуйста. – Брэд указал на один из стульев вокруг стола, а сам сел во главе. – Мои поздравления. Это серьезный повод для гордости.

Том сел по правую руку от него.

– Да, я присоединяюсь к поздравлениям.

– Отличная работа! – добавил Майк из юридического отдела, садясь немного поодаль и вынимая из нагрудного кармана блокнот.

– Благодарю. Это полностью заслуга моих коллег. – Эрик отодвинул стул и сел. На полированной столешнице из красного дерева лежало стекло, в котором отражались окна кабинета, рассыпаясь на миллионы маленьких кусочков.

Брэд улыбнулся.

– В Экстоне тридцать пять коек. Это отличное отделение, но я знаю, что чем крупнее отделение – тем больше внимания ему уделяется. Так что ваше достижение тем более ценно, ведь все обстоятельства были против вас.

– Совершенно согласен, – кивнул Том, приглаживая седые волосы. Толстые линзы его очков были поделены на две части, и его карие глаза в них казались больше. – Хочу, чтобы ты знал: я был очень рад, что именно отделение психиатрии вышло на второе место. Я знаю, что мы не всегда с должным уважением относимся к узким специалистам, но ты действительно сделал очень много, чтобы изменить это положение дел внутри системы.

– Здорово. – Эрик всегда чувствовал к Тому особое расположение, потому что тот понимал, что их профессия обычно несет на себе определенное клеймо, что они частенько становятся козлами отпущения.

Со всеми этими поздравлениями он никак не мог понять, почему в кабинете такая напряженная атмосфера.

Он повернулся к Брэду:

– Вы меня вызвали, чтобы поговорить об этом?

– Не совсем, – ответил Брэд. Он слегка подался вперед, поправляя галстук, словно тот давил ему горло. – К сожалению, утром мне позвонил Дин из Медицинской школы Джефферсона. Кажется, студентка третьего курса Кристин Малин, которая проходит у тебя практику, обвиняет тебя в сексуальных домогательствах.

– Что?! – вскричал Эрик.

– Разумеется, Эрик, мы тебя ни в чем не обвиняем, но ты знаешь процедуру при подобных обвинениях…

– Но это неправда! Что она сказала? Да что вообще происходит?..

– Вскоре мы узнаем подробности. Она написала какое-то заявление Дину, а он сразу позвонил мне. – Брэд помолчал, словно колеблясь. – В общих чертах… Дин говорит, что она утверждает, будто ты домогался ее все время и перешел к активным действиям два дня назад, после совместной выпивки…

– Да я не пил с ней! Мы отмечали всем отделением наше второе место – там были все! Я пришел к ним в бар, они уже все там были, не только она!

– Уверен, так и было. Тебе не надо оправдываться перед нами, Эрик.

– Но это ни в какие ворота не лезет!

Брэд поднял руку:

– Она также сказала Дину, что ты приставал к ней в подземном паркинге, что ты пытался принудить ее к сексу, воспользовавшись тем, что она выпила…

– Да нет же! – взорвался Эрик. – Это какое-то безумие, это просто наглая ложь!..

– Конечно. Мы знаем, что подобные поступки совершенно не вяжутся с твоим характером…

– Да это она поджидала меня у машины, она пыталась меня целовать! Это она ко мне приставала, а я ее отшил!

Брэд открыл было рот, потом снова закрыл его, и Эрик понял, что зря он это сказал. Брэд, Том и Майк были уверены, что никаких оснований для обвинения в его адрес не существовало, а теперь картинка вырисовывалась другая. Майк взял свою блестящую ручку и что-то начал писать в блокноте, опустив голову.

– Брэд. – Эрик старался говорить спокойно, но ему это не удавалось. – Это она домогалась меня, а я ее отверг. Поэтому она решила мне отомстить.

– Она домогалась тебя?

– Да. – Эрик вспомнил выражение лица Кристин, когда она проиграла в споре с Лори, но не стал рассказывать им об этом, чтобы не подливать масла в огонь. – Брэд, я клянусь, я не домогался ее. Я вообще никогда ничего подобного не делал.

– Разумеется, не делал, ты же счастливый женатый человек. Мы все знаем Кейтлин.

Во рту у Эрика пересохло.

– На самом деле… Мы с Кейтлин подали на развод, но это совершенно не относится к делу. Я никогда не допускаю никаких вольностей в отношении своих студентов или кого-либо из работников моего отделения.

– Вот тебе раз. – Брэд приподнял седеющую бровь. – И как ты справляешься? На работе развод не сказывается? Или на поведении?

– Конечно, нет!

– В этом нет ничего постыдного, Эрик. Я тоже разведен. И я знаю, как это трудно. Так что я не удивился бы, если бы в результате страдала твоя работа.

– Я не настолько страдаю от ситуации, чтобы это отражалось на моей работе. И эти обвинения в сексуальных домогательствах абсолютно абсурдны!

– А как насчет недавних событий – когда вызывали охрану, чтобы утихомирить пациента? Я имею в виду случай с Перино. Я так понимаю, ты в одиночку пытался с ним справиться?

– Я защищал свое отделение, – ответил Эрик, застигнутый врасплох. – Вы-то вообще как об этом узнали?

– Мы получили сообщение, что жена пациента подала жалобу. Она утверждает, что ты применил физическую силу против ее мужа.

– Да вы что, шутите? – Эрик застонал. – Мой заместитель, Сэм Уорд, был там и может подтвердить, как все было. И была одна из моих медсестер. Там говорить не о чем, вообще просто не о чем!

– Уверен, что так и есть. За год мы получаем сотни подобных жалоб, и из них буквально единицы заслуживают внимания. Медицинская комиссия рассмотрит жалобу и вынесет решение. Просто все очень странно, потому что раньше ведь на тебя никто жалоб не подавал.

– Да это просто бред какой-то… – Эрик чувствовал смертельную усталость.

Брэд мигнул.

– Эрик, ты не должен оправдываться перед нами. Серьезно – не должен.

– Почему же? А как иначе я могу защититься? Вы тут сидите, обвиняете меня во всяких жутких вещах – я не могу просто пустить все это на самотек!

– Прошу прощения. – Брэд поднял палец вверх. – Давай начистоту. Мы тебя ни в чем не обвиняем. Мы знаем, что есть сигнал – и просто следуем установленной процедуре. У нас уже были случаи – один или два, – когда студенты выдвигали подобные обвинения, и мы знаем процедуру. Будет проведено расследование, и оно займет несколько дней, потому что это все на самом деле очень серьезно.

– Кто будет проводить расследование?

– Независимая комиссия. Обычно это следователь со стороны. Он встречается с участниками конфликта, опрашивает их и свидетелей. Там, на парковке, были свидетели? Кто-нибудь может дать показания?

– Нет, там никого не было.

– А как насчет других случаев домогательства с ее стороны?

– Нет, у меня нет свидетелей.

– Ты кому-нибудь говорил об этом?

– Нет. – Эрик готов был дать себе пинка. Он вспомнил про смску Кристин, но она казалась ему слишком невинной, чтобы служить доказательством.

– Понятно. – Брэд прочистил горло. – Что ж, как я уже сказал, после того как следователь встретится с ней и другими свидетелями, он вызовет тебя. Параллельно с этим официальным расследованием наша процедура включается в себя так называемое «коллегиальное вмешательство».

– Это еще что такое?

– Оно будет осуществлено сегодня, в час тридцать, и оно призвано установить, нет ли у тебя в отделении каких-нибудь проблем, о которых мы должны знать.

– Каких проблем? – пробормотал Эрик, потом его осенило: – Вы думаете, у меня утечка наркотических препаратов?

– Нет, Эрик. Еще раз: это стандартная процедура, просто формальность, Майк может подтвердить. – Брэд махнул рукой в сторону Майка, который продолжал писать что-то у себя в блокноте, не поднимая головы. – Обычная процедура, которую мы осуществляем всегда в подобных случаях. Целью деятельности Врачебного Комитета является удостовериться, что у тебя нет проблем с наркотиками, алкоголем или душевным здоровьем.

– Но у меня их нет. – У Эрика начала кружиться голова. Он слышал о том, что подобная комиссия работала в отделении анестезиологии, но там это имело смысл, потому что работающие в этом отделении имеют упрощенный доступ к сильным препаратам типа «Оксиконтина» и «Викодина», но в психиатрии-то… бред какой-то!

– И кто в этот Врачебный Комитет входит? Я никогда раньше про него даже не слышал!

– Он всегда формируется отдельно для каждого случая. В твоем случае в комитет войдут три человека: я, Том как твой непосредственный начальник и твой заместитель Сэм Уорд.

– Сэм?! Но он же мой подчиненный, да ради бога! Я же его начальник! Разве это не противоречит профессиональной этике, не говоря уже о том, что это невероятно унизительно?!

– Понимаю, но таковы правила и предписания.

– Да какие правила и предписания?! Откуда вы их вообще выкапываете?!

– Эрик, пожалуйста, сбавь обороты. – Брэд бросил встревоженный взгляд в сторону двери. – Мы стараемся соблюдать конфиденциальность – в твоих же интересах.

– И кстати, Эрик, – добавил Майк, – я бы посоветовал тебе ни с кем не обсуждать эту ситуацию.

– Да уж конечно, не буду, – буркнул Эрик. – Вы что думаете, я буду еще более усложнять и без того дурацкое положение?

– И само собой разумеется, ты не станешь поднимать эту тему с истицей.

– Конечно, не бу… – Эрик вдруг запнулся, осмысливая что-то. – Погодите… Кристин что, остается в моем отделении? После такого?!

– Да. Она еще неделю будет проходить практику у тебя в отделении под твоим руководством.

– Но как же она может хотеть продолжать работать со мной – тем, кто предположительно пытался ее сексуально домогаться?! С тем, кто чуть не изнасиловал ее на парковке? Разве это не доказательство того, насколько лживы все ее обвинения? Разве не доказательство, что она лжет?

– Совсем необязательно. – Майк облизнул губы. – Если бы я был адвокатом дьявола, я бы сказал, что у нее просто нет выбора. И если ее обвинения истинны – то она и не должна уходить.

– Но они не истинны!

– Даже если и так, – спокойно продолжал Майк. – Это довольно распространенное явление – когда тот, кто обвиняет начальника в сексуальных домогательствах или дискриминации, остается работать на прежнем месте.

– И мы не можем ее уволить?

– Нет. Во-первых, она не входит в наш штат. Во-вторых, увольнение лиц, которые подали заявление о сексуальных домогательствах или дискриминации, является незаконным. Просто не оставайся с ней наедине, не вступай ни в какие пререкания, она уйдет, когда придет время.

– Ну, просто великолепно, да? – Эрик чувствовал себя связанным по рукам и ногам. – А каково мне будет работать рядом с кем-то, кто настолько бесчестен? Кому я не могу доверять? Кто способен на такое?! Я не могу подпустить ее к пациентам на пушечный выстрел! Эта женщина в лучшем случае ненормальная, а в худшем – просто лгунья!

– Ничего не поделаешь. Мой совет – как можно меньше взаимодействовать с ней и ни в коем случае не оставаться с ней наедине. – Майк взял с соседнего стула папку и вынул оттуда буклет страниц в семьдесят толщиной. – Вот тут ответы на твои вопросы, все правила и документы, регулирующие подобные вопросы. На всякий случай мы сделали тебе копию – вдруг у тебя нет его на руках. Давай вместе заглянем в раздел «F», где как раз регулируются вопросы неподобающего поведения.

– Неподобающего поведения? – недоверчиво переспросил Эрик.

– Наберись терпения. – Майк уже открыл устав, пролистал его ближе к концу и нашел нужную страницу, положив буклет перед Эриком. – Вот, смотри: «Неподобающее поведение – это любые действия, которые противоречат безопасности и негативно отражаются на качестве обслуживания пациентов или продуктивности работы больницы…» – Майк водил указательным пальцем по строчкам параграфа, который зачитывал вслух: – «…включая без каких-либо ограничений любые словесные или физические угрозы коллегам или персоналу; преследование или запугивание; агрессивное поведение… и сексуальные домогательства…»

Эрик пытался следить за его пальцем, но буквы расплывались у него перед глазами.

– «…Вышеупомянутое неподобающее поведение является препятствием и противоречит целям нашей деятельности в целом, а следовательно, является основанием для увольнения…»

Увольнение?

Он, Эрик, может потерять из-за этой лжи работу?

Его репутация будет загублена. Если его признают виновным в сексуальных домогательствах – его карьере конец. Даже подозрения в сексуальных домогательствах бросают на него несмываемую тень.

– Эрик. – Майк отодвинул буклет в сторону. – Тебе не нужен будет адвокат, когда ты предстанешь перед Врачебным Комитетом. Я не вхожу в его состав потому, что там должны быть представлены исключительно врачи – потому это и называется «коллегиальное вмешательство».

– Но это же юридический вопрос. – Эрик лихорадочно пытался собраться с мыслями. Все происходящее казалось ему нереальным. – Вы же сами говорите, что я могу потерять работу – в зависимости от того, что они найдут.

– До сих пор никто не приводил на заседание Врачебного Комитета адвоката. И мое мнение, что тебе он тоже не нужен. Это объективное расследование, и если ты говоришь правду – я уверен, что ты одержишь победу.

– Разумеется, я говорю правду, и разумеется, я одержу победу. – Эрик поднялся. – Я полагаю, наша беседа окончена. Мне нужно успеть на утреннее совещание в отделении.

– Нет, Эрик, мы пока не можем тебя отпустить. – Брэд тоже поднялся и махнул Тому: – Том… ну… уфф… Том должен сказать тебе еще кое-что.

Том встал, держа руку в кармане.

– Эрик… процедура предполагает еще кое-что.

– И что же? – Эрик изо всех сил пытался держать себя в руках.

– Ты должен сделать это, прямо сейчас. – Том вытащил руку из кармана и положил на полированную столешницу запечатанную пластиковую баночку с крышкой.

Эрик не верил своим глазам.

– Прости, Эрик. Нам нужна твоя моча для анализа.

Глава 31

Все еще ошеломленный, Эрик вошел в лифт.

Никогда в жизни еще ему не приходилось писать в баночку – хотя он ежедневно назначал подобные анализы в своем отделении тем, у кого были проблемы с наркотиками и другими сильнодействующими веществами. Ему самому эта процедура показалась унизительной, и он с трудом мог скрыть свое состояние, сгорая от стыда, когда вышел из мужского туалета в административном крыле, неся в руке баночку и стараясь, чтобы Диди не увидела, что у него там. Он даже с трудом удержался от того, чтобы не швырнуть эту дурацкую банку в лицо Майку, но усилием воли все-таки подавил это желание, твердя про себя, что Майк ни при чем, а вся вина лежит на Кристин.

Добравшись наконец до входной двери в психиатрическое отделение, он коснулся карточкой замка, достал ключи из кармана и открыл дверь. Его бесило, что в придачу к его личным проблемам Макс все еще не нашелся, а возможно, его и вовсе уже не было в живых. И еще у него были пациенты – те, кто действительно нуждался в его помощи. И было просто смешно, что он вынужден был задержаться так надолго из-за какой-то бессмыслицы, заставив своих подчиненных ждать.

Мыслями он уже вернулся к своим прямым обязанностям и к предстоящей сегодня работе. Пройдя через «шлюз», он закрыл за собой дверь отделения и вошел внутрь. Миновав сестринский пост и ТВ-зону, он увидел Амаку, которая торопилась ему навстречу со стопкой историй в руках.

Эрик поспешно надел на лицо улыбку.

– Милая, я дома, – сказал он и тут же подумал, что, пожалуй, надо теперь воздерживаться от подобных шуток – на всякий случай.

– Они вам выписали гигантскую премию или хотя бы посвятили вас в рыцари? – спросила Амака, расплываясь в улыбке.

– Не совсем. – Эрик понимал, что она ждет от него отчета, потому что вызов «в верха» всегда был большим событием. – Они хотели поговорить о… деталях маркетинговой кампании, о «раскрутке», ну о всяком таком.

– О «раскрутке»? – Амака тихонько хмыкнула. – Я вся внимание.

Эрик даже не помнил, где он слышал это слово – «раскрутка». И совсем не понимал, почему произнес его.

– Ну да. Я теперь маркетолог. Продавец. Я продаю здоровье.

– И что там с «раскруткой»? Когда она начнется?

– Я… не помню. Это было просто бла-бла-бла. Так что давайте-ка начнем работать.

Эрик пошел по коридору, Амака следовала за ним по пятам.

– Кстати, вы слышали, какие у нас тут ходят слухи? Говорят, что вы не собираетесь продлевать свой контракт теперь, после победы, и уйдете от нас, если они не примут ваши исключительные условия. – Амака взглянула на него искоса. – Вы ведь нас не бросите, правда?

– Конечно, нет, можешь не беспокоиться!

– Я заговорила об этом только потому, что я ваш друг.

– Я знаю, спасибо, – Эрик снова улыбнулся Амаке. – А теперь почему бы тебе не собрать всю стаю?

– Вы имеете в виду – стадо?

– Ха!

Эрик вошел в свой кабинет, бросил сумку на стол и попытался собраться с мыслями.

А выходя из кабинета, он столкнулся в коридоре с Сэмом, который как раз направлялся в сторону комнаты для совещаний.

Эрик напрягся: он подумал, что Сэм наверняка уже в курсе его позора, потому что Врачебный Комитет, в который он должен был войти, собирается уже сегодня в половине второго. Эта мысль вывела его из равновесия, но он все же постарался взять себя в руки. Ему нужно провести пятиминутку и заняться пациентами – дела в отделении должны идти своим чередом. Сэм ему всегда нравился, от этого ситуация становилась еще более мучительной, и он даже представить себе не мог, что думает Сэм по поводу всего этого.

– Доброе утро, шеф, – приветствовал его Сэм с улыбкой. – Все в порядке?

– Да, все отлично. – Эрик не мог взглянуть Сэму в глаза. – Как дела в отделении?

– Все прекрасно, завтрак уже закончился.

– Как Перино?

– Я приглядываю за ним, он стабилен.

– А Лиа Берри?

– За нее я немного беспокоюсь, я даже говорил об этом с Дэвидом. Амака расскажет нам, как прошла сегодняшняя ночь, но по-моему, она выглядит очень заторможенной. Вероятно, слишком большая доза лекарств.

– Что ж, новости неплохие. – Эрик чуть отступил назад, и они вместе вошли в комнату для совещаний. За ними последовали Дэвид и Джек, болтая друг с другом, затем вошли двое соцработников. Эрик поймал себя на том, что, стоя рядом с Сэмом, все время косится на дверь и напряженно ожидает момента, когда войдет Кристин. – Ладно, что еще новенького?

– Да ничего. – Сэм пожал плечами.

– Как ваш сын вчера сыграл? – Эрик изо всех сил старался продемонстрировать, что ничего не изменилось, что он по-прежнему шеф, такой семейный парень, не имеющий ничего общего с абсурдными обвинениями в сексуальных домогательствах.

– Ну, они выиграли, – улыбнулся Сэм, удивленно приподняв брови, потому что вообще-то они довольно редко разговаривали на отвлеченные темы.

– Хорошо. – Эрик был слишком расстроен, чтобы вести светские беседы, во рту у него пересохло. – Нам надо завести здесь кофеварку, вы не находите? Почему у нас только одна кофеварка на все отделение?

– В смысле?

– Ну, мы же здесь собираемся каждый день, и каждый из нас наливает себе кофе в отделении – и несет сюда. – Говоря это, Эрик никак не мог перестать думать о том, придет ли на работу Кристин.

– Что ж, это стоит обдумать, шеф. Мы могли бы производить свой собственный кофе прямо здесь. Тогда нам не надо будет импортировать кофе!

– Согласен. – Эрик выдавил улыбку. Он надеялся, что Кристин отпросится, сославшись на болезнь.

– Отличный план. И сколько нам придется заполнить всяких формуляров для того, чтобы заполучить сюда кофеварку? – Сэм рассмеялся собственной шутке.

– Я попробую преодолеть все препятствия. Постараюсь продраться сквозь все бюрократические заслоны.

– Я помогу вам в этом героическом деле.

И тут в дверях появилась Кристин. Она тихонько переговаривалась о чем-то с другим студентом, и Эрик с трудом скрыл свое изумление, вызванное переменами в ее внешности: ни капли макияжа, даже блестящие волосы выглядели тусклыми. Она надела пару огромных очков в толстой оправе, (значит до этого она, вероятно, носила линзы), а волосы убрала в скромный хвостик. И одета она была по-другому, не так, как обычно: теперь на ней красовались темно-синий блейзер поверх белой рубашки и свободные брюки-хаки. И хотя даже в таком виде она была привлекательна, все же это был совсем другой образ: этакая умненькая девочка-отличница, живущая по соседству.

Эрик лихорадочно думал. Он не понимал, что она делает и зачем, ведь вряд ли ее сегодня будет допрашивать следователь. Или будет? Он корил себя за то, что не узнал, когда вообще это расследование начнется. И все равно – даже если это сегодня, он не понимал, чего она хочет добиться. Все в отделении прекрасно знали, что обычно Кристин выглядит совсем не так: она была Девушкой-которая-одевается-слишком-вольно-для-работы. Впрочем, во Врачебном Комитете этого никто не знал, кроме Сэма.

Эрик повернулся к Сэму, который продолжал говорить о кофеварке.

– …и вкус у кофе будет, конечно, лучше, но для экологии это ужасно. Все эти пластмассовые стаканчики – это же отходы. Вы читали про мусорный остров в Тихом океане? Он в два раза больше, чем Техас. И он будет плавать там сотни лет, и если мы будет продолжать в том же духе – мы просто разрушим всю экосистему…

– Точно. – Эрик старался не смотреть на Кристин, которая села на свое место рядом с другим студентом, головы их склонились друг к другу – они вели какой-то непривычно серьезный разговор, и Эрик вдруг содрогнулся от мысли, что Кристин ведь может сейчас как раз рассказывать этому студенту о вымышленном сексуальном преследовании с его стороны…

А может быть, все вокруг уже шепчутся, обсуждая эту неприятную сплетню? Кейтлин называла подобные случаи спектаклями, когда по работе сталкивалась с ними. Если не все вокруг, то в Медицинской школе Джефферсона об этом уж точно знали. И некоторые его коллеги наверняка тоже уже в курсе.

Амака опустилась на свой стул и обратилась к Эрику:

– Шеф, вы хотели вроде начать.

– Да, да, конечно. – Эрик вдруг заметил, что стоят теперь только они с Сэмом. Поспешно сев на свой стул во главе стола, он сложил руки перед собой: – Амака, начинайте.

– Начну с хорошего. – Амака открыла верхнюю историю болезни из лежащей перед ней стопки. – Мистер Эчеверриа сегодня хорошо спал ночью и вообще продолжает идти на поправку.

Эрик краем глаза видел, что Кристин все еще что-то шепчет студенту. Обычно он не обращал на это внимание, особенно если разговаривали в задних рядах, но сегодня это выводило его из равновесия.

– Он проспал семь часов, принял все лекарства. К нему снова приходила семья, включая маленького сына. Мальчик нарисовал чудесную картинку – и мистер Эчеверриа повесил ее на стену.

Джек фыркнул:

– Я видел эту картинку. Моя собака нарисовала бы лучше!

Дэвид тоже фыркнул в ответ:

– И моя кошка тоже нарисовала бы лучше!

– Хватит! – Эрик стукнул по столу ладонью.

В комнате тут же повисла гробовая тишина, все обменялись встревоженными взглядами. Подобные шутки были не редкостью во время совещаний, но Эрик обычно не выказывал раздражения. На самом деле он хотел, чтобы замолчала Кристин, но не мог же он кричать на нее. Если он позволит себе кричать на нее, не привлечет ли это излишнего внимания к ним обоим? Не разозлится ли она? А вдруг она использует это против него? Вдруг это станет отягчающим обстоятельством?

Амака попыталась замять возникшую неловкость.

– У мистера Эчеверриа остался один день страховки. Джек хочет его сегодня выписать. Шеф, вы одобряете?

– Сначала я должен его осмотреть, я приму решение после обхода.

Эрик пытался сосредоточиться, но его просто выводил из себя этот бесконечный шепот Кристин – от него голова Эрика становилась похожа на паровой котел, из которого с шипением вырывались клубы пара…

– Продолжим. – Амака брала одну историю за другой из своей пачки, называла все новые диагнозы, приводила обстоятельства, замечания сестер…

Эрик не слушал Амаку – ее слова заглушало шипение Кристин. Эрик мог думать только об одном: сколько еще людей, кроме Сэма и этого студента, знают о скандале с сексуальным преследованием. Если каждый из них расскажет кому-нибудь, а тот еще кому-нибудь – к вечеру сегодняшнего дня в курсе будут двадцать – двадцать пять человек. И это разрушит его репутацию независимо от того, чем кончится дело, даже если его невиновность будет полностью доказана. Он навсегда останется «тем доктором, которого обвиняли в сексуальных домогательствах к юной Кристин».

– Кристин, прекратите! – Не выдержал Эрик, резко повернув к ней голову. Она встретила его взгляд прямо, глаза за очками в толстой оправе поблескивали с вызовом. В комнате снова повисла неловкая тишина, все уставились на него с любопытством. По выражениям лиц Эрик понял, что Кристин, оказывается, уже давно перестала шептать – это шипение, которое он принимал за ее шепот, раздавалось у него в голове. Как будто он был не врачом, который лечил безумных пациентов, а одним из этих самых пациентов.

– Шеф? Прошу прощения? – Амака нахмурилась, явно растерянная.

– Простите, продолжайте.

Пока Амака говорила, Эрик делал вид, что слушает, и даже подавал какие-то реплики по мере необходимости, изо всех сил стараясь сфокусироваться на пациентах и их проблемах. А еще он думал о Максе, о котором до сих пор не было никаких вестей.

Наконец совещание окончилось, и Эрик провел ежедневный обход вместе с Сэмом и другими врачами – такой же, как обычно, внимательно выслушивая и осматривая каждого пациента.

В полдень Эрик купил в автомате йогурт и содовую и заперся в своем кабинете. Он понимал, что прячется, но ему нужна была передышка. А в 13:30 начинал свою работу Врачебный Комитет.

Вынув из кармана телефон, Эрик зашел в «Контакты», нашел там номер Мэри и набрал его. Он успел только дойти до стола и сесть, как после второго гудка в трубке ответили.

– Мэри, это доктор Пэрриш.

– Привет, доктор Пэрриш, – произнесла Мэри, голос ее звучал совершенно безучастно. Эрик даже засомневался, получала ли она его сообщения на автоответчик.

– Макс пришел домой?

– Нет, я его не видела. Вы что-нибудь слышали о нем?

– Нет. Он сегодня работает?

– Вообще-то должен был, но его босс не так давно звонил и справлялся о нем. Говорит, он не пришел на работу. И где он может быть, они не знают.

– О нет. – Это было очень плохо. – Я очень беспокоюсь о его душевном состоянии, боюсь, что он может с собой что-нибудь сделать. Мне в полиции ничего не смогли сказать, а вам?

– Тоже ничего.

– А раньше он не ночевал дома? Для него это вообще типично?

– Ну, если честно… я не знаю, типично ли это для него. – Мэри замялась. – Я ведь… я ведь не всегда дома.

– Но это на него не похоже, не так ли? Он ответственный парень. Разве раньше он когда-нибудь пропускал работу?

– Я не знаю. Сомневаюсь.

– Мэри, вчера вечером вы упоминали, что Макс с кем-то разговаривал по телефону, возможно, с другом. У вас есть хоть какие-то предположения – кто это может быть?

– Нет, я не знаю. Я знаю только, что он разговаривал с каким-то парнем по телефону ночью.

– С парнем? Это парень? Почему вы решили, что это парень? Может быть, вы слышали, как Макс называл его по имени? – Эрик думал, уж не Рене ли это.

– Да не слышала я имени, но это наверняка парень. Я что-то не думаю, что у Макса есть подружка, а вы? – Мэри хрюкнула, а Эрик услышал, как в стакане звякнули кубики льда, и это его встревожило.

– Мэри, это, конечно, не мое дело… но может быть, вы сейчас ограничитесь диетической колой? Просто речь идет о Максе, и мы должны вместе попытаться найти его. И совсем не стоит…

– Да просто все это так безумно… И столько всяких хлопот, и дом такой пустой, знаете, а похоронное агентство хочет каких-то подробностей о том, как хоронить маму, а я даже не представляю, где Макс, и она, оказывается, за все уже заплатила, но они хотят знать, какие цветы я предпочитаю и все такое, понимаете…

– Я понимаю, – ответил Эрик, когда она умолкла. – Я понимаю, все это очень трудно, но самое главное сейчас – это Макс. Мы обязаны найти его.

– Окей, окей, я вас слушаю.

– Хорошо. Сейчас я вынужден распрощаться, хочу позвонить в полицию. Но вы мне обязательно позвоните, если Макс свяжется с вами, ладно?

– Да, отлично, спасибо. Спасибо вам за помощь. Не думайте, что я вам не благодарна, потому что я на самом деле благодарна. Я знаю, что вы и правда о нем беспокоитесь, вот что. А теперь пока.

– Окей, до свидания. – Эрик повесил трубку, набрал номер полицейского отделения Рэднора и нажал кнопку вызова.

– Сержант Кольсон. Чем могу быть полезен?

– Здравствуйте, это доктор Эрик Пэрриш, психиатр из клиники Хэвмайер Дженерал, я звоню по поводу моего пациента. Я беспокоюсь, что он может покончить с собой в связи со смертью своей бабушки, которая умерла вчера вечером, и с тех пор он пропал. Его зовут Макс Якубовски.

– Сколько ему лет?

– Семнадцать, он учится в «Пайонир Хай», а работает в «Перфект Скор». Но сегодня он не появился на работе, и его мать тоже не знает, где он может быть.

– Так как давно он пропал?

– Вчера вечером около шести часов, но для него совершенно не типично не ночевать дома. – Эрик решил положиться на свое чутье в этом вопросе.

– Не могли бы вы кратко описать мальчика?

Эрик в общих чертах описал, как выглядит Макс.

– Он теперь считается пропавшим?

– Мы не знаем подробностей, доктор Пэрриш.

– Хорошо. Потому что это вопрос жизни и смерти. Я уже звонил вчера вечером, и офицер Гамбия даже ездил по моей просьбе к мальчику домой. Он в курсе происходящего.

– Не вешайте трубку, доктор Пэрриш. Это может занять некоторое время.

– Хорошо, я подожду. – Эрик, держа трубку у уха, взялся за мышку компьютера, ввел пароль и открыл окно с почтой. Пробежал глазами по полученным письмам, на одном остановился, навел курсор на него и открыл.

– Доктор Пэрриш? – Сержант Кольсон внезапно вернулся на линию. – Я тут поговорил с ребятами-патрульными, они в курсе и отслеживают ситуацию со вчерашнего вечера. Мы будем искать парня и обязательно сообщим вам, как только что-нибудь прояснится. Ваш номер у нас есть.

– Спасибо.

– До свидания, док.

– Всего доброго.

Эрик вернулся к экрану монитора.

Письмо было от Сьюзан и гласило:


Дорогой Эрик, посылаю тебе в приложении копию искового заявления на право приоритетной опеки над несовершеннолетним ребенком, которое составлено и подано сегодня. Пожалуйста, если у тебя возникнут какие-то вопросы – в любой момент обращайся.

Всего наилучшего,

Сьюзан


Он открыл приложение и попытался прочитать его, но термины сливались у него перед глазами в неразличимое пятно: несовершеннолетний ребенок, супруга, супруг, фактическое место жительства… Вся его личная жизнь, изуродованная полужирным шрифтом.

Он сидел и изучал приложение до того самого момента, как пришло время отправляться на Врачебный Комитет.

Йогурт он так и не съел.

Глава 32

Перед тем как открыть дверь в зал, где собрался Врачебный Комитет, Эрик на мгновение остановился в пустом коридоре. Ему надо было привести в порядок мысли, забыть на какое-то время и о полученном исковом заявлении, и о Маске, отодвинуть все это на задний план и сосредоточиться на другом.

Собравшись с духом, он открыл дверь и вошел в конференц-зал. Брэд Фэрнссен, Том Сингх и Сэм Уорд уже были там. Перед ними стояли бутылки с водой и лежали чистые блокноты, и Эрик сообразил, что им, вероятно, велели собраться пораньше. Они сидели на дальней стороне стола в форме буквы «П».

Брэд улыбнулся Эрику и неожиданно поднялся, вытянув руку в его сторону.

– Эрик, входи. Присаживайся, пожалуйста.

– Спасибо, что пришел, Эрик, – сказал Том, поднимаясь со своего места в центре, тон его был ненатурально приветливым.

Последним встал Сэм. Он встретил взгляд Эрика с явным смущением и закусил губу. Слегка помахав ему, он тут же сунул руку в карман.

– Привет, шеф.

– Всем привет. – Эрик сел на черный сетчатый стул справа и попытался восстановить дыхание, пока все рассаживались по своим местам.

Помещение было небольшое, прямоугольное и без окон, на одной стене располагался телевизор с большим плоским экраном, в центре стола громоздился телефон футуристического дизайна, а на другой стене висела белая доска, на которой было написано: «Совет Безопасности HGH».

– Эрик, спасибо, что пришел. – Том прочистил горло и чуть откинулся назад на своем стуле в центре. – Для начала мы хотели бы сделать заявление от имени нашего Комитета. Мы сразу хотим отметить, что мы очень ценим все то, что ты сделал для нашей больницы за пятнадцать лет твоей работы здесь.

– Благодарю. – Эрик натянуто улыбался, но ему было невыносимо смотреть в холодные серые глаза Тома, поэтому он предпочел перевести взгляд на белую доску на задней стене. Под заголовком красовались колонки и записи, сделанные тонким черным маркером.

– Мы очень ценим твою готовность оказывать содействие расследованию и то, что ты пришел на эту встречу, которая – мы надеемся, ты понимаешь – является чистой формальностью.

– Ясно. – Эрик читал левую сторону доски: «несчастные случаи», а ниже – колонки «случаи неожиданного нападения», «случаи проявления агрессии», «случаи физического насилия пациента над сотрудником» и «падения». Все они были датированы июнем – очевидно, май был благополучным месяцем для сотрудников больницы, куда более безопасным, чем июнь.

– Позволь мне в общих чертах обрисовать тебе процедуру – про нее мало кто знает. На нашей встрече мы не будем вести видео– или аудиозапись, хотя можем делать записи в блокнотах. – Том указал на чистый блокнот, лежащий перед ним. – Если ты хочешь сделать какие-нибудь пометки – мы можем дать блокнот и тебе.

– Да нет, спасибо. – Эрик все так же не сводил глаз с доски и теперь читал колонку без названия: «случаи неправильной маркировки сильнодействующих препаратов», «непредотвращенные несчастные случаи», «случаи падений с травмами», «серьезные происшествия», «случаи срабатывания сигнализации» и так далее… Напротив каждого из этих событий стояли разные даты, и Эрик вдруг понял, что этот список – не что иное, как перечень ошибок персонала больницы, и невольно задумался: уж не попал ли он в комнату, где осуществляется смертная казнь. Что ж, если так – то он вполне на своем месте.

– Наша встреча продлится около часа, и во время нее мы обсудим обвинение в сексуальном домогательстве, которое выдвинула против тебя Кристин Малин, студентка, проходящая практику под твоим руководством.

Эрик невольно съежился при звуке этих слов, сказанных в присутствии Сэма. Даже если его заместитель до сих пор ничего не знал – теперь он точно знает. И теперь ему понятно поведение Эрика во время сегодняшней пятиминутки в отделении.

– Вопросы буду задавать я. Здесь не римский триумвират, мы не будем задавать тебе вопросы по очереди. И тебе не придется клясться на Библии или приносить присягу. Мы и так знаем, что ты честный человек, и верим, что ты скажешь нам всю правду.

– Спасибо. – Эрик заставил себя оторвать взгляд от белой доски, боясь, что это выглядит странно, словно он актер, читающий субтитры.

– И наконец – ты можешь задавать любые вопросы. Потому что здесь у нас не суд – здесь обсуждение. У тебя есть вопросы по процедуре или мы можем начинать?

– Есть. – Эрик усилием воли сохранял спокойствие. – А что будет потом? Вы выслушаете меня, потом примете решение, виновен я или нет? Вы втроем вынесете приговор?

Том кивнул.

– В общем, так оно и есть, но это только часть расследования. Следователь встретится с истицей, мисс Малин, и вынесет суждение относительно правдоподобности ее обвинений. Мы рассмотрим его мнение и вынесем окончательное решение в течение недели.

Эрику кое-что стало понятно.

– Значит, Кристин, то есть мисс Малин, сегодня допрашивают?

– Да, я уверен, что именно так, сегодня днем.

– Так я и знал! – Эрик в ярости подался вперед. – Слушайте, я не знаю, почему и зачем она лжет и обвиняет меня в том, что я не делал, но сегодня она выглядит совсем не так, как все это время. Она обычно носит линзы и ходит в платьях в облипку, на ней всегда яркий макияж и короткие юбки, а сегодня она в очках, брюках и блейзере! И волосы у нее убраны в хвостик. И на ней ни капли косметики!

– Что ты хочешь этим сказать, Эрик? – Том нахмурился.

– Я думаю, она специально так оделась для сегодняшнего допроса. Я думаю, она пытается создать фальшивое впечатление, что она одевается скромно и никогда не старается выглядеть слишком уж привлекательной. – Эрик понимал, что это звучит как попытка оправдаться, и поспешил объясниться: – Это я не к тому, что ее внешний вид и манера одеваться спровоцировали меня на сексуальное домогательство, клянусь вам, я не домогался ее! – Эрик взглянул на Сэма. – Сэм, ты работал с Кристин все это время. Ты понимаешь, о чем я говорю? Разве она не выглядела сегодня на утреннем совещании совсем не так, как обычно?

– Ну, если честно, то это действительно так, – кивнул Сэм, поворачиваясь к Тому. – Том, Эрик совершенно прав. Я никогда не видел Кристин такой, как сегодня. Разумеется, это ни в коей мере не оправдывает сексуальное домогательство, но Эрик абсолютно прав. Кристин очень симпатичная, если, конечно, я имею право так говорить… – Сэм запнулся. – Я могу так говорить, Том?

– Да, – ответил Том.

– Окей, – продолжил Сэм. – Так вот, она красива, и она обычно вызывающе одевается – все сестры в отделении говорили об этом, они все считали, что ее юбки слишком короткие. Вам все наше отделение это подтвердит. А сегодня она вдруг пришла в очень скромной одежде. Я даже, признаться, подумал, что она больна, когда она вошла в зал совещаний, решил, что у нее грипп.

– Спасибо! – воскликнул Эрик. – Сэм, спасибо, именно это я и имел в виду! – Он возбужденно повернулся к Тому. – Том, ты слышал? Это же доказательство! Я клянусь тебе, я не домогался ее! Я никогда…

Том предупреждающе поднял палец вверх:

– Эрик. Ты высказал свою точку зрения, а тебе, Сэм, спасибо за подтверждение. – Он кивнул Сэму, а потом снова перевел взгляд на Эрика. – Но мы пока говорим о другом. И, Эрик, мне кажется, ты неправильно понимаешь цель нашей сегодняшней встречи. Наша цель – выяснить и обсудить коллегиально, нет ли у тебя каких-либо проблем. Процедура началась утром с анализа мочи на наркотики. Никто из нас не был удивлен результатом и не ждал другого: ты абсолютно чист, в твоем анализе не обнаружено ни алкоголя, ни наркотиков.

– Разумеется. Я никогда не злоупотребляю алкоголем, а с наркотиками вообще никак не связан.

Внезапно ожил громкоговоритель, и по комнате разнесся трескучий встревоженный голос:

– Код серый, доктор Пэрриш и доктор Уорд, срочно пройдите в отделение! Код серый, доктор Пэрриш и доктор Уорд, срочно пройдите в отделение!

– О нет! – Эрик вскочил на ноги, выронив пейджер, который в ту же секунду начал тревожно пищать в унисон с пейджером Сэма. Эрик потянулся за пейджером, но Сэм его опередил.

– Шеф, у них там полиция. Перино, скорее всего. – Сэм уже торопливо бежал к двери, но Эрик был ближе к выходу: он распахнул дверь и выскочил в коридор, оставив ее открытой.

Брэд, нахмурившись, поднялся:

– Код серый – это опасность, правильно? Что он означает? У вас беглец? Ох, только не это. И не надо было им вызывать полицию, это же нарушение процедуры.

– Том, Брэд, нам надо идти! – крикнул через плечо Эрик, за которым несся Сэм.

– Конечно, идите. – Том тоже встал, выпрямившись. – Мы можем закончить позже.

Эрик мчался по коридору, мысли у него путались. Он молился только о том, чтобы Перино не причинил вреда сестрам.

– Что там с Перино, Сэм? Что с ним?

– Простите, шеф, я этого не ожидал. – Сэм ворвался в двойные двери, ведущие в правое крыло.

– Давай по лестнице! – Эрик свернул налево, в лестничный пролет, распахнул дверь и, прыгая через две ступеньки, побежал наверх. Сэм следовал за ним по пятам.

Они достигли площадки второго этажа, когда Эрик услышал, что внизу открылась лестничная дверь, и раздались взволнованные голоса.

– Это Брэд и Том?

– Да, – бросил Сэм, с трудом переводя дыхание. – Кто-то же должен следить, чтобы мы соблюдали процедуру.

– Я понял тебя, брат.

Эрику не надо было больше ничего говорить – все и так было понятно: меньше всего сейчас, во время ЧП, им нужно было присутствие в отделении двух больших начальников, которые будут во все лезть.

– Эрик, Сэм! – крикнул снизу Том, голос его эхом разнесся по лестничной клетке.

– Увидимся наверху! – прокричал в ответ Эрик.

Они миновали третий, потом четвертый этаж и наконец оказались перед дверью на пятый, которая привела их к лифту. Через стеклянные двери они видели, что внутри стоит совершенно растерянная Амака, а рядом с ней – охранники в форме и два человека в почти одинаковых темных костюмах. Вокруг них толпились сестры в халатах, тут же стояла Кристин, картинно хмурясь, но Эрику сейчас было не до нее, потому что слишком много всего происходило одновременно.

– О боже! – Сэм с силой стукнул своим пропуском по турникету, пропуская их обоих, и Эрик сунул ключ в замок, открывая входную дверь.

Брэд и Том наконец их догнали.

– Что, черт возьми, происходит?! – бросился Эрик к Амаке. – Что случилось? Это Перино?

Сэм пробивался через собравшуюся толпу:

– Он причинил кому-нибудь вред?

– Доктор Пэрриш, здравствуйте, я детектив Роадес, – произнес один из мужчин в темном костюме, выступая вперед. Это был высокий мясистый мужчина примерно одного с Эриком возраста, с карими глазами и широким гладким лицом. Он был абсолютно лысым, и череп его блестел под лампами. – Доктор Пэрриш, мы просим прощения за беспокойство, но дело не терпит отлагательств. Это мой напарник, детектив Пагано.

Он указал на худого молодого человека, стоящего рядом с ним.

– Ладно, в чем дело? – спросил Эрик встревоженно. – Что случилось?

– Мы попросили бы вас проехать с нами в участок, чтобы побеседовать там. Мы думаем, что вы располагаете некоторой информацией, которая может помочь нам в расследовании.

– Расследовании чего?!

– Это касается убийства Рене Бевильакуа.

Глава 33

– Рене… мертва? – Эрик окаменел. Он просто не мог в это поверить. Нет, этого не может быть! Он был потрясен до глубины души.

– Кто такая Рене, Эрик? – удивленно спросил Брэд. – Это пациентка вашего отделения?

– Нет, это… касается одного из моих частных пациентов. – Эрик покачнулся. Сердце у него готово было выпрыгнуть из груди.

– Доктор Пэрриш, – заговорил снова детектив Роадес, – вы можете нас проводить?

Амака коснулась его плеча:

– Эрик, идите, раз надо. Мы сможем удержать рубежи.

– Что ж, тогда… конечно, – Эрик судорожно пытался собраться с мыслями.

Его захлестнуло чувство вины.

Первой его мыслью было: «Это сделал Макс!» – и Эрик отругал себя за то, что принял неверное решение и не предупредил полицию об опасности. Но в следующую секунду он почувствовал сомнение и смущение: он не мог, просто не мог поверить, что Макс причинил вред Рене, а тем более – что Макс был способен на убийство.

– Спасибо, тогда пройдемте. – Детектив Роадес пошел к двери, и Эрик побрел за ним, словно во сне.

В лифте ехали молча. Двери лифта разъехались, и они пошли по вестибюлю больницы к выходу, лавируя в толпе сотрудников с бейджиками на груди и посетителей с шариками и плюшевыми игрушками в руках.

Выйдя из клиники, они направились к машине, и яркий солнечный свет вывел Эрика из оцепенения. Вопросы посыпались из него, как горох из мешка.

– Детектив, а как Рене была убита? Когда это случилось? Где ее нашли?

– Мы поговорим обо всем на месте, доктор Пэрриш, если вы не возражаете.

Детектив Раодес подвел его к серому «Таурусу» с тонированными окнами, припаркованному в неположенном месте прямо перед входом в больницу. Детектив Пагано открыл заднюю дверцу, Эрик скользнул на заднее сиденье и с удивлением обнаружил металлическую перегородку между передними и задними сиденьями машины. На задних дверцах не было внутренних ручек – они не открывались изнутри.

Детективы сели вперед, и машина тронулась.

Эрик, совершенно растерянный, сидел сзади. До него постепенно доходило, насколько ужасно то, что случилось. Рене, эта очаровательная кудряшка с огненными волосами, мертва – такая юная! Убита. Это казалось просто невозможным. Эрик верил – и в то же время не верил, не мог поверить в это. Ему нужно было знать, как это произошло – хотя он и не хотел признавать, что это произошло на самом деле. Он молился только о том, чтобы она не была задушена. Но даже если она была задушена – это еще не значило, что ее убил Макс. Эрик все равно не мог себе представить, что Макс способен на такое. По опыту он знал, что люди, подверженные ОКР, крайне редко осуществляют свои фантазии, ведь и Артур с ним в этом был согласен. Так что же случилось с Рене?!

Он смотрел в окно на проносящиеся мимо улицы, но перед глазами у него стояло юное личико Рене. Как она была мила, какие у нее были ясные глаза, как она была вежлива и хорошо воспитана!

Эрик попытался собрать воедино все, что знал о ней: итак, она хотела набрать как можно больше очков по SAT, она жила в хорошем доме в дорогом районе, она слишком много разговаривала по телефону за рулем, у нее было много друзей, она была популярна…

На Эрика накатило отчаяние: он слишком мало знал о Рене, чтобы хотя бы предположить, кто еще ее мог убить, кроме Макса. Ее приятель? Кто-то из школы? Кто-то из членов семьи? Или она стала случайной жертвой? Как она погибла? Эрик понял, что у него совсем нет никаких данных. Он вытащил из кармана айфон и вошел в интернет. Начал было печатать в поисковике имя «Рене Бельвильакуа», но сигнал был слишком слабый. На глазах у Эрика выступили слезы, и он убрал телефон – сейчас у него просто не было на все это сил.

Автомобиль приближался к участку, и Эрик попытался собраться. Он понимал, что, скорее всего, Макса еще не нашли – в противном случае полиция или Мэри сообщили бы ему об этом. Что самое ужасное – независимо от того, убил ли Рене Макс или кто-либо еще, для Макса это станет жуткой трагедией: если это сделал Макс – он захочет умереть, если это сделал кто-то еще – он все равно захочет умереть.

Теперь Эрик еще больше волновался, что Макс может покончить с собой: у мальчика не осталось никого, он потерял и любимую бабушку, и девушку, на которой был зациклен, о которой так беспокоился, которую боялся убить и которую, возможно, на самом деле убил…

Если, конечно, это был он.

Эрик все-таки очень сомневался, что Макс пошел бы на убийство.

Что бы там ни говорили законы – он прежде всего был психиатром и врачом. И поэтому он не мог, не имел права причинить вред своему пациенту. Он же давал клятву.

Он начал просчитывать свои следующие шаги – что можно сделать, чтобы спасти Макса. Конечно, его долг – помочь полиции найти его, и он расскажет им все, что нужно для того, чтобы его найти, но не больше, потому что отношения его, Эрика, с Максом никого не касаются. И Эрик решил, что нарушит эту конфиденциальность только в том случае, если это будет нужно для спасения жизни Макса.

«Таурус» повернул направо на Айвен-роуд и проехал мимо поля для софтбола, расположенного рядом с административным зданием, где находилась городская администрация и полицейский участок. Обычно Айвен-роуд представляла собой довольно тихую улочку, вдоль которой рядами выстроились каменные дома, но сегодня она выглядела совсем по-другому: множество машин и белых фургонов с цветными логотипами NBC, ABC, CBS FOX запрудили улицу, ощетинившись антеннами и микрофонами.

Вдруг зазвонил телефон Эрика, он взглянул на экран – это была Лори. И он ответил:

– Привет.

– Эрик, что там такое происходит? – Голос Лори звучал тревожно. – Я слышала, пришли копы и увезли тебя по поводу какого-то расследования. Что еще за хрень?!

– Со мной все в порядке, не беспокойся. – Эрик не хотел говорить сейчас с Лори о Максе – боялся сказать лишнее при полиции.

– Но что происходит? Они тебе что-нибудь объяснили? Ты где вообще?

Лори задавала вопросы отрывисто, словно осматривала поступившего в приемное отделение больного: пульс, дыхание, здесь, здесь, здесь…

– Я должен идти. Мы как раз подъехали к участку.

– Ты поехал в участок без адвоката?! Тебе не нужен адвокат?

Эрик вспомнил, что брат Лори был адвокатом по уголовным делам в Филадельфии.

– Конечно, нет, речь ведь идет не обо мне. Мне пора, мы на месте. Я обязательно свяжусь с тобой попозже.

– Эрик, но…

– Все, поговорим потом. – Эрик отключился. Они как раз въехали на площадь перед зданием администрации – новым, очень современным, из красного кирпича и стекла. Перед зданием был разбит красивый цветник, а чуть дальше была двухуровневая парковка.

Здесь тоже было полно прессы, и как только машина свернула на подъездную дорожку, к ним отовсюду бросились возбужденные репортеры с микрофонами наперевес и с видеокамерами на плечах.

Детектив Роадес застонал:

– Доктор Пэрриш, видите – у нас тут компания. Вы не обязаны с ними разговаривать – более того, я вам настоятельно рекомендую этого не делать.

– Да, конечно, само собой, – ответил Эрик.

Машина подъехала к участку.

Эрик вдруг обнаружил, что на груди у него по-прежнему болтается бейджик, поспешно снял его и сунул в карман – он совсем не хотел, чтобы репортеры знали его имя и место работы.

– Сохраняйте спокойствие. Мы проведем вас внутрь спокойно и быстро. Единственный способ сделать это – следовать установленному порядку. – Детектив Роадес повернулся к Эрику лицом, но его было не слишком хорошо видно через сетчатую перегородку. – Сейчас мы подойдем к задней двери машины и откроем ее. Выходите, следуйте за нами и идите прямо к входной двери. Они начнут выкрикивать всякие вопросы – мой совет: не давать никаких комментариев.

– Понятно. – Эрик сунул в карман телефон.

– Сидите, пока мы не откроем дверь, – детектив Роадес заглушил двигатель, затем оба следователя вышли из машины и быстро подошли к задней двери. Детектив Роадес открыл дверь, протянул мясистую руку Эрику и буквально выдернул его из машины.

Толпа журналистов оживилась и зашумела, все что-то кричали.

– Сэр, кто вы?

– Вы член семьи?

– Вы имеете какое-то отношение к убийству Бевильакуа?

Репортеры выставили вперед микрофоны на длинных палках, камеры и сотовые телефоны.

– Вы как-то связаны с жертвой?

– У вас есть какая-нибудь информация?

– Вы были знакомы с Рене Бевильакуа?

Детективы ринулись к входной двери, Эрик опустил голову и поспешил за ними. Дверь из дымчатого стекла распахнулась, и они вошли в квадратный холл с серым ковром. Только тут детектив Роадес отпустил руку Эрика.

– Отличная работа, доктор Пэрриш. Продолжайте в том же духе.

– Спасибо. Можете называть меня просто Эрик.

– Окей, Эрик. Тогда я Джерри. А мой напарник – Джо.

– Здорово.

Эрик прошел вслед за детективами через другую дверь. Справа находилась стеклянная перегородка, которая делила пространство на две части, отделяя офисную часть от помещения с кофейным автоматом и автоматом по продаже средств личной гигиены и лекарств.

Они свернули в узкий чистый коридорчик с диванчиками рыжего цвета, приглушенным светом и обитыми панелями стенами, на полу здесь лежал оранжевый ковер. Коридорчик заворачивал вправо.

– Это точно полицейский участок? – засомневался Эрик.

– Да, мы везунчики. У нас, конечно, не было бы столько места, если бы мы не делили помещение с городской администрацией.

– Здесь красиво. – Эрик подумал, что это ничего общего не имеет с той отвратительной картинкой, которую обычно показывали по телевизору.

– Спасибо. Теперь сюда. – Детектив Роадес поднялся по лестнице и пошел к дверям, которые привели их в большой просторный офис со стеклянной стеной. Вдоль противоположной стены стояли столы, принтер, копир и несколько шкафов с папками. В середине комнаты располагалось несколько столов, на каждом лежало по стопке папок, а также стояли рамочки с фотографиями детей, сувениры и кружки с символикой спортивных команд.

Эрик подумал было, что все это выглядит как обычный офис любой компании средней руки, но тут же ему пришлось изменить мнение: взгляд его наткнулся на большой плакат с заголовком «Раскрытые преступления», на котором размещались фотографии: около тридцати восьми или даже сорока фотографий мужчин и женщин различного возраста, роста и цвета кожи. Выражения лиц у них были самые разные: растерянные, равнодушные, пьяные, развязные, напряженные и перепуганные, а напротив каждого имени красовалось название совершенного преступления: грабеж, кража со взломом, физическое насилие, тяжкие телесные повреждения, террористические угрозы, взлом, насилие с применением оружия… Любой из этих людей на фото мог быть пациентом, которого Эрик видел у себя в больнице, – его вполне могли привозить копы на обследование. Среди преступников было так много душевнобольных людей и так много душевнобольных людей рано или поздно становились преступниками, что порой невозможно было отделить одно от другого и понять, что первично.

– Вот мы и пришли, доктор Пэрриш. Вы не могли бы пройти через металлоискатель? – Детектив Роадес указал в сторону детектора в дальнем конце комнаты.

– Почему бы и нет? – Эрик с готовностью прошел через него, и детектив Роадес повел его в другую часть помещения.

– Что-нибудь выпьете? У нас есть кофе, содовая, вода в бутылках. – Детектив Роадес улыбнулся во все зубы.

– Воды, спасибо.

– А как насчет перекусить? У нас наверху полно сэндвичей. И печенье есть. Конечно, это не самая полезная еда, но вполне ничего.

– Нет, спасибо. – Эрик не ел с самого утра, но не чувствовал голода.

– Что ж, тогда нам вот сюда. – Детектив Роадес открыл дверь в небольшую комнатку. – Почему бы вам не присесть здесь? А мы принесем вам воды.

Глава 34

Комната представляла собой выкрашенный в бежевые тона прямоугольник. Одна стена была прозрачная, и ее закрывали белые сплошные жалюзи, другая, противоположная, была сделана из массивного черного стекла – вероятно, это было окно, которое просматривалось только снаружи. Эрик видел собственное отражение – в темной мерцающей поверхности стекла оно казалось слегка призрачным. Он осторожно сел на краешек черного, довольно грязного стула за узкий стол со столешницей из пластика под дерево, на котором стоял только черный старый телефонный аппарат со шнуром и – совершенно неожиданно – рулон туалетной бумаги.

– Вот и я, Эрик. – Детектив Роадес тяжело опустился на стул на другом конце стола. Он поставил две бутылки воды на стол, одну подвинул поближе к Эрику.

– Спасибо. – Эрик отвинтил крышку и жадно припал к горлышку.

Тем временем в комнату вошел детектив Пагано с бутылкой воды в руке и тоже сел за стол. Сейчас, при ярком дневном свете, было видно, что детектив Пагано лет на десять младше детектива Роадеса, ему было, вероятно, чуть-чуть за тридцать, кожа на лице у него была покрыта мелкими юношескими прыщами. У него было узкое и длинное лицо, темные глаза слишком близко посажены, что придавало ему недоброжелательное выражение.

– Итак, Эрик, спасибо, что согласились приехать. Мы это очень ценим.

– Рад помочь.

– Это новое дело, поэтому мы хотели бы зафиксировать наш разговор как можно подробнее и точнее. Именно для этого наша беседа будет записываться на камеру. Вы не возражаете?

Эрик заколебался.

– Хм… нет, но где камера?

– Она за этим стеклом. – Детектив Роадес махнул в сторону черной стеклянной стены. – Итак, расскажите мне о себе. Каково это – быть главным среди психов? Прошу прощения за невольный каламбур. – Он хихикнул. – Вы поняли, да? Главный среди психов…

– Смешно. – Эрик выдавил из себя улыбку.

– Вам нравится?

– Что? Моя работа? Я люблю ее.

– Как давно вы работаете в больнице?

– Пятнадцать лет.

– Сколько длится ваш рабочий день?

– Обычно с девяти до пяти.

– Это, наверное, классно.

Эрик вдруг почувствовал опасность – ему показалось, что тон следователя изменился, стал куда менее дружеским.

– У меня есть еще частная практика. Я принимаю пациентов на дому.

– О, а вам это можно? Типа подрабатываете?

– Да. Это довольно распространенное явление. А что?

– Да просто любопытствую. Я тоже подрабатываю – охранником на вечеринках. – Детектив Роадес повел своими могучими плечами. – Сегодня, когда мы с вами встретились, вы ведь не были на своем рабочем месте, да?

– Нет. Я был… на встрече. – Эрику не хотелось распространяться об этом.

– У вас есть семья? У меня есть, жена, трое детей.

– Ну… да, есть.

– Но живете вы один, не так ли? Я кое-что разузнал о вас. Вы ведь живете в Тауншипе, да?

– Точно, так и есть. – Эрик был удивлен, что детектив что-то про него «разузнавал», но на самом деле ничего сложного в этом не было: в наши дни любой может узнать что угодно с помощью Гугла.

– Значит, со своей семьей вы не живете?

– А нам обязательно разговаривать о моей семье? – Эрик не хотел говорить о Ханне или Кейтлин. Тем более что детектив явно должен был знать Кейтлин по роду деятельности. – Давайте все-таки поговорим о Рене Бевильакуа. Ведь мы для этого здесь, не так ли?

– Ладно, нет проблем. – Детектив Роадес откинулся на спинку стула и скрестил ноги. Его мясистое лицо сморщилось. – Расскажите мне все, что вы о ней знаете. Это так печально, ее родители просто вне себя от горя. Ее отец просто места себе не находил, когда мы были у них дома.

– Конечно. – Эрику было тяжело даже представить, что испытывает сейчас семья Рене. Ему приходилось иметь дело с людьми, чьи близкие становились жертвами преступлений – с ними всегда было очень тяжело работать, терапия помогала мало и очень медленно, иногда лечение занимало годы.

– Как вы познакомились с Рене?

– Вообще-то я не был с ней знаком. – Эрик осторожно подбирал слова.

– О, вот как. А я думал, вы ее знали.

– Нет, не знал.

– Мне казалось, что там, в больнице, вы сказали, что она была одной из ваших частных пациенток?

– Нет, я такого не говорил. – Напряженно ответил Эрик. Он вступал на очень зыбкую почву: ему предстояло решать, что говорить, а что не стоит.

– Должно быть, я плохо расслышал. Но когда другой врач спросил вас, кто такая Рене, я точно слышал, как вы сказали, что это она одна из ваших частных пациенток.

– Нет, я этого не говорил. Я никогда не раскрываю имен своих частных пациентов в больнице.

– Но вы можете мне сказать – Рене была вашей пациенткой или нет? Или не можете?

– Погодите, я, наверное, выразился не совсем понятно. – Эрик покачал головой, стараясь не нервничать. – Я имею в виду, что у меня нет права разглашать имена своих пациентов. Но я имею право заявить, что Рене не была одной из них.

– Значит, вы не можете мне назвать тех, кто является вашим пациентом, но можете назвать, кто не является? – Детектив Роадес улыбнулся, склонив коротко стриженную голову.

– Совершенно верно. Информация о моих пациентах является конфиденциальной. Теперь яснее?

– Да. – Детектив Роадес помолчал, разглядывая Эрика. – Вы в порядке, Эрик? Вы выглядите расстроенным.

– Нет, то есть… да. Разумеется, я расстроен, ведь убита юная девушка!

– А откуда вы знаете, что она юная, если вы с ней не знакомы? – Детектив Роадес закусил губу. – У меня сложилось впечатление, что вы не слышали о ее убийстве до того, как я вам сказал.

– Детектив, позвольте мне объяснить. То, что говорят мне мои пациенты во время наших сеансов, должно оставаться только между нами, это конфиденциальная информация. Вы должны это знать, это отвечает законам Пенсильвании. – Эрик точно знал, что в законе об этом говорится, только не мог бы навскидку сейчас назвать статью и параграф.

– Да, это так. – Детектив Роадес кивнул.

– Однако я могу нарушить эту конфиденциальность, в исключительных случаях, если буду считать, что мой пациент представляет собой угрозу для других или для себя самого. – Эрик чувствовал себя лицемером, произнося эти слова. Он не мог сказать этому полицейскому, что у него был шанс спасти Рене, а он ее не спас. Но у него все еще оставалась возможность спасти Макса. Может быть. – И даже нарушая эту конфиденциальность, я расскажу вам только то, что необходимо, чтобы спасти моего пациента от попыток навредить себе или кому-нибудь еще.

Детектив Роадес обратился в слух.

– Так расскажите мне.

– У меня есть частный пациент, семнадцатилетний Макс Якубовски. Я объявил его пропавшим вчера вечером и уже рассказал полиции, что вчера примерно в шесть часов он исчез, после смерти его бабушки.

– Вы звонили сюда?

– Нет, в Бервин. Я звонил 911 и просил в отделении полиции Бервина, чтобы они поехали домой к Максу, и они съездили, но там его не застали.

– Вашего пациента зовут Макс Якубовски?

– Да. К вам попадала какая-нибудь информация о нем сегодня?

– Нет. Опишите мне его.

– Как я говорил офицерам вчера вечером, у него светло-каштановые волосы, голубые глаза, и он учится в «Пойонир Хай Скул». – Эрик бросил взгляд на детектива Пагано, которые впервые за все это время принялся что-то писать в тонкий блокнот. – Это все, что я могу сказать вам, кроме его домашнего адреса, который уже знает офицер Гамбия.

– Но он работает в Бервине. У нас разные участки.

Эрик начал терять терпение.

– Окей, дом 310 по Ньютон-роуд в Бервине. И больше я вам ничего сказать не могу.

– А какое отношение этот Макс Якубовски имеет к убийству Рене Бевильакуа?

Эрик помолчал, стараясь успокоить выпрыгивающее из груди сердце. Он был единственным, кто знал о связи между Максом и Рене, и ему была невыносима мысль о том, чтобы вынести это на всеобщее обсуждение. Это был единственный способ спасти Макса, но это сразу сделало бы Макса подозреваемым номер один в деле об убийстве Рене. А какая-то часть его самого отказывалась верить в его виновность. И он не мог выдать полиции информацию, которую они могут использовать, чтобы упечь Макса в тюрьму за то, чего он не совершал.

Эрик заговорил:

– Все, что я могу сказать, не выходя за рамки профессиональной конфиденциальности, это что я располагаю информацией, которая позволяет мне предположить, что Макс Якубовски может знать что-то о смерти Рене Бевильакуа.

– Какой информацией вы располагаете?

– Я не могу сказать вам больше, чем уже сказал. Он пропал – и вы должны найти его. Как я уже предупреждал офицеров вчера вечером, я опасаюсь, что он может совершить самоубийство.

– Почему вы так думаете?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Это как-то связано с Рене Бевильакуа?

– На этот вопрос я тоже не могу ответить.

– Он знает ее, они вместе учатся в школе?

– Я не могу отвечать на подобные вопросы.

Детектив Роадес нахмурился.

– Как давно вы работаете с Максом?

– Я не могу ответить.

– Вы записывали ваши беседы?

– Нет.

– Но вы ведь делаете какие-то записи?

– Да.

Эрик уже знал, что последует дальше.

– Вы можете предъявить нам эти записи?

Эрик заколебался.

– Нет, даже по вашему требованию. Это сугубо конфиденциально. Я уже сказал, что вы должны бы знать это. Найдите Макса.

Детектив Роадес еще сильнее нахмурился.

– А где может быть Макс, как вы думаете?

– Я не знаю.

– Есть какие-то соображения?

– Нет.

Детектив Роадес помолчал, затем глаза его сузились:

– Знаете, я не собираюсь с вами тут в игры играть. Погибла молодая девушка. Убита. Я видел ее родителей, своими собственными глазами, это славные люди, и они просто вне себя от горя, они раздавлены, они пытаются понять, почему их дочь была убита, когда прогуливалась по прекрасному и, казалось бы, безопасному парку за их домом, почему и за что ее задушили…

– …Ее задушили? – Эрик постарался, чтобы голос его звучал нейтрально, чтобы не выдать шока, который испытывал. Рене была задушена – как и опасался Макс…

– Да, причем ни следа веревки – голыми руками. Их собака вернулась домой одна – и родители поняли, что что-то не так. Отец уже уходил на работу, а мать еще нет. Ее зовут Маргарет, она медсестра. Она пошла в парк и нашла свою дочь, мертвую, лежащую на земле. И в истерике она позвонила в 911.

Эрик не мог выговорить ни слова. Горло у него сжалось, грудь сдавила тяжесть. Он только молился, чтобы это не Макс убил Рене.

– Я обещал ее родителям, что найду того, кто убил ее, и посажу его. И никто не злит меня на этом свете больше, чем такие, как вы, – кто мог бы помочь мне поймать убийцу, но не хочет. Кто отказывается помогать. Кому наплевать на закон.

– Это законно, – выдавил из себя Эрик.

– С формальной точки зрения.

– Не я создаю законы.

– Но вы живете здесь. А значит, знаете, что у нас нечасто происходят убийства – за те десять лет, что я работаю на этом месте, их можно по пальцам пересчитать. И я уверен, вы согласитесь со мной, что это ужасно. Ужасно, когда кто-то лишает кого-то жизни. И еще хуже, когда ты видишь юную девушку, которая лежит вниз лицом, вот так… – Детектив открыл и закрыл рот, изображая, как она лежит. – Знаете, эта картинка, наверное, уже никогда не сотрется из моей памяти. Она останется со мной навсегда, как часть меня.

– Да. – Эрик вдруг понял, что в мире не только его профессия отличается тем, что тебя всегда окружают призраки из прошлого, которые ты никогда не сможешь забыть.

– Для меня и всего нашего отделения сейчас нет более важной задачи, чем найти убийцу этой девочки. Вы ведь на моей стороне?

– Да.

– И? Вы все равно не хотите рассказать мне больше?

– Я сделал все, что мог.

– Я хочу отомстить за эту девочку. А вы? Неужели вам все равно?

– Я не собираюсь препятствовать вам в том, чтобы найти убийцу, но мы обязательно должны найти Макса. Я ведь уже говорил вам про риск самоубийства.

– Только вы мне не сказали, почему вы этого боитесь, какие у вас основания.

– Нет, сказал. И полиции вчера тоже сказал. Он был очень близок со своей бабушкой, а она вчера умерла. И с этого момента он пропал.

– Вы не отвечаете на мои вопросы.

– Я отвечаю так, как могу.

– Что ж, в эту игру могут играть и двое. Теперь я вам скажу то, что могу. – Детектив Роадес выпрямился, глаза у него стали холодными. – Я знаю, что вчера вечером вы навещали Рене Бевильакуа в кафе-мороженом, где она работала. У меня есть два свидетеля, которые видели вас там, и они рассказали, что вы разговаривали с ней.

Эрик почувствовал, как желудок у него сжался. Вчера вечером его действительно видели другие девушки в кафе: Трикси у топингов и еще одна за кассой… Полиция, разумеется, там сегодня побывала, и девушки им рассказали все, что видели.

– А еще мне известно, что вы преследовали Рене до дома вчера вечером. Я засек вашу машину на трех дорожных камерах по пути от ее работы до дома.

Эрик пытался собраться с мыслями. Ну конечно, камеры… Там же полно камер.

– Я знаю, что вы остановились на ее улице примерно в полночь. У меня есть свидетель, который вас там видел, вашу машину опознал местный житель, член городской стражи.

Эрик вспомнил мужчину, который остановился около него в тупике. Значит, он был членом городской стражи.

Детектив Роадес подался вперед.

– Значит, вы последний, кто видел Рене живой.

– Вот как? – Эрик даже отшатнулся в ужасе. – Вы что, полагаете, что я могу быть причастен к ее убийству? Вы это серьезно?! Это же абсурд!

– Если понадобится экспертиза, то мы ее проведем, но пока установлено, что время смерти – между семью и девятью часами утра. Где вы были в это время?

– Я собирался на работу, – ответил Эрик, совершенно ошарашенный.

– Вы живете один. И если вы не спали сегодня с кем-то ночью, то никто не может подтвердить ваше алиби.

У Эрика пересохло во рту.

– Какое еще алиби? Это никакое не алиби, мне вообще не нужно алиби!

– У вас было достаточно времени, чтобы убить Рене и вовремя приехать в больницу.

– Да не убивал я ее, разумеется! – Эрик просто не верил, что ему приходится вообще это говорить. Это был просто сюр какой-то. – Я никогда не делал ничего подобного.

– Тогда зачем же вы ее преследовали?

Эрик хотел было ответить, но все-таки не мог нарушить профессиональную этику, даже для собственной защиты.

– Я… не могу ответить на этот вопрос.

– Зачем вы приехали в кафе? О чем вы с ней говорили?

– Я не могу ответить.

Тут Эрика осенило, что как раз на этот вопрос у него ответ есть – ведь его дочь ходила на курсы по SAT, и девушки в кафе наверняка уже рассказали полиции, о чем они говорили.

– Вы ждали ее после работы?

– Да.

На этот вопрос Эрик тоже мог ответить, потому что это никаким образом не касалось Макса и их сеансов.

– Зачем вы ее ждали?

– Я не могу ответить.

– Можете, но не хотите! – Детектив Роадес стукнул своим тяжелым кулаком по столу. – Так кто же убил?! Вы хотите сказать, что это Макс Якубовски ее убил?

– Нет, я не хочу этого сказать. – Эрик почувствовал, как в горле у него встал комок. Его слова можно было истолковать как угодно, но в его намерения вовсе не входило, чтобы обвинение пало на Макса. – Я только говорю, что мы должны найти Макса, пока он не убил себя.

– Не уклоняйтесь от ответа! Конечно, вы крутой специалист и все такое, но сейчас вы полностью в моей власти!

– Нет, это невозможно. – Во рту у Эрика было сухо, как в пустыне.

– Зачем вы ее преследовали?

– Я этого не делал.

– Как вы вообще с ней познакомились?

– Я не был знаком с ней, я же вам уже сказал.

– Тогда зачем вы сказали ей, что у вас есть дочь ее возраста? Ведь ваша дочь гораздо младше!

– На это я не могу ответить. – Лицо у Эрика вспыхнуло.

– Вы ведь солгали, не так ли? Ведь это ложь?

– Я не убивал ни ее, ни кого-либо другого, клянусь. – Эрик вспомнил, что Лори говорила ему по телефону про адвоката. – И я больше не буду отвечать ни на какие вопросы без своего адвоката.

Детектив Пагано поднялся и подошел к детективу Роадесу, нахмурившись.

– Джерри, полегче, приятель.

– Я в порядке. – Детектив Роадес бросил взгляд на своего напарника, а потом снова переключил внимание на Эрика. Он вынул из бокового кармана своего спортивного пиджака какую-то бумажку и положил ее на стол.

– Это ордер на обыск. Прямо сейчас вашу квартиру обыскивают, так же как и ваш кабинет в больнице.

– Что?! – Эрик был в бешенстве. – Подождите! Но так же нельзя!

– Нет, можно.

– Но там ведь… там личные дела пациентов, медицинская информация, защищенная законом об ответственности и переносе данных стра…

– Нам не нужны личные дела пациентов. Они за рамками ордера. Читайте. – Детектив Роадес постучал по ордеру пальцем. – Мы также оформляем разрешение на изъятие вашей машины с больничной парковки.

Эрик задохнулся.

– А машина-то моя вам зачем?!

– А вы как думаете? – Детектив Роадес вытащил салфетку из кармана и осторожно взял ею телефон Эрика, лежащий на столе. – И кстати – я конфискую и его.

– Но вы же не имеете права! Я ничего не сделал!

– Одежду вашу я тоже заберу. – Детектив Роадес дотронулся до груди Эрика. – Вы переоденетесь в присутствии двух офицеров полиции, таким образом мы можем быть уверены, что никакие вещественные доказательства не будут уничтожены.

– Я хочу позвонить своему адвокату, немедленно.

– Пожалуйста, мы только отключим камеру, звоните. – Детектив Роадес схватил телефон со шнуром со стола и треснул им по столу перед Эриком. – И передайте привет от меня своей жене.

Глава 35

Эрик дождался, пока детективы покинут помещение, а потом начал крутить диск телефона. Он не понял, что означала последняя реплика детектива Роадеса, но, возможно, по роду деятельности она как-то сталкивалась с ним. Эрик набрал номер ее сотового, и она ответила немедленно.

– Кейтлин Пэрриш, помощник прокурора.

– Кейтлин, это Эрик.

– Эрик? – сердито воскликнула Кейтлин. – Я бы в жизни не взяла трубку, если бы знала, что это ты звонишь. У меня определяется номер полицейского участка в Рэдноре.

– Да, я знаю, я здесь и нахожусь. Здесь происходит какое-то безумие, они считают, что я причастен к убийству молодой девушки, Рене Бевильакуа. Не знаю, слышала ли ты об этом…

– Что?! Разумеется, слышала – у нас весь офис гудит об этом. Джейсон и Микаэлла только об этом и говорят, я даже думаю, что сегодня будет пресс-конференция по этому поводу…

– Ну вот, а тут два детектива меня допрашивают, и одного из них зовут Джерри Роадес, я думаю, ты с ним знакома. Они обыскивают мой дом и кабинет. И они хотят конфисковать мою одежду.

– Ты о чем вообще говоришь? – Кейтлин была явно изумлена. – Так обычно делают с подозреваемыми.

– Они считают меня подозреваемым.

– Но это же невозможно. Это что, какая-то шутка?

– Нет, это не шутка, но это полное безумие. – Эрик сдерживался изо всех сил, очень надеясь, что Кейтлин сейчас сможет проникнуться серьезностью ситуации и отбросить личные эмоции.

– Они действительно тебя подозревают? Тебя?!

– Бред какой-то, правда? Один из моих частных пациентов может быть подозреваемым, но я ничего не могу им рассказать – не могу нарушить профессиональную тайну.

Эрик знал, что она поймет, о чем он, – потому что даже в разговорах между собой они всегда соблюдали профессиональную тайну – каждый свою.

– И что ты собираешься делать?

– Мне нужен адвокат по уголовным делам. Или, может, ты позвонишь детективу Роадесу и скажешь ему, что это глупости и бред? Или, может, ты попросишь кого-нибудь из ваших позвонить ему? – Эрик помнил, что Кейтлин всегда хорошо ладила с властями предержащими. – Поговори с Бобом или Скоттом, с кем-нибудь из начальства. Ну то есть – чтобы кто-нибудь вмешался. Скажи им, что я не имею никакого отношения к этому убийству и…

– Погоди-ка. Значит, насколько я понимаю, ты сейчас в участке и тебе нужен адвокат по уголовным делам?

– Да.

– И ты хочешь, чтобы я поговорила с Роадесом или с кем-нибудь из начальства о тебе?

– Да, пожалуйста. Я буду очень признателен тебе за это.

– Я тебе вот что скажу, Эрик. – Кейтлин сделала паузу. – Я бы и рада тебе помочь, но я очень занята: мне нужно разобраться с тем иском, который ты подал на меня сегодня…

– Кейтлин, послушай, я понимаю, что ты раздражена, но…

– Раздражена? – Кейтлин повысила голос, тон ее стал ледяным. – Раздражена – это не то слово, которое описывает мои чувства, когда я сегодня утром открыла почту и увидела письмо с моим именем в заголовке… Я с тех пор не устаю призывать все кары небесные на твою голову. Я даже работать толком не могу, потому что я слишком расстроена, слишком зла на тебя за этот иск!

Эрику стоило бы крепко подумать, прежде чем звонить ей – и неважно, что там говорил детектив Роадес. Она была прежде всего живым человеком. И она была очень сердита, ее переполняли эмоции, она была слишком сильно задета за живое, чтобы объективно оценить ситуацию.

– Кейтлин, пожалуйста, выслушай меня…

– Тебе нужна моя помощь? Ха! А не жирно ли тебе будет? Ты подозреваешься в убийстве Бевильакуа – и хочешь, чтобы я кому-то там звонила по поводу тебя? Впрягалась за тебя? Получала за тебя нагоняи? Влезала в потенциальный конфликт – после того, что ты делаешь?!

Эрик чувствовал, что она почти в истерике. И даже не пытался вставить слово.

– Ты хочешь, чтобы я позвонила детективу Роадесу и поручилась за тебя? Я сейчас задницу надорву от смеха! Сказать тебе кое-что про детектива Роадеса? Я тебе могу дать просто сенсационную информацию о нем, хочешь? Ты хочешь услышать нечто удивительное о детективе Роадесе?

– Да, – ответил Эрик, хотя и понимал, что это вопрос скорее риторический.

– Он один из умнейших детективов, один из лучших. Он немножко похож на бульдога, правда? Его и зовут Бульдогом, или Булем, если сокращенно. А знаешь, почему? Даю подсказку: это не только потому, что он похож на бульдога внешне.

Желудок Эрика сделал кульбит.

На самом деле он раньше не обратил на это внимание, но детектив Роадес действительно напоминал бульдога.

– И как еще я могу тебе помочь, Эрик? Ты хочешь, чтобы я позвонила кому-нибудь из наших в криминальной полиции и поговорила о тебе и той ситуации, в которую ты вляпался? Впрочем, я пришлю тебе адвоката, ладно. Только я пришлю тебе самого плохого адвоката из всех, кого знаю.

– Кейтлин, у меня есть адвокат.

– Ну и отлично. Пока.

И она бросила трубку.

Эрик выдохнул, пытаясь сообразить, кому еще он может позвонить. Ему нужен был адвокат, и он беспокоился о личных делах пациентов в больнице. А значит – имеет смысл позвонить Майку Брейзелю из юридического отдела. Эрик набрал номер больницы. После первого гудка раздался голос оператора, который спрашивал, с кем его соединить, а потом деловой женский голос ответил:

– Юридический отдел.

Эрик узнал Диди.

– Диди, это Эрик Пэрриш. Майк на месте?

– О боже, Эрик! – воскликнула Диди с тревогой в голосе. – Ты в порядке? Что происходит? Я слышала, там, в твоем кабинете, копы.

– Я знаю. Могу я поговорить с Майком?

– Его нет. Он сейчас в твоем отделении с Брэдом и Томом.

– А ты можешь меня перевести на них? – Эрик поморщился, представив себе, как все это выглядит. Он видел Амаку и шокированных сотрудников, беспомощно наблюдающих, как полиция громит отделение. Он молился, чтобы это все не вызвало волнения среди пациентов, чтобы Перино не устроил очередной акт насилия.

– Да, конечно, соединяю.

– Спасибо.

Эрик подождал, пока после нескольких гудков на том конце провода не взяли трубку.

– Эрик, какого черта?!

– Майк, они в отделении?

– Да, это бессмыслица какая-то! – Голос Майка звучал крайне взволнованно, как и ожидал Эрик.

– Они в кабинете с историями?

– Нет, тут шесть полицейских, они рассредоточились по всему твоему кабинету. Они шарят в твоих записях, переворачивают твои шкафы. Они взяли твой компьютер!

– Закрой отделение, Майк.

– Да мы уже закрыли, сразу же. Что происходит? Это безумие какое-то!

– Это долгая история. – Профессиональная этика Эрика распространялась на всех, в том числе и на Майка, и кроме того у него не было сейчас времени на объяснения. – Мы можем как-то их остановить – с точки зрения закона? Я не хочу, чтобы они трогали личные дела пациентов. Мы ведь можем им запретить это делать, да?

– Нет, на самом деле нет. Они не выходят за пределы дозволенного. А личные дела пациентов могут служить вещественными доказательствами.

– Что это значит – «вещественное доказательство»? – Эрик помнил, что и детектив Роадес употреблял это выражение.

– Я не буду сейчас читать тебе лекции по Четвертой поправке, Эрик. Ты что, причастен к этому ужасному убийству? Это правда?

– Нет, я не имею к нему никакого отношения. И очень скоро это недоразумение разрешится.

– Что ты имеешь в виду под «недоразумением»? – Майк понизил голос, как будто старался, чтобы его не услышали. – Эта девушка была твоей частной пациенткой?

– Нет, не была.

– Тогда что? Откуда ты ее знаешь? Здесь не было бы сейчас полицейских, если бы они не подозревали тебя в преступлении.

– Майк, я ни в чем не виноват…

– Так кто ты? Свидетель? Заинтересованное лицо? Или ты что, подозреваемый?

– Да. – Эрик не хотел лгать. – Майк, ты можешь приехать сюда или хотя бы прислать кого-нибудь из своих сотрудников?

– Приехать куда? Ты где?

– Я в полицейском участке Рэднора. Они обыскивают мой дом и машину, они хотят забрать мою одежду…

– Эрик, послушай, я не знаю, в чем конкретно тебя обвиняют, но я не поеду к тебе и не пришлю никого из своих сотрудников. Тебя подозревают в тяжелейшем преступлении! Самом ужасном из преступлений!

– Майк, я не делал этого. Ты ведь не думаешь, что я на самом деле сделал это? Ты прекрасно знаешь, что нет. Ты же знаешь меня. – Эрик был знаком с Майком вот уже пятнадцать лет: юрист пришел работать в больницу всего неделей раньше, чем Эрик.

– В данном случае это не имеет никакого значения. Мне не стоит говорить этого, но если она была твоей частной пациенткой…

– Она не была моей пациенткой.

– Она была пациенткой отделения?

– Нет.

– Что ж… В таком случае больница не имеет никакого отношения к тому, что произошло. – Тон Майка стал очень официальным. – Если ты совершил что-то противозаконное – ты совершил это за пределами больницы. И мы – ни я, ни мои сотрудники – не можем защищать тебя. Более того: в соответствии с твоим трудовым договором страховка не покрывает твои расходы на услуги адвоката в случае, если ты совершишь гражданское или уголовное преступление.

Мысль о страховке даже не приходила в голову Эрику. Он уже понимал, куда клонит Майк.

– Тебе придется самому нанять адвоката и платить ему из собственных сбережений. Думаю, у тебя есть дополнительная страховка. Так ведь? Есть?

– Есть. – У Эрика действительно была дополнительная страховка, он оформил ее лет десять назад. Но Рене не была его пациенткой, поэтому Эрик очень сомневался, что страховка покроет его расходы на адвоката.

– Эрик, будь я на твоем месте, мой первый звонок был бы страховому агенту.

Эрик бросил взгляд на часы – была уже половина четвертого. Он даже не успел провести сегодня обход.

– В отделении все нормально?

– Да, Амака и Сэм все держат под контролем.

– Хорошо. Я не уверен, что смогу сегодня приехать. Мне нужно съездить домой и…

– Эрик, в любом случае – не приезжай на работу. Я должен еще поговорить с Брэдом и Томом, но… мы не можем тебя пустить сюда, пока ты подозреваешься в убийстве.

– Подождите-ка… Что?! – Эрик не верил своим ушам.

– У нас нет выбора, Эрик. Это просто пиар-кошмар. – Майк застонал. – Ты же был у нас «парень с плаката» – «парень, который занял второе место в рейтинге»!

– Да нет, это неправда, этого просто не может быть! – Эрик почти кричал. – Я ничего плохого не сделал, и они даже не арестовали меня! Это просто недоразумение, и я собираюсь позвонить своему адвокату и уладить дело. Так что не надо приказывать мне не возвращаться, даже если с точки зрения пиара это все не слишком здорово выглядит. Это моя работа, мое отделение. У меня контракт, в конце концов!

– Эрик, я кое-что тебе объясню. Любое твое правонарушение, не говоря уже о таком тяжком преступлении, как убийство, автоматически становится основанием для того, чтобы больница расторгла с тобой контракт.

– Вы не можете так поступить. Как вы можете так поступать! – у Эрика закружилась голова.

– Я рекомендовал бы тебе уйти в отпуск за свой счет на время расследования и вынесения приговора о твоей виновности или невиновности.

– Да какой приговор?! Вы что, увольняете меня? Я уволен?

– Нет. Ты отстранен. Хотя я посмотрю, что можно сделать по деньгам…

– Да меня деньги меньше всего волнуют! У меня пациенты, они нуждаются во мне и рассчитывают на меня!

– С ними все будет в порядке.

– Нет, вы не можете!..

– Можем. И сделаем именно так. Сэм справится с отделением с помощью Амаки до тех пор, пока ты не вернешься.

– Но когда я могу вернуться? Как надолго вообще все это?

– Это зависит от копов, Эрик, – фыркнул Майк. – Да что такое у тебя в отделении в последнее время творится: инцидент с Перино, обвинение в сексуальных домогательствах… А теперь что? Убийство? Подожди, у меня звонок. – Майк, видимо, бросил взгляд на экран. – Так, мне пора. Том звонит.

– Но Майк…

– Найди адвоката, Эрик.

Телефон замолчал, и в этот момент раздался негромкий стук в дверь.

– Доктор Пэрриш, это детектив Роадес. Со мной два патрульных – они помогут вам сменить одежду.

Эрик быстро соображал. У него не было с собой номера его страховой компании, но он знал кое-кого, кто отлично справлялся с опасными ситуациями. А еще у этого «кое-кого» был брат-адвокат.

– Дайте мне еще пять минут, – попросил он полицейских.

Глава 36

Час спустя дверь комнаты отворилась, и Эрик встал навстречу своему новому адвокату, брату Лори, Полу Фортунато. В медицинской школе Лори не раз рассказывала ему дикие истории о Поле – тот был ее младшим братом и Ид для ее Суперэго. Но на первый взгляд Пол показался Эрику очень похожим на Лори: у него были такие же кудрявые черные волосы, сильное и выразительное лицо, блестящие кофейного цвета глаза, полные губы и легкая улыбка. Полу было лет тридцать пять, он был невысокого роста, но неплохо сложен, одет в дорогой темный костюм с блестящим бордовым галстуком. Пожалуй, он чуть-чуть погорячился с лосьоном после бритья.

– Я Пол. Приятно познакомиться.

– Много слышал о вас.

– А я о вас. Пожалуйста, садитесь. – Пол указал Эрику на стул, а сам положил сумку и тонкий металлический портфель на стол. – Давайте сначала поговорим, а потом вызовем полицейских. Они уже дали мне кое-какую информацию. Они знают, что вы разговаривали с девушкой в кафе, а потом преследовали ее и парковались около ее дома. Вы хотите, чтобы они нашли вашего пациента, но вы отказываетесь давать им больше информации, и они считают, что вы устраиваете обструкцию. Я вытащу вас отсюда через пятнадцать минут.

– Каким образом? – Эрик, удивленный, опустился на стул.

– Увидите. – Пол едва заметно улыбнулся, ему все это явно доставляло удовольствие. – Лори сказала, что у вас есть вопросы ко мне. Давайте, валяйте.

Эрик мигнул.

– У меня есть вопросы, но… разве вы не хотите спросить, не я ли убил Рене Бевильакуа?

– А почему, собственно, я должен это делать? – Пол взглянул на него так, словно Эрик был сумасшедшим, подняв брови.

– Ну, это логичный вопрос.

– Не для меня. Я адвокат по уголовным делам.

Эрик надеялся, что это шутка.

– Что ж… Я этого не делал. Я вообще не имею никакого отношения к ее убийству.

– Слава богу. Я ведь работаю только с теми клиентами, которые невиновны.

– Вы серьезно?

– Нет. – Пол фыркнул.

– Я хочу, чтобы вы знали: я невиновен.

– Да мне все равно.

Эрик отшатнулся:

– Правда? Но как это возможно?

– Вы меня спрашиваете о правовой позиции? Неужели нам нужно это обсуждать? – Пол покачал головой, хмыкнув. – Лори говорила, что вы типичный мозгоправ, такой прямо профессор кислых щей. Мне моя старшая сестрица нравится, а вам? Она классная, правда? Думаю, она имеет на вас виды. Только не говорите ей, что я вам это сказал!

– Нет, не имеет. Мы с ней друзья. – Эрик не смог выдавить из себя улыбку. – Не говорите ерунды.

– Да я не шучу, – ответил Пол. – Она много о вас говорит. Сказала, что вы разводитесь. Почему бы вам не пригласить ее куда-нибудь? Чего вы ждете? Она созрела и готова сама упасть вам в руки, как спелая виноградина.

– Неужели эта беседа более уместна, чем обсуждение правовой позиции?

– Отличный удар! Туше! – Пол снова хмыкнул. – Ладно. Я никогда не спрашиваю своих клиентов о том, что они сделали или не сделали. Зачем? Это абсолютно ни к чему. Я ведь не мешок с дерьмом, я пурист. Я придерживаюсь Конституции, основного закона, который у нас есть, не купленного и не проплаченного, как современные законы. Наши отцы-основатели были гениями, а не ворами. Это достаточно высокопарно для вас? Конституция гарантирует вам права, но полицейские и прокуроры постоянно нарушают границы. А моя работа – засунуть их обратно, туда, где им место, на ме-е-есто! – Пол оживился. – Вперед, моя команда! Вам получше?

– Нет.

Пол, казалось, его и не слышал.

– Вам нужен кто-то, кто будет вас защищать. Вы же разменная монета – просто вы сами этого еще не поняли. У штата все козыри на руках, а вы еще даже не знаете, что уже играете в карты. – Пол сложил руки вместе. – А между тем вы вполне можете воспользоваться своим правом, которое обозначено в разделе 5944: в штате Пенсильвания вас не имеют права допрашивать в рамках уголовного или гражданского дела ни о чем, что касается поведения вашего клиента. Так гласит закон – и без письменного согласия вашего клиента его никак нельзя обойти. Единственное исключение – это если существует угроза совершения преступления, но и тогда вас не могут допрашивать о том, что уже в прошлом. А теперь задавайте вопросы. А то копы Кейстоуна уже заждались.

– Не надо недооценивать этих ребят – они показались мне довольно проворными.

– А им больше ничего не остается.

Эрик вспомнил, что сказала ему Кейтлин.

– Моя бывшая жена говорит, что детектив Роадес очень цепкий. Она помощник окружного прокурора.

– О, мне страшно. А кстати, почему вы женились на помощнике прокурора? Она забеременела? А прокуроры занимаются сексом? А, наверное, они занимаются сексом, но делают это без удовольствия, да?

Эрик не мог понять, что представляет собой этот парень.

– Вы что, просто развлекаетесь? Потому что похоже, что именно так.

– Да, так и есть. Мне нравится моя работа. Я защищаю людей – и выигрываю. Так что позвольте мне просто делать свое дело. – Пол воздел руки к небу. – А теперь давайте же, задавайте уже свои вопросы! Это худшее свидание в моей жизни. Слишком долгая прелюдия.

Эрик невольно улыбнулся.

– Ладно, значит, полиция обыскивает мой кабинет в больнице и мой дом. И они забрали мою машину. Они имели на это право?

– Да, но это, конечно, они пожадничали. Следующий вопрос.

– Пол, я работаю в психиатрическом отделении, и появление там полицейских, и то, что они там устроили, очень плохо влияет на больных людей. Моим пациентам нужны прежде всего покой и распорядок. А подобные волнения отбрасывают их в лечении назад, и может случиться так, что теперь их страховки не хватит на это лечение. – Эрик подумал о Перино. – Например, я лечу шизофреника, который считает, что за ним охотится ЦРУ. И вряд ли мне удастся его вылечить, если в отделение будут приходить полицейские в форме и арестовывать его психиатра, а также обыскивать отделение. На это копы имели право?

– Да, имели, и если вам интересно мое мнение – ваш шизофреник абсолютно прав. ЦРУ действительно следит за всеми нами. Так же, как АНБ и другие буквы алфавита.

Эрик пропустил эту реплику.

– А что насчет личных дел моих пациентов? Копы сказали мне, что они их не интересуют – что типа «это за рамками ордера», но я не понимаю, что это значит.

– Когда полиция просит ордер на обыск, они обычно указывают, что именно они собираются искать и забрать. Копы не трогают истории болезней пациентов, потому что прекрасно понимают, что больница просто подаст на них в суд. Они потом их все равно получат, но не сейчас.

– Они забрали мой телефон. Это они тоже имели право сделать?

– Да, так что купите себе новый. Вам, наверно, неделя оставалась до апгрейда? Мне всегда становится очень нужен новый телефон, когда до апгрейда остается всего неделя. – Пол закатил глаза. – Хотите увидеть настоящих преступников? Тогда посмотрите на AT&T. Или на Verizon. На Sprint.[13] На банкиров, на ипотечные компании, на Федеральное правительство. А потом – на конгресс. Вот те ребята, что должны сидеть за решеткой, а не вы. Законы пишут люди, а они, как известно, продаются и покупаются, но такого не было в 1776 году в моем родном городе. Еще вопросы?

– Они хотят забрать мою одежду. Это они имеют право сделать?

– Эрик, на самом деле они делают вам одолжение – вы ведь одеты, как лесбиянка средних лет.

– Ладно, хватит. – Эрик снова невольно улыбнулся. – Теперь я понимаю, где Лори всего этого набирается.

– Так есть еще вопросы?

– Нет.

– Великолепно! Тогда я зову местных. – Эрик уставил указательный палец в Эрика. – И помалкивайте! Мне и самому есть что сказать. Причем до фейхоа! Я собираюсь произнести речь и при этом не употребить ни одного ругательного слова. Ведь до сих пор я прекрасно справлялся?

– Это верно.

– Это моя жена придумала. Из-за детей. У нас даже есть специальная «баночка ругательств», куда мы кладем монетки за каждое нехорошее слово, как какая-то семейка из сериала. Только закадрового смеха не хватает.

– Моя жена все время сквернословит.

– Правда? Может, она и ничего. – Пол придвинул к себе сумку. – Кстати, я принес вам треники и новый телефон. И я подкину вас до работы.

– Они меня отправили в неоплачиваемый отпуск. Отстранили. Они имели на это право?

– Скорее всего. Теперь понимаете, что я имел в виду? Преступники! – Пол нахмурился. – Мы это потом обсудим. Тогда я отвезу вас домой. Отдайте им свои лохмотья, мы уезжаем. – Он повернулся, подошел ко входной двери и распахнул ее. – Детектив Роадес?

– Я здесь. – Детектив Роадес немедленно возник на пороге, выражение лица у него было кислое. За спиной у него маячил детектив Пагано.

– Прошу в мой кабинет. – Пол жестом пригласил их в комнату с совершенно невозмутимым видом.

– Благодарю. – Детектив Роадес уставился на Пола. – Я бы хотел продолжить нашу беседу с Эриком, раз уж у вас двоих была возможность посовещаться.

– Спасибо, но нет. – Пол сокрушенно покачал головой. – Допрос окончен. Вы его не арестовывали, и он больше не будет отвечать на вопросы. И не говорите, дайте я угадаю… Вы ведь не зачитывали ему его права?

– Он не под арестом.

– Значит, не зачитывали. Не зачитывали ведь?

– Не зачитывали. Потому что он не арестован.

– Арестован или нет, но мы оба понимаем, что он был подвергнут допросу.

– Нет, не был. – Детектив Роадес сложил на груди свои огромные руки, но Пол смотрел ему прямо в глаза совершенно бесстрашно.

– Вы не зачитывали ему права потому, что не хотели его спугнуть. Вы знали, что он под подозрением, когда забирали его из больницы, и тем не менее не удосужились сообщить ему об этом факте. Он уважаемый врач и пытается поступать правильно. А вы его обманывали.

– Мы не зачитывали ему его права потому, что это не требовалось по закону.

– А вот суд с вами не согласится. Если вы выступите против моего клиента, я попрошу приобщить к делу видеозапись. – Пол махнул в сторону черного окна. – А еще вы взяли его на работе, чтобы усилить эффект запугивания. И вас даже не остановила угроза душевному здоровью пациентов его отделения, а ведь они все весьма ранимые и легковозбудимые люди, если не агенты ЦРУ. Это не что иное, как запугивание и жестокое обращение. Как вы вообще спите по ночам?

– Мне не нравится ваше поведение, – нахмурился детектив Роадес.

– Вы прямо как моя жена. – Пол повернулся к Эрику. – Мой клиент будет счастлив оставить вам свою грязную рубашку и мамины джинсы. Мне стыдно за то, как он был одет, а я ведь все равно что сутенер.

Детектив Роадес набычился.

– Знаете, вот все вы, адвокаты из Филли, такие. Хитрожопые.

– А все копы из участков такие, как вы. Нуждаются в освежителе дыхания. – Пол повел детективов к двери: – Давайте оставим нашего малыша в раздевалке одного, хорошо? Он уже достаточно взрослый для того, чтобы самостоятельно справиться с застежками.

– Я пришлю патрульного, чтобы он проследил за процедурой, – ответил Роадес, выходя из комнаты.

Комната опустела.

Эрик взглянул на часы: было уже почти шесть пятнадцать, а в семь к нему должен был прийти первый частный пациент.

Ему надо было торопиться.

Глава 37

Эрик покинул здание полицейского участка вместе с Полом. Они начали продираться сквозь толпу репортеров, запрудившую все пространство перед входом. Их стало еще больше, они держали перед собой телефоны, микрофоны и видеокамеры. Фотографы поднимали над головами портативные прожекторы и то и дело включали вспышки, которые были похожи на маленькие взрывы бомб. Репортеры обступили вышедших и, следуя за ними по пятам, забросали их вопросами:

– Мистер Фортунато, кто ваш клиент? Сэр, кто вы? Как ваше имя? Почему вы переоделись? Это имеет отношение к убийству Бевильакуа? Что вы делали там так долго? Пожалуйста, дайте свой комментарий!

Эрик шел, низко опустив голову и пряча лицо. Журналистам было известно, что Пол – адвокат по уголовным делам, и теперь они догадывались, что Эрик подозреваемый – в отличие от того момента, когда он входил в здание участка: тогда он мог быть просто свидетелем или человеком, владеющим какой-то информацией. А теперь репортеры почуяли кровь – и преследовали его до самой парковки.

– Пол, этот человек заинтересованное лицо или подозреваемый? Они конфисковали его одежду? Почему его не арестовали? Есть ли какая-нибудь информация по делу Бевильакуа? У полиции есть какие-то версии? Пожалуйста, остановитесь, поговорите с нами! Скажите нам, кто этот человек. Лучше сделайте заявление первыми – это ваш шанс! Сэр, сэр, как ваше имя? Лучше сделайте заявление первым, не дожидаясь, пока это сделает полиция!

Эрик и Пол с трудом смогли пробраться к черному джипу марки «Мерседес», который был припаркован около переполненной стоянки в неположенном месте. Пол пискнул брелком сигнализации, и они запрыгнули на передние сиденья машины. Пол включил зажигание, а репортеры облепили джип.

– Это просто кошмар! – Эрик, шокированный, отшатнулся от окна. Повсюду загорались и тухли вспышки, ослепительно горели прожектора, направленные прямо на машину. Эрик инстинктивно сжался в комок.

– Не прячьте свое лицо. Поднимите голову повыше и смотрите прямо перед собой. На них не смотрите. – Пол тронулся с места и сдал назад, нажимая на гудок.

– Осторожно, не задавите кого-нибудь!

– Почему это? Вообще-то это моя любимая часть!

– Я давал клятву. Не навреди.

Эрик смотрел перед собой, изо всех сил стараясь не вступать в зрительный контакт ни с кем из репортеров. Он видел раньше подобные сцены в кино, но и представить себе не мог, насколько все это ужасно и хаотично в жизни.

– Я тоже давал клятву. Но я скрестил пальцы.

Пол повернул руль и посигналил, разгоняя репортеров.

– Знаете, ведь копы могли выйти и взять эту толпу под свой контроль, но они не хотят.

– А почему?

– Потому что они хотят на вас надавить. Они хотят, чтобы вы засветились в одиннадцатичасовых новостях. Как я уже говорил, у них все козыри на руках, а вы только-только начинаете смотреть свои карты.

Пол подал машину вперед и нажал на газ, продвигаясь к выезду.

– Но они ведь не поедут за нами, правда? – Боковым зрением Эрик видел, что репортеры рысью понеслись к своим машинам и новостным фургончикам, припаркованным вдоль Айвен-роуд.

– Не волнуйтесь, я оторвусь от них. Вы сидите в машине с восемью цилиндрами, не облагаемыми налогом, – идеальный автомобиль для бегства.

Пол резко повернул налево, проскочил мимо живой изгороди перед симпатичными домиками на боковой улочке, а потом так же резко повернул направо и поехал по очаровательному району за Ланкастер-авеню.

– У меня сегодня вечером назначены сеансы с пациентами. – Эрик взглянул на часы на передней панели машины, они показывали 18:32. – Первый сеанс в семь, у меня дома.

– Возьмите свой новый телефон и отмените все сеансы. Сегодня вечером вы не сможете принимать пациентов. Мне нужно будет собрать все факты вашего дела воедино. – Пол посмотрел в зеркало заднего вида и снова свернул направо.

– Но я и вам не смогу предоставить конфиденциальную информацию. – Эрик вытянул из кармана новый мобильник, страшно расстроенный тем, что ему предстояло сделать: он никогда раньше не отменял сеансы, ведь он нужен своим пациентам.

– Мне нужно знать все, что вы сможете мне поведать. Про мальчика, про девочку, про замороженный йогурт. – Пол втиснул «Мерседес» в плотный поток машин, едущих на запад.

– Мой дом в противоположном направлении. – Эрик взглянул на новый телефон, тоскуя о старом, в котором была вся его жизнь плюс милая фотография Ханны на обоях. Вчера он так и не смог пожелать ей спокойной ночи и не был уверен, что сможет это сделать сегодня.

– Я специально увожу их в другую сторону, на всякий случай. Хотя на самом деле, я думаю, мы уже оторвались. – Пол снова проверил зеркало заднего вида и ухмыльнулся: – Смотрите-ка, быть адвокатом – это весело!

– Отлично, так держать! – сказал Эрик с благодарностью.

Вдруг в машине зазвонил телефон, на дисплее GPS-навигатора высветилось «Звонит Лори…»

– Моя старшая сестра! – Пол стукнул по кнопке на руле, принимая звонок. – Привет, дорогая! Миссия выполнена! Орел в гнезде! А теперь можешь сказать мне, как сильно ты меня любишь.

– Я люблю тебя, Пол. – Голос Лори, искаженный динамиками и усилителями, звучал механически. – Ты умница, ты вовсе не тупой, как все говорят.

– Я разбираюсь в этих вещах! Я умный! А не как все говорят. Я не тупица! Я умный и требую уважения!

– Ты разбил мое сердце, Фредо. Ты разбил мое сердце.

Эрик не понимал, о чем они говорят.

– Что это вы такое несете, ребята?

Лори хихикнула в динамиках:

– Это же «Крестный отец», высшая ступень культурного развития моего братца.

Пол кивнул.

– Я Фредо, она Майкл. Она стала Майклом, потому что она старше.

– Потому что я умнее.

– Потише, сестренка. – Пол осклабился. – Как-никак я везу домой твоего дружка. Перегнешь палку – и я засуну его обратно в гадюшник.

– Пол, он не мой дружок, он мой коллега.

– А, точно, он же говорил, что вы друзья. Ха.

Эрик решил проигнорировать этот неловкий момент.

– Лори, спасибо, что позвонила Полу. Просто не знаю, что бы я делал без него.

– Да! – Пол радостно стукнул ладонью по рулю. – Еще один удовлетворенный парень!

Лори застонала.

– Пол, угомонись уже. Где вы, ребята? Эрик, ты не вернешься в больницу?

Эрик почувствовал в ее тоне горечь.

– Я не могу. Хочешь верь, хочешь не верь, но я отстранен от работы.

Лори задохнулась:

– Это что, шутка?

– Знаю, знаю.

Пол закудахтал:

– Они оскорбили моего мальчика! Что вообще за дерьмо! Ведь найти более преданного своей работе чувака просто нереально, он только и говорит о своих пациентах! Вот поэтому он тебе идеально подходит, Лор, трудоголики должны держаться вместе, тогда они смогут произвести на свет новых трудоголиков, которые поднимут экономику и спасут страну. И тогда Америке будет хорошо, Европе будет хорошо, и всем остальным странам тоже будет хорошо. Новая жизнь начнется с вас двоих, Лори. С тебя и Эрика. Спасите Вселенную… Ну, или не спасайте. Выбор за вами.

Эрик невольно засмеялся, хотя и пытался сдержаться.

– Лори, мы едем ко мне домой. Уже почти приехали. Мне нужно отменить частный прием.

– Напиши мне адрес, я подъеду. Пока, ребята, мне пора.

Лори отключилась.

Пол снова нажал на кнопку и оглянулся по сторонам.

– Я ведь все правильно сделал? Я отличный сводник.

Эрик вовсе не был расположен разговаривать о своих делах на любовном фронте или тем более об их отсутствии.

– Прошу прощения, мне нужно звонить пациентам.

– Вперед, я не буду подслушивать.

– Если так, то у меня есть для вас диагноз. – Эрик набрал номер своей семичасовой пациентки, Джин Карфони, который помнил наизусть, потому что он был очень похож на его собственный. Приложив телефон к уху, он ждал ответа и мысленно представлял себе Джин, учительницу средней школы, которую он лечил от депрессии, вызванной долгой борьбой с хроническим лимфолейкозом.

– Алло, кто это? – ответила Джин.

– Джин, привет, это доктор Пэрриш. Боюсь, мы должны отменить сегодняшнюю встречу. Простите, что так поздно предупреждаю, надеюсь, вы еще не вышли из дома, и…

– Доктор Пэрриш! Слава богу! Я вам звоню-звоню! С вами все в порядке?

Эрик не сразу понял, чем вызвана тревога в ее голосе.

– Я в порядке, и я прошу прощения, что не позвонил вам раньше.

– Вы знаете, это все просто безумие какое-то, но мне кажется, я вас видела по телевизору. Они не называли вашего имени, но клянусь, это были вы, там, в полицейском участке Рэднора. В новостях об этой убитой девочке из «Сакред Харт». Так это были вы или нет?

Эрик не мог заставить себя солгать.

– Простите, но я сейчас не могу вам ничего объяснить. Можно, я позвоню вам попозже и мы назначим время следующего сеанса?

– Да, конечно. – Ответила Джин растерянно. – Позвоните, когда сможете, доктор Пэрриш.

– Спасибо, я позвоню. Мне пора, до свидания. – Эрик повесил трубку и вздрогнул. – Вот черт.

– Да не напрягайтесь. Звоните дальше.

– Спасибо. – Эрик уставился в окно, глядя на пролетающие мимо огни домов и машин.

Люди ехали домой с работы, они разговаривали и отправляли смски, и все они были далеко от него, в какой-то другой реальности, за стеклом. Он больше не был одним из них. Больше нет. Полиция подозревает его в убийстве, и возможно, он действительно косвенно виноват в смерти юной девушки. Один из его пациентов – потенциальный самоубийца, может быть, уже даже осуществивший свое намерение. У него больше нет работы и жены, он даже не может жить вместе со своим ребенком… Эрик чувствовал себя чужим самому себе, как будто вместе с этими серыми спортивными штанами он надел на себя чью-то чужую жизнь.

– Звоните своим пациентам, – мягко сказал Пол.

Эрик снова взялся за телефон, позвонил в справочную и узнал номер, а потом поговорил со своим следующим пациентом, который, слава богу, еще не слышал о том, что его подозревают в удушении юной девушки. Во время разговора Эрик видел, что Пол, несмотря на его заявление о том, что он не будет подслушивать, внимательно прислушивается к тому, что он говорит, и даже что-то надиктовывает на свой мобильник по ходу разговора.

Они свернули на боковую дорогу к дому Эрика. И чем ближе они подъезжали, тем отчетливее Эрик видел, что входная дверь его дома сломана, деревянное полотно просто расколото пополам.

– Они что, сломали мне дверь? – спросил он потрясенно.

– Прости, дружище. Это полный отстой.

– Это опять тактика запугивания?

– Да нет, им просто надо было войти.

Эрику было не смешно.

– Нет, ну правда… Именно так они добывают вещественные доказательства. А как иначе они смогут попасть внутрь?

– А почему бы просто не дождаться жильца или не позвонить владельцу дома? И вот они ушли – а дверь оставили открытой. Это же опасно.

– Эрик, такова жизнь. – Пол заехал на стоянку перед домом и выключил зажигание.

– А, ну да.

Эрик вышел из машины и закрыл дверцу, заметив, что соседи всей семьей прильнули к окну и наблюдают за ним. Он даже боялся представить себе, что они сейчас о нем думают – после того как копы ворвались в его дом, предварительно выломав дверь. Он поднялся на крыльцо и провел пальцами по трещине в двери, зигзагом идущей с самого верха и до самого низа. В руку ему немедленно впилась заноза. До этого момента он как-то не чувствовал, что это место – его дом, а сейчас внезапно осознание этого пронзило его острой болью, так что получалось, что он обрел и потерял дом в одно и то же время.

Пол поднялся вслед за ним и, положив ему руку на плечо, начал что-то говорить, однако Эрик резко обернулся и рявкнул, пожалуй, более резко, чем позволяли приличия:

– Не вздумайте шутить!

– Зайдем внутрь. Я помогу вам прибраться.

Эрик почувствовал раскаяние.

– Прошу прощения, я был груб.

– Послушайте, если бы вы не грубили после того, что вам сегодня пришлось пережить, вам точно нужен был бы хороший мозгоправ. – Пол хлопнул его по спине, и Эрик улыбнулся. Вместе они вошли через сломанную дверь в дом и по коридору прошли в гостиную.

– О нет…

Эрик окидывал взглядом жуткий беспорядок, сердце у него сжималось.

Диванные подушки были разбросаны, профессиональные журналы, книги и справочники вывалены с полок и брошены в углу. Дверцы шкафа распахнуты, диски валялись по всей комнате. Мешок с грязным бельем, который Эрик приготовил для прачечной, распотрошили, грязное белье теперь кучей лежало на полу.

– Можете не спрашивать – да, они имели право это сделать.

– Зачем они устроили такое?

– Я поиграю в адвоката дьявола и скажу, что они просто старались ничего не пропустить.

Пол поднял с пола фланелевую рубашку, вылинявшую от стирки, и, брезгливо держа ее двумя пальцами, осведомился:

– Можно я это сожгу?

– На журнальном столике был ноутбук. Они взяли мой ноутбук. Они что, заберут все, что у меня есть? Это же вторжение в мою частную жизнь, разве нет? – Эрик подошел к столику, на котором раньше стоял ноут, но теперь там остался только серый провод от него. Весь стол был усыпан отвратительным черным порошком – средством для снятия отпечатков пальцев.

– Они обычно забирают компьютеры в случаях, подобных нашему, и я читал ваш ордер – они действовали в его рамках.

– Значит, они могут везде заглядывать и видеть все, что у меня есть? Бумаги, с которыми я работаю, моя рабочая и личная почта, все мои фотографии? – Эрик подумал о фотографиях Ханны и Кейтлин, об альбоме с отдыха на море, о фотографиях из парка аттракционов, с дней рождения… Конечно, он сохранил их в облаке, но теперь, пусть даже он не потеряет их навсегда, он не сможет спокойно смотреть на них, не сможет избавиться от ощущения, что их видели, их касались чужие люди, разглядывая самые интимные и сокровенные моменты его жизни.

– Пол, это же моя жизнь.

– Я понимаю.

– Пойдемте в мой кабинет, это здесь.

Эрик вышел из гостиной, бросил по пути беглый взгляд на кухню, которая тоже была в жутком состоянии. Повсюду был этот черный порошок, дверцы шкафчиков нараспашку, ящики выдвинуты, посуда выставлена как попало, холодильник открыт.

– Они обыскивали холодильник?

– Они искали наркотики. Ну, или мороженое.

Эрик устремился к своему кабинету.

– Пол, если личные дела пациентов не входят в этот ордер – значит, они не имеют права в них заглядывать? Ведь они не могут их трогать, да? Это же будет нарушение прав моих пациентов, а я бы этого не хотел.

– Нет, они не должны были их трогать.

– Я храню их в закрытом сейфе, – Эрик открыл дверь кабинета и включил свет. Его компьютер исчез, стол был усыпан все тем же черным порошком, оставляющим жирные грязные следы. Книжные полки были пусты, книги, журналы и бумаги валялись прямо на полу. Он бросился к деревянному сейфу, где хранил дела пациентов, и схватился за медную ручку, но сейф оказался закрыт – его не открывали.

– Закрыто. Наглядная демонстрация. Луч света в темном царстве, – улыбнулся Пол.

– Ребята, вы где? – раздался голос у них за спиной, и оба повернулись и увидели стоящую на пороге Лори. Она была одета в голубой хлопчатобумажный джемпер, джинсы и беговые кроссовки, волосы у нее были убраны под тоненький обруч. В руках она держала две коробки с пиццей. – Силы быстрого реагирования с углеводами наперевес уже прибыли.

– Да! – Пол подскочил к Лори и чмокнул ее в ще-ку. – Мама бы сейчас очень гордилась тобой! Что может быть лучше чудесной итальянской девчонки? Отбросьте уже стереотипы, люди!

– Спасибо, что приехала, – сказал Эрик, подходя к ней и беря коробки с пиццей из ее рук. Он положил их на стол, слегка сдвинув все то, что на нем валялось, в сторону.

– Эрик, просто не верится… что они сделали с твоим домом… – Выражение лица Лори становилось все более мрачным по мере того, как она осматривалась по сторонам. – Просто не верится, что вообще такое происходит. Ты должен мне все рассказать.

– Я потом доложу обстановку.

– А я помогу тебе привести дом в порядок. Быстренько тут все приберем.

– Вот именно это я и имел в виду! Мы должны породниться! – Пол открыл коробку с пиццей. – Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что это двойной сыр и тройной соус!

– Так и есть, а та, которая внизу, грибная.

– О, я грибной парень. – Эрик вдруг почувствовал, что очень голоден.

– Эрик, обрати внимание. – Пол взял кусочек пиццы, держа его чуть в отдалении от себя, чтобы не испачкать костюм. – Она знает, что вы грибной парень. Она помнит. А вы, видимо, самый тупой из всех умников, которых я когда-либо встречал. Ну, я по-любому отсюда смываюсь.

– Прямо сейчас? – спросил Эрик. – Вы вроде хотели поговорить со мной о моем деле.

– Все, что нужно, я узнал еще в машине. – Пол направился к двери и остановился на пороге, уронив на пол кусочек моцареллы. – Завтра расскажете мне все остальное. Я позвоню.

Лори повернулась к Полу.

– А с чего бы тебе уходить? Я же только что пришла.

– Вот именно. Я ухожу и оставляю двух друзей наедине. – Пол развернулся и пошел по лестнице вниз.

Эрик и Лори молчали, прислушиваясь к шагам Пола по лестнице и чувствуя непривычную неловкость, вызванную словами Пола, как будто он сказал то, что не следовало бы говорить. Эрик не знал, действительно ли Лори «имеет на него виды», да и в любом случае – атмосфера была отнюдь не романтическая.

– Спасибо за пиццу, – сказал Эрик, протягивая руку ко второй коробке. – Я и правда обожаю грибы.

– И я тоже, – быстро подхватила Лори. – И если честно – я не помнила, что ты их любишь, я купила ее потому, что сама люблю. Ну, то есть, кто же не любит грибную пиццу, правда? Она же самая вкусная.

– Точно. Я умираю с голоду, даже не помню, когда ел в последний раз. – Эрик открыл коробку с пиццей и взял горячий кусочек. В этот момент зазвонил городской телефон на столе. Он, не выпуская пиццу из рук, дотянулся до аппарата и включил громкую связь: – Алло, это доктор…

– Вы что сделали с моим сыном, доктор?! – раздался взволнованный женский голос. – Что вы сделали с моим сыном?!

Эрик узнал этот голос сразу и очень встревожился.

– Мэри? Макс вернулся?

– А ну быстро приезжайте сюда!

Глава 38

Эрик прыгнул на пассажирское сиденье машины Лори, и она помчалась к дому Макса на полной скорости.

Когда они подъехали, улица была пустая и темная, только лаяла собака в одном из домов. Доехали они очень быстро, потому что машину Лори водила так же, как и ее брат, и Эрик вдруг взглянул на нее по-новому.

– Спасибо, что довезла, сам бы я ехал гораздо дольше. – Эрик взялся за ручку дверцы.

– Эрик, можно я пойду с тобой? – Лори все еще не выпускала из рук руль.

– Нет, мы же договорились.

У Эрика не было времени на разговоры, он хотел как можно скорее оказаться внутри. По тому, как Мэри разговаривала по телефону, не похоже было, что Макс вернулся домой, но все-таки надежда не покидала Эрика. – Ситуация слишком неприятная. Слишком много неизвестных величин.

– Ты думаешь, я не справлюсь с неизвестными величинами? А ты в курсе, что мне иногда приходится делать, чтобы остаться в живых?

– Ты же согласилась подождать в машине.

– Ты знаешь, что я не всегда держу слово.

– Не хочу с тобой спорить, мне нужно идти. – Эрик выбрался из машины, захлопнув за собой дверцу. Он побежал через улицу, и Лори, выскочив из машины, побежала рядом.

– Я могу оказаться полезной, вот увидишь.

– Нет, не можешь. Ты будешь только мешать. – Эрик торопливо шел к дому, Лори бежала за ним.

– Раньше я тебе нравилась.

– Это было раньше.

– А я правда помнила, что грибная пицца твоя любимая. Только боялась признаться в этом.

– Я догадывался. А теперь, когда войдем внутрь – стой позади меня. Понятно? – Эрик постучал в металлическую дверь, но она была открыта, и с порога был слышен звук работающего телевизора, по которому показывали какое-то реалити-шоу. Вдруг звук стих, и в дверях показалась Мэри.

– Быстро проходите в дом! Кто это с вами?

– Здравствуйте, Мэри. Это доктор Лори Фортунато. Она лечила вашу мать в отделении «скорой помощи», на прошлой неделе…

– Впрочем, мне все равно, не пытайтесь менять тему! Входите. – Мэри отступила на шаг в сторону, и Эрик вошел в гостиную, за ним по пятам шла Лори.

– Макс здесь? Он вернулся домой? – Эрик с надеждой оглядывался, но дом, как и прежде, был пустым и тихим. На журнальном столике царил все тот же беспорядок, что и раньше, все так же стояли пластиковые стаканчики и наполовину пустая бутылка водки. Мерцал телевизор, у которого был выключен звук, рычал кондиционер.

– Нет, он не вернулся, как будто вы не знаете! – Мэри уперла руки в боки, стоя в центре гостиной.

– Я не знал. – Эрик почувствовал идущий от нее запах алкоголя. Взгляд у нее снова был блуждающий, но сегодня она была хотя бы относительно одета – на ней была хлопчатобумажная пижама с цветочным принтом на животе.

– Окей, тогда, может, вы мне объясните, почему сегодня сюда приезжала полиция?! Они задавали всякие такие вопросы о Максе, ну типа знал ли он эту убитую девочку, Рене как ее там…

– Бевильакуа, – автоматически произнес Эрик.

– Я им сказала, что понятия не имею, знал ли Макс эту девочку или не знал, а если даже и знал, это не значит, что Макс там кого-то убил, он вообще не мог никого убить, он никогда никого не убивал.

Эрик понял, что Мэри не знает, что Рене была ученицей Макса в «Перфект Скор». И его это не удивило, но он не стал ей об этом говорить, потому что сам узнал об этом только во время сеанса.

– И я их такая спрашиваю, а чего это вы меня об этом спрашиваете? Чего вы ко мне заявились? А они пошли наверх, стали обыскивать его комнату! Все там перевернули! А мой сын даже не знал эту девочку! – Мутные глаза Мэри наполнились слезами, но через секунду она снова разозлилась: – А они мне не хотели даже объяснить, что происходит, потому что это типа полицейское расследование, и все, что они мне сказали, – «это закрытая информация».

Эрик понимал ее состояние. Полиция так же, как и он, соблюдала профессиональную этику – и поэтому Мэри осталась в полном неведении и в ярости.

– Я говорю копам, я типа ищу своего сына и его мозгоправ велел мне его искать, а они говорят, что это все в другом участке и они ни при чем. А я говорю им, что нет вообще никаких доказательств, что он ее знал и что вообще не должны ничего такого думать, что он ее знал и все такое…

Эрик не очень понимал, что она бормочет, она путалась в словах и заикалась под влиянием эмоций и алкоголя. В кармане у нее зазвонил телефон, но она не обратила на него внимания.

– И они меня такие спрашивают, а можно нам типа тут все посмотреть, ну типа в его комнату, как вы тогда, и я говорю: «Черт, нет!», а они тогда начали шуметь что-то про какой-то ордер. – Мэри повысила голос, входя в раж: – А я им говорю: «Да несите свой долбаный ордер, потому что мой приятель будет здесь вот-вот и он засунет вам этот ордер в задницу!»

Эрик с ужасом представил себе, что произошло бы, если бы обыск проводили детектив Роадес и Пагано.

Телефон Мэри перестал звонить.

– Ну вот, я тогда включила телик, и кого же я там вижу? Вас! Я вижу вас, хотя вы и пытались замаскироваться или типа того. Вы там выглядели как уличный парень, на доктора вообще не похожи. На психиатра – вот ни капельки.

Эрик понял, что она говорит о спортивном костюме.

– Сначала я думала, что вы там из-за Макса, что пытаетесь найти его, но потом они сказали по ТВ, что это связано с убийством той девочки, и тогда я поняла связь. Какую связь? А вы связь! – Мэри ткнула в него пальцем и стала трясти им в воздухе. – Вы пришли к копам и сказали им, что это мой Макс убил ту девочку! Зачем вы это сделали? Как вы могли? Как вы посмели?! Он же ваш пациент!

– Мэри, я этого не делал. Все, что Макс говорил мне во время сеансов, я храню в тайне. – Говоря это, Эрик чувствовал себя лицемером, хотя это и было чистой правдой. Потому что в результате его действий и молчания Макс оказался на крючке – но все, что он делал, он делал только ради того, чтобы спасти мальчику жизнь.

– Он вам доверял, а вы его предали! А он никого никогда не убивал, он эту девочку даже не знал!

– Я не предавал его.

– Что же вы там тогда делали, а? Как они вообще узнали про вас? Знаете, что я думаю? Я думаю, все вообще подстроено. – Мэри закусила губу. – Я думаю, вы и есть убийца. Я думаю, это вы убили девочку, а теперь пытаетесь обвинить во всем Макса. Вы подставляете Макса! Вы пытаетесь подставить моего сына и обвинить его в убийстве!

– Нет, Мэри, все совсем не так…

– Да именно так все! – закричала Мэри, взгляд у нее стал совсем мутный. – А еще знаете, что я думаю? Я думаю, вы убили моего сына. Он не пропал – он убит! Вы убили их обоих!

Эрик отступил назад, совершенно шокированный.

– Мэри, нет, я делаю все, чтобы найти Макса, чтобы спасти ему жизнь. Я очень беспокоюсь за него и…

– Я вам не верю! Вы, наверное, ту девочку обесчестили, а она, скорей всего, грозилась рассказать родителям или что-то в этом роде… и вы ее заставили замолчать. Вы их обоих убили! Вы убили их обоих!

– Нет. Мэри…

– Вы как те парни из «Первых 48 часов»[14], которые притворялись, будто очень расстроены, что их жены пропали, а сами их и убивали! Вы тоже притворялись, все это время! А сами убили и ее, и Макса, и он никогда не вернется домой, он никогда больше не вернется домой! Я сначала потеряла мать, а теперь и сына! У меня больше никого не осталось, никого, совсем никого!

– Мэри, давайте присядем, и я объясню…

Вдруг входная дверь распахнулась, и в гостиную ввалился огромный бородатый мужчина в синей футболке с надписью «Montgomeryville Motorcycles», грязных джинсах и потертых рабочих ботинках. Его темные глаза уставились на Эрика из-за очков в тонкой металлической оправе, которые сползли на кончик носа, похожего на картошку. Толстые губы, искривленные в недовольной гримасе, тонули в темной кудлатой бороде.

– Мэри, это и есть тот парень? – спросил он, не отрывая взгляда от Эрика.

– Да. – Мэри повернулась к Эрику. – Это Зак, мой сожитель, я вам про него говорила, и он провел в дороге целых два дня, торопясь домой. Вы скажете Заку, что вы сделали с моим сыном, и вы скажете ему правду, всю правду и ничего кроме правды – потому что иначе он выбьет эту правду из вас! Зак любит моего Макса так же сильно, как и я, он собирается его когда-нибудь усыновить. Так что давайте покончим со всем этим здесь и сейчас!

– Зак, я доктор Пэрриш. – Эрик пытался соблюдать приличия. – Я психиатр Макса, и я никогда не делал ему ничего плохого. Я пытаюсь найти его и очень боюсь, что он может причинить себе вред.

– О, да вы что?! – Зак двинулся на него, презрительно хмурясь. – У нас не было никаких проблем с Максом, пока не появились вы, а потом он исчез. И я вам скажу, что до меня – так я считаю, что все это как-то неправильно, весь этот ваш интерес к нему, то, что вы приходили сюда и шарились в его комнате…

– Погодите-ка… Арчи, это ты, что ли? – вдруг спросила Лори, стоящая у входной двери. Она вошла в комнату, и этот великан тут же обернулся на ее голос.

– Доктор Ф.? – Зак расцвел в улыбке, показав желтоватые зубы. – А вы что здесь делаете? Как поживаете?

– Хорошо, спасибо. – Лори радушно обняла Зака. – А ты как? Выглядишь отлично!

Эрик понятия не имел, что происходит, но решил просто наблюдать и ждать, когда все разрешится само собой. Он взглянул на Мэри – та казалась искренне расстроенной тем, что в ее гостиной так и не состоялся поединок между Эриком и Заком.

– Доктор Ф., я на все сто! Невролог, которого вы посоветовали, отлично поработал со мной, и реабилитационный центр Брина Мора просто отличный. Я выучил свой урок и теперь всегда езжу в шлеме.

– Чудесно! Ты даже не хромаешь. Просто отлично!

– Спасибо. – Зак повернулся к Мэри. – Детка, это доктор Ф., та самая, про которую я тебе рассказывал – ну, помнишь несчастный случай… Нам надо будет пригласить ее на свадьбу.

– Серьезно? – Мэри явно была безмерно удивлена. – Это доктор Ф.?

– Да, и она самый лучший маленький доктор, который у меня когда-либо был. – Зак, казалось, обращался к большому скоплению публики и говорил очень эмоционально. – Я попал в аварию на своем мотоцикле месяцев девять назад, какой-то подросток поехал на красный, и е-мое… Это было совсем не клево. И меня на «скорой» привезли в больницу, а там доктор Ф. меня подлатала и направила к своему супер-пупер-неврологу. Он принял меня только потому, что она попросила. – Зак крепко обнял и прижал к себе Лори с такой силой, словно спасал ее от разверзнувшегося перед ними ада. – Он хорошо знает свое дело, но он не такой добросердечный человек, как доктор Ф.

– Вау. – Эрик в замешательстве встретился взглядом с Лори, как будто торжествующе утверждающим: «Я же говорила!»

Мэри нахмурилась.

– Я все-таки кое-чего не понимаю. Она доктор Ф., это ясно, но кто такой, к чертям собачьим, Арчи?!

Зак смутился.

– Арчи – это мое настоящее имя, крошка. Я тебе никогда не говорил. Ну, потому что… Ты ведь не будешь сердиться?

– Арчи? – повторила Мэри потрясенно. – Это как Арчибальд?

– Нет. Арчи как Арчи Эндрюс. – Зак неловко повел своими здоровенными плечами.

Лори посмотрела на него:

– Арчи, я знаю, что вы с Мэри очень расстроены из-за Макса, но послушайте меня. Эрик один из моих самых старых и самых верных друзей в больнице, и я могу за него поручиться. Я клянусь тебе, что он интересуется Максом исключительно от чистого сердца и с чистыми намерениями.

– Хм… – Мэри снова нахмурилась, еще сильнее, чем раньше. Ее телефон опять зазвонил.

– Вы не думаете, что надо ответить на звонок? – спросил Эрик вкрадчиво. Все его существо восставало против того факта, что кто-то может не ответить на телефонный звонок. – Кому-то ведь может быть действительно очень нужно до вас дозвониться. И вы не можете быть уверены, что это не Макс.

– Да это наверняка коллекторы, они мне все время названивают. – Мэри махнула рукой. – Так, ладно, я рада, что у вас тут встреча выпускников, но я-то ничего не понимаю. Я по-прежнему не в курсе, что доктор Пэрриш делал сегодня в полицейском участке и с чего вдруг копы решили, что это Макс убил ту девочку.

Зак взглянул на нее:

– Мэри, нам надо сесть и поговорить, постараться во всем разобраться. Постараться не делать поспешных выводов и не нападать ни на кого. Надо охолонуть и выпить по хорошей чашечке кофейку. А, крошка? Что скажешь?

– Не знаю. – Мэри колебалась. – Что ж, наверное, нам не помешает маленькая дружеская беседа по душам.

– Тогда сядьте, доктор, вот тут, на диване. – Зак указал на стоящий около стены диван, – А мы с Мэри пойдем на кухню и приготовим по чашечке кофе всем нам.

– Отличная идея, – сказал Эрик и направился к дивану.

– И я не возражаю, Арчи, ой, то есть Зак. – Лори села рядом с Эриком на диван.

Телефон Мэри снова начал звонить.

Зак повернулся к ней:

– Детка, может быть, тебе действительно нужно взять трубку. Это же может быть Макс, ты же не знаешь, кто это.

– Ладно, ладно. – Мэри вытащила свой телефон из кармана пижамы.

В этот момент Эрик бросил беглый взгляд на экран телевизора, отвернулся – и снова уставился в телевизор.

– О господи, нет! – крикнул он в ужасе.

– Что? – спросила Лори, поворачиваясь к телевизору, и тут же поняла, что он имеет в виду, и у нее перехватило дыхание. – Мэри, Зак! Посмотрите!

Эрик же лишился дара речи. Он смотрел на экран, по которому сейчас показывали его самый страшный кошмар, ставший вдруг реальностью.

«СТУДЕНТ-ТЕРРОРИСТ В ТОРГОВОМ ЦЕНТРЕ» – гласила надпись внизу. А на экране высился ТРЦ «Король Пруссии», окруженный телефургонами, полицейскими и пожарными машинами с горящими фарами. Затем на экране появилось размытое фото, сделанное сотовым телефоном.

Несмотря на плохое качество фото, сомнений в том, кто на нем изображен, быть не могло.

Студентом-террористом был Макс.

Глава 39

– Дай мне ключи от машины! – Эрик вскочил и побежал к «БМВ», за ним Лори, а Зак и Мэри поспешили к своему красному пикапу.

– Эрик, поведу я.

– Нет, я. – Эрик хотел все держать под своим контролем. Это было его дело – его и ничье больше.

– Тогда осторожнее! – Лори кинула ему ключи, он поймал их, прыгнул на водительское сиденье «БМВ» и вставил ключи в замок зажигания, Лори юркнула на сиденье рядом.

– Не волнуйся, мы сможем его остановить, – сказала она, но Эрик понимал, что это будет непросто.

– Просто поверить не могу, что так ошибался. Я просто в это не верю. – Эрик утопил в пол педаль газа и поехал по темной улице. Сзади взвизгнули шины пикапа Зака. К повороту они подъехали вместе, и Эрик еще прибавил скорость.

– Полегче.

– Тут нет машин, а я в порядке. – Эрик вцепился в руль. – Может быть, ты позвонишь копам? Скажи им, что мы уже в пути. Попроси детектива Роадеса или Пагано.

– Ладно. Но что ты собираешься делать, когда приедешь в торговый центр?

– Я хочу попытаться поговорить с ним. Я хочу попытаться убедить его не делать этого.

– Кого? Макса?

– Ну конечно, Макса!

Эрик несся мимо маленьких каменных домиков, из окон которых лился свет. Улицы были пусты и темны. Какой-то мужчина, выгуливающий немецкую овчарку, остановился и стал смотреть вслед «БМВ» и пикапу, которые как будто участвовали в гонках.

– Почему ты?

– Потому что он мой пациент.

– Но это же не твой кабинет. Он находится в торговом центре, он взял заложников… и у него бомба.

– Тем больше у него поводов для разговора со мной. – Эрик свернул направо. Ему не нужен был навигатор – он и так прекрасно знал дорогу к тому месту, где располагался торговый центр.

– Но как ты собираешься его остановить? Что ты ему скажешь?

– Не знаю. Я соображу на месте. Я знаю этого мальчика, и он делает это от отчаяния. Он на самом деле не хочет никого убивать.

– Эрик… он убил Рене.

– Мы не можем это утверждать.

– Ты что, серьезно сомневаешься до сих пор?

– Часть меня сомневается.

– Даже теперь? Даже после того, как он устроил этот ужас в торговом центре?

– Я все понимаю.

Эрик был прав относительно бесконечных звонков на телефон Мэри: это не были коллекторы или Макс – это звонили полицейские, чтобы вызвать ее в торговый центр.

– В глубине души я не верю в то, что он способен на это. Он не жестокий парень. Насилие не в его натуре.

– А если он сорвался? Ведь это возможно? Если случилось именно то, чего опасался с самого первого вечера тогда, в больнице, в отделении «скорой помощи»? Помнишь, ты боялся, что когда его бабушка умрет, у него может случиться срыв?

Эрик помолчал, сосредоточившись на движении. Он чувствовал, что Лори права, но не мог заставить себя признать ее правоту. Что-то тут было не так, что-то не срасталось. Эрик никак не мог воспринимать Макса как террориста с бомбой – даже если это был нервный срыв.

– Эрик… я понимаю, зачем мы туда едем – чтобы посмотреть, чем мы можем помочь. Нам действительно необходимо быть там. Но ты не можешь брать ответственность за него на себя.

– Я взял ответственность за него на себя, когда он стал моим пациентом, – Эрик еще увеличил скорость, несясь мимо все более причудливых домов, круглых дорожных знаков и предупреждающих об опасности щитов.

– Нет, не взял.

– Нет, взял.

– Да что с тобой? Что ты пытаешься доказать самому себе? Зачем тебе подставляться – почему не предоставить разбираться с ним полиции?!

Эрик не мог ответить на ее вопрос – для этого нужно было сосредоточиться, а у него не было времени. Он понимал, что Лори хочет помочь, но сейчас ему хотелось, чтобы она замолчала.

– Эрик, ведь они звонили Мэри. Они думают, что она единственная, кто может его остановить.

– Это потому, что они не знают историю этой семьи. – Эрик выехал на главную дорогу и помчался мимо кафе и магазинов, а пикап Зака следовал за ним по пятам, подмигивая красными огоньками. Движение было свободное, полиции нигде не было видно, и Эрик догадался, что все силы стянуты сейчас к торговому центру.

– Они сегодня видели ее. Разговаривали с ней. Они видели дом и должны были понять, что если даже она не пьяна сейчас – это вопрос времени. И они детективы.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Они позвонили ей потому, что она его мать.

– Они позвонили потому, что им больше некому было позвонить!

– Но они ведь могли позвонить тебе… и не позвонили.

– Как? – Эрик свернул на дорогу, ведущую к торговому центру, и еще увеличил скорость. – Как они могли мне позвонить? Мой мобильник у них, а в кабинете нас не было. И потом – они же подозревают меня в убийстве Рене. Они, наверное, нас обоих подозревают, одновременно или порознь. Как Мэри с ее нездоровыми фантазиями о том, что я убил и Макса, и Рене… Лори, пожалуйста, сделай мне одолжение и дозвонись в полицию. Я не могу сейчас разговаривать. Мне нужно сконцентрироваться на дороге.

– Хорошо, хорошо. – Лори потянулась за телефоном, а Эрик бросил взгляд на часы на приборной панели: 21:13.

Он представил себе Макса, который смотрит на часы в свободной руке… представил себе, как он страдает… Макс был ближе к самоубийству, чем когда-либо, – теперь, когда умерли и его бабушка, и Рене…

– Лори, я понял! Макс не собирается никого убивать! Он пытается совершить самоубийство! Он хочет, чтобы копы убили его!

– Думаешь?

– Да. Это очень характерно для таких пациентов, как Макс. Он напуган и находится в отчаянии. Он хочет умереть, но не может заставить себя пустить себе пулю в лоб. Поэтому он пытается попасть в такое положение, в котором эту самую пулю пустят ему в лоб копы.

– Это кошмар какой-то, – вздохнула Лори. – Должно быть, это действительно крайняя степень отчаяния.

– Именно! И при этом он, конечно, и на Мэри тоже очень обижен. Насколько я понимаю, это попытка показать ей, насколько больно его ранит ее равнодушие к нему.

– Что ж, это кажется логичным.

– Ему семнадцать – и он пока не в состоянии испытывать сострадание к тому полицейскому, который должен лишить его жизни. Никто из полицейских не станет стрелять в ребенка без веских причин, но Макс просто не оставит им выбора.

– Вот дерьмо!

– Я знаю. – Эрик покрепче перехватил руль и погнал машину сквозь темноту. Они проехали по 202-му шоссе, мимо тракторов и трейлеров. Спидометр скакнул от отметки семьдесят миль к отметке семьдесят пять миль, а потом к отметке восемьдесят пять. Впереди показались огни торгового центра и кинотеатра. Они попали в зеленую волну и мчались по четырехполосному шоссе, ведущему прямо к моллу «Король Пруссии», состоящему из «Плазы» и «Корта».

– Приехали, – Эрик слегка сбросил скорость и опустил стекло. Перед торговым центром все было перекрыто, копы с оранжевыми мигалками заворачивали машины и отправляли их в объезд.

– Я не могу дозвониться детективам. – Лори оглядывалась, зажав телефон в руке. – Их телефоны не отвечают.

– Продолжай попытки.

– Нас не пропустят к торговому центру.

– Ничего, это мы еще посмотрим.

Эрик остановился перед последним светофором. Здесь было полно машин репортеров и телевидения, их антенны уходили в темное небо, словно пытаясь проколоть его насквозь. Здесь же стояли машины полиции и «скорой помощи» с включенными сиренами и мигалками. Когда зажегся зеленый, Эрик направил машину к полицейскому, регулирующему движение.

– Офицер, нам нужно проехать к торговому центру…

– Нет, сэр, нельзя, поворачивайте, поворачивайте!

– Офицер, в красном пикапе за мной находится мать мальчика… мать террориста, – Эрик с трудом заставил себя выговорить эти слова. – А я его психиатр, Эрик Пэрриш. Нам позвонили из полиции и попросили приехать сюда, как можно быстрее. Вы должны нас пропустить.

Полицейский нахмурился и надвинул пониже козырек фуражки:

– Сэр, я уже сталкивался с репортерами, которые беззастенчиво врали, чтобы прорваться к месту происшествия.

– Офицер, вы можете проверить то, что я сказал. Нам действительно звонили из полиции детективы Роадес и Пагано, из полиции Рэднора. Мы им сказали, что едем сюда.

– Мы не знаем этих ребят, это другой участок, мы из участка Верхнего Мэриона.

– Офицер, в городе много участков, но нам нужно проехать к торговому центру. Нас вызвали сюда – вы действительно хотите быть тем, кто нас не пустит?

– Ладно, проезжайте. – Коп махнул им рукой, указывая путь влево.

– Спасибо, офицер. – Эрик нажал на газ и дал сигнал Заку следовать за ним.

– Новичкам везет. – Эрик взял влево и выехал на Молл-роуд, которая вела к торговому комплексу с более старой «Плазой» по правой стороне и более новому «Корту» по левой. – Где тут магазин видеоигр, в «Корте» или в «Плазе»? Можешь глянуть на телефоне?

– Сейчас. – Лори взялась за телефон, тыкая в кнопки. – В «Плазе». Направо и вниз, сразу за «Старбаксом».

– Значит, мне какой вход нужен? Первый слева?

– Ага. – Лори ткнула вперед. – Вон тот ближе всего.

Эрик поехал по Молл-роуд, вытягивая шею вперед, чтобы получше разглядеть, что творится на большой парковке перед магазином «Лорд и Тэйлор». Там был полнейший хаос: полицейские спешно выводили посетителей из магазинов, толпы мужчин, женщин и детей метались по стоянке в поисках своих машин, крича и вопя от страха за свои жизни. Полицейские и еще кто-то разворачивали большой белый шатер для командного центра. Пожарные машины со включенными мигалками и белые машины «скорой помощи» стояли здесь же в полной боевой готовности. То тут, то там мелькали черные шлемы бойцов отряда особого назначения, а также виднелись одетые в форму бойцы и других подразделений, включая ФБР и ATF. Работали мигалки и портативные генераторы, а чуть позади муниципальные грузовики уже строили баррикады.

Эрик чувствовал холодный ужас при мысли о том, что весь этот кошмар устроил его собственный пациент.

– Это просто ужас. Бедные люди. Господи, только бы никто не пострадал. Макс, должно быть, даже не представляет, что здесь творится.

– Эрик, прости, мне так жаль, что я тебя в это втянула. – Лори тяжело вздохнула, глядя в окно.

– Да нет, все в порядке. Максу нужна помощь. И все это только лишнее доказательство тому.

– Но ведь ему мог бы помочь кто-нибудь еще, не ты – другой психиатр. А я втянула тебя в это, и посмотри, к чему это привело: полиция, твоя работа…

– А я не хотел бы, чтобы это был кто-то другой, – сказал Эрик и вдруг понял, что впервые произносит это вслух: – Я сам хочу помочь ему. И таким образом он поможет мне.

– Ты говоришь как сумасшедший.

– Ну а кто знает? – Эрик свернул к «Плазе». Справа от него теперь был «Нейман Маркус», а впереди – главный вход. Подъезд был перекрыт полицейскими кордонами. Эрик медленно подъехал вплотную к ним, Зак следовал за ним, полицейские бегом бросились к ним, показывая, чтобы он уезжал, размахивая фонарями и руками.

– Сэр, сюда нельзя, сюда нельзя! – закричал грузный полицейский, подбегая к машине, но Эрик высунулся в окно и заговорил:

– Офицер, я психиатр террориста. Я здесь вместе с его матерью. Нас вызвал детектив Роадес из участка Рэднор. Вы должны нас пропустить.

– Мне никто ничего про это не говорил. – Коп заглянул внутрь «БМВ» и уставился на Лори. – Это она мать?

– Нет, она врач «скорой помощи». Мать мальчика в пикапе сзади меня, там же ее сожитель. Вы должны пропустить нас.

– Сэр, вы двое медики, а у нас достаточно резервов для оказания первой помощи. Мать и отец пусть проедут, но вы и ваша спутница останетесь здесь, пока я не выясню этот вопрос.

Грузный полицейский отвернулся, подозвал другого полицейского, и они стали совещаться, склонив головы друг к другу. Затем второй полицейский махнул рукой Заку, давая знак проезжать, а первый побежал обратно к кордону.

– Эрик, о господи, посмотри! Снайперы! – Лори ткнула в сторону «Нейман Маркус», и Эрик увидел на крыше здания военных в черной форме, которые занимали боевые позиции. С крыши здания отлично просматривался и простреливался вход в торговый центр, все четыре входные двери в стене из массивного стекла. Эрик мог видеть вход, но не видел, что творится за дверями.

– Лори, где конкретно находится «Видео-Сити»?

– Сейчас. – Лори уткнулась в карту молла на экране телефона, яркий голубой свет от экрана бросал блики на ее лицо. – Первый этаж – банк, второй – «Сангласс Хат», а третий – как раз «Видео-Сити».

– Черт, хотел бы я видеть, что там внутри творится, – чертыхнулся Эрик, не сводя глаз с молла. Невозможно было ничего разглядеть за этой толпой бегущих людей, полицейских и машин.

– Подожди-ка секундочку… – Лори вдруг начала что-то нажимать на экране своего телефона.

– А вот и оно. Живое включение. Здесь столько телевизионщиков, что я точно знала: кто-то из них должен настроить прямой эфир.

– Ну конечно!

Эрик смотрел на изображение – крупный план внутреннего пространства молла, снятый снаружи. Картинка была, конечно, не слишком высокого качества, но все-таки можно было вполне отчетливо разглядеть помещение магазина видеоигр, у которого была стеклянная внешняя стена – и Эрику этого было достаточно для того, чтобы у него волосы встали дыбом. «Видео-Сити» был пуст, но около прилавка виднелся темный силуэт, маленькая фигурка, в которой Эрик узнал Макса, одетого в толстовку. Эрик понимал, что раз он так хорошо может видеть Макса, то и снайперам он отлично виден.

Лори выглянула в окно:

– Эй, копы пропускают Зака и Мэри.

– Да? – Эрик увидел, как пикап Зака проезжает мимо них и полицейские направляют его прямо к белому шатру, а потом останавливают там. Он не мог видеть, как Мэри и Зак выходят из машины – мешала толпа и темнота, но, по всей видимости, их повели в командный шатер.

– Это хорошо. – Лори снова перевела взгляд на экран своего телефона.

Эрик же смотрел на происходящее с растущей тревогой. Он надеялся, что Мэри соберется с силами и сможет поговорить с Максом, но само ее присутствие могло напомнить ему о том, что у него больше нет никого близкого в этом мире. Макс, вероятно, смотрел новости, знал о том, что Эрик побывал в полиции в связи с убийством Рене и, наверное, считал, что Эрик предал его. И все это могло заставить Макса чувствовать еще большее одиночество и отчаяние. И желание умереть.

– Сэр, сэр! – грузный полицейский подбежал к «БМВ». – Сэр, пожалуйста, немедленно уезжайте. Пожалуйста, разворачивайтесь. Вам нельзя здесь находиться.

– Офицер, я прошу вас. Я знаю, что могу помочь. Давайте я покажу вам свое удостоверение, – Эрик потянулся было за бейджиком, но вспомнил, что он остался в той одежде, которую у него конфисковали в полиции.

– Эрик, мы должны уехать, – сказала Лори, и в этот момент зазвонил ее телефон. – Доктор Фортунато слушает. Зак, подожди, – Лори быстро передала трубку Эрику. – Это Зак, он хочет поговорить с тобой.

– Сэр, уезжайте, уезжайте сейчас же! – махал руками грузный полицейский.

– Офицер, дайте мне еще пять минут, – обратился Эрик к нему, беря телефон. – Это звонит мать и ее сожитель. – Он включил громкую связь. – Зак, что там у вас?

– Да Мэри что-то совсем не в себе, – взволнованно проговорил Зак. – Она все плачет и плачет и не может остановиться. Они звонили Максу, но он не берет трубку.

– Можно мне туда проехать, Зак? Спроси там у главных. Я бы мог с ним договориться.

– Я спрашивал. Они не разрешают.

– Ты можешь передать трубку кому-нибудь из тех, кто решает? Дай мне поговорить с ними.

– Окей.

Послышался какой-то шум, потом в трубке раздался авторитетный голос:

– Лейтенант Джеймс Джена. С кем я говорю?

– Это доктор Пэрриш. Я психиатр Макса. Я знаю, что могу помочь, если вы дадите мне возможность поговорить с Максом. Есть какой-нибудь способ соединить меня с ним?

– Нет, я не могу этого сделать, даже если очень захочу. Он не отвечает на звонки. Он сделал только один звонок – и это все. Он даже не взял трубку, когда ему звонила мать. Мы оставили ему сообщения. На его мобильный и на телефон в магазине.

– А что он сказал, когда вы с ним говорили? Какой у него был голос?

– Холодный, спокойный и собранный. Вы его психиатр. Какие у него проблемы?

– Я не могу обсуждать с вами его диагноз.

– Да вы что, издеваетесь? У этого парня бомба, а вы с нами в игры решили поиграть, док? А как же те дети, которых он держит в заложниках? Как же они?!

– Лейтенант, что он сказал вам – дословно? Чего он хочет? Он выдвигал какие-нибудь условия?

– Это конфиденциальная информация. Мы не даем ее даже родителям заложников. Нам совершенно не нужно, чтобы она попала в средства массовой информации.

– Клянусь, я буду соблюдать максимальную конфиденциальность. Пожалуйста, скажите мне. Это поможет мне понять, в каком состоянии он находится – и тогда я смогу остановить его.

– Хорошо, но только потому, что вы связаны с ним и его матерью! Но если я узнаю, что вы проболтались, если я увижу это онлайн или где-либо еще – вы дорого заплатите!

– Этого не случится, даю слово. Пожалуйста, скажите мне.

– У него четыре заложника, все четверо – дети. Он сказал, что убьет первого через пятнадцать минут и будет убивать дальше по одному каждые пятнадцать минут.

Эрик почувствовал, как в жилах у него стынет кровь. Это ужасным образом соответствовало ритуалу Макса, но все же что-то во всем этом было не так.

– А бомба? Бомба зачем?

– Потом он собирается взорвать себя и всех остальных.

Нет, на это Эрик не мог купиться – не в случае с Максом.

– Лейтенант, спросите себя. Разве это план? Если он действительно хотел бы убить кого-то – разве стал бы он так долго ждать? Почему он дает вам столько информации? Если он действительно хотел бы убить их – они бы уже были мертвы. И при чем тут бомба?

– Доктор Пэрриш, это вы мне скажите. У парня с головой непорядок.

– Все это говорит о том, что он не собирается убивать этих детей. Он не собирается взрывать бомбу. Он хочет совершить самоубийство с помощью полиции. Он хочет, чтобы ваши ребята его убили.

– Такая версия уже приходила нам в голову. У нас тут один из самых опытных и головастых ребят из Национальной безопасности, и он говорит то же самое.

– Национальная безопасность? – Эрик бросил взгляд на Лори, которая уставилась в пространство перед собой. – Лейтенант, этот мальчик не террорист. И он не сделает ничего из того, чем угрожает. Он просто…

– У меня нет времени на болтовню, док. Нам нужно спасать людей.

Эрик понимал, что это значит: они собираются убить Макса, пока он не убил кого-нибудь. Снайперы уже заняли свои позиции и были готовы стрелять.

– Лейтенант, неужели нет никакой возможности дать мне переговорить с ним?

– Нет, сэр, нет. Это не обсуждается. Это слишком опасно.

– Но я уверен, что смогу остановить его. Вы сможете спасти и его жизнь, и жизни его заложников.

– Простите, сэр, я должен идти. До свидания.

– Проклятье! – Эрик скрипнул зубами, отдавая Лори телефон.

Толстый коп хлопнул в ладоши.

– Что ж, сэр, вы слышали, что сказал лейтенант. Пожалуйста, разворачивайтесь и покиньте закрытую территорию.

– Эрик… – Лори коснулась его руки. – У нас есть телефон Мэри, если он позвонит ей – она сможет связать тебя с ним. Ты сделал все что мог. А теперь мы должны отступить.

– Сэр, послушайтесь свою жену. Уезжайте, немедленно. – Полицейский отступил, чтобы дать «БМВ» проехать. – Побыстрее, сэр!

– Окей. Будет сделано. Спасибо, офицер, – произнес Эрик, помахав ему рукой, и коп направился обратно на свой пост. А Эрик повернулся к Лори, чмокнул ее в щеку и открыл дверцу «БМВ».

– Пожелай мне удачи, – сказал он, а потом выпрыгнул из машины и побежал со всей скоростью, на которую был способен.

Глава 40

Эрик помчался к ограждению, перемахнул через невысокий заборчик и рванул прямо к автостоянке, зная, что грузный полицейский просто не сможет найти его в темноте и суете, царящей там: здесь были полиция, «скорая помощь», агенты ФБР, агенты АТО[15], сотрудники спецназа в своих пугающих черных шлемах бегали туда-сюда. Ночной воздух то и дело оглашался голосами из громкоговорителей, люди кричали, дети плакали, полиция тщетно пыталась установить хоть какое-то подобие порядка. А снайперы на крыше «Нейман Маркус» уже засели на боевых позициях.

Эрик пригнулся и побежал к моллу, прячась в тени машин «скорой помощи», потом за пожарными машинами, которые стояли недалеко от выхода. Он осторожно пробирался вперед, ища способ проникнуть внутрь: полицейские в коричневых, синих и черных мундирах уже отогнали всех посетителей от выхода, и теперь там не было никого, кроме самих полицейских, пожарных и работников других служб, отвечающих за эвакуацию и спасение людей в экстренных ситуациях типа взрыва бомбы или пожара. Командный центр находился слева, на расстоянии около сотни футов, поэтому Эрик спрятался за блестящим зеленым пожарным грузовиком.

Пожарные стояли кучкой около грузовика, спиной к Эрику, и о чем-то оживленно разговаривали, поэтому Эрика никто не заметил. Некоторые из них сняли куртки – ночь была очень теплая – и остались в футболках и огнеупорных штанах на подтяжках. Куртки они повесили на грузовик.

Эрик понял, что это его единственный шанс. Он схватил одну из курток с надписью «Кэмпбелл» на спине, натянул ее и побежал к моллу. Голову он на всякий случай пригнул. Добежав до входа, он вошел внутрь с группой пожарных, с ужасом заметив, что снайперы заняли здесь позиции по всему периметру. Макс представлял собой отличную мишень из-за стеклянной витрины магазина. Пожарные разошлись в разные стороны, полицейские поспешно выводили на улицу последних покупателей, а Эрик побежал прямо к магазину видеоигр.

– Макс! – позвал он.

И Макс обернулся – он стоял около прилавка в черных непрозрачных очках и черной толстовке.

– Доктор Пэрриш. – Макс повернул дуло охотничьего ружья в его сторону.

Эрик старался не смотреть на ружье. Он не мог видеть глаза Макса – их закрывали стекла очков.

– Ты не хочешь в меня стрелять. Ты ни в кого не хочешь стрелять.

– Вы в этом уверены? – Голос Макса звучал очень холодно, Эрик никогда не слышал у него такого голоса.

– Да.

– И почему же?

– Потому что я знаю тебя и знаю, что ты не хочешь застрелить меня или кого-нибудь еще. – Во рту у Эрика пересохло. – Ты не такой.

– Вы недостаточно хорошо меня знаете, доктор Пэрриш.

– Можно мне опустить руки? Ты не мог бы убрать ружье?

– Нет. Держите руки вверху.

– Макс, что ты делаешь?

– А как вы думаете, что я делаю? У меня пять заложников. Они заперты в подсобке. – Макс взглянул на часы, затем поднял глаза, выражение которых невозможно было понять за темными очками. – Через пять минут я выведу одного из них и убью. Я как раз решаю, какого.

Эрик содрогнулся, как будто его окатили ледяной водой. Он чувствовал, как эти слова, сказанные безучастным, ровным голосом, проникают ему под кожу, заставляя все его существо трепетать от ужаса. Он не знал такого Макса – без лица, в темных очках и с оружием. Это был не тот Макс, который приходил к нему в кабинет и рассказывал о своих потаенных чувствах. Эрик сейчас был близок к тому, чтобы поверить: этот Макс в состоянии убить детей-заложников и взорвать торговый центр.

Но все же в глубине души он надеялся, что это не так.

– Вы не верите мне, не так ли?

– Я верю в тебя, Макс. Я верю в тебя.

Эрик говорил искренне, от всего сердца, не как врач и даже не как отец, а как человек, который стоит перед лицом смерти с поднятыми руками и не знает, выйдет ли отсюда хоть кто-нибудь живым.

– Что это значит? Что значит – вы в меня верите?

– Это ничего не значит. Это просто чувство. Эмоция. Не надо ее анализировать и раскладывать по полочкам. Все очень просто. – Эрик чувствовал, как будто выпускает наружу что-то очень важное, что все это время пряталось внутри него. – Я здесь ради тебя. Я хочу, чтобы ты вышел отсюда – живым. Я не хочу, чтобы ты умирал, ты слишком хороший для этого. И слишком молодой. – Эрик кивнул через плечо, в сторону балкона. – Там снайперы, Макс. Они готовы убить тебя, пока ты не убил кого-то еще. И я думаю, что ты здесь именно поэтому. Я думаю, что именно этого ты и добиваешься. А я здесь ради тебя, чтобы сказать тебе, что это неправильный путь. Так не должно быть. Я хочу, чтобы ты отпустил этих детей и сам вышел отсюда вместе со мной.

– Все так, как должно быть. Эти дети должны умереть, и я должен умереть. Бомба должна взорваться, и все должны умереть.

– Нет, – мягко сказал Эрик. – Пожалуйста, можно я опущу руки?

– Ладно, – ответил Макс после секундного раздумья.

– Спасибо. – Эрик медленно опустил руки, но с места не сдвинулся, понимая, что закрывает собой Макса от снайперов. Они не станут стрелять в Макса, пока Эрик его прикрывает. По крайней мере, он на это надеялся.

– Просто уходите, доктор Пэрриш. Вам не нужно тут быть. Не нужно вам видеть, что тут будет.

– Я никуда не уйду без тебя.

– Рене умерла… Буля умерла… – Макс взглянул на часы. – Все умерли.

– Я не думаю, что ты убил Рене.

– Правда? – Макс фыркнул. – Четыре минуты.

– Если ты убил ее – скажи мне. Потому что, как я уже сказал, я не верю тебе – я верю в тебя.

– Это очень трогательно, доктор Пэрриш, но… – Макс замолчал, сглотнул: – Если вы хотите знать правду – то я сам не знаю, убил я ее или нет. Теоретически я мог это сделать. И скорее всего, я это сделал. Ведь это именно то, чего мы оба с вами боялись, правда? Вы тоже боялись этого – не зря же вы задавали мне столько вопросов о ней…

– Почему ты говоришь, что не знаешь, убил ты ее или нет?

– Потому что я был пьян. – Макс чуть опустил свое ружье.

– Что ты имеешь в виду?

– Я напился. Пил водку. У моей матери ее всегда полно, я и взял. После Булиной смерти я был очень расстроен, я звонил вам, помните?

– Конечно. – Эрик слышал, что голос Макса немного потеплел, теперь он был чуть больше похож на того мальчика, который приходил к нему на сеансы.

– Я просто хотел пить, не хотел думать обо всем этом. Припарковался около школы, никто меня не видел, и просто сидел и пил. Уснул в машине, а когда проснулся – снова стал пить. Хотел посмотреть, можно ли напиться до смерти.

Эрик вдруг уловил какое-то движение у себя за спиной. Боковым зрением он заметил черную тень снайпера на балконе, перед магазином «Тиффани». Он стоял точно между снайпером и Максом.

– А где ты был вчера утром, когда ее убили?

– Я проснулся на Джайент-Паркинг, у меня было страшное похмелье. И я типа ничего не помню.

– А где это – Джайент-Паркинг? Это далеко от Пикеринг-парка?

– В пятнадцати минутах. Я отключился, а когда очнулся – даже не понял, где я. Наверное, пьяный куда-то ехал.

Эрик слушал, а сам не мог не думать о снайпере. Под тяжелой пожарной курткой пот градом катился по спине.

– Когда я проснулся, было уже, наверное, часа три дня, и я продрал глаза, включил радио, а там… сказали, что Рене… умерла… – Макс запинался, словно слова застревали у него в горле. – Я не знаю, делал я это или нет, но возможно – это был я. И теперь я должен за это заплатить, все должны за это заплатить.

– Макс, а вдруг ты этого не делал? Вдруг это сделал кто-то другой?

– Кто? Кто мог сделать такое?! – Голос Макса стал почти умоляющим. – Ответьте мне! Скажите! Я чокнутый, я тот, кто все время тюкает себя по башке! Я тот, кто представлял себе, как убивает ее, – и вот она мертва. Я думаю, именно я это сделал, а вообще это теперь не имеет никакого значения, потому что теперь ничто не имеет значения. У меня ничего нет. Ничего и никого. Все умерли. – Он взглянул на часы. – Три минуты.

– Твоя бабушка не хотела бы, чтобы ты это делал. Твоя бабушка хотела бы, чтобы ты сейчас отпустил этих детей и вышел вместе со мной.

– Моя бабушка мертва. У меня больше никого нет.

– Это неправда. У тебя есть… желтый кролик.

– Что?!

– Желтый кролик. Я видел его в твоей комнате. Рядом с твоей постелью, около фотографии. – Эрик импровизировал, но очень надеялся, что попал в точку. – Мне было интересно увидеть его. В комнате, увешанной разными плакатами и постерами видеоигр – маленький желтый кролик, который плохо сидит. Вот любопытно – почему ты сохранил его?

– О, ради бога…

– Скажи мне, крутой парень в солнечных очках, не говоря уже о ружье… – Эрик постарался добавить нотку юмора в свой голос. – Почему кролик?

– Да это просто игрушка, вот и все.

– Игрушка из самого лучшего времени твоей жизни?

– Точно.

– Ты был счастлив тогда?

– Да.

– А что, если ты снова можешь стать счастливым?

Макс не отвечал.

– Ты можешь быть счастливым. Даже после всего того, через что тебе пришлось пройти, – ты можешь быть счастлив, а я могу тебе помочь. Дай мне шанс.

– И? – сказал Макс после паузы.

– И мы вместе сделаем это, терапия поможет. Знаешь, мы с тобой вместе заблудились в темной пещере, но мы можем найти из нее выход. У тебя есть фонарик, а я возьму тебя за руку.

– Нет, спасибо. Слишком поздно.

– А что насчет бомбы?

– А при чем тут бомба?

– Где она?

Макс кивнул в сторону продуктовой сумки, лежащей на прилавке, и Эрик сглотнул.

– Она готова к взрыву?

– Нет, это по-другому работает.

– Где же ты ее достал?

– Я ее сделал. Это несложно, можете сами в интернете посмотреть.

– Да, верно. – Эрик читал об этом, но все равно ему трудно было представить себе такое: Макс мастерит бомбу… А ведь мальчик даже дома не был. Где он ее мастерил? И откуда взял ингредиенты? И время? – Я бы хотел на нее посмотреть. Хочу увидеть, как выглядит бомба.

– Нельзя вам на нее смотреть, правда. Она упакована.

– И все-таки я бы хотел ее увидеть. Покажи мне ее.

Макс постоял, потом пожал плечами:

– А почему вы сами не подойдете и не посмотрите?

– Я не могу двинуться с места.

– Почему? – Макс чуть поднял голову, но Эрик не был уверен, что он может разглядеть в этой темноте снайпера у него за спиной.

– У меня за спиной снайпер, он занял боевую позицию, а эти ребята специалисты. Он собирается выстрелить в тебя из-за моего плеча – или прямо через меня.

– Ну так отойдите в сторону, доктор Пэрриш.

– Нет, я останусь на месте. Если они хотят выстрелить в тебя, им придется сначала застрелить меня.

– Вы серьезно?

– Да.

Макс снова помолчал, закусив губу.

– Пожалуйста, отойдите.

– Нет.

– Тогда я отойду. – Макс делал шаг в сторону – и Эрик сделал то же самое, зеркально отразив его движение. Макс шагнул вправо – и Эрик тоже, снова став его зеркалом.

– Я здесь ради тебя, Макс. И я никуда не уйду.

– Так вы тут стоите и типа меня спасаете, что ли?

– Нет, я стою здесь как твой дублер. Понимаешь, что это значит?

– Нет.

– Это значит, что я буду стоять на твоем месте до тех пор, пока ты не будешь готов встать на свое место сам. Я не могу тебя спасти – я могу лишь помочь тебе, а спасти себя можешь только ты сам. – Эрик почувствовал, что Макс прислушивается к нему, поэтому продолжил: – Я не могу позволить им убить тебя. И не могу позволить тебе убить себя. Я хочу показать тебе, что у тебя есть другой выбор. Это моя работа – быть рядом с тобой всякий раз, когда тебе кажется, что выбора нет, помогать тебе каждый раз, когда тебе кажется, что надежды не осталось. Помочь тебе понять, что ты снова можешь быть счастлив – и ты будешь счастлив.

– Это невозможно.

– Нет, возможно. Я уверен в этом.

– Откуда вы знаете?

– Потому что со мной так было. – Эрик подумал, что если в принципе существует подходящее время для саморазоблачения, то оно настало. – Я страдал тревожным расстройством. Держал это в тайне – и эта тайна отдаляла меня от остальных. Я думал, это никогда не закончится, думал о том, чтобы закончить все разом, – много раз думал. Но потом я прошел терапию, и мне стало лучше. Это была нелегкая работа, но мне помог замечательный врач. Он до сих пор есть в моей жизни и навсегда в ней останется. Он стал мне отцом, которого у меня никогда не было.

– Звучит неправдоподобно.

– Но тем не менее это абсолютная правда.

– И вы думаете, что можете сделать то же самое для меня?

– Не для тебя, а вместе с тобой.

– Вы хотите стать для меня отцом, которого у меня никогда не было?

– Нет, я хочу стать психиатром, которого у тебя никогда не было. Я хочу помогать тебе, когда тебе нужна помощь. Хочу давать тебе внимание и время – столько, сколько тебе нужно. Я хочу дать тебе шанс, которого ты никогда не имел. Ты позволишь мне это? Дай шанс нам обоим, Макс. Это – не ты, не настоящий ты: ружье, бомба, заложники… – Эрик кивнул в строну продуктовой сумки. – Знаешь что? Я вообще думаю, что эта бомба ненастоящая. Я думаю, ты оделся как плохой парень из видеоигры и раздобыл где-то старое ружье, а потом сказал, что у тебя есть бомба, – и все тебе поверили. Но я не думаю, что она настоящая. Я прав?

Макс не ответил, все так же прячась за темными очками. Он взглянул на часы, но ничего не сказал.

– У тебя хоть патроны есть?

– Нет, – тихонько пробормотал Макс.

– Слава богу. Значит, теперь нам надо отсюда выйти, и мы отпустим этих детей – потому что ситуация слишком опасная. В любой момент может начаться стрельба, все на взводе, и ты даже не представляешь себе, что там творится снаружи, на парковке. – Эрик кивнул на телефон: – Возьми трубку и позвони матери. Скажи ей, пусть она передаст лейтенанту Джена, что ты выпускаешь детей. Что бомба – это муляж. Что мы – ты и я – выходим без оружия. Без оружия. Скажи ей, что все закончилось.

– Нет, я не скажу. – Макс не двинулся с места. – Нет.

– Да, скажешь. – Эрик уже не мог остановиться, пришло время. – Я пойду впереди тебя. И я не хочу, чтобы снайперы продырявили меня, пытаясь попасть в тебя.

– Нет, не надо. – Макс сделал неуверенный шаг в сторону. – Я не знаю…

– Я пойду впереди тебя, Макс.

И Эрик начал двигаться к прилавку.

– Нет, стойте.

– Не делай резких движений, просто подойди ко мне с этой стороны прилавка и положи ружье на пол.

– Нет.

– Да, пожалуйста, сделай это!

Наконец Макс послушался: он пошел навстречу Эрику, положил ружье на пол и упал на колени, содрогаясь в конвульсиях.

– Простите, пожалуйста, простите меня! Мне так жаль!

– Я знаю. – Эрик помог Максу подняться и прижал его к себе крепко-крепко, стараясь заслонить его от снайперов. – Молодец, Макс. Ты хороший парень. Все кончено.

– Я не этого хотел, я совсем не этого хотел!

– Я знаю, знаю. Позвони маме. – Эрик протянул телефон Максу, все еще прижимая его к себе, и Макс всхлипнул и расплакался, а потом набрал номер и прижал трубку к уху.

– Мам? – сказал он, захлебываясь слезами.

Глава 41

Эрик и Макс прошли по коридору, подняв руки вверх. Эрик сказал лейтенанту Джена по телефону, что Макс безоружен и что бомба муляж, поэтому лейтенант дал им четкие указания, как безопасно выйти из молла. На балконе стоял целый ряд снайперов, их лица были спрятаны под шлемами. Эрик с Максом освободили заложников – перепуганную продавщицу и четверых мальчишек с опухшими от слез лицами, все четверо были из дневного футбольного лагеря.

Власти поняли, что опасность миновала, но Эрик чувствовал, что они злые как черти, – и в общем-то по праву.

– Мне страшно, – сказал Макс, идя к выходу с поднятыми руками.

– Сохраняй спокойствие, все в порядке. – Эрик вел его вдоль светящихся рекламных щитов на стене, на которых красивые женщины демонстрировали косметику «Элмей» и выставляли вперед дорогие кожаные сумочки, – должно быть, в «Нордстром» была распродажа.

– Как вы думаете, что они со мной сделают?

– Нам придется это выдержать. Сам увидишь. – Эрик не хотел сейчас распространяться на эту тему, потому что неизвестно, к чему это могло привести: Макс мог изменить решение и попытаться сбежать, могла начаться стрельба – и его убили бы.

– Как вы думаете, надолго меня посадят в тюрьму?

– Держи руки над головой и иди медленно, вот так, молодец. – Эрика слепили прожекторы, направленные на входную дверь, и он мог видеть только силуэты толпы, стоящей у входа, примерно в сотне футов от двери. За ними мелькали тени машин «скорой помощи», пожарных машин и военных джипов. Из-за стеклянной двери доносились крики и шум толпы.

– Доктор Пэрриш, а как же мы откроем дверь, если у нас руки подняты?

– Я думаю, они сделают это за нас, парень.

Теперь Эрик мог разглядеть шеренгу полицейских, выстроившихся у двери.

– Макс, держи руки над головой и делай то, что они говорят.

– Мне так страшно, – пробормотал Макс.

И это было последнее, что услышал от него Эрик, потому что полиция вдруг хлынула внутрь мощной волной, эта волна завертела их и оторвала друг от друга.

– Мы безоружны! Безоружны! – кричал Эрик и услышал, как кричит Макс, но его голос потонул в оглушительных криках полицейских, отдававших приказы.

– На пол! Быстро на пол! – орали копы, и не успел Эрик сообразить, что делать, как перед ним возник полицейский и толкнул его со всей силы. Они сбили его с ног и прижали к полу, заведя руки ему за спину и крепко сковав наручниками запястья, так, что он уткнулся лицом в землю, почти не состоянии дышать.

– Вы арестованы, сэр! Все, что вы скажете, может быть использовано против вас, – начал говорить один из полицейских.

Продолжения Эрик не услышал – у него гудело в ушах от удара головой об пол. Копы поставили его на ноги и взяли под стражу.

– С дороги, освободите проход! – кричали копы, таща его из торгового центра на улицу. Он все время пытался изогнуться и оглянуться назад, чтобы посмотреть на Макса, но парня было не разглядеть в толпе полицейских, которые волокли его к машине, припаркованной около бордюра.

– Эрик, я звоню Полу! – крикнул кто-то из толпы, и Эрик увидел Лори, которая бежала за полицейскими, подпрыгивая, чтобы он мог увидеть ее за их головами, и размахивая руками.

– Идемте, идемте с нами! – орали полицейские, все одновременно, они буквально волокли Эрика за руки к открытой дверце машины. Запихнули внутрь, пригнув ему голову, затем захлопнули дверь. Внутри джипа было темно, сиденья были пластиковые, а передние места отделены от задних металлической сеткой. Спереди уже сидели двое копов.

Машина чуть качнулась и тронулась с места.

Эрик потряс головой, пытаясь избавиться от головной боли. Плечи у него затекли, их тоже свело болью, так же как и запястья. Он слегка подался вперед, чтобы не облокачиваться на них. Глядя в окно, на толпу тинейджеров, которые что-то кричали, держа в руках сумки «Аберкромби» и «Нордсторма», он вдруг заново ужаснулся тому, что весь этот кошмар устроил Макс. Но в то же время он чувствовал облегчение, что никто не пострадал, включая самого мальчика, хотя, конечно, нынешнее положение Макса было далеко от нормального.

Машина выехала на Молл-роуд и остановилась, ожидая, пока полицейские разберут баррикады, мешающие проехать. ФБР, АТО, полиция, медики и пожарные – все пытались заглянуть в машину, и Эрика вдруг снова поразило осознание того, насколько ненормально все, что происходит вокруг.

– Офицеры, – произнес он достаточно громко, чтобы его услышали за решеткой, – куда мы едем? Что вообще происходит?

– Сэр, мы направляемся в Главное полицейское управление Мэриона.

– Так вы из Главного управления Мэриона? – Эрик знал, что это управление крупнее, чем полиция Рэднора, и курирует большинство крупных объектов бизнеса и производства на территории комплекса «Король Пруссии».

– Да.

– В чем меня обвиняют? В чем обвиняют мальчика?

– Помощник окружного прокурора ответит на все ваши вопросы. Мы будем на месте минут через пятнадцать – если не будет пробок.

– Этот мальчик… он на грани суицида.

– Мы предупредим их.

Машина с ревом выехала из комплекса молла, Эрик так и сидел на темном заднем сиденье с наручниками на запястьях. Улицы были забиты полицейскими джипами, пожарными машинами, «скорыми» и другими транспортными средствами властей, машины двигались бампер к бамперу, и рядом ехали фургоны телевизионщиков с воинственно торчащими кверху антенками спутниковой связи, со сверкающими логотипами NBC, ABC, FOX, CBS и даже CNN. Вся эта процессия проехала по деловому району «Король Пруссии», мимо «Макдоналдса», «Чили’с», магазина матрасов, мимо сетевого магазина гаджетов и миллиона других магазинов и магазинчиков, которые оказались практически в блокаде из-за невероятного наплыва машин, вызванного событиями в молле.

Внезапно Эрика оглушил рев полицейской сирены. Он инстинктивно попытался закрыть уши руками, но наручники не дали ему пошевелиться. Он поморщился от боли, которая шла от запястий к локтям и выше и заставляла его нервы натягиваться как струны. Повернув голову, он попробовал высмотреть в окне Макса, но увидел только две полицейские машины, которые составляли эскорт их автомобилю вместе с мотоциклистами.

Неожиданная вспышка почти ослепила его, Эрик зажмурился, а потом открыл глаза и разглядел за окном небольшой фургончик без логотипа – тот ехал вровень с их машиной и из него снимали то, что происходит внутри машины: объектив камеры смотрел на Эрика, словно дуло ружья…

– Ты веришь этому болвану? – пробурчал полицейский, который был за рулем, а другой негромко выругался сквозь зубы.

Они оторвались от телевизионщиков и поехали дальше, словно по выделенной полосе, между рядами обычных машин, в которых водители глазели на них и снимали их на камеры, а подростки на задних сиденьях все сплошь были с телефонами – и тоже снимали видео и фото. Вся эта процессия подъехала наконец к участку, вокруг которого было просто море огней, так что участок казался островом в этом облаке из света, тумана и сигаретного дыма.

Машина приблизилась к участку и чуть притормозила, чтобы въехать на парковку, где яблоку было негде упасть: здесь были представители массмедиа, их машины и аппаратура были просто везде, на каждом свободном квадратном сантиметре пространства. Толпа репортеров осаждала сам участок, но их сдерживала двойная линия полицейских Главного управления Мэриона в черной форме. А за этой живой баррикадой… Эрик никогда в жизни не видел столько камер, диктофонов, микрофонов и всяких других устройств, а также такой толпы репортеров, фотографов и телевизионщиков.

Все полицейские машины остановились одновременно, подъехав вплотную к линии полицейских. Эрик посмотрел в окно и увидел, что в отличие от Рэднора Главное управление Мэриона представляет собой отдельное здание из красного кирпича, довольно старое, с белыми портиками на фасаде. Копы разом выскочили из машин, словно по команде, и Эрик вытянул шею на своем сиденье, стараясь рассмотреть все получше. Он видел, как полицейские разделились на две группы. Те, кто был в первой группе, направились к машине Макса, а остальные встали около его двери.

– Сэр, выходите, пройдемте с нами, быстрее! – сунул голову в открывшуюся дверцу офицер в черной форме.

– Хорошо.

Эрика вытащили наружу и окружили, а он все пытался разглядеть, где находится Макс. Он понимал, что парень сейчас страшно напуган – и не только последствиями того, что он сделал, но и всем этим хаосом, кучей людей в военной форме вокруг себя, воющими сиренами и сверкающими мигалками.

– Макс! – позвал Эрик, но Макса не было видно за спинами полицейских, которые сопроводили его к дверям участка и втолкнули внутрь. Мэри и Зака Эрик тоже нигде не видел, поэтому он еще сильнее испугался за Макса.

– Офицер, – обратился он к копу, который ввел его внутрь и повел по ярко освещенному помещению, полному людей в форме, – этому мальчику нужна помощь. За ним нужно внимательно следить, он на грани суицида…

– Я скажу сержанту, сэр, побыстрее, идите же!

– Я иду, но ему действительно нужна помощь…

– Я понял, сэр, – ответил полицейский, вид у него был весьма напряженный. Он повел Эрика в коридор направо, в то время как Макса повели налево.

Эрик обернулся, чтобы хоть краем глаза увидеть Макса, но ему удалось разглядеть только кучу полицейских в черной форме. У него защемило в груди – он понимал, что сделал для Макса все что мог, но теперь не знал, как все это повернется и что дальше будет с мальчиком.

Глава 42

– Еще одна чудесная заварушка! – Пол вошел в большую комнату для допросов с улыбкой, которая казалась, однако, слегка натянутой.

– Спасибо, что пришли. – Эрик посмотрел на него с благодарностью со своего прикрученного к полу стула. С него сняли наручники, но запястья у него все еще ныли. Пожарную куртку у него отобрали, так же, как и телефон.

– Благодарите господа за Лори, только не говорите ей, что я это сказал. Вам не понять, что это такое – все школьные годы иметь сестру-гения. Это все равно что пытаться соответствовать недостижимому идеалу. – Пол водрузил на серый грязноватый стол свой дипломат.

– Где она? Она здесь?

– Нет, ей пришлось вернуться на работу. Какая-то авария на 202-й улице, что неудивительно – при таком-то движении! На улицах сейчас просто цирк какой-то.

– Я знаю. – Эрик мог себе представить, что творится за стенами полицейского участка: через большое окно слева был слышен шум толпы, собравшейся около здания, и можно было рассмотреть представителей разнообразных организаций: ФБР, АТО, Национальная безопасность – у всех у них на спинах красовались яркие эмблемы. Все они пялились на него, когда его вводили внутрь с руками за спиной и склоненной головой.

Пол опустился на стул в углу стола, поддернув свои тонкие слаксы.

– Итак, моя сестрица рассказала мне всю историю: вы, значит, полезли внутрь молла, чтобы спасти ребенка. Я, похоже, теперь сам готов влюбиться в вас по уши.

Эрик улыбнулся:

– Я просто хотел, чтобы все остались живы.

– Ну, они остались, а вы сидите тут в наручниках. А ведь, по идее, вас должны были бы благодарить, а не арестовывать. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, да?

Эрику не нужно было благодарности и славы.

– Так что нам теперь делать?

– Мы с вами как следует потолкуем. Через полчаса начнется большая игра. Они буду вас допрашивать, прямо здесь.

– Я арестован, но за что? Я что, уже официальный преступник?

– Пока нет, вы пока не находитесь под судом, и я надеюсь, что мы сможем отыграть у них мяч и заставить их снять обвинения в ваш адрес.

Эрик вздохнул с некоторым облегчением.

– Как?

– Давайте я вам объясню. Они будут задавать вам вопросы, а мы ответим на те вопросы, на которые вам будет удобно ответить.

– Окей. – Эрик замялся. – Но… разве сейчас что-то изменилось по сравнению с ситуацией в Рэдноре? Вы говорили мне, что я не обязан отвечать ни на какие вопросы, что у меня есть право, защищенное законом.

– Это было тогда. А сейчас – это сейчас. Сейчас другая ситуация с точки зрения закона, довольно запутанная. – Пол помолчал. – Первое, что вы должны усвоить, это то, что вы военный трофей для трех армий. Это все равно как если бы сразу три уличные банды воевали за влияние в одном районе. Вы – район.

– Я догадался.

– Федералы хотят свою долю пирога потому, что все случилось на территории торгового центра, а значит, подпадает под действие сразу нескольких федеральных законов, особенно этих новых, о борьбе с терроризмом, тех, где про бомбы и другие взрывчатые вещества, и еще про заложников. Главное управление Мэриона вступило в игру потому, что торговый центр находится в округе Монтгомери и были нарушены законы Уголовного кодекса: похищение, незаконное проникновение, угрозы. А третья инстанция – это Рэднор, потому что девочка-то все еще мертва.

– Рене Бевильакуа.

– Да. Вот на этом я и хочу сыграть. – Пол чуть наклонился вперед. – Федералы должны отвалиться потому, что не было там настоящей бомбы и настоящего оружия. Объективно говоря, они ничего не могут предъявить ни вам, ни даже Максу. А если что – они будут выглядеть как ослиные задницы, потому что все, что там было, – это ребенок с пустой обувной коробкой. Улавливаете мою мысль?

– Да.

– Настоящие игроки, хотите верьте, хотите нет, это лига джуниоров – Главное управление и Рэднор. Главное управление имеет больше шансов, потому что Макс взял этих ребят в заложники, а это уголовное преступление, как ни крути, причем преступление против детей, как вы знаете, это абсолютное «ни-ни».

– Макс сам несовершеннолетний.

– В данном случае это не имеет никакого значения. Хорошая новость в том, что Главное управление выйдет с обвинением против Макса, а не против вас.

– Это не хорошая новость. – Сердце у Эрика упало.

Пол нахмурился.

– Хватит беспокоиться о Максе! Прекратите, немедленно!

– Я не могу, он мой пациент. На самом деле это ему нужен адвокат, и я надеюсь, что вы согласитесь его представлять.

Темные глаза Пола вспыхнули.

– Вы что, сумасшедший? У него есть мать и папаша или кто там вместо него, этого вполне достаточно! Этот парень в любом случае получит адвоката. А я не могу его представлять.

– Почему?

– Потому что существует конфликт интересов между вами двумя. Все копы сейчас пытаются разобраться, что, черт возьми, происходит. Они до сих пор подозревают вас в убийстве и выясняют, что делал Макс этой ночью, потому что считают, что он совершенно чокнулся. Вот прямо сейчас, в эту самую секунду, они сидят голова к голове, пытаясь разобраться, кто из вас двоих сделал это и сделал ли это кто-то один из вас или вы действовали сообща!

– Я не собираюсь бросать его. Он по-прежнему нуждается в помощи. Он на грани самоубийства! Вы понимаете, что это значит?

– Эрик, из-за этого парня вы сейчас находитесь здесь. – Пол подался вперед, положив руки перед собой на стол. – У нас нет времени разговаривать об этом, потому что вам вот-вот станет по-настоящему жарко – так жарко, как никогда в жизни не было.

– Что вы имеете в виду?

– У вас по-прежнему есть информация по Бевильакуа, которая им нужна. Они хотят знать, что именно Макс говорил вам во время ваших сеансов, почему вы послали копов его искать и почему вы преследовали девочку от работы до самого дома. Они хотят знать все, что вы знаете о Максе и его причастности к ее убийству.

– Если он причастен. – Эрик не собирался сообщать Полу о том, что Макс рассказал ему в магазине видеоигр – это по-прежнему была профессиональная тайна, то, что это было сказано не в его кабинете, не делало информацию менее конфиденциальной.

– Ну да, если он причастен, но у них куча вопросов, и они очень хотят, чтобы вы на них ответили.

– Я не знаю, кто убил эту девочку.

– Но тем не менее вы ведь знаете больше, чем они, верно? Вы знаете то, что даже мне не хотите говорить, правильно? Я вижу это по вашему лицу. Убийство Рене – это событие номер один на сегодняшний день, и они собираются заставить вас выдать им всю информацию.

– Я имею законные права, и в этом смысле ничего с сегодняшнего утра не изменилось. – Эрик уже думал обо всем этом. – На самом деле ставки даже выросли. Мой пациент пытался покончить с собой сегодня вечером. У него нет никого в целом мире, кроме меня, и я не могу его предать. Потому что иначе, уверяю вас, он покончит с собой.

– Сегодня в полицейском участке Рэднора вы воспользовались своим правом – и они выпустили вас. И после этого произошло то, что произошло – вся эта фигня в молле. Вы правильно говорите – ставки действительно возросли.

– Что вы имеете в виду?

– Помните, что я говорил вам сегодня – о властях штата? И о том, что у них на руках все тузы, в то время как вы еще даже не поняли, что играете?

– Да.

– Говоря юридическим языком, вам вменяется в вину преступление, и степень вашей вины определяет прокурор. И она, кстати, обязательно была бы сегодня здесь собственной персоной, если бы не находилась в больнице, но уверяю вас – она и оттуда прекрасно командует парадом. В любом случае штат выступает против вас. И почему? Да потому что у вас есть информация, которая им нужна, и они ищут возможности ее получить.

– Какие?

– Они будут давить на вас. Если вы скажете им, что парень говорил о Рене во время сеансов, они дадут задний ход всему: федералы снимут обвинения против вас в нарушении закона о терроризме, Главное управление Мэриона отзовет обвинение в сопротивлении властям и нарушении законов в торговом центре, а Рэднор снимет с вас подозрение в убийстве или в покрывательстве убийцы, которые выдвинуты в связи со смертью Рене.

– Значит, если я сдам его – я спасу себя.

– Именно.

– Я должен продать его жизнь в обмен на спасение собственной задницы?

– Это проблема? – Пол выдавил из себя смешок.

– Я по-прежнему хочу воспользоваться правом на молчание. Если я заговорю, он воспримет это как предательство. Он потеряет единственного близкого человека, который у него остался. И он может покончить с собой.

– Что ж, тогда нам придется действовать по обстоятельствам, на ходу. – Пол тяжело вздохнул. – Давайте перейдем к следующему пункту. Моя линия защиты состоит в том, чтобы отделить вас от Макса. Попытаться доказать, что ваши действия сегодня вечером очень сильно отличаются от того, что делал он. Разница очень велика с точки зрения закона.

Эрику совсем не нравилось то, какой оборот принимал разговор.

– В Пенсильвании не особо разработан закон о взаимодействии с полицией – как раз этого-то вы и не делаете. Скорее всего, они обвинят вас в сопротивлении действиям представителей закона и в чинении им препятствий, но это всего-навсего правонарушение второй ступени. Обычно такие обвинения предъявляются при активных действиях, но вы ни на кого не нападали, не нарушали порядок, не призывали к беспорядкам, не сопротивлялись аресту. В вашем случае – когда ваши действия не принесли никому вреда и даже, наоборот, привели к положительному исходу, я думаю, они смогут предъявить вам по минимуму – что-нибудь вроде мелкого хулиганства с передачей дела в арбитражный суд. Это как бы наилучший вариант развития событий.

– Они могут доказать мою вину?

– Да. Вы не подчинились их приказам в экстремальной ситуации захвата заложников. Последствия могли бы быть весьма плачевными. Но они не станут ничего такого делать, если мы дадим им информацию, которая им нужна.

У Эрика голова шла кругом.

– Ну так каков же итог всего этого?

– Если вы будете придерживаться выбранной тактики молчания – вы проведете эту ночь в камере.

– Разве я не могу внести залог? Сколько это может стоить?

– Вам пока еще не предъявлено обвинение, эти дела так быстро не делаются. И я могу гарантировать вам, что они будут тянуть как можно дольше. Хотя даже не это самое неприятное.

– А что же тогда?

– Следующим шагом будет вызов вас в суд, перед большим жюри. Вы имеете право отказываться отвечать на вопросы полиции и прокурора, но потом вы предстанете перед большим жюри – и там уже оно будет решать, имеете ли вы право хранить молчание согласно Пятой поправке и раздела пять девять четыре четыре или все-таки обязаны ответить на все вопросы.

– Ну так это же хорошо, правильно?

– Неправильно. Прокурор может представить вас в весьма невыгодном свете и обвинить в том, что вы из-за своего отказа давать показания являетесь угрозой государственным интересам, интересам здоровья и спокойствия жителей штата. И они будут очень стараться выиграть. И тогда по решению суда вы обязаны будете обнародовать информацию.

– Это не может быть законно.

– Это политика, а политика и закон – это почти одно и то же. У судьи есть право принимать решение – и это касается не только и не столько убийства этой девочки. Речь идет о нападении на «Короля Пруссии». А «Король Пруссии» – это самый крупный торговый центр в стране, он даже больше, чем молл «Америка», – шутка ли, два миллиона квадратных футов! Там работает семь тысяч человек, и он представляет собой самый большой туристический объект, приносящий в казну много денег.

– Откуда вы все это знаете?

– Я изучал вопрос, а моя жена шопоголик. Как я уже сказал, если вы думаете, что «Король Пруссии» – это только коммерция и что за ним не стоят очень и очень влиятельные люди, которые вполне в состоянии повлиять на решение большого жюри, вы сильно ошибаетесь. А судья – должность выборная, и далеко не всегда решающим фактором являются заслуги. Судьи становятся судьями частенько потому, что у них есть деньги и связи, а не потому, что им идут их черные мантии. Так что давайте будем реалистами, хорошо?

Мысли у Эрика путались. Но он понимал, к чему клонит Пол.

– Судья может отдать распоряжение – и присяжные примут решение, по которому вам придется сказать очень многое, может быть, не все, но гораздо больше, чем вам хотелось бы. А если вы не подчинитесь этому решению – окажетесь в тюрьме за неуважение к суду.

– Как надолго?

– Пока не подчинитесь. Подобные решения не имеют срока действия. Судьи на самом деле так же свободны в принятии решений, как и окружной прокурор. Они все работают на одного и того же босса. Его Величество Доллар.

Эрик не мог сосредоточиться на деталях, но понимал, что теперь его проблемы куда серьезнее, чем раньше.

– Но не могут же они держать меня за решеткой все время!

– Могут. Пока вы не заговорите. Не очень-то много существует законов, касающихся подобных случаев с мозгоправами, но вряд ли вы хотите войти в историю как создатель нового закона?

– Но как можно отправить за решетку человека, который не совершил преступления?!

– Как преступление может рассматриваться неуважение к решению суда. Если вы откажетесь выполнять решение суда – это неуважение. Теперь вы понимаете, что у них все шансы против вас?

Самое ужасное, что Эрик это понимал.

Глава 43

Через десять минут Эрик сидел за столом рядом с Полом, а в комнате для допросов вдруг оказалось полно народу. Несколько агентов ФБР и АТО встали у стены, рядом с представителями Национальной безопасности. Вместо приветствия они ограничились легкими кивками в сторону, когда тот раздал им свои визитные карточки. Эрика федеральные агенты не удостоили своего внимания, и он понял, что теперь представляет собой низшую форму жизни – заключенный. Ты сам по себе, а мы против тебя.

Перед Эриком было зеркальное окно, такое же, как в полицейском участке Рэднора, хотя отражение здесь было более четким. Эрик старался не смотреть на свое отражение – ему не хотелось видеть себя под арестом. У него забрали пожарную куртку, которая хоть как-то его прикрывала, и теперь он чувствовал очень уязвимым в своем пропотевшем сером спортивном костюме, без телефона, пейджера и бейджика с ID-картой. Он стал каким-то безликим: сорока-с-чем-то-летний белый парень, среднего роста и телосложения, преступник.

Эрик и Пол сидели напротив детектива Роадеса из полиции Рэднора и капитана Алана Ньюмайера из Главного управления Мэриона. Последнему было около сорока, он был очень высоким – футов, наверное, шесть с половиной, с ежиком коротко стриженных волос цвета соли с перцем. Его яркие голубые глаза были прикрыты веками, а вытянутое морщинистое лицо покрывал свежий загар. Он был одет в черную форму, грудь его казалась слишком широкой из-за бронежилета, и это делало его похожим на черепаху. Слева от него сидел помощник окружного прокурора Пит Мастелл, с которым Эрик был знаком давным-давно, еще с тех пор, как тот был младшим прокурором. Ему было около тридцати, темные волосы блестели от геля, а острые карие глаза, как всегда, были слегка тревожными. Эрик обрадовался, увидев его: он помнил совместные пикники и матчи по софтболу, куда он ходил вместе с Кейтлин, хотя теперь, конечно, ни о какой дружбе и речи быть не могло. Но он по крайней мере порадовался, что Кейтлин хотя бы не помощник того же самого прокурора.

Тут его кольнула мысль о Ханне – и это вызвало волну печали: он не разговаривал с ней накануне и чувствовал себя отрезанным от нее.

Пол хлопнул в ладоши.

– Так, ребята, доктор Пэрриш выразил готовность встретиться с вами и все обсудить. Хотя излишне говорить, что он был не обязан. Впрочем, давайте сначала обсудим процедуру. Я не отдам своего клиента на съедение сразу нескольким акулам, поэтому вы, ребята, договоритесь между собой, кто будет у вас главным, – и мы будем отвечать на вопросы, которые задаст он.

На другой стороне стола все зашевелились – поджали губы, сузили глаза, а помощник прокурора коротко фыркнул.

Капитан Ньюмайер поднял указательный палец, как будто призывая всех подождать:

– Что ж, доходчиво. Задавать вопросы буду я.

– Спасибо. И еще – есть ли объективные причины для присутствия в этой комнате федералов? – Пол махнул в сторону федеральных агентов, стоящих у стены. – Это похоже на запугивание, хотя я уверен, что это не входило в ваши намерения.

Один из агентов ответил:

– Я специальный агент Соренсон из отделения в Филадельфии, и у нас есть интерес к этому процессу.

Пол ткнул в сторону зеркального окна:

– Да я все понимаю, но неужели вы не можете постоять в комнате, которая расположена за этим окном?

– Мы бы все-таки предпочли остаться здесь, если вы не возражаете.

– Вообще-то именно что возражаю. Но я спрошу, как к этому относится доктор Пэрриш. – Он повернулся к Эрику: – Вы готовы потерпеть присутствие зрителей в студии?

– Все в порядке, – ответил Эрик, понимая, что Пол делает это специально: адвокат в шутливой форме, но вполне серьезно устанавливал свое главенство и, спрашивая Эрика о согласии, показывал, у кого в руках власть.

Эрик поудобнее устроился на стуле.

– Да, и еще одно – последнее. – Тон Пола стал официальным. – Доктор Пэрриш не хочет, чтобы я это говорил, но все-таки: вообще-то он рисковал жизнью сегодня, чтобы спасти жизни других людей. Он проник в торговый центр потому, что так было надо. Его действия привели к освобождению заложников, целых и невредимых, без единого выстрела. И он вывел вам террориста – тоже живого и невредимого. Думаю, мой клиент – настоящий герой. И они, кстати, тоже так думают. – Пол кивнул в сторону окна, под которым толпились журналисты. – Эти ребята завтра напишут и скажут то же самое. Они сами видели, как он бежал туда, видели, как выходили детки в своих чудных футбольных маечках, видели, как он выводил этого стрелка – и как он спас этот день. Доктор Пэрриш заслуживает вашей благодарности, и тот факт, что он сидит сейчас перед вами и чуть ли не обвиняется в терроризме – это выше моего понимания.

– Мистер Фортунато…

– Пожалуйста, называйте меня Полом. Я пытаюсь быть милым.

– Хорошо, Пол. – Капитан Ньюмайер едва заметно улыбнулся и повернулся к Эрику. – Доктор Пэрриш, ваш адвокат и вы утверждаете, что вы «поступили правильно». – Он жестом изобразил кавычки. – Но мы с этим не согласны. Вам было четко сказано, что проникновение в торговый центр запрещено, но вы все же сделали это. Вы нарушили государственный и федеральный закон, вмешались в действия полиции в экстремальной ситуации, чем усугубили опасность и создали угрозу для жизни окружающих.

Пол возразил:

– Пожалуйста, скажите, что вы пошутили. Ведь если бы не доктор Пэрриш – вы все сейчас лежали бы в морге с бирочками на большом пальце ноги. Торговый центр же был пороховой бочкой, которая не взлетела на воздух только благодаря ему.

– Пороховой бочкой? – Капитан повернулся к Полу, нахмурившись. – Но ведь бомба была фальшивкой. Там ничего не было, кроме обувной коробки и древнего охотничьего ружья без патронов.

– Вы кое-что упускаете, капитан. Настоящая угроза исходила вовсе не от мальчишки с мушкетом, а от вас самих и от всех этих бравых военных, вооруженных штурмовыми винтовками и другими игрушками, которые федералы отдали вам после Ирака. И я уже не говорю про спецназ, АТО, ФБР и кто там еще был. Это же была настоящая военная операция, готовился штурм, там же были армейские вездеходы, и я, кажется, даже видел танк.

– Это не была военная операция.

– Это был выход за пределы необходимого, вот и все.

– Это была адекватная реакция на потенциально опасную ситуацию. – Капитан Ньюмайер явно напрягся, но Пол не собирался отступать.

– У вас есть игрушки – и вам хотелось в них поиграть. И это вы и ваши люди создали потенциально опасную ситуацию. И только благодаря доктору Пэрришу никто не пострадал. На вашем месте я бы его поблагодарил, но на это способны не все.

Эрик хранил молчание, ожидая реакции, особенно на последнее высказывание Пола. Агент ФБР сжал кулаки, все остальные тоже напряглись. Эрик прочистил горло, чувствуя, что нужно вмешаться, чтобы немножко разрядить обстановку.

– Джентльмены, я, конечно, не адвокат, но моего опыта как психотерапевта хватит, чтобы сказать вам: надо двигаться дальше. Разговоры не всегда помогают, и не всякий брак можно спасти.

Капитан Ньюмайер и детектив Роадес неожиданно фыркнули – и тут же по комнате разнесся взрыв всеобщего хохота, так что Эрик даже подумал, что ему стоит сделать выход из напряженных ситуаций своим хобби.

Наконец капитан Ньюмайер кивнул и откинулся на спинку своего стула:

– Ладно, шутки в сторону, доктор Пэрриш. Итак, я думаю, что выражу общее мнение, сказав, что мы все весьма признательны вам за то, что вы согласились встретиться с нами и ответить на несколько вопросов.

– Спасибо. – Эрик изобразил улыбку.

– Первый вопрос касается ваших отношений с Максом Якубовски. Как давно он является вашим пациентом?

Эрик был готов к такому вопросу:

– Капитан, детектив Роадес, должно быть, уже говорил вам, что я очень серьезно отношусь к конфиденциальности моих отношений с пациентами. Я не могу отвечать на вопросы ни про мои отношения с Максом, ни про то, о чем мы говорили на сеансах, ни про его диагноз, ни про что в этом роде.

Капитан Ньюмайер скривил тонкие губы. На лице у него виднелась однодневная щетина, такая же седоватая, как и волосы на голове.

– Давайте начнем с того, что вы можете мне сказать. Итак, Макс ваш пациент, правильно?

– Да, хотя я сообщил об этом детективу Роадесу исключительно потому, что пациент находился в группе риска по суициду. Я дал эту информацию только для того, чтобы они нашли его, потому что он не давал о себе знать. – Эрик помолчал, а потом спросил: – Где сейчас Макс?

Капитан Ньюмайер замялся.

– Он… под стражей.

– Здесь?

– Да.

– Я не знаю, что вам наговорили, но я очень беспокоюсь о его душевном состоянии. Существует очень большой риск, что он попытается причинить себе вред. За ним нужно все время очень внимательно наблюдать.

– Я получил эту информацию, спасибо.

– И за ним наблюдают?

– Да.

Но Эрика почему-то не убедил этот ответ. Капитан Ньюмайер говорил правильные слова, но его тон был слишком холоден и безучастен, и это очень отличало его от детектива Роадеса, который сейчас сидел тихо, сложив мясистые руки перед собой.

– Вы уже допрашивали Макса?

– Нет.

– У него есть адвокат? – Эрик почувствовал, как кто-то толкнул его ногой справа под столом, вероятно, это был Пол, который пытался остановить его.

– Этого я не знаю, хотя его мать вроде как пыталась найти ему адвоката.

Капитан Ньюмайер взглянул Эрику прямо в лицо.

– А что насчет психиатра?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что обстоятельства препятствуют тому, чтобы я его проконсультировал прямо сейчас, а ему нужна психиатрическая помощь. Я могу дать вам номера телефонов нескольких моих коллег, которые ведут частную практику. Вы должны оказать ему помощь.

– О, мы должны, да? – тон капитана Ньюмайера стал ехидным, но Эрика это не удивило.

– Да, вы должны. У вас есть обязанность по закону заботиться о заключенных. И если заключенный истекает кровью – вы должны вызвать ему врача. А если он находится в состоянии эмоционального расстройства – вы должны обеспечить ему психиатра.

Эрик почувствовал, как Пол снова толкает его под столом ногой.

– Давайте продолжим. – Капитан Ньюмайер откашлялся. – Итак, вы объявили об исчезновении Макса после того, как он звонил вам по телефону во вторник вечером, верно?

– Да, это так.

– Каковы были ваши отношения с убитой девушкой, Рене Бевильакуа?

– У меня не было с ней никаких отношений. Я даже не был с ней знаком.

– Но вы виделись с ней по месту ее работы, это правда?

– Да, правда.

– Это вы мне сказать можете, потому что это не касается ваших отношений с Максом и его лечения?

– Да, в данном случае вы просто спрашиваете меня о том, где я находился, а я отвечаю.

– Зачем вы приехали в кафе-мороженое вечером во вторник? О чем вы говорили с мисс Бевильакуа?

– Этого я не могу вам сказать.

Капитан Ньюмайер приподнял седую бровь:

– Знаете, я всегда считал себя довольно логичным человеком. Может быть, даже слишком – моя жена от этого с ума сходит. Но когда вы отказываетесь отвечать на вопрос, зачем вы приехали в кафе-мороженое – это, на мой взгляд, не имеет никакого логического объяснения. Мы уже знаем, что Макс Якубовски был репетитором Рене Бевильакуа в «Перфект Скор». Вы ведь приехали в кафе из-за Макса Якубовски, правильно?

Эрик открыл было рот, чтобы ответить, но потом остановил сам себя.

– Я не могу ответить на этот вопрос. Я не отрицаю, но и не утверждаю этого.

– Макс познакомил вас с ней?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Это вы познакомили Макса с Рене?

– Нет.

– Кто познакомился с ней первым?

– Я не был с ней знаком.

– Если не считать того вечера, когда вы явились в кафе – по причинам, которые отказываетесь объяснить.

Пол театрально вздохнул:

– Капитан Ньюмайер, доктор Пэрриш ведь объяснил, что связан профессиональной этикой, и я это уважаю – и вам советую. Даже я не настаиваю на том, чтобы он сказал мне больше, чем он может, а ведь я его адвокат.

Капитан Ньюмайер посмотрел на Эрика в упор.

– Вы причастны к убийству Рене Бевильакуа?

– Никоим образом.

– Вы когда-либо сговаривались с Максом Якубовски убить Рене Бевильакуа?

– Совершенно исключено.

– Вы пытались убедить Макса, что это он убил Рене Бевильакуа?

– Нет, конечно.

– Вы состояли в романтических отношениях с Рене?

– Разумеется, нет.

– А Макс?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Вы знаете, зачем Макс завладел телефоном Рене Бевильакуа?

– Я не могу ответить на этот вопрос. – Эрик постарался не выдать свое волнение. Они, видимо, нашли телефон Рене в спальне Макса. Он сильно сомневался, что они сказали об этом Мэри – она, скорее всего, рассказала бы ему об этом.

– Не испытывали ли вы во время ваших сеансов с Максом опасений, что он может убить Рене?

– Я не могу ответить на этот вопрос. – Эрик старался выглядеть невозмутимым и не выдать боли, которую вызвал у него этот вопрос.

– Доктор Пэрриш, если вы считаете, что пациент одержим мыслями об убийстве или самоубийстве, вы ведь обязаны предупредить потенциальную жертву и полицию, не так ли?

– Да, обязан. – Эрик сохранял хладнокровие.

– Не далее как сегодня вечером вы говорили лейтенанту Джена, что опасаетесь, что Макс пытается совершить самоубийство с помощью полицейских, не так ли?

– Да, говорил. – Эрик судорожно сглотнул.

– Если вы думали, что Макс одержим мыслями о самоубийстве, – почему вы не поместили его в больницу?

– Я не могу ответить на этот вопрос. – Эрик, наверное, будет задавать этот вопрос самому себе до конца жизни.

– Вы думаете, что Макс пытался покончить с собой сегодня вечером?

– Да, и вовсе не нужно быть дипломированным психиатром, чтобы это понять. Это очевидно. – Эрик старался не сказать лишнего. – Когда лейтенант сказал мне, что Макс угрожал по телефону, уже было понятно, что эти угрозы бессмысленны. Макс только пытался заставить вас причинить вред ему – и никому больше. И кроме того уже известно, что бомба была фальшивая, а в ружье не было патронов.

– Ваш адвокат утверждает, что вы сегодня рисковали жизнью. Когда вы входили в торговый центр – вы считали, что рискуете жизнью?

– Да, но я не думал об этом. Я думал о том, что мне нужно добраться до Макса, пока не поздно. Я знал, что если мне удастся поговорить с ним, я смогу его остановить.

– Почему вы были в этом уверены?

– Я не могу распространяться об этом, потому что это было бы нарушением конфиденциальности. – Эрик бросил взгляд на настенные часы, которые показывали 10:55. Он подумал о Максе, представляя себе, как тот вот-вот начнет свой ритуал.

– Доктор Пэрриш, чуть раньше во время нашей беседы вы выказывали очень сильное беспокойство о Максе, задавали вопросы о его местонахождении и состоянии, и вы нарушили полицейский кордон, пытаясь спасти его жизнь. Похоже на то, что у вас с ним особые, личные отношения.

– Нет, у нас с ним исключительно профессиональные отношения.

– Но Макс звонил на ваш личный номер после смерти его бабушки, не так ли? Это не конфиденциальная информация, потому что об этом вы уже сообщили полиции Рэднора.

– Да, Макс действительно мне звонил.

– Он часто звонил вам на ваш телефон?

– Я не могу ответить на этот вопрос, – Эрик вспомнил, что его телефон у полицейских, а значит, они, само собой, могли отследить и проверить все его звонки. Они просто пытались поймать его на лжи.

– А другие пациенты тоже звонят вам на личный номер?

– Да, мои частные пациенты звонят – в неотложных случаях.

– У вас с Максом были близкие отношения?

Пол вздохнул:

– О господи. Вы это серьезно?

– Конечно, нет, – возмутился Эрик.

Капитан Ньюмайер мигнул.

– Вы приходили в дом Макса и разговаривали с его матерью о нем – это так?

– Да.

– Вы практикуете подобное со всеми вашими частными пациентами?

– Нет.

– Вы совершали подобное в отношении хотя бы еще одного вашего частного пациента ранее?

– Нет, – вынужден был признать Эрик.

– Это правда, что вы провели некоторое время в его спальне?

Эрик колебался. Этот факт выходил за рамки конфиденциальности. Ограничения, который он установил для себя, сейчас играли против него.

– Да, это правда.

– Что вы там делали?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Это был первый раз, когда вы посетили спальню Макса?

– Да, разумеется. – Эрику был неприятен этот поворот разговора.

– А Макс бывал в вашем доме? Он приезжал на сеансы к вам домой?

– Да, в мой домашний кабинет.

– Бывал ли он в других помещениях вашего дома, кроме вашего домашнего кабинета?

– Нет.

– Бывал ли он в вашей спальне?

– Нет! – Эрик вспомнил порошок для снятия отпечатков пальцев, который видел на первом этаже собственного дома. А ведь у него не было даже возможности подняться и посмотреть, есть ли на втором этаже такие же следы.

– Вы ходили куда-нибудь вместе с Максом? Ездили с ним на машине?

– Нет, – Эрик понимал, что полицейские засыпали этим порошком и всю его машину. Он вдруг подумал – интересно, когда они ее вернут?

– Вы не думаете, что обладаете необычным влиянием на Макса?

– Нет.

– Даже после событий сегодняшнего вечера? – капитан Ньюмайер сделал паузу. – Ведь вы смогли войти в торговый центр и вывести его оттуда в максимально короткие сроки.

Эрик почувствовал, что они ступают на весьма зыбкую почву.

– В чем ваш вопрос? – вмешался Пол.

– Как у психиатра – нет ли у вас особых способов влияния на своих пациентов? Управления ими?

– Нет, это очень распространенное заблуждение и неправильное понимание терапевтического процесса. Мы помогаем пациентам самим управлять собою.

– Но разве это не вмешательство или, если хотите, не манипуляция?

– Нет, вовсе нет.

– Забавно. Потому что на самом деле со стороны кажется, что вы именно манипулируете Максом.

– Нет, я этого не делаю.

Пол снова вмешался.

– Это вопрос?

Капитан Ньюмайер вздернул голову:

– Мы хотим разобраться в том, что здесь происходит и какова природа и суть отношений между доктором Пэрришем и Максом. Доктор Пэрриш не хочет объяснить нам, каковы эти отношения, поэтому нам приходится оперировать логикой. И один из логических выводов состоит в том, что доктор Пэрриш обладает огромным влиянием на Макса – настолько большим, что он смог в одиночку и с голыми руками разрешить ситуацию с заложниками. Это подтверждает мою теорию о безграничном влиянии доктора Пэрриша на этого мальчика, отец которого отсутствует на этой картинке в принципе. Или назовем это влияние манипуляцией. Есть более чем убедительные основания думать, что доктор Пэрриш обладает прямо-таки, скажем, гипнотическим влиянием на мальчика.

– Смехотворно! – фыркнул Пол.

– И к тому же неправда, – добавил Эрик.

– Но поскольку у нас нет никакой другой информации от доктора Пэрриша, мы не можем согласиться с тем, что это смешно. Мы должны как следует это расследовать, потому что убита девушка – и мы не исключаем, что это убийство совершил Макс, загипнотизированный доктором Пэрришем.

– Опять абсурд какой-то, – возмутился Пол.

Капитан Ньюмайер холодно продолжал:

– Так же не исключено, что Макс проник в торговый центр со своей фальшивой бомбой и ружьем и устроил весь этот хаос, что он собирался убить заложников и взорвать торговый комплекс, тоже находясь под гипнозом доктора Пэрриша.

– Что?! – воскликнул Эрик. – Но с чего бы мне заставлять его делать это? Зачем мне заставлять мальчика брать заложников? Или взрывать торговый центр?

– Чтобы выглядеть героем и молодцом.

– Что? Как?!

Эрик вдруг почувствовал страх. Он не ожидал такого поворота – и Пол, судя по всему, тоже. Полицейские пытались повесить на него всю ответственность за происшедшее, а Макса выставить как марионетку в его руках. И Эрик никак не мог сообразить, как ему защитить себя и одновременно не подставить Макса, нарушив свое право на молчание.

Пол жестом дал Эрику понять, что надо молчать.

– Капитан, что это вы такое говорите? Зачем доктору Пэрришу делать такие отвратительные вещи? Приказывать детям брать заложников?

Капитан Ньюмайер стойко выдержал взгляд Пола:

– Доктора Пэрриша сегодня допрашивали в связи с убийством Рене Бевильакуа. Возможно, он решил использовать Макса Якубовски, чтобы создать себе ореол героя – дабы избавиться от ярлыка подозреваемого в убийстве. – Капитан склонил голову в сторону Эрика: – Это вы послали Макса в торговый центр с ненастоящей бомбой и старым ружьем? Это вашему плану он следовал?

– Нет, постойте… Так вы утверждаете, что я знал, что это все обман?

– Да. Это вполне возможно. И мы не будем пренебрегать никакими более-менее разумными версиями, потому что вы отказываетесь давать нам информацию, которая могла бы облегчить нам понимание ситуации…

– Это шантаж! – перебил его Пол с явным отвращением на лице.

Капитан Ньюмайер проигнорировал его, не сводя взгляда с Эрика.

– К тому же мы провели определенное расследование и выяснили, что, оказывается, вы были отстранены от работы в больнице.

Пол всплеснул руками.

– Ну это-то тут при чем?!

А Эрик вдруг окаменел, не произнося ни слова.

Капитан Ньюмайер снова проигнорировал Пола.

– Власти больницы сказали нам, что причина отстранения является конфиденциальной и разглашению не подлежит, но ведь возможно, что именно это отстранение послужило вашим мотивом. Совсем не исключено, что вы разыграли всю эту инсценировку для того, чтобы восстановить собственную репутацию в больнице и чтобы вас вернули на работу. Так это вы отправили Макса в торговый центр под гипнозом? Чтобы потом спасти его и других от воображаемой опасности?

– Конечно, нет! – воскликнул Эрик.

– Так, ладно, мы закончили, – вмешался Пол, отодвигая стул от стола. – Капитан Ньюмайер, вы давите на моего клиента, несмотря на то что он согласился сотрудничать с вами. Он не ответит больше ни на один вопрос относительно вашей безумной и дикой теории. – Пол повернулся к Эрику. – Пожалуйста, больше ни слова, доктор. Мы закончили.

Капитан Ньюмайер закусил губу.

– Тогда он отправится в камеру. У нас достаточно оснований, чтобы задержать его, – и мы это сделаем.

– В чем вы его обвиняете?

– Нам нужно обсудить это с окружным прокурором. – Капитан взглянул на помощника окружного прокурора, который что-то быстро записывал. – Мы предъявим обвинение в максимально короткие сроки. Потом он предстанет перед судом. Если только не передумает и не начнет сотрудничать с нами в полной мере. У доктора Пэрриша есть выбор. И он может хорошенько обо всем подумать в своей камере.

– Вам должно быть стыдно за самих себя.

Эрик пытался не показывать, как ему страшно. Итак, он от