Book: Детектив США. Выпуск 4



Детектив США. Выпуск 4
Детектив США. Выпуск 4

Детектив США. Выпуск 4

Эрл Станли Гарднер

ДЕЛО ВОЮЩЕЙ СОБАКИ

Детектив США. Выпуск 4

Глава I

— Проходите, мистер Картрайт, — Делла Стрит открыла дверь. — Мистер Мейсон ждет вас.

Высокий, широкоплечий мужчина кивнул и прошел в кабинет.

— Вы — Перри Мейсон, — спросил он. — Адвокат?

— Да, — ответил Мейсон. — Садитесь, пожалуйста.

Мужчина упал в кресло, достал сигареты, сунул одну в рот и протянул пачку Мейсону.

Задумчиво поглядев на дрожащую руку, тот отрицательно покачал головой.

— Благодарю вас, я предпочитаю другую марку.

Мужчина торопливо сунул сигареты в карман, зажег спичку и оперявшись локтем о ручку кресла, прикурил.

— Моя секретарша сообщила мне, — неторопливо заметил Мейсон, — что вы хотели поговорить со мной о собаке и завещании.

— О собаке и завещании, — как эхо, откликнулся мужчина.

— Хорошо. Сначала займемся завещанием, так как в собаках я мало что смыслю, — Мейсон пододвинул к себе блокнот и взял авторучку. — Ваше имя?

— Артур Картрайт.

— Возраст?

— Тридцать два года.

— Место жительства?

— 4893, Милпас Драйв.

— Женаты или холосты?

— Разве это имеет значение?

— Да, — ответил Мейсон, взглянув на клиента.

— Для завещания это не существенно, — упорствовал тот.

— Тем не менее.

— Но я же сказал, что это не имеет отношения к моему завещанию.

— Как зовут вашу жену?

— Паола Картрайт.

— Она живет с вами?

— Нет.

— Тогда где?

— Мне это не известно.

Мейсон оторвался от блокнота.

— Хорошо, — сказал он после непродолжительного молчания, — прежде чем мы вернемся к подробностям вашей семейной жизни, давайте поговорим о том, что вы собираетесь делать с вашей собственностью. У вас есть дети?

— Нет.

— Кому вы хотите оставить вашу собственность?

— Сначала скажите мне, сохраняет ли завещание силу вне зависимости от того, как умер человек, написавший его?

Перри Мейсон молча кивнул.

— Допустим, — продолжал Картрайт, — человек умрет на виселице или электрическом стуле? По приговору суда за совершенное убийство. Что произойдет с его завещанием?

— Для юридической силы завещания безразлично, как умер написавший его человек, — ответил Мейсон.

— Сколько свидетелей должны заверить завещание?

— Двое при одних обстоятельствах и ни одного при других.

— Что вы имеете в виду?

— Если завещание напечатано на машинке и подписано вами, то подпись заверяется двумя свидетелями. Если завещание целиком написано от руки, включая дату и подпись, и не содержит ни одного печатного слова, то, по законам этого штата, свидетели не требуются. Такое завещание— имеет юридическую силу и обязательно к исполнению.

Артур Картрайт облегченно вздохнул.

— Ну что ж, с этим, по крайней мере, все ясно.

— Кому вы хотите оставить сваю собственность? — повторил Мейсон.

— Миссис Клинтон Фоули, проживающей по адресу 4889, Милпас Драйв.

Мейсон удивленно поднял брови.

— Соседке?

— Соседке, — ответил Картрайт.

— Очень хорошо. Но учтите, Картрайт, вы говорите с адвокатом. У вас не должно быть секретов от вашего адвоката. Не беспокойтесь, все, сказанное здесь, останется между нами.

— Я и так ничего не скрываю, — нетерпеливо воскликнул Картрайт.

— Я в этом не уверен, — спокойно заметил Мейсон. — Однако вернемся к вашему завещанию.

— Я уже все сказал.

— Как все?

— Мою собственность я завещаю миссис Клинтон Фоули.

Перри Мейсон положил ручку на стол.

— Тогда перейдем к собаке.

— Собака воет.

Мейсон поощряющее кивнул.

— В основном, она воет ночью, но иногда и днем. Этот вой сводит меня с ума. Вы же знаете, собаки воют, если кто-то умер.

— Где находится эта собака?

— В соседнем доме.

— То есть, с одной стороны вашего дома живет миссис Клинтон Фоули, а с другой — воющая собака?

— Нет. Собака воет в доме Клинтона Фоули.

— Понятно, — кивнул Мейсон. — Расскажите мне обо всем, Картрайт.

Картрайт вдавил окурок в пепельницу, встал, прошелся по кабинету и вернулся к креслу.

— Послушайте, я хотел бы задать еще один вопрос насчет завещания.

— Я слушаю.

— Допустим, миссис Фоули в действительности не миссис Клинтон Фоули.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Мейсон.

— Допустим, она живет с мистером Клинтоном Фоули как законная жена, но их брак официально не зарегистрирован.

— Это не имеет значения, — неторопливо ответил Мейсон, — если в своем завещании вы охарактеризуете ее как «миссис Клинтон Фоули, проживающую с Клинтоном Фоули по адресу 4889, Милпас Драйв». Другими словами, наследователь имеет право оставить свою собственность любому. Однако необходимо, чтобы завещание четко определяло намерения наследователя. Например, очень часто мужчины оставляют наследства своим женам, а потом оказывается, что официальна они не расписаны. Иногда наследство оставлялось сыновьям, которые не были сыновьями…

— Это меня не интересует, — раздраженно перебил его Картрайт. — Я хочу знать, как обстоит дело в моем конкретном случае. Должна ли миссис Клинтон Фэули быть законной женой Клинтона Фоули?

— Это не обязательно.

— А если, — глаза Картрайта превратились в щелочки; — существует настоящая миссис Клинтон Фоули? Если Клинтон Фоули женат и не разведен со своей законной супругой, а я завещаю свою собственность миссис Клинтон Фоули, проживающей с ним в одном доме?

— Я уже объяснил вам, — терпеливо ответил Мейсон, — что главное — это намерения наследедателя. Вполне достаточно, если вы напишете, что оставляете вашу собственность женщине, проживающей по указанному адресу, как жена мистера Клинтона Фоули. Но, как я понимаю, мистер Фоули еще жив?

— Разумеется, жив. Он — мой сосед.

— Понятно. И мистер Фоули знает, что вы собираетесь оставить наследство его жене?

— Конечно нет, — отрезал Картрайт. — Ему ничего не известно. Разве он должен об этом знать?

— Нет. Меня просто интересовала эта подробность.

— Он ничего не знает и не будет знать.

— Хорошо, с этим все ясно. Перейдем к собаке.

— Вы должны что-то сделать с этой собакой.

— Ваши предложения?

— Я хочу, чтобы мистера Фоули арестовали.

— На каком основании?

— На основании того, что собачий вой сводит меня с ума. Это какая-то пытка. Он научил ее выть. Раньше собака не выла. Она начала выть лишь одну или две ночи назад. Он специально раздражает меня и свою жену. Его жена больна, а собака воет, как перед чьей-то смертью, — Картрайт замолчал, тяжело дыша.

Мейсон покачал головой.

— К сожалению, Картрайт, я не смогу вам помочь. В настеящее время я очень занят. К тому же, только что закончился один трудный судебный процесс и…

— Знаю, знаю, — перебил его Картрайт. — И вы думаете, что я — псих. Вы считаете, что я предлагаю вам какую-то мелочь. Это не так. Я предлагаю вам заняться очень важным делом. Я и пришел к вам только потому, что вы выиграли тот процесс. Я следил за его ходом, даже побывал в зале суда, чтобы послушать вас. Вы — настоящий адвокат. Каждый раз вы опережали окружного прокурора минимум на один ход. Мейсон слабо улыбнулся.

— Благодарю за добрые слова, Картрайт, но вы должны понимать, что я — судебный адвокат. Составление завещаний — не мой профиль, а все, что касается собаки, можно урегулировать и без вмешательства адвоката.

— Нет! — воскликнул Картрайт. — Вы не знаете Фоули. Вы не представляете, что это за тип. Может быть, вы думаете, у меня нет денег, чтобы вам заплатить? У меня есть деньги, и я вам хорошо заплачу, — он вынул из кармана туго набитый бумажник, открыл его, дрожащей рукой достал три купюры и положил их на стол. — Триста долларов. Это задаток. Потом вы получите гораздо больше.

Пальцы Мейсона барабанили по столу.

— Картрайт, — медленно произнес он, — если вы хотите, чтобы я представлял вас как адвокат, прошу учесть следующее: я собираюсь делать лишь то, что, по моему убеждению, принесет вам пользу. Это понятно?

— Именно на это я и рассчитываю.

— То есть я сам буду решать, что следует предпринять для наиболее полной защиты ваших интересов.

— Хорошо, — ответил Картрайт.

Мейсон взял со стола деньги и положил их в карман.

— Договорились. Я буду представлять вас в этом деле. Значит, вы хотите, чтобы Фоули арестовали?

— Да.

— Ну что ж, это не сложно. Вы должны подать жалобу и судья выпишет ордер на арест. Но почему вы обратились ко мне? Вы хотите, чтобы я выступал в роли представителя истца?

— Вы не знаете Фоули, — повторил Артур Картрайт. — Он этого так не оставит. Он подаст на меня в суд за ложное обвинение. Может быть, он заставляет собаку выть, чтобы заманить меня в ловушку.

— Какой породы собака?

— Большая полицейская овчарка.

Перри Мейсон взглянул на Картрайта и улыбнулся.

— Юридически, если ответчик предварительно обратился к адвокату и, рассказав ему все без утайки, в дальнейшем следовал его советам, то при судебном разбирательстве дела о ложном или предумышленном обвинении, это говорит в пользу ответчика. А теперь я хочу сделать так, чтобы у Клинтона Фоули не стало повода подать на вас в суд. Я отведу вас к помощнику окружного прокурора, ведающему подобными вопросами. Я хочу, что бы вы повторили все ему, что касается собаки. О завещании можно не упоминать. Если он решит, что сказан ноге вами достаточно для получения ордера на арест то ордер будет выписан. Но предупреждаю заранее, вы не должны ничего скрывать. Выложите перед ним все факты и тогда любой иск Фоули не причинит вам вреда Картрайт облегченно вздохнул.

— Вот теперь вы говорите дело. Именно такой совет мне и требовался. Где нам найти этого помощника прокурора?

— Сначала я позвоню ему и договорюсь о встрече, ответил Мейсон. — Прошу меня извинить, я должен н минуту вас покинуть. Чувствуйте себя как дома.

— Постарайтесь договориться с ним на сегодня. Я не вынесу еще одной ночи с воющей собакой.

Когда Мейсон выходил из кабинета, Картрайт достал сигарету. Чтобы прикурить, ему пришлось придерживат руку со спичкой другой рукой…

Делла Стрит подняла голову.

— Рогоносец? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Мейсон, — но попытаюсь это выяснить. Соедините меня с Питом Доркасом. Я собираюсь передать ему это дело.

Пока Делла набирала номер, Мейсон стоял у окна, глядя в бетонный колодец, откуда доносился далекий шум транспорта.

— Доркас на проводе.

Мейсон повернулся и, подойдя к столу, стоящему в углу приемной, снял трубку.

— Привет, Пит. Это Перри Мейсон. Я приведу к тебе своего клиента, но хочу, чтобы ты знал заранее, о чем пойдет речь.

— Что ему нужно?

— Он хочет подать жалобу.

— По какому поводу?

— Насчет воющей собаки.

— На…

— Да, да, воющей собаки. Мне кажется, в нашем округе действует постановление, запрещающее держать воющую собаку в населенной зоне.

— Вроде бы да, но на него никто не обращал внимания. Мне во всяком случае не приходилось сталкиваться с подобными жалобами.

— Тут особый случай. Мой клиент сходит с ума от этого воя или уже чокнулся.

— Из-за воющей собаки?

— Именно это я и хочу выяснить. Если мой клиент нуждается в медицинской помощи, я бы хотел, чтобы он ее получил. Вы же понимаете; у одного вой собаки вызывает лишь легкое раздражение, а другого действительно может свести с ума.

— Это точно, — согласился Доркас. — Вы привезете его ко мне?

— Да. И я хочу, чтобы наша беседа происходила в присутствии психиатра. Не надо говорить, что он врач. Представьте его как своего ассистента, и пусть он задаст пару-тройку вопросов. Тогда, вероятно, мы поймем психическое состояние моего клиента.

— Я вас жду, — после короткой паузы сказал Доркас.

— Мы будем через пятнадцать минут, — и Мейсон положил трубку.



Глава 2

— Познакомьтесь с мистером Купером, — сказал Доркас, поздоровавшись с Мейсоном и Картрайтом. — Это мой ассистент.

Толстяк, сидящий у стола, встал и, широко улыбаясь, пожал руку Картрайту.

— Ну, можно начинать, — заметил Мейсон.

— Прошу садиться, — Доркас, высокий лысеющий мужчина, опустился в кресло. — Мистер Мейсон, объясните, в чем суть дела.

— У Клинтона Фоули, соседа мистера Картрайта, проживающего по адресу 4889, Милпас Драйв, есть большая овчарка, которая воет.

— Ну, — улыбнулся Доркас, — любая собака может завыть.

Артур Картрайт сунул руку в карман, достал пачку сигарет и после секундного колебания убрал ее обратно. Глаза Купера неотступно следили за его движениями.

— Этого человека необходимо арестовать! — заявил Картрайт Пора кончать с собачьим воем! Вы слышите? Собака не должна выть.

— Ну, разумеется, — согласился Мейсон. — Именно за этим мы и пришли сюда, мистер Картрайт. Расскажите, пожалуйста, всю историю.

— Нет тут никакой истории. Собака воет и все.

— Непрерывно? у спросил Купер.

— Да! То есть не совсем непрерывно, а через какие-то интервалы. Как будто вы не знаете, как воет собака. Черт побери! Она воет, потом замолкает и начинает выть снова.

— Что же заставляет ее выть? — поинтересовался Купер.

— Не что, а кто. Фоули, — уверенно ответил Картрайт

— А почему? — не унимался Купер.

— Потому что Фоули знает, что этим действует мне на нервы. Вой означает чью-то смерть, а его жена тяжело больна. С этой собакой надо покончить!

Доркас коснулся толстой книги в черном кожаном переплете.

— В нашем округе действует постановление, согласно которому нарушение тишины собаками, кошками, коровами, лошадьми, цыплятами, белками, цесарками и прочей живностью рассматривается как судебно наказуемый проступок.

— Так чего же вам еще надо! — воскликнул Картрайт Доркас рассмеялся.

— Мне ничего не надо. Лично я тоже не люблю воющих собак. Указанное постановление и принималось для того, чтобы вынести птичники, псарни и конюшни подальше от жилой зоны. Однако Милпас Драйв — очень тихий район. Дома там довольно дороги. Какой ваш адрес, мистер Картрайт?

— 4893.

— А Фоули живет в доме 4889?

— Да.

— И тем не менее ваши дома стоят рядом?

— Совершенно верно.

— У него большой участок?

— Да.

— А у вас?

— Средних размеров.

— Фоули богат?

— Разве это имеет значение? — рассердился Картрайт; — Разумеется, богат. Иначе он бы там не жил.

— С одной стороны, это действительно не имеет значения, — согласился Доркас. — Но вы должны понимать что в прокуратуре ничего не должно делаться второпях Мне бы не хотелось без всякого предупреждения арестовывать уважаемого гражданина нашего города. А что если сначала я укажу ему, что подобные нарушения порядка караются по закону?

— Это не поможет, — покачал головой Картрайт.

— Мой клиент, — вмешался Мейсон, — хочет, чтобы все было по справедливости. Вам, Доркас, виднее как поступить в данном случае, но я настаиваю на том, что при любых обстоятельствах собака должна перестать выть. Вы же видите, что мой клиент очень нервничает. Исключительно из-за собачьего воя.

— Я не нервничаю, — возразил Картрайт. — Немного волнуюсь, и все.

Перри Мейсон молча кивнул.

— Я полагаю, — продолжал Доркас, — главное для нас — не наказание, а профилактика правонарушений. Мы напишем мистеру Фоули письмо, в котором сообщим, что к нам поступила жалоба, и напомним ему, что, согласие действующему постановлению, из-за собачьего воя его могут привлечь к судебной ответственности. И добавим, что собаку необходимо отправить на псарню, если она больна, или вызвать к ней ветеринара, — он взглянул на Картрайта. — Давно эта собака появилась у мистера Фоули?

— По меньшей мере она живет у него два последних месяца, с тех пор, как я поселился на Милпас Драйв. И раньше она не выла?

— Нет.

— Когда это началось?

— Две ночи назад.

— Как я понимаю, вы в натянутых отношениях с мистером Фоули? Во всяком случае, вы не пойдете к нему домой и не попросите успокоить бедное животное?

— Нет, я этого не сделаю.

— А как насчет телефонного звонка?

— Нет.

— А если я напишу ему письмо?

Вы не знаете Фоули. Он порвет письмо и заставив собаку выть еще громче. Он лишь посмеёмся, радуясь, что сумел — мне насолить. Он покажет письмо жене и… — Картрайт замолчал на полуслове.

— Продолжайте, — Доркас улыбнулся. — Что еще он может сделать?

— Ничего, — пробурчал Картрайт.

— Мне кажется, — заметил Мейсон, — нас вполне устроит, если вы, мистер Доркас, напишете письмо и укажете в нем, что вам придется выписать ордер на арест, если собака не прекратит выть.

— Разумеется, я упомяну об этом, — кивнул помощник окружного прокурора.

— Однако по почте письмо не дойдет до завтрашнего дня, даже если вы отправите его сразу после нашего ухода. И я предлагаю послать его с судебным исполнителем. Пусть он вручит письмо лично Фоули или в его отсутствие кому-то из домочадцев. Тогда мистер Фоули поймет, что закон поддерживает жалобу мистера Картрайта.

Картрайт задумался, а потом кивнул.

— Хорошо, я согласен. Я хочу, чтобы Фоули немедленно послали письмо.

— Как только его напечатают, — заверил его Мейсон.

— Ладно, ладно, я оставляю это на вас. Я поеду домой. Вы представляете мои интересы, мистер Мейсон. Проследите, чтобы письмо было отправлено. Вы это сделаете?

— Конечно. Поезжайте домой и не волнуйтесь. Картрайт встал.

— Благодарю вас, господа. Очень был рад с вами познакомиться. Прошу извинить меня за некоторую нервозность. В последнее время я почти не спал, — и он вышел из кабинета.

— Ну? — Доркас повернулся к доктору Куперу.

— Я не хотел бы ставить диагноз на основании столь ограниченной информации, — начал тот, — но, как мне кажется, мы имеем дело со случаем маниакально-депрессивного психоза.

— Звучит достаточно серьезно;. — улыбнулся Мейсон, — но не равнозначно ли это нервному расстройству?

— Нет такого понятия, как нервное расстройство, — возразил доктор Купер. — Это общераспространенное выражение, употребляемое при эндогенных и органических формах психозов.

— Хорошо, — не сдавался Мейсон, — давайте подойдем с другой стороны. Человек, страдающий маниакально-депрессивным психозом, не является сумасшедшим, не так ли?

— Он не совсем нормалей. — Но и не сумасшедший?

— Вопрос в том, что вы подразумеваете под этим словом. Юридически, нет, если вас интересует, будет ли он нести ответственность за совершенное преступление.

— Нет, я говорю о другом. Это душевное заболевание, не так ли?

— Совершенно верно.

— И излечимое?

— Да.

— Очень хорошо. А теперь давайте избавимся от воющей собаки.

— Кстати, — заметил Доркас, — кроме ничем не подтвержденного заявления Картрайта у нас нет доказательств того, что собака действительно выла.

— Ерунда. Вы же не выписываете ордер на арест. Пошлите Фоули уведомление о том, что его обвиняют в нарушении такого-то постановления и объясните ему, о чем идет речь. Если собака воет, он ее успокоит, если нет — позвонит по телефону и скажет об этом, — Мейсон повернулся к доктору Куперу. — Идея воющей собаки не может оказаться галлюцинацией?

— При маниакально-депрессивном психозе у больных бывают галлюцинации, но при этом заболевании более характерны резкие смены настроения.

Мейсон взглянул на часы.

— Давайте пригласим стенографистку, продиктуем уведомление и отправим его по назначению.

Доркас многозначительно взглянул на доктора Купера. Тот согласно кивнул, и помощник прокурора нажал на кнопку.

— Хорошо. Я продиктую уведомление и подпишу его.

Глава 3

Когда Перри Мейсон появился в приемной, его секретарша Делла Стрит заканчивала разбор почты.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Что новенького, Делла?

— Письмо от мужчины, который вчера приходил сюда.

— Какого мужчины?

— Он жаловался на собачий вой.

— А, — улыбнулся, Мейсон. — Картрайт. Интересно, спал ли он этой ночью?

— Письмо доставлено специальным посыльным. Должно быть, его отправили около полуночи.

— Что-нибудь еще насчет собаки?

— Он прислал завещание и, — Делла оглядела приемную, будто опасаясь, что кто-то услышит ее слова, — десять тысячедолларовых банкнот.

— Десять тысяч наличными? — удивленно переспросил Мейсон.

— Да.

— Посланные по почте?

— Да.

— Ценным письмом?

— Нет, но со специальным посыльным.

— Черт побери!

Делла Стрит, встав из-за стола, подошла к сейфу, достала пухлый конверт и передала его Мейсону.

— Вы говорите, он прислал завещание?

— Да.

— А письмо?

— Скорее, короткую записку.

Мейсон вытащил банкноты, внимательно осмотрел их и сунул в карман.

Затем он прочел вслух записку Картрайта.

«Уважаемый мистер Мейсон!

Я видел вас во время последнего процесса и убедился, что вы — честный человек и настоящий боец. Я прошу вас заняться этим делом. В конверт я кладу десять тысяч долларов и завещание. Десять тысяч долларов — задаток. Я хочу, чтобы вы представляли лицо, указанное в завещании, в пользу которого оставлена моя собственность, и защищали его интересы. Теперь я знаю, почему выла собака.

Я написал завещание согласно вашему совету. Возможно, вам не придется утверждать завещание в суде или защищать интересы моего наследника. В противном случае, вы получите десять тысяч плюс триста долларов, переданные вам вчера.

Благодарю за оказанную мне помощь. Искренне ваш,

Артур Картрайт».

Перри Мейсон с сомнением покачал головой и достал из кармана сложенные банкноты.

— Мне хотелось бы оставить у себя эти деньги.

— Так оставьте их! — воскликнула Делла. — Почему бы и нет? Согласно письму, это задаток.

Мейсон вздохнул и положил банкноты на стол.

— Этот Картрайт — сумасшедший, натуральный сумасшедший.

— С чего вы это взяли? — спросила Делла.

— Это не вызывает никаких сомнений.

— Но вчера вы так не думали?

— Да, мне показалось, что он чем-то очень взволнован.

— Но вы же приняли его за сумасшедшего?

— Ну, не совсем.

— А сегодня после полученного письма вы решили, что он — псих?

— Видите ли, Делла, в наши дни расчет наличными является отклонением от нормы. Этот человек за последние двадцать четыре часа дважды расплатился со мной именно наличными, причем десять тысяч он прислал простым письмом.

— Вероятно, у него не было возможности послать их иначе.

— Возможно, — согласился Мейсон. — Вы прочли завещание?

— Нет. Как только я увидела, что лежит в конверте, я положила его в сейф.

— Хорошо. Давайте посмотрим, что он там пишет. Мейсон развернул лист бумаги с надписью «Последнее завещание Артура Картрайта» и, прочитав написанное, медленно кивнул.

— Ну что ж, отличное завещание. Все написано от руки: дата, подпись и прочее.

— Он оставил что-нибудь вам? — полюбопытствовала Делла. — Или я не должна об этом знать? Мейеон хмыкнул.

— Разумеется, — ответил он. — Вы должны знать об этом. Мой метод ведения судебных процессов несколько отличается от общепринятого и в результате меня вполне могут пристрелить. Поэтому я хочу, чтобы впоследствии вы смогли, разобраться в моих делах.

— Итак, он оставляет львиную долю наследства одному лицу, женщине, а мне десять процентов от наследства при условии, что я буду представлять эту женщину, основную наследницу, по любым правовым проблемам, которые могут возникнуть в связи с завещанием, смертью наследодателя или с ее семейными взаимоотношениями.

— Широкое поле деятельности, не так ли? — заметила Делла.

— Этот человек, — задумчиво продолжал Мейсон, — или писал под диктовку опытного адвоката, или обладает острым умом. Сумасшедший не способен составить подобное завещание. Все логично и взаимосвязано. Девять десятых наследства отходят миссис Клинтон Фоули, остальное — мне. Он обуславливает… — брови Мейсона медленно поползли вверх.

— В чем дело? — забеспокоилась Делла. — Что-нибудь серьезное? Ошибка в завещании?

— Нет, — медленно ответил Мейсон, — ошибки нет. Но есть нечто очень странное, — он подошел к двери, ведущей в коридор, и запер ее на ключ.

— Никаких посетителей, Делла, пока мы не разберемся с этим делом.

— Так что же произошло?

— Вчера, — Мейсон понизил голос до шепота, — этот человек говорил, что хочет оставить свою собственность миссис Клинтон Фоули, и беспокоился, не отразится ли на законности завещания тот факт, что женщина, проживающая с Фоули, как миссис Клинтон Фоули, в действительности не является его женой.

— То есть их брак не зарегистрирован? — спросила Делла.

— Совершенно верно. Итак, вчера его интересовал вопрос, получит ли наследство женщина, проживающая по определенному адресу и указанная в завещании как миссис Клинтон Фоули, если потом выяснится, что она лишь прикрывается этим именем. Выходит, Картрайт не сомневался, что под именем миссис Клинтон Фоули скрывается другая женщина. И я объяснил ему, что для определения лица, в пользу которого оставляется собственность, достаточно указать в завещании известные наследодателю имя и адрес этого человека, например, описав его как «женщину, проживающую с Клинтоном Фоули в доме 4889 по Милпас Драйв под именем миссис Клинтон Фоули».

— Он так и сделал? — поинтересовалась Делла.

— Нет, — Мейсон покачал головой. — Он оставил наследство миссис Клинтон Фоули, законной супруге Клинтона Фоули, проживающего в этом городе по адресу 4889 Милпас Драйв.

— Так что от этого изменилось?

— Все. Если окажется, что женщина, проживающая с Клинтоном Фоули, не расписана с ним, она ничего не получит. Наследство оставлено законной жене Клинтоне Фоули, а адрес определяет место жительства самого Фоули, а не его жены.

— Вы думаете, что Картрайт неправильно истолковал ваши слова?

— Не знаю, — нахмурился адвокат. — Во всяком случае, в остальном он не ошибся. Поищите Картрайта по телефонному справочнику. Он живет в доме 4893 по Милпас Драйв. У него должен быть телефон. Немедленно свяжитесь с ним. Скажите, что это очень важно.

Не успела она протянуть руку к телефонному аппарату, как раздался звонок.

— Приемная Перри Мейсона, — ответила Делла, сняв трубку и послушав несколько секунд, добавила: — Одну минуту.

— Это Пит Доркас, — сказала она, прикрыв трубку рукой. — Он хочет срочно поговорить с вами насчет Картрайта.

Мейсон взял трубку.

— Слушаю.

— Боюсь, Мейсон, — послышался скрипучий голос Доркаса, — мне придется отправить вашего клиента, Картрайта, в психиатрическую лечебницу.

— Что он еще натворил?

— Скорее всего, собачий вой — плод его больного воображения. Клинтон Фоули рассказал мне, в чем дело, и убедил меня, что этот Картрайт не только психически неустойчив, но и опасен, так как находится на грани того, чтобы преступить закон и совершить насилие.

— Когда вы говорили с Фоули? — спросил Мейсон, взглянув на часы.

— Только что.

— Он все еще у вас? — Да.

— Хорошо. Задержите его на несколько минут. Как адвокат Картрайта, я имею право услышать рассказ Фоули. Я выезжаю немедленно.

Прежде чем Доркас успел возразить, Мейсон бросил трубку и повернулся к Делле Стрит.

— Повторяю, свяжитесь с Картрайтом. Скажите, что я должен встретиться с ним как можно быстрее. Ему необходимо уйти из дома и переехать в отель. Пусть он зарегистрируется под своим именем, а потом сообщит вам название отеля. Попросите его держаться подальше от моей конторы и не возвращаться домой прежде, чем я переговорю с ним. А сейчас я еду к окружному прокурору. Этот Фоули поднял шум…

Выскочив из такси, Мейсон быстрым шагом прошел мимо дежурного, бросив на ходу: «Пит Доркас меня ждет», и, остановившись перед дверью со скромной табличкой «Пит Доркас», постучал.

— Войдите, — крикнул помощник прокурора. Мейсон повернул ручку и прошел в кабинет. Крупный мужчина лет сорока, ростом не меньше шести футов, сидевший перед столом Доркаса, встал и оглядел Мейсона с головы до ног.

— Полагаю, вы — Перри Мейсон, — сказал он. — Адвокат мистера Картрайта.

Мейсон коротко кивнул. — Да, я адвокат Картрайта.

— Я — Клинтон Фоули, его сосед, — мужчина широко улыбнулся и протянул руку.

Мейсон шагнул вперед, пожал протянутую руку и взглянул на Доркаса.

— Прошу извинить, что приходится отнимать ваше время, Пит. Но я должен быть в курсе событий.

— Нет у нас никаких событий, — резко ответил Доркас, — если не считать того, что вчера я полдня потратил на воющую собаку, которая, как выяснилось, никогда не выла, а теперь оказывается, что ваш Картрайт — сумасшедший.



— Почему вы думаете, что он сумасшедший?

— Почему я думаю, что он сумасшедший? — раздраженно переспросил Доркас. — Да вы сами вчера сказали мне об этом и попросили, чтобы наша встреча происходила в присутствии психиатра.

— Нет, — покачал головой Мейсон, — не извращайте моих слов, Доркас. Мне показалось, что у этого человека расшатаны нервы. И я попросил пригласить доктора, чтобы узнать квалифицированное мнение о психическом состоянии моего клиента.

— Как бы не так, — ехидно заметил Доркас. — Вы по думали, что он — псих и хотели это выяснить, прежде чем сунуть голову в петлю.

— Что значит «сунуть голову в петлю»? — возмутился Мейсон.

— Вы знаете, что это значит. Вы приходите сюда с каким-то человеком, который требует арестовать богатого и уважаемого гражданина нашего города. Естественно, он стремился к тому, чтобы этот гражданин не отплатил ему той же монетой. Поэтому он и нанял вас. А вы посоветовали Картрайту не настаивать на аресте и согласиться с тем, что я вызову мистера Фоули к себе для профилактической беседы. Ну что ж, он приехал и рассказал мне много интересного.

Мейсон смотрел ему прямо в глаза.

— Я пришел сюда с честными намерениями. Я предупреждал, что мой клиент нервничает. Он сам говорил мне об этом. Он сказал, что его нервирует собачий лай. В нашем округе действует постановление, согласно которому хозяева животных, нарушающих тишину, привлекаются к судебной ответственности. Мой клиент вправе требовать, чтобы закон защитил его, даже если владельцем собаки оказался богатый человек со связями в…

— Но собака не выла! — воскликнул Доркас. — В этом-то и дело.

— Извините меня, господа, — вмешался Фоули. — Позвольте мне сказать пару слов.

Доркас кивнул.

— Мы вас слушаем.

— Я буду говорить откровенно, мистер Мейсон, — начал Фоули, — понимая, что вас интересуют факты. Попутно я хочу отметить, что ваше стремление защитить права своего клиента не может не вызвать уважения.

Перри Мейсон медленно повернулся к Фоули.

— Давайте перейдем к фактам.

— У этого человека, Картрайта, несомненно расстроена психика. Он арендовал соседний дом. Я уверен, что прежние хозяева даже не подозревали, с кем они связались. Его обслуживает одна глухая экономка. У него нет ни друзей, ни знакомых. Практически все время он проводит в доме.

— Это его право, — отпарировал Мейсон. — Может быть, ему не нравятся соседи. Доркас вскочил на ноги.

— Послушайте, Мейсон, вы…

— Прошу вас, господа, — перебил его Фоули, — позвольте мне все объяснить. Я понимаю позицию мистера Мейсона. Он полагает, что я использовал политические связи, чтобы ущемить интересы его клиента.

— А разве это не так? — спросил адвокат.

— Нет, — улыбнулся Фоули. — Я лишь объяснил происходящее мистеру Доркасу. Ваш клиент, повторяю, очень странный человек. Он ведет жизнь отшельника и, тем не менее, постоянно шпионит за мной из окон своего дома. У него есть бинокль и он следит за каждым моим шагом.

Доркас сел и, сунув сигарету в рот, закурил.

— Продолжайте, — сказал Мейсон. — Я вас слушаю.

— Мой повар, китаец, первым обратил на это внимание. Он заметил световые блики, отражающиеся от линз бинокля. Поймите меня правильно, мистер Мейсон. Я считаю, что из-за расстроенной психики ваш клиент не отдает отчета во своих поступках. К тому же, у меня есть свидетели, которые подтвердят каждое мое слово.

— Хорошо. И что из этого следует?

— Я собираюсь, — с достоинством произнес Фоули, — подать жалобу на непрерывную слежку, которой я подвергаюсь со стороны Картрайта. Из-за этого прислуга отказывается у меня работать. Эта слежка раздражает меня и моих гостей. Картрайт ни разу не зажигал свет в окнах верхнего этажа своего дома. И каждый вечер с биноклем в руках он приникает к окну и шпионит за мной. Он — опасный сосед.

— Однако человек не совершает преступления, если смотрит в бинокль, не так ли?

— Вы прекрасно понимаете, Мейсон, — заметил Доркас, что речь идет совсем о другом. Картрайт — сумасшедший.

— С чего вы это взяли?

— Он жаловался на собачий вой, а собака не выла.

— У вас есть собака? — спросил Мейсон у Фоули.

— Разумеется, — ответил тот.

— И вы говорите, что она не воет?

— Нет.

— И не выла две ночи назад?

— Нет.

— Я переговорил с доктором Купером, — вмешался Доркас-г — Он считает, что нервное возбуждение Картрайта в сочетании с опасениями за свою жизнь, проявляющимися в слуховых галлюцинациях, а именно, собачьем вое, который, как известно, предрекает чью-то смерть, могут толкнуть этого человека на преступление.

— Значит, — насупился Мейсон, — вы собираетесь его арестовать?

— Пока я предлагаю проверить его психическое состояние.

— Ну что ж, дорога открыта. Но я хочу напомнить:

чтобы человека направили на психиатрическую экспертизу, кто-то должен написать такое распоряжение. И кто это сделает? Вы?

— Возможно.

— Я советую вам не торопиться.

— Почему?

— Прежде чем утверждать, что мой клиент — сумасшедший, вам необходимо получить более подробную информацию. Иначе вас ждут неприятности.

— Господа, господа, — воскликнул Фоули. — Пожалуйста, не ссорьтесь. В конце концов, главное сейчас — помочь бедняге Картрайту. Я не держу на него зла. Он ведет себя несколько странно, но я убежден, что это следствие душевного заболевания. И я хочу, чтобы специалисты проверили, прав я или нет. Если же Картрайт совершенно здоров, я, естественно, приму меры, которые отвадят его от моих окон и собаки.

Доркас взглянул на Мейсона.

— Тут ничего не поделаешь, Перри. У Фоули развязаны руки. Вы привели Картрайта ко мне, чтобы предупредить встречный иск Фоули по поводу злонамеренного судебного преследования. Если бы ваш клиент рассказал все как есть, ничего не скрывая, он бы не превысил своих прав. Но он пытался нас дезинформировать.

Мейсон невесело рассмеялся.

— Вы пытаетесь найти основание для судебного иска? — спросил он у Фоули.

— Нет, — ответил тот.

— Я лишь напомню вам обоим, что Картрайт не подал жалобы, а вы, Доркас, не выписали ордера на арест и решили ограничиться письмом, не так ли?

— Юридически, да, — неторопливо произнес Доркас. — Но, если этот человек сумасшедший, необходимо принять какие-то меры.

— Однако ваша уверенность в душевном заболевании моего клиента базируется лишь на заявлении мистера Фоули, который утверждает, что собака не выла.

— Естественно, но мистер Фоули говорит, что у него есть свидетели.

— Вот именно — говорит, — настаивал Мейсон. — И пока вы не допросите свидетелей, вы не определите, кто из них сумасшедший. Не исключено, что им окажется мистер Фоули.

Фоули засмеялся, но его глаза злобно сверкнули.

— Ну что ж; — вздохнул Доркас, — как я понимаю, вы хотите, чтобы мы прежде всего провели расследование.

— Естественно, — улыбнулся Мейсон. — После разговора с моим клиентом вы лишь написали письмо. Если сегодня вы поступите аналогично, сообщив Картрайту, что, по утверждению Фоули, он— сумасшедший, я не буду возражать. Но если, основываясь лишь на словах Фоули, вы начнете судебное преследование Картрайта, я стану на защиту его прав.

После минутного колебания Доркас снял телефонную трубку.

— …Мне нужен Билл Пембертон… Билл?.. Привет… Это Пит Доркас. Послушай, у нас тут возник небольшой конфликт, касающийся двух миллионеров с Милпас Драйв. Речь идет о воющей собаке. Один говорит, что собака воет, другой это отрицает и утверждает, что первый из них — псих. Перри Мейсон оказался адвокатом этого психа и требует проведения расследования. Не мог бы ты прийти сюда и помочь нам?.. Отлично, мы тебя ждем.

Он положил трубку и взглянул на Мейсона.

— Учтите, Перри, вы сами затеяли это дело. И если выяснится, чте ваш клиент— душевнобольной, я отправлю его в психиатрическую лечебницу. Если только вы не найдете родственников Картрайта, чтобы они подыскали для него частную клинику.

— Вот тут я с вами полностью согласен, Доркас. Почему вы не начали с этих слов?

— Каких слов?

— Не посоветовали мне найти его родственников. Я ничего не имею против вас, Пит. На когда дело касается моего клиента, я борюсь за него до последнего вздоха.

Доркас вздохнул и развел руками.

— Это уж точно. Поэтому с вами трудно поладить.

Совеем наоборот, — улыбнулся Мейсон. — Особенно, если с моим клиентом ведут честную игру

— Не волнуйтесь, Мейсон, пока я здесь, с вашим клиентом обойдутся по справедливости. Билл Пембертон поедет на Милпас Драйв и все выяснит.

— Я хочу сопровождать его, — заявил Мейсон.

— Вы сможете поехать с ними, мистер Фоули? — спросил Доркас.

— Когда?

— Немедленно, — ответил Мейсон. — Чем быстрее, тем лучше.

— Хорошо. Я поеду с вами.

Открылась дверь и в кабинет с добродушной улыбкой на лице вошел худющий мужчина лет сорока пяти.

— Здравствуйте, все, — воскликнул он.

— Привет, Пембертон, — ответил Мейсон.

— Билл, — сказал Доркас, — пожми руку мистеру Фоули. Мистер Фоули — один из участников конфликта.

Представитель шерифа и Фоули обменялись рукопожатием, и Пембертон повернулся к Мейсону.

— Так что у нас произошло? — спросил Пембертон у Доркаса.

— Воющая собака, — вздохнул тот.

— Не слишком ли много суеты вокруг одной собаки? Может, ей надо дать кусок мяса и она замолчит?

— Она уже замолчала, — рассмеялся Фоули. — В этом-то все и дело.

— По дороге они расскажут тебе, о чем идет речь. Итак, Фоули представляет одну сторону, Мейсон — Другую. Все началось с жалобы по поводу собачьего воя, а вылилось в слежку, манию преследования и тому подобное. Поезжай с ними и разберись на месте. Поговори со свидетелями, а о результатах доложи мне. Мой следующий шаг будет зависеть от того, что ты выяснишь.

— Кто свидетели? — поинтересовался Пембертон.

Фоули вытянул руку и начал загибать пальцы.

— Во-первых, Картрайт, утверждающий, что собака воет, и его экономка, которая, возможно, подтвердит его слова, хотя вы сами убедитесь, что она глуха, как пробка. Потом моя жена. У нее грипп, но она уже выздоравливает. Она лежит в постели, но сможет поговорить с вами. Она знает, что собака не выла. И еще А Вонг, мой повар-китаец, и Телма Бентон, домоуправительница. Они тоже подтвердят, что собака не выла. И, наконец, сам пес.

— Пес скажет мне, что он не выл? — ухмыльнулся Пембертон.

— Вы увидите, что Принц вполне доволен жизнью и никогда не станет выть.

Глава 4

— Здесь? — спросил Пембертон, подъезжая к тротуару.

— Да, — ответил Фоули, — но давайте проедем к гаражу, чтобы ваша машина не мешала строителям. Я решил расширить гараж. Как раз сегодня они должны закончить.

— С кого мы начнем? — спросил Пембертон.

— Мне кажется, если вы поговорите с моей женой, вам больше никто не потребуется.

— Нет, мы встретимся со всеми. Как насчет повара-китайца? Он дома?

— Конечно. Его комната над гаражом.

— А где живет шофер?

— У меня нет шофера. Если надо, я сам сажусь за руль.

— Ну что ж, пойдем к китайцу. Мейсон, вы не возражаете?

— Нет, но я бы хотел, чтобы перед отъездом вы встретились с моим клиентом.

— Обязательно. Это его дом, Фоули?

— Да, тот, что слева.

Они подъехали к гаражу, около которого трудились рабочие.

— Подождите меня здесь, — предложил Фоули, — а я приведу А Вонга.

Фоули направился к гаражу, но тут хлопнула дверь и послышался женский голос: «О, мистер Фоули, я должна немедленно поговорить с вами. У нас неприятности… — она осеклась на полуслове, увидев полицейскую машину.

— Что-нибудь с собакой? — спросил Пембертон.

— Я не знаю, — ответил Фоули и пошел к дому. На пороге стояла молодая женщина лет двадцати семи, в домашнем платье и фартуке, с перевязанной правой рукой. Гладко зачесанные волосы, отсутствие косметики и неряшливый наряд не могли, тем не менее, скрыть ее красоты. Глаза Пембертона превратились в щелочки.

— Моя домоуправительница, — пояснил Фоули.

— О, — многозначительно пробурчал Пембертон.

— Что случилось? — спросил Фоули, когда они подошли поближе.

— Принц укусил меня. Он заболел.

— Как это произошло?

— Я не знаю, по-моему, его отравили. Он вел себя очень странно. Я вспомнила, что вы говорили о соли, которую надо положить ему под язык, если он внезапно заболеет. Я так и сделала, а он меня укусил.

Фоули взглянул на перевязанную руку.

— Сильный укус?

— Нет, мне кажется, ничего страшного.

— Где он сейчас?

— Я заперла его в спальне после тоге, как соль подействовала. Но я подумала, что вы должны знать об этом… об отравлении.

— Ему лучше?

— Похоже, что да.

— У него были спазмы?

— Нет, он лежал и дрожал. Я позвала его два или три раза, но он не реагировал. Будто находился в ступоре. Фоули кивнул и повернулся к Пембертону.

— Миссис Бентон, это мистер Пембертон, представитель шерифа, и мистер Мейсон, адвокат. Эти джентльмены расследуют жалобу, поданную одним из наших соседей.

— Жалобу? — удивленно переспросила миссис Бентон.

— Да, насчет того, что мы нарушаем тишину.

— Мы?

— Не мы сами, а…

— Одну минуту, — перебил его Пембертон. — Позвольте мне задать пару вопросов.

Женщина посмотрела на представителя шерифа, потом перевела взгляд на Фоули. Тот кивнул.

— В вашем доме живет полицейская овчарка по кличке Принц?

— Да, сэр.

— Давно она у вас?

— Конечно, сэр. Это собака мистера Фоули. Мы переехали сюда около года назад вместе с Принцем.

— Понятно. Собака воет?

— Воет? Нёт, сэр. Правда, вчера Принц гавкнул на какого-то нищего, но он никогда не выл.

— Не заметили ли вы странностей в поведении Принца?

— Ну, мне показалось, что его отравили, и я попыталась дать ему соли, как и советовал мистер Фоули. Возможно, мне не следовало этого делать. Наверное у Принца были спазмы и…

— Нет, я не об этом, — прервал ее Пембертон. — В последние дни вы не заметили ничего особенного в поведении собаки?

— Нет, сэр.

Пембертон повернулся к Мейсону.

— Не мог ли ваш клиент попытаться отравить собаку?

— Ни в коем случае, — решительно возразил тот

— Учтите, — торопливо добавил Фоули, — что я не обвиняю Картрайта. Мне кажется, у него не поднялась бы рука на бедное животное.

— Однако кто-то подсыпал Принцу яда, — возразила миссис Бентон. — Я могу в этом поклясться. И ему полегчало лишь после соли.

— Зачем собакам дают соль? — спросил Пембертон у Фоули.

— Это сильное рвотное, — ответил тот.

— И вы клянетесь, что собака не выла? — Пембертон взглянул на домоуправительницу.

— Конечно.

— Вы спите в доме?

— Да, на втором этаже.

— Кто еще здесь живет?

— А Вонг повар, но он спит над гаражом. И миссис Фоули.

— Я думаю, мистер Пембертон, — вмешался Фоули, — вам лучше поговорить с моей женой. Она…

— Прошу меня извинить, — перебила его миссис Бентон, — я не хотела говорить в присутствии этих джентльменов, но вашей жены нет.

От изумления глаза Фоули чуть не вылезли яз орбит.

— Как нет? Она не могла уйти! У нее же грипп.

— Тем не менее она уехала, — ответила миссис Бентон.

— О боже! Она же убьет себя. Разве можно выходить из дому, не поправившись после гриппа.

— Этого я не знаю, сэр.

— Миссис Фоули сказала, куда она поехала? Может быть, в магазин? Она не получала писем? Или что-то произошла?? Да говорите же, черт побери! Почему вы молчите?

Домоуправительница опустила глаза.

— Она взяла с собой чемодан.

— Чемодан? — воскликнул Фоули. — Она поехала в больницу?

— Мне это не известно. Она ничего не сказала и лишь оставила записку.

Фоули взглянул на представителя шерифа.

— Вы позволите мне отлучиться на минуту?

— Конечно, — ответил Пембертон. Фоули скрылся в доме, а Мейсон взглянул на миссис Бентон.

— Не ссорились ли вы с миссис Фоули непосредственно перед ее отъездом?

— Я не знаю, кто вы такой, — резко ответила домоуправительница, — и не обязана выслушивать ваши грязные инсинуации, — и, повернувшись, она исчезла за дверью.

— Ну, что ж, — улыбнулся Пембертон, — вы свое. получили.

— Женщина изо всех сил стремится скрыть свою красоту, — нахмурился Мейсон. — И она довольно молода для домоуправительницы. Возможно, во время болезни миссис Фоули произошли какие-то изменения, вызвавшие ее внезапный отъезд.

— Сплетничаете, Мейсон?

— Нет, просто размышляю.

— По какому поводу?

— Видите ли, тот, кто идет против моего клиента. должен подготовиться к серьезному сражению.

Скрипнула дверь и на пороге вновь показалась миссис Бентон.

— Прошу меня извинить. Мистер Фоули просит вас в дом. Мне не следовало так горячиться. Извините меня.

— Пустяки, — улыбнулся Пембертон. — Это наша вина Миссис Бентон провела их на кухню.

Маленький хрупкий китаец встретил их испуганным взглядом.

— Что случилось? — спросил он.

— Мы хотим узнать… — начал Мейсон, но Пембертон тут же перебил его.

— Одну минуту, Мейсон. С вашего разрешения, я начну первым. Как тебя зовут?

— А Вонг

— Ты повар?

— Поваль.

— Ты видел большую овчарку?

— Болашюю овчеялку, — кивнул китаец.

— Она воет? Особенно по ночам? Китаец отрицательно покачал головой.

— Собака не воет?

— Не воет.

Пембертон пожал плечами.

— Полагаю, этого достаточно. Как вы сами убедились, Мейсон, собака не выла. Ваш клиент чокнулся и все дела.

— Я бы задавал вопросы несколько иначе, — заметил Мейсон.

— Ерунда. Я знаю, как говорить с китайцами. По-другому они не понимают. Иначе на все вопросы они будут кивать головой.

— Мистер Фоули просил подождать его в библиотеке, — прервала их спор домоуправительница. — Он присоединится к вам с минуты на минуту.

Через столовую и гостиную она провела их в библиотеку. Вдоль стены выстроились полки с книгами, в центре стоял огромный стол и удобные кежаные кресла. Тяжелые портьеры закрывали высокие окна.

— Присядьте, пожалуйста… — начала миссис Бентон, но тут распахнулась дверь и на пороге с перекошенным лицом появился Клинтон Фоули. В руке он держал лист бумаги.

— Теперь все ясно, — прорычал он. — Нет нужды беспокоиться о собаке.

— После разговора с миссис Бентон и поваром я о ней и не беспокоюсь, — спокойно ответил Пембертон. — Пожа-. луй, пора навестить Картрайта.

Фоули хрипло рассмеялся. Представитель шерифа нахмурился.

— Что-нибудь случилось?

— Моя жена нашла в себе силы убежать с другим мужчиной.

Пембертон и Мейсон обменялись удивленными взглядами.

— Возможно, вас заинтересует тот факт, — Фоули едва удавалось подавить рвущиеся наружу эмоции, — что объект ее любви, мужчина, заменивший меня. в ее жизни, не кто иной, как джентльмен, живущий в соседнем доме, наш многоуважаемый мистер Картрайт. Он специально поднял такой шум вокруг собаки, чтобы выманить меня из дома и без помех увезти мою жену.

— Ну что ж, — пробормотал Мейсон, обращаясь к Пембертону, — значит, он не псих. И хитер, как лиса.

Фоули побледнел.

— Оставьте ваши замечания при себе, сэр. Я терплю вас из милости.

— Я представляю моего клиента, — невозмутимо ответил Мейсон. — Вы обвинили его в том, что он — сумасшедший, и обещали представить доказательства. И я приехал сюда, чтобы ознакомиться с ними. Так что ваша милость здесь ни при чем.

Фоули посмотрел на Пембертона.

— Мы должны наказать эту свинью. Не сможем ли мы добиться его ареста?

— Вероятно, да, но решение должен принять прокурор округа. Вы уверены, что она убежала с Картрайтом?

— Она написала об этом. Прочтите сами. Фоули сунул записку в руку Пембертону и, отойдя к окну, закурил.

Мейсон подошел к представителю шерифа, и они прочли следующее:

«Дорогой Клинтон!

С большой неохотой я делаю этот необходимый шаг Я уважаю твою гордость и постаралась все сделать так, чтобы причинить тебе как можно меньше боли. В конце концов, я видела от тебя только добро. И думала, что люблю тебя. Я верила в это до самых последних дней, пока не выяснила, кто наш сосед. Сначала я рассердилась или, вернее, подумала, что сержусь. Он шпионил за мной с биноклем. Мне следовало сказать тебе об этом, но что-то заставило меня промолчать. Я захотела повидаться с ним и пока тебя не было, мне это удалось.

Клинтон, притворяться дальше не имеет смысла. Я не могу оставаться с тобой. Я не люблю тебя, это было лишь минутное увлечение.

Ты — просто большой и красивый зверь. Я знаю, что происходило в доме за моей спиной, но не виню тебя, потому что вина, скорее всего, не твоя. Но любить тебя я больше не могу. Возможно, я и не испытывала этого чувства, а поддалась твоим чарам. Короче, я ухожу е ним.

Я приняла меры, чтобы мое исчезновение не получило широкой огласки. О своих намерениях я не сказала даже Телме Бентон. Ей известно лишь то, что я взяла чемодан и уехала. Можешь сказать ей, что я поехала к родственникам.

Я не сержусь на тебя. Ты выполнял любое мое желание. Но мне не хватало любви, той любви, которую даст мне он. Я ухожу с ним и знаю, что буду счастлива.

Пожалуйста, постарайся меня забыть. Поверь мне, я желаю тебе только добра.

Эвелин».

— Она не упомянула имя Картрайта, — прошептал Мейсон,

— Нет, — согласился Пембертон, — но она охарактеризовала его как соседа.

— И еще в этом письме…

В этот момент к ним подошел Фоули. Его глаза сверкали холодной яростью.

— Послушайте, — начал он, — я — богатый человек. И потрачу все, до последнего цента, но накажу этого мерзавца. Он — сумасшедший, как и моя жена. Этот человек разрушил мой дом, обвинил меня в преступлении, обманул меня, предал меня и, клянусь богом, он за это заплатит! Он предстанет перед правосудием и получит сполна. За все!

— Хорошо, — Пембертон протянул письмо Фоули. — Я должен доложить обо всем помощнику окружного прокурора. Вам лучше поехать со мной. Доркас посоветует вам, с чего надо начать. А потом вы сможете обратиться в какое-нибудь частное детективное агентство.

— Я хотел бы позвонить по телефону, — сказал Мейсон.

— Позвоните, — буркнул Фоули. — А потом можете убираться отсюда.

— Благодарю за приглашение. Я им немедленно воспользуюсь.

Глава 5

— Делла, это Мейсон. Я звоню из дома Клинтона Фоули, владельца собаки, чей вой досаждал Картрайту. Вы связались с ним?

— Нет, шеф, — ответила Делла. — Я набираю его номер через каждые десять минут, но никто не берет трубку.

— Понятно, — вздохнул Мейсон. — Я думаю, что вам никто не ответит. Похоже, что жена Фоули убежала с нашим клиентом.

— Что?

— К сожалению, да. Она вставила Фоули. записку. Он в ярости и хочет добиться ареста Картрайта. Сейчас он и Пембертон едут к окружному прокурору.

— А на каком основании они получат ордер на арест? — спросила Делла. — Как мне кажется, Картрайт не нарушал закона.

— Ну, они что-нибудь отыщут, — улыбнулся Мейсон. — Хотя бы для того, чтобы спасти честь мундира. Видите ли, Картрайт использовал собачий вой, как предлог, чтобы выманить Фоули из дома. И пока тот беседовал с помощником окружного прокурора, умыкнул его жену. Естественно, Доркасу это не понравится. Газеты с радостью схватятся за эту историю.

— Разве газеты о чем-то пронюхали?

— Не знаю, но я буду продолжать заниматься этим делом. Я позвонил вам, чтобы сказать, что вы не застанете Картрайта дома.

— Вы едете в контору?

— Я приеду, но не сразу.

— Хотите повидаться с окружным прокурором?

— Нет. Не ищите меня, я сам позвоню вам. А пока сделайте следующее. Свяжитесь с «Детективным бюро» Дрейка и скажите Паулю, чтобы он бросил все, немедленно ехал к вам и ждал меня. Повторяю, он должен приехать сам.

— Хорошо, — ответила Делла. — Что-нибудь еще, шеф?

— Пока все. До встречи.

Положив трубку, Мейсон повернулся и увидел стоящую рядом миссис Бентон.

— Мистер Фоули велел проводить вас до дверей; — сказала она.

— Прекрасно, — улыбнулся Мейсон. — Я сейчас уйду, но, если хотите, вы можете заработать двадцать долларов на карманные расходы.

— Мне вполне хватает жалования, — ответила она. — Позвольте проводить вас до дверей.

— Я готов обменять фотографию миссис Фэули на двадцать долларов. Даже на двадцать пять.

— Мне приказано проводить вас до дверей, — холодно повторила она.

— Вероятна, вы скажите мистеру Фэули, что я пытался вас подкупить?

— Мне приказано проводить вас до дверей. Они направились к выходу.

— Зачем вам фотография миссис Фоули? — неожиданно спросила домоуправительница.

— Я хотел знать, как она выглядит.

— Нет, у вас есть какая-то причина.

Мейсон хотел что-то ответить, но звякнул звонок и миссис Бентон побежала к двери.

Как только она открыла ее, в холл ввалились трое мужчин. Мейсон отступил в тень.

— Здесь живет Клинтон Фоули? — спросил один из них.

— Да.

— У него служит китаец, не так ли? По имени А Вонг?

— Да.

— Отлично. Мы хотим с ним поговорить.

— Он на кухне.

— Отведите нас к нему.

— Но кто вы?

— Мы из иммиграционной службы. Нам сообщили, что А Вонг тайно проник в нашу страну. Пошли.

Мейсон последовал за ними, но заходить в кухню не стал.

— Здравствуй, А Вонг, — донесся до него мужской голос. — Где твое удостоверение?

— Не понимай.

— О, ты все понимаешь. Где твои бумаги?

— Не понимай! — отчаянно выкрикнул китаец. Послышался добродушный смех.

— Ладно, А Вонг, пошли с нами. Покажи, где ты спишь. Мы осмотрим твои вещи. И поможем найти удостоверение, если оно у тебя есть.

— Неужели вы не можете подождать мистера Фоули? — возмущенно воскликнула миссис Бентон. — Я думаю, он поможет А Вонгу. Мистер Фоули — богатый человек и заплатит любой штраф.

— Ничего не поделаешь, сестричка, — возразил кто-то из мужчин. — Мы давно ищем А Вонга, и ему не удастся отделаться штрафом. Его тайком доставили из Мексики, и теперь нашего А Вонга ждет дальняя дорога, до самого Китая. Пошли, А Вонг, собирай пожитки.

Мейсон повернулся и направился к двери. Выйдя во двор, он пересек ухоженный лужок, подошел к дому Картрайта и, взбежав на крыльцо, нажал кнопку звонка, а затем забарабанил в дверь кулаками.

Наконец до него донесся слабый звук шаркающих шагов и кто-то откинул занавеску, закрывающую маленькое окошко в центре двери. Изможденное лицо с угасшими глазами приникло к стеклу. Щелкнул замок и дверь открылась.

Перед Перри Мейсоном стояла высокая худая женщина лет пятидесяти пяти, с тонкими губами, заостренным подбородком и длинным носом.

— Что вам надо?

— Мне нужен мистер Картрайт, — ответил Мейсон громким голосом.

— Я вас не слышу. Говорите громче.

— Мне нужен мистер Картрайт, мистер Артур Картрайт, — прокричал Мейсон.

— Его здесь нет.

— А где он?

— Я не знаю. Здесь его нет.

— Послушайте, я — адвокат мистера Картрайта. Мне необходимо немедленно переговорить с ним.

Женщина отступила— на шаг, оглядела Мейсона с головы до ног и медленно покачала головой.

— Он говорил о том, что нанял адвоката. Он написал вам письмо и ушел. Он попросил меня отправить письмо. Вы его получили?

Мейсон кивнул.

— Как вас зовут?

— Перри Мейсон, — прокричал он.

— Точно. На конверте стояло это имя.

— Когда ушел мистер Картрайт?

— Прошлой ночью, около половины одиннадцатого.

— Потом он не возвращался?

— Нет.

— Он взял с собой чемодан?

— Нет.

— А какие-нибудь вещи?

— Нет, он сжег несколько писем.

— То есть вел себя так, будто не собирался возращаться?

— Он сжег письма и бумаги. Это все, что мне известно.

— Он сказал, куда пошел?

— Нет.

— У него есть автомобиль?

— Нет.

— Он заказал такси?

— Нет, он ушел пешком.

— Куда он пошел?

— Я не видела, было темно.

— Вы не будете возражать, если я осмотрю дом?

— Мне кажется, это ни к чему. Мистера Картрайта здесь нет.

— А если я его подожду?

— Его не было всю ночь, и я не знаю, когда он вернется.

— Послушайте, — настаивал Мейсон, — это очень важно. Я прошу вас еще раз осмотреть дом. Может быть, вы найдете что-нибудь интересное. Мне необходимо встретиться с Картрайтом. Если он куда-то уехал, я должен выяснить, куда именно. Вы должны найти какую-то зацепку, объясняющую его исчезновение. Я хочу знать, уехал ли он поездом, в автомобиле или самолетом. Может, он заказал билеты заранее или что-то в этом роде?

— Мне ничего не известно, — ответила экономка. — Это не мое дело. Я слежу за порядком в доме и все.

— Как вас зовут?

— Элизабет Уокер.

— Давно вы знакомы с мистером Картрайтом?

— Два месяца.

— Вы знаете что-нибудь о его друзьях? Или родственниках?

— Нет.

— Где я смогу найти вас через пару дней?

— Разумеется, здесь. Я слежу за домом. За это мне и платят.

Перри Мейсон постоял и, повернувшись, сбежал по ступенькам. Направляясь к дороге, он инстинктивно взглянул на дом Фоули и заметил, как качнулась тяжелая портьера, закрывавшая одно из окон. Лица человека, стоящего за ней, Мейсон не разглядел.

Глава 6

Пауль Дрейк, высокий, сутуловатый мужчина, встал, как только Перри Мейсон вошел в приемную.

— Пошли, Пауль, — сказал адвокат, улыбнувшись Делле. Они прошли в кабинет.

— В чем дело? — спросил Дрейк, закрыв за собой дверь.

— Постараюсь объяснить покороче. Некий мистер Картрайт, проживающий в доме 4893 по Милпас Драйв, пожаловался, что собака его соседа, Клинтона Фоули, живущего в доме 4889, воет днем и ночью. При этом Картрайт очень нервничал. Я отвез его к Питу Доркасу и устроил так, чтобы наша беседа проходила в присутствии доктора Купера. Тот поставил диагноз — маниакально-депрессивный психоз, ничего особенного. Я настаивал на том, что продолжающийся собачий вой небезопасен для человека, находящегося в таком нервном возбуждении, как мистер Картрайт. Доркас написал Фоули письмо с просьбой прийти к нему.

— На следующее утро Фоули явился к помощнику окружного прокурора Я тоже приехал туда. Фоули утверждал, что собака не выла. Доркас решил отправить Картрайта в психиатрическую лечебницу. Я встал на защиту моего клиента и заявил, что Фоули лжет. Тот сослался на имеющихся у него свидетелей, готовых подтвердить его правоту. Мы поехали к нему домой. Нас встретила домоуправительница, симпатичная молодая женщина, изо всех сил старающаяся скрыть свою красоту. Первым делом она сказала, что утром собаку, большую овчарку, живущую у Фоули около года, отравили. Она спасла ей жизнь, дав соли, сильного рвотного средства. У собаки были спазмы и она укусила домоуправительницу за правую руку. Повязку, похоже, накладывал врач, то есть или укус очень серьезен, или она опасалась, что собака бешеная. Домоуправительница подтвердила, что собака не выла. Повар-китаец сказал то же самое.

— Фоули хотел, чтобы мы поговорили с его женой, выздоравливающей после гриппа, но оказалось, что ее нет дома. Домоуправительница объяснила, что миссис Фоули уехала с чемоданом и оставила записку. Фоули принес ее нам. В ней говорилось, что миссис Фоули разлюбила своего мужа и отдала свое сердце другому мужчине, с которым и уехала.

Губы Дрейка расползлись в широкой улыбке.

— Она убежала с тем психом, который жаловался на собачий вой?

— Похоже, что так. Фоули заявил, что Картрайт специально подал жалобу, чтобы выманить его из дома и без помех увезти его жену

Дрейк хмыкнул.

— И Фоули по-прежнему утверждает, что Кар трайт — псих?

— Ну, — улыбнулся Мейсон, — когда я уезжал, мне показалось, что он говорил об этом с меньшей уверенностью.

— Как он воспринял исчезновение своей жены?

— В этом-то и загвоздка. Я готов поклясться, что он переигрывал. Слишком уж много эмоций. Будто он пытался что-то скрыть. К тому же, я уверен, что у Фоули роман с домоуправительницей. Во-первых, жена в записке намекала об этом, а во-вторых, он из тех, кто не пропускает ни одной юбки. Здоровый мужик с бархатным голосом. В общем, такой человек не должен лезть на стенку, узнав, что его бросила жена. Он не однолюб.

— Может быть, по какой-то причине он ненавидит Картрайта? — предположил Дрейк.

— Я пришел именно к этому выводу. Из записки следует, что миссис Фоули знала Картрайта и раньше Картрайт приехал на Милпас Драйв два месяца назад. Фоули жил там около года, и тут мне тоже не все ясно.

— Фоули богат, но, тем не менее, кроме жены в доме жили лишь домоуправительница и повар. Ни дворецкого, ни камердинера, ни шофера. Мне думается, ты выяснишь, что он не устраивал приемов. Я считаю, что дом для него велик, но Фоули решил расширить гараж. Сегодня утром рабочие как раз бетонировали пол, а все остальное уже было закончено.

— А что тут такого? — удивился Дрейк. — Разве он не имеет права расширить гараж?

— Но зачем ему это нужно? Там и так хватало места на три автомобиля, а у Фоули их два и нет шофера.

— Может, он хочет купить машину домоуправительнице? — улыбнулся Дрейк. — Не будем гадать. Зачем я сюда пришел?

— Мне нужна информация о Фоули. Выясни, откуда он приехал сюда и почему. То же самое и о Картрайте Используй всех людей, имеющихся в твоем распоряжении Эта история дурно пахнет. Скорее всего, ты узнаешь, что Картрайт знал Фоули в прошлом и приехал сюда специально, чтобы шпионить за ним. И мне очень хочется знать причину.

Пауль Дрейк задумчиво почесал подбородок.

— Но зачем тебе это нужно?

— Я же все объяснил, Пауль.

— Нет, Перри. Ты представляешь клиента, который жаловался на собачий вой. Твой клиент убежал с чужой женой, судя по всему, красивой женщиной. Все счастливы, кроме разъяренного мужа. Тот едет к прокурору округа. Тебе прекрасно известно, что кроме соболезнований он там ничего не добьется. И я не вижу смысла в том, что ты от меня требуешь, если только ты чего-то не договариваешь.

— Видишь ли, — неторопливо ответил Мейсон, — скорее всего мне придется представлять не только Картрайта. Я не очень задумывался над этической стороной этой проблемы, но, возможно, я представляю и интересы миссис Фоули.

— Но с ней же все в порядке, не так ли? — ухмыльнулся Дрейк.

— Не скажи, — глаза Мейсона превратились в щелочки. — Мне нужна полная информация. Кто эти люди и как они появились на Милпас Драйв

— У тебя есть фотографии? — спросил Дрейк.

— Нет. Я попытался их достать, но ничего не вышло. Я хотел подкупить домоуправительницу Фоули, но та устояла. И наверняка расскажет обо всем хозяину. И еще, непосредственно перед моим уходом в дом ввалились сотрудники иммиграционной службы и увели с собой повара-китайца, у которого не оказалось удостоверения. Ему лет сорок-сорок пять и теперь его ждет прямая дорога в Китай.

— Но Фоули попытается его выручить?

— Домоуправительница в этом не сомневается. Мейсон замолчал и несколько минут барабанил пальцами по столу.

— Домоуправительница сказала, что сегодня утром миссис Фоули уехала в такси. Картрайт ушел из дома вчера вечером и не вернулся. Он так торопился, что попросил свою глухую экономку отправить мне очень важное письмо. Если ты сможешь найти таксиста, который вез миссис Фоули, и узнаешь, куда она поехала, вполне возможно, что там обнаружится и след Картрайта Если конечно, домоуправительница говорила правду.

— Ты в этом не уверен?

— Не знаю. Сначала я хочу получить все сведения, а потом разбираться, что к чему. Выясни кто эти люди, где — они находятся и что делают.

— Установить слежку за Фоули?

— Обязательно. Но так, чтобы он ни о чем не подозревал. Пусть следят за каждым его шагом. Пауль Дрейк встал и направился к двери. После ухода детектива Мейсон вызвал к себе Деллу

Стрит.

— Делла, отмени все назначенные встречи. У тебя должны быть развязаны руки. Секретарша кивнула.

— Вы получили какие-то сведения?

— Пока нет. Но чувствую, что-то произойдет.

— Вы имеете в виду дело Картрайта?

— Да.

— А что делать с деньгами? Положить их в банк?

— Да, — адвокат встал из-за стола и прошелся по кабинету.

— Почему вы так взволнованы?

— Сейчас я не могу объяснить, в чем дело, но что-то не сходится.

— Что именно?

— На поверхности вроде бы все гладко, не считая одного-двух слабых мест, но они-то и не дают мне покоя.

Еще раз взглянув на Мейсона, Делла вышла в приемную, а адвокат еще долго мерял кабинет шагами, глядя прямо перед собой, будто надеясь увидеть ответ.

Глава 7

Без десяти пять Перри Мейсон позвонил Доркасу.

— Пит, это Мейсон. Вы на меня не сердитесь?

— Во всяком случае, я не в восторге от вашего поведения, — в пронзительном голосе Доркаса слышалась нотка юмора. — Вы чересчур воинственны. Каждый раз, когда хочешь сделать вам одолжение, попадаешь впросак. Вы слишком суетитесь вокруг своих клиентов.

— Суета здесь ни при чем. Я лишь утверждал, что мой клиент в здравом уме. Доркас рассмеялся.

— Тут вы оказались совершенно правы. Он не псих. И чертовски хитер.

— Вы собираетесь что-нибудь предпринять?

— Нет. Фоули весь кипел от ярости. Будь его воля, он бы арестовал полгорода. А петом оказалось, что он не хочет огласки. И попросил меня подождать, пока он вновь не свяжется со мной.

— И?

— Он позвонил десять минут тому назад.

— Что же он сказал?

— Его жена прислала телеграмму из какого-то маленького городка, кажется, Мидвика, в которой умоляла не предавать историю гласности. Газеты, по ее словам, не принесут ничего, кроме вреда.

— И что вы ему посоветовали?

— О, как обычно. Постарался успокоить его. В конце концов, что тут особенного. Это не первый случай, когда жена убегает от мужа. Мы не можем тратить деньги налогоплательщиков на то, чтобы возращать мужьям беглых жен.

— Хорошо, — ответил Мейсон, — я лишь хотел узнать ваше мнение. Я считаю, что с самого начала вел честную игру, для чего и попросил вас пригласить доктора.

— Да, в том, что ваш клиент — не псих, сомнений нет. При нашей следующей встрече я покупаю вам сигару.

— Нет, — возразил Мейсон, — сигары за мной. Я немедленно посылаю вам коробку. Вы еще долго пробудете у себя?

— Минут пятнадцать.

— Сигары будут лежать у вас на столе. Положив трубку, Мейсон выглянул в приемную.

— Делла, позвони в табачный киоск напротив Дома Правосудия и попроси послать коробку пятидесятицентовых сигар Питу Доркасу. За мой счет.

— Да, сэр, — кивнула Делла. — Пока вы говорили с Доркасом, звонил Пауль Дрейк. Сказал, что придет сюда.

— Немедленно пошли его ко мне. Не успел Мейсон сесть за стол, как открылась дверь и в кабинет вошел Дрейк.

— Ну, что ты выяснил? — спросил Мейсон.

— Всего понемногу, — ответил детектив, опускаясь в кресло у стола.

— Я тебя слушаю.

Дрейк достал из кармана записную книжку.

— Она не его жена.

— Кто она?

— Женщина, проживающая с Фоули в доме 4889 по Милпас Драйв под именем Эвелин Фоули.

— Меня это не удивляет. По правде говоря, Пауль, это предположение явилось одной из причин, побудивших меня прибегнуть к твоей помощи.

— Но как ты догадался? Вероятно, со слов Картрайта?

— Сначала давай послушаем тебя.

— Женщину зовут не Эвелин Фоули, а Паола Эвелин Картрайт. Она — жена твоего клиента, Артура Картрайта. Перри Мейсон медленно кивнул.

— Ты все еще не удивил меня, Пауль.

— Наверное, тебя ничем не удивишь, — буркнул Дрейк, листая записную книжку. — Клинтона Фоули зовут Клин тон Форбс. Он и его жена, Бесси Форбс, жили в Санта Барбара. Они дружили с Артуром и Паолой Картрайт. Постепенно дружба между Форбсом и миссис Картрайт переросла в интимность, и они удрали. Ни Бесси Форбс, ни Артур Картрайт не знали, где они скрываются. Это был крупный скандал. В Санта Барбара обе семьи принадлежали к сливкам общества. Предварительно Форбс превратил свое состояние в наличные. Они уехали в автомобиле, не оставив следов. Картрайт, однако, сумел их найти. Он выследил Форбса и выяснил, что тот стал Клинтоном Фоули, а имя Эвелин Фоули скрыло Паолу Картрайт.

— Тогда почему Картрайт снял в аренду соседний дом и шпионил за Фоули?

— А что ему оставалось делать? — воскликнул Дрейк. — Женщина ушла по своей воле. Убежала от него. Не мог же он прийти и сказать: «Дорогая, я здесь». А потом ждать, что она бросится к нему в объятия.

— По-моему, ты ошибаешься, — покачал головой Мейсон.

— Ты думаешь, он решил отомстить? — спросил Дрейк после минутного раздумья.

— Да.

— А не кажется ли тебе странным, что его мщение не пошло дальше жалобы на собачий вой? Довольно не обычная месть. Как в том анекдоте, когда муж дырявил зонтики любовникам своей жены.

— Послушай, — оборвал его Мейсон, — я не шучу.

— Допустим, ты совершенно серьезен. И что из этого следует?

— Версия о том, что Картрайт пожаловался на собачий вой лишь для того, чтобы выманить Фоули из дома, трещит по всем швам. Во-первых, к чему такие сложные приготовления. Во-вторых, Картрайт должен был предварительно встретиться со своей женой. Причем встретиться в отсутствие Фоули. Тогда какого черта Картрайт впутал в это дело окружного прокурора?

— Может, его подвели нервы? Не каждый может хладнокровно увезти женщину, даже собственную жену.

— Допустим, ты и прав. Но ведь он мог рассказать прокурору всю правду, не так ли?

— Тут я с тобой полностью согласен.

— Насколько все было бы проще, обвини он Фоули в том, что тот живет в грехе с чужой женой Закон тут же встал бы на его защиту. Или он мог нанять меня, как своего адвоката, и я в мгновение ока вырвал бы Паолу Картрайт из когтей Фоули. При условии, что она захотела бы уйти. Да и вообще, эта женщина могла сама покинуть дом Фоули. Все-таки, Картрайт — ее законный муж.

Пауль Дрейк покачал головой.

— Ты меня совсем запутал. Слава богу, я должен лишь собрать информацию. А уж разбираться, что к чему, ты будешь сам.

Мейсон согласно кивнул.

— И что, по-твоему, произошло? — спросил Дрейк.

— Пока не знаю», — ответил адвокат, — но повторяю, у меня не сходятся концы с концами. И чем глубже я начинаю копать, тем дальше они отходят друг от друга.

— Но кого ты представляешь в этом деле?

— И тут у меня нет полной ясности. Я представляю Картрайта, возможно, его жену и еще жену Фоули. Между прочим, как она поживает?

— Ты говоришь о Бесси Форбс? — спросил детектив.

— Форбс или Фоули, как тебе больше нравится.

— Пока нам не удалось найти миссис Форбс. Она покинула Санта Барбару и уехала в неизвестном направлении.

Мейсон встал и взял со стола шляпу.

— Пожалуй, мне следует встретиться с Клинтоном Фоули.

— Ну что ж, — пожал плечами Дрейк, — это твое право, но я не советую этого делать. Судя по всему, с Фоули трудно о чем-то договориться. Кстати, очень вспыльчивая личность.

Мейсон снял трубку.

— Делла, соедините меня с Клинтоном Фоули. Его адрес — 4889, Милпас Драйв.

— К чему этот звонок? — удивился Дрейк.

— Я хочу договориться о встрече. А вдруг его нет дома? Зачем ехать туда лишь для того, чтобы узнать, сколько набьет счетчик такси?

— Если Фоули будет знать о твоем приезде, он наймет пару громил, чтобы они вышвырнули тебя из дому.

— Я так не думаю, — нахмурился Мейсон. — Во всяком случае, после нашего телефонного разговора он этого не сделает.

— Ты нарываешься на неприятности, — настаивал Дрейк.

— Это не так, — возразил Мейсон. — К тому же, ты забываешь о том, что я представляю своих клиентов. Я — наемный гладиатор. Я должен сражаться, за это мне платят деньги. Человеку со слабым духом тут нечего делать. Я — боец. И именно борьбой я создал себе репутацию.

Раздался звонок, и Мейсон схватил трубку.

— Мистер Фоули на проводе, — сказала Делла

— Отлично.

Делла переключила линию, и в трубке послышался баритон Фоули: «Да, я слушаю».

— Мистер Фоули, это Перри Мейсон, адвокат. Я хочу поговорить с вами.

— Нам не о чем говорить, мистер Мейсон.

— Я бы хотел обсудить с вами дела одного моего клиента, живущего в Санта Барбара, — невозмутимо продолжал Мейсон.

Последовало долгое молчание.

— И как зовут вашего клиента? — спросил, наконец, Фоули.

— Допустим, его фамилия — Форбс.

— Это мужчина или женщина?

— Женщина. Замужняя женщина. Правда, от нее убежал муж.

— И о чем вы хотите со мной поговорить?

— Я не хотел бы объясняться по телефону.

— Ладно, когда вы хотите встретиться со мной?

— Чем скорее, тем лучше.

— Сегодня вечером в восемь тридцать.

— Нельзя ли пораньше?

— Нет.

— Хорошо, я буду у вас ровно в половине девятого, — и Мейсон положил трубку.

Пауль Дрейк с сомнением покачал головой.

— Ты слишком рискуешь, Перри. Лучше бы мне пойти с тобой.

— Нет, я пойду один.

— Делай, как знаешь, но приготовься к самому худшему.

— О чем ты говоришь.

— Возьми с собой пистолет.

— Нет, — возразил Мейсон, — мне достаточно кулаков и головы. Пистолет — слишком сильное средство. Я прибегаю к нему в самом крайнем случае.

— Ну что ж» тебе, вероятно, виднее.

— А как насчет домоуправительницы? — неожиданно спросил Мейсон. — Она не сменила фамилии?

— Нет.

— То есть она знала Форбса до того, как он стал Фоули?

— Совершенно верно. В Санта Барбара миссис Телма Бенсон была личной секретаршей Форбса. Ее муж погиб в автомобильной катастрофе. Она уехала вместе с Форбсом и Паолой Картрайт. Пикантная подробность — судя по всему, миссис Картрайт не знала, что Телма Бенеон — секретарша Форбса. Молодая женщина поехала с ними ка домоуправительница.

— Это довольно странно, не так ли?

— Не думаю. Вероятно, секретарша что-то заподозрила, когда Форбс начал превращать свое состояние в наличные деньги, и по какой-то причине заставила взять ее с собой. Короче, она приехала с ними.

— А повар-китаец?

— Они наняли его здесь. Перри Мейсон пожал плечами.

— Надеюсь, после встречи с Фоули что-нибудь прояснится. Будь у себя, Пауль. Возможно, ты мне понадобишься.

— Хорошо, — кивнул Дрейк. — Учти, что за домом Фоули установлено наблюдение. Если тебе понадобится помощь, разбей окно или подними шум.

— Ерунда! — адвокат нетерпеливо махнул ру кой. — Все будет в порядке.

Глава 8

Перри Мейсон взглянул на фосфорисцирующий циферблат часов. Половина девятого. Такси повернуло за угол. Ни одного прохожего. Он направился к большому дому, силуэт которого четко вырисовывался на фоне звездного неба.

Поднявшись по ступенькам, Мейсон подошел к парадной двери.

Она была полуоткрыта.

Мейсон нажал на кнопку звонка. Никакого ответа. Он подождал и позвонил снова. Результат остался без изменений.

Мейсон нахмурился, прошелся по крыльцу и стукнул в дверь кулаком. В доме царила полная тишина.

Он заглянул в коридор. Под дверью, ведущей в библиотеку, виднелась узенькая полоска света. Мейсон прошел по коридору и постучал.

Тишина.

Он повернул ручку и хотел войти, но дверь, приоткрывшись, уперлась во что-то тяжелое. Мейсон с трудом протиснулся в щель. У двери лежала мертвая полицейская овчарка. Пули попали ей в голову и грудь. Мейсон оглядел библиотеку и в дальнем конце увидел человеческое тело. Он подошел поближе. Клинтон Фоули, в домашнем халате и шлепанцах на босу ногу, лежал на животе в луже крови, вытянув вперед одну руку.

В шести или восьми футах от тела на полу валялся автоматический пистолет. Приглядевшись повнимательнее, Мейсон заметил на подбородке убитого что-то белое. Наклонившись, он понял, что это мыльная пена. Половина лица Фоули была чисто выбрита. Мейсон отошел к телефону и набрал номер Дрейка. Тот снял трубку после первого звонка.

— Пауль, это Мейсон. Я в доме Фоули. Ты можешь связаться с людьми, ведущими наблюдение?

— Они должны позвонить мне через пять минут. Я просил их докладывать через каждые четверть часа. Их двое и один из них регулярно мне звонит.

— Отлично. Как только он позвонит, прикажи им снять наблюдение и немедленно возвращаться к тебе.

— Обоим?

— Да.

— А к чему такая спешка?

— Я все объясню чуть позже. Пусть они посидят у тебя, пока я не переговорю с ними. Понятно?

— Хорошо, я все сделаю. Что-нибудь еще?

— Да. Удвой усилия по поискам Картрайта и миссис Картрайт.

— Я и так привлек два частных агентства. И жду новостей с минуты на минуту.

— Хорошо, привлеки еще пару других. Назначь награду. И еще, найди миссис Форбс.

— Ты говоришь про настоящую жену Форбса, оставшуюся в Санта Барбара?

— Да.

— Мне сообщили кое-что интересное. Мои люди вот вот выйдут на нее. Поторопи их.

— Я тебя понял. А теперь объясни, что произошло? Ты же хотел встретиться с Фоули в половине девятого. Сейчас восемь тридцать восемь и ты говоришь из его дома. Вы с ним пришли к соглашению?

— Нет.

— А почему?

— Мне кажется, что пока тебе лучше ничего не знать.

— Ладно, — вздохнул Дрейк. — Когда я тебя увижу?

— Не знаю. Сначала мне надо покончить с некоторыми формальностями. На это потребуется время. Держи людей, наблюдавших за домом, у себя. Проследи, чтобы до моего прихода они ни с кем не виделись. Если надо, запри их в кабинете. Ясно?

— Конечно. Но я хочу понять, что происходит.

Потом ты все узнаешь, а пока держи этих людей у себя.

— Я посажу их в сейф, — пообещал Дрейк. Мейсон положил трубку, глубоко вздохнул и, снова взяв ее, позвонил в полицию.

— Полиция, — ответил сонный мужской голос.

— Полиция? — переспросил Мейсон.

— Да.

— Слушайте внимательно. Это Перри Мейсон, адвокат. Я говорю из дома Клинтона Фоули. Адрес — 4889, Милпас Драйв. Фоули назначил мне встречу этим вечером в половине девятого. Я приехал и нашел дверь полуоткрытой. Я позвонил несколько раз, но из дома никто не вышел. Тогда я прошел в коридор, потом в библиотеку и обнаружил там тело Клинтона Фоули. В него стреляли дважды, может больше, из автоматического пистолета с близкого расстояния.

— Какой номер дома? — оживился дежурный. — 4889 по Милпас Драйв.

— Совершенно верно.

— Ваше имя?

— Перри Мейсон.

— Перри Мейсон. Адвокат?

— Да.

— С вами есть кто-то еще?

— Нет.

— Вы один в доме?

— Да.

— Оставайтесь на месте. Никуда не уходите. Ничего не трогайте. Никого не впускайте. Если в доме есть кто-то еще, задержите его. Я сейчас же свяжусь с Отделом Убийств. Они выедут немедленно.

Перри Мейсон положил трубку, достал пачку сигарет, но передумал и сунул ее обратно в карман. Окинув взглядом библиотеку, он прошел в примыкающую к ней спальню. На кровати он заметил выглаженный костюм и направился в ванную комнату. На полочке над раковиной лежала безопасная бритва, тюбик крема для бритья и кисточка, на которой еще пузырилась пена. Пена осталась и на бритве.

С трубы, ведущей к ванне, свисала цепь. Рядом с ней, на полу, стояли две миски, одна — пустая, другая — с водой. Мейсон присел на корточки и внимательно осмотрел цепь. Она заканчивалась специальной защелкой, которая открывалась нажатием пальца.

Мейсон вернулся в библиотеку и подошел к трупу собаки. На серебряной табличке, закрепленной на ошейнике, он прочел: «Принц. Собственность Клинтона Фоули. 4889 Милпас Драйв».

Ни к чему не прикасаясь, Мейсон снова прошел в ванную комнату. Под ванной он заметил кончик полотенца и, вытащив его, поднес к носу. Полотенце пахло кремом для бритья.

Услышав вой полицейской сирены, Мейсон затолкал полотенце обратно и поспешил навстречу детективам.

Глава 9

Перри Мейсон сидел в кругу яркого света. Справа, за маленьким столиком расположился стенографист, записывающий каждое слово адвоката. Допрос вели трое сотрудников Отдела Убийств во главе с сержантом-детективом Холкомбом.

— Эти дешевые эффекты совершенно ни к чему, — заметил Мейсон.

— Какие еще эффекты? — буркнул Холкомб.

— Яркий свет и все прочее. На меня это не действует. Сержант-детектив Холкомб глубоко вздохнул.

— Мейсон, вы что-то скрываете. И мы хотим знать, что именно. Совершено убийство, а вы почему-то оказались на месте преступления.

— Другими словами, вы думаете, что его застрелил я, не так ли?

— Мы не знаем, что и думать, — раздраженно ответил Холкомб. — Нам известно, что вы представляете клиента, который находился на грани того, чтобы преступить закон. Нам известно, что вы всячески противодействовали убитому, Клинтону Фоули. Мы не знаем, что вы здесь делали. И как попали сюда. Мы не знаем, кого вы хотите прикрыть собой, но не сомневаемся, что вы кого-то прикрываете.

— Например, себя, — предположил Мейсон.

— Я начинаю склоняться к такому заключению, — признал Холкомб.

— И это характеризует ваши деловые качества. Не нужно большого ума, чтобы осознать ту простую истину, что Фоули был бы очень осмотрителен при контактах с адвокатом, представляющим интересы другой стороны. Он бы постарался, чтобы наши отношения оставались сугубо формальными. Вряд ли я мог быть настолько близок к Фоули, чтобы он принимал меня в домашнем халате и с наполовину выбритым лицом.

— А если вы тайно проникли в дом? — возразил Холкомб. — Собака первой услышала подозрительный шум и зарычала. Фоули спустил ее с цепи и вы застрелили ее, когда она бросилась на вас. Фоули вбежал в библиотеку на звук выстрелов и тогда вы уложили и его.

— И вас устраивает подобная версия? — спросил Мейсон.

— Я не вижу в ней особых изъянов.

— Тогда почему вы не арестовываете меня?

— Клянусь богом, именно так я и поступлю, если вы не докажете свою непричастность к убийству. Разве можно выказывать такое безразличие, когда убит человек Вы сказали, что Фоули назначил вам встречу на восемь тридцать, но не привели никаких доказательств.

— О каких доказательствах вы говорите?

— Кто-нибудь слышал ваш разговор с Фоули?

— Не помню. Я не смотрел по сторонам, когда говорил с ним.

— А что вы можете сказать насчет такси, доставившего вас на Милпас Драйв?

— Обычное такси. Я не заметил ничего особенного

— У вас не осталось квитанции таксометра?

— Разумеется, нет. Очень мне нужно собирать старые квитанции.

— А куда вы ее бросили? На тротуар?

— Я даже не помню, брал ли я ее вообще

— Вы не обратили внимание на внешний вид такси? Машина была желтая, в шашечках или с красным верхом?

— Черт, конечно нет. Не помню я никаких подробно стей. Я же не предполагал, что меня будут допрашивать Кстати, хочу отметить, что, как детектив, вы на ложном пути. Судя по всему, вы не представляете, как произошло убийство.

— А, — промурлыкал обиженный Холкомб, — может быть, вы просветите нас?

— Я, между прочим, располагаю той же информацией что и вы.

— Если вы так уверены в себе, — ухмыльнулся Холкомб, — расскажите нам о ваших предположениях.

— Во-первых, — начал Мейсон, — собака сидела на цепи, когда убийца проник в дом. Клинтон Фоули вышел из спальни, встретил пришедшего и говорил с ним какое-то время. А потом вернулся в ванную и спустил собаку с цепи. Убийца застрелил собаку, а затем и самого Фоули.

— С чего вы это взяли? — удивился Холкомб.

— А не заметили ли вы полотенца, — ехидно спросил Мейсон, — лежащего под ванной?

— Ну и что?

— Полотенце вымазано в пене от крема для бритья

— Да, и что из этого следует?

— Полотенце упало на пол когда Клинтон Фоули отцеплял поводок. В процессе бритья пена не может попасть на полотенце. Такое возможно, если человек по какой-то причине решил стереть пену, не закончив бриться. Например, если к нему кто-то пришел. Клинтон Фоули не стал стирать пену, когда собака гавкнула, почуяв присутствие незнакомого человека. Выйдя в библиотеку и увидев незваного гостя, Фоули начал говорить с ним, одновременно стирая пену полотенцем. Затем что-то заставило Фоули броситься в ванную и спустить собаку с цепи. Тогда пришелец выстрелил в первый раз. Внимательно осмотрев полотенце, вы могли бы додуматься до этого сами, не задавая мне множества глупых вопросов. Вы ведь заметили, что на лице Фоули остался маленький клочок пены? На полу пены нет совсем. Значит, в Фоули стреляли после того, как он стер пену с лица.

— Я не понимаю, почему он не мог стереть пену до того, как вышел в библиотеку, — запротестовал Холкомб.

— Нет, он уронил полотенце, когда открывал защелку цепи. Если бы он спустил собаку до встречи с незнакомцем, он мог стереть пену лишь спеша в библиотеку на звук выстрела, а в этом случае полотенце не могло оказаться на полу в ванной комнате.

— Ну ладно, а где сейчас Артур Картрайт?

— Не знаю. Я пытался найти его сегодня, но экономка сказала, что его нет дома.

— Телма Бентон уверяет, что он убежал с миссис Фоули, — заметил Холкомб.

— Да, — кивнул Мейсон, — она говорила об этом.

— А Клинтон Фоули сказал то же самое Питу Доркасу.

Мейсон тяжело вздохнул.

— Означают ли ваши слова, что вы хотите начать все сначала?

— Нет, — рявкнул Холкомб. — Я лишь подчеркиваю, что ваш клиент, Артур Картрайт, по всей вероятности убежал с миссис Фоули, а потом, услышав от нее о тех издевательствах, которые она терпела от мужа, вернулся и убил Клинтона Фоули.

— И единственным доказательством вашей версии является тот факт, что у Картрайта возникли трения с Фоули, и он, возможно, убежал с миссис Фоули. Так?

— Этого вполне достаточно.

— А теперь я вдребезги разобью вашу версию. Если бы Артур Картрайт вернулся, то лишь за тем, чтобы застрелить Фоули. Верно?

— Полагаю, что да.

— В этом случае, проникнув в дом Фоули и увидев хозяина, Картрайт сразу бы выстрелил. Он не стал ждать, пока тот вытрет пену с лица, вернется в ванную и спустит с цепи полицейскую овчарку. Ваша беда, парни, в том, что, найдя мертвеца, вы ищите подходящего кандидата в убийцы, вместо того, чтобы попытаться восстановить сцену убийства и в дальнейшем вести поиски, основываясь на фактах.

— И на что указывают факты? — раздраженно спросил Холкомб.

— О боже, — вздохнул Мейсон. — Я и так достаточно поработал за вас. Все-таки вы детективы Вам платят за эту работу, а мне — нет.

— Насколько нам известно, — заметил Холкомб, — вы тоже не остаетесь в накладе.

Перри Мейсон потянулся и сладко зевнул.

— Это преимущество моей профессии, сержант. Но не забывайте, что ей присущи и определенные недостатки.

— Например?

— Например, адвокату платят по способностям. Чтобы хорошо зарабатывать, надо доказать, что получаешь деньги не зря. Если бы налогоплательщики давали вам ежемесячный чек лишь после того, как вы докажете, что отработали свою зарплату, то, судя по этому делу, вы бы через несколько месяцев умерли с голоду.

— Вы не имеете права оскорблять нас, — голос Холкомба дрожал от негодования. — Этим вы ничего не добьетесь, Мейсон. Сейчас вы не адвокат, черт побери, а подозреваемый в убийстве!

— Именно поэтому я и говорю о деньгах налогоплательщиков, — пробурчал Мейсон.

— Послушайте, — продолжал Холкомб, — или вы лжете насчет того, что пришли к Фоули ровно в восемь тридцать, или специально пытаетесь напустить тумана Согласно предварительным данным медицинской экспертизы, Фоули убили от половины восьмого до восьми. Мы приехали сюда около девяти. Чтобы снять с себя подозрения, вы должны сказать, что вы делали с половины восьмого до восьми вечера. Почему вы не хотите сотрудничать с нами?

— Я повторяю, что не помню. Я даже не смотрел на часы. Я ушел из конторы, погулял, пообедал, вернулся, вышел на улицу, прошел пешком пару кварталов, кажется, выкурил сигарету, поймал такси и поехал на Милпас Драйв.

— Фоули ждал вас в восемь тридцать?

— В восемь тридцать. — Но вы не можете это доказать?

— Разумеется, нет. Во имя чего я должен доказывать точное время каждой встречи. Я — адвокат и ежедневно общаюсь с десятками людей. Как раз тот факт, что я не могу доказать точное время, говорит о том, что встреча с Фоули ничем не отличалась от остальных. А вот если бы я представил дюжину свидетелей, присутствующих при моем телефонном разговоре с Фоули, вы бы тут же задумались, а зачем я приложил столько усилий, чтобы потом установить точное время встречи. При условии, что вам есть чем думать. Я могу сказать вам кое-что еще. Что мешало мне приехать сюда в семь тридцать, убить Фоули, уехать на такси в центр города, а потом, на другом такси, вернуться в половине девятого?

— Как мне кажется, ничего, — после долгой паузы ответил Холкомб.

— Вот в этом случае, будьте уверены, я бы запомнил и номер такси, и внешний вид автомобиля, и точное время прибытия на Милпас Драйв и нашел бы свидетелей, присутствовавших при телефонном разговоре с Фоули. Не так ли?

— Я не знаю, что бы вы сделали, — буркнул Холкомб. — Ваши поступки редко подчиняются логике. Вы все время пытаетесь нас запутать. Почему вы не расскажете все, как есть, чтобы мы могли продолжить расследование?

— Во-первых, я вам не мешаю, а во-вторых, я не в восторге от этих ярких ламп, которые слепят меня, в то время, как вы удобно развалились в креслах и пытаетесь разгадать преступление по выражению моего лица. Если вы выключите свет у подумаете, сидя в темноте, я убежден, что вы продвинетесь гораздо дальше.

— Не надейтесь, что мы в восторге от вашей физиономии, — огрызнулся Холкомб.

— А Телма Бентон? — спросил Мейсон. — Что она делала в это время?

— У нее полное алиби. Она может отчитаться за каждую минуту.

— Между прочим, а чем вы занимались в это время?

— Я? — удивился Холкомб.

— Да, вы.

— Вы подозреваете меня в убийстве Фоули?

— Нет, я просто хочу знать, что вы делали с половины восьмого до восьми вечера?

— Ехал в автомобиле. На работу.

— И сколько свидетелей могут это подтвердить?

— Ваша шутка совершенно неуместна.

— Если вы пошевелите извилинами, сержант то поймете, что я не шучу. Кто может подтвердить, что из дома вы поехали на работу?

— Разумеется, никто. Дома могут вспомнить, когда я уехал, на работе — время прибытия.

— В этом-то все и дело.

— В чем?

— В том, что у вас должны возникнуть подозрения насчет полного алиби Телмы Бентон. Если человек может доказать, чем он занимался буквально по минутам, значит, он приложил немало усилий, чтобы создать себе твердое алиби. То есть этот человек или помогал совершить убийство и имеет ложное алиби, или знал о подготовке убийства и позаботился о том, чтобы остаться вне подозрений.

Наступило долгое молчание.

— Вы думаете, Телма Бентон догадывалась о том, что готовится убийство Фоули? — спросил Холкомб.

— Откуда мне знать, о чем догадывалась Телма Бен тон? Я лишь сказал, что полное алиби не возникает на пустом месте. В обычной жизни человек не сможет доказать, что он делал каждую минуту. Как, например, вы, Холкомб. Держу пари, ни один из присутствующих в этой комнате не найдет свидетелей, которые скажут, чем он занимался с половины восьмого до восьми вечера.

— Пожалуй, вы выиграете это пари, — вздохнул Холкомб.

— Естественно, — кивнул Мейсон. — И вы должны, наконец, понять, что этот факт является доказательством моей невиновности.

— Но вы не можете доказать, что пришли в дом в восемь тридцать. Никто не видел, как вы пришли никто не знает о том, что вы договорились о встрече никто не впускал вас в дом. И никому не известно, действительно ли вы приехали в половине девятого?

— Как раз это я могу доказать.

— Чем?

— Тем, что я позвонил в полицию в восемь сорок и сообщил об убийстве. Значит, в половине девятого я находился в доме.

— Я не об этом, — Холкомб покачал головой. — Вы же не можете доказать, что пришли именно в половине девятого?

— Разумеется, нет, но, как мне кажется, мы это уже проходили.

— Да, — кивнул Холкомб, поднимаясь со стула. — Ваша взяла, Мейсон. Я отпущу вас. Лично я не верю, что убийство совершено вами, но вы несомненно кого-то прикрываете. И этот кто-то — ваш клиент. Я думаю, что, убив Фоули, Картрайт позвонил вам и сказал, что собирается сдаться полиции Вы посоветовали ему не торопиться и, приехав в дом Фоули, предложили Картрайту возвращаться к миссис Фоули, а сами, выждав пятнадцать или двадцать минут, сообщили в полицию об убийстве И вы могли стереть пену с лица убитого и засунуть полотенце под ванну.

— То есть стать сообщником убийцы?

— Да. Если я это докажу, вам, Мейсон, не поздоровится, несмотря на вашу репутацию.

— Рад это слышать, — улыбнулся Мейсон

— Чему же вы радуетесь?

— Судя по вашим методам, я уже начал думать, что мне не поздоровится в любом случае, докажете вы что-нибудь или нет.

Холкомб устало махнул рукой.

— Вы свободны, Мейсон. Прошу вас не покидать нашего города. Возможно, мы захотим еще раз встретиться с вами.

— Отлично. Если наша беседа закончилась, выключите этот чертов свет. Из-за него у меня разболелась голова.

Глава 10

Перри Мейсон расположился в кресле рядом со столом Дрейка. У стены, на жестких стульях с высокой спинкой сидели двое мужчин.

— Почему ты попросил отозвать моих людей? — спросил Пауль Дрейк.

— Я выяснил все, что меня интересовало, и не хотел, чтобы их нашли около дома Фоули.

А что там происходило? — осведомился Дрейк.

— Не знаю, — ответил Мейсон, — но мне показалось, что наблюдение за домом излишне.

— Послушай, почему ты мне ничего не рассказываешь?

— Правда? — Мейсон закурил. — А я почему-то полагал, что сбор информации входит в твои обязанности, и рассказывать должен ты. Эти двое следили за домом? — Да. Слева сидит Эд Уиллер, рядом с ним — Джордж Доук.

Мейсон повернулся к детективам.

— Когда вы прибыли на Милпас Драйв?

— В шесть часов.

— Вы оба вели наблюдение?

— Да. Но каждые пятнадцать минут один из нас звонил Дрейку.

— А где вы были? Я вас не заметил.

— Зато мы вас видели, — улыбнулся Уиллер.

— Где вы были? — повторил Мейсон.

— Довольно далеко от дома, — признал Уиллер, — но мы все видели. У нас были специальные бинокли. Мы устроились в пустующем доме на другой стороне Милпас Драйв.

— Только не спрашивай, как они туда попали, — хмыкнул Дрейк. — Это профессиональная тайна.

— Ладно, ладно, — кивнул Мейсон. — Держите свои секреты при себе. А теперь расскажите, что вы видели? Эд Уиллер достал записную книжку.

— Мы заступили на дежурство в шесть часов. В шесть тринадцать Телма Бентон вышла из дома.

— Через парадную дверь или черный ход?

— Через парадную дверь.

— И куда она пошла?

— Ее ждал мужчина, сидевший в «шевроле».

— Вы записали номерной знак?

— Разумеется. 6М9245.

— Ясно. Что было дальше?

— Никто не выходил из дома и не подходил к нему до семи двадцати пяти. В этот момент, вернее, в семь двадцать шесть, к дому подъехало такси в шашечках. Из него вышла женщина.

— Вы записали номерной знак?

— Нет, я подумал, что будет достаточно номера на дверце водителя. 86-С.

— Вы не могли ошибиться?

— Нет. Мы оба его хорошо разглядели.

— Да, — пробурчал второй детектив. — Можете не сомневаться.

— Хорошо, продолжайте, — кивнул Мейсон.

— Женщина вошла в дом, и такси уехало.

— Совсем?

— Нет, оно вернулось через двенадцать минут. Очевидно, женщина дала шоферу какое-то поручение и велела приехать обратно.

— Как выглядела женщина?

— Лица мы не разглядели. Она была хорошо одета, в темной шубе.

— В перчатках?

— Да.

— Она позвонила в дверь?

— Да.

— Ей пришлось ждать?

— Нет, не больше минуты.

— Похоже, Фоули знал о ее приезде?

— Это мне не известно. Она подошла к дому, постояла минуту перед входной дверью и…

— Подождите, — оборвал его Мейсон. — Вы же сказали, что она нажала на кнопку звонка. Почему вы так решили?

— Она наклонилась вперед и я подумал, что она звонит.

— Но она могла открывать замок ключом?

— Вполне возможно, — после некоторого раздумья ответил Уиллер. — Мне показалось, что она наклонилась, чтобы позвонить. Но я мог и ошибиться.

— Вы уверены, что эта женщина — не Телма Бентон?

— Абсолютно. Телма ушла совсем в другом пальто. На этой женщине была длинная темная шуба.

— Сколько времени провела она в доме?

— Не больше четверти часа. Такси отъехало, как только она вошла в дверь, и вернулось через двенадцать минут. Женщина уехала в семь сорок две.

— Вы не слышали шума? Собачьего лая или чего-то подобного?

— Нет. Мы были довольно далеко. Шеф предупредил, что нас никто не должен видеть, и для наблюдения мы не нашли лучшего места, чем пустующий дом.

— Хорошо. Что было дальше?

— Потом приехали вы. В желтом такси, номер 362. Вы вошли в дом в восемь двадцать девять, и это все, что нам известно. Джордж позвонил шефу, и тот велел нам не медленно возвращаться к нему. Уезжая, мы слышали вой полицейской сирены и даже забеспокоились, не случилось ли чего.

— И напрасно, — заметил Мейсон. — Вам платят не за волнения, а за работу. Понятно?

— Да, сэр.

— Теперь я прошу вас сделать следующее. Разыщите водителя такси с номером 86-С и привезите его сюда. Хотя нет, позвоните мне, как только найдете его.

— Что-нибудь еще?

— Пока все, — адвокат повернулся к Дрейку. — Ты получил интересующие меня сведения? Дрейк кивнул.

— Я могу тебе кое-что сообщить, но сначала давай отпустим этих ребят. Разыщите водителя такси и сразу же позвоните сюда, — повторил он просьбу Мейсона.

Детективы встали и вышли из кабинета.

— Пауль, — начал Мейсон, — Клинтон Фоули получил телеграмму из Мидвика. Вроде бы подписанную женщиной, выдававшей себя за жену Фоули. Она просит не возбуждать судебного дела против Картрайта. Мне нужна фотокопия этой телеграммы. Ты можешь ее достать?

— Это довольно сложно.

— Прими все меры, но фотокопия должна быть у меня.

— Я постараюсь, Перри, — Дрейк потянулся к теле фону, но передумал и поднялся из-за стола. — Я лучше позвоню из другой комнаты. Посиди тут, я скоро приду.

Через пять минут Дрейк вернулся и сел за стол.

— Все в порядке, — сказал он.

— Отлично. А теперь расскажи, что… Зазвонил телефон. Дрейк снял трубку.

— Слушаю… — он взглянул на Мейсона. — Запиши ад рее, Перри. Карандаши и бумага на том столе. Мейсон взял лист бумаги и карандаш.

— Говори.

— Отель Бридмонт. Б-р-и-д-м-о-н-т. Девятая улица. Комната 764. Миссис С. М. Денджефильд. Все? — и он положил трубку.

— Кто это? — спросил Мейсон.

— Миссис Бесси Форбс зарегистрировалась под этим именем в одном из отелей нашего города. Ты хочешь навестить ее? Комната 764.

Мейсон облегченно вздохнул, сложил лист бумаги и сунул его в карман.

— Ты поедешь к ней? — спросил Дрейк.

— Сначала надо поговорить с шофером. Придется привезти его сюда. У нас мало времени.

— Неужели этот шофер так важен?

— Мне нужно повидаться с ним в первую очередь, — отрезал Мейсон. — Нам понадобится стенографистка. Пожалуй, я попрошу Деллу вернуться в контору.

— Она уже там, — улыбнулся Дрейк. — Делла позвонила мне полчаса тому назад и, узнав, что ты велел снять наблюдение с дома Фоули, сказала, что поедет на работу.

Перри Мейсон хотел что-то ответить, но зазвонил телефон. Дрейк схватил трубку.

— Они нашли шофера, — сказал он, взглянув на Мейсона.

— Пусть он отвезет их к моей конторе, — приказал адвокат. — А потом, под каким-нибудь предлогом, они попросят его подняться наверх. Они могут сказать что-нибудь насчет тяжелого чемодана, который надо отнести в машину.

Глава 11

Водитель такси ерзал на стуле, переводя взгляд с детективов на Перри Мейсона и Деллу Стрит.

— Зачем вы позвали меня сюда? — спросил он.

— Мы хотим кое-что выяснить, — объяснил Мейсон. — В связи с одним судебным делом.

— Каким еще делом?

— Оно касается жалобы на собачий вой. Ссора между соседями. Похоже, возникли некоторые осложнения, и мы пытаемся понять, насколько они серьезны. Я задам вам несколько вопросов.

Шофер облегченно вздохнул.

— Валяйте, — сказал он. — Счетчик-то у меня работает.

— Разумеется, вам заплатят по счетчику и сверх того еще пять долларов. Вас это устроит.

— Конечно. Особенно, если сначала я получу деньги. Мейсон открыл ящик стола, достал пятидолларовую бумажку и протянул ее шоферу. Тот сунул деньги в карман и ухмыльнулся.

— Я вас слушаю.

— Сегодня вечером, в семь пятнадцать или чуть рань ше, вы привезли женщину к дом 4889 на Милпас Драйв.

— А, вот вы о чем.

— Да, — кивнул Мейсон.

— И что вас интересует?

— Как она выглядела?

— Ну, я не заметил ничего особенного. Она была в черной шубе, от нее пахло дорогими духами. Она оставила в машине носовой платок. Я хочу сдать его в Бюро находок.

— Какого она роста? Водитель пожал плечами.

— Ну, хотя бы приблизительно.

Водитель в замешательстве оглядел комнату.

— Делла, встаньте, — попросил Мейсон. Девушка поднялась со стула.

— Ваша пассажирка такого же роста?

— Вроде бы да. Но чуть полнее.

— Вы не помните, какого цвета ее глаза?

— Нет. Кажется, черные, но может и карие У нее очень пронзительный голос, и она трещит, как пулемет.

— Вы не обратили внимание на ее руки? На пальцах были кольца?

— Она была в черных перчатках, — уверенно ответил водитель.

— Что вы делали после того, как привезли ее ва Милпас Драйв?

— Я подождал, пока она войдет в дом, а потом поехал к телефону-автомату. Она попросила меня позвонить одному человеку и кое-что передать.

— Что именно и по какому номеру? Водитель достал листок бумаги.

— Я все записал. Номер — Паркрест 62945. Она велела позвать Артура и сказать, что тот должен немедленно прийти в дом Клинтона, потому что Клинтон объяснился с Паолой начистоту.

Мейсон и Дрейк обменялись многозначительными взглядами.

— И вы выполнили просьбу? — спросил адвокат

— Нет. Никто не брал трубку. Я звонил из трех автоматов, а потом поехал обратно. Спустя пару минут женщина вышла на улицу, и мы уехали.

— Где она села в машину?

— На Девятой улице. Я отвез ее туда же. Как вас зовут?

— Марсон, Сэм Марсон, сэр. Я живу в Беллвью Румз, на Девятнадцатой улице.

— Носовой платок у вас?

Марсон вынул из кармана батистовый платочек и поднес его к носу.

— Еще пахнет.

Мейсон взял платок, понюхал его и передал Дрейку Тот принюхался и пожал плечами

— Передай платок Делле, — предложил Мейсон. — Она определит запах.

Делла понюхала платок, взглянула на адвоката и кивнула.

— Я знаю, какие это духи.

Платок останется у нас, — сказал Дрейк водителю, взяв платок у Деллы.

— Одну минуту, Пауль, — торопливо вмешался Мейсон. — Мне кажется, ты очень спешишь. Немедленно отдай платок.

Детектив удивленно посмотрел на Мейсона

— Отдай платок, — повторил тот — Может быть, эта женщина будет его искать.

— Так я передам его в Бюро находок, — Марсон засунул платок обратно в карман.

— Я бы советовал подержать его у себя, — заметил Мейсон. — По-моему, эта женщина найдет вас сама. Перед тем, как отдать платок, спросите у нее фамилию и адрес. Скажите, что вы уже сообщили о платке в Бюро находок, и теперь, мол, придется объяснить, кому вы отдали платок. Понятно?

— Да, — кивнул водитель. — Что-нибудь еще?

— Думаю, этого достаточно, — ответил Мейсон. — Если возникнет необходимость, мы вас вызовем.

— Вы записали все мои слова? — обеспокоенно спро сил водитель у Деллы.

— Только вопросы и ответы, — успокоил его Мейсон. — Чтобы я мог отчитаться перед клиентом.

— Я понимаю, — улыбнулся водитель. — Всем надо зарабатывать на жизнь. Кстати, счетчик-то работает.

— Один из этих людей, — Мейсон кивнул в сторону детективов, — спустится вниз и расплатится с вами. Не забудьте узнать фамилию и адрес женщины, которая потребует вернуть ей платок.

— Не беспокойтесь, — заверил его водитель. Детективы вышли вместе с ним, а Мейсон повернулся к Делле Стрит.

— Что это за духи, Делла?

— Моя подруга работает в парфюмерном отделе одного из универмагов, — ответила девушка. — И на днях дала мне понюхать именно эти духи. Они называются «Уоле Гип». Очень дорогие духи.

Мейсон встал и прошелся по кабинету.

— Делла, — сказал он, — идите к своей подруге и купите флакон этих духов. Потом возвращайтесь и ждите меня здесь.

— А мы? — спросил Дрейк.

— Бери свою шляпу. Нам предстоит небольшая прогулка.

— Куда?

— В отель «Бридмонт».

Глава 12

Широкий, освещенный мягким светом коридор устилал толстый ковер.

— Какой номер? — спросил Мейсон.

— 764, — ответил Дрейк. — Сразу за углом. Вот он. Мейсон постучал.

Спустя несколько секунд послышался звук легких шагов, звякнула цепочка, и дверь чуточку приоткрылась.

— Кто здесь?

— Адвокат хочет поговорить с вами по важному делу.

— Я никого не хочу видеть, — нервно взвизгнула женщина, и дверь начала закрываться. Мейсон едва успел вставить в щель носок ботинка.

— Помоги, Пауль, — вдвоем они навалились на дверь. Полуодетая женщина испуганно вскрикнула и бросилась к кимоно^ лежащему на стуле.

— Как вы посмели! — возмущенно воскликнула она, надевая кимоно.

— Закрой дверь, Пауль.

Женщина решительно направилась к телефону.

— Если вы не уйдете, я позвоню в полицию.

— Не возражаю, — ответил Мейсон. — Впрочем, она и так скоро будет здесь.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь. Вы повисли над пропастью, миссис… Бесси Форбс.

Женщина вздрогнула и застыла, испуганно глядя на адвоката.

— О боже, — прошептала она.

— Присядьте и давайте спокойно поговорим В нашем расположении лишь несколько минут.

Бесси Форбс бессильно упала в кресло.

— Мне все известно, так что обойдемся без истерик. Вы — жена Клинтона Форбса. Он оставил вас в Санта Барбара и убежал с Паолой Картрайт. Вы пытались их выследить. Я не знаю, с какой целью, но пока меня это не интересует. Картрайт нашел Клинтона Форбса раньше вас. Тот поселился на Милпас Драйв под именем Клинтона Фоули. Картрайт снял в аренду соседний дом. Он постоянно следил за Фоули, стараясь выяснить, осчастливил ли тот его жену. А вчера Картрайт пришел ко мне. Я — адвокат. Возможно, вы слышали обо мне. В последнее время я вел несколько крупных процессов. Меня зовут Перри Мейсон.

— Вы! — радостно воскликнула женщина — Вы? Перри Мейсон?

Адвокат кивнул.

— О, какое счастье!

— Учтите, мы не одни, — заметил Мейсон. — Я хочу, чтобы наш разговор проходил при свидетеле. Причем я буду говорить, а вы — слушать. Понятно?

— Да, я вас поняла. Я лишь хотела…

— Замолчите, — оборвал ее Мейсон, — и слушайте. Картрайт вел себя очень странно. Он хотел написать завещание. Пока мы не будем касаться его содержания. Вместе с завещанием он оставил письмо и задаток. В письме он просил меня защищать интересы жены мужчины, проживающего по адресу Милпас Драйв под именем Клинтона Фоули, Вам ясно? Он имел в виду не женщину, живущую в одном доме с Клинтоном Фоули, а его законную жену.

— Но понимал ли он, что делает? Он…

— Замолчите, — повторил Мейсон. — Время дорого. Здесь посторонний человек. Я догадываюсь, о чем вы хотите сказать, но не стоит говорить об этом при свидетеле. Как адвокат, я должен оберегать ваши интересы. Итак, если вы хотите, чтобы я представлял вас, я к вашим услугам. Если нет, я немедленно ухожу.

— Нет, нет! — воскликнула миссис Форбс. — Я прошу вас мне помочь. Я…

— Отлично. Можете ли вы сделать то, о чем я вас попрошу?

— Если это не слишком сложно…

— Нет, это не сложно. Я хочу, чтобы на любой вопрос, заданный вам, вы отвечали, что будете говорить только в присутствии своего адвоката, и ваш адвокат — я. Вы запомнили?

— Да, постараюсь выполнить ваше указание.

— Возможно, вас спросят, как я стал вашим адвокатом. Отвечайте точно так же. Как и на любой другой вопрос. Даже о погоде. Даже, если спросят, сколько вам лет или каким дневным кремом вы пользуетесь. Вы меня поняли?

Она кивнула.

Перри Мейсон подошел к камину.

— Что здесь жгли? — спросил он.

— Ничего, — ответила Бесси Форбс. Мейсон наклонился, пошевелил золу на каминной решетке и вытащил клочок зеленого шелка.

— Похоже на шарф, — пробормотал он. Женщина шагнула к нему.

— Я не знаю…

— Замолчите! — рявкнул Мейсон и сунул обгорелую тряпочку в жилетный карман. Затем он направился к туалетному столику, взял флакончик духов, понюхал и, подойдя к умывальнику, вылил духи в раковину.

— Что вы делаете? — ахнула женщина. — Вы представляете, сколько стоит…

— Представляю! — оборвал ее Мейсон. — А теперь слушайте, что я скажу. Немедленно выпишитесь отсюда. Поезжайте в отель «Бродвей» на Сорок Второй улице. Зарегистрируйтесь там под именем Бесси Форбс. Внимательно осмотрите вещи, которые вы возьмете с собой, и те, что останутся здесь. Купите себе дешевые духи. Именно дешевые. И опрыскайте ими все наряды. Ясно?

Она кивнула.

— А потом?

— А потом сидите тихо и не отвечайте ни на один вопрос. Требуйте, чтобы допрос происходил в моем присутствии.

Мейсон открыл кран горячей воды и вымыл флакон. Комната благоухала духами.

— Покури, Пауль, — предложил адвокат. — Надеюсь, у тебя есть сигара?

Дрейк кивнул, достал сигару, откусил кончик и закурил. Мейсон повернулся к Бесси Форбс.

— Мой телефонный номер — Бродвей 38251. Запишите его. Если что-то случится, звоните. Учтите, что мои услуги не будут стоить вам ни цента. Они уже оплачены. Еще раз повторяю, на любой вопрос у вас должен быть один ответ: «Я буду говорить только в присутствии моего адвоката». Вы это усвоили?

— А если, — спросила миссис Форбс, — они скажут, что подобный ответ доказывает мою вину? Я не сделала ничего противозаконного, а вы почему-то уверены…

— Пожалуйста, — оборвал ее Мейсон, — не спорьте со мной. Доверьтесь мне и следуйте моим советам. Хорошо?

Она кивнула.

— Ну и отлично. Пошли, Пауль, — открыв дверь, Мейсон еще раз взглянул на Бесси Форбс. — Выписавшись из отеля, не оставляйте следов. Сев в такси, назовите любой адрес, там поймайте другое такси и тогда поезжайте в «Бродвей». Ясно?

Она снова кивнула.

— Пошли, Пауль, — повторил Мейсон и вышел в коридор. Дрейк последовал за ним. — Найди актрису, лет двадцати восьми, такого же сложения, как миссис Форбс, и пришли ее ко мне. Как можно скорее. За работу она получит триста долларов, и я гарантирую, что ей не придется вступать в конфликт с законом. Я не хочу, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре. Чем меньше ты будешь знать об этом, тем лучше.

Дрейк задумался.

— Я знаю одну девушку, которая могла бы нам помочь Она такого же сложения, как миссис Форбс, и тоже брюнетка. Ее зовут Мей Сибли.

— Спасибо, Пауль. Прошу тебя, поторопись.

Глава 13

Мей Сибли, стройная симпатичная девушка, сразу понравилась Мейсону.

— Дай мне духи, Делла, — сказал он.

Взяв флакон, адвокат протянул его девушке

— Вам нравится этот запах?

— Конечно.

— Прошу вас, подушитесь ими.

— С удовольствием

— Не стесняйтесь, я хочу, чтобы вы благоухали этими духами.

Мей Сибли не заставила просить себя дважды

— А теперь вы должны найти определенное такси и сказать водителю, что оставили в кабине носовой платок когда ехали на Милпас Драйв в дом 4889. Надеюсь, вы сможете запомнить адрес?

— Конечно. Что еще?

— Все. Возьмите платок и одарите водителя милой улыбкой. Он спросит ваши фамилию и адрес и скажет, что уже сообщил о платке в Бюро находок, и теперь ему придется объяснять, кому он его отдал Вы назоветесь Агнес Браунли и добавите, что поселились в отеле «Бр» д-монт» на Девятой улице. Номер комнаты не говорите. А что мне делать с платком?

— Принесете его мне.

— А если возникнут осложнения? — спросила мисс Сибли.

— Не волнуйтесь, — заверил ее Мейсон, — вам не придется нарушать закон.

— И за это я получу триста долларов?

— Вы получите триста долларов после окончания работы.

— Когда именно.

— Не знаю. Возможно, от вас больше ничего не потребуется. Оставьте мне ваш телефон и примите все меры, чтобы я мог в любой момент связаться с вами.

— Как я найду водителя такси?

— Вам нужна машина 86-С. Ровно через пятнадцать минут водитель позвонит в диспетчерскую, чтобы узнать, не искал ли его кто-нибудь. Вы тоже позвоните в диспетчерскую, скажете, что забыли в кабине носовой платок, и оставите номер своего телефона, чтобы водитель потом перезвонил вам После разговора с диспетчером он так и сделает. Вы договоритесь о встрече, подойдя к машине, притворитесь, что узнали водителя, и возьмете платок.

— Хорошо, — кивнула Мей Сибли. — Это все?

— Нет, вам придется несколько изменить голос.

— В каком смысле?

— Он должен стать более пронзительным.

— Прошу меня извинить, но мне кажется, что я оставила у вас носовой платок. Так?

— Нет. Чуть меньше визга и побыстрее И не проглатывайте окончания слов.

— Прошу меня извинить, но мне кажется, что я оставила у вас носовой платок.

— Уже лучше. Попробуйте еще раз.

— Прошу меня извинить, но мне кажется, что я оставила у вас носовой платок.

— Будем считать, что сойдет. Ну, начнем, у нас мало времени. Делла, доставайте шубу. Сейчас вы поедете в отель «Бридмонт» на Девятой улице и позвоните оттуда в диспетчерскую. У вас осталось десять минут до звонка водителя.

Мейсон проводил девушку до дверей и повернулся к Делле

— Свяжитесь с Дрейком и попросите его прийти ко мне.

Пока Делла набирала номер, Мейсон нервно ходил из угла в угол, глядя прямо перед собой.

— Он сейчас придет, — сказала она. — Вы можете объяснить, что происходит?

— Нет, Делла, — Мейсон покачал головой. — Дело в том, что сейчас я не могу связать все воедино. Почему собака выла и почему она перестала выть. Иногда мне кажется, что я знаю, почему она выла, но тогда не нахожу объяснений тому, что она замолчала. Иногда я думаю, что это ерунда.

— Вы просто устали, — озабоченно заметила Делла. — Вы только что закончили большой процесс и уже влезли в другой

— Нет, — Мейсон махнул рукой, — усталость здесь ни при чем. Меня волнует совсем другое, факты не сходятся. значит, в наших рассуждениях какая-то ошибка Преступление все равно что картинка-головоломка.

— Так что именно не сходится в этом деле? — спросила Делла.

— Все, — буркнул Мейсон.

Раздался стук в дверь.

— Наверное, это Пауль, — Мейсон подошел к двери и, открыв ее, кивнул детективу.

— Заходи, Пауль Я прошу тебя узнать, кто ждал Телму Бентон в «шевроле» с номером 6М9245? Рот Дрейка растянулся в улыбке.

— Я предполагал, что ты спросишь о нем. Мои люди выяснили, кто он такой. Карл Траск, юноша без определенных занятий и уже имевший дело с полицией, В настоящее время увлекается азартными играми.

— Это все?

— Пока да. Но сведения продолжают поступать, в том числе и из Санта Барбара Я проверяю всех, кто жил в доме. И повара-китайца.

— Это правильно, — кивнул Мейсои. — Меня интересует этот повар. Как его дела?

— Он согласился уехать в Китай, и иммиграционная служба решила не возбуждать уголовного дела. Вероятно, Клинтон Фоули использовал политические связи. Он выделил А Вонгу приличную сумму, и тот должен буквально на днях покинуть нашу страну.

— А что ты узнал о самом поваре?

— Видишь ли, мне рассказали одну забавную историю насчет того, как они нашли А Вонга.

— И что там забавного?

— Насколько я понял, какой-то мужчина позвонил в иммиграционную службу и сказал, что А Вонг проживает у Клинтона Фоули без разрешения соответствующих властей.

— Звонил белый или китаец?

— Вероятно, белый, причем, судя по речи, получивший хорошее образование.

— Продолжай.

— Так уж получилось, что клерк, говоривший с этим анонимным доброжелателем, потом разговаривал с Клинтоном Фоули. И он считает, что говорил с одним и тем же человеком.

— Зачем Фоули это сделал?

— Не знаю. Я просто передал тебе слова клерка. Наступило молчание.

— Ну, — спросил, наконец, Дрейк, — что будем делать дальше?

— Мне нужны образцы почерка Паолы Картрайт, экономки Картрайта и Телмы Бентон, — ответил Мейсон.

— Зачем? — поинтересовался детектив.

— Пока я не готов ответить на этот вопрос, Пауль, — Мейсон встал и заходил по кабинету. Делла и Дрейк молча наблюдали за ним.

Минут через десять зазвонил телефон. Делла сняла трубку, послушала и, зажав ее рукой, взглянула на Мейсона.

— Это Мей Сибли. Она говорит, что выполнила все ваши указания.

— Платок у нее? Делла кивнула.

— Пусть она немедленно поймает такси и едет сюда, — возбужденно воскликнул Мейсон.

— В чем дело? — осведомился Дрейк.

— Побудь здесь до приезда мисс Сибли и ты все узнаешь, — ответил адвокат.

Пауль Дрейк откинулся в кресле, вытянул ноги и закурил. Мейсон по-прежнему ходил из угла в угол.

В дверь постучали.

— Делла, посмотрите, кто там, — попросил Мейсон. Она вышла в приемную и тут же вернулась с Мей Сибли.

— Все прошло гладко? — спросил Мейсон.

— Да, — ответила девушка. — Я сделала все, как вы сказали. Он оглядел меня с головы до ног, задал несколько вопросов, а потом вынул из кармана носовой платок и передал его мне. Он поднес платок к носу и принюхался к моим духам, чтобы сравнить запахи.

— Отлично. Вы назвались Агнес Браунли?

— Да, и сказала, что живу в отеле «Бридмонт».

— Очень хорошо. Сейчас вы получите сто пятьдесят долларов, а остальное — чуть позже. Надеюсь, вы понимаете, что о нашем разговоре никто не должен знать?

— Разумеется.

Мейсон передал ей деньги.

— Вам нужна расписка? — спросила мисс Сибли.

— Нет.

— А когда я получу вторую половину?

— Когда вы сделаете все, что требуется.

— Что же еще мне предстоит сделать?

— Возможно, ничего. В крикнем случае, вам придется явиться в суд и дать показания под присягой.

— О чем мне придется говорить?

— Только о том, что было на самом деле.

— И никакой лжи?

— Конечно, нет.

— Когда состоится суд?

— Возможно, через пару недель. Я позвоню вам. А теперь попрошу вас удалиться. Мне бы не хотелось, чтобы вас видели около моей конторы.

Мисс Сибли протянула руку.

— Благодарю, мистер Мейсон. Я всегда готова на такую работу.

— И вам спасибо, мисс Сибли. Вы оказали мне большую услугу.

Как только за девушкой закрылась дверь, он повернулся к Делле Стрит.

— Позвоните в полицию и попросите соединить меня с сержантом-детективом Холкомбом.

— Уже довольно поздно, — заметила Делла.

— Ничего, он работает по ночам. Делла сняла трубку.

— Холкомб на проводе, — сказала она спустя несколько минут.

Мейсон, улыбаясь, подошел к телефонному аппарату. — Послушайте, сержант, я хочу вам кое-что сообщить. Совершенно случайно мне стало известно, что сегодня вечером, примерно в семь двадцать пять, какая-то женщина приехала к дому Клинтона Фоули в такси 86-С. Она пробыла в доме пятнадцать или двадцать минут. Эта женщина оставила в кабине носовой платок. Он сейчас у меня. Я не имею права говорить, каким образом платок попал ко мне, но он здесь и, если хотите, можете послать за ним. Меня не будет, но Делла Стрит, моя секретарша, передаст его вашим людям… Да водитель наверняка опознает его… Я повторяю: женщина оставила платок в кабине, водитель нашел его, а потом он попал ко мне. Я не могу объяснить, как платок оказался у меня… нет… нет, не могу. Плевать я хотел на то, что вы думаете. Я знаю свои права. Платок — это вещественное доказательство и, как адвокат, я должен сообщить вам о его существовании. Но любая информация, полученная мной от клиента, строго конфиденциальна и не предназначена для ваших ушей.

Мейсон швырнул трубку на рычаг и положил платок перед Деллой.

— Отдайте детективам платок, но ничего им не говорите.

— Что случилось? — спросила Делла.

— Клинтона Фоули убили сегодня вечером, между половиной восьмого и восемью часами. — неторопливо ответил Мейсон.

Пауль Дрейк свистнул и выпрямился в кресле. Делла подошла к адвокату.

— Шеф, — озабоченно спросила она, — чем я смогу вам помочь?

— Не волнуйтесь, Делла, — ответил Мейсон, — я справлюсь сам.

Вы собираетесь сообщить полиции о мужчине, ко-орый хотел знать, скажется ли на завещании то обстоятельство, что его составителя казнят по обвинению в убийстве?

— Мы уже сказали полиции все, что могли, — ответил Мейсон, глядя ей в глаза.

Пауль Дрейк вскочил на ноги.

— Перри, ты зашел слишком далеко. Если человек, убивший Клинтона Фоули, предварительно консультировался с тобой, ты обязан пойти в полицию и…

— Чем меньше тебе известно об этом, — перебил его Мейсон, — тем лучше.

— Я знаю уже слишком много, — воскликнул детектив. Мейсон повернулся к Делле.

— Я думаю, что они не станут вас допрашивать. В крайнем случае, скажите им, что я попросил вас передать платок. И все.

— Не беспокойтесь, шеф, — ответила Делла. — Я смогу постоять за себя. А что собираетесь делать вы? Мейсон открыл дверь.

— Куда ты идешь, Перри? — спросил детектив.

— А вот об этом, — улыбнулся Мейсон, — вам лучше не знать.

Глава 14

Перри Мейсон сел в такси и велел отвезти его в отель «Бродвей», на Сорок Вторую улицу. Выйдя из машины, он вошел в холл и спросил у портье, в каком номере остановилась миссис Бесс и Форбс.

В восемьсот девяносто шестом, — ответил портье.

Поднявшись на восьмой этаж, Мейсон нашел указанный номер и постучал.

— Кто там? — послышался испуганный женский голос.

— Мейсон, — сказал адвокат. — Откройте дверь. Щелкнула задвижка, и дверь распахнулась. Миссис Форбс облегченно вздохнула и шагнула в сторону, приглашая Мейсона войти. Тот коротко кивнул и захлопнул за собой дверь.

— Итак, я — ваш адвокат, — начал он. — А теперь расскажите, что произошло сегодня вечером?

— О чем вы говорите? — спросила Бесси Форбс.

— Я прошу вас рассказать о встрече с мужем. Ойа вздрогнула, огляделась и, предложив Мейсону сесть на кушетку, опустилась рядом, комкая в руках носовой платок и благоухая дешевыми духами.

— Откуда вы знаете, что я виделась с ним?

— Догадался, — ответил Мейсон. — Я предчувствовал, что вы с минуты на минуту появитесь в нашем городе. Кто еще, кроме вас, мог запросто приехать к Клинтону Фоули. И потом, водитель такси опознал вас.

— Да, — она кивнула, — я была там.

— Это мне известно, — нетерпеливо бросил адвокат. — Расскажите, что произошло?

— Дверь я открыла отмычкой. Мне не хотелось, чтобы Клинтон подготовился к моему визиту. Я прошла в библиотеку и увидела, что он — мертв.

— А собака? — спросил Мейсон.

— Тоже.

— Полагаю, вы можете доказать, что не убивали их?

— Когда я вошла, они были мертвы.

— И давно?

— Не знаю. Я их не трогала.

— Что же вы сделали?

— Мне стало нехорошо и я опустилась в кресло. Сначала я могла подумать лишь о том, что надо бежать. Потом поняла, что должна действовать очень осторожно. Ведь меня могли обвинить в убийстве.

— Пистолет лежал на полу?

— Да.

— Это ваш пистолет?

— Нет.

— У вас когда-нибудь был такой пистолет?

— Нет.

— Раньше вы не видели этого пистолета?

— Нет. Я же говорю, что не имею к этому никакого отношения. О боже, почему вы мне не верите? Я не обманываю вас.

— Пусть так, — вздохнул Мейсон. — Допустим, вы говорите правду. Так что вы сделали?

— Я вспомнила, что попросила водителя такси позвонить Артуру Картрайту. Я подумала, что, придя сюда, Артур посоветует, как быть дальше.

— А вам не пришло в голову, что именно Артур Картрайт мог их застрелить?

— Разумеется, мог, но тогда он бы не пришел.

— Он мог прийти и обвинить вас в убийстве.

— Нет, Артур на это не способен.

— Значит, вы сидели и ждали Картрайта?

— Да. Потом я услышала, как вернулось такси. Я не представляла, сколько прошло времени. Убийство Клинтона потрясло меня.

— Но вы смогли выйти из дома?

— Да, я села в такси и велела отвезти меня в отель. Я подумала, что меня никто не найдет. Не понимаю, как вам это удалось?

— Разве вы не заметили, что оставили в кабине носовой платок? — неторопливо спросил Мейсон. Брови Бесси Форбс медленно поползли вверх.

— О боже, нет! — прошептала она.

— Тем не менее, это так.

— И где сейчас мой платок?

— В полиции.

— Как он туда попал?

— От меня.

— От?..

— Я отдал его детективу, ведущему расследование убийства Фоули. После того, как платок оказался в моем распоряжении, у меня не было другого выхода.

— Я думала, вы — мой адвокат.

— Так и есть на самом деле.

— Что-то непохоже. О боже, как это ужасно. Теперь они смогут найти меня.

— Они все равно нашли бы вас. Когда они начнут задавать вопросы, ложь не поможет. И правда тоже вас не спасет. В такой ситуации лучше всего молчать.

— Но этим я восстановлю против себя всех — и полицию, и публику, и газеты.

— Теперь поговорим о деле, — невозмутимо продолжал Мейсон. — Я передал платок полиции, потому что он является вещественным доказательством. Полиция пытается поймать меня на чем-нибудь предосудительном, чтобы заявить, что я — соучастник преступления. Я, разумеется, не собираюсь доставить им такого удовольствия. Но вам придется потрудиться, чтобы выкрутиться из этого неприятного положения. Они скоро будут здесь и начнут задавать вопросы. Вы должны ответить, что будете говорить только в присутствии адвоката. Что адвокат посоветовал вам молчать. Короче, не отвечайте ни на один вопрос. Понятно?

— Да, вы мне уже это говорили.

— Вы сможете это сделать?

— Полагаю, что да.

— Учтите, что ничего другого вам не остается. Я никак не могу связать воедино все ниточки, и пока я это не сделаю, вам придется молчать.

— Но это вызовет отрицательную реакцию публики. Газеты будут утверждать, что я отказываюсь говорить, потому что виновата.

Мейсон усмехнулся.

— Именно поэтому я и приехал к вам. Скажите репортерам, что вы готовы рассказать все, но я запретил вам открывать рот. Я приказал вам не говорить ни слова. А вы бы с радостью объяснили, в чем дело. Скажите им, что вы хотели бы позвонить мне и еще раз попытаться получить разрешение говорить. Они предоставят вам такую возможность. Умоляйте меня, станьте на колени перед телефоном, залейтесь слезами. Просите позволения рассказать хотя бы о том, что произошло в Санта Барбаре. Устройте хорошее представление. А я отвечу, что вам придется искать другого адвоката, если вы скажете хоть слово. Ясно?

— Вы думаете, они это проглотят? — спросила Бесси Форбс.

— Конечно. Репортерам будет о чем писать. Они представят меня злодеем, препятствующим честной женщине высказать все, что у нее на душе.

— А как насчет полиции? Они отпустят меня?

— Я в этом не уверен.

— Святое небо! Вы полагаете, что меня арестуют? О боже! Я этого не вынесу! Мне, вероятно, удастся противостоять им, если допрос будет вестись здесь, в моей комнате. Но если меня отвезут в тюрьму, я сойду с ума. А если меня будут судить? Неужели вы допускаете, что меня будут судить?

— Послушайте, — рявкнул Мейсон, — хватит валять дурака! Этим вы ничего не добьетесь. Вы попали в переплет и прекрасно это понимаете. Вы проникли в дом вашего мужа при помощи отмычки и нашли его мертвым. Вы догадались, что его убили, но не сообщили об этом в полицию. Вместо этого вы преспокойно поехали в отель и зарегистрировались под вымышленным именем. Неужели вы думаете, что полиция, услышав все это, оставит вас на свободе?

Бесси Форбс заплакала.

— Слезы не принесут вам пользы, — продолжал Мейсон. — Единственное, что может вас спасти, — беспрекословное выполнение моих инструкций. Ни в коем случае не сознавайтесь, что вы останавливались в отеле «Бридмонт», тем более под чужим именем. Не отвечайте ни на один вопрос и не делайте никаких заявлений, предварительно не посоветовавшись со мной. А пока я разрешаю вам лишь пожаловаться на меня репортерам. Вы это усвоили?

Она кивнула.

— Ну и отлично. Покончив с этим, мы… Раздался нетерпеливый стук в дверь.

— Кому известно о том, что я здесь? — спросил Мейсон.

— Никому. Стук повторился.

— Думаю, — прошептал Мейсон, — что вас ждет неприятный сюрприз. Помните, ваше будущее зависит только от вас. Я сделаю все, что в моих силах, — он подошел к двери и, отодвинув задвижку, открыл ее.

На пороге стоял Холкомб.

— Вы?! — удивленно воскликнул он. — Что вы здесь делаете?

— Я беседую с клиентом, миссис Бесси Форбс, — спокойно ответил Мейсон, — вдовой Клинтона Форбса, проживавшего в доме 4889 по Милпас Драйв.

Холкомб протиснулся мимо него.

— Теперь я знаю, где вы взяли этот носовой платок, — прорычал он. — Миссис Форбс, вы арестованы по подозрению в убийстве Клинтона Форбса, и я хочу предупредить, что все, сказанное вами, может быть использовано против вас.

— Об этом не беспокойтесь, — мрачно заметил Мей-сон. — Она не скажет ни слова.

Глава 15

Утром Перри Мейсон, свежевыбритый и отдохнувший, бодрым шагом вошел в приемную. Делла Стрит читала газету.

— Доброе утро, Делла, — поздоровался он. — Что там пишут?

— Неужели вы позволите им это сделать? — возмущенно воскликнула она.

— Что это?

— Арестовать миссис Форбс.

— Тут я бессилен. Она уже арестована.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Они же обвинили ее в убийстве и будут держать в тюрьме до суда.

— Ну и что?. — Вы же можете ей помочь!

— Как?

Делла вскояила на ноги.

— Мы с вами знаем, что Клинтона Фоули, или Форбса, убил Артур Картрайт.

— И вы в этом уверены?

— На все сто процентов!

— Что-то я не пойму, Делла, к чему вы клоните? Девушка покачала головой.

— Знаете, шеф, я доверяла вам. Вы всегда стремились к справедливости. А теперь при вашем попустительстве Картрайт уйдет от возмездия. Отказывая в помощи бедной женщине, вы стали соучастником убийства.

— Почему?

— Потому что скрываете от полиции информацию, касающуюся мистера Картрайта. Вы знаете о том, что он собирался убить Клинтона Фоули.

— Это еще ни о чем не говорит, — неторопливо заметил Мейсон. — Намерение убить Фоули вовсе не означает, что он это сделал. Нельзя обвинять человека в совершении убийства, не имея убедительных доказательств.

— Доказательств! — воскликнула Делла. — Какие еще доказательства вам нужны? Он приходит сюда и говорит, что собирается совершить убийство. Затем он посылает вам письмо, в котором указывает, что готов перейти от слов к делу. И исчезает, а его недруга находят в луже крови.

— Мне кажется, что у вас телега оказалась впереди лошади, — хмыкнул Мейсон. — Вам следовало сказать, что сначала он застрелил Фоули, а потом исчез. Разве он мог убить после исчезновения?

— Вы можете пудрить мозги присяжным, — взвизгнула Делла, — а меня вы не проведете. Раз Картрайт послал вам завещание и деньги, значит, он решил сделать последний шаг. И вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Он шпионил за человеком, который разрушил его семейный очаг, выжидая удобного момента, чтобы встретиться со своей женой. Ему это удалось. Он увез ее и спрятал в безопасном месте. А потом вернулся, застрелил Фоули и скрылся.

— Вы забываете, — возразил Мейсон, — что Картрайт — мой клиент и я не имею права предать гласности полученные от него конфиденциальные сведения.

— Возможно, это и так, но вы не должны сидеть сложа руки, когда невинную женщину обвиняют в убийстве.

— Я не допущу, чтобы ее признали виновной.

— Как бы не так, — наступала Делла. — Вы посоветовали ей молчать. Она хочет рассказать обо всем, что ей известно, но из-за вас не решается открыть рот. Вы представляете ее интересы и, тем не менее, отправили ее в тюрьму только ради того, чтобы ваш другой клиент мог спокойно смыться.

Мейсон вздохнул, улыбнулся и покачал головой.

— Давайте лучше поговорим о погоде. Глаза Деллы угрожающе сверкнули.

— Перри Мейсон, я преклонялась перед вами, вы могли творить чудеса, а сейчас просто несправедливы. Вы жертвуете этой женщиной, чтобы защитить Картрайта.

— Делла, — вздохнул Мейсон, — если бы полиция знала то, что нам известно, она могла бы, на основании косвенных улик, обвинить Картрайта в убийстве Фоули. Но вы глубоко заблуждаетесь, если уверены, что они смогут доказать вину Бесси Форбс.

— Но ведь Артур Картрайт действительно виновен, а Бесси Форбс — нет.

Мейсон покачал головой.

— Послушайте, Делла, мы вторглись на чужую территорию. Вспомните, что я всего лишь адвокат. Я не судья и не член жюри присяжных. Я представляю в суде интересы обвиняемых. И моя задача заключается в том, чтобы подать факты, говорящие в их пользу, в самом выигрышном свете. А виновен подсудимый или нет, решат присяжные. И адвокат должен вести гибкую защиту, парируя все выпады обвинения, склоняя их на свою сторону.

— Мне это известно, — кивнула Делла, — и я знаю, что простой человек часто неправильно истолковывает происходящее. Он зачастую не понимает функции адвоката и смысл его действий. Но я по-прежнему не считаю, что мы помогаем Бесси Форбс, отправив ее в тюрьму.

Перри Мейсон поднял правую руку и сжал пальцы в кулак.

— Делла, в этой руке я держу оружие, которое сбросит цепи с Бесси Форбс, и она выйдет из зала суда свободной. Но это оружие нельзя использовать второпях. Я должен ударить в точно рассчитанный момент и в нужном месте. Иначе я лишь затуплю острие и не принесу ей пользы.

— И вы обещаете воспользоваться этим оружием? — с дрожью в голосе спросила Делла.

— Естественно. Я представляю Бесси Форбс и сделаю все, что в моих силах.

— Но почему не ударить сейчас? Разве не проще разгромить обвинение до начала судебного процесса? Мейсон покачал головой.

— Не в этом случае, Делла. У обвинения могут быть очень веские аргументы, и я не могу действовать, пока не узнаю, какие именно. Я имею право нанести лишь один удар, и должен нанести его в решающий момент, чтобы полностью обезоружить обвинение. А пока мне хочется, чтобы публика заинтересовалась Бесси Форбс и прониклась к ней симпатией. Пусть люди узнают о добропорядочной женщине, брошенной в тюрьму по обвинению в убийстве, о том, что она может и хочет доказать непричастность к этому ужасному преступлению, и о коварном адвокате, запрещающем ей говорить.

— Публика, несомненно, проникнется к ней симпатией, — согласилась Делла, — но вы предстанете в невыгодном свете. Газеты заявят, что вы затыкаете ей рот, чтобы содрать большой гонорар за ведение судебного процесса.

— Именно этого я и добиваюсь.

— Но вы погубите свою репутацию. Мейсон рассмеялся.

— Делла, минуту назад вы нападали на меня за то, что я палец о палец не ударю для спасения Бесси Форбс. А теперь оказывается, что я перерабатываю.

— Нет, это не так. Но вы не должны жертвовать репутацией ради этой женщины. Мейсон направился к кабинету.

— К сожалению, я не вижу другого пути. Позвоните Дрейку и попросите его зайти ко мне.

Делла кивнула и сняла трубку. Минут через десять она заглянула в кабинет.

— Пауль Дрейк здесь.

— Пригласите его ко мне.

— Привет, — буркнул Пауль, устраиваясь в кресле. — Дай мне сигарету и расскажи, что новенького. Мейсон протянул ему пачку сигарет и спички.

— Ты требуешь слишком многого.

— Так же, как и ты. На нас сейчас работают частные детективные агентства всей страны. Мы получили столько телеграмм, что не разберемся с ними меньше, чем за неделю.

— Что-нибудь об Артуре и Паоле Картрайт?

— Ни словечка. Они как сквозь землю провалились. Мои люди связались со всеми таксопарками города. В то утро ни один из водителей не забирал пассажирку в доме 4889 по Милпас Драйв. А Телма Бентон утверждала, что миссис Картрайт уехала в такси.

— Может, водитель забыл об этом.

— Это маловероятно.

Пальцы Мейсона барабанили по столу.

— Пауль, я могу разбить обвинение в деле Бесси Форбс.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Дрейк. — Она окажется на свободе, как только расскажет обо всем, что ей известно. Зачем тебе ее молчание? Этим приемом обычно пользуются закоренелые преступники.

— Сначала я хочу убедиться, что твои люди не в силах найти Картрайта.

— А при чем здесь Картрайт? Ты полагаешь, что он виновен, и хочешь, чтобы он оказался в безопасности прежде, чем полиция займется им вплотную?

Мейсон не счел нужным ответить на этот вопрос.

— Пауль, — продолжал он, — чтобы выиграть процесс, я должен подогреть интерес публики, довести напряжение до предела, а потом нанести молниеносный удар, от которого прокурор не оправится. Во всяком случае, не успеет до вынесения приговора присяжными.

— То есть эту женщину будут судить?

— Да.

— А если прокурор не захочет начинать процесс? Он не убежден, что женщина виновата. Он лишь просит ее рассказать о случившемся.

— Эту женщину будут судить, — повторил Мейсон, — и оправдают. Но для этого придется попотеть.

— Ты же сказал, что можешь выиграть этот процесс.

— Да, если нанесу удар в нужный момент.

— А почему бы тебе не обойтись без суда?

— Нет, я хочу, чтобы ее судили, и как можно быстрее. Дрейк прищурился.

— Так какое тайное оружие имеется в твоем распоряжении?

— Воющая собака, — коротко ответил адвокат. Дрейк едва успел подхватить сигарету, выпавшую изо рта.

— О боже, неужели ты по-прежнему держишься за этот вой?

— Да.

— Но зачем? О ней давно забыли. Собака мертва, и она не выла.

— А я собираюсь доказать, что она выла.

— И чего ты этим добьешься?

— Очень многого.

— А мне кажется, это глупый предрассудок. Кого может волновать собачий вой? Разве что какого-нибудь психа, вроде Картраита.

— Я должен доказать, что собака выла, — настаивал Мейсон. — Причем доказать фактами. И этими фактами станут показания повара-китайца.

— Но А Вонг говорил, что собака не выла.

— На суде А Вонг скажет правду. Его еще не отправили в Китай?

— Нет, пароход отходит завтра.

— Мне он нужен, как свидетель. Я выпишу повестку, вызывающую его в суд. А ты, Пауль, найди хорошего переводчика с китайского. Ты должен разъяснить переводчику необходимость признания А Вонгом того, что он слышал собачий вой.

— То есть ты хочешь, чтобы китаец это подтвердил, вне зависимости от того, выла собака или нет?

— Я хочу, чтобы А Вонг сказал правду. Собака выла. Я хочу, чтобы он это подтвердил. Пойми меня правильно, Пауль. Мне нужна правда. Если собака молчала, пусть он скажет об этом. Но у меня нет сомнений в том, что она выла.

— Ладно, — кивнул Дрейк. — У меня есть знакомые в иммиграционной службе, и я все устрою.

— С другой стороны, — продолжал Мейсон, — было бы неплохо сообщить А Вонгу, что своим арестом он обязан Клинтону Форбсу, или Фоули. И еще. Выясни, давно ли у Форбса эта собака. Не выла ли она раньше?

— Кое-что я могу сказать тебе прямо сейчас. Собака жила у Форбса много лет. Он взял ее с собой, когда уехал из Санта Барбары. Он был очень привязан к собаке, как, впрочем, и его жена.

— Все понятно. Но мне мало слов. Мне нужны свидетели, которые выступят в суде. Свидетели, знавшие собаку, когда она была еще щенком. Поезжай в Санта Барбару и поговори с бывшими соседями Форбса. Если они слышали собачий вой, пусть скажут об этом. Мне нужны их письменные показания, заверенные нотариусом.

— И все о собаке? — удивился Дрейк.

— Да. О собаке, которая не выла в Санта Барбаре, но завыла здесь.

— Но собака убита, — напомнил детектив.

— Это обстоятельство не повлияет на важность показаний свидетелей.

Зазвонил телефон, и Мейсон взял трубку.

— Один из детективов Дрейка хочет поговорить с ним, — сказала Делла. — По срочному делу. Мейсон протянул трубку Дрейку.

— Тебя, Пауль.

— Слушаю, — бросил тот. И тут же его брови медленно поползли вверх. — Будь я проклят, — воскликнул Дрейк, положил трубку и взглянул на адвоката.

— Один из моих людей позвонил из полицейского управления. Они установили, из какого пистолета застрелили Форбса и овчарку.

— Как им это удалось?

— По заводскому номеру. Они выяснили, кто и когда купил этот пистолет.

— Продолжай, я тебя слушаю. — Пистолет куплен в Санта Барбаре, Калифорния, миссис Бесси Форбс за два дня до того, как ее муж убежал с Паолой Картрайт.

Лицо Мейсона окаменело.

— Ну, что ты на это скажешь?

— Ничего, — ответил Мейсон после долгого молчания. — Я даже хочу взять обратно некоторые слова

— Например?

— О том, что я легко выиграю процесс Бесси Форбс, — он снял трубку. — Делла, соедини меня с Алексом Боевиком, редактором «Кроникл». Я подожду.

Пауль Дрейк постепенно пришел в себя и усмехнулся;

— Однако я начинаю склоняться к мысли, что гебе известно гораздо больше, чем другим. Похоже, миссис Форбс действительно не стоило торопиться с объяснениями.

— Возможно… Хелло… это Боевик? Привет, Алекс, Перри Мейсон. У меня есть для тебя кое-что… Да, об этом деле. Пошли репортера в дом 4893 по Милпас Драйв Там жил некий Артур Картрайт. Его сейчас нет, но репортер найдет там глухую экономку. Ее зовут Элизабет Уокер. Она знает, кто убил Клинтона Фоули… да Клинтона Форбса, жившего в доме 4889… да, ей известно, кто его убил… нет, не Бесси Форбс… Ну хорошо, если ты настаиваешь Она скажет, что его убил Артур Картрайт. Все. До свидания, — Мейсон повернулся к детективу. — О боже, Пауль, как мне не хотелось этого делать.

Глава 16

Тяжелый проволочный экран разделял помещение для свиданий адвокатов с заключенными на две части. Вся обстановка состояла из стола и двух обшарпанных стульев.

Мейсон пришел первым и сидел, нервно барабаня пальцами по потемневшему дереву. Наконец, открылась дверь, и с другой стороны сетки появилась Бесси Форбс. Мейсон тут же вскочил на ноги.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответила она, подходя к столу.

— Присядьте, — предложил адвокат. — Почему вы со-ягали мне насчет пистолета?

Бесси Форбс села и облизала пересохшие губы.

— Я не лгала. Я просто забыла.

— Забыла о чем?

— О том, что купила этот пистолет.

— Тогда расскажите, что же вы вспомнили?

— За два дня до отъезда моего мужа из Санта Барбары я узнала о его романе с Паолой Картрайт. Я получила разрешение на хранение оружия в доме, пошла в магазин спортивных товаров и купила этот пистолет.

— Что вы собирались с ним делать?

— Не знаю.

— Вы хотели убить мужа?

— Не знаю.

— А может, Паолу Картрайт?

— Я же говорю, что не знаю. Я действовала импульсивно. Кажется, я хотела их напугать.

— Ладно, — кивнул Мейсон. — Куда делся пистолет?

— Муж отнял его у меня.

— Вы показали пистолет мужу?

— Да.

— Как это случилось?

— Он рассердил меня.

— И вы угрожали ему пистолетом?

— В общем-то, да. Я вынула пистолет из сумочки и сказала, что застрелюсь, если он меня бросит.

— Вы действительно хотели покончить жизнь самоубийством?

— Да.

— Но не сделали этого?

— Нет. Когда они скрылись, пистолета у меня уже не было.

— Почему?

— Муж отнял его у меня. Я же говорила об этом.

— Да, но я подумал, что он мог вернуть его вам перед отъездом.

— Нет, он увез пистолет с собой и больше я его кс видела.

— Значит, вы не покончили жизнь самоубийством. потому что у вас не оказалось пистолета?

— Совершенно верно.

Пальцы Мейсона забарабанили по столу. — Расстаться с жизнью можно и по-другому.

— Но не так легко.

— Санта Барбара находится на берегу океана.

— Я боюсь воды.

— А пули вы не боитесь?

— Прошу вас, мистер Мейсон, не язвите. Неужели вы мне не верите?

— Видите ли, миссис Форбс, — неторопливо ответил адвокат, — я смотрю на все это с позиции присяжных.

— Но присяжные не будут задавать мне таких вопросов.

— Естественно. Но их наверняка задаст окружной прокурор, а присяжные будут слушать ваши ответы.

— Мне нечего добавить. Я сказала правду.

— Значит, ваш муж увез пистолет с собой?

— Вероятно, да. Я, во всяком случае, больше его не видела.

— И вы полагаете, что какой-то человек взял у него пистолет, застрелил овчарку, а потом и самого Форбса?

— Нет. Кто-то, имевший доступ к вещам моего мужа, выкрал пистолет, а потом, выждав удобный момент, воспользовался им.

— И кто это мог быть?

— Паола Картрайт или Артур Картрайт.

— А почему не Телма Бентон?

— Зачем Телме Бентон убивать его?

— Этого я не знаю. Но мне не понятно, почему Паола Картрайт, прожив больше года с Форбсом, вдруг решила его убить?

— У нее могли быть причины.

— То есть вы считаете, что она убежала с Артуром Картрайтом, а потом вернулась и застрелила Форбса?

— Да.

— Мне кажется, — заметил Мейсон, — лучше упирать на то, что Форбса убил Артур Картрайт или Телма Бентон. Лично я поставил бы на домоуправительницу.

— Почему?

— Потому что миссис Бентон — свидетельница обвинения. И будет очень неплохо показать, что она перекладывает на других свою вину.

— Можно подумать, что вы мне не верите.

— Я никогда не верю тому, в чем не смогу убедить присяжных. И я не уверен, что они проглотят вашу историю о пистолете, узнав, что вы приехали в дом Форбса, нашли его мертвым и, не сообщив полиции, скрылись с места преступления, а потом зарегистрировались в отеле под именем миссис С. М. Денджефилд.

— Я не хотела, чтобы муж знал о моем приезде.

Но почему?

— Потому что он жестокий и безжалостный человек. Мейсон встал и знаком показал охраннику, что свидание окончено.

— Я обдумаю ваши слова. А пока напишите мне письмо и укажите в нем, что просите разрешения рассказать обо всем репортерам.

— Но я уже говорила им об этом.

— Ничего, мне нужно письменное подтверждение. До свидания.

Выйдя из тюрьмы, Мейсон нашел телефон-автомат и позвонил Дрейку.

— Пауль, это Мейсон. Я хочу произвести некоторую перегруппировку. Сосредоточь все усилия на Телме Бентон. Ты должен найти брешь в ее стопроцентном алиби.

— Я сам проверял ее и, как мне кажется, тут все в порядке. Послушай, у меня плохие новости.

— Говори.

— Окружной прокурор узнал о том, что Эд Уиллер и Джордж Доук следили за домом Фоули. Их сейчас ищут

— Они вышли на твоих детективов через водителя такси.

— Вероятно, да.

— Их найдут?

— Все зависит от тебя.

— Мне бы этого не хотелось. Встретимся у меня через десять минут. Захвати с собой все материалы, касающиеся Телмы Бентон.

Когда Мейсон вошел в приемную, Дрейк уже ждал его с туго набитой папкой. Адвокат кивнул Делле Стрит и пригласил Дрейка пройти в кабинет.

— Что ты выяснил, Пауль? — спросил он.

— В ее алиби есть лишь одно слабое место.

— Какое именно?

— Она уехала в «шевроле» с Карлом Траском. Они были вместе до восьми часов и посетили несколько увеселительных заведений. Я проверял, где и когда их видели, и обнаружил разрыв от семи тридцати до семи пятидесяти. Потом они зашли в очередной бар и пропустили по рюмочке. Чуть позже восьми Траск ушел, а Телма Бентон села за столик и пообедала. Официант хорошо ее запомнил. Она ушла в половине девятого, встретилась с подругой и пошла с ней в кино. То есть на период с семи тридцати до семи пятидесяти достоверность ее алиби будет зависеть от показаний Карла Траска, а после половины девятого — От показаний подруги. Нас, естественно, интересует двадцатиминутный промежуток между семью и восемью часами.

— А что говорит сама Телма?

— Она утверждает, что они заезжали в другой бар и выпили там по коктейлю. Но никто не помнит, что они заходили туда. Во всяком случае, пока.

— И если кто-то вспомнит, что видел ее в том баре, — задумчиво заметил Мейсон, — ее алиби безупречно. Дрейк молча кивнул.

— Скорее всего об этом вспомнит Карл Траск и, чтобы создать в алиби брешь, надо поставить под сомнение его показания. Ты говоришь, он увлекается азартными играми?

— Да.

— И имел дело с полицией?

— Неоднократно.

— Выясни все поточнее. Мы должны показать присяжным, что он не заслуживает доверия.

— Я уже занимаюсь этим.

— И прокуратура разыскивает Уиллера и Доука?

— Да.

— Между прочим, — как бы невзначай спросил Мейсон, — а где они сейчас?

Дрейк ответил невинным взглядом.

— Меня попросили провести одно расследование во Флориде, и пришлось посадить их в самолет и отправить туда.

— Кто-нибудь знает об этом?

— Нет. У меня частное бюро, и они взяли билеты по вымышленным именам.

Мейсон одобрительно кивнул.

— Отлично, Пауль. Где мне найти Телму Бентон?

— Она поселилась в Ривервью Эпатментс.

— Под своим именем?

— Да.

— Твои люди следят за ней?

— Да.

— Что она делает?

— В основном, беседует с полицейскими. Она трижды ездила в полицейское управление и дважды — в прокуратуру.

— Как ее рука?

— Не знаю. Пока забинтована. Я нашел доктора, который накладывал повязку. Фил Мертон. Его вызвали в дом на Милпас Драйв, и он говорит, что рука была сильно покалечена.

— Покалечена.

— Да, он так выразился.

Мейсон потянулся к телефону.

— Делла, позвоните в Ривервью Эпатментс и найдите Телму Бентон. Скажите, что с ней хочет поговорить редактор «Кроникл». А потом сразу соедините ее со мной…

Зазвонил телефон.

— Редактор, — рявкнул Мейсон, схватив трубку — Миссис Бентон, убийство Форбса вызвало интерес публики. Вы приехали в наш город вместе с ним?.. Ведете ли вы дневник?.. Вас заинтересует сумма в десять тысяч долларов за исключительные права на публикацию дневника?. Вы продолжаете вести его и сейчас?.. Отлично. Никому не говорите о моем предложении. Я пошлю одного из репортеров, когда согласую цену с издателями. Конечно, сначала он должен ознакомиться с содержимым дневника, но я думаю, что мы заплатим вам названную сумму. Пока все. До свидания, — и Мейсон бросил трубку на рычаг

— А если она захочет узнать, кто ей звонил? — спросил детектив.

— Вряд ли, — усмехнулся Мейсон. — Она проглотила наживку.

— Она ведет дневник?

— Не знаю.

— Разве она не сказала тебе об этом? Мейсон рассмеялся.

— Разумеется, сказала, но это ровным счетом ничего не значит. Получив такое предложение, она может написать его за день. За десять тысяч напишешь все, что угодно.

— А смысл?

— Пока мне трудно объяснить, зачем это нужно. Давай лучше займемся образцами почерка. Ты их достал?

— У меня есть образцы почерка Паолы Картрайт, Телмы Бентон и Элизабет Уокер, экономки Картрайта.

— Ты сравнил их с запиской, оставленной Паолой Картрайт Форбсу?

— Нет, записка у окружного прокурора, но я получил фотокопию телеграммы, отправленной из Мидвика. Она написана совсем другой рукой.

— Но женским почерком?

Дрейк кивнул, достал из папки фотокопию и протянул ее Мейсону. Тот внимательно прочитал телеграмму и взглянул на детектива.

— Телеграфист запомнил отправителя?

— Он помнит, что какая-то женщина протянула ему бланк телеграммы и деньги. Похоже, она очень спешила. Телеграфист начал пересчитывать слова, а женщина уже пошла к выходу. Он позвал ее, сказав, что сначала должен проверить сумму, но женщина, обернувшись, ответила, что все в порядке, и ушла.

— Телеграфист узнает ее, если увидит еще раз?

— Вряд ли. Он не слишком умен и не обратил на нее особого внимания. Телеграфист запомнил лишь широкополую шляпку, затенявшую лицо. Когда женщина протянула бланк, он стал считать слова, а она сразу отошла.

Мейсон оторвался от фотокопии и взглянул на Дрейка.

— Пауль, смогут ли газеты узнать подробности этого дела?

— Какие именно?

— Насчет того, что Фоули в действительности Форбс и сбежал из Санта Барбары с Паолой Картрайт.

— Конечно. Мы же это выяснили, а у них сбор информации поставлен ничуть не хуже. Они пошлют репортеров в Санта Барбару, поднимут старые подшивки и вытащат наружу всю подноготную того скандала. Кроме того, окружной прокурор заигрывает с прессой и расскажет им все, что знает.

Мейсон кивнул.

— Пожалуй, пора передавать дело в суд.

Глава 17

Судья Маркхэм с отсутствующим видом восседал за массивным столом красного дерева. И только искорки, сверкавшие в его глазах, заметить которые мог лишь внимательный наблюдатель, показывали, что судья пристально следит за происходящим.

Клод Драмм, представляющий окружного прокурора, высокий, симпатичный мужчина, чувствовал себя прекрасно. Он не сомневался в исходе процесса. Впервые Перри Мейсону предстояло уйти из зала суда побежденным.

Знаменитый адвокат расположился за маленьким столиком.

Обвинение только что вторично воспользовалось правом отвода присяжных, и в зал суда вошел очередной кандидат, худой, сутуловатый мужчина, с выступающими скулами и бесцветными глазами. Он поднял правую руку, присягнул и прошел за ограду, отделявшую скамью присяжных.

Судья Маркхэм взглянул на Перри Мейсона.

— Можете задавать вопросы. Тот кивнул.

— Ваше имя?

— Джордж Смит.

— Вы читали об этом деле?

— Да.

— Сформировалось ли у вас определенное мнение на основе прочитанного?

— Нет.

— Вам известны конкретные факты, касающиеся этого дела?

— Мне известно только то, о чем упоминалось в газетах.

— Если вас выберут присяжным, сможете ли вы честно и беспристрастно судить обвиняемую и вынести справедливый приговор?

— Да, — твердо ответил мужчина. Мейсон неторопливо поднялся на ноги.

— Вы, конечно, понимаете, что, будучи присяжным, вы должны руководствоваться только фактами и положениями закона, о которых вам сообщит суд?

— Да.

— А по законам этого штата на обвинение возлагается задача доказать вину подсудимой прежде, чем присяжные признают ее виновной, причем подсудимой не обязательно давать показания, подтверждающие ее невиновность. Она может молчать и полагаться на то, что обвинение не в состоянии доказать ее вину. Вы с этим согласны?

— Конечно, раз это закон.

— И факт отказа подсудимой давать показания не является доказательством ее вины и не должен отражаться на приговоре, вынесенном присяжными.

— Я понимаю.

Мейсон сел и коротко кивнул.

— Нет возражений.

Клод Драмм задал вопрос, на котором спотыкалось большинство кандидатов.

— Если вам придется исполнять обязанности присяжного, будете ли вы испытывать угрызения совести при вынесении смертного приговора?

— Нет, — уверенно ответил мужчина.

— То есть, если вина подсудимой будет полностью доказана и обвинение потребует вынесения смертного приговора, угрызения совести не станут препятствием для признания ее виновной?

— Нет.

— У обвинения нет возражений.

— Окончательное решение защиты, — судья повернулся к Мейсону.

— Нет возражений.

— Давайте приведем присяжных к присяге, — предложил Драмм.

— Джентльмены, — начал судья, — встаньте и принесите присягу. Позвольте мне отметить быстроту и эффективность адвокатов при отборе членов жюри.

После присяги выступил Клод Драмм.

— Джентльмены, я собираюсь доказать, что вечером семнадцатого октября сего года эта женщина застрелила Клинтона Форбса. Я не сделаю секрета из того, что обвиняемая имела повод для убийства. Покойный жестоко обидел ее. Клинтон Форбс был мужем обвиняемой. Они жили вместе в Санта Барбара, но приблизительно год тому назад он исчез, не сообщив жене о своих намерениях. Потом выяснилось, что вместе с ним уехала и Паола Картрайт, супруга одного их общего знакомого. Приехав в наш город, Форбс поселился в доме 4889 по Милпас Драйв под именем Клинтона Фоули, а Паола Картрайт стала Эвелин Фоули. Обвиняемая приобрела автоматический пистолет марки «кольт» тридцать восьмого калибра и почти год искала скрывавшегося мужа. Незадолго до убийства ее поиски увенчались успехом. Приехав в наш город, она сняла номер в отеле «Бридмонт» на имя миссис С. М. Денджефилд.

Вечером семнадцатого октября, приблизительно в семь двадцать пять, обвиняемая прибыла к дому своего мужа. С помощью отмычки она открыла замок и прошла в коридор. Увидев мужа, она хладнокровно застрелила его, села в такси и вернулась в отель «Бридмонт», в котором ранее зарегистрировалась под игенем Денджефилд.

В кабине такси обвиняемая оставила платок, и я докажу, джентльмены, что этот платок несомненно, принадлежит ей. Я докажу, что пистолет куплен обвиняемой в магазине спортивных товаров в Санта Барбара. И на основании бесспорных доказательств ее вины потребую вынесения смертного приговора, — закончив, Драмм подошел к столику и сел.

— Вы выступите сейчас или оставите за собой право выступить позже? — спросил судья у Перри Мейсона.

— Я выступлю позже, — ответил тот.

— Ваша честь, — Драмм вскочил на ноги, — обычно требуется несколько дней, минимум день, чтобы подобрать состав жюри присяжных в деле об убийстве. На этот раз мы отобрали жюри буквально в течение часа. Я не готов к такому ходу событий и прошу сделать перерыв до завтра.

Судья Маркхэм покачал головой и улыбнулся.

— Суд продолжит слушание дела. Учитывая, что адвокат защиты обладает способностью значительно ускорять ход процесса, суд не считает возможным терять целый день.

— Очень хорошо, — с достоинством ответил Драмм. В таком случае я хотел бы установить состав преступления, представив суду Телму Бентон. Прошу отметить, что сейчас я приглашаю ее лишь для того, чтобы установить состав преступления. Как свидетельницу я вызову ее позднее.

— Суду ясны ваши намерения, — кивнул судья Маркхэм.

Телма Бентон вышла вперед, подняла правую руку и присягнула. Она показала, что ее зовут Телма Бентон, ей двадцать восемь лет, она проживает в Ривервью Эпатментс, знала Клинтона Форбса более трех лет, была его секретаршей в Санта Барбара и, приехав с ним на Милпас Драйв, стала домоуправительницей.

Клод Драмм довольно кивнул.

— Видели ли вы тело убитого в доме 4889 по Милпас Драйв семнадцатого октября сего года? — спросил он.

— Да.

— Чье это тело?

— Клинтона Форбса.

— Он арендовал этот дом на имя Клинтона Фоули?

— Да.

— И кто жил там вместе с ним?

— Миссис Паола Картрайт, под именем Эвелин Фоули, А Вонг, повар-китаец, и я.

— И еще овчарка?

— Да.

— Как ее звали?

— Принц.

— Давно она жила у Форбса?

— Около четырех лет.

— Когда вы увидели тело Форбса, рядом лежал и труп овчарки?

— Да.

— Какова, по вашему предположению, причина их смерти?

— Овчарку и мистера Форбса застрелили. На полу валялся «кольт» тридцать восьмого калибра и четыре гильзы от патронов.

— Когда вы в последний раз видели мистера Форбса живым?

— Вечером семнадцатого октября.

— Приблизительно в котором часу?

— В четверть восьмого.

— Потом вы по-прежнему находились в доме?

— Нет. Как раз в это время я уехала. Мистер Форбс чувствовал себя прекрасно. В следующий раз я увидела его мертвым.

— Вы обратили внимание на состояние его тела? — спросил Драмм.

— Вы имеете в виду бритье?

— Да.

— Вероятно, мистер Форбс брился в момент убийства. На его лице даже осталась пена. Он лежал в библиотеке, примыкающей к спальне с ванной комнатой.

— Где мистер Форбс держал овчарку?

— Овчарка сидела на цепи в ванной с того момента, как сосед подал жалобу.

— Если вы хотите выяснить что-то еще, — обратился Драмм к Мейсону, — можете задавать вопросы. Адвокат согласно кивнул.

— Сосед пожаловался на собачий вой?

— Да.

— Этот сосед — мистер Артур Картрайт, муж женщины, проживавшей с Форбсом под именем Эвелин Фоули?

— Да.

— В момент убийства миссис Картрайт находилась в доме?

— Нет.

— А где она была?

— Я не знаю.

— Когда вы видели ее в последний раз? Клод Драмм вскочил на ноги.

— Ваша честь, совершенно очевидно, что этот вопрос не относится к определению состава преступления.

— Ваш протест отклоняется, — ответил судья Маркхэм. — Я разрешаю задать этот вопрос, поскольку вы сами спрашивали о проживающих в доме Форбса. Мне кажется, этот вопрос вполне уместен.

— Отвечайте на вопрос, — продолжил. Мейсон.

— Паола Картрайт ушла из дома утром семнадцатого октября. Она оставила записку…

— Я протестую, — воскликнул Драмм. — Содержание записки не имеет отношения к поставленному вопросу.

— Протест принимается, — кивнул судья Маркхэм.

— Где сейчас эта записка? — спросил Мейсон. Тела Бентон в замешательстве взглянула на Клода Драмма.

— Она у меня, и я собираюсь представить ее позднее, — ответил тот.

— Мне кажется, — заключил судья Маркхэм, — что этот аспект рассмотрен достаточно широко. Свидетельница может не отвечать на ваш вопрос.

Мейсон не возражал.

— Я закончил, — улыбнулся он.

— Пригласите следующего свидетеля, — попросил Драмм.

Сэм Марсон принес присягу и показал, что его зовут Сэм Марсон, ему тридцать два года, он — водитель такси и работал семнадцатого октября сего года.

— В тот день вы видели обвиняемую? — спросил Драмм.

Марсон наклонился вперед и пристально посмотрел на Бесси Форбс, сидевшую на стуле с высокой спинкой за Перри Мейсоном.

— Да, я ее видел.

— Когда вы увидели ее в первый раз?

— Минут десять восьмого.

— Где?

— На Девятой улице.

— Что она делала?

— Она ловила такси, и я подъехал к тротуару. Она велела отвезти ее к дому 4889 по Милпас Драйв. Когда мы приехали туда, она попросила позвонить по телефону Пар-крест 62945, позвать Артура и передать, что тот должен немедленно прийти в дом Клинтона, потому что Клинтон объяснился с Паолой начистоту.

— И что вы сделали? — спросил Драмм.

— Я высадил ее около дома, позвонил, а потом снова подъехал к дому.

— А потом?

— Она вышла, села в машину и я отвез ее к отелю «Бридмонт» на Девятую улицу.

— Той ночью вы еще раз встретились с ней?

— Да.

— Когда?

— Я не помню. Пожалуй, около полуночи. Она подошла к машине и сказала, что оставила в кабине платок. Я подтвердил ее предположение и отдал ей платок.

— Она его взяла?

— Да.

— Вы отдали платок той самой женщине, которую ранее отвезли к дому 4889 по Милпас Драйв?

— Да, той самой.

— И эта женщина сейчас сидит перед вами и обвиняется в убийстве?

— Да, это она.

Клод Драмм повернулся к Мейсону.

— Можете задавать вопросы.

— Обвиняемая оставила платок в кабине?

— Да.

— Что вы с ним сделали?

— Я показал его вам, а вы сказали, что я должен оставить платок у себя. Драмм хмыкнул.

— Одну минуту, — заметил Мейсон. — Совсем не обязательно втравлять меня в это дело.

— Лучше бы вы сами держались от него подальше, — огрызнулся Драмм.

Судья Маркхэм постучал по столу.

— Прошу тишины. Адвокат, вы хотите попросить меня о том, чтобы ответ вычеркнули из протокола?

— Да, Ваша честь, — ответил Мейсон. — Я прошу вы черкнуть его на том основании, что ответ не соответствует вопросу.

— Нет, — решительно возразил судья. — Суд полагает, что ответ дан на поставленный вопрос

Лицо прокурора расползлось в широкой улыбке. — Представитель прокуратуры подготовил вас к тому, что вам придется давать показания по этому делу?

— Нет, сэр.

— Разве он не. посоветовал вам при первой представившейся возможности сообщить о том, что вы передали платок мне?

Свидетель смутился, а Клод Драмм вскочил на ноги, яростно протестуя. Судья Маркхэм отклонил протест и вопросительно взглянул на Марсона.

— Ну, он сказал, что не может спрашивать о содержании моего разговора с мистером Мейсоном, но, если у меня появится возможность, я должен рассказать обо всем присяжным.

— И он предложил вам, — продолжал Мейсон, — наклониться вперед и пристально посмотреть на обвиняемую, прежде чем ответить на вопрос, была ли она той женщиной, что села в ваше такси вечером семнадцатого октября, чтобы присяжные могли видеть, как вы изучаете ее черты?

— Да, он сказал мне об этом.

— К тому же, до начала процесса вы несколько раз видели обвиняемую. И при встречах вам указывали на то. что именно ее вы отвезли на Милпас Драйв. Так?

— Полагаю, что да, сэр.

— И для того, чтобы узнать ее, вам не требовалось наклоняться вперед и разглядывать лицо обвиняемой?

— Ну, — ответил Марсон после короткого замешательства, — я сделал то, о чем меня просили. Перри Мейсон встал.

— Вы абсолютно уверены в том, что именно обвиняемая ехала с вами в тот вечер?

— Да, сэр.

— Ив том, что именно обвиняемая нашла вас около полуночи и попросила вернуть ей платок?

— Да, сэр.

— Могу ли я утверждать, что ваша уверенность значительно окрепла после неоднократных встреч с обвиняемой при подготовке процесса?

— Нет, сэр, я с этим не согласен. Я хорошо запомнил ее еще в тот вечер.

— То есть вы уверены, что дважды имели дело с обвиняемой?

— Да.

— И у вас нет ни малейшего сомнения, что именно обвиняемая взяла у вас платок? Как и в том, что вы отвезли ее на Милпас Драйв?

— Да, я имел дело с одной и той же женщиной. Перри Мейсон повернулся к переполненному залу и театральным жестом протянул к нему правую руку.

— Мей Сибли, встаньте! — воскликнул он.

Мей Сибли медленно поднялась со своего места.

— Взгляните на эту женщину, — обратился Мейсон к водителю, — и скажите, видели ли вы ее раньше? Клод Драмм вскочил на ноги.

— Ваша честь, я протестую против подобной формы проверки памяти свидетеля. Этот вопрос не имеет отношения к существу дела.

— Надеюсь, вы покажете нам, как они связаны, — обратился судья к Мейсону.

— Для большей ясности я снимаю последний вопрос, — ответил адвокат, — и спрашиваю вас, Сэм Марсон, признаете ли вы, что женщина, стоящая перед вами, ночью семнадцатого октября пришла к вам за платком, который она оставила в кабине, когда вы возвращались в отель «Бридмонт» на Девятую улицу?

— Нет, сэр. Вот та женщина, — он указал на сидящую Бесси Форбс.

— Вы не могли ошибиться?

— Нет, сэр.

— А если бы вы не узнали женщину, пришедшую за платком, то с тем же успехом вы могли не узнать пассажирку, которую вы отвезли на Милпас Драйв, не так ли?

— Конечно, если бы я не узнал одну, то мог бы ошибиться и во втором случае, — признал водитель. Мейсон довольно улыбнулся.

— В этом-то все и дело.

Клод Драмм снова вскочил на ноги.

— Ваша честь, я прошу объявить перерыв до завтрашнего утра.

Судья Маркхэм нахмурился и медленно кивнул.

— Слушание дела откладывается до завтрашнего утра Напоминаю членам жюри присяжных, что они не имеют права говорить о подробностях этого дела. Также запрещается обсуждать его в их присутствии, — судья стукнул молотком по столу и величественно проследовал в кабинет. Клод Драмм многозначительно взглянул на двух полицейских, и те бросились к Мей Сибли. Мейсон устремился за ними.

— Судья Маркхэм просит вас троих зайти к нему в кабинет, — сказал он.

Полицейские удивленно переглянулись.

— Прошу за мной, — и Мейсон направился к двери, за которой только что скрылся судья.

На пороге он обернулся и воскликнул: «Эй, Драмм!» Тот поднял голову и посмотрел на адвоката.

— Не могли бы вы пройти со мной к судье Маркхэму? После короткого раздумья Драмм кивнул и подошел к ним. Адвокаты прошли в кабинет, Мей Сибли и полицейские последовали за ними.

Вдоль стен стояли полки с книгами, центр комнаты занимал огромный дубовый стол, заваленный бумагами и раскрытыми фолиантами. Судья Маркхэм вопросительно взглянул на вошедших.

— Судья, — начал Мейсон, — эта молодая женщина — моя свидетельница. Она вызвана в суд защитой. Я заметил, как по сигналу Драмма к ней направились двое полицейских. Могу я попросить вас объяснить моей свидетельнице, что она может молчать, пока ее не вызовут в качестве свидетельницы, а полицейским — что они не имеют права беспокоить ее?

Клод Драмм покраснел от ярости.

— Раз уж вы подняли этот вопрос и мы не в зале суда, давайте покончим с ним раз и навсегда.

— Ну что ж, приступим.

— Я собирался выяснить, заплатили ли этой молодой женщине за то, что она выступила в роли обвиняемой. Я хотел узнать, не приходила ли она к водителю такси, чтобы потребовать у него платок, якобы оставленный ею ранее в кабине такси.

— Допустим, она ответила бы утвердительно. Что вы намеревались делать дальше?

— Я бы постарался выяснить, кто заплатил за устроенный маскарад, а потом получил бы ордер на арест этого человека.

— Этот человек — я. Я это сделал. И что теперь?

— Джентльмены, — вмешался судья, — мне кажется, что эта дискуссия увела нас в сторону.

— Наоборот, — возразил Мейсон, — я предполагал, что прокурор произнесет именно эти слова, и хочу, чтобы мы объяснились в вашем присутствии. В нашем штате нет закона, запрещающего одной женщине выступать в роли другой. А объявить себя владельцем потерянной вещи также не является преступлением, если при этом не преследуется цель присвоения чужой собственности.

— Но ведь именно ради этого и затевался весь обман, — воскликнул Клод Драмм. Мейсон улыбнулся.

— Вы забыли, Драмм, что, получив платок, я немедленно передал его в полицию, а Мей Сибли отдала его мне сразу после встречи с водителем. Я лишь проверял его память. Поработав с водителем, вы, естественно, убедили его в том, что в тот вечер он дважды встречался с обвиняемой, и я, в общем-то, не сомневался, что вопросами мне не удастся доказать обратное. Поэтому мне пришлось провести наглядный» урок. И все. Я не вышел за рамки прав, предоставленных мне законом.

Судья Маркхэм пристально посмотрел на Мейсона, и в его глазах мелькнула веселая искорка.

— Судя по всему, вы обратились ко мне не для того, чтобы рассматривать этическую сторону этого вопроса или для определения, имело ли место воровство при передаче платка. Как я понял, вы, адвокат, потребовали гарантий в том, что вашим свидетелям предоставят право выступить в суде, а обвинение не станет их запугивать.

— Совершенно верно, — ответил Мейсон, не сводя глаз с Драмма.

— За подобные действия вам придется ответить перед правовой комиссией коллегии адвокатов! — взревел Клод Драмм.

— Вот и прекрасно. Там мы и выясним, кто прав, кто виноват. А пока не тяните лапы к моим свидетелям.

— Джентльмены, джентльмены, — судья Маркхэм поднялся из-за стола. — Прошу держать себя в рамках приличия. Мистер Драмм, вам хорошо известно, что требование адвоката Мейсона вполне законно Если защита вызывает кого-то в качестве свидетеля, вы не должны беспокоить этого человека.

Драмм шумно глотнул и покраснел.

— Очень хорошо, — буркнул он.

— Сюда, пожалуйста, — Мейсон, улыбаясь, взял Мей Сибли под руку и повел ее к выходу. Как только он открыл дверь, их ослепила яркая вспышка. Девушка вскрикнула и закрыла лицо.

— Не бойтесь, — успокоил ее Мейсон. — Газетам нужна ваша фотография.

Клод Драмм вышел из кабинета.

— Вы специально подстроили все это, — рявкнул он, — чтобы попасть на первые полосы газет. Мейсон довольно улыбнулся.

— У вас есть возражения?

— Еще бы! — воскликнул Драмм.

— Ну что ж, — адвокат пожал плечами, — это ваше право.

Побелев от ярости, прокурор повернулся и пошел к выходу. Мейсон взглянул на Мей Сибли.

— Я не хотел, чтобы вы говорили с полицейскими, но репортерам вы можете рассказать обо всем, — он поклонился и тоже направился к выходу.

Оглянувшись, Мейсон увидел, что пять или шесть репортеров окружили девушку и, перекрикивая друг друга, начали задавать вопросы.

Глава 18

Войдя в приемную, Мейсон взглянул на часы. Восемь сорок пять. Он включил свет и поставил на стол Деллы Стрит кожаный чемодан. Достав из кармана перчатки и надев их, Мейсон открыл чемодан и вынул из него портативную пишущую машинку, несколько чистых листов бумаги и конверт с маркой. В этот момент в приемную вошла Делла.

— Вы читали газеты? — спросила она, снимая пальто.

— Да, — улыбнувшись, ответил Мейсон.

— Скажите мне, вы специально вели дело к тому, чтобы столь эффектно закончить заседание?

— Конечно. А почему бы и нет?

— Но вы практически нарушили закон. Теперь они вызовут вас в правовую комиссию.

— Вряд ли. Я не сделал ничего предосудительного.

— Что-то я вас не понимаю.

— Видите ли, Делла, никто бы не удивился, если бы я поставил в ряд несколько женщин и попросил Сэма Марсона определить, кому из них он отдал платок. Или я мог бы указать на одну из женщин, сказать, что, по-моему, именно она взяла платок, и спросить, согласен ли он со мной.

— И что?

— Ну, а я сделал еще один шаг. При нашей первой встрече я понял, что он очень смутно запомнил ту женщину. Я и сыграл на этом, использовав мисс Сибли. Она оделась, как Бесси Форбс, надушилась теми же духами, и водитель, не колеблясь, отдал ей платок. К тому же я понимал, что прокуратура сможет убедить водителя. Они показывали ему Бесси Форбс не меньше десяти раз. Причем делали это как бы невзначай, и буквально загипнотизировали его. Во-первых, они сказали, что она ехала в его машине. Потом устроили очную ставку и заявили Бесси Форбс, что водитель опознал ее. Она, разумеется, промолчала и вообще не ответила ни на один вопрос. Для Сэма Марсона ее молчание означало признание в том, что она действительно ездила с ним на Милпас Драйв, а потом забрала у него платок. Мало-помалу уверенность в этом все возрастала и, наконец, он уже не сомневался в том, что в тот вечер он дважды встречался с Бесси Форбс. Это обычная практика обвинения. Они так умело натаскивают свидетелей, что, выступая в суде, те убеждены в своей правоте.

— Ну, а как насчет платка? — спросила Делла.

— А что платок? Мей Сибли не украла его, а принесла мне. А я немедленно передал его властям. Иначе они искали бы его гораздо дольше.

Делла нахмурилась и покачала головой.

— Возможно, все так, как вы говорите, но, по-моему, вы их надули.

— Разумеется, надул. За это мне и платят. Я провел допрос в необычной манере и сумел добиться своего прежде, чем прокурор разобрался в происходящем. И все. Не снимайте перчатки, Делла.

— Почему? — спросила она, непроизвольно взглянув на руки.

— Потому что мы должны надуть их еще раз, и я не хочу, чтобы на бумаге остались отпечатки наших пальцев.

Прежде чем ответить, Делла подозрительно посмотрела на адвоката.

— Мы не нарушим закон?

— Думаю, что нет, — ответил Мейсон. — Во всяком случае, нас не поймают, — он подошел к двери и запер ее. — Возьмите лист бумаги и вставьте его в эту портативную машинку.

— Не люблю я эти машинки, — ответила Делла. — Лучше я воспользуюсь своей.

— Не спорьте со мной, Делла. Каждая пишущая машинка обладает индивидуальными особенностями, можно сказать, своим почерком. Опытный эксперт легко определит не только марку машинки, на которой напечатана бумага, но и саму машинку.

— А это машинка совершенно новая?

— Да. Поэтому сначала поможем ей состариться, — подойдя к столу, Мейсон наклонился и начал отгибать державки букв.

— А в чем смысл всего этого? — спросила Делла через несколько минут.

— Мы собираемся написать признание.

— В чем?

— В убийстве Паолы Картрайт.

— О господи! — Делла изумленно взглянула на адвоката. — И что вы с ним сделаете?

— Мы отправим его редактору «Кроникл». Девушка глубоко вздохнула и, сев за стол, вставила в машинку чистый лист бумаги.

— Боитесь, Делла? — спросил Мейсон.

— Нет, — ответила она.

Мейсон на секунду задумался и начал диктовать.

«Дорогой сэр1

Я обратил внимание на интервью с Элизабет Уокер, напечатанное в Вашей газете. Мисс Уокер упоминает о высказанных мной, причем неоднократно, намерениях умереть на эшафоте. Рассказала она и о том, что большую часть времени я, с биноклем в руках, наблюдал за домом Клинтона Форбса, известного в этом городе под именем Клинтона Фоули.

Все, сказанное ей, соответствует действительности.

В передовице Вы написали, что прежде, чем начинать суд над Бесси Форбс, следовало арестовать меня и Паолу Картрайт, намекая, что один из нас ответственен за смерть Клинтона Форбса. Подобное обвинение совершенно необоснованно. Я не стрелял в Клинтона Форбса, но убил свою жену, Паолу Картрайт. Учитывая сложившуюся ситуацию, я пришел к выводу, что публика должна знать правду…»

— Боитесь, Делла? — повторил Мейсои, как только она напечатала последнее слово.

— Нет, — ответила девушка. — Продолжайте.

— Отлично. Поехали дальше.

«…Мы с женой счастливо жили в Санта Барбара. Клинтон и Бесси Форбс были нашими друзьями. Я знал, что Клинтон — бабник, но, тем не менее, он мне нравился. Он волочился за несколькими женщинами, но я даже не подозревал, что моя жена входит в их число. Правда обрушилась на меня, как гром с ясного неба. Мое счастье и семья разбились вдребезги. Я поклялся разыскать Клинтона Форбса и убить его, как бешеную собаку.

Мне потребовалось десять месяцев, чтобы выяснить, что он поселился на Милпас Драйв под именем Клинтона Фоули. Я снял соседний дом и нанял глухую экономку, чтобы она не сплетничала с соседями. Прежде чем убить Форбса, я хотел узнать распорядок его дня и понять, как он относится к Паоле и счастлива ли она. Поэтому почти все время я проводил у окна с биноклем в руке. Мало-помалу мне стало ясно, что Паола глубоко несчастна.

Но, к сожалению, мне не удалось осуществить задуманное. Темной ночью я направился к дому моего врага. Я хотел убить его и увезти свою жену. Через экономку я направил моему адвокату письмо, в которое вложил завещание.

Дверь черного хода оказалась открытой, и я без помех проник в дом Клинтона Форбса. У него была овчарка по имени Принц, которая хорошо меня знала. Вместо того, чтобы залаять, Принц завилял хвостом и, подойдя, лизнул мне руку. Я потрепал его по голове, прошел в библиотеку и там неожиданно столкнулся со своей женой. Увидев меня, она испуганно вскрикнула. Я схватил ее за горло и пригрозил задушить, если она не замолчит.

От страха Паола едва не потеряла сознание. Я помог ей сесть и задал несколько вопросов. Оказалось, что Телма Бентон — любовница Клинтона Форбса, причем их роман начался задолго до отъезда из Санта Барбары. В доме Паола осталась одна, так как Форбс с Телмой Бентон куда-то уехали, а А Вонг, повар-китаец, ушел к друзьям. Я сказал Паоле, что собираюсь убить Форбса, и предложил ей уйти со мной. Она попыталась меня отговорить и заявила, что не любит меня и не найдет со мной счастья. Она пригрозила позвонить в полицию и рассказать о моих намерениях. Она даже направилась к телефону. Я попытался остановить ее, она закричала и я схватил ее за горло.

Никогда не смогу объяснить, что я испытал в тот момент. Я безумно любил ее, а она смотрела на меня, как на пустое место. Она хотела спасти человека, предавшего меня и ее, человека, которого я ненавидел. Я потерял контроль над собой, а когда пришел в себя она была мертва.

Я знал, что Клинтон Форбс расширяет гараж. Рабочие закончили стены и готовились приступить к бетонированию пола. Я пошел в гараж, нашел кирку и лопату, вырыл яму и закопал в нее тело Паолы. Ждать Клинтона Фоули я не решился. Совершенное убийство потрясло меня. Я дрожал, как лист. Однако я не понимал, что мне ничего не грозит. Свидетелей не было. На следующее утро рабочие скрыли следы преступления. Я переехал в другой район города и снял комнату на вымышленное имя. Найти меня невозможно, я в полной безопасности. Это признание я делаю лишь для того, чтобы восстановить истину. Я убил свою жену, но не стрелял в Клинтона Форбса, хотя и хотел это сделать.

Искренне ваш,

Артур Картрайт».

Перри Мейсон внимательно прочел напечатанное.

— Пожалуй, все в порядке, — он взял со стола конверт и протянул его Делле. —

— Адресуйте его редактору «Кроникл».

Когда Делла выполнила его просьбу, Мейсон вложил письмо в конверт, запечатал его и убрал машинку в чемодан.

— Что вы собираетесь делать? — озабоченно спросила Делла.

— Отправлю письмо, спрячу машинку так, чтобы ее не нашли, и поеду домой.

Делла взглянула на него, кивнула и пошла к двери, но, не дойдя пару шагов, остановилась и вновь взглянула на адвоката.

— А какова ваша цель?

— Я хочу вскрыть бетонный пол в гаражной пристройке и посмотреть, что под ним спрятано.

— Так почему просто не обратиться в полицию? Мейсон невесело рассмеялся.

— Они не ударят палец о палец. Они ненавидят меня и хотят осудить Бесси Форбс. И пойдут на все, лишь бы не ослабить свою позицию перед присяжными. По их мнению, Бесси Форбс виновна, и они никого не будут слушать. Если я расскажу о своих подозрениях, они подумают, что я хочу их надуть.

— А если вы пошлете письмо в «Кроникл»?

— Ради сенсации газета позаботится о том, чтобы пол разломали.

— Но у кого они получат разрешение?

— Не говорите глупостей, — рассердился Мейсон. — Этот дом принадлежит Форбсу и тот мертв. Бесси Форбс — его жена. Когда ее оправдают, дом перейдет в ее собственность.

— А если нет?

— Ее оправдают, — твердо повторил Мейсон.

— Ас чего вы взяли, что под бетонным полом похоронено чье-то тело?

Адвокат задумчиво посмотрел на Деллу.

— Вы помните, когда Артур Картрайт пришел к нам в первый раз?

— Конечно.

— И запомнили его слова? Он хотел составить завещание и намеревался оставить свое состояние женщине, проживающей в доме Клинтона Фоули на Милпас Драйв под именем Эвелин Фоули.

— Да.

— А в завещании он написал совсем иначе.

— Но почему?

— Потому что понимал, что нет смысла оставлять состояние женщине, отошедшей в мир иной. Каким-то образом Картрайт узнал, что она мертва.

— Значит, он не убивал Паолу Картрайт?

— Я этого не утверждаю, но думаю, что нет.

— Но разве подделка такого признания не является преступлением?

— В определенной ситуации — нет.

— А в данном случае? Мейсон тяжело вздохнул.

— В свое время мы узнаем об этом.

— Так вы полагаете, что Картрайт знал о смерти жены?

— Да. Он очень любил ее и искал десять месяцев. А потом два месяца жил рядом и следил за человеком, которого ненавидел. Он твердо решил убить Клинтона Форбса. Свою собственность он собирался оставить Паоле Картрайт, но не хотел, чтобы газеты вновь вытащили на поверхность подробности скандала в Санта Барбаре. Поэтому он и намеревался написать завещание в пользу женщины, живущей с Клинтоном Фоули на Милпас Драйв под именем Эвелин Фоули. Картрайт бы убил Форбса, признал себя виновным и понес наказание. А его состояние отошло бы вдове убитого и никто не стал бы задавать лишних вопросов.

Делла разглядывала носки туфель.

— Кажется, я начинаю понимать.

— А потом что-то произошло, и Артур Картрайт изменил завещание. Скорее всего, он узнал, что его жене уже ничего не потребуется. Я не сомневаюсь, что во время поисков Клинтона Форбса Картрайт поддерживал связь с Бесси Форбс. Она осталась единственным близким ему человеком, и Картрайт написал завещание в ее пользу.

— А почему вы думаете, что он поддерживал связь с Бесси Форбс?

— Она попросила водителя такси позвонить по телефону Паркрест 62945, это телефон Картрайта, и попросить Артура прийти в дом Клинтона. Значит, она знала, где жил Картрайт, то есть они общались друг с другом.

— Понятно, — кивнула Делла и, помолчав, добавила. — А вы уверены, что миссис Картрайт не убежала с Артуром Картрайтом, поступив с Форбс ом так же, как с мужем в Санта Барбара?

— Абсолютно уверен, — не колеблясь ответил Мейсон.

— А почему?

— Записка, оставленная Паолой Картрайт, написана не ее рукой, — Делла удивленно раскрыла глаза. — Да, да. Похожим почерком написана и телеграмма, посланная из Мидвика.

— А прокурор знает об этом?

— Думаю, что нет.

Делла на секунду задумалась.

— Записка написана Телмой Бентон?

— Нет. Имеющийся у меня образец ее почерка показывает, что записку писал другой человек.

— Миссис Форбс?

— Нет. Из тюрьмы она прислала мне письмо. Ее почерк также не совпадает с почерком автора записки.

— Кстати, вы читали передовицу в «Кроникл»? — неожиданно спросила Делла.

— Нет. А что в ней особенного?

— Редактор заявляет, что теперь, когда показания водителя такси поставлены под сомнение, вы обязаны разрешить Бесси Форбс выступить перед судом. Она должна доказать свою невиновность, а не прибегать к тактике закоренелых преступников.

— Я не читал передовую, — ответил Мейсон.

— И остальные газеты отмечают легкость, с которой вы разделались с главным свидетелем обвинения.

— Я не сделал ничего особенного, — пожал плечами Мейсон, — и лишь использовал их ошибки.

Девушка кивнула и, открыв дверь, вышла из кабинета. Мейсон оделся, погасил свет и, взяв чемодан, спустился к машине. Он поехал в другой конец города, опустил письмо в почтовый ящик и отправился дальше, к небольшому озерцу, спрятавшемуся в холмах неподалеку от города. Оставив машину на дороге, Мейсон подхватил чемодан и, подойдя к воде, швырнул его в озеро.

Глава 19

Пауль Дрейк расположился в кресле перед столом Мейсона.

— Пауль, мне нужен человек, готовый пойти на риск.

— У меня их сколько угодно. Что от него потребуется?

— Я хочу, чтобы он встретился с Телмой Бентон и просмотрел ее дневник. Потом он должен вырвать лист, датированный 18 октября, и принести его мне.

— А что там написано?

— Я не знаю.

— Она поднимет шум.

— Естественно.

— Чем это грозит моему человеку?

— Его припугнут, но, скорее всего, этим все и закончится.

— Не сможет ли миссис Бентон подать на него в суд, если этот листок попадет в газеты?

— Он останется у меня. И я хочу, чтобы миссис Бентон знала об этом.

— Послушай, — заметил Дрейк, — это, конечно, не мое дело и не мне учить тебя, в чем заключаются обязанности адвоката, но ты балансируешь на лезвии ножа.

— Они не смогут укусить меня, — возразил Мейсон. — Я не выхожу за рамки, предусмотренные законом. Ты посмотри, что в наши дни печатают в газетах, и им все сходит с рук.

— Но ты — не газета.

— Мне это известно, — пробурчал Мейсон. — Я — адвокат и представляю клиента, имеющего право на беспристрастный и справедливый суд.

— И этот самый беспристрастный суд обязательно должен сопровождаться театральными эффектами?

— Да, если это необходимо для представления доказательств.

— Всех доказательств или лишь тех, что говорят в пользу твоего клиента?

— Ну, — ухмыльнулся Мейсон, — я не собираюсь потеть за окружного прокурора.

Пауль Дрейк почесал подбородок.

— Ты будешь представлять нас, если возникнут осложнения?

— Конечно. Неужели ты думаешь, что я брошу вас на полпути?

— Хорошо, — Дрейк встал. — Надо отметить, сегодня ты посадил Драмма в лужу. Все газеты утверждают в один голос, что водителю такси теперь никто не поверит.

— И славу богу, — улыбнулся Мейсон.

— Однако мы-то с тобой знаем, что Бесси Форб приезжала на Милпас Драйв в том такси и заходила в дом.

— Пока обвинение не представило доказательств, мы можем лишь догадываться о том, что произошло на самом деле.

— А где Драмм возьмет доказательства, если его главному свидетелю никто не верит?

— Это его забота, — отрезал Мейсон.

— Ладно, пожалуй, я пойду, — вздохнул Дрейк. — Тебе нужно что-нибудь еще?

— Нет, на сегодня достаточно.

— Мне кажется, не только на сегодня, — и детектив вышел из кабинета.

Мейсон откинулся в кресле и, закрыв глаза, задумался. Через несколько минут в кабинет вошел Френк Эверли, молодой и честолюбивый помощник адвоката.

— Могу я поговорить с вами, шеф? — спросил он. Мейсон открыл глаза и нахмурился.

— Да, в чем дело?

Френк Эверли присел на краешек стула.

— Я прошу вас, в порядке личного одолжения, разрешить Бесси Форбс дать показания.

— А зачем? — поинтересовался Мейсон.

— Об этом процессе много говорят. Не только обыватели, но адвокаты, судьи и журналисты. Мейсон сухо улыбнулся.

— И о чем они говорят?

— Если вы не разрешите этой женщине дать показания и ее признают виновной, ваша репутация будет погублена.

— Ну что ж, от судьбы не уйдешь, — вздохнул Мейсон.

— Но разве вы не понимаете!? — воскликнул Эверли. — Она же невинна. Теперь это ясно и слепому. Обвинение против Бесси Форбс построено на косвенных уликах. И если она сама опровергнет обвинение, присяжные тут же вынесут оправдательный приговор.

— Вы действительно так думаете?

— Конечно. А разве можно думать иначе?

— И вы полагаете, что я лишь осложняю положение Бесси Форбс, не разрешая ей раскрыть рот?

— Я считаю, что вы берете на себя слишком большую ответственность, сэр, — ответил Эверли. — Пожалуйста, поймите меня правильно, я говорю с вами как адвокат с адвокатом. У вас есть обязательства перед клиентом, перед вашими коллегами по профессии, в конце концов, перед самим собой.

— А если она даст показания и ее признают виновной?

— Но это невозможно! Все симпатизируют Бесси Форбс, и после того, как в показания водителя такси уже никто не верит, ей ничего не грозит.

— Френк, — задумчиво сказал Мейсон, глядя ему в глаза, — я очень благодарен вам за этот разговор.

— То есть, вы разрешите ей дать показания?

— Ни в коем случае.

— Но почему!?

— Потому что вы думаете, что она невиновна. И все думают, что она невиновна. В том числе и присяжные. А если я разрешу ей дать показания, мнение жюри может измениться. Пусть они лучше печалятся о том, что Бесси Форбс достался бестолковый адвокат, и оправдают ее. И учтите, Френк, есть разные методы ведения защиты. Некоторые адвокаты приходят в суд, не имея определенного плана, протестуют после каждого вопроса, цепляются к техническим неточностям, вызывают бесконечных свидетелей и, наконец, все забывают, о чем, собственно, идет речь. Я же предпочитаю динамику. В какой-то момент обвинение заканчивает представление доказательств. Задача защиты состоит в том, чтобы симпатии присяжных оставались на стороне обвиняемой. И тут же я должен нанести решающий удар, который застанет обвинение врасплох и произведет такое впечатление на присяжных, что те оправдают моего клиента.

— А если вы промахнетесь?

— Вот тогда, вероятно, я погублю свою репутацию, — улыбнулся Мейсон.

— Но вы не имеете права так рисковать.

— Как бы не так! Я не имею права поступать иначе, — он встал и выключил свет. — Пошли домой, Френк.

Глава 20

Клод Драмм решительно начал утреннюю атаку, пытаясь отыграться за сокрушительное поражение. Совершено убийство, хладнокровное убийство мирно бреющегося человека. И кто-то должен заплатить за это.

Детективы рассказывали о верной овчарке, пытавшейся защитить хозяина, но безжалостно застреленной хладнокровным убийцей. Фотограф представил полный набор снимков, в том числе и голову собаки крупным планом, с остановившимися глазами и вывалившимся языком. Судебный медик сообщил, что в Форбса стреляли в упор, так как на коже убитого остались пятнышки от пороховых ожогов.

Время от времени Мейсон задавал вопрос, касающийся какой-нибудь мелкой подробности, упущенной свидетелем. Ничто в его поведении не напоминало вчерашнего победителя.

И постепенно улыбки исчезли с лиц многочисленной аудитории. Им на смену пришли настороженные взгляды в сторону Бесси Форбс. Убийство есть убийство. И кто-то должен за него отвечать.

Члены жюри присяжных, занимая свои места, вежливым кивком здоровались с Мейсоном и с пониманием смотрели на обвиняемую. К полудню они избегали взгляда адвоката.

Френк Эверли пошел перекусить вместе с Мейсоном. Молодой человек съел две-три ложки супа, едва притронулся к мясу и отказался от десерта. Чувствовалось, что он очень взволнован.

— Можно мне сказать одну вещь, сэр, — спросил он, когда Мейсон, покончив с едой, откинулся в кресле и закурил.

— Разумеется.

— Победа уплывает у вас из-под носа, — пробормотал Эверли.

— Неужели?

— Я слышал разговоры в зале суда. Утром эту женщину оправдали бы в мгновение ока. А теперь ей не спастись, если только она не докажет свое алиби. Присяжные начали осознавать, что Форбса хладнокровно застрелили. Когда Драмм говорил о преданной собаке, отдавшей жизнь за хозяина, на их глазах навертывались слезы. А как многозначительно переглядывались они, когда медик сообщил о том, что в момент выстрела пистолет находился лишь в двух футах от груди Форбса.

— Да, — согласно кивнул Мейсон, — но худшее еще впереди.

— О чем вы говорите?

— Если я не ошибаюсь, первым свидетелем, вызванным обвинением после перерыва, окажется продавец из магазина спортивных товаров в Санта Барбара. Он привезет с собой выписку, в которой будут указаны дата продажи пистолета и фамилия его нового владельца. Он опознает Бесси Форбс, как человека, купившего этот пистолет, и покажет ее подпись. После этого ни у кого из присутствующих не останется и капля симпатии к обвиняемой.

— Но разве нельзя остановить его? — воскликнул Эверли. — Вы же можете протестовать, сосредоточить внимание присяжных на себе, как-то сгладить ужасное впечатление, которое произведет выступление продавца.

Мейсон затянулся и выпустил кольцо дыма.

— Я не собираюсь его останавливать.

— Но вы можете добиться перерыва. А не то отвращение к убийце захлестнет присяжных.

— Именно этого я и добиваюсь.

— Но почему!? Мейсон улыбнулся.

— Вы ни разу не принимали участия в избирательной кампании?

— Нет, разумеется, нет, — ответил Френк.

— Значит, вы не знаете, какое странное явление представляет собой настроение массы людей?

— Что вы имеете в виду?

— В нем нет ни верности, ни логики. И настроение

гори присяжных подчиняется тем же законам.

— Мне не совсем ясно, к чему вы клоните?

— Вы, несомненно, любите хорошие пьесы?

— Да, конечно.

— И вы видели пьесы, вызывающие душевные переживания? Когда к горлу подкатывает комок, а на глазах выступают слезы?

— Да, разумеется, но какое отношение…

— Когда вы в последний раз видели подобную пьесу?

— Ну, буквально несколько дней назад.

— И вы, конечно, запомнили самый драматический момент, когда вы не могли даже вздохнуть, а слезы мешали видеть, что происходило на сцене?

— Да, я никогда не забуду это мгновение. Женщина…

— Не в этом дело, — перебил его Мейсон. — Позвольте мне спросить, а что вы делали через три минуты после этого самого драматического момента?

Эверли недоуменно моргнул.

— По-прежнему смотрел на сцену.

— И что вы испытывали?

— Я… — неожиданно он улыбнулся.

— Ну, смелее. Так что вы делали?

— Я смеялся, — ответил Эверли.

— Совершенно верно.

— Но, — пробормотал Эверли после долгого раздумья; — я по-прежнему не понимаю, причем здесь жюри присяжных?

— Жюри — это аудитория, — пояснил Мейсон. — Маленькая, но аудитория. Учтите, Эверли, успеха добиваются лишь драматурги, разбирающиеся в натуре человека. Они осознали непостоянство аудитории. Они знают, что та не способна долгое время испытывать одни и те же чувства. И если после волнующей сцены зрителям не удастся посмеяться, пьеса наверняка провалится.

— В трудную минуту, — продолжал Мейсон, — зрители симпатизируют героине. Они искренне переживают за нее. Они готовы на все, лишь бы спасти ее. Попади' злодей им в руки, его бы разорвали на части. Но страдания хватает не больше, чем на три минуты. В конце концов, не они, а героиня попала в беду. И, попереживав за нее, зрители требуют эмоциональной разрядки. Хороший драматург это прекрасно понимает. И предоставляет зрителям возможность посмеяться. Если бы вы изучали психологию, то заметили бы, с какой жадностью они хватаются за эту возможность.

Эверли просиял.

— Кажется, я начинаю понимать.

— Дело Бесси Форбс решится очень быстро. Обвинение стремится придать особое значение тяжести совершенного преступления, подчеркнуть, что судебное разбирательство не является схваткой адвокатов, а предназначено для того, чтобы покарать убийцу. Обычно адвокат защиты стремится сгладить тяжелое впечатление, произведенное на присяжных обвинением. Он противится показу фотографий. Он тычет пальцем в свидетелей обвинения и уличает их в малейших неточностях.

— Мне кажется, это самая разумная линия защиты.

— Нет, — возразил Мейсон. — Подобная линия приводит прямо к противоположному результату. Особенно наглядно это видно, когда обвинение представляет Клод Драмм. Он — опасный противник, но, к счастью, страдающий полным отсутствием воображения. Он не чувствует душевного состояния присяжных. Он привык к долгим битвам, когда адвокат защиты стремится всячески смягчить ужас совершенного преступления. Вам, конечно, случалось видеть, как в борьбе один из соперников внезапно перестает сопротивляться? А его противник теряет равновесие и падает?

— Разумеется, — кивнул Эверли.

— А все потому, что он прилагал слишком много усилий. И ожидал встречного сопротивления. Когда же оно исчезло, собственная сила бросила его на землю.

— И в суде вы создали аналогичную ситуацию?

— Совершенно верно, — улыбнулся Мейсон. — Сегодня утром присяжные пришли в зал заседаний, чтобы увидеть интересный спектакль. А Драмм сразу огорошил их ужасом убийства. Я не мешал ему, и обвинение громоздило один кошмар на другой. Теперь присяжные сыты этим по горло. Подсознательно их мозг ищет отдушины. Им необходима разрядка, они жаждут смены декораций. Запомни, Френк, во время судебного процесса нельзя постоянно бить в одну точку. Драмм совершил эту ошибку, и после перерыва я ей воспользуюсь. За два часа он выплеснул на присяжных столько кошмаров, что их хватило бы на три-четыре дня. Теперь они с радостью схватятся за возможность отвлечься. А Драмм рвется вперед, не замечая, что не встречает сопротивления. И сломает на этом шею.

— То есть вы готовы нанести обещанный удар?

— Да, сегодя присяжные оправдают Бесси Форбс, — Мейсон вдавил окурок в пепельницу и встал. — Пойдемте, молодой человек. Нам пора возвращаться.

Глава 21

Как и предсказывал Мейсон, сразу после перерыва Клод Драмм представил суду продавца магазина спортивных товаров в Санта Барбара. Тот опознал орудие убийства и подтвердил, что продал этот пистолет обвиняемой 29 сентября прошлого года. Он показал книгу регистрации проданного оружия и подпись Бесси Форбс.

Клод Драмм победно улыбнулся и взглянул на Мейсона.

— Можете задавать вопросы.

— У меня их нет, — коротко ответил адвокат. Драмм нахмурился и, как только продавец вышел из зала, попросил позвать Телму Бентон.

Направляемая точными вопросами прокурора, она обрисовала картину трагедии, закончившейся убийством. Жизнь Форбса в Санта Барбара, неистовая любовь, бегство, покупка дома на Милпас Драйв, счастливые дни с любимой женщиной, загадочный сосед, непрерывная слежка, неожиданный отъезд Паолы Картрайт и, наконец, выстрел в упор.

— Задавайте вопросы, — триумфально заключил Драмм.

Мейсон неторопливо поднялся из-за стола.

— Ваша честь, — начал он, — насколько я понимаю, показания этой свидетельницы исключительно важны. Как известно, в половине четвертого обычно устраивается небольшой перерыв, на пять-десять минут. Сейчас десять минут четвертого. Я хотел бы вести допрос свидетельницы до конца заседания, и надеюсь, что, кроме этого перерыва, у меня не возникает никаких препятствий.

Судья Маркхэм взглянул на Клода Драмма.

— Вы не возражаете, мистер прокурор?

— Ничуть, — ответил Драмм. — Свидетельница в его распоряжении.

— Я хочу, чтобы меня правильно поняли, — продолжал Мейсон. — Я готов отложить допрос свидетельницы до завтра, но могу закончить его и сегодня.

— Задавайте вопросы, адвокат, — бросил судья, стукнув молотком по столу. — После перерыва Суд предоставит вам возможность беспрепятственно допрашивать свидетельницу.

Мейсон повернулся к Телме Бентон.

— Когда вы уезжали из Санта Барбары, миссис Картрайт знала о том, что вы были секретаршей мистера Форбса?

— Мне это не известно.

— Вам не известно, как он представил вас, миссис Картрайт?

— Разумеется, нет.

— Может быть, вы были для него больше, чем секретарша?

Клод Драмм вскочил на ноги, яростно протестуя. Судья Маркхэм немедленно поддержал протест.

— Но я хочу показать мотив, ваша честь. — Суд принял решение, адвокат, — отрезал судья. — В дальнейшем прошу избегать подобных вопросов.

— Хорошо. Миссис Бентон, из Санта Барбары вы уехали в автомобиле?

— Да.

— Вместе с овчаркой?

— Да.

— Овчаркой по кличке Принц?

— Да.

— Овчаркой, убитой одновременно с мистером Форбсом?

— Да, — взвизгнула Телма. — Принц отдал жизнь, защищая хозяина.

Перри Мейсон согласно кивнул.

— И эта овчарка приехала с вами в автомобиле?

— Да.

— Овчарка признавала миссис Картрайт?

— Да. После нашего отъезда из Санта Барбары Принц очень привязался к новой хозяйке

— Раньше овчарка жила в семье Форбса?

— Совершенно верно

— Вы видели овчарку в их доме?

— Да.

— И Принц благоволил к миссис Форбс?

— Безусловно.

— Овчарка привязалась и к вам?

— Да. Принц отличался дружелюбным характером.

— Понятно. И овчарка выла в ночь на шестнадцатое октября сего года?

— Нет.

— Вы слышали, как она выла?

— Она не выла.

— Разве вам не известно, что в ту ночь овчарка выбежала из дома и выла около гаражной пристройки?

— Она не выла, — упорствовала Телма Бентон.

— Вы опознали записку, оставленную Паолой Картрайт мистеру Форбсу, в которой та сообщала о решении вернуться к мужу? — Мейсон неожиданно изменил тему.

— Да.

— Миссис Картрайт перенесла грипп?

— Да.

— И выздоравливала?

— Да.

— И в отсутствие мистера Форбса внезапно вызвала такси?

— Когда благодаря вам и Артуру Картрайту, — ледяным голосом ответила свидетельница, — мистера Форбса вызвали по ложному обвинению в прокуратуру, женщина убежала с Картрайтом.

— То есть она убежала с законным мужем?

— Она покинула мистера Форбса, с которым прожила около года, — отрезала свидетельница.

— И оставила записку?

— Да.

— Вы узнали почерк миссис Картрайт?

— Да.

— Вы видели какие-нибудь бумаги, написанные миссис Картрайт до отъезда из Санта Барбары?

— Да.

Мейсон взял со стола исписанный листок.

— Я показываю вам письмо, написанное миссис Картрайт в Санта Барбара. Скажите, пожалуйста, записка написана той же рукой?

— Нет, — после короткой паузы ответила свидетельница и тут же добавила. — Уехав из. Санта Барбары, миссис Картрайт изменила почерк. Она не хотела, чтобы ее случайно узнали.

— Понятно. Теперь я показываю вам письмо, написанное обвиняемой, миссис Бесси Форбс. Записка, оставленная миссис Картрайт, написана этим почерком?

— Конечно, нет.

— Могу я попросить вас написать несколько слов, чтобы сравнить ваш почерк с почерком автора записки? Телма Бентон взглянула на прокурора.

— Я протестую, — воскликнул тот, вскочив на ноги. Мейсон покачал головой.

— Я попросил свидетельницу опознать почерк миссис Картрайт. Я имею право показать ей документы, написанные другими людьми, и попросить сравнить их с запиской миссис Картрайт. Не понимаю, почему я должен делать исключение для свидетельницы.

— Думаю, что вы правы, — согласился судья Маркхэм. — Протест отклоняется.

Телма Бентон взяла лист бумаги и набросала несколько строк. Мейсон просмотрел написанное и кивнул.

— Полагаю, у нас обоих нет сомнений в том, что записка написана другой рукой?

— Естественно, — усмехнулась свидетельница. Судья Маркхэм стукнул молотком по столу.

— Подошло время перерыва, — сказал он. — Насколько я помню, адвокат, вы не возражали против того, чтобы прервать допрос?

— Разумеется, ваша честь.

— Отлично, объявляется перерыв на десять минут. Напоминаю присяжным, что они не имеют права обсуждать подробности разбираемого судебного дела, — судья поднялся и прошел в кабинет.

Мейсон посмотрел на часы и нахмурился.

— Подойдите к окну, Эверли, — попросил он, — и взгляните, не продают ли на углу газеты?

Эверли подошел к окну и быстро вернулся к столику.

— Там полно народу. Похоже, вышел экстренный выпуск.

Мейсон довольно улыбнулся.

— Сбегайте-ка вниз и принесите мне пару экземпляров, — он повернулся и ободряюще кивнул Бесси Форбс.

— Мне очень жаль, миссис Форбс, что вам выпало столь тяжкое испытание, но скоро все закончится. Она ответила удивленным взглядом.

— А я думала, что для меня все очень плохо.

Френк Эверли с горящими глазами влетел в зал заседаний.

— Они нашли тела? — воскликнул он.

Перри Мейсон развернул газету.

«ОСОБНЯК МИЛЛИОНЕРА — ГНЕЗДО УБИЙЦ» — кричали аршинные буквы на первой полосе. И ниже:

«ТЕЛА КАРТРАЙТА И ЕГО ЖЕНЫ ОБНАРУЖЕНЫ ПОД БЕТОННЫМ ПОЛОМ ГАРАЖА ФОРБСА».

Глаза Драмма вылезли из орбит. Судебный пристав с газетой в руке быстро прошел в кабинет судьи. Драмм подошел к столику Мейсона.

— Позвольте мне взглянуть на газету?

— Прошу вас, — ответил тот, протягивая второй экземпляр.

Телма Бентон коснулась руки прокурора.

— Мне надо с вами поговорить, — сказала она и отвела его в сторону.

Мейсон сложил газету и протянул ее Эверли.

— Как мне кажется, «Кроникл» наткнулся на сенсацию.

— Но почему прокуратура ничего не знает?

— Они смогли договориться с местным полицейским участком. Если бы те сразу сообщили о находке в управление, остальные газеты были бы тут как тут.

Мейсон встал и направился в кабинет судьи Маркхэма. Тот сидел за столом и читал газету.

— Прошу извинить за беспокойство, судья, но время, отведенное на перерыв, истекло. Мне бы хотелось еще сегодня закончить допрос свидетельницы. Честно говоря, и весь процесс тоже.

Судья Маркхэм вопросительно взглянул на Мейсона.

— Интересно, а с какой целью… — он замолчал на полуслове.

— Да?

— Да, — сухо повторил судья.

— Так что вас интересует?

Судья Маркхэм нахмурился.

Не знаю, стоит ли мне обращать на это внимание, но меня интересует, какова истинная цель вашей просьбы, касающаяся разрешения беспрепятственно закончить допрос?

Мейсон пожал плечами и промолчал.

— Или вы очень удачливы или чрезмерно проницательны.

Адвокат уклонился от прямого ответа.

— Я всегда полагал, что судебный процесс напоминает айсберг. Лишь его малая часть находится на поверхности, а все остальное скрыто от глаз.

Судья встал.

— Хорошо, адвокат. Как бы там ни было, вы имеете право продолжить допрос.

Пройдя в зал, он занял свое место и стукнул молотком по столу. Шум постепенно стих.

— Адвокат Мейсон, можете задавать вопросы. Клод Драмм вскочил на ноги.

— Ваша честь, произошло ошеломляющее и совершенно неожиданное событие. В силу обстоятельств я не могу упоминать о его сути перед присяжными. Я считаю, что сейчас мое присутствие, как представителя окружного прокурора, занимающегося этим делом, крайне необходимо в другом месте, и прошу объявить перерыв до завтрашнего утра.

Судья Маркхэм взглянул на Мейсона.

— У вас есть возражения, адвокат?

— Да, — Мейсон тоже встал. — Зашита вправе требовать, чтобы допрос свидетельницы был проведен до закрытия сегодняшнего заседания. Я говорил об этом перед тем, как начинать допрос, и достиг полного взаимопонимания с прокурором.

— Совершенно верно, — согласился Маркхэм. — Просьба об отсрочке разбирательства судебного дела отклоняется.

— Но разве ваша честь не понимает… — вскричал Драмм.

— Просьба отклоняется, — резко повторил судья. — Задавайте вопросы, мистер Мейсон.

Под долгим взглядом адвоката Телма Бентон побелела, как полотно.

— Как я понял из ваших слов, — начал Мейсон, — утром семнадцатого октября Паола Картрайт уехала из дома на Милпас Драйв на такси?

— Да.

— Вы видели, как она уезжала?

— Да, — прошептала свидетельница.

— Насколько я понял, — возвысил голос Мейсон, — утром семнадцатого октября вы видели Паолу Картрайт живой?

Свидетельница прикусила губу.

— Не могу сказать, что видела ее лично, — наконец ответила она. — Я слышала шаги на лестнице, ведущей в ее комнату, видела такси, стоящее у дома, и женщину, которая села в кабину. Потом такси уехало. Я решила, что эта женщина — Паола Картрайт.

— То есть вы ее не видели?

— Я ее не видела.

— Далее, вы признаете, что записка написана Паолой Картрайт?

— Да, сэр.

Мейсон взял со стола фотокопию телеграммы, отправленной из Мидвика.

— Вы согласны с тем, что телеграмма, фотокопию которой вы видите, так же написана рукой Паолы Картрайт?

Свидетельница смотрела на фотокопию и молчала.

— Эти два документа написаны одним почерком, не так ли? — настаивал Мейсон.

— Да, — едва слышно ответила Телма Бентон. — Кажется, они написаны одной рукой.

— Кажется? Вы без малейшего колебания признали, что записку писала Паола Картрайт. А как насчет телеграммы? Она тоже написана рукой миссис Картрайт?

— Да, — выдохнула свидетельница. — Ее написала Паола Картрайт.

— Значит, семнадцатого октября Паола Картрайт послала эту телеграмму из Мидвика?

— Полагаю, что да.

Судья Маркхэм постучал по столу.

— Миссис Бентон, прошу вас говорить громче, чтобы присяжные могли вас слышать.

Она подняла голову, взглянула на судью и покачнулась. Клод Драмм вскочил на ноги.

— Ваша честь, совершенно очевидно, что свидетельнице нехорошо. Я снова прошу вас прервать заседание, хотя бы ради ее здоровья.

Судья Маркхэм покачал головой.

— Я считаю, что допрос следует продолжить.

— Если судебное разбирательство будет прервано до завтра, — воскликнул Драмм, — прокуратура, возможно, прекратит дело.

Перри Мейсон повернулся к прокурору.

— Именно этого я и хочу избежать, — прогремел он. — Вы обвинили миссис Форбс в совершении преступления и она вправе рассчитывать на то, что жюри присяжных оправдает ее. Прекращение дела оставит пятно на ее честном имени.

— Просьба обвинения отклоняется, — сухо заключил судья Маркхэм. — Задавайте вопросы, адвокат.

— Будьте добры объяснить, как Паола Картрайт могла оставить записку и отправить телеграмму семнадцатого октября, если, как вам хорошо известно, ее убили в ночь на шестнадцатое?

— Я протестую, — воскликнул Драмм.

Прежде чем вынести решение, судья Маркхэм несколько секунд вглядывался в побледневшее лицо свидетельницы.

— Протест принимается.

Мейсон положил перед свидетельницей записку, оставленную миссис Картрайт.

— Разве не вы писали эту записку?

— Нет!

— Разве это не ваш почерк?

— Вы и сами знаете, что я пишу совсем иначе.

— Семнадцатого октября ваша правая рука была забинтована, не так ли?

— Да.

— Вас укусила овчарка?

— Да. Принца отравили и он случайно укусил меня, когда я пыталась дать ему рвотное.

— Повязка оставалась у вас на руке и в последующие дни?

— Да.

— И вы не могли держать перо в этой руке?

— Да.

— Вы были в Мидвике семнадцатого октября? — рявкнул Мейсон и, не дожидаясь ответа, добавил. — Разве вы не заказывали самолет, чтобы слетать в Мидвик и обратно семнадцатого октября этого года?

— Да, — после долгой паузы ответила свидетельница. — Я подумала, что смогу найти там миссис Картрайт.

— А прибыв туда, вы отправили телеграмму Форбсу?

— Нет, я уже говорила, что не отправляла той телеграммы.

— Очень хорошо. Давайте вернемся к вашей перевязанной руке. Вы не могли держать в ней перо семнадцатого октября, не так ли?

— Да.

— И восемнадцатого октября тоже?

— Да.

— И девятнадцатого?

— Да.

— А разве в эти дни вы не продолжали вести дневник? — как бы невзначай спросил Мейсон.

— Да, — машинально ответила Телма Бентон и тут же поправилась. — Нет.

— Так — да или нет?

— Нет.

Мейсон вытащил из кармана лист бумаги. — Разве этот лист, датированный восемнадцатым октября, вырван не из вашего дневника?

Свидетельница молчала.

— Вы же одинаково владеете обеими руками. Поэтому вы и могли вести дневник в эти дни, делая записи левой рукой. И, если мы сравним вырванный из дневника лист, записку, оставленную миссис Картрайт, и фотокопию телеграммы, отправленной из Мидвика, то окажется, что все документы написаны одной и той же рукой.

Свидетельница отчаянно вскрикнула и упала без чувств.

Поднялся невообразимый шум. Судья Маркхэм стучал молотком по столу. Судебные приставы бросились к Телме Бентон. Клод Драмм что-то кричал. Мейсон отошел к столику и сел, спокойно наблюдая за происходящим.

Наконец, с большим трудом, судья Маркхэм восстановил порядок.

— Ваша честь, — воскликнул Драмм, — во имя человечности я требую прервать разбирательство судебного дела, с тем чтобы свидетельница могла прийти в себя. Вы видите сами, что ее физические и духовные силы на исходе.

Судья Маркхэм перевел взгляд на Мейсона.

— Обвинение хочет прервать заседание только по этой причине? — спросил тот.

— Разумеется, — ответил Драмм.

— Учитывая, что суд откладывается лишь до завтрашнего дня, могу я узнать, собирается ли обвинение представить каких-нибудь свидетелей или это его последний свидетель?

— Это мой последний свидетель.

— Я полагаю, адвокат, — вмешался судья Маркхэм, — что просьба прокурора вполне уместна. Перри Мейсон вежливо улыбнулся.

— Ваша честь, я считаю, что прерывать суд нет необходимости. Принимая во внимание состояние свидетельницы и мое желание завершить процесс, я с удовольствием сообщаю о том, что закончил допрос.

— Вы закончили? — изумленно переспросил Драмм.

— Да, — кивнула Мейсон.

— В таком случае, ваша честь, — Драмм повернулся к судье, — я все равно прошу отложить разбирательство до завтра.

— По какой причине?. — спросил судья Маркхэм.

— Для того, чтобы уточнить свою позицию в свете вновь открывшихся фактов.

— Но, отвечая на вопрос адвоката, вы сказали, что Телма Бентон — ваш последний свидетель.

— Очень хорошо, — вздохлул Драмм. — Обвинение закончило представление доказательств.

Перри Мейсон встал и поклонился судье и присяжным.

— Защита также закончила представление доказательств.

— Что? — вскричал Драмм. — Да вы же еще не начинали!

— Защита закончила представление доказательств, — повторил Мейсон.

— Джентльмены, — вмешался судья Маркхэм, — готовы ли вы обосновать свою позицию?

— Да, ваша честь, — коротко ответил Мейсон.

— А вы? — судья перевел взгляд на Драмма.

— Ваша честь, сейчас я не могу сформулировать позицию обвинения. Мне нужно время для подготовки. Еще раз прошу отложить…

— Еще раз, — прервал его судья, — ваша просьба от клоняется. Суд должен принять во внимание права обвиняемой. Прошу вас, мистер Драмм.

Прокурор встал.

— Ваша честь, я хочу просить суд о прекращении дела.

— Очень хорошо, — кивнул судья. — Если только…

— Ваша честь, — воскликнул Мейсон, — я протестую! Я уже высказывался по этому поводу. Прекращение дела оставит пятно на честном имени моего клиента.

Глаза Маркхэма превратились в щелочки.

— Как я понимаю, адвокат, вы возражаете против прекращения дела прокуратурой?

— Да.

— Хорошо. Пусть решение вынесет жюри присяжных. Ваше слово, мистер Драмм.

Прокурор подошел к скамье присяжных.

— Джентльмены, произошло совершенно неожиданное событие. Чтобы осмыслить случившееся, требуется время, и мне остается лишь сожалеть о том, что суд не счел нужным отложить разбирательство дела. Однако неопровержимые улики указывают на то, что в момент убийства обвиняемая находилась в доме Форбса. Оскорбление, нанесенное обвиняемой убитым, могло толкнуть ее на преступление. Орудие убийства куплено ею. Учитывая вышесказанное, обвиняемой нет оправданий. В то же время я не считаю себя вправе требовать смертного приговора. Неожиданный поворот событий совершенно меня запутал. Джентльмены, мне нечего больше сказать, — и он вернулся к столику.

Перри Мейсон выступил вперед.

— Джентльмены, я хочу остановиться на двух моментах. Во-первых, доказать, что моя подзащитная не могла совершить то ужасное преступление, в котором ее обвиняют. Во-вторых, установить, кто же мог застрелить Форбса и его верную овчарку.

— Человек, совершивший убийство, проник в дом с помощью отмычки или ключа, имевшегося в его распоряжении. Форбс вышел из спальни, чтобы узнать, кто к нему пожаловал, затем бросился в ванную и спустил овчарку с цепи. Направляясь в библиотеку, он полотенцем стирал с лица мыльную пену. Когда Форбс спускал овчарку, полотенце упало на пол около ванны, где его и нашли. Овчарка, оскалив зубы, бросилась на незваного гостя, чтобы спасти жизнь хозяину. Убийца стрелял в нее в упор. Потом настал черед Форбса…

— Джентльмены, прокурор убеждал вас в том, что стреляла обвиняемая. С ним можно было бы согласиться, если б не одно важное обстоятельство. Если бы обвиняемая тайком проникла в дом, ей бы не пришлось стрелять в овчарку. Да и та не бросилась бы на человека, к которому была очень привязана. Скорее, при встрече она бы виляла хвостом и визжала от удовольствия. То есть убийцей мог быть кто угодно, но только не Бесси Форбс.

— Итак, давайте выясним, кто же это мог быть? Для этого нам придется вернуться к событиям, предшествующим убийству. Как следует из материалов следствия, Артур Картрайт пожаловался на то, что собака его соседа, Клинтона Фоули, выла в ночь на шестнадцатое октября.

— Джентльмены, предположим, что между Паолой Картрайт и Клинтоном Форбсом произошла ссора, во время которой Клинтон Форбс убил Паолу Картрайт. Потом он и Телма Бентон вырыли яму в строящейся гаражной пристройке и закопали в ней тело Паолы. Мы можем также предположить, основываясь на намеках, проскальзывающих в записке, написанной Телмой Бентон от имени Паолы Картрайт, что причиной ссоры явилась любовная связь Клинтона Форбса с домоуправительницей, о которой узнала Паола. Она пожертвовала всем ради Клинтона Форбса, и вдруг оказалось, что жертва напрасна, и Форбс верен ей не больше, чем жене в Санта Барбаре. Вероятно, она высказала все, что думала, и замолчала навеки под бетонным полом гаражной пристройки. Повар-китаец спал крепким сном, и только звезды видели, как двое убийц, Форбс и домоуправительница, опустили тело несчастной женщины в неглубокую яму и закидали ее землей. Но было еще одно существо, узнавшее об убийстве, — верная овчарка Принц. Он подбежал к гаражной пристройке и жалобно завыл.

— Артур Картрайт наблюдал за домом Форбса. Он не понял, что означает этот вой, но собака действовала ему на нервы. И Картрайт принял меры, чтобы восстановить тишину. Но в какой-то момент его осенило. Он осознал, что овчарка скорбит по дорогому ей человеку, отошедшему в мир иной, и решил проверить свое предположение.

— Но Клинтон Форбс и домоуправительница твердо встали на путь убийств. И когда Артур Картрайт явился к ним в дом и потребовал показать ему Паолу Картрайт, чтобы убедиться, что та здорова и невредима, они не колебались. Скрыть их тайну можно было лишь одним способом. Они набросились на Артура Картрайта, убили его и закопали рядом с телом жены, зная, что бетонный пол скроет следы преступления.

— Теперь предстояло объяснить исчезновение Паолы Картрайт и докучливого соседа. Убийцы решили представить дело так, будто муж и жена решили восстановить свой союз и вместе скрылись из этого города. Форбс знал, что Телма Бентон одинаково свободно пишет обеими руками. Кроме того, никто не видел истинного почерка Паолы Картрайт, так как здесь у нее не было ни друзей, ни знакомых. И Телма Бентон левой рукой написала прощальную записку Паолы Картрайт.

— Однако убийцы не доверяли друг другу. Телма Бентон решила действовать первой. В шесть часов вечера она ушла из дома и встретилась со своим дружком. Не будем гадать, что она ему сказала. Нас интересует лишь чем закончилась эта встреча.

— Джентльмены, не думайте, что я стремлюсь к возбуждению судебного дела против Телмы Бентон и. ее сообщника. Я пытаюсь восстановить цепь событий, основываясь на уликах, имеющихся в нашем распоряжении. Телма Бентон и ее приятель проникли в дом, воспользовавшись ключом домоуправительницы. Они шли на цыпочках, дабы не спугнуть ничего не подозревающую жертву. Но верная овчарка услышала посторонний шум и зарычала. Клинтон Форбс вышел в библиотеку, чтобы встретить незваных гостей. Увидев домоуправительницу, он заговорил с ней, одновременно стирая с лица мыльную пену. Затем он заметил незнакомого мужчину и понял цель их прихода. В панике Форбс бросился в ванную и спустил овчарку с цепи. Принц прыгнул на мужчину и тот выстрелил. Овчарка упала на пол и в следующее мгновение та же участь постигла и самого Форбса… — Мейсон тяжело вздохнул.

— Джентльмены, я закончил, — он повернулся и прошел к столику.

Клод Драмм взглянул на судью, присяжных, переполненный зал и пожал плечами.

— Мне нечего добавить, — буркнул он.

Глава 22

Через два часа после вынесения приговора Перри Мейсон вернулся в контору. Там его ждали Делла Стрит и Пауль Дрейк. Адвокат вел на поводке большую овчарку.

— Ну ты и артист! — воскликнул Дрейк. — Добившись оправдания благодаря мертвой собаке, ты решил завести живую, чтобы каждый встречный вспоминал о твоем триумфе.

— Я приобрел ее для другой цели, — сухо ответил Мейсон. — Пожалуй, я отведу ее в чулан, а то она нервничает, — он прошел в кабинет, открыл дверь чулана, уложил овчарку на пол, сказал ей что-то успокаивающее и, вернувшись в приемную, пожал руку Дрейку. Делла бросилась ему на шею.

— Вы — просто чудо! Я прочла вашу речь в газете.

Они выпустили экстренный выпуск. Вы потрясли всех!

— Газеты называют тебя маэстро судебной драмы, — .заметил Дрейк.

— Мне просто повезло, — скромно ответил Мейсон.

— Черта с два, — возразил детектив. — Ты все тщательно подготовил. Как я понимаю, у тебя осталось еще полдюжины козырей. Ты мог использовать показания повара-китайца, который подтвердил бы, что собака выла. Или вызвать Мей Сибли в качестве свидетельницы и превратить весь процесс в фарс. Но в то же время есть два или три момента, не согласующиеся с твоей версией. Во-первых, если Телма Бентон и Карл Траск вернулись в дом и убили Форбса, почему Уилер и Доук их не видели?

— Уилер и Доук не проходили свидетелями по этому процессу, — отрезал Мейсон.

— Мне это известно, — ответил детектив. — Ты позаботился о том, чтобы прокуратура осталась в неведении. Если б Драмм узнал, что за домом следили, он бы перевернул небо и землю, но доставил их в суд. Ты, Перри, катился по очень тонкому льду, но он тебя выдержал. Так что принимай поздравления. Газеты превозносят тебя до небес и называют колдуном. И, как мне кажется, они совершенно правы, — ен протянул руку и Мейсон крепко пожал ее. — Ну, — продолжал Дрейк, — я посижу немного у себя. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони. Хотя ты, наверное, устал и хочешь отдохнуть.

— Да, все произошло довольно быстро, но мне нравится такой темп.

Дрейк вышел из приемной, и Делла Стрит вновь бросилась Мейсону на шею.

— О, — воскликнула она, — я так рада. Вы спасли ее. Какое счастье.

В этот момент послышался чей-то кашель. Делла отпрянула и оглянулась. На пороге стояла Бесси Форбс.

— Прошу извинить за столь внезапный визит. Меня освободили и я сразу пришла к вам.

— И правильно сделали, — улыбнулся Мейсон. — Мы… Его прервал топот. Дверь кабинета распахнулась, и овчарка, виляя хвост?м и радостно повизгивая, бросилась к Бесси Форбс. Встав на задние лапы, она мгновенно облизала ее лицо.

— Принц!? — изумленно воскликнула женщина. — Принц!

— Мне кажется, овчарку зовут иначе, — заметил Мейсон. — Принц мертв.

Бесси Форбс недоверчиво взглянула на него.

— Принц, лежать, — сказала она, и овчарка, тут же выполнила команду, улегшись у ее ног. — Где вы его нашли?

— Я выяснил, почему собака выла в ночь на шестнадцатое октября, но не мог понять, почему она молчала в следующую ночь. Кроме того, мне показалось странным, что Принц, прожив почти год под одной крышей с Телмой Бентон, мог так искалечить ее руку. Поэтому, выйдя из зала суда, я обошел несколько псарен. Оказалось, что на одной из них какой-то мужчина шестнадцатого октября обменял свою овчарку на другую. Я.купил оставленную собаку и привел ее сюда.

— И что вы собираетесь с ней делать? — спросила Бесси Форбс.

— Я хочу отдать ее вам. Принцу нужна хорошая хозяйка. Я предлагаю забрать его с собой и советую как можно скорее уехать из города, — он передал поводок Бесси Форбс. — Оставьте мне ваш адрес, чтобы при случае я мог вас найти. По завещанию состояние Картрайта перешло к вам. Когда газеты пронюхают об этом, они начнут задавать нескромные вопросы. Будет лучше, если они не смогут вас найти.

Бесси Форбс ответила долгим взглядом.

— Спасибо, — сказала она, повернулась и пошла к выходу. — Принц, рядом.

Овчарка, гордо выпятив грудь, последовала за ней. Как только за ними закрылась дверь, Делла недоуменно

посмотрела на Мейсона.

— Но ведь невиновность Бесси Форбс доказана вами лишь на основании того, что овчарка не могла броситься на дорогого ей человека. Если же Клинтон Форбс поменял собак… — она умолкла на полуслове.

Мейсон пожал плечами.

— Я уже неоднократно говорил вам, что я не судья и не член жюри присяжных. С другой стороны, Бесси Форбс не рассказывала мне, что произошло на самом деле. Возможно, ей пришлось стрелять, защищаясь от разъяренной овчарки и самого Форбса. Наверное, так оно и было. Но я действовал как адвокат.

— Но они могут снова вытащить ее в суд?

Мейсон улыбнулся и покачал головой.

— Нет. Именно поэтому я и возражал против прекращения дела. По законам нашего штата за одно преступление нельзя дважды предстать перед присяжными. Раз они оправдали Бесси Форбс, она в полной безопасности, какие бы доказательства ее вины не обнаружила прокуратура. Ну да хватит об этом. Не подвернулось ли чего-нибудь новенького, пока я был в суде?

— Какая-то женщина, Элен Крокер, ждала вас почти час. Она сказала, что нуждается в вашей помощи.

— Мисс Крокер или миссис Крокер?

— Мне кажется, она новобрачная, — ответила Делла.

— Почему вы так решили?

— Во-первых, она одета во все новое, а потом она постоянно вертела на пальце обручальное кольцо, будто только что купленную игрушку.

— И что она хотела?

— Не знаю, — ответила Делла. — Ее интересовало, ведем ли мы бракоразводные процессы, правда ли, что человека нельзя признать виновным в совершении убийства, если не найден труп, и многое, многое другое. Исключительно любопытная женщина.

— Любопытная новобрачная, а? — хмыкнул Мейсон. — Она вернется?

— Да, она обещала зайти позднее. Мейсон кивнул.

— Я ее подожду.

Перевод В. Вебера

Хью Пентекост

И ПУСТЬ Я ПОГИБНУ…

Детектив США. Выпуск 4

Бар и закусочная О’Коннела на Третьей авеню были расположены в длинном узком помещении, откуда практически нет никаких других выходов, если не считать, конечно, дымоходы. Бэкстер хорошо знал это и потому, увидев входящего с улицы Джона Спенса, продолжал спокойно сидеть.

Нет, Бэкстер не испугался, увидев Спенса. Ведь хуже того, что он сделал себе сам, никакой Спенс ему натворить бы не мог. Бэкстер сглотнул слюну и ощутил неприятный вкус во рту. Никто не мог испугать и Спенса, работника ФБР. Все было просто: Спенс — это его бывший друг и в настоящем — любовник Пенни. Поэтому если у кого-то и должно было возникнуть чувство вины или страха, так это у Спенса. Да, у Спенса и у Пенни!

Спенс остановился у бара и заговорил с барменом Деннисом. Потом он посмотрел в ту сторону, где за столом сидел Бэкстер, и направился к нему. Этот путь показался Бэкстеру вечностью. Остановившись около стола, Джон Спенс какое-то время молча стоял рядом.

— Привет, Поль, — сказал он спокойно.

Бэкстер поднял на него глаза. Вблизи было видно, что лицо Спенса покрыто какими-то красными пятнами.

— Если ты пришел со своими советами, — заметил Бэкстер, — то можешь убираться вон! Я в них не нуждаюсь.

Спенс отодвинул стул напротив Бэкстера, сел.

— Поль, ты плохо выглядишь, — сказал он.

— Да, я плохо выгляжу. Я плохо себя чувствую. Я вообще плохой, — отрезал Бэкстер. — И хватит об этом. Слушай, Джон, давай лучше махнем по рюмочке, а? — Он заглянул в пустой стакан из-под виски, стоящий перед ним, слегка постучал им по столу с тем, чтобы услышал Деннис. Спенс слегка прищурил глаза:

— Ты когда-нибудь бываешь достаточно трезвым, чтобы хоть что-нибудь воспринимать?

— Нет, никогда, — ответил Бэкстер. — Во всяком случае, за исключением тех дней, когда не на что. Потому что, когда я ясно воспринимаю все окружающее, Джон, то не могу четко на это реагировать. Тебе понятно, о чем я говорю? Был рад с вами увидеться, всего хорошего, — язвительно добавил Бэкстер.

Спенс сидел неподвижно. И тут вдруг Бэкстер сильно стукнул пустым стаканом по столу.

— Черт возьми, что же нужно сделать, чтобы ты, Деннис, подошел сюда! — заорал он.

Сидящие в баре посетители повернулись в их сторону.

— Не надо волноваться, господин Бэкстер, — сказал Деннис, подходя к столу. — Вы ведь не один. Что, повторить?

— Двойной, со льдом.

— А что будет ваш приятель?

— Если мой приятель и хочет что-то выпить, — сказал Бэкстер, — то пусть сам и заказывает.

Спенс отрицательно покачал головой, и Деннис удалился.

— Ну что, — снова начал Бэкстер, — наверно, принес бумаги для развода. Я ведь никогда не стоял тебе поперек дороги, не так ли? Давай вытаскивай их, я подпишу.

— Пенни не согласна на развод, — промолвил Спенс мрачно. — Пенни решительно намерена, да поможет ей бог, быть до конца с тобой, Поль. Уж если Пенни любит, то до конца жизни. Но ведь и ты, Поль, должен что-то для этого сделать! — Голос Спенса дрогнул. — Или ты должен начать свою жизнь сначала, или уж лучше тебе совсем исчезнуть.

— Мне очень жаль, но я не в силах ускорить свою смерть, — ответил Бэкстер, однако почувствовал, как сильно бьется в груди его сердце. Пенни хочет быть до конца с ним! Да, если она любит, то любит. Пенни! Пенни, дорогая, любимая!

Как больно было вспоминать прошлое: те давние дни, когда он с Пенни и Спенсом, который обычно прихватывал с собой какую-нибудь девочку, отправлялись в субботу или воскресенье на океанское побережье. Тяжело было вспоминать и все то, о чем они говорили: Спенс рассказывал об училище ФБР, которое он тогда только что окончил, Пенни мечтала об их будущем. Он рассказывал о своей работе газетного репортера, о повести, над которой он работал ночами. Это был изумительный, разноцветный мир, без тревог и опасений. Да, именно цветной и обманчивый.

— Вот ваша порция, господин Бэкстер, — бармен поставил на стол двойную порцию виски.

Бэкстер торопливо взял стакан, выпил половину.

— Скажу тебе честно, — сказал Спенс. — Я далек от мысли делать что-нибудь исключительно для тебя, Поль. Мне жаль, конечно, но это так. Но, тем не менее, для Пенни, да, для Пенни я сделаю все, чтобы ей в этом помочь.

— Конечно, — грустно промолвил Бэкстер. — Я бы тоже!

Все было так, как будто Джон Спенс был его, Бэкстера, отзвуком, отголоском. Когда-то Бэкстер чувствовал то же самое и уже произносил эти слова — «Для Пенни я сделаю все». Но потом оказывалось, что какая-то неодолимая, всепоглощающая сила заставила его отойти от этих слов. Его все больше охватывало чувство разрыва с Пенни. Почему? Отчего? Как-то психиатр, к которому он обратился в момент сильного отчаяния, объяснил ему причину такого его состояния. Он как будто сейчас слышал этот спокойный, ровный голос:

— Все это не так трудно объяснить, господин Бэкстер. Еще в детстве вы оказались в самом центре отвратительного и мерзкого бракоразводного процесса, который со всеми подробностями обсуждался во многих газетах. Как и любой другой ребенок, вы старались удержать родителей от развода, но это было бесполезно. Родители вас бросили, практически предоставив самому себе, а затем отправили сначала в пансион, а потом в закрытый колледж. С тех пор вас не покидает это ощущение отверженности. У вас возникла боязнь привыкания ко всему тому, что вам нравится, из-за страха потерять это. Именно поэтому вы не в состоянии создать что-нибудь стоящее для вашей газеты — где-то вы понимаете, что такая попытка может кончиться неудачей и вас уволят. Только поэтому вы боитесь ответственности брачных уз и отцовства. Вы чувствуете, что можете не оправдать надежд и быть отвергнуты тем человеком, которого любите больше всего на свете — вашей женой. Поэтому вы считаете, что лучше даже не пытаться искушать себя ни одним из этих соблазнов. Лучше бежать от них.

Слова, слова… Точно и наукообразно подобранные слова. И тем не менее в них был страх, временами такой сильный, что просто необходимо было немного выпить, чтобы избавиться от этого страха. Но постепенно эти желания возникали все чаще и чаще, пока все, что имело для него какое-нибудь значение, не исчезало в пьяном угаре.

— Поль, я хочу предоставить тебе одну возможность. Пенни считает, что все складывается так безнадежно только потому, что у тебя нет случая показать себя. И вот я позволил себе не согласиться. Думаю, что и ты не откажешься, во всяком случае, не должен отказаться, если я предоставлю тебе такой случай. Если я окажусь прав, то уж Пенни будет доверять мне. Если же ошибусь, ну что ж, тогда Пенни сможет получить то, что она так хочет.

— То есть…

— Тебя, — ответил Спенс.

Сердце Бэкстера сильно забилось.

— Что же это за возможность?

— Этот случай, — начал Спенс, — самая грандиозная сенсация, которая когда-либо попадала в руки журналиста. Если эта новость будет в твоих руках, Поль, то ты сможешь продать ее любой газете или агентству новостей в нашей стране. За эту сенсацию ты сможешь запросить любую сумму, чтобы с лихвой окупить все свои старания и труды.

Поль Бэкстер открыл глаза и сразу же закрыл их — в окно светило такое яркое солнце, что было больно смотреть. Некоторое время он не мог понять, где находится, потому что дома в его спальню солнечный свет не попадал. Нестерпимо болела голова, словно в затылок вонзили что-то острое. Он почувствовал запах свежего кофе, и уже от одного этого запаха его чуть не вырвало. Он смахнул со лба крупные капли пота. Потом его стала бить дрожь. Он-то знал, что избавиться от этого можно только одним, давно, испробованным способом. Он попытался облизать губы, но язык был сухим и горячим.

Бэкстер снова открыл глаза и тут понял, что находится в спальне Спенса. Он увидел его аккуратно выглаженные костюмы, висящие в открытом шкафу, галстуки на перекладине, туфли на полках в стороне. Спенс был всегда очень опрятен. Бывало, они подшучивали за это над ним. Потом он увидел на письменном столе фотографию Пенни в тонкой кожаной раме. Острая боль еще сильнее пронзила голову. Фотография его Пенни на столе у Джона Спенса!

Внезапный ужас охватил Бэкстера. А вдруг где-то здесь, именно в этой квартире находится и сама Пенни! Он провел пальцами по небритому подбородку. Она не должна видеть его таким! Он закрыл глаза и почувствовал, как спазма рыданий стягивает горло. Господи, да ведь она уже сотни раз видела его таким еще задолго до того, как он наконец, стыдясь себя, ушел от нее.

В дверях появился Джон Спенс.

— Извини, что разбудил, — начал Спенс. — Я должен рассказать тебе обо всем до моего ухода на работу.

— Ты… у тебя случайно не найдется чего-нибудь выпить, а, Джон? — спросил Бэкстер.

— Нет, — резко ответил Спенс. — Да даже если бы и было, то я все равно не дал бы тебе. Ты должен быть совершенно трезвым, чтобы понять все, что я скажу. После этого можешь напиваться до одурения, но лучше в каком-либо другом месте.

Бэкстер отправился в ванную и подставил голову под струю холодной воды. Боже, как ужасно он выглядел!

Спенс уже сидел за столом в маленькой кухоньке. На столе были ветчина, яйца и кофе. Спенс просматривал свежие газеты. Взглянув на вошедшего Бэкстера, он показал на дымящуюся чашку с томатным соком.

— Выпей вот это.

Бэкстер сел за стол. Подняв чашку, сделал глоток. Горячий сок обжигал рот. Поставив чашку, он схватился за край стола, чтобы унять колотившую его дрожь.

— Ты, конечно, знаешь, кто такой голландец Хейден? — спросил Спенс.

— Убийца, грабитель, похититель людей. Человек, который способен на самые гнусные преступления.

— Сегодня он в нашей стране, так сказать, враг номер один, — сказал Спенс. — В настоящее время он находится здесь, в Нью-Йорке.

— Какая честь для Нью-Йорка! Уж не хочешь ли ты, чтобы я взял у него интервью? В этом и заключается сенсация? Конечно, Джон, я…

— Нет, — ответил Спенс. — Я хочу, чтобы ты был свидетелем нашей расправы над ним.

Бэкстер покачал головой.

— Я не следил за газетами уже несколько недель и не очень в курсе событий… Ты хочешь сказать, что он был арестован, осужден и теперь будет…

— Я хочу сказать, что он будет убит на Десятой авеню между девятью и десятью часами вечера при выходе из ресторана. Если ты до этого времени еще сможешь быть трезвым, то будешь единственным журналистом, который увидит все собственными глазами.

— Но откуда ты знаешь, что он будет…

— Это я должен его убить, — ответил Спенс.

— Слушай, Джон, подожди минутку…

— Дай мне досказать тебе, — прервал его Спенс, — у нас не так много времени. — Впервые он посмотрел на Бэкстера открытыми, ясными, честными глазами. — Самой последней операцией Хейдена было ограбление банка в штате Индиана. Местная полиция схватила его, но он сумел скрыться, убив двух охранников и местного шерифа. Теперь за раскрытие этого ограбления взялись мы, работники ФБР. Но Хейден как в воду канул. И вот четыре дня назад нам удалось напасть на его след. Теперь-то мы получим его как на блюдечке.

— Каким же образом? — спросил Бэкстер.

— Есть одна женщина, — ответил Спенс, — Она нам все рассказала. Хейден сделал себе пластическую операцию, а чтобы его не узнали по отпечаткам пальцев, он обработал их каким-то кислотным раствором. Здесь, в Нью-Йорке, он живет уже три месяца и продолжает спокойно руководить своей бандой.

— Наверно, для него подобная пластическая операция равносильна самоубийству, — заметил Бэкстер. — Ведь он был очень симпатичным парнем, настоящий красавец.

— Это его и погубило, — сказал Спенс. — Слишком запоминающаяся внешность да еще такая известность. У него слава, как у голливудской звезды. Поэтому единственным выходом для него было изменить до неузнаваемости свое лицо или из-за этого погибнуть.

— Странно, почему же эта женщина так предала его?

— Я думаю, что надоели его издевательства над ней. На нас она вышла окольными путями, это длинная история, и не стоит ее рассказывать. Сегодня вечером она обедает с Хейденом в этом самом кабачке на Десятой авеню. Перед тем как выйти, она даст нам условный сигнал.

— Так именно ты и должен будешь убить его?

Спенс пожал плечами.

— Мне сдается, что он не даст нам близко подойти к нему и взять его, не открывая пальбы.

— Ты что, уверен, что все на мази?

— Конечно, мы уже все несколько раз проверили и перепроверили, — ответил Спенс. — Она сообщила нам фамилию того, кто делал — пластическую операцию. Этого человека мы взяли, и он, чтобы выкрутиться, все выложил. Теперь, Поль, слушай внимательно. Все, что я говорю, совершенно секретно. Если кто-нибудь узнает о том, что я тебе рассказал, меня вышибут с работы, а может быть, даже будут судить. Все это я тебе говорю только по одной причине.

— Пенни?

— Только из-за нее. Так вот, напротив этого ресторана есть коричневое трехэтажное здание. С его крыши ты сможешь увидеть все. Если ты еще будешь трезвым и сможешь все хорошо разглядеть, а затем еще и описать, то у тебя в руках будет верный шанс пробиться в люди. В этой папке куча материалов и подробностей о прошлом Хейдена, всякие фотографии, сообщения, — продолжал Спенс. — Можешь сидеть здесь и читать это все, твой материал должен получиться захватывающим. На этом листке записан адрес здания, на крыше которого ты будешь сидеть. Здесь показано, как пробраться на крышу. Вот, собственно, и все, что ты должен сделать, Поль. Остальное решай сам.

Над коричневым зданием, высоко в небе, на крыше соседнего дома светились яркие электрические огни: реклама автомобильных покрышек. Они зажигались и гасли через определенные промежутки времени, своей монотонностью чем-то напоминая гигантский пульс. На какое-то мгновение на крыше воцарялась тьма, затем сразу становилось светло как днем.

Поль Бэкстер присел около ограждения у края крыши, всматриваясь в улицу внизу. Стояла теплая августовская ночь, но Бэкстеру все равно было холодно и зябко. Он переживал самые жуткие в своей жизни дни. И вспышки рекламы были в этом смысле своеобразной символикой — сначала свет, потом тьма. Светлые промежутки были наполнены надеждой, темные внушали ужас. Какое-то мгновение он уверял себя, что Джон Спенс, несмотря на свою жестокость, был его самым прекрасным другом, лучшего нельзя было и желать. Но уже в следующее мгновение он проклинал Спенса, как мучителя и садиста. Спенс был, конечно, уверен, что Бэкстер сорвется. Видимо, Спенс даже хотел, чтобы так и случилось. По его мнению, Бэкстер скорее всего должен был отправиться в бар О’Коннела, напиться до чертиков и забыть обо всем на свете. Потом он стал думать о Пенни и о том, что произойдет, если он, несмотря ни на какие трудности, все-таки справится с таким заданием. Если бы он смог опять добиться работы, и Пенни помогла бы ему, то он мог бы вновь поверить в себя. Ведь Пенни готова шагать с ним до конца жизни. Где же конец этой жизни? А конец, видимо, заключается именно в этом конкретном провале, в его неспособности воспользоваться предоставившейся возможностью. И Спенс это хорошо знал. Поэтому-то он и взялся оказать такую «услугу».

Черное и белое, свет и тьма, ритмичные повторяющиеся движения, подобно глухим ударам его сердца, со всех сторон, снова и снова, да и нет…

Пока Бэкстер кое-как держался. Около семи вечера он уже ехал через весь город к дому на Десятой авеню, из последних сил сдерживаясь, чтобы не зайти в какое-нибудь питейное заведение. Сотни раз он уговаривал себя, что одна рюмочка совсем не повредит, зато прекратится эта постоянная дрожь. Но он продолжал держаться.

В двадцать минут восьмого он уже был на крыше того самого коричневого дома, устроившись в углу на самом краю. Примерно в восемь тридцать стемнело, и электрические огни начали вспыхивать и гаснуть.

Без десяти девять по крыше, покрытой толем, раздался скрип шагов. Он спрятался еще глубже в тень, посматривая через плечо назад. Какой-то человек сначала походил по крыше, а потом медленно подошел к ее краю. При вспышке света рекламных огней было видно, что человек этот довольно хорошо одет. Видимо, один из осведомителей Спенса.

Чтобы лучше видеть происходящее на улице, Бэкстер слегка приподнялся. Над входом в ресторан мерцала желтая реклама «Монахан» — скорее всего это был ресторан для состоятельных клиентов. Бэкстер опять поймал себя на том, что он думает об искрящейся галерее бутылок за стойкой бара.

Он взглянул на часы. Было без двух минут девять. Бэкстер хорошо помнил план Спенса, набросанный на листках бумаги в досье. Около девяти часов вечеря некая Флоренс Кнэпп, бывшая опереточная танцовщица, должна вместе с голландцем Хейденом выйти из «Монахана». Выйдя на улицу, она притворится, что оставила какую-нибудь вещицу в ресторане, куда затем и вернется. В этот момент Спенс и его люди приблизятся к Хейдену.

В темноте Бэкстер не мог видеть этих людей, но знал, что Спенс и дюжина сотрудников были расставлены в подъездах домов по обеим сторонам улицы, блокируя все входы и выходы, охраняя все переулки между домами. Один из сотрудников должен подойти к Хейдену и приказать ему сдаться. Если он окажет хоть какое-то сопротивление, то будет убит на месте.

Бэкстер снова взглянул на часы. Три минуты десятого. Он почувствовал, что вся его спина стала мокрой от пота. Что, если Флоренс Кнэпп где-то допустила ошибку! Вдруг Хейден оказался хитрее! Неужели весь этот нескончаемый день пыток окажется напрасным!

Дверь «Монахана» открылась, и из ресторана вышли двое — мужчина и женщина. Бэкстер впился руками в ограждение крыши, подался вперед. Вот мужчина остановился в поисках такси. Женщина что-то сказала ему и пошла обратно в ресторан. Вот он закуривает сигарету. Даже с высоты здания было отчётливо видно пламя спички. Затем из соседней двери показался еще один человек. Бэкстер сразу же узнал высокую угловатую фигуру. Это был Джон Спенс.

Какое-то мгновение Спенс напоминал актера, выходящего из-за кулисы на сцену. Он быстро приближался к Хейдену. Вдруг Хейден резко поднял голову. Видимо, Спенс назвал его по имени. Бэкстер видел, как тот схватился за карман. В это же мгновение с разных сторон раздалось несколько выстрелов. Хейден приподнялся на носки, издал громкий гортанный крик, потом медленно развернулся и рухнул на землю лицом вниз. Из засады вышли люди, окружили распростертое на земле тело. Джон Спенс стоял не двигаясь, глядя на убитого.

Бэкстер полез в карман за платком и в этот момент услышал звуки, от которых ему стало не по себе. Это был алчный, злорадный смех. Он повернулся и взглянул на того, другого человека, который тоже находился на крыше. Смеялся именно он, глядя на происходящее на улице. Вдруг он повернулся и заметил Бэкстера. Несколько секунд они стояли, уставившись в темноте друг на друга. Потом снова зажегся свет рекламных огней.

Леденящий ужас охватил Бэкстера. Страх был настолько силен, что он чуть не потерял сознание. Вновь воцарилась темнота. Но он уже не мог не только сдвинуться с места, но даже открыть рта. Как только он увидел, что этот человек сделал к нему первый шаг, он ясно понял, что одной ногой стоит в могиле. Именно в этот момент Бэкстер узнал этого человека. Бэкстер понял, кто этот человек, несмотря ни на что: ни на реальность всего происходящего, ни на ужас всего случившегося на улице, невзирая на все факты, изложенные в досье Спенса.

Огни зажглись снова, высвечивая еще раз лицо человека, не поврежденное никакой пластической операцией;

Бэкстер прекрасно знал это лицо, особенно после того, как он на протяжении нескольких часов изучал все то, что с ним было связано.

— Не шевелись, братец, если не хочешь, чтобы я раскроил тебе череп, — сказал голландец Хейден.

Инстинктивное, неосознанное стремление Поля Бэкстера к бегству, видимо, и спасло ему жизнь. Как только свет рекламы погас, он резко повернулся и в паническом порыве перевалился вниз через ограждение крыши. Это произошло совсем не потому, что он решился на верную смерть. Им владела единственная мысль — быстрее удрать от этого голландца Хейдена; и уж лучше разбиться о мостовую, чем быть живым здесь, на крыше дома.

Однако судьба уготовила ему более легкую участь. Случилось так, что Бэкстер прыгнул во двор, где метрах в двух от земли была крыша гаража. Бэкстер и упал на эту крышу, покрытую гравием, ободрал себе ладони, больно вывихнул ногу, оцарапал лицо.

Но, даже лежа здесь, он продолжал закрывать голову, опасаясь, что Хейден пустит ему вдогонку несколько пуль. Но выстрелов не было: ни сразу, ни в следующие секунды, показавшиеся ему вечностью. Бэкстер начал медленно оценивать происшедшее: так начинает вращаться мотор, долгое время находившийся в замерзшей смазке. Ведь Хейден и не будет стрелять! Он не осмелится, потому что кругом стоят люди Джона Спенса и полицейские. Однако он, конечно, постарается помешать Бэкстеру убежать.

Складывалась какая-то невероятная ситуация. Одно было очевидно — Спенса надули. Голландец Хейден вовсе и не менял свое лицо. Он не обедал в «Монахане» с Флоренс Кнэпп. Человек, убитый на улице, был подставным лицом, которого обманным путем вместо Хейдена затянули в ловушку.

Становилось ясно, для чего это было сделано. Теперь, когда дублер Хейдена был убит, настоящий Хейден мог жить спокойно и без всякой боязни. Теперь-то Хейден мог считать себя совершенно свободным, если бы не одно маленькое обстоятельство. Этим обстоятельством было присутствие Бэкстера на крыше дома. Хейден не мог не поддаться искушению собственными глазами засвидетельствовать свою казнь; но вдруг оказалось, что еще один человек был очевидцем всего происшедшего. Если Бэкстеру удастся скрыться, то Хейден не сможет чувствовать себя полностью свободным, до конца спокойным, не бояться опасности. Кроме того, горькая ирония создавшегося положения усугублялась еще и тем, что Бэкстеру было совершенно безразлично, поймают или нет самого Хейдена. Он хотел только одного — убежать отсюда в какое-нибудь безопасное место, например, в бар 0’Коннела на Третьей авеню.

Бэкстер поднялся. Правая нога сильно болела, но на нее можно было все-таки слегка опереться. Он заковылял к небольшому возвышению в центре крыши, которое напоминало верхнюю часть шахты грузового лифта; там же он заметил и пожарный выход. К счастью, дверь оказалась открытой.

Вот наконец и лестница. Бэкстер спустился на первый этаж, который был сплошь заставлен машинами. Пока ему не встретился ни один человек. Прихрамывая, он направился к выходу. У главных ворот стояло кресло, на котором было сложено старое одеяло. Бэкстер понял, что это место ночного сторожа. Держась в тени, он пошел к выходу. Метрах в десяти от выхода он увидел человека, разговаривающего с группой женщин. Они посматривали в ту сторону, где был убит мнимый голландец Хейден.

Бэкстер почувствовал реальный выход из создавшегося положения. Он ведь может обратиться к любому полицейскому и все ему рассказать или забраться куда подальше и сначала привести свои разбитые нервы в порядок. Потом он сможет связаться со Спенсом. Да, это потом. Все это надо сделать потом. А сейчас, пока он не успокоится, ему не стоит ни с кем говорить. Да, и сначала надо еще как-то выбраться отсюда. Может быть и так, что голландец Хейден стоит где-нибудь здесь, за углом, прячется в парадном напротив или сидит в одной из машин, стоящих у тротуара.

Тут Бэкстеру пришла в голову прекрасная идея. Люди всегда оставляют ключи в машинах, хранящихся в гаражах, для того, чтобы в случае необходимости машину можно было передвигать с места на место. Необходимо только выбрать такую машину, на которой можно быстро выехать за ворота гаража, тогда он будет спасен. Постояв у дверей, он вернулся в гараж. Прямо напротив выездных ворот стоял черный лимузин. Бэкстер сел за руль. Его трясло с головы до ног, пока он изучал приборный щиток, разыскивал кнопку стартера, ключ зажигания, педаль газа. Все должно сработать с первого раза.

Проехав около шести кварталов к центру города, он старался все время забирать правее к Бродвею и, только остановившись на красный свет у Восьмой авеню, подъехал к тротуару и вышел из машины. Через пять минут он уже смешался с толпой людей, шагающих по Бродвею.

На этой улице не было ничего, что хоть чем-то напоминало о голландце Хейдене, и от этого Бэкстеру стало легче. Но как только он расслабился, то понял, что неимоверно устал. Физические и психические нагрузки измотали его вконец. Казалось, что до бара О’Коннела еще шагать сотни миль. Конечно, он мог бы остановиться и выпить необходимый ему стаканчик где-нибудь в другом месте, но бар О’Коннела казался ему недосягаемым оазисом безопасности. Как только он доберется туда, с ним уже ничего не случится. Люди искоса поглядывали на него, когда он, пошатываясь, шел через город. А он просто не отдавал себе отчета в том, как выглядит со стороны: лицо и руки в кровавых ссадинах, брючина разорвана, весь костюм выпачкан в грязи и гудроне.

И как раз в тот момент, когда уже не было никаких сил сделать ни ярда, он увидел тусклые огни над баром О’Коннела. Пошатываясь, ввалился в бар.

— Боже мой, господин Бэкстер, какой ужас, как вы выглядите! — вскричал Деннис. — Что случилось?

— Деннис, ради бога, дай лучше выпить!

Вот уже второй раз подряд пробуждался Поль Бэкстер с самыми жуткими ощущениями и каждый раз не в своей собственной квартире. Открыв глаза, он лежал без движений в полутьме, пытаясь представить, что происходило в моменты забытья.

Постепенно все прояснялось. Он уже понял, что лежит на старом кожаном диване в служебной комнате Пэта О’Коннела, которую все, оптимистично шутя, называли «кабинетом». Он не помнил, как попал сюда, но, судя по тонким полоскам света, пробивающимся сквозь ставни на окнах, понял, что, видимо, уже наступило утро.

Он попробовал повернуться и застонал от боли. Все тело было в ссадинах от вчерашнего падения. Встав, он заковылял к двери.

— Деннис! Деннис!

Через минуту появился Деннис.

— Который час? — спросил Бэкстер.

— Четыре часа дня, господин Бэкстер. Вы проспали почти четырнадцать часов. Думаю, что вам это только на пользу.

— Сейчас мне бы лучше пару глоточков спиртного.

— Я так и думал, — ответил Деннис. Он полез в задний карман и вытащил фляжку виски. — Я догадывался, что вам сейчас здорово не по себе.

Бэкстер взял бутылку, вытащил пробку. Пока он пил, в его голове крутились бессвязные мысли. Но, по мере того как по телу разливались волны тепла, мысли принимали стройные очертания.

— Деннис, у вас есть газеты? Сегодняшние газеты.

— Конечно, — ответил Деннис. — Сейчас принесу. Масса интересного. Вчера вечером агенты ФБР схватили голландца Хейдена. На Десятой авеню. Пристрелили его ко всем чертям.

Бэкстер облизал пересохшие губы.

— Разрешите мне самому посмотреть газету, Деннис. Между прочим, нет ли у вас бритвы?

Деннис принес газету, бритву и ушел. Бэкстер опустился на край дивана. Да, мрачная картина. Вот фотография Хейдена, «взятая из картотеки хирурга после пластической операции». Потом шла фотография того, второго типа, лежащего в пыли с открытым ртом, из которого текла струйка крови, застывшие глаза были широко открыты. Под фотографией была подпись: «Конец безумному бандиту».

Может быть, и так, подумал Бэкстер. Вполне может быть, что этот мертвый человек действительно сумасшедший бандит, но ведь это не голландец Хейден. Бэкстер было потянулся за бутылкой, стоящей около него на полу, но был настолько поглощен чтением, что до бутылки так и не дотянулся. В газете пелись дифирамбы специальному агенту ФБР Джону Спенсу. Тут была также и фотография почти обнаженной Флоренс Кнэпп, той девицы, которая выдала агентам Хейдена. Была и фотография хирурга, который «под страхом смерти делал пластическую операцию голландцу Хейдену».

Бэкстер сидел и, хмурясь, рассматривал эти фото. Где-то внутри негодовал Бэкстер-журналист. Эти фотографии, говорил он про себя, жуткое недоразумение. Они, по сути, второе недоразумение в этом разыгранном праздничном представлении, которое должно было убедить общественность в том, что голландец Хейден мертв.

Первой ошибкой и недоразумением было фатальное желание Хейдена присутствовать на своей собственной казни, в результате чего он и был обнаружен. Эти фотографии уже вторая ошибка. Ведь даже Джон Спенс должен был почувствовать здесь подвох. Например, эта девица не только позволяет всем себя фотографировать, но и сообщает свою фамилию! У Хейдена ведь масса дружков, и если бы он действительно был убит, то они уже давно бы свели счеты со всеми предателями, а тут эта девица, позирующая перед камерами, сообщает не только свою фамилию, но даже и адрес отеля, где она живет! Довольно любопытная смесь, если только, конечно, не знать, что Хейден на самом деле не убит. Его дружки и пальцем ее не тронут да сами вдоволь посмеются над тем, что Спенс, даже не подозревая, убил совсем другого человека.

В этот момент Бэкстер почувствовал, что и на нем лежит определенная доля ответственности за все происходящее. Он обязан явиться к Спенсу и доложить ему обо всем.

Включив электробритву, он стал бриться, глядясь в пыльное зеркало на стене. Бутылка виски так и осталась стоять едва отпитой на полу у дивана.

На столе у секретарши Спенса раздался звонок. Она повернулась к Бэкстеру, сказала:

— Вы можете зайти, господин Бэкстер.

Спенс просматривал какие-то бумаги и даже не взглянул на вошедшего Бэкстера. Он молчал. Бэкстер стоял прямо напротив стола Спенса, пытаясь вытащить из кармана сигарету, но сильная дрожь мешала ему сделать это.

— Привет, герой-победитель, — почему-то грустно произнес Бэкстер, когда молчание стало уже невыносимым.

Наконец-то Спенс взглянул на него. Его серые глаза были усталыми.

— Ну что ж, и это дело ты прошляпил, — сказал он безразличным тоном.

— Я прошляпил?!

Спенс показал на кипу газет, лежащих на столе.

— Сначала я подумал, что ты почему-либо не успел в утренний выпуск. Потом вспомнил, что у тебя есть связи в нескольких дневных газетах. Но ведь ты упустил все на свете. И теперь остается только взглянуть на тебя, чтобы убедиться, что ты опять был пьян.

— Нет, ты послушай! — едва сдерживаясь, начал Бэкстер, и от гнева дрожь стала еще сильнее. — Я был там, на крыше. И все видел. И знаю, что…

— Но ты не смог до конца оставаться трезвым и все описать.

— Может быть, дашь и мне возможность высказаться? — закричал Бэкстер. — Я действительно напился. Сознаюсь. Но напился я только потому, что это была единственная возможность отделаться от чувства страха.

— Могу себе представить.

— А испугался я только потому, что ТЫ все прошляпил.

Брови на лице Спенса взлетели в неподдельном удивлении.

— Вчера вечером вы взяли совсем не голландца Хейдена, — продолжал Бэкстер. — Вы ухлопали подсадного человека. Такое сообщение я, конечно, не мог послать в газеты, не разбив одновременно твои шансы, которые со всей очевидностью говорили за то, что Хейден все-таки схвачен. Я понимаю, мне надо было явиться сюда значительно раньше, но, по правде говоря, я действительно напился и только потому, что до смерти испугался.

Спенс вздохнул.

— Давай забудем об этом, Поль. Сейчас я не нуждаюсь и не хочу слышать никакие фантастические объяснения.

— Но, черт возьми, послушай же! — вскричал Бэкстер. — Я был там, на этой крыше! Еще за несколько часов до того, как вы прокрутили весь ваш спектакль. И за весь день я ни грамма не выпил. Ни грамма! Это ты понимаешь? Так вот, без чего-то девять на крышу поднялся еще кто-то. Какой-то мужчина. Я тихонько лежал в углу, потому что не хотел, чтобы в последнюю минуту меня оттуда выставили. Я видел, как из «Монахана» вышли этот парень и девица. Видел, как ты приближался к нему. Видел, как он вытащил пистолет. Даже видел то, как ты и твои мальчики пристрелили его. Разве это было не так?

— Это со всеми подробностями описано во всех наших газетах, — устало произнес Спенс.

— Да, теперь послушай, то о чем не было написано в газетах! — ответил Бэкстер. — Когда тот парень был убит, я услышал чей-то смех. Так это смеялся человек, который был на крыше. Я повернулся, чтобы посмотреть на него. Яркие огни рекламы то вспыхивали, то гасли. И вот когда огни зажглись, я разглядел его лицо. Это был голландец Хейден! Не было никакой пластической операции. Ничего! Они надули тебя, Джон. Ты попался на их удочку.

— Представляю, — уныло заметил Спенс, — как здорово вы с голландцем Хейденом над всем этим посмеялись.

— Если бы я быстро не смылся, — ответил Бэкстер.

— Ха! Так Хейден и отпустил тебя!

— Я перепрыгнул через ограждение и свалился вниз.

— Упал с третьего этажа на улицу, чудом остался жив только для того, чтобы рассказать мне эту сказку.

— Я упал на крышу гаража. Поэтому получилось, что падал я всего около двух метров. Для меня это окончилось довольно благополучно.

— Ну и что же дальше? — спросил Спенс. В его голосе звучала теперь едва скрываемая злоба.

— Решив, что Хейден постарается помешать мне скрыться, я пробрался в гараж, украл машину и удрал оттуда. Машину я бросил около Восьмой авеню и побрел в бар О’Коннела. Мне бы надо было связаться сразу с тобой, Джон, но я был чертовски измотан. Мне было очень страшно. Потом я выпил немного и, веришь, только час назад встал.

— Может быть, ты тогда скажешь, кто этот человек, которого взяли мы?

— Черт возьми, откуда я знаю? Но я уверен, что это не Хейден. Слушай, Джон, это настоящая сенсация. Но, приличия ради, я должен был придержать этот материал, пока у тебя не созреет какой-нибудь план.

Спенс долго молчал, потом, откинувшись на спинку кресла, посмотрел на Бэкстера грустно и укоризненно.

— Поль, у нас с тобой было пари, — сказал он. — Я знаю, все шансы были против того, чтобы ты выиграл. Может быть, ты и был там, на крыше. Может быть, ты действительно видел, как мы брали Хейдена. Но это такая фантастическая отговорка…

У Бэкстера пересохло во рту.

— Ты мне не веришь?

— Я думаю, Поль, что тебе не стоило придумывать все это.

— А я говорю тебе, что Хейден жив! Он стоял на крыше того дома. Я видел его!

— Ну ладно, хватит. — Спенс отодвинул назад кресло, встал, всем своим видом показывая, что Бэкстер может уходить.

— Джон, выслушай меня, — проговорил Бэкстер. — Это правда, клянусь тебе. Хейден жив! — На его лице выступила испарина. — Джон! Разве тебе не кажется странным, что эта девица Кнэпп создала вокруг себя такую рекламную шумиху? Ты думаешь, банда Хейдена не может ее поймать?

— Какая банда? — возразил Спенс. — Мы их всех взяли.

— Если бы Хейден был действительно убит, они бы расправились с ней.

— Конечно, конечно, — ответил Спенс. — Это ее проблема.

— Джон, я говорю правду! — взмолился Бэкстер. — Ты же знаешь, что бы ни, происходило, я никогда не лгал.

— Будем считать это фантастическим происшествием, — заметил Спенс. — Из всего этого получился бы занимательный роман. Почему бы тебе не попробовать? — Его голос звучал насмешливо.

Слезы навернулись Бэкстеру на глаза. Его голос дрожал:

— Стало быть, ты не возражаешь, если я передам о случившемся в газеты?

— Нет, — ответил Спенс, — не возражаю. Но лучше не старайся, Поль. А теперь извини меня, я должен идти. У меня свидание.

— С ней?.. С Пенни?

В голосе Спенса появились железные нотки:

— Теперь это уж совершенно не твое дело, Поль.

Бэкстер ехал в вагончике метро из центра города, покачиваясь в такт поезду. Все, что произошло в офисе у Спенса, казалось ему совершенно неправдоподобным. Где-то он еще мог предположить, что Спенс побранит его за такую долгую задержку со всеми известными ему фактами, но он совсем не ожидал, что его можно обвинить во лжи. Ведь действительно ни Пенни, ни кому другому он никогда не говорил неправду. Как только он вспоминал холодные, недоверчивые глаза Спенса, его одновременно обуревали и гнев и собственная беспомощность.

Да провались все это! В конце концов, и этот голландец Хейден не его забота. Уж если Спенс хочет жить как заблуждающийся ангел — это его личное дело. Конечно, когда-нибудь Хейден появится снова, и тогда-то уж Спенсу не поздоровится. А он, Бэкстер, может подождать, думал он про себя.

Потом он представил себе Джона Спенса и Пенни. Через несколько минут они, видимо, должны встретиться, и Спенс, конечно, расскажет ей о случившемся, и она, конечно, тоже подумает, что именно он все прошляпил, и что только для того, чтобы хоть как-то оправдаться, он докатился до этой глупой выдумки. Теперь это будет концом всему. Ведь все дело заключалось в том, что он не смог выдержать испытание. А если Пенни бросит его, если она перестанет его ждать…

Он вышел из метро на Центральном вокзале и направился было в сторону Третьей авеню, в бар О’Коннела. Но тут он вспомнил, что каждый день приблизительно в 6 часов в Балтиморский бар заходит его старый друг, редактор раздела городских новостей Сэм Кэави со своими «мальчиками», чтобы выпить рюмочку перед отходом поезда на Уестчестер. Бэкстер взглянул на часы, было всего пять минут шестого. У него еще есть время перехватить Сэма Кэави и рассказать ему всю эту историю. А уж Сэм-то лучше кого другого знал, что Бэкстер честный журналист, во всяком случае, всегда был таким и никогда не подтасовывал факты.

Бэкстер быстро направился через все здание вокзала к Балтиморскому бару. Он вошел в бар — длинное овальное помещение, до отказа забитое рабочими-сменщиками. Как только он почувствовал запах спиртного, его лицо судорожно передернулось. «Нет, все это потом». Он медленно пробирался между столиками бара, разыскивая Сэма. Наконец он увидел его. Обойдя вокруг стола, он подошел ближе и тронул Сэма за рукав пальто. На лице Сэма появилось выражение безразличия.

— Привет, Поль, — сказал он.

— Сэм, можно с тобой минутку поговорить с глазу на глаз?

Кэави какое-то мгновение колебался, потом пожал плечами и отошел от своих друзей.

— Вот свободный столик, — заметил Бэкстер.

— Видишь ли, у меня действительно нет времени, Поль. Мне надо успеть на поезд, — сказал Кэави. Затем добавил слегка смущенно: — Если тебя устроит пара сотен…

— Я пришел к тебе не для того, чтобы выпрашивать деньги! — отрезал Бэкстер.

— Извини, Поль, но я слышал, что…

— Я пришел предложить тебе самую крупную сенсацию, которую ты когда-либо опубликовал в своей газете. Когда я расскажу тебе все, ты наверняка никуда не захочешь ехать. Присядем.

И Бэкстер начал торопливо рассказывать. Слова так и вылетали из него. Во время своего рассказа он стал замечать, как на лице Кэави вновь появилось безразличное выражение. Испугавшись, он стал более внимательно выбирать слова. Не дослушав до конца, Кэави встал.

— Сэм, осталось совсем чуть-чуть. Пожалуйста, сядь и дослушай!

Но Кэави уже быстро шел прочь. Бэкстер догнал его, схватил за руку. Кэави резко высвободился.

— Прекрати-ка эти штучки. А то я тебя быстро выкину отсюда за уши.

Бэкстер оторопело опустился на стул. Официанту, подошедшему принять заказ, он отрицательно качнул головой. Затем поднялся и через боковую дверь вышел на Мэдисон авеню. Как все ужасно! Как все глупо! Как же должен поступить человек, который говорит совершенно очевидную, чистейшую правду, а все люди смотрят на него так, будто он преследует какие-то корыстные цели?

Он повернул направо. Бар О’Коннела находился именно в этом направлении. Ему необходимо все спокойно обдумать. Может быть, поговорить с Деннисом? Вот Деннис бы ему поверил. Уж, во всяком случае, Деннис бы сказал, что верит ему. Хотя вообще-то Деннис никогда не верил никаким разговорам. Да и что за польза от того, что Деннис ему поверит?

Может быть, заявить в полицию! Но если Спенс не поверил ему да Сэм Кэави не внял его рассказу, что можно ожидать от твердолобого дежурного сержанта?

Пенни! Только Пенни хорошо знала эту его черту, именно то, что он никогда не лгал. Бэкстер резко остановился и посмотрел по сторонам. Он увидел лавчонку на углу Лексингтон авеню и быстро зашагал туда, шаря по карманам в поисках мелочи. Войдя в помещение, он направился к телефонной стойке, расположенной в глубине лавки, с трудом поборол дрожь в пальцах, опустил монету в автомат и только с третьей попытки ему все-таки удалось набрать правильно номер телефона.

— Пенни

Он явно слышал ее порывистое дыхание.

— О, Поль, это ты!

— Пенни, Джон у тебя?

— Да.

— Значит, ты уже все знаешь… Послушай, Пенни. Все, что я говорил Джону, все до единого слова правда.

— Поль, я…

— До единого слова, слышишь, Пенни! Разве я когда-нибудь говорил тебе неправду?

— Я думаю, что нет, Поль. Но…

— И каждое слово во всем этом тоже правда. Я был там. Видел стрельбу на улице. Потом я увидел Хейдена. Он был совсем рядом со мной там, на крыше.

— Я знаю, тебе кажется, что это правда, Поль. Я уверена, что ты был там. Я уверена, ты думаешь, что видел Хейдена. Но…

— Пенни, я действительно видел его. Перед этим я весь день изучал его фотографии. Я видел его много раз по телевизору. Да если бы это был не Хейден, то зачем бы ему грозить мне пистолетом?

— Милый Поль… — ее голос дрожал.

— Пенни, тут совершенно все ясно! Ведь это не… ну не галлюцинация! Я же не придумал все это. Я видел это! Ты должна мне поверить.

— Все это хорошо, Поль. Я…

— Перестань! — прервал он резко.

— Я не понимаю тебя, Поль.

— Хватит меня успокаивать! И перестань разговаривать со мной так, будто я маленький ребенок, которому приснился плохой сон! Ведь все это было на самом деле.

Он бросил трубку на рычаг. Значит, так! Она все еще верит, что он хотел бы говорить правду, но теперь он уже не в состоянии отличить реальность от вымысла. Теперь стало ясно, о чем она думала.

Бэкстер в изнеможении прислонился к стене телефонной будки. Теперь получается, что он лишил Пенни всего, что только можно было у нее взять, именно поэтому она ему теперь и не верит: это значит, что у них больше нет ни любви, ни надежды. Эх, старина Бэкстер! Как жаль, что все так получилось! Его слова были всегда лишь только векселями, а теперь надо мыслить реальными категориями. Очнись, Поль. Это всего-навсего дурной сон.

— Я видел, голландца Хейдена, клянусь богом! — вскричал он. — И я докажу это.

Он выбежал из телефонной будки, весь обливаясь потом.

На углу Третьей авеню Бэкстер на какое-то мгновение остановился, задумавшись. Бар О’Коннела был совсем недалеко отсюда. А учитывая его разбитое состояние, этот бар был бы хорошим местом, где можно было провести пару часов, размышляя о деле. Но там наверняка придется разговаривать с людьми, а дело-то как раз и заключалось в том, что он должен все решить самостоятельно. И он повернул обратно по направлению к кирпичному дому с меблированными квартирами, в одной из которых жил он сам.

По дороге он остановился у винно-водочного магазина и купил пинту кукурузного виски. Когда он пришел домой, было уже жарко. Он снял пиджак, галстук, налил полстакана виски, поставил его на столик, закурил сигарету. Затем лег на кровать и, положив руки под голову, задумался.

Значит, так: если возникла какая-то проблема, то ее сначала необходимо разобрать детально. Хейден жив. Вчера вечером он еще был в Нью-Йорке, и можно спорить на что угодно, что он еще здесь. Хейден, видимо, чувствует себя очень спокойно. Все газеты фактически признали, что он убит. Он скорее всего решил, что человек, который оказался с ним на крыше, не узнал его, иначе что-нибудь уже давно бы просочилось в газеты. Учитывая это, он считает себя в полной безопасности.

И что же из этого следует? Надо бы проделать несколько детективных уловок и попытаться обнаружить его. Затем вызвать полицейского и заявить ему: «Вот это голландец Хейден. Как видите, он оказался живым». А полицейский на это посоветует заниматься и дальше, газетными новостями, а сам вдоволь посмеется с Хейденом. «Вы действительно похожи на голландца, сэр, — скажет он ему, — но не надо ругать несчастного бездельника за то, что ему все что-то кажется».

Нет, просто обнаружить и заявить на него на улице, в ресторане или ножном клубе — этого явно недостаточно. Вот если бы обнаружить Хейдена в действии, где-то заставить его схватиться за оружие, как-то загнать его в такое место, где его легко будет арестовать, снять с него отпечатки пальцев… Но как?

Выход только один. Надо вынудить Хейдена к действиям в тот момент, когда тот будет перед Спенсом и его людьми. Но в таком случае могут и тебя пристрелить. Точно при таких же обстоятельствах уже погиб похищенный ребенок, больше десяти невинных прохожих да эта «подсадная утка» на Десятой авеню. Поэтому если сегодняшний день для него вопрос жизни или смерти, если Пенни, Спенс и все остальные считают его ходячим истеричным идиотом, то нет и смысла во всей этой жизни. Вопрос только в том, как заставить Хейдена действовать на глазах у Спенса?

Догорающая сигарета обожгла пальцы, и Бэкстер от неожиданности уронил на пол окурок. Он поднял сигарету, посмотрел на стакан с виски, который так и остался стоять нетронутым на туалетном столике. Ничего, говорил он себе, можно и подождать, пока все не разрешится. Его ум должен быть абсолютно ясным. Это казалось довольно странным, но еще два дня назад ему бы даже в голову не пришло, что с этим можно и подождать.

Теперь-то, конечно, дело прошлое, но тем не менее Спенс мог бы более настороженно отнестись к этой девице, Флоренс Кнэпп. К этой Флоренс Кнэпп, позирующей фотографам с платьем, задранным выше колен. К Флоренс Кнэпп, бойко заявляющей, что она живет в отеле «Чандлер» и надеется устроиться на какую-нибудь хорошую работу в городе. Спенс должен был почувствовать, что все это кем-то ловко подстроено. Да, Флоренс Кнэпп…

Бэкстер продолжал лежать, хмуро уставившись в потолок, постукивая незажженной сигаретой по тыльной стороне руки. Флоренс Кнэпп!..

Он встал, подошел к зеркалу трюмо и взглянул на себя. Провел пальцем по щекам. Электробритва Денниса хорошо бреет. Расстегнув рубашку, он снял ее, затем открыл средний ящик комода. Подумав, выбрал синюю рубашку и галстук в горошек. Аккуратно завязывая галстук, он заметил, к своему удивлению, что пальцы его теперь совсем не дрожали. Причесавшись, он надел пиджак и приспустил на один бок шляпу с загнутыми полями.

Погасив за собой свет, он вышел из квартиры. Вытащив брелок с ключами, чтобы закрыть дверь, он долго и внимательно их разглядывал. Вот два ключа, которыми он на протяжении нескольких месяцев совсем не пользовался. Один от квартиры Пенни. Закрыв дверь, он стал спускаться вниз.

Там, в закрытой комнате, на столике так и остался стоять нетронутый стакан с виски.

Когда-то «Чандлер» был один из самых популярных отелей. Колонны вестибюля до сих пор украшали лепные ангелы, играющие на арфах, однако позолота во многих местах уже облупилась. Когда Бэкстер вошел в отель, часы, висевшие над конторкой дежурного администратора, показывали десять минут восьмого. Бэкстер подошел к окошку дежурного.

— Мне бы хотелось поговорить с мисс Флоренс Кнэпп по внутреннему телефону, — сказал Бэкстер. — Дайте, пожалуйста, номер ее комнаты?

— Вы ее знакомый?

— Конечно!

— Не могли бы вы назвать свою фамилию?

— Послушайте, я прошу вас дать мне только номер ее комнаты.

— Нет, я не могу это сделать, вот если вы назовете себя, тогда другое дело, — ответил клерк.

Молодой человек поднялся из-за своей конторки.

— А, так вы журналист! Мисс Кнэпп нас строго предупредила— никаких репортеров! Она очень просила.

— Может быть, как-нибудь договоримся? — спросил Бэкстер.

— Попробуйте, — с тенью презрения ответил клерк. — А вообще если вы хотите увидеть мисс Кнэпп, то вон она с каким-то господином спускается по лестнице.

Нахлобучив поглубже шляпу, Бэкстер повернулся. А что, если с ней Хейден?.. Нет, так быть не может. Они не рискнут появиться вместе на людях.

Это действительно был не Хейден. Бэкстер узнал в ее попутчике известного бродвейского журналиста. Видимо, за свою биографию мисс Кнэпп собирается содрать с какой-нибудь газетки солидный куш. Естественно, что свою жизнь она постарается представить в самом занимательном виде — здесь-то она даст волю фантазии.

Бэкстер проследил, как они вышли из отеля и сели в такси. Ему не хотелось следить за ними. У него было время ждать. Ему необходимо поговорить с мисс Кнэпп только наедине и так, чтобы их никто не прерывал.

Флоренс Кнэпп выглядела почти так же, как на многочисленных своих фотографиях. Конечно, она не могла не знать о тайных планах Хейдена. Она участвовала во всех операциях по хищению людей, многочисленных убийствах, да и в этом убийстве на Десятой авеню. Однако, несмотря на всю ее красоту и сверкающее великолепие белых волос, от нее веяло холодом и смертью. Бэкстера охватила знакомая дрожь. Если он не проявит максимальной осторожности в этой игре, то эта улыбающаяся блондинка может очень хорошо посмеяться и на его похоронах.

К моменту возвращения Флоренс Кнэпп, а она вернулась гораздо раньше, чем он ожидал, во рту у Бэкстера совсем пересохло, язык словно распух. Нервы его были напряжены до предела. Звуки музыкального автомата в баре стали похожи на гудки сирены, но он сидел, сжав что есть мочи подлокотники кресла, и в трансе повторял про себя всякие стихи, вспоминал имена товарищей по колледжу и прочую чепуху с тем, чтобы только отключиться от звуков музыки, призывного звона стаканов, взрывов смеха.

И вот минут десять первого ночи через вращающуюся входную дверь появилась Флоренс Кнэпп. Ее сопровождал все тот же репортер. Бэкстер поднялся из кресла. И в этот момент у него родилась идея. Если репортер станет подниматься с Кнэпп по лестнице, то он пойдет за ними следом. На его счастье, дежурный клерк куда-то отошел.

Однако репортер стал прощаться, после чего Флоренс Кнэпп быстро зашагала через вестибюль к лестнице.

— Мисс Кнэпп, можно поговорить с вами одну минутку, — голос Бэкстера был хриплым и сухим.

В глазах девицы чувствовалась затаенная враждебность.

— Нет, — ответила она и хотела обойти Бэкстера, но он преградил ей путь.

— Это очень важно.

— Вы что, репортер? Я же сказала всем журналистам, что для них я уже выделила один день.

— Нет, я не журналист, — ответил Бэкстер. — И не коллекционер автографов. Я должен непременно поговорить с вами.

— О чем же?

— О голландце Хейдене.

— Послушайте, я уже вам ответила…

— Мне надо знать, как связаться с голландцем, — произнес Бэкстер как можно спокойней.

Флоренс Кнэпп взглянула на него с неподдельным удивлением. Ее пальцы нервно сжимали сумочку. «Значит, попал в цель», — подумал Бэкстер.

— Да кто же вы, черт возьми, уж не новоиспеченный ли Джек Потрошитель? — спросила она грубо. — Или вы не читаете газеты? Так знайте, голландца Хейдена вчера вечером убили полицейские.

— Так и убили? — Бэкстер оглянулся, по сторонам. В фойе они были совершенно одни. — Дело в том, что именно я был в тот момент на крыше, — добавил, он.

Флоренс Кнэпп открыла уже было рот, чтобы ответить что-нибудь, но замолчала. Она только слегка прищурила глаза. Эти глаза что-то судорожно анализировали и как бы вновь внимательно разглядывали Бэкстера.

— Ну хорошо, я согласна, давайте поговорим. Может быть, зайдем в бар?

— Нет…

— Где же тогда?

— Нам надо уйти из этого здания. Будем ездить в такси вокруг дома. Мне бы не хотелось, чтобы вы просигналили своим друзьям или показали меня кому-нибудь из тех, кто потом сможет опознать меня при встрече с голландцем.

Ему стало ясно, что такая догадливость ей совсем не понравилась.

— Вы ведь тоже в этом замешаны, — сказал он. — Кроме того, я думаю, что сотрудники ФБР вряд ли обрадуются, если узнают, что все рассказанное вами — сплошная ложь. А уж они-то знают, где и как вас разыскать.

— Хорошо, пошли.

Они сели в такси, стоявшее около отеля. Бэкстер сказал водителю, чтобы тот какое-то время поездил вокруг дома. Затем он проверил, плотно ли закрыта стеклянная перегородка между задним, пассажирским, и передним сиденьем водителя.

— Ну так как с моим предложением, мисс Кнэпп?

— Мне кажется, что вы не совсем нормальный человек, — начала она. — Я даже не совсем понимаю, о чем конкретно идет речь. Голландец Хейден умер вчера вечером.

— Зачем же тогда вы пошли со мной? — спросил Бэкстер. — Я не так глуп, чтобы этого не понять. Я никому, конечно, не сказал о том, что случилось вчера вечером, — он слегка улыбнулся. — Вы еще больше удивитесь, если я расскажу о закулисной стороне всего дела. Смею вас заверить, что это в точности совпадает со всем тем, что знаете и вы. Потому что вам точно известно, что произошло на самом деле.

— Зачем вам понадобилось связываться с Хейденом? — спросила она уже более свободно и непринужденно.

— Разве по мне не видно, что я несколько поиздержался, — ответил Бэкстер.

— Это скорее похоже на вымогательство.

— В таких случаях я всегда говорю: живешь сам и дай жить другим.

— Даже если бы я знала, где голландец, то уж не думаете ли вы, что я вам рассказала бы об этом, — сказала она. Бэкстер заметил, как она поежилась. — Мне ведь тоже хочется жить.

— Нет, я даже и не рассчитывал, что вы мне расскажете, как найти его. Но я хотел бы очень надеяться, что сегодня вечером вы передадите Хейдену мою маленькую записку. Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали ему о нашей встрече и о том, что я хочу его видеть.

— А если он согласится, то как я свяжусь с вами? — спросила Кнэпп.

— Не делайте из меня идиота, — ответил Бэкстер. — Записка будет следующего содержания. Я хочу видеть Хейдена завтра днем в 16.15. Он должен прийти туда, где буду я, и там мы поговорим.

— А где будете вы?

— Завтра я пришлю письмо с нарочным, в котором будут подробные указания насчет того, как Хейден найдет меня. Вы получите письмо без пятнадцати четыре. До встречи со мной у Хейдена будет ровно полчаса.

— А если он не согласится?

— Тогда в четыре тридцать я иду в ФБР, — сказал Бэкстер, стараясь придать своему голосу максимум непринужденности. Конечно, ни она, ни Хейден не могли знать, что в ФБР уже зло посмеялись над ним. — И передайте Хейдену, что он может явиться и не один, но пусть обязательно придет сам лично. Потому что еще до нашей встречи на условленном месте я буду знать, идет он сам или подослал кого-либо из своих мальчиков. Пожалуйста, не забудьте напомнить ему об этом.

— Хорошо, я все передам ему, — ответила Кнэпп. Она враждебно смотрела на него, стараясь раскусить его замысел.

— Ни с кем другим, кроме Хейдена, я не стану разговаривать, — твердо сказал Бэкстер. — И еще передайте ему, что нам есть о чем поговорить, прежде чем он постарается пристрелить меня. В отличие от вашего приятеля на Десятой авеню есть такие люди, сама смерть которых уже говорит сама за себя.

— Что вы имеете в виду? — спросила девица.

— Вашего вчерашнего приятеля, с которым вы обедали, — ответил Бэкстер. — Ведь он так и не смог высказаться, потому что не знал всего того, что должно было случиться. И действительно, нетрудно представить себе такую ситуацию: вот парень, которого разыскивает полиция, ему делают пластическую, операцию, обрабатывают раствором его пальцы, сам Хейден помогает ему всеми силами, вы любезно кокетничаете с ним, а ему и невдомек, что судьба его уже решена. На свой счет у меня нет никаких иллюзий, мисс Кнэпп. Но мне бы не хотелось оказаться на месте этого парня. Если уж это и случится, то все, что я вам говорил, станет достоянием гласности.

Девица молчала.

— Ну так как, мисс Кнэпп?

— Хорошо, я передам ваше письмо. Но больше я не могу вам ничего обещать. Вы пришлете мне свою записку без пятнадцати четыре, да?

— Да, ровно без пятнадцати, — сказав это, Бэкстер опустил стекло перегородку. — Пожалуйста, выпустите меня здесь, а даму отвезите обратно в «Чандлер».

Машина остановилась у тротуара. Бэкстер вынул деньги, протянул водителю.

— Этого должно хватить и на чаевые. — И, повернувшись к Кнэпп, добавил: — Спокойной ночи.

Взглянув на него, она слегка покачала головой: «Играешь с огнем, братец».

Бэкстер еще раньше определил, что они находятся около станции метро «Центральный вокзал». Он быстро спустился в метрополитен, сделал несколько ложных пересадок, пока не убедился, что Флоренс Крэпп не следит за ним. Затем доехал до Лексингтон авеню и только после этого через весь город поехал домой.

Открыв дверь, он зажег свет и некоторое время постоял, глядя на свои ключи. Два ключа были особенными. Из них один от квартиры Пенни. Его взгляд упал на стакан с виски, стоящий на тумбочке у кровати. Про себя он подумал, что у него все-таки есть сила воли отказаться от спиртного. Ему еще надо было кое-что сделать. И он не мог полагаться на то, как он будет чувствовать себя после выпитого.

Он достал из стола коробку с писчей бумагой, ручку, чернила. Сел за стол, закурил сигарету и, немного подумав, написал крупным, разборчивым почерком:

«Восток, 37-я улица, дом 125. Нажмите на кнопку против таблички без фамилии. Поднимитесь на лифте на пятый этаж. Дверь квартиры будет открытой».

Сложив бумагу, он вложил ее в конверт. Заклеив его, надписал: «Отель «Чандлер», Флоренс Кнэпп. Передать лично». Он снова взглянул на стакан с виски и взял другой лист бумаги. Долго сидел в раздумье, курил, наконец начал писать: «Милая, дорогая Пенни…»

И он детально, со всеми подробностями описал все, что произошло с ним, начиная со своей встречи с Джоном Спенсом в баре О’Коннела и кончая разговором с Флоренс Кнэпп.

«Если план, который я теперь разработал, удастся, — писал он, — то вы с Джоном сможете убедиться в том, что я говорил правду. Если же все кончится неудачей, то по крайней мере ты будешь знать, что я не лгал. Сейчас мне трудно передать тебе все то, что я чувствую. Вряд ли я смогу выбраться из этой истории живым. Ты спросишь, страшно ли мне? Если хочешь знать правду, то очень. Но ведь у меня нет другого выхода. Ты, наверное, думаешь, что же все-таки со мной случилось? Почему в этой ситуации я могу смотреть в лицо опасности и не бежать, как мальчишка, от той ответственности, которая связана, например, с работой, женитьбой? Неужели, правда, есть то желание смерти, о котором часто говорят герои боевиков? Мне же страшно хочется жить, я даже не могу высказать, как сильно это желание. Тем не менее мне кажется, несмотря на всю дикость и невероятность этого, что перед лицом такой реальной опасности все остальное выглядит детской забавой. Интересно, как ты думаешь, если я останусь жив и окажусь прав, то сможешь ли ты… Да, действительно, мы очень много фантазировали в прошлом. Теперь настало время посмотреть, что из этого получится. Может быть, я увижу тебя еще до того, как ты получишь это письмо, а может быть, голландец Хейден к этому времени уже пристрелит меня. Но в любом случае знай, что я всем сердцем люблю тебя, дорогая Пенни, и что мы еще будем счастливы, я очень хочу надеяться».

Когда он кончил писать, в окно уже светилось утро.

Бэкстер проснулся около полудня. Чувствовал он себя довольно бодро, чего с ним давно уже не бывало, но, как только он начал собираться с мыслями, его сердце учащенно забилось. Через четыре часа пятнадцать минут ему снова придется встретиться лицом к лицу с голландцем Хейденом, и скорее всего это будет конец.

Одевшись, он вышел из квартиры и направился в угловой кафетерий. У почтового ящика на мгновение задержался в нерешительности, затем опустил письмо к Пенни. Завтра утром, когда все уже будет так или иначе кончено, она должна получить это письмо.

Он заказал кофе и апельсиновый сок; выпив все это, ему захотелось еще грудинки, яиц, жареного хлеба и кофе. Давно уже он так вкусно и аппетитно не завтракал! Плотный завтрак перед смертью! Видимо, ощущение неминуемой смерти делает пищу более привлекательной. Может быть, это подсознательное стремление к покою перед лицом опасности? А ведь он так боялся, так сильно боялся!

Позавтракав, он закурил сигарету, словно это был самый обыкновенный день. Продолжать сидеть в этом кафе не было никакого смысла, он поднялся и вышел. Пройдя дальше по Лексингтон авеню, он зашел в почтовое отделение. Там оформил доставку письма Флоренс Кнэпп в отель «Чандлер».

— Пожалуйста, имейте в виду, — попросил он служащего отдела доставки корреспонденции, — это письмо необходимо вручить без пятнадцати четыре. Я готов внести дополнительную плату, лишь бы твердо знать, что письмо будет вручено вовремя. От этого может зависеть жизнь человека.

Служащий удивленно взглянул на него.

— Моя жизнь, — добавил Бэкстер.

В четверть третьего Бэкстер был уже около недавно отремонтированного дома на 37-й улице. Это был оштукатуренный в светло-голубой цвет дом, на котором ровные ряды окон были похожи на застекленные решетки.

Бэкстер вошел в вестибюль, остановился около медной таблички — указателя номеров квартир и фамилий жильцов. Против каждой таблички была маленькая кнопка звонка. «Квартира № 5 — Джон Спенс». Бэкстер нажал на кнопку, некоторое время подождал ответа. Но ждал он в общем-то просто так, на всякий случай, потому что был уверен — Спенса нет дома, если только ему дали отгул за вчерашний героический день. Вряд ли, скорее всего для того, чтобы окончательно закрыть дело Хейдена, надо еще оформить кучу всяких бумаг. Бэкстер ухмыльнулся, представив Спенса в вороге бумаг.

Достав ключи, он кончиком одного из них вынул из таблички-указателя картонку, на которой значилась фамилия Спенса, и сунул ее в карман. «Нажмите на кнопку против, таблички без фамилии». Он снова взглянул на свои ключи — вот два ключа, которые принадлежат совсем не ему: один от квартиры Пенни, другой ему года два назад дал Джон Спенс, когда они хотели писать большую статью О работе ФБР. Ключом Спенса он открыл дверь, ведущую в дом. Коридор вел к маленькому лифту на двух человек, в Котором Бэкстер стал подниматься на пятый этаж. Лифт поднимался, сопровождаемый какофонией жужжащих, щелкающих звуков. Наконец-то на пятом этаже дверь лифта открылась, и Бэкстер вышел на лестничную клетку.

Квартира была светлой, солнечной. Окна оказались открытыми, отчего по квартире гулял прохладный ветерок. Какой образцовый порядок! Добрый старина Спенс! Он ведь разозлится как черт, если на его чистом сером ковре появятся капли крови.

До назначенной встречи была масса времени — почти дна часа. Присев на подоконник, Бэкстер закурил. Теперь ему можно было сделать еще один важный шаг, но его надо сделать только в самый последний момент, иначе Спенс может все испортить. Глядя на светлую дымку тумана над городом, он вспомнил, что Пенни очень нравился этот вид из окна, когда они впервые оказались в этой квартире. Бывало, они любили забираться на крышу дома и там разыгрывали предполагаемые семейные сценки, которые должны были происходить за тысячью светящихся окон перед их глазами. Могли ли они предположить, думал он, что именно он, журналист-неудачник, будет когда-нибудь сидеть в квартире своего приятеля в ожидании смерти, которая явится в образе человека, «кончину» которого только что приветствовала вся страна? Неплохой сюжет для детектива. Добрый старик Спенс. Всего небольшая детективная повесть!

Ровно в три пятнадцать Бэкстер позвонил в управление, где работал Спенс, и попросил его к телефону.

— Господина Спенса нет, мистер Бэкстер, — ответила секретарша.

— А когда он должен быть?

— Он передал, чтобы его сегодня не ждали.

— Что?

— Я думаю, он вряд ли сегодня будет.

У Бэкстера пересохло во рту.

— Послушайте, я нахожусь в его квартире. Это очень важно. Мне необходимо с ним связаться до четырех часов дня.

— Ничем не могу вам помочь, мистер Бекстер. Господин Спенс даже не сказал, куда он ушел.

Голос Бэкстера дрожал:

— Если он все-таки придет, оставьте записку или передайте, что я ему звонил и что голландец Хейден будет в его квартире ровно в четверть пятого.

— Голландец Хейден?

— Не удивляйтесь. И передайте все слово в слово. Кстати, скажите ему, что если он не придет сюда в четыре пятнадцать, то всю его квартиру разделают под орех.

Секретарша разговаривала с ним настолько спокойно, насколько может себе позволить человек, вынужденный разговаривать с лунатиком.

— Я передам, мистер Бэкстер, как только господин Спенс придет. Но я не уверена, что сегодня он будет. На сегодня у него нет ничего срочного.

— Ну что же, тогда считайте, что это была просто шутка, — закончил разговор Бэкстер и вдруг почему-то рассмеялся.

Сейчас это казалось безумием, но раньше ему даже в голову не приходило, что Спенса может и не быть в управлении. Наоборот, он всячески оттягивал звонок с тем, чтобы у Спенса уже не оставалось времени хоть что-нибудь изменить. Ведь Спенс ему не верил и поэтому, разрабатывая план, он решил, что наиболее эффектно эта операция пройдет именно в квартирё самого Спенса. «Журналист, над которым посмеивался агент ФБР, устраивает преступнику засаду в квартире этого агента». Но он-то ведь рассчитывал найти Спенса, готового в любую минуту прийти на помощь.

Оставался только один выход — бежать из этой квартиры. Бэкстер рванулся было к двери, но на полпути остановился. Если Хейден получил записку, то он, конечно, явится сюда. Если в квартире никого не будет, то он станет ждать в коридоре. И что будет потом, когда Спенс придет домой… Конечно, Хейден будет чертовски рад, застав Спенса без охраны. Нет, Бэкстер не позволит, чтобы это случилось. Он не может допустить, чтобы Спенс попал в такую ловушку. Нет, бежать сейчас невозможно. Надо доводить начатое до конца. Во всяком случае, необходимо учитывать сложившуюся ситуацию.

Двадцать минут четвертого. Он был на грани отчаяния. Может быть, еще удастся остановить доставку письма! Пальцы едва подчинялись ему, когда он искал в телефонной книге номер почтового отделения по доставке корреспонденции, расположенного на Лексингтон авеню. Вот этот номер. Спокойно, мальчик. Спокойно! Он медленно и осторожно набрал номер. К телефону подошел клерк.

— Скажите, как обстоит дело с письмом в отель «Чандлер»?..

— Это письмо, мистер Бэкстер, уже ушло. У рассыльного была и другая корреспонденция, поэтому он ушел раньше. Можете не сомневаться, оно будет доставлено точно в указанное время.

— Я не хочу, чтобы его вручали! Можно ли остановить доставку?

Даже не представляю, как это можно сделать, мистер Бэкстер. Я…

— О господи, да пусть уж будет как есть!

Бэкстер стоял у телефона, дрожа всем телом. Отель «Чандлер»!!! Может быть, ему все-таки удастся предотвратить вручение письма Флоренс Кнэпп. И снова невыносимо трудный поиск нужного телефона в справочнике, затем неуклюжий набор цифр.

— Отель «Чандлер?» Дежурного администратора, пожалуйста. — Что же они так медленно, побыстрей. — Администратор? Слушайте меня внимательно. Сейчас разносчик корреспонденции принесет письмо для вручения мисс Флоренс Кнэпп. Так знайте, это ошибочная доставка. Надо, чтобы письмо не вручали.

— А кто это говорит?

— Видите ли, это письмо послал я, — сказал Бэкстер. — По ошибке. Для меня очень важно, чтобы письмо не вручали.

— Поймите меня правильно, сэр, но боюсь, что без дополнительной информации об этом я не могу взять на себя такую ответственность.

— Так ведь это же я послал письмо! Поймите, я…

— Вы утверждаете, сэр, что это именно вы послали письмо, а как я могу быть в этом уверен? Боюсь, что не смогу взять на себя такую ответственность…

— Ну хорошо, ладно, — хрипло ответил Бэкстер.

С лица его струился пот и ручьями стекал за воротник. До чего же ловко все складывается, чертовски ловко. Если уйдет он, то могут убить Спенса. Если он останется, то он же может и умереть. А что, если… Ведь все агенты ФБР должны иметь в доме оружие. Если он найдет пистолет, то по крайней мере не будет чувствовать себя как зверь в ловушке. Тогда можно будет еще побороться.

Поиски Бэкстер начал с письменного стола, затем приступил к комоду, секция за секцией, все больше приходя в отчаяние. Он перешел в спальню, распахнул настежь шкаф и стал выбрасывать из него рубашки и всякое белье. Где-то же у агента ФБР должно быть оружие.

Наконец-то! Пистолет лежал в нижнем ящике комода в коробке, которую он чуть было не выбросил. Пистолет был автоматическим, в коробке лежали патроны. И хотя Бэкстер никогда в своей жизни не стрелял, однако знал, как заряжается пистолет. Заряженная обойма легко вошла на свое место, и пистолет удобно лег в ладонь. Он поднял пистолет, прицелился, вспомнив, как это делали в кино. Вот так он чувствовал себя значительно лучше, почти прекрасно.

Бэкстер снова вернулся в гостиную. На все эти звонки и поиски оружия ушло слишком много времени. Ведь уже без пяти четыре! Он опять позвонил Спенсу в управление.

— Нет, он не приходил, мистер Бэкстер. Я же вам говорила, что сегодня, видимо, он не будет.

Пенни! Может быть, он у Пенни? Бэкстер набрал ее номер, но никто не ответил. Может быть, в этот момент она катается где-нибудь в машине Спенса. Да и черт с ними! Пусть он сдохнет! Теперь главное — удрать отсюда.

Однако Бэкстер почему-то не спешил уходить. Он стоял у окна и смотрел вниз, на улицу. Один раз он даже подошел к окну, выходящему во двор, и заглянул туда. Во дворе кто-то стоял под бело-зеленым солнечным зонтом, очень милым и веселым. Он снова подошел к окнам на улицу. Теперь его сердце колотилось так сильно, что гудело как в морской раковине.

Десять минут пятого… Одиннадцать минут пятого… Тут он увидел, как на той стороне улицы прямо перед домом затормозил серый «седан». Из него вышли четыре человека. Они остановились, рассматривая дом. Двоё из них перешли улицу и по проходам между домами направились во двор. Двое других пошли к дому. В одном из них Бэкстер узнал голландца Хейдена.

В квартирный коридор солнечный свет не попадал, и коридор был сравнительно темным. Поэтому входящий с лестничной клетки человек должен был оставаться в тени. Находившийся в комнате оставался на свету и был хорошо виден.

Едва передвигая ноги, Бэкстер встал прямо напротив входной двери, взвесив на ладони пистолет. Затем слегка согнул руку в локте так, чтобы дуло пистолета было направлено чуть вверх. Теперь он будет ждать звуков лифта…

Раздался бой стоявших на камине часов. Едва слышный звон показался ему оглушительно громким. Что же будет? Прошла минута, вторая, пятая. В одно из этих жутких мгновений ему стало казаться, что те два человека во дворе взбираются в квартиру по пожарной лестнице, чтобы взять его с тыла. Потом он вспомнил, что пожарная лестница проходит по уровню окон лестничной клетки. Значит, все они должны быть по ту сторону входной двери.

— Что же вы не идете, грязные убийцы? Что же вы не идете? — шептал Бэкстер сквозь зубы.

И как будто в ответ на его желание раздался жужжащий, щелкающий звук поднимающегося лифта.

Тонущий человек запоминает все, самые мельчайшие подробности. Точно так же и погибающий человек тоже помнит все. Но Бэкстер почувствовал, что с ним происходит что-то неладное. Сопровождая звуки движущегося лифта, в его голове снова и снова возникали мысли о чем-то возможном, вероятном. Ну, например, у него могла бы быть жена, семья. На работе он мог бы быть более удачлив, иметь успех. Он мог бы никуда и не уходить! А теперь, когда ему действительно надо было бежать отсюда, он почему-то неподвижно стоял в позе дуэлянта-неудачника прошлого века в ожидании смерти.

Вместе с тем подсознательно Бэкстер чувствовал и едва ощутимое недоумение. Почему же Хейден так долго не поднимается? Ведь наверняка он приехал сюда заранее, чтобы вовремя попасть на встречу, но почему-то задерживается уже больше чем на десять минут. Наверно, проверяет, подумал Бэкстер, нет ли где засады, чтобы не случилось чего-нибудь непредвиденного. На этот раз уже не будет ни крыши гаража, ни другой возможности спастись. Уж на что-то, раз Хейден хочет бить наверняка.

Послышалось равномерное постукивание и щелканье движущегося лифта. Раздался характерный металлический стук. Теперь надо сосчитать до шести, и послышится хлопок закрываемой двери лифта. Вот дверь закрылась. Теперь должны быть слышны шаги. Должны же быть шаги. Но Бэкстер их почему-то не слышал. Наверно, у него в голове так сильно гудело, что казалось, вместе с этими звуками подымалась вся комната.

Но шагов все равно почему-то не было. А потом случилось нечто еще более поразительное. Ручка двери бесшумно повернулась. Похолодевшая рука Бэкстера еще сильнее сжала рукоятку пистолета. «Входи же, Хейден, пора кончать все это!»

Внезапно дверь резко распахнулась. На какое-то мгновение Бэкстер увидел в дверном проеме очертания высокого человека в шляпе с загнутыми полями. Бэкстер медленно навел пистолет на уровень фигуры и замер. Когда он нажал на курок, человек в дверном проеме что-то громко прокричал и плашмя рухнул прямо на ковер в коридоре. Он опять нажал на курок, но выстрела больше не последовало. Ни единого звука, ни щелчка.

— Поль, ради бога, прекрати это! — вскричал Джон Спенс, лежа на полу в неудобной позе.

Значит он, Бэкстер, был жив. Он так и стоял, твердый, непреклонный. Правда, все, что было с ним уже после этого, Бэкстер не помнил: как Джон Спенс поднялся с ковра, медленно провел и усадил Бэкстера в кресло, осторожно взял у него пистолет.

Взглянув на пистолет, Спенс как-то странно, почти истерично захохотал.

— Дурачок ты деревенский, — заговорил Спенс. — Неужели ты не понял, что это немецкий трофейный спортивный пистолет? Память о войне.

— Там, во дворе, — едва прошептал Бэкстер. — Еще двое из них во дворе.

— Их уже взяли, — хмуро ответил Спенс. — Всех взяли, и Хейдена тоже. Все благодаря тебе.

— Мне? — Бэкстер облизал сухие губы. — Почему мне?

— Хочешь выпить? — спросил Спенс. — Наверняка ты тут весь исстрадался в ожидании того, когда придет Хейден и стукнет тебя.

Бэкстер отрицательно покачал головой.

— Лучше расскажи мне, что же произошло.

Спенс достал две сигареты, одновременно прикурил их и одну протянул Бэкстеру.

— Это все Пенни, — начал Спенс. — В основном Пенни. Это она все время повторяла, что ты говорил правду, во всяком случае, тебе казалось, что ты говоришь правду. Пенни все время настаивала, что ты не стал бы выдумывать невесть что только для того, чтобы оправдаться перед нами. Тут-то я и начал кое-что прикидывать. Да, ты был прав насчет этой девицы Кнэпп. Уж слишком демонстративно выдавала она свои старые связи и делишки. А сегодня с утра я со своим сотрудником еще раз побывал на Десятой авеню. Мы проверили твою версию об украденной автомашине. Оказалось, что все было действительно так, как ты и говорил. На крыше мы обнаружили следы твоего падения. Так твоя версия стала приобретать реальные черты. Тогда я решил побеседовать и с Флоренс Кнэпп. Мы с сотрудниками подъехали к отелю «Чандлер». И перед самым нашим носом от отеля отъехал серый «седан». Вроде бы швейцар успел разглядеть гостя. «Если бы я не знал, что он убит, — заявил швейцар, — то мог бы поклясться, что один из мальчиков в этой машине — голландец Хейден. Наверное, это его двойник».

— Мы не стали дожидаться, Поль, встречи с Кнэпп, а поехали за этим «седаном». Можешь себе представить мое удивление, когда их машина остановилась здесь, почти напротив моего дома. Мой сотрудник взялся за тех людей во дворе. А я ждал Хейдена с его приятелем внизу, в холле.

— Именно так это и произошло?! — вырвалось от удивления у Бэкстера.

Спенс улыбнулся.

— Да, именно так. По всему было видно, что они нас совсем не ждали. А теперь ты, Поль, рассказывай! Да, позвольте, какого черта ты делаешь в моей квартире?

Бэкстер все по порядку рассказал ему.

— Похоже, Джон, что и у меня теперь есть своя сенсационная новость, — закончил Бэкстер. — И уж этого у меня никто не отнимет.

— Если хочешь, можешь прямо сейчас продиктовать по телефону в редакцию, — заметил Спенс. — А хочешь, запиши на мой магнитофон. Думаю, что здесь гораздо удобнее, чем в твоей берлоге.

— Нет, я лучше пойду домой, — ответил Бэкстер с легкой ухмылкой.

Спенс все понял, и в глазах его появилось тоскливое выражение.

— Всего хорошего вам… Обоим.

Перевод Е. Лисицына

Росс Томас

Каскадер из Сингапура

Детектив США. Выпуск 4

Глава 1

В тот день во всем Лос-Анджелесе, наверное, только он носил короткие, выглядывающие из-под брючин темно-темно-серого, едва ли не черного костюма перламутрово-серые гетры. Добавьте к этому белую рубашку, светло-серый, ныряющий под жилетку, вязаный галстук, и шляпу. Шляпа, правда, ничем не выделялась.

Из двух мужчин, которые, вынырнув из пелены дождя, вошли в магазин, покупателем мог быть только один — крупный, с коротко стриженными седыми волосами и неестественно согнутой (словно он не мог до конца распрямить ее) левой рукой. Он медленно обошел машину, открыл и закрыл дверцу, довольно улыбнулся и что-то сказал своему спутнику, небольшого роста, в гетрах, который нахмурился и покачал головой.

Смотрел он на «кадиллак» нежно-кремового цвета (выпуска 1932 года, модель V-16, кузов типа «родстер»), который стал моим после того, как его прежний владелец, занимавшийся куплей-продажей оптовых партий продовольствия, крепко ошибся, вложив немалые деньги в сорго, а цена на него вдруг неожиданно резко пошла вниз. Восстановление «кадиллака» обошлось в 4300 долларов, и оптовый торговец битый час извинялся за то, что не может оплатить счет. Три дня спустя он позвонил мне вновь, голос его звучал более оптимистично, даже весело, когда он уверял меня, что дела вот-вот пойдут на лад. Но утром следующего дня он сунул в рот дуло пистолета и нажал на курок.

«Кадиллак», продающийся, как следовало из установленной на нем таблички, за 6500 долларов, занимал середину торгового зала. По его флангам застыли «форд» выпуска 1936 года, кабриолет с откидным верхом и «ягуар» SS 100, сошедший с конвейера в 1938 году. За «форд» я просил 4500 долларов, «ягуар» отдавал за 7000, но любой аккуратно одетый покупатель, в чистой рубашке, с чековой книжкой и водительским удостоверением мог уговорить меня снизить цену долларов на 500.

Крупный мужчина, действительно крупный — ростом под метр девяносто, крепкого телосложения, все еще кружил у «кадиллака», словно не замечая растущего нетерпения своего спутника. Я решил, что ему уже не по возрасту двубортный синий блейзер с золотыми пуговицами, серые фланелевые брюки и белая водолазка.

Мужчина в гетрах нахмурился, что-то сказал, и здоровяк бросил последний взгляд на «кадиллак», после чего они двинулись к моему, расположенному в углу, кабинету со стеклянными стенами, всю обстановку которого составляли стол, сейф, три стула и картотечный шкафчик.

— Сколько вы хотите за «кэдди»? — тонкий, писклявый голос никак не соответствовал его солидной наружности.

Видя в нем потенциального покупателя, я убрал нога со стола.

— Шесть с половиной.

Его спутник в гетрах нас не слушал. Бросив на меня короткий взгляд, он оглядел кабинет. Смотреть, в общем-то, было не на что, он, собственно, и не ожидал ничего сверхъестественного.

— Раньше здесь был супермаркет — один из «Эй Энд Пи».

— Был, — подтвердил я.

— А что означает эта вывеска снаружи «Ла Вуатюр Ансьен»? — по-французски он говорил лучше многих.

— Старые машины. Старые подержанные машины.

— Так почему вы так и не напишете?

— Тогда никто не стал бы спрашивать, не правда ли?

— Класс, — здоровяк смотрел на «кадиллак» через стеклянную стену. — Настоящий класс. Сколько вы действительно хотите за «кэдди», если без дураков?

— Он полностью восстановлен, все детали изготовлены точно по чертежам, и цена ему все те же шесть с половиной тысяч.

— Вы владелец? — спросил мужчина поменьше. По произношению я, наконец, понял, что он — с Восточного побережья, из Нью-Джерси или из Нью-Йорка, но уже давно жил в Калифорнии.

— Один из, — ответил я. — У меня есть партнер, который отвечает за производство. Сейчас он в мастерской при магазине.

— И вы их продаете?

— Случается.

Здоровяк оторвался от «кадиллака».

— Когда-то у меня был такой же, — воскликнул он. — Только зеленого цвета. Темно-зеленого. Помнишь, Солли? Мы поехали в нем в Хот-Спрингс, с Мэй и твоей девушкой, и наткнулись на Оуни.

— Это было тридцать шесть лет назад, — откликнулся мужчина в гетрах.

— Господи, неужели так давно!

Мужчина, названный Солли, повернулся к одному из стульев, достал из кармана белый носовой платок, протер им сидение, убрал платок и сел. В его руках возник тонкий золотой портсигар. Раскрыв его, он вынул овальную сигарету. Возможно, из-за малой толщины портсигара круглые сигареты сминались в нем в овал. Прикурил от золотой зажигалки.

— Я — Сальваторе Коллизи, — представился он, и тут я заметил, что на его пиджаке нет боковых карманов. — Это — мой помощник, мистер Полмисано.

Он не протянул руки, поэтому я только кивнул.

— Вас интересует какая-то конкретная машина, мистер Коллизи?

Он нахмурился, не сводя с меня темно-карих глаз, и я обратил внимание, что они совсем не блестят. Сухие, мертвые, они разве что не хрустели, когда двигались.

— Нет, меня не интересуют подержанные машины. Вот Полмисано думает, что они его интересуют, но это не так. На самом деле его интересует, что было тридцать пять лет назад, когда он мог ублажить женщину, и, возможно, думает, что «кэдди» вернет ему то, чего у него уже нет. Но едва ли тут поможешь автомобилем, которому тридцать шесть лет от роду, хотя, смею предположить, многие ваши покупатели убеждены в обратном.

— Некоторые. По существу, я продаю ностальгию.

— Ностальгию, — кивнул он. — Продавец подержанной ностальгии.

— Мне просто понравилась эта машина, Солли, — подал голос Полмисано. — Неужели мне не может понравиться машина?

Коллизи словно и не слышал его.

— Вы — Которн, — обратился он ко мне. — Эдвард Которн. Красивое имя. Английское?

Я пожал плечами.

— Мы не увлекались изучением нашей родословной. Наверное, среди моих предков были и англичане.

— А я — итальянец. Как и Полмисано. Мой отец был чернорабочим, не мог даже говорить по-английски. Его — тоже, — он кивнул в сторону Полмисано.

Я бы дал им обоим лет по шестьдесят, плюс-минус два года, и Полмисано, несмотря на его странно изогнутую левую руку, не показался мне немощным стариком. Скорее наоборот, он был силен, как вол. Длинное лицо, рот с широкими губами, тонкий голос совершенно не вязался с ними, крючковатый нос над волевым подбородком, черные, часто мигающие глаза.

— Вы что-то продаете, — спросил я, — или просто зашли, чтобы укрыться от дождя?

Коллизи бросил окурок на пол и растер его в пыль начищенным черным ботинком.

— Как я упомянул, мистер Которн, я — итальянец, а итальянцы придают большое значение семье. Дяди, тети, племянники, даже двоюродные и троюродные братья. Мы стараемся держаться друг друга.

— Поддерживаете тесные отношения.

— Вот именно. Тесные отношения.

— Может, вы из страховой компании? Это только предположение.

— Эй, Полмисано, ты слышал? Из страховой компании.

— Я слышал, — Полмисано широко улыбнулся.

— Нет, мы не имеем никакого отношения к страховым компаниям, мистер Которн. Мы лишь оказываем услугу одному моему другу.

— И вы думаете, что я могу помочь?

— Совершенно верно. Видите ли, мой друг живет в Вашингтоне и с годами не молодеет. Не то, чтобы он старик, но возраст уже солидный. А из всех родственников у него остался только крестник.

— Только он один, — подтвердил Полмисано.

— Вот-вот. Только он один, — продолжил Коллизи. — У моего друга процветающее дело, и естественно, что он хочет оставить его близкому человеку, раз уж родственников нет, а из близких у него только крестник, которого он никак не может найти.

Коллизи замолчал, разглядывая меня сухими глазами. Когда он говорил, уголки его тонкогубого рта резко опускались. На правой щеке белел шрам.

— А я, по-вашему, знаком с этим крестником? — спросил я.

Коллизи улыбнулся, во всяком случае, я предположил, что это была улыбка. Уголки его рта поползли вверх, а не вниз, но губы он не разжал, полагая, что вид его зубов не доставит мне удовольствия.

— Вы с ним знакомы.

— У него есть имя?

— Анджело Сачетти.

— А-а-а.

— Значит, вы его знаете?

— Я его знал.

— Вам известно, где он?

Я положил ноги на стол, закурил и бросил спичку на пол. Она упала рядом с ботинком Коллизи, тем самым, что раздавил окурок.

— Вы узнали обо мне много интересного, мистер Коллизи?

Мужчина в гетрах выразительно пожал плечами.

— Мы наводили справки. Кое-что выяснили.

— Тогда вам, несомненно, известно, что я убил Анджело Сачетти два года назад в Сингапурской бухте.

Глава 2

Моя последняя фраза не произвела эффекта разорвавшейся бомбы. Коллизи вновь достал золотой портсигар и закурил вторую овальную сигарету. Полмисано зевнул, почесал ногу и повернулся к «кадиллаку». Я взглянул на часы, ожидая, что кто-то из них скажет что-нибудь, заслуживающее внимания. Наконец, Коллизи вздохнул, выпустив струю дыма.

— Значит, два года назад?

Я кивнул.

— Два года.

Коллизи решил, что пора посчитать трещины на потолке.

— И как это произошло?

— Вы и так все знаете, — ответил я. — Раз уж наводили обо мне справки.

Он помахал левой рукой, показывая, что не может согласиться с моим выводом.

— Газетные статьи. Информация из вторых рук, подержанная, как ваши автомобили. Меня это не устраивает, мистер Которн.

— Тогда просто скажите вашему крестному отцу, что Сачетти мертв, — предложил я. — Пусть он оставит свое состояние «Сыновьям Италии».

— Может, вы недолюбливаете итальянцев? — встрепенулся Полмисано.

— Отнюдь.

— Так-так, мистер Которн? — не отступался Коллизи. — Как это произошло?

— Картина была про пиратов, — казалось, говорю не я, а кто-то другой. — Мы снимали вторую часть. Я руководил группой каскадеров, в которую входил и Сачетти. Мы рубились на абордажных саблях на палубе китайской джонки, Она стояла на якоре в бухте, известной сильными подводными течениями. По сценарию от меня требовалось оттеснить его на корму. Там Сачетти должен был вспрыгнуть на ограждающий палубу поручень, схватиться за линь и, отражая удар, откинуться назад. Удара он не отразил, моя сабля перерезала линь, он упал за борт и исчез под водой. На поверхность он больше не выплыл. Утонул.

Коллизи внимательно меня слушал и, когда я закончил, кивнул.

— Вы хорошо знали Анджело?

— Я его знал. Мы работали в нескольких картинах. Он владел всеми видами холодного оружия. Рапирой и шпагой, правда, лучше, чем саблей. Помнится, отлично ездил верхом.

— Умел ли он плавать? — продолжил допрос Коллизи.

— Умел.

— Но, когда вы перерезали линь, он не вынырнул из воды, — вопроса я не уловил.

— Нет. Не вынырнул.

— Анджело плавал отлично, — подал голос Полмисано. — Я сам учил его.

Под его настороженным взглядом я убрал ноги со стола, встал и хотел сунуть руку во внутренней карман пиджака, чтобы достать бумажник. Сделать это мне не удалось. Внезапно Полмисано оказался рядом со мной, схватил меня за правую руку и завернул ее за спину. При желании он мог тут же переломить ее пополам.

— Скажите, чтобы он отпустил меня, — в моем голосе не слышалось ни возмущения, ни испуга.

— Отпусти его, — рявкнул Коллизи. Полмисано пожал плечами и выполнил приказ.

— А если он полез за пистолетом? — попытался он объяснить свою активность.

Я же смотрел на Коллизи.

— Где вы его нашли?

— Он некоторое время отсутствовал. Теперь приглядывает за мной. Это его первая работа за долгое время, и он хочет произвести хорошее впечатление. Что вы хотели достать из кармана, мистер Которн, бумажник?

— Именно. В нем визитная карточка.

— Какая карточка?

— С фамилией человека, который может показать вам пленку, на которой засняты последние минуты жизни Сачетти. Если хотите, можете посмотреть, как он умер. В цвете.

— Едва ли нас это заинтересует, — Коллизи помолчал. — А что… что произошло с вами, мистер Которн, после того, как Сачетти утонул?

— Что-то я вас не понимаю.

— Полиция проводила расследование?

— Да. Сингапурская полиция. Они согласились, что Сачетти погиб в результате несчастного случая.

— Кто-нибудь еще проявил интерес к его смерти?

— Один из сотрудников посольства. Он задал несколько вопросов. А потом, в Штатах, кредиторы Сачетти. Их оказалось более чем достаточно.

Коллизи кивнул, удовлетворенный ответом. Вновь пристально посмотрел на меня.

— А что произошло с вами?

— Мне как-то неясен смысл ваших вопросов. Коллизи оглядел торговый зал и пожал плечами.

— Я хочу сказать, что вы перестали работать в кино. — Ушел на заслуженный отдых.

— Из-за гибели Сачетти?

— В определенном смысле, да.

В какой уж раз Коллизи пожал плечами.

— И теперь вы продаете подержанные машины, — по голосу чувствовалось, что с переходом в продавцы мой социальный статус резко упал, и теперь в его глазах я котировался не выше врача, специализирующегося на криминальных абортах.

На какое-то время в моем кабинете воцарилась тишина. Я взял со стола скрепку, разогнул, согнул вновь. Полмисано и Коллизи следили за движениями моих пальцев. Потом Коллизи прокашлялся.

— Крестный отец.

— Какой крестный отец?

— Сачетти. Он хочет видеть вас. В Вашингтоне.

— По какому поводу?

— Чтобы заплатить вам двадцать пять тысяч долларов.

Скрепка сломалась в моих руках.

— За что?

— Он хочет, чтобы вы нашли его крестника.

— Его давно съели рыбы. Искать там нечего.

Коллизи вытащил из внутреннего кармана пиджака белый конверт и бросил его на мой стол. Я раскрыл его и достал три фотографии. Одна, уже начавшая желтеть, снималась «Поляроидом», вторая — фотоаппаратом с 35-миллиметровой пленкой, третья, квадратная по форме, скорее всего, «Роллифлексом». Человек, изображенный на всех трех фотографиях, носил черные очки, волосы его стали длиннее, появились усы, но профиль узнавался безошибочно, особенно на «Поляроиде». Он принадлежал Анджело Сачетти, который всегда гордился своим профилем. Я сложил фотографии в конверт и протянул его Коллизи.

— Ну? — спросил тот.

— Это Сачетти.

— Он жив.

— Похоже, что так.

— Крестный отец хочет, чтобы вы его нашли.

— Кто его фотографировал?

— Разные люди. У крестного отца широкий круг знакомых.

— Так пусть они и найдут его крестника.

— Так не пойдет.

— Почему?

— Дело очень уж деликатное.

— Предложите ему обратиться к людям, которые занимаются деликатными делами.

Коллизи вздохнул и закурил третью сигарету.

— Послушайте, мистер Которн. Я могу сказать вам следующее. Во-первых, Анджело Сачетти жив. Во-вторых, вы получите двадцать пять тысяч долларов, когда найдете его. В-третьих, крестный отец хочет поговорить с вами в Вашингтоне.

— То есть у этой истории есть продолжение?

— Есть. Но крестный отец расскажет вам об этом сам. Давайте представим ситуацию следующим образом: вы найдете Анджело и смоете пятно со своего имени.

— Какое пятно?

— Тот самый несчастный случай.

— Я могу пожить и с ним.

— Почему вы не хотите поговорить с крестным отцом?

— В Вашингтоне.

— Совершенно верно. В Вашингтоне.

— Он расскажет мне обо всем?

— Обо всем, — Коллизи встал, полагая, что все уже решено. — Значит, вы едете, — в его голосе вновь не слышалось вопроса.

— Нет, — возразил я.

— Подумайте.

— Хорошо. Я подумаю, но потом отвечу вам точно так же.

— Я позвоню вам завтра. В это же время, — он направился к двери, оглянулся, прежде чем открыть ее. — Вы прекрасно организовали дело, мистер Которн. Надеюсь, оно приносит вам немалую прибыль, — открыв дверь, он вышел в торговый зал и направился к выходу из магазина. Полмисано последовал было за ним, но остановился и посмотрел на меня.

— Назовите вашу окончательную цену за «кэдди».

— Вам уступлю за шесть тысяч.

Он улыбнулся, посчитав мое предложение выгодной сделкой.

— Раньше у меня был такой же, но зеленый. Темно-зеленый. А на чем ездите вы?

— На «фольксвагене», — ответил я, но он уже шагал по торговому залу и, думаю, что не услышал меня. Впрочем, едва ли его действительно интересовала марка моего автомобиля.

Глава 3

Когда «Грей Этлентик энд Пасифик Ти Компани» решила, что супермаркет, расположенный между Ла-Бреа и Санта-Моника приносит одни убытки, то ли из-за обнищания района, то ли из-за воровства, она очистила полки от разнообразных продуктов, погрузила в фургоны холодильные прилавки и кассовые аппараты и перевезла все в один из торговых центров, с более честными покупателями и свободным местом для стоянки автомобилей.

Здание нам сдали в аренду на пять лет, достаточно дешево, при условии, что мы не будем торговать продуктами в розницу или оптом. Не знаю, по какой причине владелец выставил это требование, но мы, естественно, согласились, потому что торговля продуктами не входила в наши планы. Против открытия «Ла Вуатюр Ансьен» не возражали и соседи: хозяева похоронного бюро, мойки автомашин, маленького заводика, изготовляющего узлы полиграфического оборудования, и трех баров.

Перестройку зала мы свели к минимуму, и нам удалось сохранить атмосферу кошачьих консервов, венских сосисок и дезинфицирующих средств. Внутреннюю стену мы передвинули ближе к стеклянной стене, вокруг сейфа, который «Эй энд Пи» не стали выкорчевывать из фундамента, соорудили стеклянный кабинет, так что четыре пятых полезной площади заняли механический, красильный и отделочный цехи. В торговом зале мы держали три, иногда четыре машины на продажу, показывая случайному прохожему основное направление деятельности нашей фирмы — восстановление любого автомобиля, сошедшего с конвейера ранее 1942 года.

Несмотря на довольно странное название, предложенное моим партнером в редкий для него момент помрачения ума, наша фирма начала процветать едва ли не с первого дня существования. Моим партнером был Ричард К. Е. Триппет, который в 1936 году участвовал в Берлинской олимпиаде в составе команды Великобритании. Он занял третье место в фехтовании на рапирах, уступив джентльмену из Коста-Рики. После того, как Гитлер и Геринг пожали ему руку, Триппет возвратился в Оксфорд, поразмышлять над положением в мире. Годом позже он присоединился к республиканцам Испании, потому что его увлекли идеи анархистов, и теперь заявлял, что является главой всех анархо-синдикалистов одиннадцати западных штатов. Не считая самого Триппета, в его организации насчитывалось семь членов. Кроме того, он являлся председателем окружной организации демократической партии в Беверли-Хиллз и, кажется, обижался, когда я иногда упрекал его в политическом дуализме.

Я встретился с Триплетом и его женой Барбарой двумя годами раньше на вечеринке, устроенной одной из самых пренеприятных супружеских пар в Лос-Анджелесе, чье поместье занимало немалую территорию. Речь идет о Джеке и Луизе Конклин. Джек — один из лучших кинорежиссеров, Луиза — из актрис, снимающихся в телевизионных рекламных роликах, которые впадают в сексуальный экстаз при виде новых марок стирального порошка или пасты для полировки мебели. В свободное от работы время они обожали объезжать в своем «ягуаре» окрестные супермаркеты в поисках молодых, нагруженных покупками дам, которые желали бы, чтобы их отвезли домой, и не возражали по пути заехать к Конклинам, пропустить рюмочку-другую. Приехав домой, Джек и Луиза намекали даме, что неплохо бы трахнуться, и в трех случаях из четырех, по словам Джека, находили полное взаимопонимание, после чего проделывали желаемое в кровати, на обеденном столе или в ином месте. Но Джек частенько любил приврать, так что указанный им результат я бы уменьшил, по меньшей мере, процентов на тридцать. Был он также криклив, зануден, да еще жульничал, играя в карты. На его вечеринку в то воскресенье я пришел только потому, что больше идти мне было некуда. Подозреваю, что та же причина привела туда и многих других гостей.

Конклин, должно быть, обожал наставлять рога другим мужчинам. Если ему и Луизе удавалось поладить с молодой дамой, она и ее муж оказывались в списке приглашенных на следующую вечеринку. Конклину нравилось беседовать с мужьями, Луизе — обсасывать происшедшее с женами. В то воскресенье, с третьим бокалом в руке, я случайно стал участником разговора, который вели мой будущий партнер Ричард Триппет, его жена, Барбара, и изрядно выпивший врач-педиатр, подозреваю, один из тех мужей, с которыми нравилось беседовать Конклину. Педиатр, низенький толстячок лет пятидесяти, сияя розовой лысиной, рассказывал Триплету подробности покупки за 250 долларов «плимута» выпуска 1937 года, который он собирался реставрировать в Нью-Йорке всего лишь за две тысячи долларов.

— Знаете, как я его нашел? — его правая рука взлетела вверх, левая, с бокалом, осталась на уровне груди. — По объявлению в «Нью-Йорк таймс». Я снял трубку, позвонил этому парню в Делавер и в тот же день отправил ему чек.

— Как интересно, — вежливо прокомментировала Барбара Триппет.

Триппет, похоже, действительно заинтересовался рассказом доктора. Он положил руку ему на плечо, наклонился к нему и сообщил следующее: «После долгих размышлений я пришел к выводу, что ни одна из многочисленных моделей, изготовленных в Соединенных Штатах в тридцатых годах, не может сравниться с «плимутом» выпуска 1937 года в вульгарности и низком качестве».

Педиатр не сразу переварил его слова. Затем отпил из бокала и бросился защищать свое приобретение.

— Вы так думаете? В вульгарности, значит? А скажите-ка мне, приятель, на какой машине ездите вы?

— Я не езжу, — ответил Триппет. — У меня нет машины.

В глазах педиатра отразилось искреннее сострадание.

— У вас нет машины… в Лос-Анджелесе?

— Иногда нас подвозят, — заметила Барбара.

Педиатр печально покачал головой и обратился ко мне.

— А как насчет вас, мистер? У вас есть машина, не так ли? — он буквально молил меня дать положительный ответ. — Вот у вашего приятеля машины нет. Ни одной.

— У меня мотороллер, — ответил я. — «Кашмэн» выпуска 1947 года.

Мой ответ тронул доктора до глубины души.

— Вы должны купить автомобиль. Скопите деньги на первый взнос и сразу покупайте. У меня «линкольн-континенталь», у жены — «понтиак», у двух моих детей — по «мустангу», и теперь я собираюсь отреставрировать «плимут» и буду любить его больше всех остальных машин, вместе взятых. Вы знаете, почему?

— Почему? — спросил Триппет, и по тону я понял, что он действительно хочет знать ответ.

— Почему? Я вам скажу. Потому что в 1937 году я поступал в колледж и был беден. Вы, должно быть, знаете, каково быть бедным?

— В общем-то, нет, — ответил Триппет. — Я никогда не был беден.

Не могу сказать, почему, но я сразу ему поверил.

— Вам повезло, приятель, — доктор-то, похоже, полагал, что человек, не имеющий автомобиля в Лос-Анджелесе, не просто беден, но нищ. — А я вот был тогда беден, как церковная мышь. Так беден, что меня однажды выгнали из моей комнаты, потому что я не мог уплатить ренту. Я бродил по кампусу и увидел эту машину, «плимут» тридцать седьмого года, принадлежащий моему богатому сокурснику. Мы встречались на лекциях по биологии. Я забрался в кабину и устроился там на ночь. Должен же я был где-то спать. Но этот подонок, простите меня за грубое слово, заявился в одиннадцать вечера, чтобы запереть дверцы, и обнаружил меня в кабине. И вы думаете, этот сукин сын позволил мне провести ночь в его машине? Черта с два. Он меня выгнал. Он, видите ли, боялся, что я испачкаю ему сидение. И знаете, что я пообещал себе в ту ночь?

— Что придет день, — подала голос Барбара Триппет, — когда вы накопите достаточно денег, чтобы купить точно такой же, как у вашего друга, автомобиль, — она широко улыбнулась. — У богатого подонка, с которым вы изучали биологию.

Доктор радостно покивал.

— Верно. Именно это я и пообещал себе.

— Почему? — спросил Триппет.

— Что почему?

— Почему вы пообещали себе именно это?

— О господи! Мистер, я же вам только что все объяснил.

— Но что вы собираетесь с ним делать? Я говорю о «плимуте».

— Делать? А что я должен с ним делать? Это будет мой «плимут».

— Но у вас уже есть четыре машины, — не унимался Триппет. — В чем заключается практическая польза вашего нового приобретения?

Лысина доктора порозовела еще больше.

— Не нужно мне никакой пользы, черт побери! Он просто должен стоять у моего дома, чтобы я мог смотреть на него. О господи, как же трудно с вами говорить. Пойду-ка лучше выпью.

Триппет наблюдал за доктором, пока тот не исчез в толпе гостей.

— Восхитительно, — пробормотал он, взглянув на жену, — Просто восхитительно, — потом повернулся ко мне. — У вас действительно есть мотороллер?

Ответить я не успел, потому что на мое плечо опустилась мясистая рука Джека Конклина, первого лос-анджелесского соблазнителя.

— Эдди, дружище! Рад тебя видеть. Как дела?

Прежде чем я раскрыл рот, он уже говорил с Триппетами.

— Кажется, мы не знакомы. Я — Джек Конклин, тот самый, что платит за все, съеденное и выпитое сегодня.

— Я — Ричард Триппет, а это моя жена, Барбара. Мы пришли с нашими друзьями, Рэмси, но, боюсь, не успели представиться. Надеюсь, вы не в обиде?

Правая рука Конклина легла на плечо Триппета, левая ухватила Барбару за талию. Та попыталась вырваться, но Конклии словно этого и не заметил.

— Друзья Билли и Ширли Рэмси — мои друзья, Особенно Ширли, а? — и он двинул локтем в ребра Триплету.

— Разумеется, — сухо ответил Триппет.

— Если вы хотите с кем-то познакомиться, только скажите Эдди. Он знает тут всех и вся, не так ли, Эдди?

Я начал было говорить, что Эдди всех не знает, да и не хочет знать, но Конклин уже отошел, чтобы полапать других гостей.

— Мне кажется, — Триппет вновь повернулся ко мне, — мы говорили о вашем мотороллере. Вы действительно ездите на нем?

— Нет, — признался я. — Езжу я на «фольксвагене», но у меня есть еще двадцать одна машина. Не хотите ли купить одну из них?

— Нет, благодарю, — ответил Триппет.

— Все изготовлены до 1932 года. В отличном состоянии, — как я уже упомянул ранее, в руке у меня был уже третий бокал, в котором оставалось меньше половины.

— Зачем они вам? — удивился Триппет.

— Я получил их по наследству.

— И что вы с ними делаете? — спросила Барбара Триппет. — Ездите на каждой по очереди?

— Сдаю их в аренду. Киностудиям, бизнесменам, агентствам.

— Разумно, — кивнул Триппет. — Но возьмем джентльмена, с которым мы только что разговаривали… О «плимуте» 1937 года выпуска. Это же просто болезнь, знаете ли.

— Если это болезнь, то ей поражены тысячи других.

— Неужели?

— Будьте уверены. К примеру, эти двадцать одна развалюхи, что я держу в гараже в восточной части Лос-Анджелеса. Никто их не видит, я не рекламирую их в газетах или на телевидении, моего телефонного номера нет в справочнике. Но раз или два на день мне звонят какие-то психи, которые хотят купить определенную марку машины или все сразу.

— Почему вы их не продаете?

Я пожал плечами.

— Они дают постоянный доход, а деньги нужны всем, в том числе и мне.

Триппет взглянул на часы с золотым корпусом.

— Скажите, пожалуйста, вы любите машины?

— Не особенно.

— Вот и прекрасно. Почему бы вам не пообедать с нами? Я думаю, мне в голову пришла потрясающая идея.

Барбара Триппет вздохнула.

— Вы знаете, — обратилась она ко мне, — после того, как он произнес эти слова в прошлый раз, мы стали владельцами зимней гостиницы в Аспене, Колорадо.

Покинув вечеринку Конклинов, мы отправились в один из маленьких ресторанчиков, владельцы которых, похоже, меняются каждые несколько месяцев. Я, Барбара Триппет, миниатюрная брюнетка моего возраста, лет тридцати трех, с зелеными глазами и приятной улыбкой, и Ричард Триппет, подтянутый и стройный, несмотря на его пятьдесят пять лет, с длинными седыми волосами. Говорил он откровенно, и многое из того, что я услышал в тот вечер, оказалось правдой. Возможно, все. Специально я не выяснял, но потом ни разу не поймал его на лжи.

Помимо его политических пристрастий, анархо-синдикализма в теории и демократии — на практике, он получил американское гражданство, прекрасно фехтовал, прилично играл на саксофоне, считался специалистом по средневековой Франции, а кроме того, в свое время был капитаном в одном из «пристойных воинских подразделений», автогонщиком и механиком гоночных автомобилей, лыжным инструктором и владельцем гостиницы в Аспене, обладая при этом независимым состоянием.

— Дедушка сколотил его в Малайзии, знаете ли, — рассказал он. — В основном, на олове. Уйдя на покой, он приехал в Лондон, но изменение климата за месяц свело его в могилу. Мой отец ничего не знал о бизнесе деда, да и не хотел вникать в его тонкости. Поэтому он нашел в Сити самый консервативный банк и передал ему управление компанией. Так продолжается и по сей день. Барбара тоже богата.

— Пшеница, — пояснила Барбара. — Тысячи акров канзасской пшеницы.

— В вашей компании я чувствую себя бедным родственником, — отшутился я.

— Я рассказал вам об этом не потому, что хотел похвалиться нашим богатством, — успокоил меня Триппет. — Я лишь дал вам понять, что у нас есть возможности финансировать мою прекрасную идею, если она приглянется и вам.

Но до сути мы добрались лишь после того, как нам принесли кофе и бренди.

— Я хочу вернуться к нашему доктору с «гогамутом».

— Зачем?

— Трогательный случай, знаете ли. Но типичный.

— В каком смысле?

— Как я заметил, большинство американцев среднего возраста проникнуты сентиментальными чувствами к своему первому автомобилю. Они могут забыть дни рождения детей, но всегда назовут вам год изготовления своей первой машины, модель, цвет, дату покупки и ее стоимость, с точностью до цента.

— Возможно, — согласился я.

Триппет пригубил бренди.

— Я хочу сказать, что на жизнь едва ли не каждого американца старше тридцати лет в той или иной степени повлияла марка или модель автомобиля, даже если он лишь потерял в нем девственность, несмотря на неудачно расположенную ручку переключения скоростей.

— Это был «форд» с откидывающимся верхом выпуска 1950 года, и ручка переключения скоростей никому не мешала, — улыбнулась Барбара Триппет. — В Топеке.

Триппет словно и не услышал ее.

— Важную роль играют также снобизм, жадность и социальный статус. Я знаком с одним адвокатом в Анахейме, у которого восемь «эдзельсов» 1958 года. Он держит их в гараже, ожидая, пока цены поднимутся достаточно высоко. Еще один мой знакомый удалился от дел, похоже, приносящих немалый доход, в тридцать пять лет и начал скупать «роллс-ройсы». Почему? Потому что ему нравилось все большое — большие дома, большие собаки, большие автомобили. Такие особенности характера американцев можно и должно использовать в своих интересах.

— Начинается, — предупредила меня Барбара.

— Я весь внимание.

— Я предлагаю, — Триппет и не заметил нашей иронии, — заняться самым ненужным, бесполезным для страны делом. Для молодых мы будем продавать снобизм и социальный статус, старикам и людям среднего возраста поможем утолить ностальгию по прошлому. Мы обеспечим им осязаемую связь с вчерашним днем, с тем временем, когда были проще и понятнее не только их машины, но и окружающий мир.

— Красиво говорит, — заметил я, посмотрев на Барбару.

— Он еще не разошелся, — ответила та.

— Как вам нравится мое предложение? — спросил Триппет.

— Полагаю, небезынтересное. Но почему вы высказали его мне?

— Потому что вам, мистер Которн, как и мне, плевать на эти машины. У вас представительная внешность, и вы — владелец двадцати одного драндулета, которые мы можем использовать как приманку.

— Кого же будем приманивать?

— Простаков, — ответила Барбара.

— Будущих клиентов, — поправил ее Триппет. — Моя идея состоит в том, что мы организуем мастерскую… нет, не мастерскую. Слишком плебейское слово. Мы организуем клинику. Да! Мы организуем клинику, специализацией которой станет восстановление развалюх до их исконного, первоначального состояния. Подчеркну еще раз, исконного! К примеру, если в «роллсе» 1931 года для переговорного устройства с шофером необходим микрофон, мы не будем ставить микрофон, который использовался в «роллсе» выпуска 1933 года. Нет, мы обыщем всю страну, если понадобится, весь мир, но найдем нужный узел. Будет установлен микрофон именно 1931 года. Нашим девизом будет гарантия подлинности.

— К сожалению, — заметил я, — у меня нет независимого состояния.

Триплета это не смутило.

— Мы начнем с ваших двадцати одного автомобиля. Необходимый капитал вложу я.

— Хорошо. Теперь понятно, почему вы обратились ко мне. Но вам-то это зачем?

— Ему хочется пореже бывать дома, — пояснила Барбара.

Триппет улыбнулся и откинул упавшую на глаза прядь, наверное, в двадцать третий раз за вечер.

— Можете ли вы предложить лучший способ для изучения разложения всей системы, чем создание бесполезного предприятия, которое за баснословную плату предлагает глупцам услуги и товары, абсолютно никому не нужные?

— С налету, наверное, нет, — ответил я. — Но мне все же не верится, что вы настроены серьезно.

— Он настроен, — подтвердила Барбара. — Серьезным он бывает только в одном случае — когда предлагает что-то неудобоваримое.

— Разумеется, я говорю серьезно, — продолжил Триппет. — Играя на сентиментальности и снобизме, я наношу еще один удар по основам системы и одновременно получаю немалую прибыль. Не могу сказать, что я не подниму доллар, лежащий под ногами. Это фамильная черта, которую я унаследовал от дедушки.

— Предположим, мы войдем в долю, — я уже начал понимать, что разговором дело не кончится. — А кто будет делать всю грязную работу?

На лице Триппета отразилось изумление, затем обида.

— Я, разумеется. Я неплохо разбираюсь в автомобилях, хотя их больше и не люблю. Предпочитаю лошадей, знаете ли. Конечно, я найму пару помощников для самых простых работ. Между прочим, а чем занимаетесь вы, когда не сдаете в аренду ваши автомобили?

— Я — безработный каскадер.

— Правда? Как интересно. Вы фехтуете?

— Да.

— Чудесно. Мы сможем продемонстрировать друг другу свое мастерство. Но, скажите, почему вы безработный?

— Потому что у меня был нервный срыв.


В последующие два года все получилось, как и предсказал Триппет в тот вечер за ресторанным столиком. Он нашел пустующий супермаркет «Эй энд Пи» между Ла-Бреа и Санта-Моника, провел реконструкцию здания, закупил необходимое оборудование, обеспечил подготовку документов, посоветовал, чтобы мой адвокат просмотрел их, прежде чем я поставлю свою подпись. После окончания подготовительного периода Триппет взялся за восстановление «паккарда» выпуска 1930 года, одного из двадцати одного автомобиля, которые стали моим взносом в нашу фирму. Эта спортивная модель при желании владельца могла разгоняться на прямых участках до ста миль в час. Триппет покрыл корпус четырнадцатью слоями лака, обтянул сидения мягкой кожей, снабдил автомобиль новым откидывающимся верхом и колесами с выкрашенными белым боковыми поверхностями шин, включая и те, что устанавливались на крылья, а затем предложил мне продать его за восемь тысяч долларов.

— И ни цента меньше, — предупредил он.

В первый же день на «паккард» пришли посмотреть двадцать три человека. Двадцать третьим оказался семидесятилетний старичок, когда-то известный исполнитель ковбойских песен. Теперь он жил в Палм-Спрингс. Старичок дважды обошел «паккард» и направился в мой кабинет.

— На нем можно ездить?

— Естественно.

— Сколько вы за него просите?

— Восемь тысяч.

Старичок хитро прищурился.

— Даю семь. Наличными.

Я самодовольно улыбнулся.

— Извините, сэр, но мы не торгуемся.

Бывший певец кивнул и вышел из кабинета, чтобы еще раз взглянуть на «паккард». Пять минут спустя он положил на мой стол подписанный чек на восемь тысяч долларов.

Я размышлял об этом после того, как мужчина в гетрах и его спутник покинули магазин. А потом снял телефонную трубку и набрал номер. После третьего звонка мне ответил мужской голос, и я договорился о встрече тем же вечером. Мне хотелось задать несколько вопросов о мужчине в гетрах, а тот, с кем я разговаривал по телефону, возможно, мог на них ответить. Не исключал я и того, что ответов не получу.

Глава 4

Дождь лил как из ведра, машины сплошным потоком еле-еле ползли по бульвару Уилшира, а водители скрежетали зубами, кляня на все лады идиота, который ехал впереди. Я успел нырнуть в просвет на крайней к тротуару полосе и достаточно быстро проехал два или три квартала. Затем повернул раз, другой и припарковался рядом с пожарным гидрантом, полагая, что с чистой совестью оплачу штраф, если полицейский покинет сухое нутро патрульной машины ради того, чтобы выписать квитанцию и прилепить ее на ветровое стекло моего «фольксвагена».

Я остановился около относительно нового двухэтажного дома, выстроенного подковой вокруг бассейна и выкрашенного в желтый цвет, изрядно потемневший от дождя. Я посидел в «фольксвагене», выкурил сигарету, наблюдая, как запотевают стекла. Ровно в половине седьмого я накинул на плечи дождевик, выскочил из машины и метнулся к дому. Пробежал мимо кустов роз, растущих у лестницы, ведущей на второй этаж. Струи дождя сбили с цветков едва ли не все лепестки. Я практически не вымок, поднялся по ступеням, повернул направо и нажал на кнопку звонка над табличкой с надписью «Кристофер Смолл». Что-то скрипнуло, наверное, кто-то повернул закрылку глазка, чтобы взглянуть, кого принесло в такую погоду, и дверь распахнулась.

— Заходи, Эдди. Промок?

— Не очень. Как ты, Марси?

— Отлично.

Марси Холлоуэй, высокая, стройная брюнетка с синими глазами, большим ртом и чуть вздернутым носиком держала в одной руке сигарету, а в другой — наполовину опустевший бокал. Узкие брюки обтягивали ноги, белая блуза подчеркивала высокую грудь. Она жила с Кристофером Смоллом почти три года, что по меркам Лос-Анджелеса тянуло на рекорд.

Я посетовал на погоду, она спросила, не хочу ли я выпить, и я не стал отказываться.

— Крис будет с минуты на минуту. Шотландское с содовой пойдет?

— Лучше с водой.

Марси удалилась в другую комнату с моим дождевиком, а я сел на зеленый диван и начал разглядывать фотографии на противоположной стене. Они покрывали ее от потолка до пола. Каждая под особым, не отбрасывающим блики стеклом, в узкой черной рамке. Кристофер Смолл и кто-то из его друзей, которых у него было великое множество. В встроенном в стену книжном шкафу я насчитал шесть книг. Полки занимали керамика и коллекция фарфоровых кошечек и котят. В одном углу стоял цветной телевизор, в другом — стереокомбайн, под потолком висели два динамика.

Те, кто обладал достаточно острым зрением, чтобы читать в титрах фамилии актеров, занятых «в эпизодах», наверняка запомнили Кристофера Смолла. Более тридцати лет он прожил в Голливуде, играя водителей такси, репортеров, сержантов, барменов, полицейских, гангстеров и многих других, появляющихся и тут же исчезающих с экрана.

По грубым оценкам самого Смолла, он снялся более чем в пятистах полнометражных фильмах и телепостановках, но наибольшую славу принес ему фильм, снятый во время Второй мировой войны. Замысел фильма состоял в том, что члены некоей нью-йоркской банды решили, неизвестно по какой причине, что немцы представляют для них большую угрозу, чем фараоны. Гангстеры скопом записались добровольцами в армию, отправились за океан и, похоже, выиграли войну. В конце фильма все они дружно глотали слезы, окружив смертельно раненного главаря, который спешно умирал на руках Смолла, бормоча что-то о братстве, демократии и мире.

Но звездным мигом Смолла стала более ранняя сцена, когда с автоматом наизготовку он ворвался в амбар, где засел немецкий штаб, с криком: «Не дергаться, фрицы!». Немцы, разумеется, тут же сдались в плен, а фразу подхватил радиокомментатор, и вскоре она стала крылатой, завоевав популярность в школах и колледжах. В середине шестидесятых Восточный университет решил организовать фестиваль Кристофера Смолла, но спонсоров не нашлось, и все закончилось пресс-релизом.

Смолл вышел из спальни, пожал мне руку, поинтересовался, как идут дела. Я ответил, что все нормально.

— Марси принесет тебе выпить? — он опустился в зеленое, в тон дивану, кресло.

— Да.

Он повернулся к кухне.

— Марси, принеси и мне.

Марси что-то крикнула в ответ, наверное, давала понять, что просьба Смолла не останется без внимания.

— Что-нибудь делаешь? — спросил он, имея в виду работу в кино.

— Ничего.

— И не собираешься.

— Не собираюсь.

— Если бы ты предложил свои услуги, от них бы не отказались.

— Спрос не так уж велик.

— Черта с два.

— Мне нравится то, чем я сейчас занимаюсь. Вернулась Марси с бокалами на алюминиевом подносе, обслужила нас и устроилась в уголке дивана, положив одну ногу под себя.

— Вкушаешь обычную лекцию, Эдди? — спросила она.

— Крис все еще полагает, что я оставил многообещающую карьеру.

Смолл вытянул ноги, положил одну на другую. Был он в светло-коричневых брюках, желтой рубашке и коричневых туфлях. Волосы давно поседели, появился животик, но лицо осталось тем же: длинное, с выступающим подбородком, запавшими щеками, тонким носом и глубоко посаженными черными глазами, которые, в соответствии со сценарием, могли выражать хитрость, испуг или жестокость.

— Но ты же не можешь не признать, что вложил немало сил и ума, чтобы выйти на достигнутый тобой уровень. Теперь получается, что все зазря. Твоему старику это не понравилось бы.

— Он умер, — напомнил я.

— Тем не менее. Я помню тебя мальчишкой, лет пяти или шести. Он частенько говорил мне, что придет день, когда ты станешь первоклассным каскадером.

— Разумеется, — кивнул я. — А в десять лет я уже учился фехтовать. Как и хотел с самого детства.

Мой отец был летчиком-каскадером, одним из первых, появившихся в Голливуде в двадцатых годах, готовых воплотить в жизнь любую причуду сценаристов, взамен требуя лишь десять долларов да место для ночлега. Всю жизнь он гордился тем, что в 1927 году участвовал в съемках «Ангелов ада» и принимал участие в воздушных боях над бухтой Сан-Франциско. Погиб он в возрасте шестидесяти одного года, врезавшись в пассажирский состав, над которым его просили пролететь на предельно малой высоте. От него мне достались двадцать одна машина, изготовленные до 1932 года, дом, заставленный мебелью, и воспоминания. Но, как и сказал Смолл, отец всегда хотел, чтобы я стал каскадером. В двенадцать он научил меня управлять автомобилем, в четырнадцать — самолетом, и к поступлению в университет я был уже признанным гонщиком, фехтовальщиком, гимнастом, боксером, членом Ассоциации каскадеров и Гильдии актеров кино и регулярно снимался в фильмах.

— Я могу замолвить за тебя словечко в двух-трех местах, — добавил Смолл.

— Нет, благодарю. Ничего не получится.

— Ты должен попробовать еще раз, — настаивал он. — Нельзя же взять все и выбросить… все годы, которые ты провел в университете.

— Только три. Меня вышибли.

— Все равно надо попробовать.

— Может, ему нравится его нынешнее занятие, — вступилась за меня Марси.

— Может, он больше не хочет падать с лошадей.

— Во всяком случае, я об этом подумаю, — я решил успокоить Смолла и, тем самым, положить конец лекции.

— Дай мне знать, если я смогу помочь, — кивнул он.

— Помочь ты можешь даже сейчас.

— Я к твоим услугам, дружище.

— Мне нужно кое-что выяснить.

— О чем?

Скорее, о ком. Меня интересуют два парня.

— Кто именно?

— Сальваторе Коллизи и некий Полмисано.

Лицо Смолла стало бесстрастным. Он посмотрел на Марси.

— Пойди куда-нибудь.

— Куда?

— О боже, какая разница. Куда угодно. Хоть на кухню. Приготовь что-нибудь.

Марси быстро поднялась и направилась к кухне. Она явно рассердилась. И вскоре из кухни донеслось громыхание кастрюль.

В действительности его звали не Кристофер Смолл, но Фиоре Смолдоре, родился он в Восточном Гарлеме на 108-й улице и к четырнадцати годам стал в школе букмекером. Его старший брат Винсент Смолдоре быстро поднимался в гангстерской иерархии, и ему прочили блестящее будущее, но одним октябрьским утром 1931 года его изрешеченное пулями тело нашли на углу 106-й улицы и Лексингтон-авеню. Винсент Смолдоре стал еще одной жертвой в жестокой битве за власть между Джо Массериа и Сальваторе Маранзано. Старший брат Фиоре Смолдоре (вскоре ставшего Кристофером Смоллом) настаивал, чтобы тот закончил школу, но семь пуль в теле Винсента убедили Фиоре, что счастья надо искать в другом месте. К Рождеству 1931 года он оказался в Лос-Анджелесе. Снимался в массовках, в эпизодах, затем выяснилось, что у него хороший голос. Так он нашел себя, а в Нью-Йорке его друзья и враги, завсегдатаи кинотеатров, подталкивали друг друга локтями, когда видели его на экране. Кроме того, им нравилось иметь знакомого, который при необходимости мог показать им Голливуд, даже если он и не был кинозвездой. И Смоллу не оставалось ничего другого, как водить по Голливуду тех, кто нажил в обход закона немалые состояния в Нью-Йорке, Кливленде, Чикаго, Детройте и Канзас-Сити.

— В сороковых и пятидесятых не было никаких проблем, — как-то рассказывал мне Смолл. — Я водил их по самым фешенебельным ресторанам, и мы фотографировались, где только можно. Но знаешь, куда они хотят ехать теперь? В Диснейленд, вот куда. О господи! Я побывал в Диснейленде уже раз пятьдесят, — каждую фотографию приходится украшать подписью, вроде «Крису, отличному парню, от его друга, Ника» или «С благодарностью за чудесное время, Вито».

Смолл наклонился ко мне, уперевшись локтями в колени, на его лице отразилась искренняя озабоченность.

— Чего хотят Коллизи и Полмисано?

— Ты их знаешь?

— Знаю. Чего они хотят от тебя?

— Чтобы я повидался в Вашингтоне с одним человеком.

— Каким человеком?

— Крестным отцом Анджело Сачетти. Они утверждают, что Сачетти не умер и что его крестный отец хочет, чтобы я его нашел.

— Где?

— Крис, этого я не знаю.

— Почему ты?

— Понятия не имею.

Смолл поднялся, подошел к книжным полкам и взял одного из фарфоровых котят.

— Знаешь ли, Марси собирает их.

— Знаю. Я подарил ей пару штук.

— Сальваторе Коллизи, — обратился Смолл к котенку. — Когда-то давно, в Ньюарке его звали Желтые Гетры.

— Он все еще носит их, — вставил я.

— Что?

— Гетры. Только теперь они перламутрово-серые.

— Он всегда будет их носить. Хочешь знать, почему?

— Ладно, почему?

— Потому что у него мерзнут ноги. А тебя интересует, почему у него мерзнут ноги даже в теплый день в Лос-Анджелесе? — он вернулся к зеленому креслу, сел и уставился на меня.

— Так почему у него мерзнут ноги даже в теплый день в Лос-Анджелесе?

— Потому что тридцать семь лет назад, когда он был обычной шпаной на 116-й улице, один парнишка с приятелями прихватил Сальваторе, когда тот трахал его сестру. Знаешь, что они сделали? Устроили небольшое торжество. Наполнили ванну льдом, добавили соли, поставили в нее бутылки с пивом, а потом сняли с Коллизи ботинки и носки и опустили его ноги в ледяную воду, чтобы охладить его любовный пыл. И так продержали его три часа, пока не выпили все пиво, а затем отвезли в Ньюарк и выбросили из машины. Он чудом не потерял ноги, но с тех пор они у него постоянно мерзнут, вот почему он всегда носит гетры, за что и получил соответствующее прозвище.

— Что произошло потом?

— Он выждал. Выждал, пока снова смог ходить. А потом начал действовать. Расправился со всеми. Одни угодили под автомобиль, других зарезали, третьих застрелили. Он потрудился на славу. Основательный парень, этот Коллизи, если уж что-то делает, то на совесть. Его труды не остались без внимания, Коллизи перебросили на Манхэттен, а затем сюда. С тех пор он здесь и живет.

— А Полмисано?

— Этот-то, — пренебрежительно фыркнул Смолл. — Джузеппе Полмисано, он же Джо Домино. Только что вышел из тюрьмы в Атланте, где отсидел шесть лет за торговлю наркотиками. Обычный солдат и не слишком умен. Хочешь знать, почему его иногда зовут Джо Домино?

— Почему?

— Ты заметил, как странно торчит у него левая рука, словно он не может ее разогнуть?

— Заметил.

— Так вот, его поймали как-то ночью, четверо, и сломали ему руку в четырех местах. Каждый по разу. А потом перерезали шею и оставили умирать. Только он не умер, хотя они повредили ему голосовые связки. Поэтому у него такой писклявый голос и он всегда носит свитера с закрытым горлом. На нем была водолазка, не так ли?

— Я подумал, что он просто хочет следовать моде. Смолл покачал головой.

— Нет, он носит их с тех пор, как ему перерезали горло.

Я отпил из бокала, ожидая продолжения. Смолл разглядывал пол, держа свой бокал обеими руками. Мне показалось, что он уже забыл о моем присутствии.

— Почему его прозвали Джо Домино? — я решил напомнить о себе.

Смолл даже вздрогнул от неожиданности.

— Почему? Видишь ли, все это происходило как раз после того, как Уоллес Бири[1] снялся в «Да здравствует Вилья!» Ты его видел?

— Видел.

— Помнишь сцену, когда Бири решает сэкономить патроны и выстраивает своих пленников по три или четыре в затылок друг другу? А затем убивает их всех одной пулей. Так вот, Полмисано, когда поправился, увидел этот фильм, и идея ему понравилась. Он поймал этих четверых, заставил их встать в затылок друг другу и убил всех одним выстрелом из армейского ружья. Они попадали в стороны, как кости домино. Так, во всяком случае, говорили, и его прозвали Джо Домино.

— Интересные у тебя знакомые.

— Тебе известно, откуда я их знаю.

— Да, ты мне рассказывал. А крестный отец Сачетти? Ты его знаешь?

Смол помолчал, уставившись в пол.

— Пожалуй, налью себе еще виски. Тебе добавить?

— Нет, благодарю.

Он поднялся и скрылся на кухне. Вскоре вернулся с полным бокалом, причем виски в нем на этот раз было больше, чем воды. Выпил не меньше половины, закурил.

— Крестный отец, — повторил я.

— В Вашингтоне.

— Совершенно верно. В Вашингтоне.

— Ты помнишь, как-то я рассказывал тебе о моем брате и о том, что он хотел, чтобы я закончил школу и так далее.

— Помню.

— Но я не говорил тебе, почему он этого хотел.

— Нет.

Смолл вздохнул.

— Хочешь верь, хочешь — нет, но я готовился к поступлению в колледж. И поступил бы. Можешь представить себе такое… в Восточном Гарлеме! — он невесело рассмеялся. — Только двое из нас готовились в колледж, я и другой парень — он и есть крестный отец Анджело Сачетти.

— Что-то я упустил нить твоих рассуждений.

— Давным-давно, за семь или восемь лет до твоего рождения, они провели совещание в Атлантик-Сити.

— Они?

Он недовольно посмотрел на меня.

— Ты хочешь, чтобы я назвал их?

— А разве у них есть название?

— Почему бы тебе не спросить у Эдгара Гувера[2]?

— А чего его спрашивать. Он называет их «Коза Ностра».

Смолл улыбнулся.

— Давай и мы придерживаться этого названия, хотя оно и не соответствует действительности. Но вернемся к совещанию.

— В Атлантик-Сити.

— Именно. Там собрались все. Костелло, Лучиано, Вито Геновезе, даже Капоне и его братья. Все, кто играл сколько-нибудь заметную роль. Они собрались вместе и решили, что должны реорганизовать свою деятельность. Поделить страну на районы, прекратить междоусобные войны, улучшить свой образ в глазах общественности. Они захотели стать респектабельными и пришли к выводу, что для этого, среди всего прочего, им нужны ученые люди. Речь зашла о том, кого направить в колледж. Мой брат был там и предложил мою кандидатуру, пообещав, что сломает мне шею, если я вздумаю бросить учиться. Костелло сказал, что и у него есть на примете подходящий парень, с которым он поступит точно так же. Были еще предложения, но в результате они остановили свой выбор на мне и парне, предложенном Костелло.

Смолл помолчал, вновь отпил из бокала.

— Тот парень прошел путь до конца. Что случилось со мной, ты знаешь. Он же закончил школу, Гарвард, а затем и юридический факультет университета Виргинии.

— Он-то и хочет видеть меня в Вашингтоне? — спросил я.

— Он самый.

— Как он стал крестным отцом Сачетти?

— Анджело Сачетти — сын Сонни из Чикаго, а Сонни однажды спас жизнь этому парню.

— Я опять потерял нить.

Смолл тяжело вздохнул.

— Не следует мне рассказывать тебе все это. Не накликать бы на тебя беду.

— Из сказанного тобой следует, что беда уже постучалась мне в дверь.

Он подумал и, похоже, принял решение. А может, просто делал вид, что думал. Точно я сказать не мог.

— Хорошо. Сонни из Чикаго, никто так и не узнал его настоящего имени, появился в Нью-Йорке с годовалым ребенком на одной руке и футляром для скрипки в другой, — он замолчал, скептически взглянул на меня. — Наверное, ты думаешь, что футляр для скрипки — это шутка?

— Я тебе верю.

— Тогда не ухмыляйся.

— Продолжай, Крис.

— Вроде бы жена Сонни, проститутка, не поладила с одной из чикагских банд, и ее выловили из озера Мичиган.

Я не знаю, в чем состоял конфликт. Но Сонни взял свой футляр для скрипки и уложил семерых парней, виновных, по его мнению, в смерти жены. А потом привез сына и «томпсон»[3] в Нью-Йорк. В это же время парень, с которым я ходил в школу, окончил юридический факультет и вернулся в Нью-Йорк, где выполнял мелкие поручения Костелло. Он встретился с Сонни из Чикаго, который также работал на Костелло, и они подружились. Знаешь, почему?

— Не могу даже догадаться, — ответил я.

— Потому что Сонни из Чикаго, всегда аккуратный, ухоженный, выглядел, как студент колледжа. Говорил на правильном английском, строго одевался, а парень, с которым я ходил в школу, получив образование, зазнался, стал снобом. Тебе все понятно?

— Пока да.

— Так вот, парень, который учился в университете, попал в передрягу. У него возникли серьезные осложнения, не с Костелло, но с другим человеком, с кем, неважно. Короче, этого парня едва не отправили в мир иной, но Сонни из Чикаго спас ему жизнь, и он пообещал Сонни, что заплатит долг сторицей.

Смолл в какой уж раз надолго замолчал.

— Ну? — не выдержал я.

— Две недели спустя Сонни поймали на том, что он шельмовал в карточной игре, буквально пригвоздили ножом к стене, да и оставили там. Спасенный Сонни парень узнал об этом и забрал годовалого ребенка к себе. И стал его крестным отцом.

— И этим ребенком был Анджело Сачетти.

— Совершенно верно.

— А почему Сачетти?

— Не знаю, но кто-то однажды сказал мне, что так назывался сорт лапши.

— А что случилось с этим парнем из университета… крестным отцом?

— Его послали в Вашингтон.

— Зачем?

— Зачем кто-то посылает кого-то в Вашингтон? В качестве лоббиста.

— Я должен отметить, что он забыл зарегистрироваться.

— Напрасно ты шутишь.

— А что он там делает?

Смолл скривился, как от зубной боли.

— Скажем, присматривает за их интересами.

— И этот парень воспитывал Анджело Сачетти?

— Во всяком случае, пытался. Может, тебе это не известно, но у него было девять гувернанток и столько же частных учителей. Его выгоняли из четырех школ и трех колледжей. Анджело увлекал только спорт, поэтому он и оказался в Голливуде.

— Его крестный отец замолвил словечко?

— Точно, — ответил Смолл.

— А у крестного отца есть имя и фамилия?

— Раньше его звали Карло Коланеро. Теперь — Чарльз Коул. В определенных кругах он — Чарли Мастак.

— Ты, похоже, в курсе всего.

Смолл махнул рукой в сторону фотографий.

— После нескольких стаканчиков они тарахтят, не переставая. Знают же, что говорят со своим.

— Почему Коул хочет, чтобы я нашел Анджело?

— Понятия не имею. Анджело не принимал в его делах никакого участия. Два года назад поступило известие, что он умер, но я не заметил, чтобы кто-то сильно горевал. А сейчас ты говоришь, что он жив.

— И они хотят, чтобы я его нашел.

— Не они. Чарльз Коул, и при встрече с ним я советую тебе поставить свои условия.

— Ты думаешь, я с ним встречусь?

Смолл замолчал, но ненадолго.

— Коул всегда добивается выполнения своих пожеланий.

— У тебя есть предложения?

— Конечно. Измени фамилию и исчезни. Поиски пропавшего наследника — лишь предлог. Похоже, заварилась серьезная каша, иначе они не прислали бы Коллизи, да и он сам не стал бы заниматься пустяками. Если же ты не исчезнешь, они найдут способ переправить тебя в Вашингтон.

Я задумался. Смолл пристально смотрел на меня.

— Пожалуй, я отвечу «нет».

— Они не понимают, что это означает.

— Да что они могут сделать?

— Только одно.

— Что же?

— Что конкретно, не знаю, но ты будешь просто мечтать о том, чтобы сказать «да».

Глава 5

Кто-то постарался на славу. Изрезали все покрышки «форда» и «ягуара», разодрали в клочья брезентовый откидывающийся верх, у заднего бампера обеих машин на полу стояли пустые канистры из-под сиропа. Тут же лежали крышки от заправочных горловин. «Кадиллак» остался нетронутым.

Когда я приехал следующим утром, Триппет ходил вокруг «форда», засунув руки в карманы брюк, и отдавал распоряжения Сиднею Дюрану, одному из наших молодых длинноволосых механиков, который разве что не плакал от отчаяния. Я видел, что расстроен и Триппет, иначе он никогда не сунул бы руки в карманы.

— У нас побывали ночные гости, — приветствовал он меня.

— Я знаю. Каков урон?

— Шины и верх уничтожены, но это не беда, их легко заменить. Я надеюсь, что мы сможем очистить баки, но они включили двигатели, чтобы сироп попал в топливную систему. Сироп еще хуже, чем сахар.

— Мерзавцы, — прокомментировал Сидней.

— Загляни в салон, — предложил Триппет.

— Сидения?

— Именно.

Я заглянул. Да, они не спешили. Мягкую кожу резали бритвой или острым ножом. Аккуратные вертикальные разрезы через каждые два дюйма. Затем не менее аккуратные горизонтальные. Профессиональный вандализм.

— А мой кабинет?

— Ничего не тронуто, так же, как и «кадиллак».

— «Кадиллак» тронуть они не могли.

Триппет изумленно воззрился на меня, затем повернулся к Сиднею.

— Будь другом, приведи Джека и Рамона, и откатите эти машины в мастерскую.

Сидней откинул со лба прядь белокурых волос, бросил на улицу сердитый взгляд, словно надеялся, что вандалы стоят у витрины, наблюдая за нашей реакцией, и пробормотал пару фраз о том, что бы он сделал с этими сволочами, попадись они ему в руки.

— Мы бы тебе помогли, — заверил его я. — Но сначала давай уберем эти две машины. Они — не слишком хорошая реклама нашей фирмы.

— Вы, похоже, не удивлены, — констатировал Триппет, когда Сидней скрылся за дверью.

— Я думаю, кто-то хочет мне кое-что сказать. Учитывая, с кем мы имеем дело, они оказались более вежливыми, чем можно было ожидать.

— Кто?

— Я не знаю, кто это сделал, но, возможно, могу сказать, кто отдал такой приказ.

— Ваши друзья?

— Новые знакомые. Давайте выпьем чашечку кофе, и я вам все расскажу.

Мы пошли в кафе быстрого обслуживания, расположенное за углом, где варили сносный кофе, и после того, как официантка обслужила нас, я рассказал Триппету о Коллизи и Полмисано, о том, кто они такие и чего от меня хотят.

— То, что они сделали с «фордом» и «ягуаром», всего лишь дружеский намек, — заключил я. — Если я буду упорствовать, они все сломают или сожгут.

— А если вы не измените решения?

— Возможно, сломают руку или ногу.

— Но тогда вы не сможете сделать то, что они хотят.

— Я говорю не о своих руке или ноге, но о ваших.

— Честно говоря, не могу себе этого представить.

— Я вас понимаю.

— Мне кажется, мы должны позвонить в полицию.

— Мне тоже.

Триппет потянулся к маленькому кувшинчику молока и вылил его содержимое в свою чашку. Сделал то же самое и с моим кувшинчиком. Добавил три ложки сахара, помешал.

— А что они сделают, снимут отпечатки пальцев? — спросил он.

— Не знаю. Возможно, начнут расспрашивать в округе, не видел ли кто-нибудь что-либо необычное в три часа ночи. К примеру, как кто-то режет шины острым ножом.

— Да, толку от них не будет, — согласился Триппет. — Но мы все равно должны позвонить им, чтобы ублажить страховую компанию.

— Это точно, — я пригубил кофе. Сегодня его сварили даже лучше, чем обычно. — Коллизи скорее всего зайдет ко мне в три часа или позвонит. Ему захочется узнать о моем решении.

— И что вы собираетесь сказать ему?

— Нет. Или есть другие предложения?

Триппет внимательно разглядывал кофейную ложечку.

— Я не так уж огорчен уничтожением моей личной собственности, Эдвард. Это риск, на который решается каждый предприниматель, ступивший в джунгли бизнеса, — он положил ложечку на стол и посмотрел на меня. — Мне это не нравится, но я не разъярен, как Сидней. Однако принуждением от меня ничего не добиться.

— Значит, вы согласны с моим «нет»?

— Абсолютно.

— Отлично. Когда мы вернемся, надо сразу позвонить в полицию и страховую компанию.

— Я это сделаю, — кивнул Триппет.

— Тогда у вас будет еще одно дело.

— Какое же?

— Проверьте, уплачены ли взносы по противопожарной страховке.

Коллизи позвонил в пять минут четвертого. Помнится, я записал время, полагая, что это может мне понадобиться. Во время разговора я делал короткие пометки. И напрасно. Коллизи не сказал ничего такого, что я не смог бы запомнить.

— Вы можете взять билет на стойке «Юнайтед»[4] в аэропорту, мистер Которн, — услышал я вместо приветствия. — Самолет вылетает завтра утром, в десять пятнадцать. У вас, разумеется, первый класс. Там же получите конверт с дальнейшими инструкциями и деньги на расходы.

— Мне они не нужны.

Последовала короткая пауза, затем я услышал, как мне показалось, короткий вздох. А может, Коллизи просто выдохнул дым от своей овальной сигареты.

— Моя задача — отправить вас в Вашингтон, чтобы вы повидались с этим человеком. Вашингтону не отвечают «нет».

— Другого ответа не будет.

— Должно быть, мои доводы не показались вам убедительными.

— Наоборот. Утром я нашел ваше послание. Прекрасная работа.

Вновь последовала пауза.

— Полагаю, придется придумать что-то еще, чтобы убедить-таки вас.

— И не пытайтесь, — и я бросил трубку.

Я нажал кнопку под столом, и в мастерской загудел клаксон. Вошел Триппет в белом комбинезоне с надписью «Les Voitures Anciennes» на спине. Такие же комбинезоны были у всех наших сотрудников. Я думаю, они ходили в них даже на свидание.

— Он позвонил.

— И?

— Сказал, что постарается что-нибудь придумать, чтобы убедить меня.

— Намекнул хоть, что это может быть?

— Нет.

Триппет вытащил из кармана пачку сигарет и предложил мне. Он всегда предлагал мне сигареты, а я всегда отказывался. Но из вежливости он не мог просто достать пачку сигарет и закурить.

— Я сомневаюсь, что они рискнут появиться здесь вечером или ночью.

— Почему?

— Полиция. Следующие несколько дней за нами будут приглядывать.

— Что еще сказали в полиции?

— Поинтересовались, кто мог это сделать… может, недовольный покупатель. Я заверил их, что недовольных покупателей у нас нет.

Когда приезжала полиция, я был на ленче с перспективным клиентом, владельцем сети закусочных, где посетителей кормили главным образом гамбургерами за двадцать центов. Он хотел, чтобы мы восстановили для него «стац DV-32 беакэт» выпуска 1933 года, который он нашел в чьем-то гараже в Сан-Франциско. Мы подъезжали к одной из его закусочных, он притормозил, и я было испугался, не собирается ли он покормить меня здесь, но оказалось, он хотел посмотреть, как там идет дело. Ели мы в «Скандии» на бульваре Заходящего солнца, и за столом он показал мне фотографии автомобиля. Я посмотрел на них, покивал и вернул назад.

— Вы сможете это сделать? — с надеждой спросил он.

— Возможно, — ответил я. — Но сначала надо взглянуть на автомобиль.

— Его привезут на следующей неделе.

— Если хотите, мы сразу осмотрим его. Он радостно кивнул.

— Сколько времени потребуется вам на восстановление?

Звали его Фред Купер, а свои гамбургеры он называл купербургерами. Я еще ни разу не пробовал их, но несколько миллионов человек, похоже, отдавали им предпочтение, иначе он не мог бы пригласить меня на ленч в «Скандию» и увлекаться старыми автомобилями.

— У этой модели восьмицилиндровый двигатель с тридцатью двумя клапанами, — ответил я. — Одна из лучших тормозных систем и автоматическая система смазки. Стоила она около пяти тысяч долларов и появилась на рынке в тот год, когда редко кто мог потратить на автомобиль такие деньги. Компания разорилась в 1935 году. Найти запасные части сложно. Очень сложно.

— А если вы не сможете их найти?

— Тогда мы изготовим их по первоначальным чертежам… но это стоит дорого.

Купер вновь кивнул, не столь радостно, и допил мартини.

— Как дорого? За весь автомобиль?

— Не могу назвать даже приблизительной цифры. Как я и говорил вам по телефону, мы берем за каждый час фактической работы. Цены у нас высокие, но мы гарантируем подлинность. Одну машину «испаносуизу» выпуска 1934 года мы реставрировали восемнадцать месяцев. Счет составил почти двенадцать тысяч долларов, но она попала к нам в крайне плачевном состоянии.

Купер чуть скривился, а затем кивнул. Кивать, похоже, ему нравилось.

— Говорят, что лучше вас на побережье никого нет. Может, вы сможете назвать приблизительную цифру после того, как осмотрите автомобиль.

— Скорее всего, мы назовем вам минимальную сумму. Максимальная же будет зависеть от многих факторов.

— Это была превосходная машина, — вздохнул Купер.

— Немногие помнят ее, — заметил я. — Потому что путают с моделями «стац беакэт» двадцатых годов.

— Я помню, — Купер махнул рукой официанту, показывая, что пора принести новый мартини. — На ней ездил мой отец. А иногда возил меня.

— У вашего отца был хороший вкус.

— В 1933 году мой отец был шофером и получал семнадцать долларов пятьдесят центов в неделю, — сухо пояснил Купер. — Я ездил только до заправки или гаража. Отец обслуживал шесть машин. А потом его уволили.

Наверное, на этом история не кончилась, но я не стал задавать наводящие вопросы. Мне за это не платили.

— Шесть месяцев назад я прочитал в газете, что скончался последний представитель этой семьи.

— Той самой, что владела шестью автомобилями в 1933 году?

— Именно. Я решил рискнуть, позвонил адвокату в Сан-Франциско и попросил его выяснить, не сохранился ли у покойника тот самый «стац». Газеты писали, что он долгие годы жил один, а соседи считали его чокнутым. Адвокат разузнал, что машина так и стоит в гараже, и купил ее для меня.

— Должно быть, она многое для вас значит.

— Вы правы, мистер Которн, многое, — и он уставился в какую-то далекую точку над моим левым плечом, а перед его мысленным взором, я в этом не сомневался, возникла самая роскошная машина его детства.

После того, как я рассказал Триппету о звонке Коллизи, он вернулся в мастерскую, а я остаток дня провел в кабинете. Готовил ответы на поступившую ранее корреспонденцию, успешно выдержал натиск коммивояжера, желавшего продать нам новую упрощенную систему бухгалтерского учета, которую оказался не в состоянии понять, побеседовал с тремя шестнадцатилетними подростками о достоинствах «кадиллака», обсудил с семидесятидвухлетним стариком модели машин, когда-то принадлежавших ему, провел полчаса с владельцем процветающего завода сантехники, разрабатывая кампанию, в результате которой его жена могла бы придти к выводу, что покупка «кадиллака» — наиболее удачное вложение денег. И шесть раз отвечал на телефонные звонки.

В пять часов я вновь нажал на кнопку под столом, на этот раз, чтобы сообщить Триппету и трем нашим сотрудникам об окончании рабочего дня. Подождал, пока Триппет снимет комбинезон, помоется и присоединится ко мне, чтобы пропустить по рюмочке в ближайшем баре.

— Мы с женой обедаем сегодня в гостях, — сообщил он мне, когда мы уселись за столик. — Потом я намерен заехать сюда, посмотреть, все ли на месте.

— Если вы найдете груду головешек, позвоните мне.

— Обязательно.

Мы поговорили о короле гамбургеров и его «стаце», выпили содержимое наших бокалов, а потом я спросил Триппета, не подвезти ли его домой.

— Нет, — он покачал головой. — Я лучше пройдусь.

Наш супермаркет и его дом в Беверли-Хиллз разделяли четыре с половиной мили, и я каждый вечер спрашивал, не подвезти ли его, но он всегда отказывался, говоря, что предпочитает пройтись.

Расставшись с Триплетом, я поехал к Голливудскому бульвару, повернул налево. По бульвару я ехал до пересечения с Лоурел-Каньоном. Там я и жил, в доме моего отца, расположенном в тупичке, выходящем на Лоурел-Каньон. Дом, построенный перед Второй мировой войной, стоял на склоне холма, и из окон открывался прекрасный вид. Я жил в нем, потому что отец полностью оплатил его, а на налоги уходило меньше денег, чем на аренду квартиры. Да и переезд требовал бы больших хлопот. Я поставил «фольксваген» на маленькой автостоянке, вынул из ящика почту и вошел в дом. Этот вечер проводить в одиночестве не хотелось, и я прикинул в уме список молодых женщин, которые не отказались бы разделить со мной бифштекс и бутылку вина. Набрав два номера и не получив ответа, я отказался от дальнейших попыток, прошел на кухню, достал из морозилки бифштекс, намазал маслом несколько чищеных картофелин, завернул их в фольгу и поставил в духовку, приготовил овощной салат. В другие дни, когда делать салат не хотелось, я обходился сыром. Поджарил бифштекс, тут же подоспела и картошка, я вновь открыл холодильник, достал бутылку мексиканского пива, поставил ее и тарелку на поднос и отправился ужинать в гостиную. Компанию мне составил вестерн. За первые полчаса убили четверых, не считая индейцев и мексиканцев. Драка в баре, центральная сцена вестерна, мне не понравилась. Кулак героя, отметил я, мог бы приблизиться к челюсти злодея ближе, чем на шесть дюймов.

Поставив тарелки в посудомоечную машину и выбросив мусор в контейнер у дома, я сел в кресло у окна, из которого открывался вид на огни Лос-Анджелеса. И все вернулось ко мне, как и возвращалось каждый вечер почти два года. Вновь я оказался на корме китайской джонки в Сингапурской бухте, и Анджело Сачетти завис над водой, держась за линь одной рукой и с абордажной саблей в другой. Я нанес удар, многократно отрепетированный ранее, но Сачетти не парировал его, и я почувствовал, как моя сабля режет линь. А потом Сачетти полетел в воду, лицом вверх, и я увидел, как он подмигнул мне левым глазом.

Галлюцинация, или что-то иное, возникала каждый вечер, когда спускались сумерки, и сопровождалась судорогами и холодным потом, который пропитывал всю одежду. Этого никогда не случалось, когда я вел машину или шел пешком, только когда я спокойно сидел и лежал. И продолжалось от сорока пяти секунд до минуты.

В тот вечер я прошел через все это, наверное, в семисотый раз. Впервые такое случилось после возвращения в Штаты, когда я начал работать в другом фильме. В критический момент я окаменел, и передо мной появился Анджело Сачетти, падающий и падающий, как в замедленной съемке, заговорщически подмигивая мне. Я попытался сняться еще в двух фильмах, но видение повторялось, и я прекратил новые попытки. Впрочем, известие о том, что я застывал в ходе съемок, быстренько распространилось по студиям, и вскоре мой телефон перестал звонить, а мой агент, если я хотел поговорить с ним, постоянно оказывался на совещании. Потом я вообще перестал звонить ему, а он, похоже, и не возражал.

Я сорок раз просмотрел пленку, запечатлевшую падение Сачетти. Девять месяцев ходил к психоаналитику. Ничего не помогло. Сачетти падал и подмигивал мне каждый вечер.

Моего психоаналитика, доктора Мелвина Фишера, не слишком удивили мои, как он их называл, повторяющиеся галлюцинации.

— Они встречаются достаточно редко, но не представляют собой чего-то исключительного. Они исчезают, когда пациент больше не нуждается в них как в адаптационном механизме для обеспечения собственного благополучия.

— То есть они ничуть не опаснее сильной простуды? — спросил я.

— Ну, не совсем. У человека, который галлюцинирует так же, как вы, нарушена самая обычная схема восприятия. Фрейд как-то сказал, что галлюцинация — результат непосредственной передачи информации от подсознания к органам восприятия. То, что происходит с вами. Когда вы решите, что вам это не нужно, они прекратятся.

— Они мне не нужны.

Доктор посмотрел на меня грустными черными глазами и улыбнулся.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Он покачал головой.

— Сейчас идите и возвращайтесь только тогда, когда действительно будете готовы избавиться от них.

Я к нему не вернулся, и галлюцинации продолжались. Судороги не усиливались, но и не ослаблялись, поэтому в этот вечер, когда все закончилось, я налил себе бренди и открыл роман о тридцативосьмилетнем сотруднике рекламного агентства, который внезапно решил оставить жену и троих детей и отправился в Мексику, чтобы найти свое истинное «я». К полуночи он еще продолжал розыски, но я уже потерял к ним всякий интерес. И лег спать.

Часы на столике у кровати показывали три утра, когда меня разбудил телефонный звонок. Звонил Триппет, и по его отрывистому тону я понял, что он очень расстроен.

— Извините, что разбудил, но я в «Маунт Синай».

— С вами что-то случилось? — спросил я.

— Нет. Несчастье с Сиднеем. С ним сейчас врач.

— Что с ним?

— Ваши друзья. Они сломали ему руки.

— Как?

— Раздробили их, захлопнув дверцу автомобиля.

— О боже!

— Каждую руку в двух местах.

— Я сейчас приеду. Как он?

— Они надеются, что руки удастся спасти.

Глава 6

Сиднею Дюрану только-только исполнилось двадцать лет, когда машина, полная студентов Лос-Анджелесского университета едва не сшибла его на бульваре Заходящего солнца, по которому он шел в половине третьего ночи, держа перед собой изувеченные руки. Сначала они подумали, что он пьян, но потом увидели, что у него с руками, усадили в машину и домчали до больницы. Там Сидней назвал себя, упомянул Триппета и потерял сознание.

Триппет рассказал мне все это, когда мы стояли у операционной и ждали, чтобы кто-нибудь вышел из нее и сказал, останется ли у Сиднея одна рука или две.

— Я смог найти доктора Ноуфера, — пояснил Триппет.

— Хорошо, — кивнул я.

— Он — специалист по таким операциям, знаете ли.

— Я помню.

— Он знает Сиднея. Когда мы реставрировали ему «эстон мартин», он частенько приезжал и смотрел, как работает Сидней. В некотором смысле они даже подружились.

— Что он говорит?

— Пока ничего. Кости не просто сломаны, но раздроблены, повреждены нервы, вены, сухожилия. Оптимизма я не заметил.

Сиднея Дюрана не ждали дома. И сообщать о случившемся несчастье было некому. Восемнадцать месяцев назад он просто пришел к нам в поисках работы, заявив, что он «лучший жестянщик в городе, особенно по работе с алюминием». Никаких рекомендаций или сведений о его прежней жизни он не предоставил, за исключением того, что приехал с востока. Учитывая местоположение Лос-Анджелеса, это могли быть как Сиракузы, так и Солт-Лейк-Сити. Триппет считал себя знатоком людей, поэтому Сиднея тут же взяли в «Ла Вуатюр Ансьен».

Он действительно оказался превосходным жестянщиком, а когда наше дело стало расширяться, порекомендовал Района Суареса, «лучшего обшивщика города». Рамон в девятнадцать лет едва говорил по-английски, но творил чудеса с брезентом и кожей. Привел Сидней и нашего третьего сотрудника, Джека Дуферти, негра, двадцати двух лет от роду. Дуферти Сидней охарактеризовал одной фразой: «Он разбирается в двигателях почти так хорошо, как вы», — последнее, разумеется, относилось к Триппету.

Доктор Бенджамин Ноуфер выглядел смертельно уставшим, когда вошел в комнату ожидания в половине шестого утра. Он плюхнулся в кресло, получил сигарету от Триппета, глубоко затянулся, выставил перед собой руки и долго смотрел на них.

— Черт побери, ты молодец, Ноуфер, — промурлыкал он. — Ты действительно молодец.

Лет тридцати пяти, длинный, худой, он постоянно пересыпал речь ругательствами.

— Ну и дерьмецо же подсунули вы мне. Настоящее дерьмецо. Руки я ему спас, хотя ему еще долго не придется самому подтирать задницу. Что там произошло? Групповая драка?

— Этого мы не знаем, — ответил Триппет. — Нам лишь известно, что руки ему сломали автомобильной дверцей.

— Кому-то он крепко насолил, — покачал головой доктор Ноуфер. — Вы сообщили в полицию?

— Еще нет, — ответил я.

— Больница с ними свяжется. Завтра они, скорее всего, заявятся к вам, — он зевнул и посмотрел на часы. — О боже, половина шестого, а в десять у меня опять операция. Кто оплатит этот чертов счет?

— Мы, — ответил я.

— За все?

— Да.

— Я договорюсь в приемном покое. А то у дежурной сестры свербит в заднице, потому что она не знает, кому направить счет, — он снова вытянул перед собой руки и уставился на них. — Чертовская операция, но ты, Ноуфер, молодец.

— Когда мы сможем повидаться с ним? — спросил Триппет.

— Завтра. Около двух часов. Подбодрите его, ладно? Скажите ему, что с руками все будет в порядке. Он — отличный парень.

После ухода доктора я повернулся к Триппету.

— Я решил встретиться с этим человеком в Вашингтоне.

Он кивнул, словно и не ожидал услышать от меня ничего другого.

— Ваши друзья умеют убеждать.

— Не в этом дело, — возразил я. — Совсем не в этом. Анджело Сачетти не дает мне покоя уже два года. Вам об этом известно. Вы же видели, как меня начинает трясти. Теперь они говорят, что он жив. Думаю, я должен найти его, если не хочу видеть его каждый день до конца жизни.

Триппет молчал целую минуту.

— Я думаю, теперь все закрутится помимо нас. Этим должна заняться полиция.

— Она и займется, но к моей поездке в Вашингтон это не имеет ни малейшего отношения. Если они смогут найти бандюг, что изувечили Сиднея, я буду только рад. Но я-то знаю, кто отдал приказ, а этот человек в Вашингтоне, и едва ли его свяжут с этим преступлением. Но я нужен Чарльзу Коулу, он, во всяком случае, так думает, а он нужен мне, потому что через него я узнаю, где сейчас Анджело Сачетти. А в итоге, возможно, они все заплатят за руки Сиднея.

— Если не победа, то месть, — пробормотал Триппет.

— Сам придумал? Он покачал головой.

— Милтон.

— Тогда вы оба неправы. Я не жажду мести. Но они у меня в долгу. Во-первых, за Сиднея, а во-вторых — за два года холодного пота и судорог. Я хотел бы получить с них сполна.

— Как?

— Еще не знаю. И не узнаю, пока не встречусь с Коулом в Вашингтоне.

Триппет пожевал нижнюю губу.

— Они просто не могут обойтись без вас.

— Судя по тому, что они сделали с Сиднеем, да. Если я снова откажусь, они повторят представление. Я не люблю больниц. Мне не нравится сидеть в палате и спрашивать, не давит ли гипс, когда его снимут, будет ли разгибаться полностью рука или нога?

В комнату ожидания вошла сестра, с любопытством глянула на нас и скрылась за другой дверью. Триппет уселся поудобнее.

— Вы действительно думаете, что в одиночку сможете справиться с этим Коулом из Вашингтона и его бандой? Вы, конечно, крепкий парень, Эдвард, но, поймите меня правильно… — он не закончил фразы, но я все понял без слов.

— Что же, по-вашему, я задумал? Драку в вестибюле вашингтонского «Хилтона»?

— Мне пришла в голову такая мысль — я же неисправимый романтик.

— Я не сторонник насилия, хотя знаю, что насилие бывает настоящим и мнимым, и не так уж легко отличить одно от другого. Можно включить телевизор и в выпуске новостей увидеть, как южновьетнамский полицейский прикладывает пистолет к голове вьетконговца и нажимает на спусковой крючок. А полчаса спустя в вестерне шериф пристреливает заезжего громилу. Кто реальнее для зрителя? Полицейский или шериф? Я бы поставил на шерифа.

— Но ваши новые знакомые реальны, — заметил Триппет.

— Это точно.

— И вы думаете, я могу оказаться их следующей жертвой, если они получат отказ… а может, Рамон или Джек?

— Может, и кто-то еще.

— Кто?

— Ваша жена.

Впервые со дня нашего знакомства хладнокровие изменило ему. Он нервно пробежался рукой по длинным, седым волосам.

— Да, пожалуй, они способны и на это. Я как-то не подумал, — и помолчав, добавил почти извиняющимся тоном: — Слушайте, вас не очень затруднит подбросить меня домой?

Глава 7

Для моей встречи в международном аэропорту Даллеса был организован специальный комитет. Он состоял из одного человека, который представился как Джон Раффо. Он настоял на том, чтобы нести мой чемодан, и мы вместе прошествовали к самому черному и длинному шестидверному «кадиллаку», который мне доводилось видеть, за исключением того, что принадлежал владельцу одного из похоронных бюро Лос-Анджелеса. Шофер буквально вырвал мой чемодан из руки Раффо, открыл одну из задних дверец, убедился, что мы уселись, закрыл дверцу и отправил чемодан в бездонную пещеру багажника.

— Мистер Коул рад, что вы смогли приехать, — сообщил мне Раффо. — Вы остались довольны полетом?

— Особенно мне понравилось шотландское виски.

— Понятно, — кивнул Раффо. — Мы взяли на себя смелость снять вам номер в «Шератон-Карлтон». Конечно, это не «Сенчури-Плаза», но, уверяю вас, там очень удобно.

— Я тоже отдаю предпочтение старым отелям. Служащие в них старше возрастом и обслуживание лучше.

Как и обещал Сальваторе Коллизи, конверт ждал меня на стойке «Юнайтед» в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Я получил билеты в Вашингтон и обратно, первым классом, десять стодолларовых банкнотов и напечатанную на машинке записку без подписи: «Машина мистера Чарльза Коула будет ждать вас в международном аэропорту Даллеса».

И вот мы мчались по четырехполосной автостраде, практически одни, и мой сопровождающий, мистер Раффо, отличающийся безупречными манерами, объяснил мне, что это самый короткий путь в Вашингтон, но для обычного транспорта проезд по автостраде запрещен.

— К сожалению, — вздохнул он, — аэропорт загружен не на полную мощность, как рассчитывали его проектировщики, но есть надежда, что со временем положение выправится.

— Все это очень интересно, — вежливости мне, конечно, следовало поучиться у Раффо, — но я хотел бы знать, когда я увижусь с мистером Коулом? Это машина мистера Чарльза Коула, не так ли?

— Да, — подтвердил Раффо. — Мистер Коул надеется, что вы сможете пообедать с ним сегодня у него дома.

— Я с удовольствием, но не могли бы вы сказать заранее, о чем пойдет речь?

Раффо добродушно рассмеялся.

— Боюсь, об этом вы можете узнать только от мистера Коула.

— На вас же возложены только встреча и доставка по назначению?

— Похоже, что так, мистер Которн. — Раффо вновь рассмеялся. — Наверное, именно этим я сегодня и занимаюсь.

Через тридцать пять минут после отъезда из аэропорта огромный «кадиллак» вкатился на полукруговую подъездную дорожку перед отелем «Шератон-Карлтон», возвышающимся на углу 16-й и К-стрит. Завидев машину, швейцар поспешил к ней.

— Добрый вечер, мистер Раффо, — поздоровался он, открывая дверцу, и я заметил, что Раффо не дал ему чаевых. Скорее всего, швейцар получал к Рождеству стодолларовый банкнот, чтобы двенадцать или около этого раз в году не забывать сказать при встрече: «Добрый вечер, мистер Раффо».

Шофер передал чемодан швейцару, тот — коридорному, который принял чемодан, как награду. Раффо, чуть обогнав меня, потребовал ключ от моего номера от сразу засуетившегося портье. Тот передал ключ коридорному, наказав обслужить мистера Которна по высшему разряду.

Потом Раффо повернулся ко мне и одарил широкой белозубой улыбкой.

— Думаю, вам хватит часа, чтобы устроиться и отдохнуть. Я позвоню вам, — он взглянул на часы. — Скажем, в половине восьмого. Вы не возражаете?

— Отнюдь.

— Я распорядился послать в ваш номер шотландское виски и содовую. Если вам потребуется что-то еще, позвоните в бюро обслуживания.

— Вы очень предусмотрительны.

— Пустяки. Все это входит в протокол встречи и доставки по назначению, — он улыбнулся вновь, милой белозубой улыбкой, но на мгновение потерял бдительность, и его смуглая кожа, аккуратно уложенные волосы, ямочка на подбородке и шесть футов мускулистой фигуры впервые не смогли скрыть презрения, промелькнувшего в брошенном на меня взгляде темно-карих глаз. Для вежливого мистера Раффо мой социальный статус равнялся нулю. А может, и отрицательному числу.

Коридорный последовал за мной в лифт с чемоданом в руке, лифтер нажал на кнопку, и мы поднялись на шестой этаж.

— Шесть-девятнадцать, — объявил коридорный, по возрасту уже почтенный дедушка. — Сюда, сэр, — он открыл дверь и ввел меня в двухкомнатный номер.

— Номер вам понравится, — коридорный поставил чемодан и раздвинул портьеры. — Очень красивый вид, — я послушно подошел и выглянул из окна. Сбоку виднелся Лафайет-Парк, за ним — Белый Дом.

— Действительно красиво, — согласился я и протянул коридорному доллар.

Поблагодарив, он ушел, а я заглянул в ванную, сантехника показалась мне более новой, чем отель, расстегнул замки чемодана, откинул крышку, достал костюм и повесил его в шкаф. Покончив с этим, я мог выпить или кому-нибудь позвонить. Убежденный, что в Белом Доме никого не волнует, в Вашингтоне я или в Лос-Анджелесе, я решил выпить и отправился на поиски шотландского виски, о котором упоминал мистер Раффо.

Виски я нашел в гостиной, на кофейном столике, рядом с бутылкой содовой, ведерком со льдом и шестью бокалами, на случай, что мне не захочется пить одному. Марка «Чивас Регал» указывала на отменный вкус мистера Раффо, пусть даже он не ценил меня слишком высоко. Помимо кофейного столика в гостиной стояли два дивана, три кресла и письменный стол, за которым виднелась высокая спинка стула.

Я положил в бокал три кубика льда, плеснул виски и прогулялся в ванную, чтобы добавить воды. Возвращаясь в гостиную, я начал потеть, но успел поставить бокал на кофейный столик, прежде чем меня затрясло. Все происходило как обычно. Анджело Сачетти медленно падал вниз, сжимая саблю, с обращенным ко мне лицом, а затем подмигивал, словно хотел мне что-то сказать. Потом я сел на диван, осушил бокал и с облегчением подумал о том, что в ближайшие двадцать четыре часа больше не увижу перекошенную физиономию Анджело. Я принял душ, бриться не стал, но ради мистера Коула почистил зубы и надел свежую рубашку. И выпил уже половину второго бокала, когда зазвонил телефон и вежливый мистер Раффо сообщил, что ожидает меня внизу.

Путь в резиденцию мистера Коула на Фоксхолл-Роуд занял двадцать минут, и мистер Раффо назвал мне несколько вашингтонских достопримечательностей, мимо которых проносился наш лимузин. Меня они ни в коей мере не интересовали, но он, вероятно, полагал, что просто обязан познакомить меня с Вашингтоном.

Фоксхолл-Роуд находилась в северо-западной части Вашингтона, где селились богатые люди. Они жили и в других местах. В Джорджтауне, Виргинии, Мэриленде. А один вице-президент — в кооперативной квартире стоимостью 89 тысяч долларов на юго-западе Вашингтона, потому что ему нравилось иногда ходить на работу пешком. Он переехал в квартиру после того, как президент решил, что стране накладно предоставлять вице-президенту отдельный особняк. Вице-президент не был богачом, и я сомневаюсь, что он мог позволить себе Фоксхолл-Роуд. И уж наверняка он не смог бы купить дом, в котором жил Чарльз Коул.

Наверное, поместье Коула занимало не менее десяти акров, но я всегда жил в городе, и акр для меня — понятие неопределенное. По меркам же Лос-Анджелеса поместье это по площади равнялось доброму городскому кварталу. Ровный травяной газон подступал вплотную к стволам сосен, дубов, кленов, и моих знаний в садоводстве вполне хватало на то, чтобы понять, что за поместьем следила целая команда умелых садовников. Усыпанная ракушечником подъездная дорога вывела нас к дому, словно сошедшему со страниц «Унесенных ветром»[5]. Восемь белых колонн гордо вздымались на трехэтажную высоту. Два двухэтажных крыла, достаточно больших, чтобы в каждом свободно разместился персонал португальского посольства. Окна, обрамленные белыми деревянными ставнями, которые, несомненно, при необходимости закрывались. Красный кирпич стен, всем своим видом показывающий, что ему никак не меньше ста лет. Гаража я не заметил, но догадался, что вместе с бассейном и домиками для слуг он расположен в укромном месте, недоступном взгляду гостя.

«Кадиллак» остановился перед парадной дверью, над которой на толстой металлической цепи висел огромный кованый фонарь. Шофер выскользнул из машины и открыл дверцу с моей стороны. Я ступил на землю и только тут обратил внимание, что Раффо не шевельнулся.

— Вас не пригласили? — удивился я.

— Дальше мне хода нет, мистер Которн, — ослепительно улыбнулся он. — Как вы сами сказали, я отвечаю за встречу и доставку по назначению.

Мне не пришлось звонить в звонок у большой двухстворчатой двери. Одна из створок распахнулась, едва я поднялся по тринадцати ступенькам и ступил на выложенную кирпичом веранду. Я, конечно, ожидал увидеть седоволосого негра-дворецкого в белой ливрее, но меня ждало Разочарование. Дверь открыл молодой загорелый мужчина в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке. Он пристально посмотрел на меня, прежде чем сказать: «Мистер Которн».

— Да.

Он кивнул и отступил назад, одновременно распахивая обе створки.

— Мистер Коул ждет вас в библиотеке, — за спиной мягко заурчал двигатель «кадиллака», унося вежливого мистера Раффо.

Я последовал за мужчиной в холл, выложенный квадратами белого и черного мрамора. С потолка свисала громадная хрустальная люстра, блики света играли на полировке мебели, старинной, хорошо ухоженной, несомненно, очень дорогой. Лестница, справа от люстры, вела на второй этаж, но до нее мы не дошли. Мужчина остановился у сдвижной двери, нажал на кнопку, и дверь послушно скользнула в стену. Мужчина прошел первым, я — следом за ним. Он отступил в сторону.

— Мистер Коул, прибыл мистер Которн, — возвестил он.

В большой прямоугольной комнате пахло кожей и горящим деревом. В огромном камине, с первого взгляда мне показалось, что в нем без труда разместился бы вертел со средних размеров бычком, весело потрескивали поленья. Из одного из обтянутых черной кожей кресел, стоящих перед камином, поднялся мужчина, уронил газету на пол и направился ко мне, вытянув правую руку. Я не двинулся с места, и прошло какое-то время, прежде чем он преодолел тридцать футов толстого коричневого ковра, разделяющие кресла и дверь.

— Мистер Которн, я рад, что вы смогли приехать.

— Рады все, кроме меня, — сухо ответил я и пожал протянутую руку. Другого просто не оставалось.

Чарльз Коул повернулся к мужчине в черном костюме.

— Мы будем обедать здесь, Джо, — не Джонатан, не Джейм, даже не Малькольм. Всего лишь Джо. — Но сначала, я полагаю, мы что-нибудь выпьем.

— Да, мистер Коул, — Джо вышел через сдвижную дверь, которая беззвучно закрылась за ним. Только тут я заметил, что у двери нет ручки.

— Сегодня довольно прохладно, — Коул взял меня под руку и увлек к камину. — Вот я и подумал, что у огня нам будет приятнее.

Он указал, что я могу сесть в кресло, а сам опустился в другое. Положил руки на подлокотники и одарил меня добродушным взглядом умудренного опытом профессора, желающего помочь оказавшемуся на распутье школяру. Как я успел заметить, роста Чарльз Коул был среднего, волосы закрывали уши, возможно, чуть оттопыренные, розовая лысина блестела в свете камина и двух ламп, стоящих с каждой стороны кресла. Волосы его, так же как и брови, заметно тронула седина, а аккуратно подстриженные усики стали белоснежными. Под острым подбородком начал формироваться второй, тонкие губы чуть изогнулись в улыбке. Он носил большие, в черной оправе очки.

— Говорят, некоторые называют вас Чарли Мастак, — прервал я затянувшееся молчание.

Он рассмеялся, словно услышал от меня забавный анекдот.

— Неужели? И кто, позволю спросить, это говорит? Наверное, мой давний друг Кристофер Смолл. Я подумал, что он мог упомянуть меня в разговоре.

— Он сказал, что вы вместе ходили в школу… давным-давно.

— Совершенно верно, ходили, — кивнул Коул. — Действительно, давным-давно. И я взял за правило смотреть все его фильмы. Некоторые были ужасными, но он всегда играл неплохо.

Я оглядел комнату. Еще кресла, удобные диваны, все обитые кожей. Две стены уставлены полками с книгами и, похоже, время от времени их даже читали. В дальнем конце два стола и стеклянные двери, ведущие в сад.

— Вы оба неплохо устроились, — я имел в виду его и Криса.

— Внешний лоск бывает необходим, чтобы произвести впечатление, — философски заметил Коул. — Я разочаруюсь в вас, мистер Которн, если это впечатление окажется слишком глубоким.

— Тогда зачем такой прием?

— Прием? — одна из бровей чуть поднялась.

— Ну конечно. Длиннющий «кадиллак», мальчик на побегушках с высшим образованием, номер в старом, но в комфортабельном отеле, телохранитель у парадной двери, обед в библиотеке у горящего камина. Я называю все это приемом.

Коул хохотнул.

— Кто мог вам сказать, что Джо — телохранитель? Насчет Раффо вы, разумеется, правы. Йельский юридический факультет скрыть трудно, но я думаю, что основное занятие Джо не бросается в глаза.

— Вы упустили одну мелочь, — ответил я. — Одно время я работал каскадером и изучал жесты, телодвижения, манеру держаться. По Джо можно сказать, что он придется очень кстати в уличной ссоре. Хотя я сомневаюсь, что на вашей улице возможны ссоры.

Коул вновь хохотнул.

— Вы очень наблюдательны. Мне это нравится, мистер Которн.

Дверь ушла в стену, и Джо вкатил заставленный бутылками и бокалами бар. Подвез его к нам, вопросительно посмотрел на Коула.

— Вам как обычно, мистер Коул?

— Как обычно означает очень сухой мартини, мистер Которн, — пояснил Коул. — Составите мне компанию?

— Мартини так мартини, — ответил я.

— Отдаете предпочтение какой-нибудь марке джина, мистер Которн? — спросил Джо.

— Мне все равно.

— Со льдом или без?

— Не имеет значения.

Джо кивнул и быстро смешал напитки. Думаю, он без труда нашел бы себе место бармена. Сначала он подал бокал мне, потом — Коулу.

— Обед через двадцать минут, Джо, — распорядился тот.

— Да, мистер Коул, — и Джо покатил бар по толстому ковру за сдвижную дверь, которая снова закрылась за ним.

— Ну, мистер Которн, за что же мы выпьем?

— Как насчет преступности?

Коул в очередной раз хохотнул.

— Очень хорошо, сэр. За преступность.

Мы выпили, и я закурил, ожидая, когда же Коул перейдет к делу, если только он вызвал меня не для того, чтобы познакомиться. Ждать мне пришлось недолго.

— Знаете ли, мистер Которн, я почти шесть недель не мог решить, приглашать ли вас в Вашингтон.

— Если и другие ваши гости получают такие же приглашения, что и я, вам, должно быть, довольно одиноко.

Коул нахмурился и покачал головой.

— Да, я слышал об этом — ваши молодые сотрудники и вандализм. Я уже принял меры, чтобы вы получили соответствующую компенсацию. Как-то неудачно все вышло.

— А если бы мальчик остался без руки? Во сколько у вас оценивается рука?

Коул разгладил усы.

— Старые методы очень живучи, особенно среди представителей старшего поколения. Но прогресс, уверяю вас, налицо, и еще раз прошу принять мои извинения за доставленные вам излишние волнения.

— Однако эти методы весьма эффективны, — заметил я. — Они заставили меня приехать.

Коул отпил из бокала.

— Неужели, мистер Которн? Что в действительности заставило вас приехать, насилие и угроза дальнейшего насилия или известие о том, что Анджело Сачетти жив?

— Я все гадал, когда же вы упомянете о нем. И решил, что после обеда, за бренди.

— Я потратил на вас немало времени, мистер Которн. В моем столе лежит толстая папка, если предпочитаете, досье. Ваше досье. Как я понял, вы страдаете от легкого психопатического расстройства, истоки которого связаны с исчезновением Анджело в Сингапуре.

— Об этом известно многим.

— Разумеется. В этой папке, или досье, лежат также копии записей психоаналитика, которого вы посещали девять месяцев. Некоего доктора Фишера.

— Фишер не мог дать их вам.

— Не мог, — чуть улыбнулся Коул. — И не давал. Он даже не знает, что они у меня. Я же сказал, это копии.

— Тогда вам известно обо мне все, что только можно.

— Возможно, даже больше, чем вы знаете сами.

— Понятно.

— Должен отметить, мистер Которн, что вы восприняли сказанное мною весьма достойно.

— Вам что-то нужно от меня, мистер Коул. Мне не терпится узнать, что именно, чтобы я мог тут же ответить «нет».

— Знаете, мистер Которн, не надо забегать вперед. Будем идти шаг за шагом. Из записей вашего психоаналитика я понял, что вы страдаете периодическими припадками, в ходе которых вы испытываете судороги, обильное потоотделение и галлюцинации. Перед вами возникает падающий в воду Анджело, подмигивающий вам левым глазом. Доктор Фишер записал все это несколько иначе, но суть, я надеюсь, передал точно.

— Вы совершенно правы.

— В записях доктора Фишера отмечено, что вы взвалили на себя вину за смерть Анджело, и именно в этом кроется причина возникающих у вас галлюцинаций. Я взял на себя смелость, мистер Которн, показать записи доктора Фишера еще двум специалистам. Естественно, без упоминания вашей фамилии. По их мнению, вы избавитесь от этих припадков, если лично найдете живого Анджело Сачетти. В противном случае они могут усилиться. Я допил коктейль и поставил бокал на стол.

— Итак мне предлагается найти для вас Анджело в обмен на собственное излечение. Но это лишь внешняя сторона, не так ли? Есть еще и подводные течения.

— Несомненно.

— Почему вы не попросите своих людей найти Анджело?

— К сожалению, это невозможно.

— Почему?

— Потому что мой дорогой крестник шантажирует меня.

— Мне кажется, ваши парни без труда могут это исправить.

Коул поставил бокал на стол, посмотрел в потолок.

— Боюсь, что нет, мистер Которн. Видите ли, если люди, к которым я обращаюсь в подобных случаях, выяснят, чем шантажирует меня Анджело, я едва ли проживу более двадцати четырех часов.

Глава 8

Прежде чем Коул продолжил, открылась сдвижная дверь, и Джо, телохранитель, вкатил наш обед и быстренько сервировал маленький столик. Не телохранитель, а кладезь достоинств, решил я. Обед состоял из куска нежнейшего мяса, превосходного салата и запеченного в фольге картофеля. А также бутылки отменного бургундского.

— Это ваш обычный домашний обед, не так ли, мистер Которн? — спросил Коул после ухода Джо.

— Ваш шеф-повар лучше моего.

— Давайте-ка покушаем, а потом продолжим нашу беседу, за бренди, как вы и предложили ранее.

— Она становится все интереснее.

— Мы еще не дошли до самого главного, — и Коул начал резать бифштекс.

Ели мы молча, а когда наши тарелки опустели, вновь появился Джо, убрал посуду и поставил на стол бутылку бренди, чашечки для кофе, кофейник, кувшинчик со сливками, сахарницу. Затем мы опять остались вдвоем. Коул предложил мне сигару, а когда я отказался, неторопливо раскурил свою, пригубил бренди и посмотрел на меня.

— Так на чем мы остановились?

— Анджело Сачетти шантажировал вас.

— Да.

— Как я понимаю, вы платили.

— Платил, мистер Которн. За последние восемнадцать месяцев я выплатил чуть меньше миллиона долларов.

Я улыбнулся, наверное, впервые за вечер.

— Вы действительно попали в передрягу.

— Вас, похоже, это радует.

— А какие чувства возникли бы у вас, окажись вы на моем месте?

— Да, честно говоря, я бы, наверное, порадовался. Беды моих врагов — мое благо и так далее. Вы считаете меня своим врагом?

— Во всяком случае я позволю себе усомниться, что мы станем близкими друзьями.

Коул глубоко затянулся, выпустил струю голубоватого дыма.

— Вы ведь слышали, что меня прозвали Чарли Мастак. Как по-вашему, откуда взялось это прозвище?

— Может я и ошибаюсь, но связано оно с подкупом должностных лиц. Взятки, пожертвования на предвыборную кампанию, вот вы и стали специалистом по улаживанию Щекотливых дел.

Коул чуть улыбнулся.

— Понятно, — он помолчал, как бы отмеряя ту дозу информации, которую мог, без опаски, сообщить мне. — Я приехал в Вашингтон в 1936 году, в тот самый год, когда вы родились, если я не ошибаюсь. И, несмотря на мое блестящее образование, показал себя зеленым сосунком. Мне требовался учитель, поводырь в лабиринте бюрократии и политики. Я сказал об этом тем, кто послал меня, и они быстро подыскали нужного человека.

— Вы говорите, «тем, кто послал меня», «они». Я уже задавал вопрос, кто же эти «они», но не получил четкого ответа. Кто это? Организация, банда, мафия, Коза Ностра. Есть у нее или у них название?

Коул вновь улыбнулся, одними губами.

— Это типичная американская черта, всему давать названия. Бедолага Джо Валачи назвал их Коза Ностра, потому что следствие настаивало на том, чтобы хоть как-то обозвать их. Вот один из агентов Бюро по борьбе с распространением наркотиков и произнес слово «cosa», а Валачи добавил «nostra», откуда все и пошло. Разумеется, если два человека итальянского происхождения обсуждают совместное дело, они могут сказать: «Questa e'una cosa nostra», что в действительности означает: «Это наше дело». Но они никогда не скажут: «Я — член нашего дела».

— А как насчет мафии? — спросил я. — Или и это выдумка?

— Под мафией подразумевается сицилийская организация, и хотя кое-кто поддерживал с ней связь, в частности, Лучиано во время Второй мировой войны, мафии, как таковой, в Соединенных Штатах нет.

— А что же есть?

— Группа абсолютно беспринципных бизнесменов итальянского и сицилийского происхождения, которые контролируют самые разнообразные сферы преступной деятельности в этой стране. Общего названия они себе не придумали.

— И именно к ним вы обратились в 1936 году, когда вам понадобился учитель или поводырь?

Коул стряхнул пепел с сигары на поднос.

— Да. Именно они послали меня в колледж и университет. Когда я сказал, что мне нужен поводырь, они сделали меня партнером в одной из наиболее респектабельных юридических контор Вашингтона, той самой, в которой я теперь являюсь старшим партнером, «Харрингтон, Меклин и Коул».

— О Меклине я слышал, — вставил я.

— Он едва не стал членом Верховного Суда.

— Что помешало?

— Харрингтон умер до моего приезда в Вашингтон в 1936 году. Меклин, к его несчастью, питал слабость к азартным играм. Бриджу, покеру, особенно к покеру. Так вот, в одном известном вашингтонском клубе мои спонсоры, назовем их так, посадили за карточный стол шулера, и в тот вечер он обыграл мистера Меклина на пятьдесят тысяч долларов. Неделей позже проигрыш за вечер составил еще семьдесят пять тысяч. Шулер, который, естественно, держался очень уверенно, как принято среди них, и не вызывал ни малейших подозрений, согласился дать Меклину еще один шанс отыграться. Меклин воспользовался этим шансом неудачно, просадив девяносто тысяч и, разумеется, не смог их заплатить. Шулер начал проявлять нетерпение, грозил разоблачением, и мои спонсоры поспешили на выручку с заемом, который помог Меклину полностью выплатить долг. Когда же пришло время возвращать заем, денег у Меклина не оказалось, и они предложили ему взять нового партнера.

— То есть за ваше вхождение в респектабельную юридическую контору они выложили двести пятнадцать тысяч долларов.

Коул добродушно хохотнул.

— Отнюдь. Им это обошлось в тысячу или чуть больше, которые заплатили шулеру. Они одалживали Меклину те самые деньги, что он отдавал шулеру.

— А что было потом?

— Как обычно, пошли разговоры, и Рузвельт изменил свое отношение к Меклину. И тот озлобился. С какой радостью использовал он любые юридические зацепки, чтобы досадить администрации. И во многих случаях достигал успеха. А я всегда был рядом. Он научил меня договариваться с казалось бы непримиримым противником, показал, когда и как нужно идти на компромисс, и, поверьте мне, мистер Которн, это целая наука.

— Что-то я не понимаю, к чему вы клоните.

— Довольно часто на вашингтонском горизонте возникает крестоносец, обнажающий меч против неверного, имя которому — организованная преступность. В начале пятидесятых годов такой поход организовал сенатор Кефовер. В шестидесятых ему на смену пришел сенатор Макклелленд, а еще через десять лет — Специальная группа по борьбе с организованной преступностью, назначаемая президентом.

— Я помню, — кивнул я. — Я также помню, что особых Результатов не было.

— Каждое расследование знаменовалось кричащими Разоблачениями, газеты выходили с огромными заголовками, публика вопила: «Мой бог, почему не предпринимается никаких мер! Положение же катастрофическое!» И так далее, в таком же духе.

— На этом все и заканчивалось.

— Практически, да, и не без причины. Видите ли, все правоохранительные организации, как местные, так и на уровне штата и государства, прекрасно понимают, что происходит и кто от этого выгадывает. За долгие годы кои спонсоры выработали неписанные договоренности относительно раздела территорий и масштаба проводимых операций. Они в целом придерживаются их, и правоохранительные органы, в свою очередь, идут на компромисс по второстепенным, но достаточно важным вопросам, поскольку знают, на кого ложится ответственность. Одна из основных задач, возложенных на меня, — поддерживать это хлипкое равновесие.

— А несколько сот тысяч долларов могут сотворить чудеса, — ввернул я.

— Я бы сказал, несколько миллионов.

— И вы можете их предложить?

— Да, могу, но не совсем так, как вы, возможно, себе это представляете. Допустим, моему клиенту нужно, чтобы некий сенатор повлиял на кого-то еще. Я никогда не буду обращаться к сенатору напрямую. К нему обратится его банк, или сборщик фондов на предвыборную кампанию, или даже другой сенатор, которого чуть прижал его банк. Как вы видите, мы стараемся выбрать кружной путь.

— Но все-таки кто-то где-то получает взятку.

— Взятки дают, потому что их берут, и за тридцать три года, проведенных в Вашингтоне, я видел немало уважаемых людей, даже членов кабинета, которые жадно тянулись к деньгам.

— Вы прочитали интересную лекцию о моральных принципах Вашингтона, но я так и не понял, каким же образом Анджело Сачетти шантажирует вас? И почему вы поделились со мной всеми этими секретами? Я же не исповедальня.

Коул помолчал. Прикрыл глаза, словно вновь размышлял, что еще можно мне доверить.

— Я посвящаю вас в эти подробности, мистер Которн, потому что это единственный способ показать вам, сколь серьезно и важно то, о чем я хочу вас попросить. Я обещаю быть предельно кратким, но надеюсь, что выслушав меня до конца, вы осознаете, что мне необходима ваша помощь. И убедить вас в этом может только моя откровенность.

— Хорошо, — кивнул я. — Я вас выслушаю.

— Вот и отлично. Мой бывший партнер, ныне покойный мистер Меклин, быстро сообразил, что с ним произошло. Он был далеко не дурак, но из ненависти к администрации начал активно заниматься делами моих спонсоров. Его привлекло их всесилие во многих, если не во всех областях. А власть интересовала Меклина даже больше, чем азартные игры. И он посоветовал им вкладывать капитал в различные легальные предприятия.

— Что они и сделали?

— Поначалу, нет. Им не хотелось воспользоваться советом постороннего. После смерти Меклина я порекомендовал им то же самое, и на этот раз они оказались сговорчивее. Вложили свой капитал в акции, банки, заводы, некоторые другие сферы предпринимательства.

Коул помолчал. Я также молча ожидал продолжения. Когда же он заговорил вновь, голос его переполняла задумчивость, словно он обращался к самому себе.

— Меклин очень благоволил ко мне и едва ли не в первый год нашей совместной работы сказал: «Оберегай свои фланги, сынок. Веди записи. Записывай все. Вещественные доказательства, Чарли, станут твоей единственной защитой, когда они, наконец, решат покончить с тобой, а этот день (клянусь богом!) обязательно придет».

— Как я понимаю, вы последовали его совету.

— Да, мистер Которн, последовал. Я был советником, или, если вы предпочитаете более романтический титул, consigliere моих спонсоров почти тридцать лет. Разумеется, наши отношения не всегда развивались гармонично. Некоторые выступали против меня.

— И что с ними стало?

Коул улыбнулся, и я даже пожалел тех, о ком он подумал в этот момент.

— Кое-кого выслали из страны, когда власти неожиданно выяснили, что эти люди родились совсем не в Соединенных Штатах, как они ранее утверждали. Других арестовали, судили и приговорили к довольно длительным срокам на основе улик, загадочным образом оказавшихся в распоряжении правоохранительных органов.

— Под уликами вы подразумеваете подлинные документы.

— Ну разумеется. В каждом случае обвинительный приговор не вызывал сомнений.

— Приятно осознавать, что иногда вы сотрудничаете с защитниками правопорядка, — я позволил себе улыбнуться.

— Они учились жить со мной, а я — с ними. Все-таки мы стремились к одной цели — создать рациональную структуру противозаконной деятельности.

— Вот тут на сцену выходит Анджело Сачетти?

— Именно так, мистер Которн. Вы, возможно, не знаете, что Анджело и я не были близки, несмотря на то, что я являлся его крестным отцом. Для моих спонсоров это означало очень многое. Я пытался дать ему образование, но потерпел жестокую неудачу. Его выгоняли из трех колледжей, и каждый раз он объявлялся в Нью-Йорке, где мои спонсоры баловали его деньгами и женщинами. Они восторгались им, я же — терпеть не мог, даже когда он был ребенком. У меня гора свалилась с плеч, когда он решил попробовать свои силы в кино. Стать актером. Внешностью его бог не обделил, а вот таланта не дал.

— Это я слышал, — подтвердил я. — Актером он оказался никудышным. Поэтому, наверное, он и подмигнул мне, падая в воду. Не выдержал и показал, что все продумано заранее и помирать он не собирается.

— Скорее всего, вы правы, — продолжал Коул. — Во всяком случае, перебравшись в Лос-Анджелес, он изредка прилетал в Вашингтон, обычно, чтобы занять денег, в которых я ему, из сентиментальности, никогда не отказывал. Но чуть больше двух лет назад между нами произошел конфликт.

— Вы не дали ему денег?

Коул пожал плечами.

— Видите ли, я просто спросил, когда он намерен вернуть мне те суммы, что занял ранее. Он пришел в дикую ярость и выскочил из комнаты. Той самой, где мы сейчас находимся.

— А потом?

— Он улетел той же ночью, неожиданно для меня, но не с пустыми руками.

— Он увез с собой то, что принадлежало вам?

— Да.

— И вы хотели бы, чтобы он вам это вернул?

— Да.

— Что именно?

— В этой комнате стоял сейф. Анджело легко открыл его, вероятно, в поисках денег. Но нашел нечто лучшее. Мои микрофильмированные записи, которые я вел много лет. Очень подробные, как я уже отмечал.

— Как он открыл сейф? Пилкой для ногтей?

Коул вздохнул и покачал головой.

— Анджело далеко не глуп. Он мог учиться, если хотел, и мои спонсоры и их помощники с удовольствием делились с ним своим мастерством, когда он бывал в Нью-Йорке. Он многое позаимствовал от них, в том числе и умение вскрывать сейфы. Меня внезапно вызвали в другой город, слуги спали, так что Анджело никто не мешал.

Я поднялся, прошел к столику, на котором стояла бутылка бренди, плеснул из нее в свой бокал. Затем направился к камину, полюбовался горящими поленьями и, наконец, повернулся к Коулу. Тот не спускал с меня глаз.

— В основном мне все понятно, — начал я. — Анджело узнал, что вы постоянно передавали информацию полиции, ФБР и еще бог знает кому. Если вашим коллегам или спонсорам, или как там вы их называете, станет известно об этом, вы проживете день, максимум, два. Поэтому Анджело шантажом выудил у вас чуть ли не миллион долларов. Но мне не ясно, почему Анджело решил убедить всех, что он умер? И почему вы пришли к выводу, что именно я могу снять вас с крючка?

— Дело довольно запутанное, мистер Которн.

— Когда речь заходит о миллионе долларов, простотой обычно и не пахнет.

— Тут вы, конечно, правы. Но сначала давайте поговорим о вас. Я хочу, чтобы вы нашли Анджело Сачетти, взяли у него мои записи и вернули мне. За это я готов заплатить вам пятьдесят тысяч долларов.

— В Лос-Анджелесе упоминалось двадцать пять тысяч.

— Ситуация несколько изменилась.

— И потребовала удвоения моего вознаграждения?

— Да. Разумеется, плюс расходы.

— Хорошо. Будем считать, что я готов принять ваше предложение.

— Я надеялся, что так и будет.

— Я еще не принял, но готов принять. Где я найду Анджело?

— В Сингапуре.

Я уставился на Коула.

— То есть он так и оставался в Сингапуре?

Коул покачал головой.

— После того, как он исчез, и все решили, что он умер, Анджело объявился в Себу-Сити на Филиппинах. Оттуда отправился в Гонконг, а восемнадцать месяцев назад развернул активную деятельность в Сингапуре.

— Какую деятельность?

— Азартные игры, заключение пари, ссуда денег под грабительские проценты, в последнее время — страховка мелкого бизнеса.

— По-простому — защита от предполагаемых налетчиков?

— Если хотите, да, — Коул поднялся и тоже подошел к камину. Посмотрел на огонь. — В моих отношениях с государственными учреждениями, мистер Которн, как я и упоминал ранее, имеют место взаимные услуги. Государству известно, что Анджело не умер, что он побывал на Себу и в Гонконге и чем он занимается в Сингапуре.

— Так вы и получили его фотографии. От государственных учреждений.

— От государственных учреждений, — подтвердил Коул.

— Хорошо, с этим все ясно. Но почему он решил прикинуться мертвым?

— Потому что не хотел жениться.

Кто-то глубоко вздохнул, и к моему крайнему удивлению я понял, что вздыхал я.

— Вы сказали, что дело довольно запутанное.

— Да, говорил.

— Может, попробуем распутать этот клубок?

— Все, возможно, не так уж и сложно, но требует разъяснений.

— Я узнал уже довольно много. Так что еще какие-то подробности мне не повредят.

Коул кивнул.

— Я уверен, что нет, мистер Которн.

Он вернулся к кожаному креслу, сел. Впервые за вечер сковывающее его напряжение прорвалось наружу. Его руки не находили себе места, он то и дело перекрещивал ноги.

— Среди моих спонсоров и их помощников бракосочетанию придается очень важное значение. Практически все они католики, хотя бы номинально, и разводов не признают. Если женятся, то на всю жизнь, и в силу специфики их занятий стремятся к тому, чтобы дети одной группы моих спонсоров женились или выходили замуж за детей другой группы.

— Я слышал, что их называют семьями, а не группами.

— Хорошо. Давайте пользоваться этим термином. Анджело очень приглянулся членам одной нью-йоркской семьи, возглавляемой Джо Лозупоне. Вы, несомненно, слышали о нем?

Я кивнул.

— Сам Лозупоне даже прилетел в Вашингтон, чтобы повидаться со мной. Он предложил выдать свою дочь, Карлу, за Анджело.

— А почему он не обратился к Анджело?

— Потому что такие вопросы решаются родителями. За Карлу давали солидное приданое, а Анджело, будь на то его желание, мог бы занять достойное место в семейной фирме.

— И что вы предприняли?

— Когда Анджело приехал в Вашингтон, передал ему предложение Лозупоне. Он согласился и тут же вытянул у меня пятнадцать тысяч. Я думаю, он сильно проигрался, то ли в карты, то ли на бегах. Я сообщил о его согласии Лозупоне, а тот — дочери, она тогда училась на втором курсе, кажется, в Уэллсли[6]. Сам Лозупоне не закончил и восьми классов.

— И что потом?

— Помолвка состоялась в Нью-Йорке. Лозупоне устроил званый обед. Девушка, которую Анджело не видел много лет, приехала из Массачусетса, Анджело прилетел из Лос-Анджелеса или Лас-Вегаса. Они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Анджело сказал мне, что отказывается жениться, и в тот же вечер вернулся в Лос-Анджелес. Я тут же связался с Лозупоне и тактично предложил ему отложить свадьбу на какое-то время, чтобы дать девушке возможность получить диплом и, быть может, поездить по Европе. Лозупоне тут же согласился. Я позвонил Анджело, и хоть один раз он поблагодарил меня от души. Он даже позвонил Лозупоне и занял у него пять тысяч долларов, уже в качестве будущего зятя. Так вот, два года назад Карла заканчивала колледж, и семья Лозупоне начала подготовку к свадьбе.

— Тогда-то Анджело и решил умереть.

— Да. Но ему требовались деньги, поэтому он приехал в Вашингтон и вскрыл мой сейф. Затем исчез в Сингапуре, а несколько месяцев спустя начал шантажировать меня. У Лозупоне были свои источники информации, и он также выяснил, что Анджело не умер. Он пришел в ярость и обратил свой гнев на меня. Наши отношения резко ухудшились, а в конце концов дело дошло до полного разрыва. Лозупоне объявил своей семье и четырем другим семьям Нью-Йорка, что считает меня личным врагом, а ссориться с Джо Лозупоне я бы не посоветовал никому.

Я пожал плечами.

— Почему же вы не избавились от него, как от остальных?

— Я еще отвечу на этот вопрос. Когда стало известно о смерти Анджело, Карла надела траур. Когда выяснилось, что он жив, Лозупоне поклялся, что он женится на Карле. Для него это вопрос чести, и тут он не пойдет ни на какие компромиссы. Одновременно предпринимались попытки погасить костер вражды между мною и Лозупоне. Ко мне приезжал представитель другой нью-йоркской семьи. Он предложил, что я подберу Карле сопровождающего, с которым та поедет в Сингапур, найдет Анджело и выйдет за него замуж. Я согласился. Согласился найти вас, мистер Которн.

— Тогда вы допустили ошибку. Но вы все еще не сказали мне, почему не отправили Лозупоне за решетку, передав ФБР или кому-то еще соответствующие сведения.

— Потому что, мистер Которн, у меня их нет. Анджело прихватил с собой единственный экземпляр. И мне необходим этот микрофильм. Он нужен мне позарез, и эта история с Карлой позволяет лишь выиграть время.

— Но он по-прежнему будет шантажировать вас. Ему наверняка хватит ума снять копию.

— Шантаж меня не волнует, мистер Которн. Я тревожусь из-за Лозупоне. Анджело можно купить, Лозупоне — нет. И не дай бог, чтобы что-то случилось с Анджело. Я не хочу, чтобы микрофильм попал в чьи-то руки. Если же он вернется в этот дом, никакой Лозупоне мне не страшен.

— Вы в незавидном положении, мистер Коул, — подвел я итог. — Я уже чуть ли не жалею о том, что не могу вам помочь.

Коул наклонился вперед, а когда он заговорил, в голосе его не осталось тепла, но зато появился акцент человека, выросшего в Восточном Гарлеме, где выживали сильнейшие.

— Не болтайте ерунды, Которн. Видите вон тот телефон на моем столе? Стоит мне позвонить, и к завтрашнему утру жена вашего партнера окажется в больнице с кислотными ожогами, а они плохо поддаются лечению.

— Не вздумайте!

— Мне терять нечего, — бесстрастно ответил он.

— Вы так и не выбрались оттуда, не так ли?

— Откуда?

— Из канавы.

— Это не игра, дружочек. И ради вашего физического, а также умственного здоровья вы сделаете то, о чем я вас прошу. Отвезете Карлу в Сингапур и заберете документы у Анджело.

— Как?

— Мне все равно, как. Это ваше дело. Действуйте через Карлу. Очаруйте ее. Скажите Анджело, что в обмен на документы вы добьетесь, чтобы она и ее семья, самое главное, семья, отстали от него. Решите сами, что нужно делать. За это вы и получите пятьдесят тысяч долларов.

Вот тут я принял решение, то самое решение, которое, я давно это знал, принять мне придется. Я встал и направился к двери.

— Кислота, Которн, — крикнул вслед Коул. — Вы забываете про кислоту.

Я остановился и повернулся к нему.

— Я ничего не забываю. Я поеду, но не из-за того, что вы мне только что рассказали. Я еду сам по себе и не собираюсь брать с собой никаких женщин.

— Это обязательное условие, — возразил он. — Мне необходимо выиграть время.

— В этом я вам не помощник.

— Она поедет.

— Почему ей не поехать одной? Она сможет уговорить Анджело жениться на ней, и они проведут медовый месяц в Паго-Паго.

— Я в этом сильно сомневаюсь.

— Почему же?

— Полтора года назад в Сингапуре Анджело женился на китаянке.

Глава 9

Потом мы поговорили еще минут пятнадцать-двадцать, но, скорее, о пустяках, после чего Джо, телохранитель и мастер на все руки, проводил меня к длиннющему «кадиллаку», в котором, к моему удивлению, не оказалось вежливого мистера Раффо. Вероятно, и выпускники Йеля не могли обойтись без ночного отдыха.

В отеле я разделся, сел у окна и долго смотрел на огни Вашингтона. Я думал о Чарльзе Коуле, оставшемся в гигантском особняке с белыми колоннами, и гадал, почему у него нет семьи и жена не ждет в уютной спальне главу дома, размышляющего в библиотеке над тем, как бы сохранить себе жизнь. Думал я и о том, что хотел от меня Коул, об Анджело Сачетти. Почему-то в голову полезли мысли насчет того, как он потратил полученные от Коула деньги. Я решил, что, скорее всего, просто прокутил их. На этом мои раздумья закончились, я лег в постель и тут же заснул. Спал я хорошо, до восьми утра, когда меня разбудил стук в дверь номера. Я поднялся, накинул халат и пошел на шум.

— Кто там?

— ФБР. Откройте.

— О боже, — выдохнул я и открыл дверь.

Ему давно следовало побриться, а пиджак его синего костюма, мятый и в пятнах, едва сходился на животе. Он протиснулся мимо меня в номер, спросив попутно: «Как дела, Которн?» Я закрыл дверь.

— Вы не из ФБР. Вы даже не детектив отеля.

— Неужели вы принимаете меня за обманщика? — и он бросил на один из стульев бесформенную шляпу.

Его высокий лоб переходил в бледную обширную лысину, к которой прилепилось несколько прядей черных волос. На висках и над ушами волосы изрядно поседели. Большое круглое лицо, двойной подбородок. Полопавшиеся сосуды на щеках и белках глаз. Проницательный, расчетливый взгляд.

— Я — Сэм Дэнджефилд.

— Тот самый Дэнджефилд из ФБР?

— Вот именно.

— Никогда не слышал о вас. Чем вы можете подтвердить ваши слова?

Дэнджефилд посмотрел в потолок.

— Ну это же надо, буквально все смотрят эти паршивые телесериалы, — его синие глаза уставились на меня, и на этот раз я отметил в них живость и глубокий ум. — У меня есть чем их подтвердить. Хотите взглянуть?

— Даже тогда я вам не поверю.

Дэнджефилд начал рыться в карманах, наконец, нашел черный бумажник и протянул его мне. В нем находилось удостоверение, подтверждающее, что меня посетил Сэмюель К. Дэнджефилд, агент Федерального бюро расследований. Я вернул бумажник хозяину.

— Так чем я могу вам помочь?

— Во-первых, можете предложить мне выпить, — и Дэнджефилд направился к бутылке виски, все еще стоящей на кофейном столике. — Хочется выпить, — в один бокал он налил виски, в другой — воды из ведерка, в котором вечером был лед, выпил виски, затем — воду, вновь плеснул в бокал виски, вернулся к столу, на котором отдыхала его шляпа, сбросил ее на пол и сел, удовлетворенно вздохнув. — Так-то лучше. Гораздо лучше.

Я придвинулся к телефону.

— Я как раз собирался заказать завтрак. Составите мне компанию или ограничитесь только виски?

— Вы платите?

— Я.

— Яичницу из четырех яиц, с двойной порцией ветчины, жареный картофель, побольше тостов и кофе. Пусть принесут еще одну бутылку.

— В восемь утра?

— Ладно, попытаюсь уговорить коридорного, когда он заявится сюда, — он оценивающе глянул на бутылку. — Из этой не напьется и воробей.

— Как насчет льда?

— Привык обходиться без него.

Пока я заказывал завтрак, Дэнджефилд отыскал в карманах смятую пачку сигарет, но она оказалась пустой.

— У вас есть сигареты? — спросил он, когда я положил трубку.

Я взял пачку с кофейного столика и бросил ему.

— Что-нибудь еще?

— Если у вас есть электрическая бритва, я ей воспользуюсь после завтрака, — он провел пальцем по щетине на подбородке.

— Вы действительно хотели меня видеть или вам не хватило денег на завтрак? — поинтересовался я.

— Я к вам по делу, — пробурчал Дэнджефилд.

— Какому же?

— Об этом мы еще успеем поговорить. А пока примите душ и оденьтесь. В этом глупом халате вы напоминаете мне альфонса.

— Идите вы к черту, — я направился к спальне, но на пороге обернулся. — Если принесут завтрак, подделайте на чеке мою подпись. В этом вы, должно быть, мастер. И добавьте двадцать процентов чаевых.

Дэнджефилд помахал мне рукой.

— Пятнадцати процентов более чем достаточно.

Гордость ведомства мистера Гувера поглощал завтрак, когда я вышел из спальни. Я придвинул стул, снял металлическую крышку с моей тарелки, без энтузиазма посмотрел на яйцо всмятку. Дэнджефилд налил виски в кофе и пил, шумно прихлебывая.

— Давайте ешьте. Если не хотите, могу вам помочь.

— Надо поесть, — ответил я и принялся за яйцо.

Дэнджефилд расправился с яичницей, ветчиной, картошкой и тремя чашками щедро сдобренного виски кофе до того, как я покончил с одним яйцом и выпил одну чашку. Он откинулся на спинку стула и похлопал себя по животу.

— Ну, теперь можно жить.

Я положил вилку на стол и посмотрел на него.

— Так что вам от меня нужно?

— Информация, братец Которн, информация. Этим я зарабатываю на жизнь. Вы знаете, чего я достиг после двадцати семи лет службы в Бюро? Я — паршивый-13-й, вот кто я такой. А как вы думаете, почему? Потому что у меня нет, как они выражаются, задатков руководителя. Знаете, сколько зарабатывает 13-й? Мне пять раз повышали жалование и теперь дают аж 16809 долларов в год. О боже, столько же получают сопляки, только что закончившие юридический факультет! А что у меня есть, кроме этих жалких грошей? Домишко в Боувье, за который я еще не расплатился, двое детей в колледже, четыре костюма, машина, купленная пять лет назад, и толстая жена.

— Вы забыли про жажду, — напомнил я.

— Да, и жажда.

— И жаждете вы не только виски.

Дэнджефилд ухмыльнулся.

— А вы не так глупы, как мне поначалу показалось, братец Которн.

— Я прилежно учился в вечерней школе. Но одного я никак не возьму в толк. Зачем изображать пьянчужку? Вы — не алкоголик, даже не можете прикинуться алкоголиком. У вас отменный аппетит, а алкоголик едва притрагивается к еде.

— А я думал, что у меня неплохо получается, — вновь ухмыльнулся Дэнджефилд. — Делаю я это для того, чтобы собеседник расслабился, подумал, что я слушаю невнимательно, да и едва ли понимаю то, что он говорит. Обычно этот прием срабатывает.

— Только не со мной.

— Ладно, — Дэнджефилд ногтем мизинца выковырял из зубов кусочек ветчины, оглядел со всех сторон, а затем бросил на ковер. — У вас неприятности, Которн.

— У кого их нет.

— Такие, как у вас, бывают не у всякого.

— Может, вы выразитесь конкретнее.

— Конечно. Ваша жизнь висит на волоске.

— Какое счастье, что рядом со мной агент ФБР, готовый придти на помощь!

Дэнджефилд зло посмотрел на меня.

— Вам не нравится, да?

— Кто?

— Толстяк в дешевом костюме, который врывается к вам в восемь утра и пьет ваше виски.

— Давайте обойдемся без этого. Будь вы пьяницей, вас бы в пять минут вышибли с работы.

Дэнджефилд улыбнулся.

— Тогда пропущу еще рюмочку, чтобы успокоить нервы, — он прошел к кофейному столику, налил себе виски и вернулся к стулу, на котором сидел, с бокалом и бутылкой. — Не хотите составить мне компанию? Коридорный принесет вторую бутылку в десять часов.

— В десять у меня самолет.

— Есть другой, в двенадцать. Полетите на нем. Нам надо поговорить.

— О чем?

— Не валяйте дурака, — Дэнджефилд поднял бокал и улыбнулся. — Мне редко удается выпить «Чивас Регал». Слишком дорогое удовольствие.

— Для меня тоже.

— Но Чарли Коул может себе это позволить, а?

— Похоже, что да.

Я встал из-за стола и перебрался на один из диванов. Дэнджефилд подождал, пока я сяду, одним глотком осушил бокал, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Пока хватит. Теперь давайте поговорим.

— О чем? — повторил я.

— О вас, Чарльзе Коуле и Анджело Сачетти. Для начала хватит?

— Вполне.

Дэнджефилд откинулся на спинку стула и вновь начал изучать потолок.

— Вчера вы прилетели рейсом «Юнайтед», и в аэропорту Даллеса вас встретил Джонни Раффо с катафалком, на котором обычно разъезжает по Вашингтону Коул. В половине седьмого Раффо оставил вас в отеле, а часом позже увез оттуда. Без десяти восемь вы приехали в дом Коула и пробыли там до одиннадцати, а потом катафалк доставил вас обратно в отель. Вы никому не звонили. Я лег спать в два часа ночи, а встал в шесть утра, чтобы добраться сюда к восьми. Я живу в Боувье, знаете ли.

— Вы мне говорили.

— А вот кое-чего я вам не сказал.

— Что именно?

— Я не хочу, чтобы с Чарльзом Коулом что-то случилось.

— Он тоже. Дэнджефилд фыркнул.

— Можете поспорить на последний доллар, что не хочет. Положение у Чарльза Коула незавидное. Мало того, что Анджело сосет из него деньги, так он еще поссорился с Джо Лозупоне, а ссоры с ним я бы не пожелал и своему врагу. Чарли говорил вам об этом?

— В самых общих чертах.

— Я знал одного парня, с которым Джо Лозупоне поссорился в начале пятидесятых годов. Так Лозупоне прикинулся овечкой, обещал все забыть и пригласил этого парня на обед. Когда все наелись и напились, друзья Лозупоне достали ножи и разрезали этого парня на мелкие кусочки. А их жены, в роскошных туалетах, ползали по полу на руках и коленях, убирая то, что от него осталось.

— И что вы после этого сделали?

— Я? Ничего. Во-первых, не мог ничего доказать, а во-вторых, Джо не нарушил ни одного федерального закона.

Я встал.

— Пожалуй, все-таки выпью.

— Прекрасная идея.

Я взял два чистых бокала и прогулялся в ванную за водой. Вернувшись, спросил Дэнджефилда, разбавить ли ему виски. Он отказался. Я налил ему на три пальца чистого виски, себе — поменьше и добавил воды.

— Вы не похожи на человека, который привык пить виски в восемь утра, — прокомментировал Дэнджефилд, когда я протянул ему бокал.

— Только не говорите тренеру, — усмехнулся я.

— У вас цветущий вид. Вот я и подумал, долго ли вы сможете сохранить его.

— Я думал, вас заботит Коул, а не я.

— Меня не заботит старина Коул. Я лишь хочу, чтобы с ним ничего не случилось до того, как он все принесет.

— Что все?

— Некую информацию, которую он уже два года обещает передать нам.

— О ком?

— О Джо Лозупоне, о ком же еще.

— У него ее больше нет, — и я откинулся назад, готовый насладиться изумлением Дэнджефилда.

Он, однако, отреагировал не так, как я ожидал. На мгновение оцепенел, затем поставил бокал на стол, оглядел гостиную, наклонился вперед, оперся локтями на колени и уставился в ковер.

— Что значит, у него ее больше нет? — едва слышно спросил Дэнджефилд.

— Информация у Анджело. В Сингапуре.

— У Коула должны быть копии, — он не отрывал взгляда от ковра.

— Как видите, нет.

— Он сам сказал вам об этом, не так ли?

— А как иначе я мог это узнать?

— Вы не лжете, — сообщил он ковру. — Нет, вы не лжете. Вы не так умны, чтобы лгать.

Он поднял голову, и мне показалось, что его глаза переполняла острая тоска. Но выражение глаз тут же изменилось, так что, возможно, я и ошибся.

— Я никогда не был в том доме, знаете ли, — выдохнул он.

— В каком доме?

— Коула. Мы работаем вместе уже двадцать три года, и я ни разу не был в его доме. Я слушал его болтовню насчет взаимодействия и компромиссов в десятках баров самых захудалых городков Мэриленда, и слушал, не перебивая, потому что он всегда поставлял нам нужную информацию. Я сидел в этих паршивых барах, пил дрянное виски, а он трепался и трепался об «общих целях» и «саморегулировании преступного мира». Можно выслушать что угодно, если в итоге получаешь то, за чем приехал. И все это время я умасливал его ради одного. Только одного.

— Джо Лозупоне, — вставил я. Дэнджефилд с упреком посмотрел на меня.

— Вы думаете, это забавно, да? Вы думаете, я должен впасть в отчаяние, потому что кто-то украл сведения, за которыми я охотился двадцать пять лет? У вас отменное чувство юмора, Которн.

— Двадцать пять лет — большой срок, и я не говорил, что это смешно.

Дэнджефилд вновь продолжил беседу с ковром, обхватив руками свою большую голову.

— Все началось во время Второй мировой войны. С талонов на бензин, которые циркулировали на черном рынке. Но вы, наверное, слишком молоды, чтобы помнить их.

— Я помню. Моему отцу приходилось их добывать.

— Тогда я вышел на Лозупоне. Талонов у него было на сто миллионов галлонов, и он потихоньку торговал ими, но успел сбыть всю партию какой-то мелкотне, прежде чем мы поймали его с поличным. Талоны, конечно, мы забрали, но Лозупоне вышел сухим из воды.

— Выпейте еще, — предложил я. — У вас поднимется настроение.

Но Дэнджефилд исповедовался ковру.

— После войны он расширил сферу своей деятельности. Бюро поручило мне следить за ним. Мне одному. Я наладил отношения с Коулом, и на основе получаемой от него информации посадил за решетку многих и многих, но не мог и близко подступиться к Лозупоне, состояние которого росло как на дрожжах. Чем он только теперь ни занимается! Грузовые перевозки, фабрики по изготовлению одежды, банки, профсоюзы, даже инвестиционные фирмы, а деньги туда поступают от азартных игр, приема ставок, проституции и прочей преступной деятельности. Сейчас у него миллионы. Знаете ли, мы с Лозупоне практически одного возраста. Он послал свою дочь в Уэллсли, а я, с превеликим трудом, в университет Мэриленда. Он не окончил и восьми классов, а у меня диплом юриста. У него в заначке по меньшей мере тридцать пять миллионов, а у меня на банковском счету 473 доллара 89 центов, да еще на две тысячи облигаций, которые я никак не переведу в наличные.

— Вы взяли не ту сторону.

Тут он посмотрел на меня и покачал головой.

— Может вы и правы, Которн, но уже поздно менять союзников. Приглядитесь ко мне. Двадцать пять лет я ловил жуликов, бандитов, мошенников. Я сам стал таким же, как они. Говорю на их языке. Иногда мне даже кажется, что я их люблю. О боже, вы наверняка представляли себе, кто окажется за дверью, когда я крикнул: «ФБР». Вы ожидали увидеть молодого супермена в строгом костюме, с безупречными манерами. А что получили. Старика пятидесяти одного года от роду, одетого в рванье, с манерами свиньи, не так ли?

— Мне кажется, вам надо выпить.

— Знаете, почему я так выгляжу?

— Почему?

— Потому что им это не нравится.

— Кому?

— Всем этим эстетам в Бюро. Ну и черт с ними. Я прослужил двадцать семь лет, осталось еще три года, и я знаю больше, чем все они, вместе взятые, поэтому попрекать меня они не станут. Я работаю с Чарли Коулом, и только поэтому им придется гладить меня по шерстке.

Я подошел к нему, взял пустой бокал, налил виски и протянул ему.

— Вот, выпейте, а потом можете поплакать у меня на плече.

Дэнджефилд принял у меня бокал.

— Я слышал, вы чуток свихнулись, Которн. Что-то у вас с головой?

— Правда?

— Парни с побережья говорят, что вы тронулись умом, потому что взяли на себя вину за смерть старины Анджело.

— Что еще сказали вам эти парни?

— Что Коллизи и Полмисано начали выкручивать вам руки.

Я сел на диван, положил ногу на ногу.

— Можете сказать парням, что они правы.

— Так что хочет от вас Чарли Коул?

— Во-первых, чтобы я освободил его от шантажа Анджело.

— Анджело в Сингапуре. Я слышал, процветает.

— Это вы передали Коулу его фотографии?

Дэнджефилд кивнул.

— Да. Мне стало известно, что Чарли переводит крупные суммы из Швейцарии в Сингапур. И предположил, что деньги идут к Анджело. Я оказался прав?

— Безусловно.

— Чем же Анджело прижал его?

— Утащил всю информацию, которую Коул скармливал вам двадцать лет. И пообещал, что передаст все его друзьям в Нью-Йорке, если не будет регулярно получать деньги.

Дэнджефилд почесал нос, нахмурился.

— И компрометирующие материалы на Лозупоне тоже у Анджело?

— Единственная копия, хотя, теперь уже копии.

— А какова ваша роль?

— Если я не привезу этих материалов, он намерен плеснуть кислотой в лицо жены моего партнера.

— И что вы ему ответили?

— Обещал побывать в Сингапуре. Но я полетел бы и так, узнав, что Сачетти жив. Если б он объявился в другом месте, полетел бы и туда.

Дэнджефилд медленно кивнул.

— Парни говорили, что вы чуток свихнулись. Они не ошиблись.

— Почему?

— Потому что вы не знаете, чем вам все это грозит.

Я встал и вылил остатки шотландского в свой бокал.

— Мне кажется, вы об этом уже упоминали.

— Я не вдавался в подробности.

— Пора перейти к ним?

— Еще нет. Сначала нам надо спланировать операцию.

— Какую?

Дэнджефилд улыбнулся, раскованно, даже радостно.

— Операция будет состоять в следующем: вы должны взять у Анджело компрометирующие материалы на Джо Лозупоне и передать их мне.

Глава 10

В международном аэропорту Лос-Анджелеса я взял такси, которое доставило меня к старому супермаркету между Ла-Бреа и Санта-Моника. На ленч с Триплетом я опоздал, но у меня оставалось немало времени, прежде чем отправиться в «Беверли-Уилшир», где Карла Лозупоне хотела бы встретиться со мной в шесть вечера.

— Кто-то позвонил час назад, — сообщил мне Триппет. — Голос звучал довольно враждебно.

— Другого от них ждать не приходится.

Триплет пожелал узнать обо всем, что произошло со мной, и я рассказал, опустив только угрозу Коула в отношении его жены. Рассказал я Триплету и о плане Дэнджефилда, посредством которого я мог заполучить у Сачетти необходимую тому информацию. В самолете полтора часа я обдумывал его план и пришел к выводу, что в результате скорее всего окажусь в одном из двух мест: то ли в больнице, то ли на кладбище.

— Разумеется, вы на это не пойдете? — Триппет отбросил со лба прядь седых волос.

— Другого мне просто не остается. Так что полечу в Сингапур и отыщу там Анджело Сачетти.

— А компрометирующие материалы?

— Не знаю. Если он отдаст их мне, прекрасно. Но я не думаю, что попытаюсь отнять их у него силой.

Триппет оглядел письменный стол.

— Где мы храним наши бланки?

— В нижнем левом ящике.

Он достал чистый бланк, вынул из кармана перьевую ручку и начал писать.

— В Сингапуре вы никого не знаете, не так ли?

— Только Анджело Сачетти.

— Я дам вам рекомендательное письмо к Сэмми Лиму. Очень милый человек. Мы вместе учились в школе.

— Первый раз слышу о нем.

— Возможно. — Триппет продолжал писать, — Его дедушка вместе с моим основали одну из первых китайско-британских экспортно-импортных компаний в Сингапуре. «Триппет и Лим, лимитед». Тогда это произвело фурор. Полное имя Сэмми Лима — Лим Панг Сэм. Теперь он исполнительный директор, и ему принадлежит основной пакет акций, хотя часть их осталась и у меня. Мы не виделись уже много лет, но переписываемся регулярно.

Триппет лихо расписался, спросил, есть ли у меня промокательная бумага, на что я ответил отрицательно, потому что не пользовался ею, так же как и перьевыми ручками. Триппет ответил на это, что терпеть не может шариковых, а я заявил, что он — враг прогресса. Пока мы препирались, чернила высохли, и он протянул мне письмо. Четким, разборчивым почерком он написал следующее:

«Дорогой Сэмми!

Письмо передаст тебе Эдвард Которн, мой добрый друг и деловой партнер. Он в Сингапуре по весьма конфиденциальному делу, и я буду очень признателен тебе, если ты сможешь оказать ему содействие.

Ты задолжал мне письмо и все откладываешь и откладываешь давно обещанный визит в Штаты. Барбара жаждет увидеть тебя вновь.

Твой Дикки».

— Дикки? — переспросил я, возвращая письмо.

Триппет нашел на столе конверт.

— Мы же вместе ходили в школу, — он сложил письмо, положил его в конверт и протянул мне.

— Премного благодарен, — и я сунул конверт во внутренний карман пиджака.

— Пустяки. Когда вы отправляетесь?

— Не знаю. Сначала мне надо сделать прививку от ветряной оспы, а остальное будет зависеть от благородной Карлы и ее желаний.

Триппет покачал головой.

— Я никак не пойму, Эдвард, почему вы согласились выступить в роли ее сопровождающего, или кавалера, или как это у них называется.

— Потому что, как выяснилось, легче согласиться, чем отказаться. А может, мне просто нравится, когда о меня вытирают ноги.

Триппет нахмурился.

— Похоже на жалость к себе.

— После поездки в Сингапур я от нее избавлюсь.

— Вы многое ставите на эту поездку, не так ли?

— Да, — кивнул я. — Многое. А вы не поставили бы?

— Не знаю, — ответил он. — В моей, довольно бессистемной жизни я иногда пытался лечиться географией. Но у этого лекарства всегда оказывался негативный побочный эффект.

— Какой же?

— Мне приходилось брать с собой себя.

Мы прогулялись в бар на углу, выпили, и Триппет рассказал мне, как идут дела у Сиднея Дюрана. Он навестил Сиднея утром, и наш главный специалист по жестяным работам сказал, что их было четверо. Они встретили его около пансиона, где он жил, и отвезли на тихую улочку рядом с бульваром Заходящего солнца. Двое держали его, третий зажимал рот, а четвертый захлопывал дверцу. Затем они попрыгали в машину и умчались, а Сидней, с переломанными руками, вышел на бульвар, где его и подобрали студенты. В темноте он не разглядел лиц бандитов и не мог описать их ни Триппету, ни полиции.

— Я заверил его, что с руками все будет в порядке, — добавил Триппет. — Когда он выпишется из больницы, я возьму его к себе домой, чтобы Барбара приглядывала за ним.

— Я, возможно, не сумею заглянуть к Сиднею, но вы скажите ему, что мы используем его в торговом зале, пока руки окончательно не заживут. Скажите, что мы будем готовить его на должность управляющего.

— Знаете, Эдвард, иногда меня просто поражает переполняющий вас гуманизм.

— Иногда, Дикки, он поражает и меня самого.

Триппет не спеша зашагал домой, а я постоял на углу пятнадцать минут, прежде чем поймал такси, доставившее меня к «Беверли-Уилшир» в пять минут седьмого. Я спросил у портье, в каком номере остановилась мисс Лозупоне, но мне ответили, что в этом отеле таких справок не дают, и, если мне нужна мисс Лозупоне, я могу связаться с ней по внутреннему телефону. Я осведомился у портье, где эти телефоны, он показал, я снял трубку одного из них и попросил телефонистку коммутатора отеля соединить меня с мисс Карлой Лозупоне. Мне ответил мужской голос.

— Мисс Лозупоне, пожалуйста.

— Это Которн?

— Да.

— Поднимайтесь. Она вас ждет.

Я спросил у голоса, в каком номере, получил ответ, поднялся на седьмой этаж, прошел по коридору и постучал в дверь. Ее приоткрыл высокий мужчина лет тридцати с длинными волнистыми черными волосами.

— Вы Которн?

— Я — Которн.

— Заходите.

Он приоткрыл дверь чуть шире, чтобы можно было протиснуться бочком.

Я оказался в номере, обставленном в испанском стиле. Черное полированное дерево, красный бархат обивки, блестящие медные головки обойных гвоздей. Столики, то ли мавританские, то ли сработанные в Мексике, картины с крестьянами в сомбреро, подпирающими белые стены домов в ярко-желтом солнечном свете.

Она сидела на длинном низком диване. В синем платье, оканчивающемся гораздо выше колен. Черные, коротко стриженные волосы обрамляли пару темных глаз, классический нос с чуть раздувающимися ноздрями и рот с полными, надутыми губками. Если б не надутые губки и очень маленький подбородок, ее при желании можно было бы считать красавицей. Но вот в ее чувственности никаких сомнений не было. И у меня создалось впечатление, что эту свою особенность она сознательно выпячивала.

— Значит, вы — та самая сиделка, которую решил приставить ко мне дядя Чарли, — похоже, для нее желания дяди Чарли не являлись законом.

— Дядя Чарли — это Чарльз Коул? — переспросил я.

— Совершенно верно.

— Тогда я — та самая сиделка, которую он решил приставить к вам.

Она наклонилась вперед, чтобы взять с низкого, длинного столика, стоящего перед диваном, высокий бокал. Синее платье чуть распахнулось, чтобы показать мне, что Карла обходится без бюстгальтера. Она отпила из бокала и вновь посмотрела на меня.

— Присядьте. Хотите что-нибудь выпить? Если да, Тони вам нальет. Это — Тони.

Я сел на стул с высокой спинкой, придвинув его к столу перед диваном, и уже хотел поздороваться с Тони, но начались судороги, потом меня прошиб холодный пот, и Анджело Сачетти начал медленно падать в воду, заговорщически подмигивая мне. Потом все закончилось, и Карла Лозупоне с любопытством взглянула на склонившегося надо мной Тони.

— Теперь я выпью, — я достал из кармана платок и вытер пот с лица.

— Дай ему выпить, — приказала Карла. Тони с сомнением посмотрел на меня.

— Что это с вами?

— Спиртное — лучшее лекарство, — отшутился я.

Он прошел к столику, заставленному бутылками, налил что-то в бокал, вернулся ко мне.

— Бербон[7] пойдет? — он протянул мне полный бокал.

— Спасибо.

— Что это у вас, какая-то форма эпилепсии? — спросила Карла.

— Нет, у меня не эпилепсия.

— А я думала, эпилепсия. Вы отключились на пять минут.

— Нет, не на пять. На сорок секунд, максимум на минуту. Я засекал время.

— Такое случается часто?

— Каждый день. Только сегодня чуть раньше, чем всегда.

Карла выпятила нижнюю губу.

— Зачем же мне сиделка, которая ежедневно в шесть вечера бьется в судорогах?

— Придется вам приноравливаться.

— Как? Совать в рот деревяшку, чтобы вы не прикусили язык? Кажется, вы должны приглядывать за мной, мистер Которн или как вас там?

— По-прежнему, Которн. Эдвард Которн.

— Вы хотите, чтобы я вышвырнул его вон? — осведомился Тони, направляясь к моему стулу.

— Скажите ему, что этого делать не следует, — предупредил я.

Карла Лозупоне глянула на меня, потом — на Тони. Облизнула нижнюю губу розовым язычком.

— Вышвырни его, Тони.

Высокий мужчина с вьющимися черными волосами положил руку на мое левое плечо.

— Вы слышали, что сказала дама.

Я вздохнул и выплеснул содержимое моего бокала ему в лицо. Затем встал. Руки Тони взметнулись к лицу, и я ударил его дважды, чуть ниже пояса. Он согнулся пополам, навстречу моему поднимающемуся колену, которое угодило ему в подбородок, а пока он падал, я ударил его, не слишком сильно, ребром ладони по шее. И Тони распластался на полу. Я поднял с толстого ковра упавший бокал, прогулялся к столику с бутылками и налил себе шотландского виски. Вернулся к стулу, перешагнув через лежащего Тони, и сел.

Карла Лозупоне следила за мной, раскрыв от изумления рот.

Я поднял бокал, показывая, что пью за ее здоровье, пригубил виски.

— Мне надоело, что мной все время помыкают. Меня уже тошнит от всех Лозупоне, Коулов, Коллизи. Но особенно меня тошнит от Анджело Сачетти, потому я и собираюсь в Сингапур. Возможно, наша встреча позволит мне избавиться от припадков. Если хотите поехать со мной, воля ваша. Если нет, Тони всегда составит вам компанию. Будет следить, чтобы в паспорт поставили визу и не украли багаж. С этим он вполне справится.

Карла Лозупоне задумчиво смотрела на меня.

— Как по-вашему, почему я лечу в Сингапур?

— Как я понимаю, чтобы создать крепкую семью.

— С Анджело? — она рассмеялась, как мне показалось, невесело. — Не болтайте ерунды. Я терпеть его не могу, а он — меня. У нас с детства взаимное отвращение.

— Какого детства? Анджело старше вас минимум на десять лет.

— На девять. Но он болтался в Нью-Йорке, когда мне было двенадцать, а ему — двадцать один. Вот тогда-то я и провела с Анджело один малоприятный день.

— Могу себе представить.

— Едва ли.

— Но почему вы согласились на помолвку и все прочее?

Она осушила бокал.

— Налейте мне еще, — я не шевельнулся, и она добавила. — Пожалуйста.

Я встал и взял у нее бокал.

— В Уэллсли должны были хоть чему-то научить вас. Что вы пьете?

— Водку с тоником.

Я налил водки, добавил тоника, принес Карле полный бокал.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Тут продают «Нью-Йорк таимс»?

— Уже нет, — ответил я. — Обходимся местными газетами.

— Тогда вам не доводилось читать, что пишут о моем отце.

— Я знаю, кто он такой.

— А мне приходится читать о нем постоянно. Как его только ни называют! Если верить репортерам, в Соединенных Штатах он — гангстер номер один. Как вы думаете, приятно читать такое о собственном отце?

— Не знаю. Мой отец умер.

Она помолчала, закурила, выпустила струю дыма в свой бокал.

— Наверное, он и есть.

— Что?

— Гангстер номер один Америки. Но он еще мой отец, и я его люблю. Знаете, почему?

— Почему?

— Потому что он любит меня, и я видела от него только добро.

— Веская причина.

— А теперь он попал в беду.

— Ваш отец? — спросил я.

— Да, и во всем виноват Чарльз Коул.

— Как я слышал, заварил кашу ваш отец.

— Вас ввели в заблуждение. Его заставили, а Анджело используют, как предлог.

— Вы всегда так рассказываете?

— Как?

— Урывками. Что-то отсюда, что-то — оттуда. А не попробовать ли вам начать сначала? Хорошая идея, знаете ли. Потом перейдете к середине, а в конце поставите точку. При удаче я смогу не потерять ход ваших мыслей.

Она глубоко вздохнула.

— Ладно. Давайте попробуем. Все началось несколько лет тому назад. Я училась на втором курсе в Уэллсли и приехала домой на уик-энд. Дело было в субботу, и они сидели в кабинете отца.

— Кто?

— Мой отец и его друзья. Или партнеры. Четверо или пятеро.

— Ясно.

— Я подслушивала. Из любопытства.

— Ясно, — повторил я.

— Дверь из кабинета в гостиную была открыта, и они не знали, что я там. Иногда они говорили по-итальянски, иногда переходили на английский.

— О чем шел разговор?

— О Чарльзе Коуле, или дяде Чарли. Они убеждали отца, что от него надо избавиться. Точнее, убить.

Карла прервалась и отпила из бокала.

— Я читала об этом. Я читала все, что могла найти, о моем отце, но никогда не слышала, чтобы они так говорили. И не смогла заставить себя уйти из гостиной.

— И что вы услышали?

Она снова глубоко вздохнула.

— Те, кто хотел убрать Коула, говорили, что он приобрел слишком большую власть, обходится чересчур дорого, а толку от него — пшик. Мой отец возражал, спор разгорался, они даже перешли на крик. Я даже не представляла себе, что мой отец может так говорить. В тот день они не смогли найти общего решения, но я видела, что мой отец обеспокоен. Он убеждал их, что Чарльз Коул знает слишком много, что у него полным-полно компрометирующих документов. И после смерти Коула они могут попасть не в те руки. Его партнеры не хотели его слушать.

— Но им пришлось? — вставил я. Карла кивнула.

— Он же номер один, так его называют. Им пришлось согласиться с ним, хотя бы на какое-то время. А шесть месяцев спустя, в родительский день, мой старик приехал в Уэллсли, — она уставилась в бокал. — Забавно, не правда ли?

— Что именно?

— Мой отец, въезжающий в Уэллсли на «мерседесе 600» в сопровождении Тони. Они все, разумеется, знали, кто он такой.

— Кто?

— Мои однокурсницы.

— И как они реагировали?

— А чего вы от них ожидали?

— Вас унижали?

Карла улыбнулась и покачала головой.

— Наоборот. Я купалась в лучах его славы. У них отцами были биржевые маклеры, юристы, президенты корпораций. И только у меня — живой, всамделишный гангстер, за рулем машины которого сидел настоящий бандит. То был мой отец, низенький толстячок, лысый, с восемью классами образования, говорящий с заметным акцентом. А мои сокурсницы вились вокруг него, словно он был знаменитым поэтом или политиком. Ему это понравилось. Очень понравилось.

— Но он приезжал не для того, чтобы повидаться с вами? — спросил я.

— Нет. Он приехал, чтобы попросить меня обручиться с Анджело. Раньше он не обращался ко мне ни с какими просьбами. Не просил ничего для себя. Я пожелала узнать причину, и он все мне объяснил. Впервые он говорил со мной серьезно. Как с взрослой.

— Чем же он аргументировал свою просьбу?

Карла ответила долгим взглядом.

— Что вы об этом знаете?

— Больше, чем мне следовало бы, но в изложении другой стороны.

Она кивнула.

— Тогда вы должны знать правду.

Правда состояла в следующем: Джо Лозупоне попросил свою дочь обручиться с крестником Чарльза Коула совсем не потому, что благоволил к Анджело Сачетти, как утверждал Чарльз Коул. Пять нью-йоркских семей разделились: три выступили против Коула, две остались на его стороне. Лозупоне полагал, что помолвка его дочери с Сачетти станет формальным предлогом, если он возьмет сторону Коула. Карла Лозупоне согласилась. О помолвке было объявлено, и дальнейшее в целом совпало с тем, что рассказал мне Коул, за исключением одного. После того как стало известно, что Анджело Сачетти жив, но не собирается возвращаться и жениться на Карле, Лозупоне уже не мог выступить против трех семей, выразивших недоверие Коулу. Ему пришлось встать на их сторону.

— Я делала все, что он просил. Даже надела траур, когда пришло сообщение о смерти Анджело. А потом, когда выяснилось, что он жив, я сказала, что поеду в Сингапур и выйду за него замуж. Насчет поездки я с отцом не советовалась. Но знаю, что мое решение позволит ему выиграть время. Пока они будут думать, что я еще могу выйти за Анджело, мой отец сможет сдержать их, и Чарльз Коул останется жив.

— А если он не женится на вас?

Карла пожала плечами.

— Моему отцу придется согласиться с убийством Чарльза Коула, смерть которого погубит и его самого. В архивах дядюшки Чарли достаточно документов, которые упекут моего отца в тюрьму на долгий-долгий срок. У него больное сердце, тюремное заключение быстро доконает его, — в ее бокале звякнули кубики льда. — У него, разумеется, есть и другой вариант.

— Какой же?

— Он может начать войну. Это просто, и пока она будет продолжаться, о Коуле забудут. Если он победит, Коул будет в безопасности. Если проиграет, вопрос станет несущественным. Потому что отцу едва ли удастся остаться в живых.

— Значит, поездкой в Сингапур вы выигрываете отцу время.

— Получается, что да. Две недели, максимум три. Может, он сумеет что-то придумать. В этом он мастер.

— Вы, должно быть, очень любите его.

Карла вновь пожала плечами.

— Он — мой отец, и, как уже говорилось, я видела от него только добро. Единственное, что я не смогу сделать для него — выйти замуж за Анджело Сачетти. Просто не смогу.

— Я бы на вашем месте об этом не беспокоился, — тут на полу зашевелился Тони. — Думаю, что выходить замуж вам не придется.

Глава 11

Сингапур отделяло от Лос-Анджелеса 9500 миль. Туда летали самолеты разных авиакомпаний, но мы с Карлой смогли заказать билеты первого класса только на рейс 811 «Пан-Америкэн», с вылетом в 9.45 вечера.

Большую часть субботы я ухлопал на то, чтобы заказать билеты, сделать прививку от ветряной оспы и получить заверения туристического бюро, что в отеле «Раффлз» в Сингапуре нам забронированы два номера.

Карла Лозупоне, сопровождаемая Тони, встретила меня в вестибюле «Беверли-Уилшир». Путешествовать она решила в брючном костюме в черно-белую клетку. Не удивили меня и ее капризно надутые губки.

— Мы, что, будем лететь всю ночь? — спросила она, не поздоровавшись.

— Всю ночь и часть послезавтрашнего дня, — ответил я. «Пан-Америкэн» явно не торопилась с доставкой пассажиров к пункту назначения.

— Лучше б полетели из Сан-Франциско. Оттуда прямой рейс в Сингапур.

— В следующий раз мы так и сделаем.

Тони присоединился к нам после того, как заплатил по счету, передал багаж Карлы коридорному и распорядился, чтобы арендованную им машину подали к парадному входу.

— Припадок уже прошел? — спросил он.

Я взглянул на часы.

— Примерно два часа назад. Благодарю.

— Этот фокус с выплескиванием виски в лицо — я видел такое по телевизору сотню раз.

— Там я этому и научился.

Он кивнул, в голосе не чувствовалось злобы.

— Вы не причинили мне особого вреда. Бывало и хуже.

— Я не старался бить в полную силу. Иначе вы оказались бы в больнице с переломами челюсти, а то и основания черепа.

Он на мгновение задумался.

— Спасибо и на этом.

— Пустяки, не стоит об этом и говорить.

— Но живот у меня все еще болит.

— Потому что кулаком я бил от души.

— Да, — снова кивнул он. — Похоже, что так.

Мы сели в новенький «крайслер» и отправились в аэропорт. По пути разговор не клеился, наконец, мы приехали, Тони подкатил к входу в секцию «Пан-Америкэн» и повернулся к нам.

— Наверное, я могу не идти туда, Карла?

— Можешь, — она достала из сумочки пудреницу.

— Что мне сказать боссу? Я лечу домой завтра.

— Что хочешь, то и скажи.

— То есть вы хотите, чтобы я сказал ему, что с вами все в порядке?

— Да, — кивнула она. — Именно это.

Тони посмотрел на меня.

— Я бы не хотел выглядеть в глазах босса лжецом. Позаботьтесь о ней.

— Будьте спокойны, — ответил я.

Мы приземлились в Гонолулу сразу после полуночи, опоздав на четверть часа, пересели на рейс 841, вылетевший в 1.45 ночи, опять же на четверть часа позже, и прошла, кажется, целая вечность прежде, чем достигли острова Гуам. Затем, в сплошных облаках, долетели до Манилы, оттуда направились в Тан-Со-Нат, в четырех с половиной милях от Сайгона, а уж оттуда попали в международный аэропорт Пайа-Лебар. Самолет коснулся колесами посадочной полосы в 1.10 пополудни, в понедельник, в семи с половиной милях от центра Сингапура, опоздав лишь на сорок минут.

Карла Лозупоне не стала ломать голову, чем занять себя в самолете. После взлета в Гонолулу она выпила подряд три мартини, закусила двумя красными таблетками и заснула. Пробудилась она в Маниле, спросила, где мы находимся, заказала двойной мартини, осушила бокал и снова заснула. Вьетнам не заинтересовал ее, но за тридцать минут до посадки в Сингапуре она удалилась в женский туалет, взяв с собой «косметичку».

Этот долгий-долгий полет позволил мне хорошенько обдумать создавшуюся ситуацию. Поначалу мысли мои вернулись к Чарльзу Коулу, и я пришел к выводу, что мой вызов в Вашингтон наглядно показал, сколь перепуган Коул. Он хватался за меня, как утопающий — за соломинку, в отчаянном желании прожить чуть дольше, на год, на месяц, даже на день. Он, похоже, убедил себя, что только я могу забрать у Сачетти похищенные из его сейфа материалы. И я действительно мог их забрать, реализовав план, предложенный Сэмом Дэнджефилдом, агентом ФБР. О плане Дэнджефилда я думал недолго, в основном вспоминал, есть ли у меня шесть друзей, которые понесут мой гроб. К сожалению, требуемого количества не набралось. И Коул, и Дэнджефилд желали получить информацию, находящуюся в данный момент в руках Анджело, или в его сейфе, или под подушкой, информацию, на основе которой Джо Лозупоне отправили бы в Ливенуорт или Атланту[8] на многие годы. Но если девушка с надутыми губками, спавшая сейчас рядом со мной в самолете, несущемся над Тихим океаном, говорила правду, только Джо Лозупоне стоял между Чарльзом Коулом и пулей, ножом или купанием в океане с камнем на шее.

Так или иначе, цепочки моих рассуждений каждый раз замыкались на Анджело Сачетти и, где-то за Гуамом, я заснул, думая о нем. Приснилось мне что-то ужасное — что, точно не помню, но проснулся я в холодном поту, когда мы приземлились в Маниле, городе, когда-то называемом Жемчужиной Востока.

В Сингапуре к самолету подогнали автобус, на котором нас доставили к залу для прибывших пассажиров. Было жарко, обычная для Сингапура погода. Мы предъявили паспорта, сертификаты с перечнем сделанных нам прививок, получили багаж и нашли улыбающегося носильщика-малайца. Он поймал нам такси, пока я менял чеки «Америкэн Экспресс» на сингапурские доллары.

Такси, старый «мерседес» с желтым верхом и водителем-китайцем, вырулил на Серангун-Роуд, свернул налево, на Лавандовую улицу, затем направо, на Бич-Роуд, и наконец остановился перед отелем «Раффлз», белоснежный фасад которого слепил глаза в ярком солнечном свете. Я заплатил по счетчику три сингапурских доллара, добавил еще пятьдесят центов, показывая, что я — не скряга, и вслед за Карлой вошел в прохладный, полутемный вестибюль отеля. Сияющий портье-китаец радостно известил нас, что мы можем подняться в забронированные нам номера. По пути из аэропорта Карла Лозупоне произнесла только одно слово: «Жарко».

В вестибюле она огляделась.

— Я слышала об этом отеле еще в детстве.

— Мне нравятся старые отели, — заметил я.

Она еще раз оглядела столетний вестибюль.

— Думаю, этот вас не разочарует.

Наши номера находились на втором этаже, напротив друг друга. У двери Карла повернулась ко мне.

— Сейчас я намерена принять ванну. Потом оденусь, а потом вам придется угостить меня коктейлем. Особым коктейлем.

— Каким же?

— Не зря же я пролетела чуть ли не девять тысяч миль. Вы угостите меня «сингапурским слингом»[9] в баре этого отеля. После этого займемся делами. Но начнем с бара.

— Отличная мысль, — кивнул я.

Коридорный-малаец ввел меня в номер — большую комнату с высоким потолком, обставленную старомодной, но, по первому взгляду, удобной мебелью. Я дал ему сингапурский доллар, на что он широко улыбнулся и горячо поблагодарил меня. Распаковав чемоданы, побрившись и приняв духа, я надел костюм из легкой ткани, раскрыл телефонный справочник, нашел нужный номер и позвонил мистеру Лим Панг Сэму, единственному человеку, помимо Анджело Сачетти, которого я знал в Сингапуре. Я полагал, что телефона Анджело в справочнике не будет, но, тем не менее, попытался его найти. Мои предположения оправдалась. Прежде чем Лим взял трубку, я поговорил с двумя его секретаршами, не после того, как я представился партнером Ричарда Триплета, он оживился и спросил, как поживает Дикки. Я заверил его, что у Дикки все в порядке, и мы договорились встретиться в десять утра следующего дня в кабинете Лима, Уже положив трубку, я начал сомневаться, а уместно ля спрашивать респектабельного сингапурского бизнесмена об американском шантажисте. С тем же успехом я мог обратиться и к швейцару-сикху у дверей отеля. Но другого выхода у меня не было.

Сингапур, изо всех сил стремящийся к статусу Нью-Йорка Юго-Восточной Азии, основан в 1819 году сэром Томасом Стэмфордом Бингли Раффлзом. Если не считать того факта, что в 1877 году рейд яванцев уничтожил поселение, находящееся на месте нынешнего города, Сингапур моложе Нью-Йорка и Вашингтона, но старше Далласа или Денвера. Город хвалится, что предлагает туристам, приезжающим, к примеру, из Рэпид-Сити, что в штате Южная Дакота, увидеть «настоящую Азию». В действительности Сингапур представляет собой «Азию без слез», потому что вода подается из водопроводного крана, улицы довольно чистые, нищих нет, но много миллионеров, и практически каждый, с кем общаются туристы, понимает по-английски.

Все это я рассказал Карле Лозупоне, пока мы потягивали «сингапурский слинг» в маленьком, уютном баре.

— А что тут еще есть? — спросила она.

— Один из крупнейших портов мира и гигантская военно-морская база, от которой англичане намерены отказаться, потому что не могут ее содержать.

— Та самая, пушки которой во время Второй мировой войны смотрели не в ту сторону?

— На море, — подтвердил я. — Японцы же прошли через малайские джунгли, считавшиеся непроходимыми, и захватили Сингапур почти без единого выстрела.

— Что здесь теперь?

— Где?

— В Сингапуре.

— Теперь здесь республика. Восемь или девять лет назад Сингапур был британской колонией, затем превратился в протекторат, после этого вошел в Федерацию Малайзии, из которой его вышибли в 1965 году. Теперь Сингапур — республика.

— Довольно маленькая, не так ли?

— Совершенно верно.

Карла отпила из бокала, закурила, оглядела бар, практически пустой в три часа дня пополудни.

— Как вы думаете, он приходил сюда?

— Сачетти?

— Да.

— Не знаю. Я лишь четыре дня назад узнал, что он жив. Если он может появляться в городе, не опасаясь, что окажется за решеткой, то наверняка приходил. Этот бар пользуется популярностью, а, насколько я помню, Анджело любил бывать в людных местах.

— Я узнала, что он жив, шесть или семь недель назад.

— Как вам это удалось?

— Один из деловых партнеров отца услышал об этом. Вместо «деловых партнеров» вы можете использовать любое другое слово.

— Вы не выбирали родителей.

— Нет, но один из них пытался выбрать мне мужа.

— На то были причины.

— Причины, — кивнула она. — Но мне от этого не легче.

В бар она пришла в простеньком, без рукавов, желтом платье, по всей видимости, стоившем немалых денег. Когда она повернулась ко мне, платье плотно обтянуло грудь, и я заметил, что Карла вновь обошлась без бюстгальтера.

— Что произойдет после того, как вы найдете Анджело? — спросила она. — Вы собираетесь избить его в кровь?

— А какой от этого толк?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Может, вам это поможет. Избавит вас от пляски святого Витта, или вы называете свою болезнь иначе?

— Сначала его надо найти.

— Когда вы начнете его искать?

— Завтра.

— Отлично, — она осушила бокал. — Тогда у нас есть время выпить еще.

Я вновь заказал нам по бокалу «сингапурского слинга». Когда их принесли, Карла пригубила коктейль и зажгла очередную сигарету. В пепельнице лежало уже шесть окурков, а мы не провели в баре и сорока пяти минут.

— Вы слишком много курите, — заметил я.

— Я нервничаю.

— По какому поводу?

— Из-за Анджело.

— А стоит ли? Если исходить из того, что вы мне рассказали, вы приехали сюда просто за компанию.

— Анджело может придерживаться другого мнения.

— И что?

— Сколь хорошо вы его знаете?

— В последнее время буквально все задают мне этот вопрос.

— Пусть так. Но я прошу мне ответить.

— Плохо. Совсем не знаю. Мы работали в нескольких картинах. Кажется, один раз он угостил меня виски, другой раз — я его.

Она обнаружила на языке табачную крошку, сняла ее и положила в пепельницу.

— Значит, вы его не знаете.

— Нет.

— А я знаю.

— Ладно, не буду с вами спорить.

— Насколько я понимаю, он не сидит сложа руки в Сингапуре, так?

— Вы, безусловно, правы.

— И хорошо зарабатывает. Иначе он бы тут не остался.

— Я слышал и об этом.

— Так вот, исходя из того, что мне известно об Анджело, зарабатывает он их незаконным путем. Это первое.

— А второе?

— Если кто-то встанет у него на пути, он переступит через любого.

— Только не говорите мне, что намерены встать у него на пути.

Карла ответила не сразу. Посмотрела на меня, лицо ее моментально потеряло девичью прелесть. Она словно натянула бледную маску, отображавшую лишь одно чувство — ненависть.

— Пока я не знаю, встану ли у него на пути. Это зависит от ряда обстоятельств.

— Например?

— Например от того, что он скажет мне при нашей встрече.

— Когда вы собираетесь встретиться с ним?

— Как можно скорее.

— И о чем вы будете говорить? Делиться воспоминаниями о Нью-Йорке?

Она покачала головой.

— Нет. Я хочу задать ему несколько вопросов.

— Только несколько?

— Три. Может, даже четыре.

— А если он ответит правильно?

Она посмотрела на меня, как на незнакомца, обратившегося к ней с непристойным предложением.

— Вы не понимаете, Которн?

— Не понимаю чего?

— На мои вопросы ответить правильно нельзя. Невозможно.

Глава 12

В тот вечер мы, как пара богатых американских туристов, решивших открыть для себя настоящий Сингапур, пообедали на Буджис-стрит, в одном из китайских районов рода. В каждом из двух-и трехэтажных домов жили, по крайней мере, спали, человек по пятьдесят, пищу они готовили прямо на тротуаре. На лотках выставлялись блюда, на которых специализировался тот или иной дом. Подавали их тут же, на маленькие столики, накрытые чистыми белыми скатертями.

После обеда улица превращалась в рынок, где с тех же лотков продавали рубашки спортивного покроя, бритвенные лезвия и прочую мелочь.

Мы быстро нашли пустой столик, сели. Тут же рядом с нами появился молодой китаец, держа в деревянных щипцах два горячих надушенных полотенца.

— Это еще зачем? — спросила Карла.

— Вам жарко, вы вспотели, — пояснил я. — Полотенцем вы можете вытереть лицо и руки.

Я спросил китайца, принесшего полотенце, какое у него фирменное блюдо. Он ответил, что прекрасно готовит жареную утку. Мы решили попробовать утку, а также пау — тефтели из риса и мяса и креветки под острым соусом. Начали мы с супа, приготовленного неизвестно из чего, но восхитительно вкусного. Суп и пау нам принесли от других домов, специализировавшихся именно на этих блюдах. Не хуже оказалась и утка. Обслуживали нас быстро, денег взяли всего ничего, мешали разве что треск мотоциклов да рев доброй сотни транзисторных приемников, настроенных на разные станции.

После обеда я спросил Карлу, не хочет ли она прокатиться в отель на велорикше.

— То есть мы будем сидеть, а он — крутить педали?

— Да.

Она покачала головой.

— Всему есть предел, Которн. У меня, возможно, много грехов, но я не хочу, чтобы кто-либо получил инфаркт, потому что вез меня на себе.

— Вы имеете в виду рикш, — улыбнулся я. — В Сингапуре их давно нет. Я думаю, рикши выдерживали максимум пять лет, прежде чем умирали от туберкулеза.

— А сколько протягивают они, крутя педали велосипедов?

— Не знаю.

— Неужели? Какой приятный сюрприз.

Прежде чем я нашелся с ответом, показалось такси; я замахал рукой. Таксист едва не сшиб старушку, «подрезал» длинноволосого юношу-китайца на «хонде» и в визге тормозов остановился рядом с нами.

Я придерживаюсь мнения, возможно и безосновательно, что в странах с левосторонним движением процент аварий выше, чем там, где движение правостороннее. Короткая поездка до «Раффлза» убедила меня в этом еще больше, ибо расстояние между бамперами нашего такси и идущей впереди машины никогда не превышало четырех дюймов, а пару раз мы проехали там, где места для проезда просто не было. Несмотря на мою прежнюю профессию, я закрывал глаза в критические моменты, повторявшиеся через каждые пятьдесят футов. Карла Лозупоне спокойно воспринимала лихачество нашего водителя.

У отеля я расплатился с ним, добавив щедрые чаевые, в благодарность за то, что остался жив, и предложил Карле выпить бренди на свежем воздухе. Она согласилась, мы сели за столик под пальмой, восхищаясь зелененькой травкой под ногами.

— Что у нас завтра? — спросила она. — Опять местные достопримечательности?

— Мне надо встретиться с одним человеком.

— Зачем?

— Он, возможно, скажет мне, где найти Анджело Сачетти.

— А если нет?

— Тогда не знаю. Наверное, дам объявление в местной газете.

— Когда у вас встреча?

— В десять утра.

Она посмотрела на часы.

— Пожалуй, пора и на покой. Я что-то устала, — я начал подниматься, но она остановила меня, — Допейте бренди. Постучитесь ко мне, когда вернетесь от этого человека.

Она пересекла лужайку и вошла в отель. Трудно сказать, по какой причине я оставил на столе несколько купюр и последовал за ней. В вестибюле Карла Лозупоне направилась к парадному входу, поговорила с бородатым сикхом-швейцаром, тот остановил такси, и Карла села в машину. Посмотрел на часы и я. Половина одиннадцатого. Оставалось только гадать, куда в столь поздний час могла поехать девушка, не знающая в городе ни единой души. Я все еще размышлял об этом, когда заснул вскоре после полуночи.

Кабинет Лим Панг Сэма находился на девятом этаже Эйше-Билдинг на набережной Раффлза. Из окон приемной открывался прекрасный вид на бухту. Секретарь распахнула дверь. Лим поднялся из-за стола и пошел мне навстречу. Он крепко пожал мою руку, сказав, что рад моему приезду в Сингапур; причем чувствовалось, что говорит он искренне.

— У меня для вас письмо от Триппета, — я передал ему конверт. Письмо он прочел стоя, потом улыбнулся.

— Никак не могу понять, почему Дикки занялся торговлей машинами.

— Как утверждает его жена, чтобы почаще бывать вне дома.

Лим перечитал письмо и вновь улыбнулся.

— Я как раз собрался выпить чая. Составите мне компанию или предпочитаете кофе?

— Лучше чай.

Он снял телефонную трубку, нажал на кнопку и что-то сказал по-китайски. Небольшого роста, с круглым лицом, уже наметившимся животиком, он был одного возраста с Триплетом. Ему удалось сохранить свои волосы, которые оставались такими же черными, как и в детстве. Очки, в золотой оправе, съехали на середину его широкого носа, а одеждой он ничем не отличался от любого сингапурского бизнесмена: те же белая рубашка, галстук, брюки. По-английски он говорил с тем же акцентом и интонациями, что и Триппет, не зря же они учились в одной школе, а когда улыбался, что случалось довольно часто, я не мог отделаться от мысли, что он с удовольствием делает то, чем ему приходится заниматься.

Секретарь принесла чай, Лим разлил его по чашкам, отпил из своей, затем предложил мне сигарету, от которой я не отказался, дал прикурить от настольной серебряной зажигалки.

— Американские сигареты — одна из моих слабостей, — признался он, любовно глядя на пачку «Лаки страйк». — На душе сразу становится легче, когда я вижу, что есть курящие люди. Многие мои друзья и знакомые бросили курить.

— Они поступили мудро.

— Несомненно, — он вновь улыбнулся. — Но так приятно уступать собственным слабостям.

Тут улыбнулся и я, пригубил чай.

— Дикки пишет, что вы прибыли по сугубо личному делу.

— Да, — кивнул я. — Ищу одного человека. Американца.

— Могу я спросить, кого именно?

— Его зовут Анджело Сачетти.

— Понятно, — бесстрастно произнес Лим, его пальцы забарабанили по столу.

— Как я понимаю, вы его знаете.

— Нет, я его не знаю. Давайте считать, что я слышал о нем. Он… — Лим не закончил фразы и повернулся к окну, чтобы посмотреть, все ли в порядке в бухте. Убедившись, что ничего сверхъестественного не произошло, он вновь взглянул на меня. — Мистер Которн, не сочтите мой вопрос за грубость, но позвольте спросить, не связаны ли вы с ЦРУ или с какой-либо другой разведывательной организацией, которые так любят создавать американцы и англичане?

— Нет, с ЦРУ я не связан, — честно признался я.

В наступившей паузе Лим решил пересчитать стоящие на рейде корабли.

— Я убежден, что Дикки не дал бы вам рекомендательного письма, если бы вы поддерживали связь с ЦРУ, но хотел знать наверняка.

— Может, письмо поддельное.

Лим повернулся ко мне и улыбнулся.

— Нет. После того, как вы позвонили вчера, я перезвонил Дикки в Лос-Анджелес. Вы тот, за кого себя выдаете. Еще чая?

— Благодарю. Странно, конечно, что бизнесмен взваливает на себя лишние хлопоты, но судя по вышесказанному, вы не просто бизнесмен.

— Да, похоже, что так, — подтвердил Лим, наливая мне чай.

Лим, решил я, скажет мне все, что сочтет нужным, и без наводящих вопросов, поэтому приступил ко второй чашке чая, ожидая, пока он заговорит.

— Мы — маленькая страна, мистер Которн. Нас всего два миллиона, и семьдесят пять процентов из них — китайцы. Среди нас есть очень богатые и очень бедные, хотя нищета здесь не так бросается в глаза, как в других азиатских странах. Полагаю, после Японии, у нас самый высокий в Азии жизненный уровень. Мы — ворота Юго-Восточной Азии, по крайней мере нам хочется так думать, и наша экономика основывается, главным образом, на международной торговле, хотя мы и движемся по пути индустриализации. Однако у нас нет ни времени, ни денег, чтобы активно включиться в разведывательную деятельность. Но мы проявляем определенное любопытство в отношении тех, кто приезжает в Сингапур и остается здесь жить. Не то что мы не приветствуем иностранный капитал, но, скажем так, пытаемся выяснить, каково его происхождение.

Лим замолчал и вновь улыбнулся.

— Остается только признать, что я — Секретная служба Сингапура.

— Похоже, это не такой уж секрет.

— О нет. Разумеется, нет. Все об этом знают и иногда подтрунивают надо мной. Но кто-то должен этим заниматься, и премьер-министр остановил свой выбор на мне.

— Почему на вас?

— Потому, что я могу себе это позволить. Я глубоко вздохнул.

— Извините, мистер Лим, но связано ли сказанное вами с Анджело Сачетти?

Лим кивнул.

— Разумеется, связано. Я заинтересовался мистером Сачетти, когда он появился в Сингапуре через полтора года после того, как утонул в нашей бухте, — Лим потянулся к лежащей на столе папке и пролистнул лежащие в ней бумаги. — Вы, кажется, тоже приняли участие в том так называемом инциденте, мистер Которн.

— Вам же это известно.

— Да. Тут есть рапорт полиции, да и Дикки освежил мою память в ходе нашего вчерашнего разговора. Освежил мою память! Мой бог, я заговорил, как полицейский или шпион.

— Так что насчет Сачетти? — мне не хотелось уклоняться от главной темы.

— Он объявился здесь, воскреснув из мертвых, полтора года назад. Прилетел из Гонконга, а отметки в его паспорте указывали, что какое-то время он провел на Филиппинах. В Себу-Сити, по-моему. Да, тут так и записано, — палец Лима спустился еще на несколько строк. — Он открыл счет на крупную сумму, деньги поступили из швейцарского банка, снял роскошную квартиру и начал вести светский образ жизни.

— А потом?

— Потом стало твориться что-то непонятное. Чуть ли не все жители Сингапура начали выбирать комбинацию из трех цифр и ставить на нее небольшие суммы денег в расчете на то, что именно эти цифры окажутся последними в тотализаторах, то ли в Сингапурском скаковом клубе, то ли на ипподромах Малайи и Гонконга.

— Тотализаторах? — переспросил я.

— Да. Видите ли, до тех пор азартные игры, а мы, китайцы, пылаем к ним неистребимой страстью, контролировались нашими так называемыми тайными сообществами. По последним подсчетам их число не превышало трехсот пятидесяти. Помимо азартных игр они получали доходы от проституции, остатков торговли опиумом, контрабанды и прочих сфер преступной деятельности, не исключая и пиратства.

— Вы сказали, до тех пор.

— Да, — кивнул Лим. — Но маленькие ставки на комбинации цифр в тотализаторе принимались безработными подростками, которые сбиваются в группы, называя себя «Банда Билли», или «Янки-Бойз», или «Ангелы Ада».

— Мы стараемся распространить нашу культуру на весь мир.

Лим улыбнулся.

— Этому способствуют фильмы. И телевидение. Во всяком случае, этим делом заинтересовался Отдел по расследованию уголовных преступлений, и там подсчитали, какие огромные суммы собираются ежедневно этими подростками.

— Есть конкретные цифры?

— Порядка ста тысяч долларов в день.

— То есть тридцать три тысячи американских долларов.

— Да.

— А выплаты были?

— Простите? — не сразу понял меня Лим.

— Кто-нибудь выигрывал?

— Да, конечно. Люди выигрывают каждый день.

— Каков процент?

Лим вновь склонился над папкой.

— Сейчас посмотрю. Ага. Выигравшие получают четыреста процентов.

— Мало.

— Как?

— Действительное соотношение — шестьсот к одному. Те, кто организуют прием ставок, снимают по двести долларов с каждого выигравшего доллара.

— Интересно, — пробормотал Лим. — Я это запишу, — и сделал соответствующую пометку.

— Позвольте мне высказать одну догадку. Вы выяснили, что организовал эту новую лотерею Анджело Сачетти.

Лим кивнул.

— Да, и организовал основательно. Однако этим его деятельность не ограничивается. К примеру, если торговец не хочет еженедельно платить определенную сумму, в один прекрасный день он обнаруживает, что в его лавочке все разбито и покорежено.

— А как же ваши тайные общества? Их не возмутило появление нового человека?

Лим вновь предложил мне «Лаки страйк», и я взял сигарету, чтобы доставить ему удовольствие.

— Почему вы не вышвырнули его отсюда? — спросил я.

— Сачетти?

— Да.

Лим затянулся, выпустил тонкую струю дыма.

— К сожалению, мистер Которн, сделать это не так-то легко.

— Почему? Он — иностранец. Вы можете просто не продлить его визу.

— Да, он иностранец. Но мистер Сачетти женился сразу после прибытия в Сингапур.

— Об этом я слышал.

— И вы знаете, на ком он женился?

— Нет.

— Его жена — дочь одного из наших известных политических деятелей. И он использует свое немалое влияние, чтобы предотвратить любую попытку воздействия на его зятя.

— Как это произошло, любовь с первого взгляда? Лим покачал головой.

— Нет, в это я не верю. Насколько мне известно, мистер Сачетти заплатил чуть больше трехсот тысяч американских долларов за руку своей невесты.

Глава 13

Лим рассказал мне обо всем. Вернувшись из царства мертвых, через Себу-Сити и Гонконг, Анджело Сачетти закатил марафонский пир, продолжавшийся чуть ли не месяц. Он не прекращался ни днем, ни ночью, и двери его роскошной квартиры были открыты для друзей, которые приводили своих друзей. В итоге Сачетти встретился с теми кого хотел повидать, мелкими политиками, не возражавшими против того, чтобы их купили, и преступниками, не отказывающимися от лишнего доллара. Сачетти лишь показал им, что надо делать, чтобы этих долларов стало больше, и как можно быстрее.

Разумеется, он приобрел и врагов, но оппозиция быстро пошла на попятную после того, как двух наиболее упрямых соперников Анджело выловили из реки Сингапур. Тайные общества поддержали Сачетти, потому что он не вмешивался в их дела и согласился выплачивать им часть прибыли. По-настоящему противостояли Сачетти лишь правительственные учреждения, но он обошел и эту преграду, женившись на младшей дочери То Кин Пу, политика левых взглядов, имевшего многочисленных последователей. Так уж вышло, что в тот момент от То Кин Пу отвернулась удача, и он сидел на мели.

— Теперь же мистер То выражает свои политические взгляды с заднего сидения «роллс-ройса», подаренного зятем на день рождения, — продолжал Лим.

— И мы подозреваем, хотя и не можем этого доказать, что часть прибыли мистера Сачетти перетекает в партийную кассу, контролируемую его тестем. Я склонен думать, что на текущий момент эта касса набита битком.

— А куда он направит эти деньги? Будет покупать голоса избирателей?

Лим покачал головой.

— Нет, до выборов еще четыре года, и партия премьер-министра контролирует в парламенте все места, пятьдесят одно из пятидесяти одного. О чем можно только сожалеть.

— Почему?

— Оппозиция необходима, знаете ли. Иначе политикам будет некого поносить. Представьте себе, что демократы завоевали все места в конгрессе.

— Они сцепятся друг с другом.

— Вот именно. Поэтому То и полезен для правительства. На него всегда можно вылить ушат помоев.

— Но реальной власти у него нет?

Есть, мистер Которн, власть у него есть. Имея в своем Распоряжении большие деньги, он в любой момент может организовать расовый бунт. Это тот камень, который тесть Анджело Сачетти держит за пазухой, и уверяю вас, камень этот очень увесистый. Мы просто не можем позволить себе еще одного расового бунта.

— Один, припоминаю, у вас уже произошел.

— Да. В 1964 году, — Лим покачал головой и вновь обратил взор к бухте.

— Мы в Сингапуре гордимся нашими гармоничными межнациональными отношениями. Нам нравится думать, что мы прежде всего сингапурцы, а потом уже китайцы, которых подавляющее большинство, малайцы, индусы, пакистанцы и европейцы, и можем жить в мире и согласии. Так мы думали и в 1964 году, когда произошли жестокие столкновения на межнациональной почве. Первый раз в июле, второй — в сентябре. Тридцать пять человек погибло, многие сотни получили ранения, материальный ущерб исчислялся десятками миллионов долларов. Первый бунт начался из-за пустяка: во время малайской религиозной церемонии кто-то из зрителей-малайцев затеял драку с полицейским-китайцем. В сентябре началу столкновений положило убийстве рикши-китайца. Но, полагаю, мне нет нужды объяснять вам, с чего начинаются расовые бунты, мистер Которн. В вашей стране они не редкость.

— Полностью с вами согласен.

Лим повернулся ко мне.

— Тогда вы, несомненно, понимаете, что угроза расового бунта — очень мощное оружие.

— Разновидность шантажа, не так ли?

— Я думаю, вы недалеки от истины. Но цена, которую мы платим, неизмеримо меньше урона, вызванного столкновениями на расовой почве.

— А не могли бы вы забрать его паспорт через посольство США?

— Сачетти?

— Да.

Лим опять покачал головой и закрыл папку.

— Для таких людей, как Анджело Сачетти, паспорт или гражданство ничего не значат. Если ваше государство отберет его, Сачетти на следующий день получит новый у другого государства, которое торгует своим гражданством. Таких я могу назвать вам четыре или пять. Видите ли, мистер Которн, гражданство важно для тех, у кого нет денег. Если же человек обладает практически неограниченными средствами, если он привык жить вне, вернее, над законом, одна страна ничем не отличается для него от другой. Хотя доказательств у меня нет, я сомневаюсь в том, что мистер Сачетти намерен в обозримом будущем возвращаться в Соединенные Штаты. Но я что-то слишком много говорю. Теперь вы скажите мне, почему вас заинтересовал Сачетти?

— Я думал, что убил его. Меня это тревожило. Тревожит и по сей день.

Лим пристально посмотрел на меня и улыбнулся. Сухо, а не так, как обычно, во весь рот.

— Жаль, что вы его не убили. Вы избавили бы многих от лишних забот.

— Многих, но не себя.

— Когда вы узнали, что он живехонек?

— Несколько дней назад.

— Правда? — удивился Лим. — Странно, что ваш Государственный департамент не известил вас об этом.

— Не вижу ничего странного, от нашего Государственного департамента ничего другого ждать не приходится.

На этот раз Лим просиял.

— Признаюсь вам, что я придерживаюсь того же мнения. Судя по всему, вы намерены найти Сачетти и лично убедиться, что он жив и здоров.

— Только в том, что он жив, — ответил я. — Вы представляете, где можно его найти?

Лим сунул руку в ящик стола и достал большой бинокль.

— Я даже могу показать вам, где он живет.

Он поднялся, подошел к окну, поднес бинокль к глазам, оглядел бухту. Я присоединился к нему, и он указал на одну из яхт.

— Вон та большая, белая, с радаром.

Лим передал мне бинокль. Я увидел белую яхту футов в сто пятьдесят длиной, стоимостью под миллион долларов. Впрочем, я давно не приценивался к таким яхтам. Она мерно покачивалась на якоре, по главной палубе ходили какие-то люди, но бинокль не позволял разглядеть, пассажиры ли это или команда. Я отдал бинокль Лиму.

— Отличная яхта.

— Я не сомневался, что она вам понравится. Раньше яхта принадлежала султану Брунея. Сачетти купил ее за бесценок.

— И сколько стоит бесценок на Северном Борнео?

— Примерно два миллиона сингапурских долларов. Я слышал, что ее первоначальная стоимость составляла четыре миллиона.

— У султана возникли денежные затруднения?

— Да, нефтяные запасы иссякают, а ему потребовались наличные.

— Мистер Лим, — я протянул руку, — вы мне очень помогли. Премного вам благодарен.

— Пустяки, мистер Которн, — он пожал мою руку. — И еще. Как глава сингапурской Секретной службы… — он хохотнул. — Я хотел бы знать, каковы ваши планы в отношении мистера Сачетти. Вы понимаете, я не могу не спросить об этом.

Я оглянулся на яхту.

— Полагаю, я его навещу.

— Не хотите ли, чтобы один из моих сотрудников сопровождал вас? Пожалуйста, не думайте, что у меня большой штат. Их всего трое, и, если они не занимаются контршпионажем, простите меня за этот расхожий термин, а такое случается более чем часто, то работают в моей конторе. Один из них управляющий, двое других — бухгалтеры.

— Думаю, что я обойдусь. Но за предложение — спасибо.

— Дело в том, что Сачетти давно отказался от политики «открытых дверей». Он больше не устраивает приемов, а незваным гостям тут же указывают на дверь. С другой стороны, более-менее официальный визит… — Лим не закончил фразы.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но я уверен, что Сачетти захочет повидаться с давним другом, особенно с давним другом, который помог ему умереть на некоторое время.


Я ловил такси на площади Раффлза, неподалеку от Чейндж-Элли, когда к тротуару свернул «шевроле»-седан. Я решил, что это такси, тем более, что водитель затормозил до трех-четырех миль в час, а пассажир на заднем сидении опустил стекло. Поднятые стекла указывали на то, что машина снабжена системой кондиционирования, и я уже приготовился высказать пассажиру благодарность за то, что он решил разделить со мной прохладу салона, когда увидел направленный на меня револьвер. За моей спиной раздался голос: «Поберегись, приятель!» — но я и так все понял. И уже складывался вдвое, чтобы прыгнуть в сторону. При падении я сильно ударился правым плечом, но мне и раньше приходилось ударяться об асфальт, когда главный герой не желал рисковать своим драгоценным здоровьем, и на съемочную площадку вызывали каскадера. Прогремел выстрел, мне показалось, что пуля впилась в асфальт рядом со мной, но, возможно, у меня просто разыгралось воображение. Второго выстрела не последовало. Я еще катился по мостовой, когда стекло поднялось и «шевроле», набирая скорость, влился в транспортный поток. Я встал, отряхнулся под любопытными взглядами пешеходов. Никто не произнес ни слова, не позвал полицию, не поинтересовался, не порвал ли я брюки. Но, возможно, они приняли выстрел за взрыв шутихи. Шутихи рвались в Сингапуре днем и ночью. Сингапурцы любили устраивать фейерверки.

— Чисто сработано, — прокомментировал тот же самый голос, что предложил мне поберечься.

Обернувшись, я увидел крепенького, дочерна загоревшего мужчину неопределенного возраста, от тридцати пяти до пятидесяти с гаком, в выцветшей рубашке цвета хаки, брюках, перетянутых широким кожаным поясом с медной бляхой, и теннисных туфлях, когда-то бывших белыми, но заметно посеревших от времени и грязи.

— Да, повезло. Отклонись пуля на пару ярдов, и никакая реакция мне бы не помогла.

Он стоял, засунув руки в карманы, щуря зеленые глаза от яркого солнца.

— Я как раз шел на ту сторону площади выпить пива. У меня такое впечатление, что и вам не вредно промочить горло.

— Скорее всего, вы правы.

Мы устроились за столиком в баре, плохо освещенном, почти пустом, но с кондиционером. Официант принес нам две бутылки пива и вновь уткнулся в газету. Мужчина в хаки, не обращая внимания на стакан, поднял бутылку ко рту и начал пить прямо из горлышка. Утолив первую жажду, он поставил бутылку на стол, достал из кармана плоскую оловянную коробочку с табаком, папиросную бумагу и свернул себе сигарету. По его автоматическим движениям чувствовалось, что это дело для него привычное. Закурив, он пристально посмотрел на меня, и я заметил, что морщинки в уголках глаз не исчезают, даже когда он не щурится. Тут я решил, что ему скорее пятьдесят с гаком, чем тридцать пять.

— Я — полковник Нэш, — представился он.

— Полковник чего? — переспросил я и назвался сам.

— Филиппинской партизанской армии.

— Но она распалась несколько лет назад.

Он пожал плечами.

— Если вам не нравится полковник, можете звать меня капитан Нэш.

— Капитан филиппинского партизанского флота?

— Нет, «Вилфреды Марии».

— Что это такое?

— Кампит.

— Что?

— Корабль водоизмещением восемь тонн. Я купил его у пирата с Моро. Я — контрабандист.

— Всем нам приходится так или иначе зарабатывать на жизнь, — ответил я, — но мне кажется, совсем не обязательно рассказывать кому-либо, как мы это делаем.

Полковник Нэш вновь глотнул пива.

— А что такого, мы оба — американцы, не так ли?

— Я, во всяком случае, да.

— В Сингапур я контрабанду не привожу. Тут я продаю обычный груз.

— Какой же?

— Лес, главным образом с Борнео, из Тауа. Загружаю корабль копрой на Филиппинах, продаю ее в Тауа, где мне дают хорошую цену в американских долларах, покупаю лес и везу его сюда. Тут из него изготавливают фанеру.

— А когда же находите время для контрабанды?

— Когда плыву отсюда на Филиппины. Я загружаюсь часами, фотокамерами, швейными машинками, английскими велосипедами, сигаретами и виски и сбываю их на Лейте или на Себу.

— Вас никогда не ловили?

— В последнее время нет. На «Вилфреде Марии» четыре двигателя, и тридцать узлов для нее не скорость. А если уж запахнет жареным, я могу укрыться на островах Сулу.

— Где вы живете на Филиппинах?

— Себу-Сити.

— Давно?

— Двадцать пять лет. С сорок второго года я воевал в партизанах, потом поддерживал связь между партизанами и американцами, да так и остался на островах.

— Я знаю человека, который был в Себу-Сити примерно два года назад. Американца.

— Как его звать?

— Анджело Сачетти.

Нэш как раз собирался поднести бутылку ко рту, когда я произнес имя и фамилию. Его рука застыла в воздухе, глаза сразу насторожились.

— Ваш друг?

— Знакомый.

Нэш поднес-таки бутылку ко рту и осушил ее до дна.

— Вы его ищете?

— В некотором роде.

— Или вы его ищете, или нет.

— Ладно, ищу.

— Зачем?

— По личному делу.

— Не думаю, что он захочет встретиться с вами, — Нэш махнул официанту рукой, требуя вторую бутылку.

— Почему вы так думаете?

Нэш подождал, пока официант принес бутылку, и вновь уткнулся в газету.

— Сачетти появился в Себу-Сити примерно два года назад без гроша в кармане. Ну, возможно, пара долларов у него завалялась, но он не ел в ресторанах, и звали его совсем не Анджело Сачетти.

— А как?

— Джерри Колдуэлл.

— Сколько он пробыл в Себу-Сити?

— Три или четыре месяца. Он пришел ко мне с предложением. Ссужать деньги под большие проценты. Вы знаете, взял пять песо, отдай шесть. Меня это не заинтересовало, но он занял у меня пару тысяч.

— Почему у вас?

— Черт, я же — американец, как и он.

— Извините. Забыл.

— Я дал ему пару тысяч, а он ссудил их двум азартным игрокам на неделю. Ему они должны были заплатить уже две с половиной, но денег не отдали. Колдуэлл, или Сачетти особо и не настаивал, по крайней мере, две последующие недели. А потом купил бейсбольную биту. Знаете, что он с ней сделал?

— Нет, но могу догадаться.

— Он переломал этим парням ноги, вот что. И они немедленно расплатились, а потом я не знал ни одного человека, занявшего у Сачетти деньги, кто медлил бы с их возвратом.

— Почему он уехал?

— С Себу? Не знаю. Он крутился главным образом у ипподрома. Завсегдатаи и составляли, в основном, его клиентуру. А в один прекрасный день он пришел ко мне. Меня не было дома, но жена была, и она рассказала мне следующее. Он достал из кармана толстенную пачку денег и вернул две тысячи, которые когда-то одолжил у меня. А потом покинул город. Исчез. Вновь я увидел его лишь через два или три месяца. Здесь, в «Хилтоне», с симпатичной китаянкой. Я поджидал одного парня, тот все не показывался, поэтому я подошел к Колдуэллу и сказал: «Привет, Джерри». Он смерил меня холодным взглядом и ответил: «Извините, мистер, но вы ошиблись. Меня зовут Сачетти. Анджело Сачетти». Я не стал спорить: «Хорошо, Джерри, если тебе так больше нравится». И мы разошлись. Потом я узнал от парня, которого в тот вечер так и не дождался, что Сачетти в Сингапуре стал большим человеком. Поэтому я стараюсь быть в курсе его дел.

— Зачем?

— А почему бы и нет? В конце концов, я помог ему сделать карьеру. Все началось с моих двух тысяч. Нынче же он женат на дочери местного политика и живет на яхте, которую назвал «Чикагская красавица». Ничего себе название для яхты, а?

— Может, он просто сентиментален.

— Я-то думал, он из Лос-Анджелеса. Во всяком случае, так он мне сказал. Говорил, что снимался в фильмах, но я не видел его ни в одном.

— В фильмах он снимался, — подтвердил я.

— Так вы знаете его по Лос-Анджелесу?

— Совершенно верно.

— И вы — его друг.

— Давайте считать, что мы знакомы.

Нэш отпил из второй бутылки.

— Полагаю, едва ли ему захочется повидаться с вами.

— Почему вы так думаете?

— Парень на заднем сидении такси, который стрелял в вас.

— При чем тут он?

— Он работает на Сачетти.

Слов от меня не потребовалось. Все, должно быть, отразилось на моем лице, и мне пришлось приложить определенное усилие, чтобы закрыть рот. Нэш усмехнулся.

— Не привыкли к тому, что в вас стреляют?

— В жизни, нет.

— Если вы хорошенько все обдумаете и решите, что по-прежнему желаете повидаться с ним, я подброшу вас к его яхте на своей лодке. Вы найдете меня по этому телефону, — шариковой ручкой он написал несколько цифр на клочке бумаги и протянул его мне.

— Зачем вам впутываться в это дело? — спросил я. Нэш пожал плечами.

— Черт, мы же оба американцы, не так ли?

— Извините. Я снова забыл об этом.

Глава 14

Я только разделся и манипулировал с кранами холодной и горячей воды в огромной ванной комнате, смежной со спальней, когда услышал стук в дверь. Завернувшись в полотенце, я подошел к двери и спросил: «Кто там?» — Карла.

Я открыл дверь.

— Заходите. Я как раз собирался принять душ. Можете составить мне компанию, если хотите.

Она вошла. В платье, которого я еще не видел, из светло-коричневого шелка, подчеркивающего достоинства ее фигуры. Села в кресло, положила ногу на ногу так, чтобы я не упустил ничего интересного, неторопливо оглядела меня с головы до ног, словно картину, заслуживающую большего внимания, чем показалось с первого взгляда.

У вас красивые плечи. И плоский живот. Мне нравятся плоские животы. У большинства знакомых мне мужчин толстое брюхо, даже у молодых. Нависает над поясом, как арбуз.

— Им нужно нанять нового портного, чтобы он сшил брюки по фигуре.

— Я думала, вы постучитесь ко мне, когда придете.

— Я не хотел, чтобы от меня плохо пахло, и решил помыться, прежде чем придти к вам.

— Как мило. У вас есть что-нибудь выпить?

— Нет, но вы можете заказать бутылку. Нажмите вот эту кнопку, и коридорный принесет ее, — я повернулся и направился в ванную.

— Можете не спешить, — донеслось мне вслед.

Я стоял под душем, направив горячую струю на плечо, которое ушиб, падая на тротуар, когда чья-то рука коснулась моей спины. Карла Лозупоне отдернула занавеску и ступила в ванну.

— Я решила принять ваше приглашение.

Причин возражать у меня не нашлось, поэтому я просто обнял ее и поцеловал в приоткрывшиеся губы. Мы не стали выключать воду и, не отрываясь друг от друга, добрались до кровати, где она посмотрела на меня, облизнула губы розовым язычком и прошептала: «Скажи мне их».

— Что?

— Слова.

И я сказал те слова, которые, полагал, она хотела услышать, в большинстве своем, из четырех букв[10], даже изобрел несколько новых. Ее глаза заблестели, руки стали неистовыми, рот — требовательным…

Потом она лежала на спине, всматриваясь в потолок.

— Ты мужик что надо. Даже лучше. Так мне нравится.

— Как?

— В отеле, как бы случайно. Это очень возбуждает. Но не питай никаких иллюзий, Которн.

— Каких?

— В отношении меня.

— Я только хотел сказать, что в постели вы на высоте. Даже не знаю, может ли кто сравниться с вами.

— Мы же попробовали не все.

— Нет, пожалуй, что нет.

Она приподнялась на локте, и ее правая рука легла мне на бедро. Я заметил, что губки она уже не надувала, а меж белоснежных зубов вновь показался розовый язычок.

— А ты хотел бы попробовать все?

— Почему бы и нет?

И мы попробовали. Если не все, то многое, о чем смогли подумать.

Воображение у Карлы оказалось богатое.

Потом мы оделись, коридорный принес бутылку «Баллэнтайна» и сэндвичи, мы выпили по бокалу, налили по второму, и тут Карла посмотрела на меня.

— Ну?

— Что ну?

— Что вы узнали?

— Вы хотите сказать, что с сексом покончено, и пора переходить к делу?

— Сексом я занимаюсь, когда и где хочу, Эдди.

— Все равно что принять горячую ванну?

— А для тебя все по-другому?

— Пожалуй, что нет.

— Так что ты узнал?

— Выяснил, где живет Анджело. Особых усилий от меня не потребовалось. Я мог бы спросить у портье, и сэкономил бы себе массу времени. Здесь Анджело — заметная личность. Он, к тому же, женат, но вы знали об этом еще до отлета из Соединенных Штатов, не правда ли? И лгали мне, говоря о том, что цель вашей поездки в Сингапур — выигрыш двух-трех недель для вашего отца.

— Пусть так. Да, я знала, что он женился. Но все равно должна повидаться с ним.

— Перестаньте, Карла. Вы уже виделись. Встречались вчера вечером, после того как оставили меня допивать бренди. Вы сказали ему, что я здесь, разыскиваю его, и на десять утра у меня назначена какая-то встреча. Вы подставили меня, дорогая, потому что едва я вышел из здания, где проходила встреча, какой-то человек, посланный Анджело, выстрелил в меня. Выстрел этот следует расценивать, как предупреждение, намек. Он и не старался попасть в цель.

Мои слова не вызвали у нее нервного потрясения. Она даже не расплескала бокал. Но внимательно изучала ногти на левой руке. Потом подняла голову и улыбнулась, словно я только что похвалил ее новую прическу.

— Знаешь, как повел себя Анджело, узнав о твоем приезде в Сингапур? Рассмеялся. Он полагает, что это шутка. Пусть и не слишком забавная. Мне кажется, он не хочет, чтобы ты здесь крутился.

— Я в этом уверен.

— Так зачем оставаться?

— Потому что я хочу повидаться с ним.

— И это все?

— Этого достаточно.

Карла покачала головой.

— Ты не хочешь раскрывать карт, не так ли? Анджело смеялся, пока я не сказала ему, что ты связан с его крестным отцом. Вот тут ему стало не до смеха. Почему дядя Чарли выбрал тебя, Которн? Наверное, дело не только в том, что ему нравится ямочка на твоей щеке, появляющаяся при улыбке, хотя я слышала, что в свое время он отдавал предпочтение мальчикам.

— Я мог поехать и хотел встретиться с Анджело.

— Нет, — Карла покачала головой, — дело в другом. Наш дядя Чарли не стал бы высовываться наружу, не будь иной причины.

— Высовываться откуда?

— А как ты думаешь?

— Я думаю, что вы преданы своей семье.

— Я делаю то, что должна.

— В том числе и подставлять меня под пулю?

— Это твои трудности.

— Но и вы, похоже, не обходитесь без своих.

— Хорошо, — вздохнула она. — Давай сыграем в открытую. У Анджело оказались бумаги, принадлежащие моему отцу. Я прилетела сюда, чтобы выкупить их.

И все встало на свои места. Анджело шантажировал не только Чарльза Коула, много лет доносящего на своих друзей и знакомых. Заполучив микрофильм, украденный из сейфа Коула, он шантажировал и Джо Лозупоне. Анджело Сачетти, решил я, захотелось грести деньги лопатой.

— Почему вы? — спросил я.

— Потому что больше послать было некого.

— То есть нет человека, которому ваш отец мог бы доверить обмен денег на компрометирующие его документы?

— Совершенно верно.

— Сколько?

— Миллион.

— Где вы его держите, в косметичке?

— Это не смешно, Которн. Деньги в панамском банке. Теперь Панама предпочтительнее Швейцарии. Там задают меньше вопросов. Мне достаточно передать Анджело письмо, и он станет на миллион долларов богаче.

— Очень уж все просто. Вы могли отдать письмо вчера вечером, получить то, что вам нужно, и улететь сегодня первым же самолетом.

— Так и намечалось.

— Но что-то помешало?

— Именно.

— Анджело захотел что-то еще. Наверное, больше денег.

— Нет. Он согласился на миллион.

— Сегодня да, а в следующий раз?

— Следующего раза не будет, — твердо заявила Карла.

— Если это шантаж, то будет. Ваш отец, похоже, оказался легкой добычей.

— С моим отцом этот номер не пройдет. Анджело об этом знает. Он готов рискнуть один раз, но не более того.

— Шантажисты — люди особенные, — возразил я. — Их жертвы во многом помогают им, а жадность у них патологическая, иначе они не были бы шантажистами.

Карла пронзила меня взглядом.

— Мой отец попросил меня передать Анджело несколько слов. Я их заучила. И вчера вечером передала Анджело.

— Что это за слова?

— «Один раз плачу я, во второй — ты мертв».

— Действительно, предельно просто.

— Анджело меня понял.

— Значит, все счастливы.

— Все, кроме Анджело. Как я и упомянула, ему нужно кое-что еще.

— Что же?

— Он хочет, чтобы ты покинул Сингапур.

— Почему? Я же ни для кого не представляю опасности.

— Анджело так не думает.

— А что он думает?

— Он считает, что Чарльз Коул держит тебя на коротком поводке.

— И это его беспокоит?

— Он нервничает.

— Мне представляется, Анджело никогда в жизни не нервничал.

Карла нетерпеливо махнула рукой.

— Ладно, Которн, мы можем сидеть здесь и обмениваться колкостями или любезностями, но дело от этого не сдвинется с места. Анджело не даст мне то, зачем я приехала, пока ты не покинешь Сингапура. Я не знаю, чем в действительности обусловлена необходимость твоей встречи с Анджело, да меня это и не волнует. Подозреваю, что он прав, и ты в самом деле работаешь на Чарльза Коула, то ли за деньги, то ли за что-то еще. Мне наплевать. Но если ты взаправду хочешь рассчитаться с Анджело, то ли по своим личным причинам, то ли по поручению дорогого дяди Чарли, который держит тебя за горло, я советую тебе забыть об этом. Видишь ли, если что-то случится с Анджело, если его застрелят, утопят в бухте или раздавят автомобилем, копия имеющихся у него документов полетит в Вашингтон, а мой отец отправится в тюрьму, вернее, в могилу, потому что тюрьма доконает его, — она помолчала и вновь посмотрела на меня. — Но ты умрешь раньше, чем он.

— Знаете, Карла, у вас это неплохо получается.

— Что?

— Передавать угрозы третьих лиц. Более того, вам это нравится. Но я не придаю значения тому, что, по вашим словам, обещает сделать со мной кто-то еще. Во-первых, потому, что вы — лгунья, хорошенькая, но все же лгунья. А во-вторых, я прилетел в Сингапур по одной причине — найти Анджело Сачетти.

— Зачем он тебе?

— Потому что я ему кое-что должен.

— Что именно?

— Я не узнаю, пока не расплачусь с ним.

— Анджело не хочет тебя видеть.

— Я не спутаю его планы на уик-энд.

Она встала, направилась к двери, но обернулась, не дойдя до нее пары шагов.

— Анджело попросил передать тебе несколько слов.

— Я весь внимание.

— Он дает тебе три дня.

— А что будет потом?

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Он не сказал. Я спросила, но он не произнес ни слова.

— Что же он сделал?

— Подмигнул. И все. Просто подмигнул.

Глава 15

Несмотря на все разговоры о интернационализме, Сингапур остается китайским городом. Старшее поколение еще, возможно, мечтает о том, чтобы, выйдя на пенсию, уехать в Шанхай, Кантон или Квантунг. Но большую половину населения Сингапура составляет молодежь, забывшая или никогда не знавшая уз, связывающих стариков с материком, будь то Китай, Малайя или Индия.

Однако и молодые, и старые помнят, как плакал их премьер-министр, мистер Ли, частенько поднимавший тему третьего Китая, когда ему пришлось объявить, что Сингапур, вследствие политического и межнационального конфликта, более не является частью Малазийской Федерации. Именно тогда родилась новая республика, неуверенная в своих силах, робкая, балансирующая на тонкой струне политики, протянувшейся с востока на запад.

Как я понял со слов Лим Панг Сэма, тесть Анджело Сачетти мог вызвать весьма опасные вибрации этой струны, контролируя воинственные ультралевые группировки, готовые в любой момент спровоцировать межнациональные столкновения. Затяжной конфликт между китайцами, малайцами и индусами мог нанести серьезный ущерб экономике Сингапура и свергнуть правительство, Анджело Сачетти, отец которого умер молодым, оставив после себя лишь надпись на надгробном камне — «Сонни из Чикаго», держал Сингапур за горло. И мне пришлось согласиться с Лим Панг Сэмом: в обозримом будущем Сачетти не собирался возвращаться в Соединенные Штаты.

Конечно, у Сингапура оставалась надежда на спасение. С холмов Голливуда в город прибыл могучий рыцарь, страдающий судорогами и галлюцинациями. Более того, на его сторону встала Секретная служба республики, состоящая из четырех человек, готовых помочь ему в свободное от основной работы время. Да еще дружелюбно настроенный контрабандист, предложивший свои услуги, поскольку он, как и рыцарь, был американцем.

Но я перечислил не все вовлеченные в конфликт силы. Был еще нервничающий советник мафии, или как она там называлась, меряющий шагами бесчисленные комнаты особняка на Фоксхолл-Роуд и гадающий, предадут ли гласности его многолетние доносы. Был и Джо Лозупоне, одинокий, лишившийся друзей, испуганный, который мог доверить контакт с шантажистом только своей дочери. И Сэм Дэнджефилд, прослуживший двадцать семь лет в ФБР, который все еще удивлялся, что можно зарабатывать на жизнь, и зарабатывать неплохо, преступлениями. Я задумался, чем он занят в этот вечер, и решил, что, скорее всего, пьет чье-то виски.

Что поражало меня более всего, так это отпущенный Сачетти срок — три дня, по прошествии которых мне надлежало покинуть Сингапур. Почему три дня, а не четыре или два, а то и вообще двадцать четыре часа? Ответ на эту загадку я мог получить только в одном месте, поэтому достал из кармана клочок бумаги и позвонил по записанному на нем номеру.

Мне ответила женщина, и ей пришлось кричать, чтобы я мог разобрать произнесенные ею слова на фоне гремящей музыки. Она проорала: «Слушаю», и я попросил капитана Нэша.

— Кого?

— Нэша. Капитана Нэша.

— Минуту.

— Нэш слушает.

— Это Которн.

— Привет. Я чувствовал, что вы позвоните.

— Вы, кажется, говорили, что у вас есть лодка.

— Ну, не такая уж большая, но на воде держится.

— Она доплывает до «Чикагской красавицы»?

— Конечно. Сегодня вечером?

— Я бы не стал откладывать наше путешествие на завтра.

— Вы получили приглашение?

— Нет.

— Понятно.

— Что это должно означать?

— Ничего особенного. Мы, конечно, оба американцы, но придется пойти на определенные…

— Сто долларов вас устроят? — я сразу понял, к чему он клонит.

— Американских?

— Американских.

— Тогда слушайте. Я — в Чайнатауне. На такси вы доберетесь до угла Саутбридж-Роуд и Гросс-стрит. Там пересядьте на велорикшу и попросите отвезти вас к Толстухе Анни. Вас доставят по назначению.

— Хорошо. Когда?

— Приезжайте к восьми часам, и мы сможем перекусить перед дорогой.

— А что у Толстухи Анни, ресторан?

Нэш хохотнул.

— У нее публичный дом, приятель, или вы ожидали чего-то другого?

— Публичный дом, — повторил я и положил трубку.


Сингапур не засыпает круглые сутки, а в Чайнатауне, квадратной миле земли, застроенной домами под черепицей, жизнь бьет ключом и днем, и ночью. На этой квадратной миле теснилось более ста тысяч человек, и один из старожилов, родившийся в Шанхае в 1898 году, как-то сказал мне, что Чайнатаун более всего похож на Китай, каким тот был до падения императорской династии в 1912 году. Я думаю, что в Чайнатауне можно найти все, что душе угодно, от опия до бродячего музыканта, который споет за десятицентовик древнюю песню. Лишь уединению в Чайнатауне места нет — постоянно используется каждый квадратный фут, и койка, бывает, арендуется на несколько часов, если кто-то хочет отдохнуть. Краски слепят, и маленькие китайчата, в красном, золотом, фиолетовом, на все лады расхваливают достоинства молодой собачатины и прошлогодних яиц.

Велорикша вез меня по улице Чин-Чу, криками разгоняя пешеходов, которые весело кричали что-то в ответ. Выстиранное белье, развешанное на длинных бамбуковых шестах, образовывало навес над мостовой, а уличные торговцы совали мне в лицо свои товары.

На лотках продавали и пирожные, и наживку для ловли рыбы, и рис, и обезьянок. Мастера по изготовлению ключей и кузнецы били молотками по металлу, иногда в такт музыке, китайской, американской или английской, льющейся из никогда не умолкающих транзисторных приемников. Запахи грязи и пота смешивались с ароматами благовоний, сандалового дерева, жарящегося мяса, а над всем стоял гул человеческих голосов.

Заведение Толстухи Анни меня не впечатлило, и я даже спросил велорикшу, китайца среднего роста, потерявшего почти все зубы, туда ли он меня привез. Китаец закатил лаза, как бы описывая тысячу и одно удовольствие, ожидающие меня внутри, поэтому я заплатил ему доллар, хотя моя пятнадцатиминутная поездка стоила раза в три меньше, толкнул красную дверь и оказался в маленькой клетушке, где старуха сидела на низкой скамье и курила трубку с длинным-предлинным чубуком.

— Капитан Нэш, — назвал я пароль.

Она кивнула и указала трубкой на другую дверь. Вторая комната превосходила размерами первую, там были столы, стулья, посетителей, правда, я не заметил, и бар в одном углу, за которым на полке красовались бутылки. Левую часть бара занимал новенький блестящий кассовый аппарат. Рядом с ним на низком стуле сидела женщина, весом никак не меньше трехсот фунтов.

Пока я пересекал комнату, она не сводила с меня черных, прячущихся в жирных складках, глаз.

— Я ищу капитана Нэша.

— Он в гостиной, — она чуть шевельнула головой, указывая на дверь слева от бара. Затем голова вернулась в прежнее положение. Меня удивил ее голос, не только американским акцентом, но мягкостью, даже мелодичностью.

— Вы из Штатов? — спросила она.

— Лос-Анджелес.

Она кивнула.

— Я так и думала. Потому-то Нэш и приходит сюда. Я сама из Штатов.

— Сан-Франциско? — предположил я.

Она засмеялась, и все триста фунтов ее тела колыхались, как ванильный пудинг.

— И близко не бывала. Из Гонолулу. Вы хотите девочку? Они еще не пришли, но я могу пообещать вам молоденькую красотку.

— Вы, должно быть, Анни.

— Не Анни, Толстуха Анни, — она вновь засмеялась. — Так как насчет девочки?

— Может, позже. А сейчас мне нужен капитан Нэш.

— Так идите, он за дверью.

Толстуха Анни не ошиблась, называя третью комнату гостиной. Мебель темного дерева, мягкий свет настольных ламп, восточный ковер на полу, светло-зеленые стены с вызывающими ностальгию английскими пейзажами. В центре гостиной Нэш и юная, очень красивая китаянка в мини-юбке склонились над шахматной доской. Чувствовалось, что ход Нэша, и он не может выбрать лучший.

— Привет, Которн, — поздоровался Нэш, не поднимая головы. — Я сейчас.

Наконец, он решился и двинул слона. Королева девушки метнулась через всю доску.

— Шах и мат в два хода.

Нэш несколько мгновений не отрывал взгляда от доски, затем вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Три раза подряд, — вздохнул он.

Девушка показала ему четыре пальца.

— Четыре. Ты должен мне четыре доллара.

— Хорошо, четыре, — согласился Нэш, достал деньги из нагрудного кармана и расплатился с китаянкой. — А теперь иди, Бетти Лу.

Девушка грациозно поднялась, улыбнулась мне и исчезла за дверью, через которую я только что вошел.

— Бетти Лу? — переспросил я.

— Именно, — подтвердил Нэш.

— Когда мы отплываем?

— Давайте сначала поедим, — он крикнул что-то по-китайски, и в гостиную, волоча ноги, вошел старик в черной блузе и в черных же брюках. Нэш сказал что-то еще, дал старику деньги, тот задал вопрос, Кэш ответил, и старик поплелся прочь.

— Сейчас он принесет нам что-нибудь с улицы.

— Где вы учили китайский? — спросил я.

— У меня жена — китаянка. Самые лучшие жены, не считая, быть может, японок, но я до сих пор недолюбливаю японцев, потому что близко познакомился с ними во время войны. Жестокие мерзавцы. Давайте-ка выпьем, — он встал и направился к столику, на котором стояли бутылка виски и несколько бокалов. Я качал говорить «отлично», но не успел произнести этого слова, потому что начались судороги, и передо мной появился Анджело Сачетти, медленно падающий в Сингапурскую бухту. Когда я пришел в себя, Нэш стоял надо мной с двумя бокалами в Руках.

— Малярия? — спросил он. — Никогда не видел таких тяжелых приступов.

Я вытащил из кармана носовой платок, вытер лицо и руки. Моя рубашка насквозь промокла от пота.

— Это не малярия.

— Случается часто?

— Достаточно часто.

Он покачал головой, как я понял, выражая сочувствие, и протянул мне бокал.

— Все-таки поплывем?

— Больше этого не случится. Во всяком случае, сегодня.

Мы выпили, а десять минут спустя появился старик с подносом еды. Он принес рис, лапшу в густом коричневом соусе, гигантских креветок, жареную свинину. На двух тарелках блюда показались мне незнакомыми. Ели мы палочками, и я, несмотря на недостаток практики, управлялся с ними довольно ловко.

— Что это? — я взял кусочек мяса незнакомого мне блюда и тщательно прожевал его. — Телятина?

Нэш попробовал, нахмурился, покачал головой, взял еще кусок.

— Молодая собачатина, — объяснил он. — Вкусно, не правда ли?

— Объеденье, — согласился я.

Лодка Нэша, вернее, относительно новый скоростной катер длиной пятнадцать футов, с фиберглассовым корпусом и подвесным мотором, покачивалась на волнах у набережной реки Сингапур меж двух самоходных барж с нарисованным на корме огромным глазом, как объяснил Нэш, отгоняющим злых духов. Мы спустились к воде, и Нэш ногой разбудил спящего индуса, от большого пальца ноги которого тянулась веревка к носу катера.

— Мой сторож, — пояснил он.

— Где вы держите ваш кампит? — спросил я.

— Подальше от лишних глаз. Одна из этих барж завтра или днем позже привезет груз в Сингапур.

Сторож придерживал катер, пока мы поднимались на борт. Затем улегся поудобнее на нижней ступени у самой воды и вновь заснул. Нэш завел мотор, задним ходом вывел катер на чистую воду и взял курс на бухту и «Чикагскую красавицу».

— Что вы собираетесь делать, когда мы доберемся туда? — прокричал он, перекрывая рев мотора.

— Попрошу провести меня к Сачетти.

Он покачал головой и пожал плечами, словно показывая, что ему и раньше приходилось иметь дело с дураками. По мере приближения к яхте она росла прямо на глазах.

— Красавица, не так ли? — прокричал Нэш.

— Я плохо разбираюсь в яхтах.

— Построена в Гонконге, в 1959 году.

Я мог лишь сказать, что по виду яхта большая, быстроходная и дорогая. Мы подошли к забортному трапу, его нижняя ступень зависла в футе от воды. Я завязал за нее конец, брошенный мне Нэшем, и уже начал подниматься по трапу, когда мне в лицо с палубы ударил ослепляющий луч сильного фонаря.

— Что вам угодно? — спросил мужской голос.

— Меня зовут Которн. Я хочу увидеться с мистером Сачетти.

— Я же говорил, что ничего не получится, — проворчал сзади Нэш.

Я отвернул голову и прикрылся рукой от слепящего света.

— Мистера Сачетти здесь нет, — сообщил мне голос. — Пожалуйста, уходите.

— Я поднимаюсь на борт, — ответил я.

Луч фонаря ушел в сторону, я поднял голову. Высокий, стройный китаец стоял над трапом, освещенный огнями яхты. Вид его показался мне знакомым, и этому я ничуть не удивился: последний раз мы виделись совсем недавно, когда он целился в меня с заднего сидения такси на площади Раффлза. Он опять держал в руке нацеленный на меня пистолет, похоже, тот же самый, что и раньше.

Глава 16

В создавшейся ситуации возможности для маневра у меня не было, поэтому я принял единственное оставшееся мне решение. И поднялся еще на одну ступеньку.

— Вы сумасшедший, — пробасил снизу Нэш.

— Я знаю.

— Ни с места, — предупредил китаец.

— Скажите Сачетти, что я хочу его видеть.

Мужчина с пистолетом что-то крикнул по-китайски, не отрывая от меня взгляда. Ему ответил другой мужской голос, на том же языке, и мужчина чуть кивнул.

— Подождите здесь, — сказал он мне и чуть шевельнул пистолетом, как бы подчеркивая весомость своего нового предложения.

— Что он сказал? — спросил я Нэша.

— Он за кем-то послал.

— Сачетти?

— Я не расслышал. Но на вашем месте дальше бы не поднимался.

Мы ждали две минуты. Я стоял на третьей ступени трапа, схватившись за поручень и глядя на китайца; его пистолет смотрел в четвертую пуговицу моей рубашки. На этот раз он бы не промахнулся.

Вновь послышался мужской голос, который я уже слышал, мужчина с пистолетом ответил. Разговор, естественно, шел на китайском. Затем мужчина махнул мне пистолетом.

— Вы можете подниматься. И он тоже, — последнее относилось к Нэшу.

— Я лучше останусь и присмотрю за катером, — ответил Нэш.

— Поднимайтесь, — дуло пистолета переместилось с меня на Нэша.

— Хорошо, — пожал тот плечами.

— Он умеет убеждать, не так ли? — вскользь заметил я, ставя ногу на следующую ступень.

— Я взял с вас сто долларов не за то, чтобы в меня стреляли, — пробурчал Нэш.

Когда я достиг последней ступени, мужчина с пистолетом отступил в сторону.

— Следуйте за ним, — и указал на коренастого китайца со шрамом на левой щеке, также вооруженного пистолетом.

Поднялся на палубу и Нэш, после чего мы подошли к другому трапу, ведущему вниз, спустились и оказались в длинном коридоре, его стены были отделаны панелями из тика, пол выстлан серым ковром. Мужчина со шрамом и пистолетом постучал в одну из дверей. Затем открыл ее и обернулся к нам.

— Заходите.

Я вошел, следом за мной — Нэш и оба китайца. Темно-красный ковер на полу или палубе большой каюты, вернее салона, занавеси того же цвета, скрывающие иллюминаторы. Мебель из черного резного дерева, ножки и подлокотники оканчивались пастью дракона или его когтями. В дальнем конце — низкий столик с серебряным чайным сервизом. За столом, в одном из двух одинаковых кресел, которые вполне могли послужить тронами в небольших королевствах, сидела женщина, чуть наклонившись вперед, положив руки на подлокотники. В темно-синем платье с высоким воротом, подчеркивающим белизну ее грациозной шеи, и подолом, оканчивающимся на несколько дюймов выше колен. Грудь украшали две нитки жемчуга. Черные волосы она забрала наверх, возможно, для того, чтобы казаться выше ростом и чуть удлинить круглое лицо. Но суровый взгляд никак не гармонировал с ее утонченной внешностью. На мгновение она перевела его на Нэша, затем ее глаза вернулись ко мне.

— Кто ваш друг, мистер Которн? — спросила она.

— Он говорит по-английски.

— Я — капитан Джек Нэш.

— Капитан чего?

— «Вилфреды Марии».

— Теперь я вспомнила, — судя по голосу, она уже сожалела об этом. — Мой муж однажды говорил с вами. Вы, кажется, контрабандист.

— Вы — миссис Сачетти? — спросил я.

— Да, мистер Которн.

— Где ваш муж?

— Его здесь нет.

— Где же он?

Роста она была маленького, но с прекрасной фигурой. А по произношению чувствовалось, что она или получила образование в Англии, или жила там не один год.

— Сегодня утром мой муж достаточно ясно дал вам понять, что не хочет вас видеть. Он надеялся, что вы не пойдете против его воли.

— Намек я понял, но все равно должен увидеть Анджело.

— Это невозможно, мистер Которн. Мой муж не желает встречаться с вами, и его решение окончательное.

— По-моему, все ясно, приятель. Пошли отсюда, — подал голос Нэш.

— Почему бы вам не последовать совету вашего друга, мистер Которн?

— Я здесь по двум причинам. Одна — личная, вторая — крестный отец Анджело попросил меня передать ему несколько слов.

— Вы можете передать их мне. Я обо всем расскажу моему мужу.

— Хорошо, — кивнул я. — Анджело дал мне три дня, чтобы уехать из Сингапура. Вы можете сказать вашему мужу, что его крестный отец отпустил ему тот же срок, чтобы тот возвратил украденное.

— Что?

— То, что Анджело украл у своего крестного отца.

Китаянка мелодично рассмеялась.

— Забавная вы личность, мистер Которн. Силой врываетесь на борт яхты, угрожаете. Я надеюсь, что ваши слова подкреплены чем-то более существенным.

— Несомненно. Анджело не поздоровится, если он не выполнит требование его крестного отца.

— А что с ним может случиться?

— В номере одного из отелей Лос-Анджелеса три человека ждут телеграмму. Если в течение трех дней ваш муж не возвратит то, что принадлежит его крестному отцу, они не получат телеграммы и первым же рейсом вылетят в Сингапур.

— Эти трое — ваши друзья? — поинтересовалась китаянка.

— Нет. Их нанял крестный отец.

— Зачем?

— Чтобы убить Анджело Сачетти.

Это был первый этап плана Дэнджефилда, и она рассмеялась. На ее месте я поступил бы точно также. Чего ей бояться, если на того, кто грозит ее Анджело, направлены два пистолета.

— Остается только сожалеть, что Анджело не видит вас сейчас. Он бы вдоволь повеселился.

— Не вижу ничего смешного. Я лишь передаю то, что сказал его крестный отец.

— Вы закончили?

— Да.

Она забарабанила пальчиками по подлокотнику.

— Мой муж предположил, что в отношении вас одного намека окажется недостаточно.

— Вы имеете в виду ту пулю, что попала в асфальт, а не в меня?

— Совершенно верно. На этот случай он дал мне четкие инструкции. Как видите, мистер Которн, мы оба получили по поручению.

— Пошли, — повернулся я к Нэшу.

Она что-то сказала по-китайски, и оба мужчины с пистолетами шагнули ко мне. Я отступил назад.

— Мой муж сказал, что вас необходимо убедить в истинности его намерений. Надеюсь, эти два джентльмена сумеют внушить вам, что он действительно не хочет встречаться с вами.

— Вы шутите.

Она встала и направилась к двери.

— Нет, не шучу, мистер Которн. Честно говоря, я даже не знаю, что они будут делать, чтобы убедить вас. Да и не хочу знать, — она открыла дверь, обернулась, дала какое-то указание мужчинам с пистолетами и ушла.

— О чем речь? — спросил я Нэша.

— Что она им сказала?

— Да.

— Попросила не ломать мебель, — и он попятился в угол.

Высокий стройный китаец посмотрел на Нэша.

— Сядь туда, — и Нэш быстренько опустился в одно из резных тяжелых кресел.

— Что вы собираетесь делать, просто смотреть? — спросил я.

— Дружище, ничего другого мне не остается.

Коренастый китаец со шрамом на щеке засунул пистолет за пояс брюк. Второй, высокий, стройный, убрал свой в карман. Я пятился, пока не уперся спиной в стену. А оба китайца двинулись на меня.

Первый ход сделал коренастый, попытавшись разбить мне кадык ударом левой руки. Но я успел перехватить руку, повернул, дернул, он вскрикнул от боли, а я ударил его в голову, но промахнулся и попал в шею. Высокий китаец оказался сноровистей, куда как сноровистей. Ребро его правой ладони угодило мне в челюсть чуть ниже правого уха. Я махнул левой рукой, целя в основание носа, но он пригнулся, и удар пришелся в лоб. Он отшатнулся и наступил на сломанную руку коренастого, который лежал к тому времени на полу. Тот вновь вскрикнул и, похоже, лишился чувств. А высокий китаец выхватил пистолет. Рукоятка опустилась на мое правое плечо, и рука онемела. Удар левой он блокировал, а затем рукоятка опустилась вновь, на этот раз на мою шею. Потом, наверное, она опускалась еще и еще, но я этого уже не чувствовал, потеряв сознание.

Индус в грязном, когда-то белом тюрбане сидел на пятой от воды ступеньке и щерился на меня желтыми зубами.

— А-а-а-х! — вырвалось из него, когда он увидел, что я открыл глаза.

Я попытался сесть, и к горлу подкатила тошнота. Меня вырвало молодой собачатиной и остатками обеда, съеденного у Толстухи Анни. Когда приступ прошел, я в изнеможении откинулся на спину. До моих ушей донесся чей-то жалобный стон, и я, несомненно, мог бы и пожалеть этого человека, если б сам чувствовал себя чуть лучше. Потом понял, что стонал-то я, и порадовался, что еще могу жалеть себя.

Кто-то протер мне лицо влажной тряпкой. Я вновь открыл глаза и увидел склонившегося надо мной Нэша.

— Как вы себя чувствуете? — озабоченно спросил он.

— Ужасно.

— Вы были без сознания больше получаса.

— Что произошло?

— Вас избили.

— Сильно?

— Он знал, что делает. После удара рукояткой пистолета вы повалились на палубу, и он несколько раз ударил вас ногой. Дважды в живот. Болит?

— Болит.

— Вы едва не убили второго — Коренастого?

— Вы сломали ему руку.

— Хорошо.

— Но высокий-то озверел, и вы получили пару лишних пинков.

— А что потом?

— Потом он помог мне вынести вас на палубу. По трапу мне пришлось спускать вас одному, поэтому вы несколько раз ударились головой.

— Ничего не сломано?

— Я думаю, нет. Я осмотрел вас и ничего не заметил. По голове он вас не бил, поэтому вы, скорее всего, обошлись без сотрясения мозга, если только не получили его, стукнувшись о трап, когда я стаскивал вас в катер.

Я медленно сел и потер руками глаза. Правая рука болела, но слушалась. Острая боль в животе едва не складывала меня пополам, когда я хотел глубоко вздохнуть. Он, должно быть, бил меня по ногам, потому что я их не чувствовал.

— Как же мне плохо, — признался я.

— Хотите выпить? — спросил Нэш.

— А у вас есть?

— Немного шотландского. Но смешивать не с чем.

— Давайте сюда, — я глотнул виски, но оно тут же вышло обратно.

— Со спиртным придется подождать, — вздохнул я, вновь вытерев лицо влажным полотенцем.

— Может, вам обратиться к доктору?

— Я вызову его в отеле.

Нэш послал сторожа за велорикшей. Тот вернулся через десять минут, и вдвоем они помогли мне подняться на набережную. Сторож на прощание улыбнулся мне, спустился вниз, обмотал веревку вокруг большого пальца ноги и свернулся калачиком, отходя ко сну. С помощью Нэша я забрался на сидение. Нэш сел рядом.

— Я сойду у Толстухи Анни. Если только вы не хотите, чтобы я проводил вас до отеля.

— Нет, доберусь сам. Я и так доставил вам немало хлопот, — сунув руку в карман, я нащупал бумажник. Достал его, раскрыл, вытащил пять двадцатидолларовых купюр, подумав, добавил шестую. — Возьмите. Вы их отработали.

Нэш взял купюры, сложил, убрал в нагрудный карман.

— Сачетти и вправду что-то украл у своего крестного? А что это за три человека, которые должны прилететь из Лос-Анджелеса?

— Вы действительно хотите знать об этом? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— При здравом размышлении, я прихожу к выводу, что нет. Какое мне до этого дело. Но вот что я хочу вам сказать. Вы — счастливчик.

— Почему?

— Ну, вам же ничего не сломали.

— Поэтому меня можно считать счастливчиком?

— Это, во-первых, а во-вторых, вам повезло, что Сачетти не было дома.

— А если б он был?

— Тогда, будьте уверены, вы бы не отделались так легко.

Глава 17

Я уже проснулся, когда в мою дверь постучали. Я проснулся так рано, часы показывали только восемь, потому что болела голова, живот отзывался на каждый вдох, а по ногам словно проехал грузовик.

Молодой доктор-китаец, перебинтовав мне ребра, мимоходом заметил: «У вас очень низкая чувствительность к боли, мистер Которн. Чем вы зарабатываете на жизнь?»

— Я — поэт.

— А, тогда все понятно.

Стук не прекращался, поэтому я прокричал: «Одну минуту», — и стал выбираться из постели. По наивности я не предполагал, что для этого требовалась тщательная подготовка. Не помешали бы и умудренные опытом консультанты. Предстояло найти способ наиболее безболезненного отбрасывания простыни. Разработать методику касания ногой пола. А уж последняя задача: пересечь комнату и открыть дверь и вовсе казалась неразрешимой.

На этот раз он явился в другом костюме, темно-зеленом. В соломенной шляпе с выцветшей синей лентой, белых туфлях и с широкой улыбкой на лице, как обычно, небритом.

— Вы когда-нибудь спите? — пробурчал я.

— А вы до сих пор в Сингапуре, Которн? — и Дэнджефилд протиснулся мимо меня в номер.

— Как видите.

— Где выпивка?

Я двинулся в долгое путешествие к кровати.

— Там.

Дэнджефилд направился к комоду, на котором стояла бутылка шотландского виски, налил полстакана, выпил, и меня чуть не вывернуло наизнанку.

— Чертовски длинный перелет, — и он вновь наполнил стакан.

— Вам не кажется, что вы сбились с привычного маршрута? — спросил я, осторожно укладываясь на кровать.

Дэнджефилд снял шляпу и небрежно бросил ее на софу. Шляпа приземлилась на пол, но поднимать ее он не стал.

— Сигареты есть?

Я глянул на комод, он нашел пачку, достал сигарету, закурил и сел в кресло.

— У вас отличный номер.

— Вы остановились здесь?

— Я плачу за себя сам, Которн. И остановился в «Стрэнде» на Бенсулен-стрит. Шесть долларов в сутки, американских.

— А почему Бюро не оплачивает ваши расходы?

Дэнджефилд презрительно фыркнул.

— Я даже не просил об этом. Взял отпуск на две недели, обратил облигации в наличные и мотанул в Сингапур. Вы плохо выглядите.

— А чувствую себя того хуже.

— Что случилось?

— Выполнял план Дэнджефилда. Блестящая идея, знаете ли.

— Так что все-таки произошло?

— Вчера утром человек Сачетти стрелял в меня. А вечером его люди избили меня, когда я заглянул к нему на яхту.

— Куда?

— К нему на яхту. «Чикагскую красавицу». Только его там не оказалось.

— Кого же вы застали?

— Его жену и двух приятелей. Но не волнуйтесь, я передал ей все, что требовалось. Насчет трех парней в Лос-Анджелесе.

— Что еще? — не отставал Дэнджефилд.

— Еще Карла Лозупоне.

— Где она?

— В номере напротив.

— Почему вы ее вспомнили?

— Она говорит, что виделась с Анджело. Но она постоянно лжет.

— Когда?

— Позавчера. Хотела уплатить ему миллион долларов.

— Черт побери, Которн, переходите, наконец, к делу.

— Хорошо. Сачетти шантажировал не только Чарльза Коула, но и Джо Лозупоне. Его дочь прилетела сюда только по одной причине: заплатить Сачетти за имеющиеся у него компрометирующие документы и предупредить, что вторая попытка шантажа закончится его смертью. Она сказала, что Сачетти согласился, но при одном условии. Условие это следующее: я должен покинуть Сингапур через семьдесят два часа… полагаю, теперь уже через сорок семь. И она просветила меня в одном вопросе. Ее отцу, видите ли, не понравится, если из-за меня с Сачетти что-то приключится.

— Что еще вы выяснили?

— Сачетти пустил здесь глубокие корни.

— Каким образом?

— Он удачно женился.

— И его тесть — важная шишка.

— Вот именно.

В хронологическом порядке я изложил ему весь ход событий, с отлета из Лос-Анджелеса до того, как он постучался в дверь моего номера. Я говорил почти полчаса, а потом Дэнджефилд поднялся и зашагал по комнате. Шагал он минут пять, но, видимо, устал, и остановился у кровати.

— Вы не собираетесь одеваться?

— Знаете, Дэнджефилд, мы только прошли первую часть вашего плана, а в меня уже стреляли и избили до потери сознания. Я, пожалуй, пропущу вторую. У меня такое ощущение, что она закончится водяной пыткой и бамбуком, прорастающим через задницу.

— Где мы можем поесть?

— Вот с этим здесь никаких проблем. Позвоните вон в тот звонок и скажите коридорному о ваших желаниях, когда он войдет в номер.

— Вам что-нибудь заказать?

— Кофе. Много кофе. Но сейчас я намерен одеться. После того, как выберусь из постели. Затем приму душ и, если смогу, почищу зубы, даже, возможно, побреюсь. Как видите, я не собираюсь сидеть сложа руки. Я распланировал себе все утро.

Дэнджефилд нажал кнопку звонка.

— Вы уверены, что вас не били по голове?

— Я уверен лишь в том, что главные события еще впереди.

— Что вы имеете в виду?

— Вторую часть плана Дэнджефилда, к которой мы должны перейти. Кстати, как мы это сделаем?

— Просто, — Дэнджефилд выудил из моей пачки вторую сигарету. — Мы скажем Анджело то, что должны были сказать ему вы.

— Мы?

— Вы попали в передрягу, Которн. Вам нужен напарник.

— С этим я не спорю. Но где мы найдем Сачетти, если он не хочет, чтобы его нашли?

— Он живет на яхте, не так ли?

К этому времени я уже сидел на краю кровати. Еще час, и я смог бы добраться до ванной.

— Хорошо. Мы отправимся на яхту. Там не любят гостей, но мы все равно отправимся туда. С чего вы взяли, что нас пустят на борт?

Дэнджефилд зевнул, потянулся.

— Иногда, Которн, мне кажется, что у вас вместо мозгов дерьмо. Он знает о трех парнях и телеграмме. Вы сказали об этом его жене, так?

— Сказал.

— Он в это не поверит. Но захочет выяснить, почему мы хотим, чтобы он вам поверил.

— То есть он все-таки встретится с нами?

Дэнджефилд даже поднял глаза к потолку.

— Клянусь богом, прошлой ночью они-таки ударили вас по голове.

В ванной комнате я задержался. Струйки воды из душа иглами впивались в мою спину, а бритва весила не меньше десяти фунтов. Когда же я, наконец, вышел из ванной, Дэнджефилд добивал остатки непомерного завтрака.

— Теперь вы совсем другой человек. Чистенький, свеженький. Я расписался за вас на счете.

— Еще немного практики, и вы сможете подписывать мои банковские чеки. Кофе остался?

— Сколько хотите.

Зазвонил телефон, я снял трубку.

— Мистер Которн? — голос я узнал сразу же. Миссис Сачетти, хотя она и не назвалась. — Я передала мужу ваши слова.

— А я после вашего ухода получил то, что он обещал передать мне. С лихвой.

Извиняться она не стала.

— Мой муж передумал, мистер Которн. Он хотел бы встретиться с вами как можно быстрее.

— Сегодня утром?

— Если вы не возражаете.

— Хорошо. Где?

— В доме моего отца. Там удобнее, чем на яхте.

— Договорились. Давайте адрес.

Она продиктовала мне адрес, и мы назначили встречу на одиннадцать часов. Положив трубку, я повернулся к Дэнджефилду. Тот как раз наливал себе виски.

— Жена Сачетти, — пояснил я.

— Он хочет видеть нас, так?

— Так.

— План Дэнджефилда, — удовлетворенно улыбнулся он. — Похоже, все идет как надо.

После того как Дэнджефилд побрился моей бритвой и выпил еще стакан виски, мы взяли у отеля такси и выехали на Садовую улицу. Путь наш лежал мимо Инстана Негара Сингапура.

— Кто же там живет? — спросил Дэнджефилд, оглядываясь на роскошный дворец.

— Раньше это была резиденция английских губернаторов. Теперь это дом президента Сингапура.

— Этого Ли?

— Нет. Ли — премьер-министр. Президент здесь Инж Юсеф бин Исхак.

— Как вы можете запоминать такое?

— Мне нравятся иностранные имена.

Проехав еще с милю, водитель повернулся к нам.

— А это дом короля Тигрового бальзама, — пояснил он.

Такого смешения архитектурных стилей видеть мне еще не доводилось. Круглые мавританские башенки по углам, коринфские колонны, поддерживающие крышу. Всего два этажа, но каждый в добрых пятнадцать футов. Белые стены и огромные буквы на крыше: «Музей нефрита».

— Что это за тигровый бальзам? — переспросил Дэнджефилд.

— Лекарство от всех болезней, которое изготовлял О Бун Хо, — водитель резко вывернул руль, чтобы избежать столкновения с «хондой». — Заработал на нем миллионы долларов. Покупал газеты, а когда умер, в его доме открыли музей.

— Музей нефрита?

— Да. На основе его коллекции. Более тысячи экспонатов. Некоторые очень древние. И дорогие.

Еще через полторы мили мы оказались в районе Танглин, где, по словам водителя, на квадратную милю приходилось больше миллионеров, чем в любом другом месте земного шара. Водитель, возможно, преувеличивал, но чувствовалось, что люди вокруг живут состоятельные. Дом тестя Сачетти, То Кин Пу, внушительное двухэтажное сооружение под красной черепичной крышей, отделял от шоссе ухоженную зеленую лужайку с многочисленными цветочными клумбами. Асфальтированная подъездная дорожка привела нас к крытой веранде и небольшому фонтанчику, окруженному прудом. Шофер усердно полировал тряпкой коричневые бока «роллс-ройса».

Я расплатился с водителем. Вместе с Дэнджефилдом поднялся на веранду. Нажал кнопку. Где-то вдалеке послышалась трель звонка, но дверь открылась немедленно. Китаец в белом смокинге вопросительно посмотрел на меня.

— Я — мистер Которн, — представился я.

— Миссис Сачетти ждет вас.

Вслед за китайцем мы вошли в холл. Несмотря на систему кондиционирования, ладони моих рук вспотели, и я почувствовал, как капельки пота под мышками сбиваются в струйки и текут вниз. Боль пронзала тело при каждом шаге и вздохе, но не она вызвала дрожь в руках и обильное потовыделение. Их вызвала захватившая меня навязчивая идея — во что бы то ни стало найти Анджело Сачетти. До нашей встречи оставалось, возможно, лишь несколько секунд, потому что мужчина в белом смокинге уже открывал дверь.

Я вошел первым, Дэнджефилд — за мной, наступая на пятки.

— Спокойнее, приятель, — прошептал он. — Никуда он не денется.

Мы оказались в гостиной, обставленной безликой мебелью: две софы, несколько кресел, ковер на полу, картины на стенах, вазы с цветами на столах. Жена Анджело Сачетти сидела в одном из кресел, точно так же, как и вчера, чуть наклонившись вперед, положив руки на подлокотники, плотно сжав колени и скрестив ноги в лодыжках. Китаец средних лет, в белой рубашке и темных брюках, Униформе сингапурских бизнесменов, поднялся нам навстречу.

— Мистер Которн, это мой отец, мистер То.

Он чуть поклонился, но не протянул руки.

— Мой коллега, мистер Дэнджефилд, — откликнулся я. — Миссис Сачетти и мистер То.

Дэнджефилд формальностей не признавал и сразу взял быка за рога.

— Где ваш муж, миссис Сачетти?

Она словно и не услышала его, вновь обратившись ко мне.

— Вы не говорили, что приведете с собой коллегу, мистер Которн.

— Нет, не говорил. Но мистер Дэнджефилд не менее меня заинтересован в скорейшем завершении этого дела.

— Какого?

— Речь идет о краже, совершенной Анджело. Я говорил вам об этом вчера вечером. Как только появится Анджело, мы все обсудим в деталях.

— Боюсь, мне придется вас разочаровать, — вмешался мистер То.

— Почему?

— Потому что, мистер Которн, его ищет полиция, — ответила миссис Сачетти.

— Почему? — повторил я.

— Вчера ночью убили женщину. Полиция утверждает, что убийца — мой муж. Разумеется, это абсурд, — голос ее оставался совершенно бесстрастным.

— И Анджело сбежал? — спросил Дэнджефилд.

— Не сбежал, мистер Дэнджефилд, — поправил его мистер То. — Просто решил, что до выяснения обстоятельств убийства ему лучше не встречаться с полицией.

— Кого убили? — я, впрочем, мог и не задавать этого вопроса.

— Кажется, американку, — ответила жена Анджело Сачетти. — Ее звали Карла Лозупоне.

Глава 18

Тело Карлы Лозупоне нашли вдали от отеля «Раффлз», в придорожной канаве на восточном побережье, в сотне ярдов от малайской деревни. Ее задушили веревкой или проводом, а в правой руке она держала бумажник с американским паспортом, просроченным водительским удостоверением, выданным в Калифорнии, карточкой службы социального обеспечения и 176 сингапурскими долларами. Пальцы Карлы сжали бумажник мертвой хваткой, и полиции пришлось потрудиться, чтобы высвободить его. В паспорте, водительском удостоверении и на карточке службы социального обеспечения стояло имя Анджело Сачетти.

На тело наткнулся поднявшийся поутру рыбак-малаец. Он тут же переполошил всю деревню, и вскоре у тела собралась большая толпа мужчин, женщин и детей, долго решавших, что же делать дальше. Наконец, они посадили одного из подростков на велосипед и отправили за полицейским. На поиски последнего ушло немало времени, так что сотрудники отдела уголовного розыска Сингапура прибыли на место происшествия лишь в десятом часу утра. Еще час ушел и у них, чтобы связаться с большими отелями и выяснить, не без помощи портье «Раффлза», что убитая — Карла Лозупоне.

Дэнджефилд споро взялся за дело после того, как жена Сачетти рассказала нам о смерти Карлы. По его коротким, но точным и логичным вопросам я сразу понял, что специалист он отличный. С подробностями мы ознакомились позднее: миссис Сачетти и ее отец знали лишь о том, что Карла Лозупоне убита, а полиция разыскивает Анджело Сачетти. У То были в полиции осведомители, и они предупредили его, что подозрение в убийстве падает прежде всего на его зятя. То сообщили об этом за двадцать минут до прибытия полиции, то есть Сачетти хватило времени, чтобы скрыться.

— Где он сейчас? — спросил Дэнджефилд.

— Не знаю, — ответила миссис Сачетти. — Но полагаю, что он вскоре даст о себе знать.

— Когда, по мнению полиции, убили девушку?

— И это мне не известно.

— Они спрашивали, где был ваш муж прошлой ночью?

— Да.

— Что вы ответили?

— Что он был со мной на яхте.

— Они вам поверили?

— Нет.

— Почему?

— Потому что они уже побывали на яхте и допросили команду.

— И матросы сказали, что Сачетти на яхте не было?

— Да.

— Всю ночь?

— Да.

— Где же он был?

— Не знаю, Вечером у него было назначено деловое свидание. Если он задерживался допоздна, то обычно оставался в городе. У нас есть небольшая квартира, которой он часто пользуется.

— Где вы виделись сегодня с Анджело?

— Здесь.

— Как он с вами связался?

— По радиотелефону, рано утром. На яхте.

— О чем вы говорили?

— О мистере Которне. О том, что сказал мистер Которн вчера вечером.

— Он не упомянул, что у него пропал бумажник?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю.

— Что он сказал о Которне?

— Сказал, что хочет увидеться с ним. Я предложила встретиться здесь, и он согласился.

— Карла Лозупоне виделась с вашим мужем позавчера. Она говорила об этом Которну. Вы знали, что они виделись, не так ли?

То заерзал в кресле.

— Моя дочь достаточно долго отвечала на ваши вопросы. Больше она отвечать не будет.

— Еще как будет, — Дэнджефилд повернулся ко мне. — У вас есть сигареты? — я дал ему пачку, он вытряс из нее сигарету, закурил.

То поднялся.

— Раз моего зятя здесь нет, я полагаю, что продолжение нашей беседы бессмысленно. Это полицейское дело, а вы, мистер Дэнджефилд — не из полиции. Во всяком случае, не из сингапурской полиции.

— Сядьте, — предложил ему Дэнджефилд. — Мы еще не закончили.

— Мне не остается ничего иного, как уйти. Извините, но вы не оставляете мне другого выхода, — и он направился к двери.

— Я сказал, сядьте, — такой резкости в голосе Дэнджефилда я еще не слышал.

То обернулся, задумчиво посмотрел на Дэнджефилда.

— Почему я должен сесть? — вкрадчиво осведомился он, показывая, что рассчитывает услышать вескую причину.

— Потому что у вашего зятя есть нечто, нужное мне, и я расскажу полиции, по какому поводу Карла Лозупоне вчера виделась с Анджело, если не получу это нечто.

То вернулся к креслу, осторожно сел.

— Так что это за повод?

— Анджело шантажировал отца Карлы Лозупоне, при ней было письмо, позволяющее Анджело или кому-либо еще получить миллион американских долларов в одном панамском банке, где не задают лишних вопросов. Я думаю, полицию очень заинтересует это письмо.

Миссис Сачетти и ее отец переглянулись. То едва заметно кивнул. Похоже, миссис Сачетти сразу поняла, куда поворачивать разговор.

— Что значит кому-либо еще, мистер Дэнджефилд?

— То и значит, — сухо ответил тот. — Это письмо — все равно, что облигации на предъявителя. Кто его приносит, тот и получает деньги. Панамские банки уже несколько лет пользовались такой системой. Она позволяет без труда осуществлять анонимный перевод крупных сумм. К тому же, это письмо — отличный мотив для убийства Карлы Лозупоне.

— Но для чего моему мужу…

Дэнджефилд перебил ее нетерпеливым взмахом руки с сигаретой. Пепел посыпался на ковер.

— Вы хотите спросить, с какой стати было ему убивать Карлу, если он все равно получил бы письмо после отъезда Которна из Сингапура?

Жена Анджело Сачетти опять посмотрела на отца, и тот вновь кивнул.

— Такой вопрос представляется мне весьма уместным.

— Значит, вы знали о письме?

— Я не знала, что оно на предъявителя.

— Об этом, однако, знал убийца.

— Вы хотите сказа