Book: Стеклянные куклы



Стеклянные куклы

Инна Бачинская

Стеклянные куклы

Я заснувший пассажир,

поезд – жизнь.

Выплывают миражи сна, лжи.

Человек из миража,

появившийся в окне,

Бестелесностью пожал руку мне.

И сижу заворожен миражем.

Понимаю – я уже в мираже.

Как здесь тихо, как легко,

как все стало далеко.

Неужели миражи – это жизнь?

Юрий Кукин. Миражи

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Пролог

…Небольшая комната без окон. Ослепительный свет софитов. Мужчина у стола расчехляет фотокамеру. В «царском» кресле – красном с золотым, – в центре, на невысоком подиуме, сидит женщина в пышном белом платье; на голове ее венок из белых лилий. Лицо густо набелено, глаза обведены сине-серебристыми тенями, губы пылают малиной. За спиной – подушка, на которую она опирается, поэтому женщина сидит очень ровно, сложив руки на коленях. Она неподвижна, взгляд устремлен на один из софитов, и в ярком свете видно, как неестественно расширены зрачки.

Мужчина перестает возиться с камерой, распрямляется и оценивающе рассматривает женщину в кресле. Бормочет довольно:

– Прекрасно, моя куколка! Улыбочку! Головку повыше, ручки вместе!

Он подходит к женщине, приподнимает указательным пальцем ее подбородок, расправляет по плечам тугие каштановые локоны, чуть сдвигает венок. Отходит, рассматривает, говорит удовлетворенно:

– Отлично! Просто отлично! А теперь смотри сюда, сейчас вылетит птичка!

Он делает шаг назад, приникает к объективу. Женщина вдруг валится на бок и застывает в неестественной напряженной позе. Венок сползает ей на лицо, она закрывает глаза.

– Я сказал, сидеть! – кричит мужчина. Он бросается к женщине, резким движением выпрямляет ее, кулаком трамбует подушку-подставку за ее спиной. Поправляет венок, складывает руки на коленях; повторяет: – Сидеть!

Щелкает камерой; раз, другой, третий…

– Готово! – говорит он через минуту. – Хорошо! Еще парочку! Отлично работаем. Молодец, невеста!

Вновь подскакивает к женщине, надвигает венок ей на лицо, стаскивает пышный рукав, обнажая плечо, поправляет жемчужные бусы, убирает назад локоны. Отступает, смотрит оценивающе. Довольно хмыкает, снова приникает к объективу.

– А теперь делаем сказку! – объявляет он весело. – Как зовут ту глупышку с туфелькой? Которая живет в чулане? Не знаешь? Сейчас узнаешь!

Он с трудом поднимает женщину с кресла и переносит на маленький диванчик в углу. С треском расстегивает молнию-застежку, сопя, стаскивает платье, отшвыривает. Женщина валится в подушки. Мужчина открывает стенной шкаф, перебирает висящие там женские наряды, снимает один, потом другой, рассматривает, прикидывает. Выбрав пышное розовое платье, возвращается к женщине и начинает ее одевать. Хмурясь, протаскивает ее руки в длинные кружевные рукава, наклонив безвольное тело вперед, почти сложив пополам, застегивает пуговички на шее сзади. Женщина не протестует и покорно подчиняется. Он отпускает ее руку, и рука падает безвольно. Снимает каштановый парик, натягивает белокурый. Несет женщину назад в кресло. Надевает на голову диадему из блестящих стеклышек, бросает золотую туфельку ей на колени. Повторяется прошлая сцена: он кулаком утрамбовывает подушку за спиной женщины, усаживает модель прямо, расправляет длинные белые волосы…

Где-то вдалеке хлопает дверь. Мужчина выпрямляется и настороженно прислушивается. Подскакивает к двери, приоткрывает и выглядывает наружу. Снова хлопает дверь; по комнате пролетает холодный сквознячок. Слышны приближающиеся шаги. Мужчина отскакивает от двери; прижимается к стене, что-то шепчет, похоже, поминает черта…

Глава 1

Приглашение к танцу!

Это школа Соломона Пляра,

Школа бальных танцев, вам говорят.

Две шаги налево, две шаги направо,

Шаг вперед и два назад.

Песня, слова и музыка В. Руденкова

– Господа, внимательнее! Кавалеры! Спина! Плечи! Колени! Держим дам! Локотки, локотки! Дамы! Головку держим, плечи назад, подбородок! Слушаем музыку! Плавно! Раз-два-три! Раз-два-три! Плавно! Нежно, смотрим друг на дружку! Спина прямая, головка откинута!

Стелла Гавриловна, балерина в прошлом, а сейчас очень немолодая дама, ведет школу бальных танцев «Конкордия». Она предана танцу, отдала всю жизнь балету, все в ней трепещет при звуках музыки – каждая мышца и каждый нерв, – жилистая фигура невесома и гибка; когда взметываются юбки, видны сильные икры – как сжатый кулак. Спина и увядшая шея в веснушках, руки морщинистые и тоже в веснушках. Но, боже мой, какая осанка! Не спина, а натянутая струна, ступни развернуты в стороны – она так и ходит, то семеня, то порывисто взлетая; на затылке торчит узел очень темных, почти черных волос, схваченный черным бархатным бантом; смелые густые брови придают выразительности и свидетельствуют о сильном характере; крупный нос и большой рот делают ее слегка похожей на Буратино; голос зычный, даже пронзительный – аж мурашки по коже, и подкрепляется оглушительными хлопками в ладоши. Команды как залпы орудий. Канонада. Вся жизнь в ритме танца: раз-два-три! Раз-два-три! Р-р-раз-два-три!

Кто-то, возможно, нашел бы ее излишне крикливой. Да еще командирские замашки, необычная внешность, странные наряды, устрашающий грим, но, если честно, все это совершенно неважно, а важно то, что Стелла Гавриловна личность! Творец. Пигмалион. Берет неуклюжее ковыляющее существо с лишним весом и обтесывает его, превращая в легкое, стремительное, танцующее красивое тело.

– Слушаем музыку! Музыку слушаем! Раз-два-три! И раз-два-три! Лена, спину прямо! Головка откинута! Подбородок! Павел, смотрите влюбленно! Прониклись музыкой! Вальс! Танец любви! И раз-два-три!

На лице Стеллы Гавриловны – выражение восторга и упоения, она кружится в танце, она парит, юбочки взлетают, видны тощие ноги в веснушках и сильные твердые икры.

– Раз-два-три! Раз-два-три! И еще раз! И еще!

Ученики ее любят, хотя посмеиваются, переглядываются, хихикают; придумали кличку «Стелла-Конкорда», иногда для краткости просто Корда. Корда-то Корда, но, безусловно, личность!

Стелла Гавриловна ничего не замечает: ах, это такие мелочи! Главное – танец! Жизнь как непрекращающийся бесконечный прекрасный танец.

По праздникам ей дарят цветы, она смущается, приседает в глубоком реверансе, опускает головку с черным бархатным бантом; торчат острые лопатки. Она снова на сцене, успех, фурор, восхищение…

Учеников немного, в лучшие времена человек шестнадцать, костяк – десяток примерно, остальные приходящие и уходящие. Не все проникаются. Причем постоянные не обязательно успешные, нет! Стелла Гавриловна старается не замечать их ляпы, неуклюжие движения, неповоротливость, она считает, что сам факт тяги к прекрасному в наше сложное время заслуживает уважения. Она знает о каждом, назидает с высоты собственного жизненного опыта, расспрашивает, интересуется; в свою очередь делится историями из собственной бурной жизни, приглашает на кофе, кормит безвкусными и пресными галетками из супермаркета, показывает свои фотографии в сценических костюмах. Рассказывает о мужьях и поклонниках – ах, молодость! Море цветов, шампанское из бальной туфельки, рауты, бенефисы, любовь до гроба, безумная ревность, дуэли! В смысле, драки, а как же! Кто не дрался за честь любимой дамы, тот не любил!

Стелла Гавриловна одинока, хотя была замужем четыре раза; в голове ее романтическая каша из рыцарей и прекрасных дам, трубадуров, вагантов, поединков и балов; она сидит в своем пестром и пряном мирке как бабочка в коконе, и ей наплевать, что там, на дворе, – снег или дождь, землетрясение или цунами. В однокомнатной квартирке тепло и уютно и полно ее фотографий и портретов по стенам, а также пыльных засушенных цветов в старинных вазах и даже лавровых венков – дань ее танцевальному гению. Она последний романтик в своей весовой и возрастной категории, открыта для восторгов и верит в человечество. Вокруг нее всегда свет.

Она разносит ученичков за излишний вес, вытаскивает на прогулку за реку, заставляет заниматься плаванием до глубокой осени, не слазит с них, одним словом. А они подсмеиваются, корчат рожи за спиной, фыркают… Но ведь подчиняются! Меняют стиль жизни, перестают жрать в три горла, а один даже бросил пить – правда, впал в депрессию, но зато начал писать стихи о любви.

О, Стелла Гавриловна… Это да! Кто в городе не знает Стеллы Гавриловны! У нее даже сайт есть – открыл благодарный ученик Люся, Ленчик, задаром, и обновляет регулярно, хотя танцы давно забросил. Женился и забросил, не до того стало. Жена повисла жерновом и не пускает. Открывается сайт эпиграфом – красивыми и очень правильными стихами Лопе де Вега из знаменитой пьесы «Учитель танцев»:

Да, танцы прелестью своей

В полете, в радостном порыве

Красавиц делают красивей,

Дурнушек делают милей.

Мне жаль, что пляске грациозной

Мы не учились до сих пор…

Выбрала стихи, разумеется, Стелла Гавриловна. И фотографии знаменитых балерин вокруг, а также ее собственные. Жизель, Кармен, белый лебедь…

– Раз-два-три! И р-р-раз-два-три! Барышни! Кавалеры! Порхаем! Легче! Невесомее!

Вся жизнь в ритме танца, как уже было замечено ранее.

Глава 2

Капитан Астахов и пропавшая девушка

Капитан Астахов уже собирался выскочить перекусить в кафешку по соседству, но тут вдруг позвонил дежурный и сказал, что к нему пришла девушка. Капитан чертыхнулся, но тем не менее спросил:

– Красивая? Фамилия?

– Ничего, – ответил дежурный. – Бережная Антонина Васильевна. Запускать?

Ничего хорошего от визита девушки капитан не ждал – тот факт, что она попросилась именно к нему, говорил, что они уже пересекались. Имя ее было Астахову скорее незнакомо, чем знакомо – так, брезжило что-то, – в смысле, пересекались они давно и по делу второстепенному, иначе бы он запомнил. То, что она пришла снова, означает, что первая встреча с ним, капитаном Астаховым, ее не удовлетворила, а посему идем по второму кругу. Капитан вздохнул и подумал, прислушиваясь к бурчанию в животе, что… Додумать он не успел, так как в дверь постучали.

Он сразу ее вспомнил и снова непроизвольно вздохнул. Все верно, Бережная Антонина Васильевна – давненько не было! Два, три месяца? Больше? В нем шевельнулась надежда, что, возможно, все в порядке, разрешилось как-то, и она пришла сообщить, что исчезнувшая сестра нашлась. Не с нашим счастьем, подумал капитан Астахов, и сказал официально:

– Я вас слушаю.

– Вы меня помните? – Она смотрела на него громадными серыми глазами, и Астахову показалось, что она сейчас заплачет. Во всяком случае, лицо у девушки было измученным и печальным – с таким лицом обычно охотно и долго плачут.

– Конечно, Антонина Васильевна, я вас помню. Что новенького?

– Я нашла Юлечку! – Голос ее задрожал, и она действительно заплакала.

Капитан Астахов похолодел от мысли, что появились доказательства смерти бедной девушки, а он был уверен, что барышня попросту загуляла.

– Где нашли?

– В Интернете! Вот. – Она вытащила из сумки кипу листков и протянула капитану. Тот взял. Верхний представлял начальную страницу сайта с названием, выполненным затейливой вязью: «Стеклянные куколки». Капитан взял следующий листок. Там были фотографии девушек. От пестроты он на миг закрыл глаза. Фотографий было много – Астахов насчитал шестнадцать. Невесты, цыганки, Красные Шапочки, Золушки с золотой туфелькой в руке.

– Которая? – спросил капитан.

– Вот она! Это же Юлечка! – Девушка потыкала пальцем в одну из фотографий.

Он присмотрелся. На картинке была девушка в пышном свадебном платье и в венке из белых лилий; лицо полузакрывала прозрачная фата. Капитан перевел взгляд на посетительницу:

– Вы уверены?

– Господи, да что же, я Юлечку не узна́ю? – вскричала девушка, прижимая руки к груди. – Это она! В свадебном платье!

– И что это, по-вашему, значит? – осторожно спросил капитан.

– Это значит, что она жива-здорова, работает в какой-то студии. Там их много…

– А почему она молчит?

– Да не знаю я! Может, память потеряла! Но найти можно! Вы же говорили, что надо надеяться, что ничего пока не известно, что она вернется! Хоть бы весточку, хоть словечко!

– Мы делаем все, что можем, – сказал капитан. – Опросили знакомых, друзей, сотрудников… вы же помните. Давали фото в новостях, проверяли больницы и морги… – Он осекся.

– Пожалуйста! Ведь можно вычислить владельца этого… – Она запнулась: – …домена! И адрес этого ателье! У вас же есть специалисты!

– А что говорит знакомый программист? – наугад спросил капитан.

Девушка сникла.

– Откуда вы знаете? Он говорит, что стопроцентной гарантии нет, потому что веб-мастеры дают фейковые данные при регистрации. – Она старательно выговорила незнакомые слова. – И тут уж ничего не поделаешь. В смысле, то ли случайно, то ли нарочно, понимаете? Последний раз он добавил новые фотографии примерно в то же время, когда пропала Юлечка.

Капитан вздохнул, не зная, что сказать. Некий программер сказал, что вычислить веб-мастера нельзя и что же тут можно поделать?

– Но вы же полиция! Вы все можете! У вас же специалисты! Пожалуйста! – Она зарыдала.

Капитан налил воды в стакан, протянул посетительнице.

– Антонина Васильевна, успокойтесь. Оставьте мне фотографии, мы постараемся что-нибудь придумать, хорошо?

– Вы найдете Юлечку? – Она смотрела на капитана несчастными глазами. – Обещаете?

Он уже обещал сделать, что в его силах. Когда молодая и приятная женщина смотрит на тебя заплаканными глазами, ты готов пообещать многое.

– Обещаю сделать все что смогу, – твердо сказал Астахов, желая только одного: чтобы она скорее ушла – он не выносил вида женских слез. Подумав, добавил: – Даже невозможное.

Правда, он тут же пожалел о своих словах, так как девушка бросилась благодарить, даже слезы высохли. Переход от отчаяния к надежде был мгновенным.

– Спасибо! Господи, как я измучилась! Мы же вместе росли, мама умерла, когда мне было четырнадцать, а Юлечке еще и четырех не было. Папа работал днем и ночью, стал пить, переживал очень и умер, а мы остались одни. Ее хотели забрать в детдом, но папин начальник отстоял, сказал, коллектив поможет. Папа работал на радиозаводе. И бабушка, мамина мама, была еще жива. Вы себе не представляете, как нам было трудно! А сейчас… Но это ведь поможет, правда? – Она потрясла картинками из Интернета. – Это след! Это значит, что Юлечка живая… я и мысли не допускаю… не дай бог!

Она все говорила и говорила, повторялась, плакала, вытирала слезы, шмыгала носом и смотрела на капитана с ожиданием и надеждой.

Капитан угрюмо слушал…

Когда Антонина Бережная ушла, он отодвинул фотографии, сделал несколько глубоких вдохов и утер лоб носовым платком. Потом допил воду, недопитую посетительницей, прислушался к бурчанию в животе.

Идти в кафе ему перехотелось.



Глава 3

«Стеклянные куколки»

– Красивая? – спросил Савелий Зотов у капитана Коли Астахова, выслушав рассказ о визите сестры пропавшей девушки.

– Тебя, Савелий, это не должно волновать, ты у нас многодетный отец. Как там Леопольд, растет?

– Герман! Растет.

– Ну да, Герман. Шутка. Хотя, если честно, Леопольд мне нравится больше. Федор не звонил? Придет?

– Не звонил. – Савелий пожал плечами. Лицо у него было озабоченным.

– Когда ты его видел?

– Я ему звонил позавчера, сказал, что мы собираемся…

– И?..

– Он сказал, что очень занят и не уверен. Пишет статью.

– Ага, пишет он! – саркастически отозвался Коля. – На работу хоть ходит? Или взял академотпуск?

– Ходит, наверное. Знаешь, Коля, я хотел сказать… ты с ним помягче, ладно? У него сейчас трудный период в жизни, не дай бог такое пережить, и мы должны…

– Ты, Савелий, нежный, как старая перечница Иркина тетка! Розовые сопли и уси-пуси. С Федькой потверже надо… вообще, с мужиками. А то, понимаешь, придумал! Помягче! – Коля вытянул губы трубочкой и запищал: – Помягче, облизать, обсюсюкать, стряхнуть пыль с ушей! Да? А вот фиг вам! Ты, Савелий, все не так понимаешь. Любовь! Тьфу! Я ему с самого начала говорил, предупреждал, если она его один раз бортанула, бортанет еще раз. Кто попробовал больших денег, считай, пропал. Да и не любил он ее! И она его не любила.

– Не любил? Ты думаешь, это была ностальгия?

– Чего?

– Тоска по прошлому.

– Может, и тоска. А только не надо класть все яйца в одну корзину, понял, Савелий?

– В каком смысле? – удивился Зотов.

– В смысле, что есть дело, ну и вкалывай, пиши о смысле жизни, проводи семинары, отбивайся от незамужних аспиранток, это твое, а любовь… – Коля скривился.

– А любовь? – с недоумением повторил Савелий.

– Философия и любовь вещи несовместимые, помнишь, он сам говорил? Философу баба не нужна, ему нужна книжка. Чем зануднее, тем лучше.

– А твоя Ирочка? – спросил Савелий.

– При чем тут Ирка? Я же не философ, а наоборот… этот, как его? Который не верит!

– Агностик? – с сомнением подсказал Зотов.

– Ну!

– Но у вас же любовь!

– Ну и?..

– И любовь и работа. Ты вкалываешь и любишь Ирочку.

– А-а-а… – вздохнул Коля. – Черт его знает! Люблю – не люблю… Привычка, Савелий. Как любит говорить Федор: привычка свыше нам дана… Как там дальше?

– Замена счастию она. Это не Федор говорит, это…

– Во-во! – перебил Астахов. – А вообще ученые считают, что любовь рассчитана на два года. Два года любви до гроба, Савелий. И точка.

– А потом?

– А потом суп с домашним любимцем. Потом или привычка, или как в море корабли.

– Только два года? Неужели ты не веришь в любовь?

– До гроба? – Коля заржал. – Конечно, верю! Ах, любовь-морковь!

…Они уютно устроились на своем обычном месте, в углу бара «Тутси», откуда была видна полированная стойка, подсвеченная стенка с сосудами самых фантастических форм и расцветок, и парил в воздухе бормочущий плазменный телевизор. Или попросту плазма. Бормочущая плазма. Внутри этого великолепия, как большая и неторопливая усатая рыба, плавал бармен в бабочке, с полотенцем через плечо, он же владелец заведения, Митрич, старинный друг всей троицы. Время от времени он смотрел на входную дверь, потом переводил печальный взгляд на Колю и Савелия. Федора Алексеева все не было, и Митрич уже сомневался, увидит ли он в обозримом будущем любимого клиента. Он сгорал от любопытства, что же там у него произошло, пытаясь выяснить обиняками, но Савелий только скорбно качал головой, как на похоронах, ей-богу, а капитан Астахов бурчал что-то насчет «горя от ума» и любовной дури, которая выходит боком, но никогда никого не учит.

А Федора все не было. Савелий вытащил мобильный телефон, положил на стол. Митрич, рассмотрев из-за стойки телефон, встрепенулся и, выбравшись наружу, поспешил к их столику.

– Что, придет? – спросил он с надеждой.

– Придет, Митрич, не рохай, – успокоил бармена Коля. – Ты что, усы завел? – Астахов присмотрелся к жидким светлым усикам Митрича – такие в народе называют «сопливчиками». – Я и не заметил.

– Да так как-то… – смутился Митрич и махнул рукой.

– Может, влюбился? Ты смотри, Митрич, осторожнее, это дело опасное. Знаешь, какой сейчас прекрасный пол? Акулы!

– Да ладно тебе! Ой! – вдруг вскрикнул Митрич. – Федя!

На пороге зала появился Федор Алексеев в своей знаменитой черной широкополой шляпе, белом до пят плаще, с шеей, обмотанной полосатым черно-зеленым шарфом, он обводил знакомый интерьер взглядом путешественника, вернувшегося из дальних странствий.

– Федечка! – вскочил Савелий. – Пришел! А мы уже заждались!

Федор снял шляпу и поклонился…


… – Эта девушка пропала почти три месяца назад, двадцать девятого августа, – сказал Савелий, протягивая Федору распечатку с фотографией невесты под фатой и в то же самое время пытаясь подмигнуть капитану. Он из шкуры вон лез, чтобы заинтересовать Федора и вдохнуть хоть какой-то смысл в его существование.

– Ты чего? – не понял капитан, приглядываясь к Савелию.

– Сегодня к Коле приходила ее сестра, да, Коля? – продолжал Савелий. – Она принесла эти распечатки из Интернета, говорит, нашла среди них сестру. Но Коля сомневается, да, Коля?

Федор взял фотографии. Рассматривал, откладывал, брал снова. К ним уже спешил Митрич, толкая впереди себя дребезжащий столик на колесах. Федор называл это сооружение колесницей Джаггернаута. Подъехав, Митрич споро перегрузил на стол коньяк и фирменные бутерброды с копченым мясом и маринованным огурчиком.

– О, Митрич! – обрадовался Коля, потирая руки. – Давай с нами! Ох, и накатим сейчас!

– Да я же… а, ладно! За возвращение, Федя!

Они выпили. Взволнованный Митрич прикидывал, не обнять ли Федора, но не решился и убежал, сказав напоследок, чтобы не стеснялись и были как дома. Он вернулся в свой разноцветный аквариум и смотрел оттуда уже не рыбой, а усатым моржом с обгрызенными усами, время от времени утирая слезы полотенцем.

– Что-то наш Митрич совсем сдал, – заметил Астахов, откусывая добрую половину бутерброда. – Сентиментальный стал, разнюнился, как старая дева, точно влюбился. Они же все от этой самой любви дуреют.

– Кто? – не понял Савелий. Ему пришло в голову, что Коля имеет в виду исключительно барменов.

– Мужики!

Савелий бросил испуганный взгляд на Федора и пнул Колю под столом.

– Ты чего, Савелий? Места мало? – недовольно сказал Астахов.

Федор их маневров не замечал, он изучал фотографии. Шестнадцать фотографий. Шестнадцать девушек в костюмах невесты, Красной Шапочки, цыганки и Золушки. Федор разложил распечатки на столе, отодвинув рюмку. Четыре невесты, четыре Красные Шапочки, четыре цыганки и четыре Золушки. Четыре блондинки, четыре рыжеволосые, четыре жгуче-черные и четыре русые. Красивые наряды – пышные белые платья и венки из лилий у невест, пышные юбочки и кокетливые колпачки у Красных Шапочек, обилие монист у цыганок, розовые платья Золушек, руки сложены на коленях, в правой зажат золотой башмачок.

– А может, сайт чужой, – вдруг сказал Савелий.

– В смысле? – не понял Коля.

– Савелий имеет в виду, что это фотоателье работает неизвестно где, не обязательно фотограф из нашего города. Верно мыслишь, Савелий. Но если эта девушка, – он постучал пальцем по фотографии Юлии Бережной, – наша, то это зацепка, хоть и очень слабая. Нужно же с чего-то начинать. А что вы уже сделали? – Он поднял глаза на Астахова.

– Мы сделали все! Опросили родственников, соучеников, соседей, с кем встречалась, с кем общалась, дружила – всех рассмотрели под микроскопом. Выпустили листовку с фотографией, показали в вечерних новостях. Ничего! Как под землю провалилась. Сестра ходила каждый день с новыми идеями…

– И с тех пор никто девушку не видел? – переспросил Савелий.

– После двадцать девятого августа никто. Позвонили несколько озабоченных граждан и пара психов – якобы встретили где-то в пригороде или в ресторане, но оказалось туфта. Юлия Бережная ушла из дома в техникум, она училась на юридическом, в восемь утра, была на занятиях до двух, сказала подружке, что идет в кафе выпить кофе, и все. Исчезла. В три у них было собрание, она не пришла. Мобильник не отвечал, выключен с тех пор. Была ли она в кафе, персонал не помнит, от этих студентов и так голова кругом, куда уж запоминать. Может, и была. А может, не в тот день. Подружка плачет, говорит, если бы пошли вместе, то ничего бы не случилось…

– ДТП поблизости?

– Не было, проверили. А также больницы, морги, сад при техникуме… у них старинный сад, там такие джунгли, не продерешься. Катакомбы.

– Что она за человек? – спросил Федор.

– Обыкновенная девчонка, девятнадцать лет. Жили вдвоем с сестрой… вот та настоящая… – Коля замялся, – …наседка. В смысле, суетится, много говорит, плачет, руками размахивает, аж в глазах мельтешит. Все время повторяет одно и то же. Работает воспитательницей в детском садике. Мать была участковым врачом… работа собачья. Умерла от сердечного приступа прямо во время вызова к какому-то алкоголику. Вот так. Младшей было тогда четыре года. Отец спился и через пару лет тоже умер. Была бабушка. Еще вопросы?

– Бедные девочки, – вздохнул сердобольный Савелий. – А что же теперь делать?

Ему страшно хотелось спросить, жива ли еще девушка, как они думают, исходя из своего опыта, но он побоялся. Сообразил спросить иначе:

– А есть статистика… возвращений?

– Статистика есть, и возвращений, и невозвращений, Савелий, – сказал Коля. – За последние пять лет у нас в городе пропало восемнадцать женщин. Вернулись домой, погуляв, семь. Три заявления забрали обратно; еще два подали по ошибке, поспешив, а одно – дурная шутка: муж отомстил жене, попросив объявить ее в розыск, хотя прекрасно знал, где она. С ним провели работу. Остаются пять, о них до сих пор ни слуху ни духу. Включая Юлию Бережную. Причем все пять за последний год с небольшим.

– Статистика говорит, что исчезают больше весной или осенью, больше мужчины, чем женщины, – примерно в два раза, а одна треть подростки, – заметил Федор.

Савелий открыл рот, но сказать ничего не успел, так как Федор предупредил его вопрос:

– Большинство из них находят, Савелий. Или сразу, или через месяц, а то и через несколько лет. Всякое бывает.

– Но почему? – Савелий все-таки спросил.

– Что почему?

– Почему они исчезают? Что с ними случается?

Николай и Федор переглянулись.

– По-всякому, Савелий, – сказал после паузы Федор. – Аварии, потеря памяти, становятся жертвами грабежа или насилия… Бывают случаи, когда люди уходят сознательно, жизнь достала или хвост длинный – вот и рубят концы. Или родные не дают дышать и заниматься любимым делом. По-всякому, – повторил он. – Алкоголики, наркоманы…

– А их ищут?

– Ты же слышал, Коля тебе все расписал.

– А эта девочка, Юлия Бережная? Коля говорит, искали, но не нашли, и теперь уже не будут искать?

– Ее ищут, Савелий. Фотографии расклеены в общественных местах… ты же слышал.

– И все?

– А что бы сделал ты?

– А вот это? – Савелий взял фотографию Юлии. – Не поможет?

– То, что их так много, хорошо, – заметил Федор.

– Почему? – не понял Савелий.

– Потому что больше вероятность, что они живы. Работает подпольный… кстати, а что они предлагают? Интим-услуги?

– Они ничего не предлагают, и контактных данных нет, – сказал Коля. – И вообще сайт прикрылся. Последний выход в эфир имел место десятого сентября, через две недели после исчезновения Юлии. Подозреваю, выставили ее фотографию. После чего с концами.

– А почему «стеклянные куколки»? – спросил Савелий. – Что это значит?

– По кочану! – сказал капитан. – Куклы и куклы! А стеклянные, деревянные, красные или зеленые… не суть. Куклы, куколки… Действительно, куколки! – Он взял несколько фотографий, всмотрелся. – Правда, какие-то квелые… – Он покрутил головой.

– Живости мало, – подсказал Федор. – Согласен, игривости не хватает. Обычные девушки.

– Вот именно. Сразу видно, не профессионалки – те и живость тебе, и игривость изобразят в лучшем виде. Мозгов у этих девиц меньше, чем у курицы. Странно, что их такая прорва, такую ораву не спрячешь. Я думаю, они уже за пределами города.

– Может, начинающий фотограф тренируется? Пообещал им звездную жизнь, они и побежали, – предположил Савелий.

– Может, все может быть, – буркнул Астахов. – Они же все как с ума посходили.

Коля насупился, вспомнив гражданскую жену Ирочку, которая сожгла его любимую рубашку. Рубашки он обычно гладил сам во избежание, махнув рукой на мужскую гордость, но накануне они поссорились, а сегодня утром помирились, и Ирочка на радостях сказала, что погладит ему рубашку, а он, дурак, расслабился, потерял бдительность и забыл, с кем имеет дело. Ну и вот… погорел.

Ирочка, хорошенькая молодая женщина небольшого роста, работала «старшим куда пошлют», как ехидно называл ее должность капитан, у культового кутюрье Рощенко, Рощика для своих. И секретаршей, и костюмером, и даже курьером. Правда, и на подиум ее иногда выпускали, и Рощик очень ее хвалил. Ей бы росточку добавить, и тогда карьера модельки была бы у Ирочки в кармане, но, увы, не обломилось. Но Ирочка не унывала. Характер у нее был жизнерадостный, а потому Колины занудные выволочки она пропускала мимо ушей. Обоих это устраивало, по-видимому. Хотя… Хотя необходимо заметить, что рядом с собой в мечтах, если можно так выразиться, капитан видел другую женщину, настоящую подругу – мудрую, любящую, с озабоченным лицом. Он представлял себе, как после сложной полицейской операции по задержанию особо опасной личности он возвращается домой, зная, что она не спит, стоит у окна, кутаясь в шаль, не сводя печального взгляда с пустой улицы. Он входит, она выбегает в прихожую, в глазах ее слезы облегчения. Он валится на диван, она снимает с него сапоги, говорит, я сейчас, и бежит в кухню. Возвращается и зовет его ужинать, но он уже спит. Она стоит над ним, качая головой, в глазах ее любовь и слезы счастья. Потом она накрывает его пледом и садится в кресло рядом, не сводя с него любящего материнского взгляда…

В этом месте Колина фантазия давала сбой, и он вспоминал, что диван короток и неудобен, и если по неосторожности проведешь на нем ночь, то потом полдня ходишь, повторяя фигурой его изгибы, и с деревянной шеей и что он храпит, как бегемот на водопое, по выражению Ирочки. «Почему на водопое?» – цеплялся Коля, которого раздражали дурацкие сравнения подруги, часто не имевшие ничего общего со смыслом. Так я вижу, отвечала важно Ирочка. Да и сапог он тоже не носит.

Когда Астахов возвращался домой после… неважно, просто поздно, в квартире стояла вонь какой-то химической дряни, а Ирочка увлеченно красила ногти в разные цвета и махала в воздухе пальчиками, и ее пальчики напоминали огрызки цветных карандашей. На столе перед ней стояли разноцветные пузырьки, оглушительно воняющие. При виде насупленной Колиной физиономии она вскакивала и вскрикивала: «Ой, как ты меня напугал! Давай быстренько чисть картошку, я сделала котлеты!»

В голове человека живет красивый идеал, а действительность диктует свое, в смысле, вносит коррективы. Мудрецы стаскивают идеал на землю, мудро усмехаясь – на то они и мудрецы, а мечтатели… Да ради бога! Мечтайте на здоровье! А вообще, жив-здоров, ноги-руки целы, нигде не колет – не болит, любимая работа есть, друзья, подруга, дом… какого рожна? Печальную, всепрощающую, закутанную в шаль женщину у окна вместо взбалмошной Ирочки? А не надоест, как в одной бардовской песне, – «любить усталые глаза»? А тут как чертик из коробочки Ирка, женщина-сюрприз, каждый день что-нибудь новенькое!

Трио друзей было надежным, спетым и взаимопонимающим. Капитан Николай Астахов – опер из убойного отдела, человек суровый, пессимист в большей степени, чем оптимист, поскольку знаком с изнанкой жизни и не ожидает от нее ничего путного; Савелий Зотов – главный редактор отдела дамских романов издательского дома «Арт нуво», человек наивный, оторванный от изнанки жизни, счастливо женатый, отец двоих детишек – Настеньки и Лео… тьфу ты! Германа; и Федор Алексеев, бывший коллега Коли, тоже капитан, ныне преподаватель философии в местном педагогическом университете. Человек, сменивший «военный мундир на академическую тогу», по его собственному выражению. Федор вдумчив, любит мыслить, расставлять все по полочкам, по ночам пить кофе литрами и решать всяческие исторические ребусы и загадки; он также часто высказывает предположения, которые не лезут ни в какие ворота, как считает Коля, – плоды ночных бдений. А Савелий у него на подтанцовке, тоже как ляпнет, так хоть стой, хоть падай. Но, если честно, что-то в ляпах Савелия есть, нужно только истолковать их правильно, в чем поднаторел Федор. Капитан держит их в курсе происходящих в городе криминальных событий, они их обсуждают, собираясь «на точке» – в излюбленном баре «Тутси», где хозяином добрый старик Митрич. Федор рассуждает насчет версий, Савелий вставляет свои два гроша, а капитан хватается за голову и кричит, что идеи их абсолютно дурацкие, потому что… дурацкие и не лезут в ворота. Ни в какие. Но тем не менее, тем не менее…



– Может, и побежали, – заметил Федор в ответ на предположение Савелия о том, что некий фотомастер пообещал девчонкам звездную жизнь, вот они и побежали. – Но куда после этого делись? Почему порвали с родными? Почему молчат?

Савелий открыл было рот, но Коля поспешно сказал:

– Чего-то пересохло в организме, не к добру. А не накатить ли нам, други? Леопольд растет, Федька оклемался, на человека стал похож, даже Митрич и то усы отрастил. А мы как канадские лесорубы, о работе и о работе.

– Герман, – поправил Астахова Федор.

– Ну да, Герман. Поехали!

Но Савелий все-таки спросил – когда они выпили.

– Я все-таки не понимаю, – начал он, запинаясь, – если пропавших девушек пять, а здесь шестнадцать, то… как же так?

Николай и Федор снова переглянулись. На лице капитана появилось выражение как будто его донимают зубы, но он ничего не сказал, только махнул рукой.

– Савелий, тот факт, что наша Юлия в обеих группах – с куклами и с пропавшими девушками, – вовсе не значит, что все шестнадцать стеклянных кукол пропали, понимаешь? – принялся объяснять Федор. – Может, пропала только одна из них, Юлия, а остальные живы-здоровы и ходят на работу. Это разные группы, Савелий. И далеко не факт, что это, – он ткнул пальцем в фотографию невесты, – Юлия Бережная. Сестре могло показаться, как ты понимаешь. Кстати, – повернулся он к Коле, – а вы…

– Может, хватит на сегодня? Приходишь к Митричу культурно провести время, узнать городские новости и расслабиться, а покоя и тут тебе никакого. Конечно, сравнили, не дураки. Никого из пятерки среди кукол нет.

Но, как оказалось впоследствии, капитан ошибался.

Глава 4

Федор Алексеев и плачущая девушка

Он позвонил. Внутри раздались торопливые шаги, лязгнули замки, и дверь распахнулась. На него с криком «Юлечка» вылетела девушка в цветастом халатике. Увидев Федора, она замерла и уставилась на него испуганными серыми глазами.

– Извините, что без звонка, Антонина Васильевна, – поспешил Федор. – Меня зовут Федор. Федор Алексеев. Я коллега известного вам капитана Астахова.

Как правило, Федор скромно умалчивал о том, что он бывший коллега капитана Астахова. Исключительно для пользы дела, да и то только вначале – потом, рано или поздно, правда обязательно выплывала, – но к тому времени между Федором и свидетелем уже устанавливались доверительные отношения.

– Да, да, конечно! Я думала, это Юлечка. Проходите, пожалуйста. Даже в глазок не посмотрела…

Федор разместился на диване в гостиной и с любопытством огляделся.

– Есть что-нибудь новое, да? – Хозяйка с тревогой и надеждой всматривалась в его лицо. – Вас капитан Астахов прислал?

– Пока нет, Антонина Васильевна. Я пришел поговорить о вашей сестре… с вашего позволения.

– Можно Тоня. Я сейчас!

Она выбежала из комнаты; хлопнула дверь в глубине квартиры. Пока ее не было, Федор рассматривал гостиную. Светло, уютно, очень по-женски. Бежевые гардины, желто-зеленый ковер на полу, нарядная полированная горка с хрустальными вазочками и пестрыми чашками. Много живых растений на окнах – он узнал герань, пышную, с ярко-красными цветками, и еще лиловые и розовые фиалки.

Девушка вернулась минут через десять, в джинсах и белом свитерке, подкрашенная и причесанная, уселась напротив, уставилась на него выжидательно.

– Извините, что я без звонка, – повторил Федор.

Он намеренно не стал звонить, ему хотелось захватить ее в естественном состоянии, так сказать. Естественное состояние может много сказать о человеке. Несвежий халат, торчащие патлы, неумытая физия – это одно, а хорошенький халатик, аккуратная головка и ясные глаза – совсем другое. У Тони были ясные глаза, серые, ожидающие, готовые распахнуться от радости. А теперь еще и белый свитерок. Воспитательница, вспомнил Федор. Действительно, воспитательница, а ребятишкам повезло.

– Ну что вы! – воскликнула она, покраснев. – Я рада, что вы пришли. Знаете, я ночью не сплю, прислушиваюсь к лифту, а вдруг это Юлечка! И на каждый звонок бегу открывать, даже не спрашиваю кто, боюсь услышать чужой голос. Когда мы остались одни, Юлечка была совсем маленькой, я заплетала ей косички. Я не могу поверить… Соседка рассказывала, что участковый говорил во дворе, что она уже, что ее… – Тоня всхлипнула и закрыла лицо руками. – А я знаю, что она живая, чувствую вот здесь, – она ткнула себя кулачком в грудь. – Если бы ее не было, я бы почувствовала, понимаете? Мы с Юлечкой очень связаны. Я вам сейчас покажу наши альбомы! – Она вскочила.

Альбомы! Федор вздохнул – семейные альбомы производили на него удручающее впечатление, он принципиально не ходил в те дома, где совали гостям семейные альбомы, но сейчас деваться было некуда, и он покорился – для пользы дела.

Тоня принесла громадный альбом с застежками, положила на журнальный столик, присела рядом с Федором. Открыла и стала объяснять. Это мамочка, это папочка, это девочки с мамочкой – Юлечка и она, Тоня, это Юлечка в школе, на утреннике, в парке, в кафе, это детсадовские детишки, младшая группа, средняя группа, старшая. Снова Юлечка… И так далее. У Федора зарябило в глазах. В этой семье уважали традиции и фотографировались по любому мало-мальски значимому поводу. Он выдержал до конца, а в конце даже заинтересовался. Славные девочки. Тоня приятная, и Юлия тоже хорошенькая. В костюме Кармен, в бальном платье, в вечернем платье… Кармен? Похоже, бал. Немолодая тощая дама с жилистой шеей, в трико и коротенькой юбочке, стоит на одной ноге, другая отведена в сторону; носочек вытянут, головка навскидку, взгляд орлиный. Напоминает цаплю.

– Это Юлечкина школа танцев «Конкордия»! Юлечка несколько лет занималась танцами. Знаете, это так развивает, я так радовалась. А это их руководитель, заслуженная балерина Стелла Гавриловна, необыкновенная женщина! У них и смотры, и поездки, и конкурсы…

Федор вспомнил фотографию девушек в костюме цыганки. Ассоциация напрашивалась сама собой.

– Юля посещала школу до… – Он запнулся, но тут же нашелся: – До недавнего времени?

– Нет, она бросила год назад. Я так просила, даже плакала, но знаете, как это бывает, она сказала, что переросла, что все. Другие интересы.

– Антонина Васильевна…

– Тоня, пожалуйста! – перебила она, вспыхивая. Она легко краснела, легко плакала, смотрела с надеждой и ловила каждое его слово.

– Тоня, я буду спрашивать… может, вам неприятно, но это важно.

Она дернулась возразить, но Федор остановил ее жестом.

– Тоня, у Юли был мальчик? Молодой человек?

– Ну что вы, какой молодой человек! Никого у нее не было. Юлечка училась, занималась танцами, встречалась с подружками. Знаете, какая нагрузка на юридическом?

Не встречалась ни с кем или сестра не в курсе. Федору было прекрасно известно, что родные плохо знают своих детей – выдумывают себе образ и считают, что знают. А потом удивляются. Старшие сестры тоже мало знают младших сестренок…

– Почему Юля бросила танцы? Что-то случилось? Кто был ее партнером?

Тоня пожала плечами:

– Нет! Просто бросила. Стало неинтересно, выросла. Она почти три года танцевала с Леней… забыла фамилию, но он женился полтора года назад и бросил. Были какие-то случайные партнеры, а потом Юлечка тоже бросила.

– У нее с этим Леней…

– Ну что вы! – Тоня невольно рассмеялась. – Он же клоун! Его никто и всерьез-то не принимал, даже удивлялись, что нашлась девушка…

– Кто он по профессии?

– Что-то с компьютерами, кажется.

– Вы знаете всех ребят из школы?

– Там не только ребята, там и взрослые люди. С Юлечкой один раз на улице поздоровался такой весь из себя солидный дядечка, лет сорока, я потом спросила, кто такой, а она ответила, танцует у них. И еще одного я встречала в мае на пляже, Юлечка еще шутила, что он положил на меня глаз. Спокойный, молчаливый, костер мигом разложил, из тех, что на все руки… – Тоня вздохнула. – Такой день был замечательный, река, солнце! Мы пили вино, много смеялись… Знаете, я сейчас понимаю, это было счастье. Они все как одна семья, хотя очень разные… Стелла Гавриловна сумела их объединить, у нее талант воспитателя. Она такой необыкновенный человек! Необыкновенная женщина.

– А среди друзей Юли были художники или фотографы? – спросил Федор.

– Нет, по-моему. – Она задумалась.

Федор ждал. Тоня покачала головой:

– Вряд ли, Юлечка сказала бы.

– Скажите, Тоня, а в поведении Юли что-то изменилось за последний год? Она бросила танцы… Может, еще что-то? Подумайте! Стала иначе одеваться, краситься, сменила духи. Стала больше смеяться или, наоборот, стала раздражительной, рано уходила к себе, говорила, что устала?

Девушка завороженно смотрела на Федора, раздумывала. Потом покачала головой:

– Ничего такого не было. А вы что, думаете…

– Я не знаю, Тоня, я бью наугад. Она не упоминала, что хотела бы уехать, начать новую жизнь, стать великой актрисой или моделью?

– Нет, ну что вы! – Тоня даже рассмеялась. – Какая модель! Юлечка у нас отличница, она хотела стать юристом.

– Она часто задерживалась после занятий? Приходила поздно вечером?

– Почти никогда. Юлечка домоседка. Мы ужинали, смотрели телевизор, потом она сидела в компьютере, у нее много друзей в сетях.

– Понятно. – Федор вытащил из папки кейс с фотографиями, все шестнадцать, разложил на журнальном столике. – Тоня, посмотрите еще раз. Вы уверены, что это Юля?

– Уверена! Я уже говорила!

– Посмотрите внимательно, Тоня. Может, вам знакомы другие девушки? Не торопитесь.

Она нахмурилась, даже губу закусила от напряжения.

– Вот эта и эта… кажется. – Она взяла фотографии цыганки и Золушки. – Мне кажется, я их где-то уже видела.

– Не можете припомнить, где?

Тоня снова задумалась, перебрала фотографии. Наконец покачала головой:

– Нет.

– А из этих? – Федор положил перед ней фотографии пяти пропавших девушек из Колиного списка.

– Кто они?

– Эти девушки пропали за последний год.

Она жадно рассматривала фотографии. Потом покачала головой:

– Нет, никого не знаю.

– Я хотел бы увидеть Юлин компьютер. Он у вас?

– Его забирали в полицию, а потом вернули. Конечно, смотрите. Он в Юлечкиной комнате.

– Можно взглянуть?

Она поднялась.

…Федор с любопытством рассматривал комнату пропавшей девушки. Мохнатый зверек – похоже, хомяк, в розовом платьице, очень смешной; фотографии хозяйки с сестрой и подружками в разноцветных рамочках; письменный стол с компьютером; деревянная фигурка Будды, серебряный бокал на высокой ножке, из которого торчали карандаши и ручки; керамическая вазочка со всякой мелочью вроде скрепок, пилочки для ногтей, шипастой морской ракушки и разноцветных бусинок. Он выдвинул ящик стола. Там была толстая красная тетрадь с надписью «Дневник. Посторонним вход воспрещен!!!» Федор невольно улыбнулся. Взглянул на Тоню, она кивнула. Федор взял тетрадь…

– Может, кофе? – спохватилась девушка. – Я не подумала… совсем голова плохая стала. Хотите? Или чаю?

Федор уже пил кофе, он бы с удовольствием позавтракал… ну что-нибудь вроде яичницы или парочки бутербродов, но, посмотрев на девушку, нахмурился и соврал озабоченно, что он бы с удовольствием, но, увы, важная встреча, нужно бежать. Девушка была славная, и ему не хотелось… как бы это поточнее выразиться? Не хотелось подавать ей надежду. Как-то так. А то начнутся приглашения на ужин, звонки, ванильное печенье, забота, готовность гладить рубашки и стирать носки, умоляющие заплаканные глаза. Нет уж! Знаем, проходили. Почему вспомнилось именно ванильное печенье? Имел место в жизни Федора некий эпизод с этим печеньем, на которое он с тех пор смотреть не мог.

Он ушел, унося с собой дневник и компьютер Юлии…

…Ничего интересного и полезного Федор там не нашел. Девичья болтовня, расписание уроков, подготовка к семинарам, десятки закладок: от косметики и светских сплетен до всяких «Как быть любимой», толкования снов и гадания…

Глава 5

Что говорят профи

Как лететь с земли до звезд,

Как поймать лису за хвост,

Как из камня сделать пар, –

Знает доктор наш Гаспар…

Ю. Олеша. Три толстяка

Недолго думая, Федор Алексеев позвонил знакомому, дипломированному фотографу Ивану Денисенко, от души надеясь, что тот дома и в приличном состоянии. Иван, как всякий нормальный художник, время от времени впадал в тоску и от безысходности бытия и несовершенства мира начинал пить. Мастер он был от бога, с именем не только в родной стране, но и за пределами, казалось бы, живи да радуйся, ан нет – душа творца время от времени требовала драйва, надрыва, вопля и перезагрузки. А то и драки с выбросом тел из окна. Всякое бывало.

Федору повезло – Иван был дома и, похоже, в приличном состоянии. Правда, Федор его разбудил.

– А? Что? Алексеев? – забормотал Иван спросонья. – Федя, ты?! Дружище! Который час? Двенадцать? Уже? Да ты чего? Во, елки-палки, время бежит! У меня вчера тут ребята погудели, то есть мы вместе… нормально так, без булды, даже ментовку не вызывали. Дружбан женится, и мы, так сказать, в последний путь. Ты где? Рядом? Так чего же ты, разбойник! Давай сюда! Жду. Да, кофейку захвати, придурок Гошка высыпал вчера с балкона. Давай!

Он распахнул дверь – здоровенный растрепанный детина с красной физиономией, в одних трусах, босой, – и с ревом бросился Федору на шею.

У Федора имелись самые разные знакомства, в верхах и низах, причем в таких низах, что капитану Коле Астахову и не снилось. Недаром Федор философ, а философы относятся к жизни и людям философски, не встречают по одежке и обо всех имеют собственное суждение, невзирая на репутацию.

С Денисенко они пересеклись пару лет назад на персональной выставке Ивана, и Федор подошел к художнику, чтобы выразить свои чувства. Выставка ему понравилась. Она была необычной. Фотограф представил сотню работ, черно-белых, в традициях цеха, и довольно необычных – корявые одичавшие деревья, полуразрушенные убогие хибары, перекошенные ступеньки, резные наличники и ставни и, главное, двери! Низкие, не открывавшиеся добрую сотню лет, резные, с клямками, засовами, навесными замками, грязные, в паутине… Было в них что-то запредельное и невыносимо печальное – они словно застряли во времени. Федор ничего подобного никогда не встречал, ему и в голову не приходило, что подобная тема может вызвать чей-нибудь интерес. А художник увидел и заинтересовался. Выставка называлась «Прощание» и взяла главный приз на показе в Торонто; красной нитью, как понял Федор, там проходила философская мысль о бренности всего сущего. Он смотрел на Ивана Денисенко в толстом белом свитере и джинсах, с бокалом шампанского в руке, на красную его рожу и не мог поверить, что этот жизнерадостный гигант так чувствует…

– Подыхаю, хочу кофе! – сообщил Иван, и Федор протянул ему торбу из «Магнолии». – Ура! – обрадовался Иван и пошлепал в кухню, бросив на ходу: – Проходи, Федя, падай. У меня, правда, не комильфо… сейчас бутылки соберу.

Федор прошел, осторожно уселся на диван и осмотрелся. Действительно, не комильфо. Беспорядок у Ивана в гостиной стоял страшный. Не беспорядок, а разгром: раскатившиеся по углам пустые бутылки, перевернутые стулья и диванные подушки на полу, а довершали картину оторванная штора и захватанные стаканы на журнальном столике.

Иван прибежал из кухни с пластиковым мешком, заметался, собирая бутылки. Потом прибежал снова, сгреб грязные стаканы; смерил взглядом оторванную штору, подумал и махнул рукой. Федор подобрал с пола подушки.

По квартире распространился волшебный запах кофе. Иван прибежал в третий раз, уже одетый, в джинсах и растянутой неопределенной расцветки футболке, с кофейником. Определил кофейник на журнальный столик и крикнул:

– Федя, доставай чашки из серванта, парадный сервиз! У нас гости! – И снова убежал.

Появился с подносом бутербродов, плюхнулся рядом с Федором. – Все! Давай по кофейку!

Федор разлил кофе. Иван потянул носом, зажмурился и застонал от наслаждения.

Они пили кофе; Ивана повело на философское осмысление бытия и поговорить «за жизнь».

– И чего мы мечемся, как чумные? – вопросил он, глядя в потолок. – Чего надо-то? Творчество, кофе, друзья! Тяпнуть иногда и поговорить о превратностях бытия!

Федор вспомнил, что примерно так же любит говорить капитан Астахов, и усмехнулся.

– Ты как, Федя? Не женился? Редеют ряды, вон Павлика вчера пропили и проводили… – Иван закручинился.

– Пока нет. А что, невеста не нравится?

– Да нет, невеста как невеста, ничего, я в принципе с общечеловеческих позиций. Понимаешь, Федя, Павлик – режиссер, художник, а художник должен быть один, это я тебе точно говорю. Я пробовал несколько раз, погорел. Творческая личность должна быть свободной, понял? А визги, пригоревшая вонь, дурные претензии, шмон по карманам и в мобиле… Нет уж, увольте! Художник заряжается от улицы, шалмана, случайной встречи, ночного трепа… Неважно, ты его давно знаешь или только что встретил, и он бомж, но с тобой на одной волне, понимаешь? Даже махаловка! Обнажается твоя суть, вся цивилизация соскакивает как короста, и ты предстаешь в чистом виде, как природа тебя вылупила миллион лет назад, и неважно, кто ты – обезьяна или уже хомо сапиенс прямоходящий!

Иван вскочил и стоял перед Федором, говорил бурно, даже кричал и размахивал руками – видимо, наболело.

– Ни боли, ни мыслей, одна страсть – достать суку! Вцепиться в горло! Это же… до разрыва сердца, понимаешь? И вот, идешь ты домой после… после… даже обезьянник в ментовке! Там такие персонажи! Не поверишь! Бывал?

– Не довелось, – сказал Федор.

– Для художника очень важно. И там вдруг ты видишь свою новую тему, вылупляется в голове – «Человек со дна», «Ночная улица»… даже «Драка»! И такие исступленные рожи! Или вот еще, «Свалка»! Вдохновение, блин! Поэзия! Отжившие предметы, выброшенные и выпотрошенные! Не нужные, понимаешь? Вот где трагедия. Открываешь дверь родной хаты, не чуя худого, а там тебя уже ждет… инквизиция. В халате, морда как из японского театра и включает электропилу, и все твои идеи и восторги к черту! Стоишь дурак дураком и понимаешь, что ты не венец создания, а старый толстый мятый жлоб с выбитым зубом. Тебя стаскивают на землю, и ладно бы стаскивают, так нет же! Втаптывают! И ты уже не художник, а дерьмо! Блазень! Прекрасный пол, тьфу! – Иван выразительно плюнул и махнул рукой. – Но, с другой стороны, женщины, конечно, вдохновение! Этот поет… как его? Синатра! Стрейнджерс ин зе найт… ля-ля-ля-ля-ля! – пропел он фальшиво. – Ты смотришь на нее, между вами искра, а твоя половина виснет камнем и сразу претензии. Художник я или не художник? Если художник, то имею право. Я говорил Павлику, а он ни в какую! Любовь! – Иван снова махнул рукой и рухнул на диван рядом с Федором. – Вот так, Федя, и живем. А ты спрашиваешь, почему я один. Вот потому.

Ни о чем таком Федор не спрашивал, но Ивану хотелось излить душу понимающему человеку.

– Кстати, о художниках, – сказал Федор после паузы. – Ты своих коллег по цеху хорошо знаешь?

– Ну, в курсе, а как же, – сказал, подумав, Иван. – Есть парочка, ничего работают. А что? Кто нужен?

– В том-то и дело, что не знаю. Есть ряд снимков без подписи, надо бы узнать, кто автор. Определишь по почерку?

– С собой? – деловито спросил Иван. – Давай! Ну-ка, ну-ка.

Федор вытащил распечатки, протянул Ивану:

– Тут шестнадцать девушек… Если сможешь, помоги. Сайт закрылся, найти концов нельзя.

– «Стеклянные куколки»? Шестнадцать девушек? – повторил Иван, перебирая фотографии. – Интересно, интересно…

Он рассмотрел каждую фотографию, морщился, вздыхал, вздергивал брови. Потом разложил по четыре, точно так, как Федор, потом перетасовал и снова разложил. Взглянул на Федора:

– Вот так!

Иван разбил фотографии на все те же четыре группы, но уже иначе. Теперь в каждой были не четыре одинаковых персонажа, а лишь по одному. Одна невеста, одна цыганка, одна Золушка и одна Красная Шапочка.

Федор поднял глаза на Ивана.

– Не врубил? – спросил тот радостно. – Подсказать?

– Подожди! Я сам. – Через долгую минуту Федор спросил: – Ты уверен?

– Стопудово! Даже не сомневайся, это все одна девушка в разных костюмах, в смысле, в каждой колоде. Понимаешь, не шестнадцать, а всего четыре! Неужели сам не допер? И опера не врубились? – Он потер руки и радостно захохотал. – Шестнадцать – это нереально! Четыре, пять, шесть – потолок. Дальше получается базар, ты не способен удержать их в голове и рассмотреть. Не нужно так много, понимаешь?

Путано, но убедительно.

– Не допер, – признал Федор. – Черт! Действительно. Ну, Иван, буду должен. Если еще наведешь на художника…

– Да какой он художник? – фыркнул Иван. – Салага! Камеру в руках держать не умеет. А грим вообще ужас! И свет. А что за история?

– Понимаешь, пропала девушка, пару месяцев назад. Никаких следов, и вдруг сестра этой девушки увидела в Интернете сайт и узнала ее на фото. Вот эта. – Федор взял фотографию Юлии в белом платье. – Но мы не уверены, она тут в гриме и фата закрывает… Она узнала сестру только на одной фотографии, а ты рассмотрел, что фотографий четыре. То есть я хочу сказать, что она может ошибаться. Вообще, странные фотографии, девушки какие-то сонные, видимо, автор действительно дилетант…

– Стоп! – скомандовал Иван. Он снова принялся рассматривать фотографии, даже подошел к окну. Нахмурился, выпятил губы трубочкой, загудел какой-то мотивчик и, наконец, сказал неожиданно серьезным голосом, без обычного ерничества: – Не хочу тебя пугать, Федя, но они не сонные. Они не сонные, Федя, они… они неживые. В смысле… – Он запнулся. – Или обколотые. Понимаешь, полная статика, так не бывает. И глаза пустые.

– Что?! – Федор вскочил, подбежал к окну. – Ты уверен?

– К сожалению, уверен. И название «стеклянные» в этом смысле вроде намек. Ну, урод! – вдруг закричал он, потрясая кулаком. – Так хорошо было, так хорошо сидели и на тебе! Четырех девок замордовал, душегуб! Переодел и сделал фотки! – Иван выругался.

Они смотрели друг на друга.

– Подожди, подожди, а ну, взгляни на этих! – Федор поспешно вытащил фотографии пяти пропавших девушек из Колиного списка. – Кто из них на сайте? Может, узнаешь?

Иван присмотрелся.

– Могу. Вот эта и эта.

Это были Олеся Ручко, секретарша из мэрии, пропавшая четвертого мая, и Евгения Абрамова, менеджер гостиницы «Братислава», пропавшая не то в первых числах января этого года, не то в конце декабря прошлого. Жила она одна, а потому никто сразу не хватился, и точную дату определить не удалось.

– И еще, Федя. Вот, смотри, эта… ты сказал, Юлия, у нее другое платье! Три Золушки в одинаковых розовых платьях, а Юлия в другом. Тоже розовое, но другое. Рукава короче и вырез не круглый, а овальный. Я эти вещи сразу секу, насобачился снимать моделек.

Личность четвертой девушки с сайта куколок оставалась неустановленной.

* * *

– Так это что, они… Он их… О господи! – пролепетал Савелий. – Бедные! Да как же это? Ты говорил, Федя, они возвращаются…

Они снова сидели у гостеприимного Митрича, но настроение было на нуле и радости от встречи не наблюдалось. Капитан Астахов запаздывал – авралы, ненормированный рабочий день, стрессы и перегрузки. Он влетел в заведение, на ходу стаскивая куртку, плюхнулся на стул, не отдышавшись, выпалил:

– Ну что там у тебя? Опять философия?

Он так спешил, что забыл поздороваться, и было видно, что приготовился он к худшему.

– Добрый вечер… – сказал Савелий и осекся.

– Что? Не томи душу, философ! – Астахов перевел взгляд с Федора на знакомые снимки, разложенные на столе.

– Я был у Ивана Денисенко, – сказал Федор.

– У этого пьяницы? – Коля ощетинился, предчувствуя неприятные новости.

– Неважно. Это не шестнадцать девушек, Коля, а всего четыре. Четыре. Тоня узнала сестру только на одной фотографии – грим, парики, необычные костюмы, немудрено, что и мы не сообразили.

– Четыре? Дай! – Капитан схватил фотографии. – Ну… смотрели же, козлы! Смотрели! Ну я вас! Профи называются!

Выражался капитан изобретательно и от души. Савелий отвел глаза – он не выносил ненормативной лексики. Федор молчал.

– Еще сюрпризы? – спросил Астахов. – Что?

– Он узнал среди куколок двух девушек из твоего списка – Олесю Ручко и Евгению Абрамову.

Они молча смотрели друг на друга.

– Три пропавшие девушки… – пробормотал Савелий. – Какое горе для родных…

– Все? – спросил капитан.

– Нет. Иван считает, что они… Помнишь, ты сказал, что они как неживые, помнишь? Нет живости, сонные…

– И что? Ты хочешь сказать… Что ты хочешь сказать?

– Вполне вероятно, что они мертвы, Коля. Иван считает…

– Иван для меня не авторитет! – Астахов бухнул кулаком по столу.

– Отдай криминалистам, пусть посмотрят еще раз. Хотелось бы, чтобы он ошибался. Кроме того, у Юлии другое платье, Иван заметил. Тоже розовое, но другой дизайн.

– И что? – спросил Савелий. – Какая разница?

– Не знаю, какая. Может, никакой. Ад информандум.

– Чего? – не понял капитан.

– Заметка для информации. На первый взгляд видно, но у Ивана глаз алмаз.

Митрич наблюдал за ними издали и переживал, понимая, что произошло что-то из ряда вон. Улучив момент, когда троица замолчала и сидела с каменными лицами, он поспешил к столику с коньяком и бутербродами…

Глава 6

Погружение в ночь

Лунатик в пустоту глядит,

Сиянье им руководит,

Чернеет гибель снизу.

И даже угадать нельзя,

Куда он движется, скользя,

По лунному карнизу.

Георгий Иванов. Лунатик в пустоту глядит…

…И тогда занялся философ Федор Алексеев своим любимым делом. А любимым его делом были ночные бдения над интересной задачей, философской или исторической, а в данном случае криминальной, плюс кофе из странноватой на вид керамической кружки, снаружи мрачно-шершавой и с потеками, а внутри атласно-гладкой и розовой, как ракушка каури.

Федор любит окружать себя необычными предметами, они стоят на большом письменном столе в определенном порядке, как тринадцать слоников на комоде в старых домах. Но это не слоники, и их не тринадцать, а всего три – магическое число, образ абсолютного совершенства, приносящего удачу. А также символ мужского начала. Слабость, скажете? А кто без греха? Известно, что маленькие слабости украшают жизнь.

Три необычных предмета – на них с удовольствием останавливается взгляд. Танцующий бронзовый Шива из Индии, черный, корявый, не обладающий сувенирным лоском, сработанный в примитивном горне; красно-медный Анубис, покровитель мертвых, с головой шакала, из Египта; и любимая вещица Федора – бронзовая танцовщица из мастерской модерниста Чипаруса – милое личико, тонкие ручки над головой, коротенькая юбочка, – приобретенная на блошином рынке в Вене. Блошиные рынки – слабость Федора, он никогда не упускает возможности посетить барахолку всюду, куда приезжает, и с удовольствием копается в разном старье.

Сейчас перед Федором разложены фотографии «стеклянных куколок», в ряды по четыре, и фотографии пропавших девушек. Дверь на балкон открыта – несмотря на начало ноября, ночь удивительно мягкая и влажный воздух шевелит занавеску. Воздух пахнет озоном и почему-то морем, кажется, прислушайся – и услышишь плеск волн. Сияет полная луна. Федор думает.

Три совпадения. Юлия Бережная, пропавшая двадцать девятого августа, Олеся Ручко, четвертого мая, и Евгения Абрамова, дата не установлена – не то в конце декабря прошлого года, не то в начале января этого. Каникулы, суматоха, никто вовремя не хватился. Четвертая куколка-модель неизвестна.

Две оставшиеся девушки из Колиной папки «Разыскиваются». Точный глаз Ивана Денисенко уловил сходство, но… значит ли это, что он прав? А если Иван ошибается? Сестра узнала Юлию только на одной фотографии из четырех.

Федор всматривался в лица девушек, пытаясь найти что-нибудь общее. Скорее всего они стали жертвами серийного убийцы, и существуют наработанные приемы сыска… Серийные убийцы, как правило, отдают предпочтение одному типу внешности и тщательно выбирают жертв – по цвету волос, возрасту, профессии, социальному статусу. Даже по месту жительства – желательно недалеко от собственного жилья, так как знакомы с районом и проходными дворами.

Что общего у трех жертв?

Возраст? Пожалуй. Юлия Бережная и Олеся Ручко совсем юные, одна с каштановыми волосами, другая – русая; Юлия – студентка; Олеся – секретарша. Евгения Абрамова постарше, темноволосая, менеджер гостиницы. Живут… жили в разных концах города. Они пересеклись с убийцей… где-то: в кафе, на улице, в кино, в гастрономе… Где угодно! Он заговорил с ними, улыбнулся и… что случилось дальше? Чем-то он их заманил. К себе? Вряд ли. Сначала, допустим, пригласил в кафе. Потом погулять по вечернему городу. Потом ужин в ресторане… Тут возникает вопрос: стал бы он так «светиться»? Подобные типы наблюдают издалека, в контакт с жертвой вступают редко. Что опять-таки не общее правило и зависит от темперамента. Нелюдимый неуверенный в себе тип, возможно увечный, на контакт не решится. А разбитной смешливый клоун, наоборот, пройдет по острию, что добавляет ему драйва. Уличное знакомство, треп, шуточки, смех и так далее. Девушки любят веселых. Столкнулись случайно и дальше пошли вместе. Куда? Вопрос.

Почему куколки? Потому что неподвижны? Или потому что в разных одежках и париках? Зачем грим? Неудавшийся визажист или попытка замаскировать лица? С какой целью выложил фото в Интернете? Хочет признания? Аплодисментов? Сидит и радостно хихикает – а что я знаю! А вы не знаете! Откуда вообще идея сделать из девушек кукол? Почему после четырех «сессий» он прикрыл свое подпольное ателье и обрубил концы? Вывод напрашивается сам собой: достиг планки, дальше опасно, нужно менять приемы, обстановку и на время залечь на дно. Возможно, что-то его испугало. А это говорит о том, что, вероятно, это не первая гастроль, во-первых, и одному богу известно, сколько их было до этого. А во-вторых, что он хитрый и изобретательный садист с опытом и фантазией, и если его не остановить, то… Если не остановить, то!

Красочные картинки, снова и снова. Юлия Бережная, двадцать девятое августа. Олеся Ручко, четвертое мая. Евгения Абрамова, декабрь – январь. Четвертая девушка – зеро. Пусто.

Федору пришло в голову, что в данном деле всюду четверки. Четыре четверки кукол, четыре девушки-жертвы… И три совпадения в «колодах», как выразился Иван. Тройка не лезла ни в какие ворота, она выпадала из ряда. Должно быть четыре, подумал Федор. Четыре попадания. Это не из чего не следовало, это просто пришло ему в голову, но отделаться от мысли, что попаданий должно быть четыре, он уже не мог. Кто-то из Колиного списка находится среди «стеклянных куколок», кто-то из оставшихся, но вот кто – вопрос. Иван узнал только двоих плюс Юлия… Федор рассматривал и сравнивал фотографии, поворачивая их к свету, изучал через лупу, но так ни к чему не пришел. Тяжелый грим, парики, яркие костюмы делали девушек неузнаваемыми.

Он допил кофе и вышел на балкон. Дул мягкий морской бриз, необычный для их климата, и сияла в полный накал луна. Она была так близко, что на ней как на карте высветились темные пятна рельефа. Горы, ущелья и старинные замки. Ослепительное каменное ядро висело над Землей, освещая, колдуя и пробуждая черт знает какие глубинные инстинкты и желания. Посылая озарения. И все спокон веку это знали – и маги, и поэты, и психологи…

Федор вернулся за письменный стол. Потянулся за ручкой. Положил перед собой чистый лист и включил компьютер…

Его догадка… озарение! оказалось верным. Двадцать девятого августа было суперлуние; четвертого мая – новолуние; пятого января – полнолуние. Таким образом, точная дата исчезновения Евгении Абрамовой укладывалась в логический ряд: пятое января. Скорее всего. Гипотетически, разумеется, так как всегда существует возможность просчета.

Схема? Похоже, схема. Таких совпадений не бывает. Или бывают, но редко.

Федор взялся за фотографии пропавших девушек из Колиной папки, выписал даты. Проверил. Только в одном случае дата исчезновения соответствовала «лунной схеме». Бинго!

Четвертой девушкой оказалась Маргарита Свириденко, медсестра из стоматологической поликлиники, пропавшая девятого сентября прошлого года в суперлуние. Он сравнивал девушку с последней безымянной куклой, снова рассматривал фотографии с лупой, раздумывая, до чего же легко изменить внешность человека до неузнаваемости и до чего же легко человеку исчезнуть и раствориться без следа. Он вспомнил рассказ Чапека об исчезнувшем великом артисте: тот, вживаясь в роль, вышел из дома в гриме и в платье нищего, и его сбила машина. И никто никогда не догадался…

В конце концов ему показалось, что он уловил сходство…

Федор не выдержал и набрал Савелия. Ему нужен был слушатель. После пятнадцатого сигнала он услышал испуганный голос друга:

– Что? Федя, что случилось?

– Савелий, я нашел четвертую девушку!

– Четвертую… Ага… Какую девушку? – забормотал Савелий.

– Четвертую «стеклянную куколку».

– Нашел? – Савелий наконец проснулся. – Как нашел?

– Очень просто. Выйди на балкон!

– Куда? На балкон? Федя, ты… только не переживай, все образуется… Хочешь, я приеду? – лепетал перепуганный окончательно Савелий, вообразивший себе бог весть что. Он никогда не понимал и не одобрял ночных бдений Федора.

– Савелий, я в порядке. Выйди на балкон!

– Ладно, ладно, Федя, ты только не волнуйся, я иду!

Савелий поспешил на балкон. Он отдернул штору, распахнул дверь и замер, пораженный видом громадной сияющей луны, висевшей прямо над его балконом.

– Видишь? – спросил Федор.

– Вижу! Луна. И что?

– Всех девушек похитили в период активности луны, понимаешь? Из списка Коли двух узнал Иван Денисенко. Одна из них, Олеся Ручко, исчезла в новолуние, другая, Евгения Абрамова, в полнолуние. Про Юлию мы уже знали, значит, три, а из остальных из Колиного списка только одна исчезла в полнолуние, даже в суперлуние! Ее зовут Маргарита Свириденко, она медсестра в стомклинике. Узнать ее среди кукол невозможно, но это она, потому что укладывается в схему.

– Суперлуние? – ухватился Савелий за незнакомое слово, не в силах отвести глаза от ослепительной луны.

– Да, когда луна особенно яркая, как сейчас. Наш лунатик похищает девушек в новолуние и суперлуние, понимаешь?

– И… что? Как это поможет?

– А то. Возможно, он психически болен, луна активизирует его и заставляет действовать. Нужно проверить психоневрологические диспансеры, может, он на учете…

Тут Федор сник – ему пришло в голову, что проверить-то можно, но пациентов несколько сотен, и вовсе не факт, что подозреваемый на учете. Идея интересная, но, скорее всего, гиблая. И опять-таки не факт, что доктора среди анализов и всяких «объективно» напишут что-нибудь вроде: «На пациента негативно влияет полная луна, нужен особый присмотр». Скорее, не напишут, чем напишут… А ему, Федору, нужен самый маленький намек, подсказка, ему бы только зацепиться! Что-нибудь осязаемое, к чему можно приложить «лунную схему», которая превратится в улику.

– Федя, ты его вычислишь, я уверен! – Савелий почувствовал настроение друга. – Мы уже много знаем! – Ему хотелось спросить, как сообщить родственникам девушек об этом открытии, но он не решился.

Федор понял и сказал:

– Мы пока никому ничего не скажем, а вдруг ошибка? И будем копать дальше.

– Будем копать, – повторил Савелий, вздыхая. – Спокойной ночи, Федя.

Федор хотел позвонить также и капитану Астахову, но передумал и звонить не стал. Пусть спит, жизнь у него тяжелая, набегался за день, устал как собака. Успеется завтра.

Часы показывали три. Федор улегся и долго не мог уснуть, а когда все-таки провалился в глубокий и мрачный сон, был выхвачен оттуда противным писком будильника – поставил позавчера на вчера и забыл дать отбой. Он застонал – самое время доспать и досмотреть сон, занятий с утра нет, а семинар в двенадцать. Он попытался вспомнить, что же ему привиделось, но сон уже испарился и остались несвязные клочки, где перемешались гупанье тяжелых сапог, бег, ветки, хлеставшие по лицу, чье-то тяжелое дыхание и визг уключин. Покрутив клочки так и сяк, чтобы сложилась фигура, Федор не преуспел и от своей затеи отказался. Проклятый телефон показывал семь часов и четыре минуты. Федор вскочил, натянул спортивный костюм и побежал в парк… Раз уж так получилось.

День разгорался мягкий, нехолодный, очень тихий. Парк был затянут туманом; белое марево сгущалось в глубине, вокруг кустов, и редело на аллеях. Густо пахло сыростью и грибами. Листья на земле пожухли, из желтых стали бурыми; деревья сбрасывали последние, и они в полнейшем безветрии зигзагами слетали на ярко-зеленую мокрую траву. Видимо, ночью были заморозки.

Федор добежал до пушек, взглянул на реку, но ничего не увидел: ни реки, ни пляжей, ни рощ на том берегу, даже пешеходного моста он не увидел – все тонуло в густой белесой пелене.

Он пробежал по тропинке мимо неясной громады Спаса – наверху угадывались тускло-золотые конусы башен; мимо детской площадки и свернул к заброшенному фонтану. Бежалось ему легко, члены были гибки, и он уже в который раз дал себе слово бегать каждый день… Ну, через день хотя бы. Это же такое удовольствие – набегаться до упаду, потом горячий душ пополам с холодным и кофе… м-м-м… кофе! Вместо того чтобы беспредметно дрыхнуть и терять драгоценное время.

Он бежал и выстраивал план действий. С чего начать, с кем поговорить, у кого спрашивать, где искать. Он бросил вызов маньяку, и теперь дело чести для него придавить эту гадину! Этого лунатика!

* * *

– Олечка, я что-то совсем расклеилась, я полежу немного, – сказала старая седая женщина, лежавшая на тахте, молодой, возившейся с уборкой.

– Конечно, тетя Слава, не вставайте, лежите. Это из-за погоды. Льет и льет! Не похоже, что зима скоро. Кушать хотите? Что вам приготовить?

– Ничего не нужно, моя хорошая, не хочется.

– Так нельзя! Я сделаю омлет и крепкий чай с лимоном. И затоплю, дом совсем выстудился.

– Выстудился, – согласилась старая женщина, которую молодая женщина назвала тетей Славой. – Затопи, Олечка. Поленья из сарая носи по одному, аккуратно, нам, женщинам, нельзя тяжести.

– Ладно, тетя Слава. Ой, снег пошел! – Она подбежала к окну, раздернула гардины. – Смотрите, какая красота! И солнце! Сейчас я сбегаю в магазин, хлеба уже нет, яйца еще нужно, молоко, кефир… Может, хотите копченой рыбки? С картошечкой?

– Хочу. Олечка, накрой меня пледом, действительно холодно.

В сенцах затопали тяжелые шаги, и в залу ввалилась здоровенная тетка в тулупе, с красным обветренным лицом. Стала на пороге.

– Ну как, девчата? – хрипанула басом. – Не померзли? Минус пять ночью, и снег пошел! Хоть этот проклятый дождь кончился, достал уже. Слава Мироновна, вы как? Опять давление подскочило?

– Опять, Леночка. Но уже все в порядке. Ты проходи, садись!

– Некогда мне, Слава Мироновна, бегу на почту, посылка пришла от дочки. Она звонила, передает вам привет. Может, надо чего в лавке? Я забегу.

– Спасибо, Леночка, не нужно ничего. Олечка потом сама.

– Повезло вам с племяшкой, Слава Мироновна. Девка расторопная, добрая… И у меня на душе спокойнее, присмотрит за вами в случае чего. Она спрашивала меня насчет работы, у меня кума в жэке, им нужна секретарша – ихняя Аня уходит в декрет. Лишняя копейка никогда не помешает, какая там у вас пенсия. А лекарства дорогие, ужас!

– Спасибо, Леночка.

– Да чего там спасибо, Слава Мироновна! Это я вам по гроб жизни! Вы ж и меня учили, и Пашку, хулигана, и Зойку. Людьми стали. Пашка вон бизнесменом, Зойка в Германии тренером по гимнастике. Да, Андрей вам вечером картошечки закинет, нечего с базара таскать. Вы, если надо чего, говорите, не стесняйтесь. И Ольга пусть заходит, не чужая. Она как, домой не собирается?

– Не собирается, Леночка. Да там и не осталось никого, а здесь мы вместе, дом свой.

– Ну и правильно! Мы ей еще жениха приличного подыщем. Она девушка хорошая, но какая-то тихая и робкая, надо бы побойчей. Ладно, девчата, мне пора. Не болейте, Слава Мироновна, держитесь. Вон, снег пошел, красота!

Леночка выкатывается из комнаты, топает через сенцы, хлопает входная дверь, и наступает тишина…

Глава 7

Поиск запущен

Федор открыл калитку, вошел в небольшой заросший травой дворик. Дорожка была засыпана палыми листьями, ее давно не чистили, и Федор почуял неладное. Здесь жила Маргарита Свириденко, медсестра стомклиники, пропавшая девятого сентября прошлого года – четырнадцать месяцев назад. Федор собирался поговорить с родными девушки, но что-то подсказывало ему, что в доме не живут.

Он поднялся на крыльцо, усыпанное листьями, постучал, не найдя звонка. Потом подергал ручку. Ему показалось, что дверь осела; тусклые окна были мертвыми. Казалось, здесь было холоднее, чем на улице.

Это был район заповедника Еловица. Когда-то вокруг выстроились дачи, которые постепенно превратились в жилые дома. С крыльца Федор видел верхушки деревьев старой рощи.

Вокруг было удивительно тихо; кусты и деревья закрывали соседний участок, и место казалось вымершим. Он обошел вокруг дома, заглянул в единственное окно, не задернутое шторой. Пусто и темно внутри.

Федор вздрогнул от звука женского голоса. Женщина появилась ниоткуда, стояла на дорожке и смотрела на него. Это была немолодая полная женщина в мужской куртке и резиновых сапогах. Она что-то сказала, но Федор не расслышал.

– Вы покупатель? – повторила она. – У меня есть ключ, я вам все покажу. – Она показала ключ, зажатый в руке; поднялась на крыльцо, сунула ключ в замочную скважину, приговаривая: – Я вам все, как есть! Дом хороший, отсырел малость… Почти полгода никто не живет, а так хороший, и газ, и вода есть, и до остановки автобуса рукой подать. Они не хотели продавать, только два месяца как выставили, а то давно бы с руками оторвали. Хороший дом, сами увидите.

Они вошли в сенцы – в нос шибанул тяжелый сырой запах брошенного жилья.

– Протопить бы, – вздохнула женщина. – Все руки не доходят. Игорь уехал, просил присмотреть, а как будут покупатели, сразу звонить. Он строитель, сейчас перебрался в Зареченск, там итальянцы комбинат ставят, работы много. А на продажу выставили, как Таня умерла. Так сразу и выставили.

В «зале» было сумрачно и холодно; от запаха тления заслезились глаза. Федор осмотрелся. Простая мебель, палас на полу, ваза на столе, покрытом плюшевой скатертью, горка с тусклыми стеклами и едва угадываемой внутри посудой, такой же тусклой. Женщина меж тем хлопотала, споро передвигаясь: отодвигала гардину, поправляла скатерть, незаметно смахивая пыль каким-то лоскутом.

– Смотрите! Еще спальня и маленькая комната, там… – Она осеклась. – Надо бы протопить, отсырело все. Дом без хозяйской руки пропадает.

– Как вас зовут? – спросил Федор.

– Клавдия Сергеевна, можно Клава, – сказала она с готовностью. – Да вы смотрите, смотрите, не стесняйтесь.

– Клавдия Сергеевна, я не покупатель, – сказал Федор. – Я пришел поговорить с родными Маргариты Свириденко.

Женщина охнула и прикрыла рот рукой.

– Я… мне нужно поговорить. Сейчас открылось кое-что новое…

– Неужто нашли? – воскликнула она. – Риточка пропала… когда же? Девятого сентября, уже больше года будет. Уж как Таня ждала ее, не передать! Игорек, брат Риточки, обошел весь город, всех подружек, все больницы, и в полицию чуть не каждый день ходил, спрашивал, и ничего! Плакат повесили и успокоились, а Таня от каждого звонка аж вскидывалась, совсем никакая стала. Умерла от сердечного приступа в июле, «Скорая» не успела. Ждала до последней минуты… Горе наше горькое… – Клавдия Сергеевна вытерла глаза углом платка. – Игорек говорит, не буду здесь жить, и вообще съехал, а дом хочет продать и объявление дал в газету и еще на столбах развесил. Были двое, приценивались, но сразу видать, шаромыжники. А вы… – Она окинула взглядом Федора, – человек солидный, я уж обрадовалась…

– Таня – это мама Риты?

– Мама. Риточка и Игорек, детки, только и свету в окошке у нее было. Вы сказали, что нашли Риточку? Живая ли?

Она не спросила про документы, и он подумал, что немолодые люди, осколки старой эпохи, доверчивы и наивны.

– Не нашли, Клавдия Сергеевна, ищем. Что она была за человек?

– Что за человек? – Женщина наморщила лоб и задумалась. – Хороший человек, всегда поможет, лекарство достанет, она медсестрой работала в зубной поликлинике. И к врачу всегда устроит без очереди. Душевная. Двадцать четыре года, серьезная, скромная… Что еще? Одевалась красиво.

– У нее был парень?

– Да кто ж ее знает? Сюда не водила точно, я не видела никого. Таня по секрету говорила, вроде был кто-то, подвозил ее на машине, но в дом не заходил.

– Я бы хотел посмотреть комнату Риты, если можно.

Женщина кивнула, и Федор открыл дверь в комнату девушки. Диван-кровать, столик у окна, полки с книгами. Задернутая цветастая гардина. Альбом на столе.

– Можно? – спросил Федор.

– Конечно, смотрите.

Цветные фотографии, везде Рита: на море, в парке, в кафе, на веранде с немолодой женщиной, видимо, мамой; со смеющимся парнем в обнимку. Брат. Красивая крупная блондинка, длинные распущенные волосы, голубые глаза, сережки с голубыми камешками.

Федору показалось, он рассмотрел веснушки на носу. Улыбается, смотрит на зрителя, все впереди. Он вздохнул и спросил:

– Я могу взять…

– Берите, если поможет найти. Конечно, берите.

Они распрощались у калитки, и Федор пошел к машине. Клавдия Сергеевна стояла и смотрела ему вслед…

* * *

– Полнолуние? Новолуние? – с недоумением повторил капитан Астахов. – Какое, к черту, полнолуние? Ты чего, Алексеев? Какой лунатик? Ты знаешь, сколько этих… лунатиков, – выговорил он с отвращением, – по городу?

Друзья снова сидели в «Тутси», издали на них смотрел толстый усатый Митрич с печальными глазами, и они обсуждали новые оперативные данные.

– И суперлуние, – добавил Савелий.

– Чего? Супер… что? – поперхнулся Коля.

– Суперлуние. Это когда луна особенно яркая, оно бывает реже, чем полнолуние.

– Ну, вы… делать вам нечего! И по Маргарите Свириденко… И это все твое доказательство, что она четвертая кукла? Пропала в полнолуние, значит, кукла? Я правильно понял? У нас что, семинар по магии? Ты же был опером, ты же знаешь цену таким доказательствам… Не ожидал! Честное слово! Суперлуние… – Капитан фыркнул. – И не похожи они вовсе!

Федор и Савелий переглянулись.

– Я бы все-таки проверил. Отдай криминалистам, – сказал Федор.

Астахов махнул рукой.

– Коля, ты говоришь, что веришь фактам, так? – начал Савелий.

Капитан взглянул остро и промолчал. И ты туда же, говорил его взгляд.

– Но ведь таких совпадений не бывает! У нас есть даты исчезновений всех девушек, но только четыре из них пропали в полнолуние, суперлуние и новолуние, понимаешь? Только эти четверо. Нам были известны три, и логичным было допустить, что четвертая девушка тоже пропала в полнолуние, а такая в твоем списке только одна – Маргарита Свириденко, она же четвертая кукла.

– Я был у нее, – проронил Федор.

Астахов демонстративно молчал.

– Дом заперт, там никто не живет. Мать Маргариты умерла летом, брат выставил дом на продажу. Я говорил с соседкой.

– Он мог лечить зубы в той клинике, – сказал Савелий.

– Ага, лунатик с больными зубами, – буркнул капитан исключительно из духа противоречия.

– Мы ничего не теряем, Коля. Маргарита Свириденко исчезла четырнадцать месяцев назад, и до сих пор никаких следов. Мне не нужна помощь, я сам покопаю.

– Я могу помочь, – встрял Савелий.

– Спасибо, Савелий.

– Терпеть не могу, когда путаются под ногами, – сказал Коля, и это было похоже на капитуляцию.

…Когда они расходились, уже на улице, Астахов сказал, понизив голос:

– Ты, Федя, особенно не светись, он убийца. И не лезь на рожон, понял? И не вздумай таскать за собой Савелия.

Федор кивнул.

Глава 8

Охотничий зал

Гостиница «Братислава» была самой крутой в городе. Прямо с порога все здесь поражало воображение немыслимой красотой: холл размером с городскую площадь, пол розового мрамора, уютные уголки с диванами и креслами серой кожи; цветы и деревья в фаянсовых горшках, расписанных в пейзанском стиле. Запах приятного дезодоранта.

Федор Алексеев подошел к стойке дежурного администратора. Администратором была красивая женщина средних лет с длинными светлыми волосами, и звали ее Марина Валериевна – так было написано на крошечном золотом стенде, стоявшем на стойке. Она взглянула вопросительно. Федор включил обаяние, выдержал паузу, улыбнулся, глядя ей в глаза, и сказал:

– Добрый день, Марина Валериевна. Никогда раньше у вас не был, даже не ожидал, что тут так уютно.

– Да, тут у нас все поменяли после ремонта, кучу денег вбухали. Дизайнер из Франции работал. У вас ко мне дело?

– Меня зовут Федор. Федор Алексеев. Я хочу поговорить с вами о вашей сотруднице, бывшей сотруднице Евгении Абрамовой.

– Господи! – всплеснула она руками. – Неужто нашли?

– Пока нет, ищем, Марина Валериевна. Сейчас открылись новые обстоятельства, и я думаю, нам стоит поговорить.

– Можно Марина. Конечно, конечно! Знаете что, я сейчас позвоню, меня заменят… Это ведь ненадолго? И мы спокойно поговорим.

…Они устроились в мягких креслах в холле. Официантка, молоденькая девушка в короткой юбочке, привезла на тележке кофе и сухарики. Споро перегрузила, расставила, застыла, сложив руки на животе.

– Спасибо, Света, это все. Можешь идти.

Девушка сделала реверанс и умчалась. Федор посмотрел ей вслед, и Марина сказала:

– Новенькая, старается. У нас с персоналом строго, но и платят хорошо. Что же вас интересует, Федор?

Она смотрела ему в глаза – красивая блондинка, умело накрашенная; от нее приятно пахло. Он скользнул взглядом по ее короткой юбке, открывающей острые коленки, и подумал, что она одинока. Красивая, знает себе цену, состоятельная и… одинокая. В той стадии одиночества, когда это уже бросается в глаза. Во всем облике – выражении лица, одежде, украшениях – выверенность и безупречность, дают себя знать часы, проведенные у зеркала. Безупречно одета, безупречно причесана, красивые руки и коленки. Выражение лица, приподнятая бровка, легкая улыбка, голова вздернута. Королева. Но… одна. Ни детей, ни мужа, ни любовника, скорее всего. На случайную связь она не пойдет, а постоянные не обламываются. Минимум времени на кухне; не ужинает – диета. Голодные вечера перед телевизором, набившие оскомину сериалы: менты и бедные девушки, которым повезло. Ромашковый чай. Здоровый сон.

– Я вас слушаю, – сказала она. – Что вы хотите знать?

– Что за человек была Евгения? У нас нет данных о ее семье… С кем дружила? С кем была близка?

– Женя была хорошей девушкой, умница, самостоятельная. Сильная. В ней не было бабского… такого, знаете, посплетничать, облить грязью за спиной… – Марина запнулась и помрачнела, видимо, вспомнила что-то личное. – Семьи не было, она из детдома. Может, поэтому постоянная демонстрация характера, игра мускулами. Она как будто говорила всем: попробуй, тронь! Хотя никто и не собирался, у нас коллектив, в общем, дружный. Она все время оборонялась, понимаете? Отсюда жесткость, неулыбчивость. У нас часто бывают всякие летучие междусобойчики, ну, там, день рождения, или ребенок родился, или премию дали, на полчасика, не больше – выпили за здоровье, закусили, посмеялись и разбежались. А Женя никогда! Понимаете, красивая девушка и такая… несъедобная, извините за выражение! – Она усмехнулась. – Я понимаю, может, я не должна так, но ведь вам нужна правда, вы же не некролог пришли писать.

– Вы правы, Марина, мне нужна правда. Она дружила с кем-нибудь?

– Не знаю. – Марина пожала плечами. – По-моему, ни с кем. Мы вообще ничего о ней не знали, она никого к себе не подпускала. Пришла на работу, отсидела и ушла.

– Но вы сказали, она была хорошая…

– Да, она была хорошим человеком. У меня были проблемы по работе, по моей вине, она была моим начальником, я думала, она меня сожрет с потрохами, пришла, покаялась, расплакалась, заявление об уходе в сумочке. А она протягивает мне салфетку… – Марина часто заморгала, удерживая слезы. – И с тех пор я стала к ней по-другому относиться, понимаете? Она была надежная. Просто другая. Конечно, детдом сказался, жизнь там не сахар. Ой! – вдруг вскрикнула она. – А почему «была»? Господи, что это я! Мы тут между собой решили, что она уехала. Взяла и уехала, начала новую жизнь. Или вы уже что-то знаете?

– Пока нет. Ищем. У нее была своя квартира?

– Нет, она снимала. Я думала, дело давно закрыли, тем более семьи нет, никто не ходит, не надоедает. А оно висит, да?

– Висит. Мне нужен адрес квартиры, можно?

– Конечно. Пишите! Я была там в январе, искала Женю, встретилась с ее хозяйкой…

Федор достал блокнот и ручку.

– Марина, а у нее был кто-нибудь?

– В смысле, мужчина? Друг? Нет, по-моему. Я никогда ее ни с кем не видела. Да и девочки вряд ли, а то шушуканья было бы! Она сразу окатывала человека как из ведра, никто не выдерживал. Знаете, когда она не вышла на работу, шестого, кажется, января, мы звонили, а она не отвечала, и это было так на нее не похоже, что Лена, младший администратор, сказал: «Девочки, чует мое сердце, что-то с ней случилось!» И как в воду глядела. А потом наш хозяин вышел на знакомых в полиции, они сказали подать в розыск. Квартира стояла пустая, все вещи на месте, говорили, даже золото на месте, ничего не пропало. То есть она никуда не уезжала… просто пропала. – Марина поежилась, обхватила себя руками. – Ужасно! Я думаю, самое ужасное – это неизвестность. Был человек и вдруг исчез. Я с месяц больная ходила, все думала… где она? Что случилось? Куда она делась?

– Подумайте, Марина, может, ей звонили или приходили сюда, может, она отпрашивалась с работы. Мне нужно все. Любая мелочь. Может, ее спрашивали какие-нибудь незнакомые люди, неважно, женщины или мужчины.

Марина задумалась. Потом сказала:

– У нас работал чучельник примерно год назад. С осени до зимы…

– Кто? – не понял Федор.

– Ну, чучела делает из зверей.

– Таксидермист?

– Ну да, таксидермист по-научному. Мы оформляли охотничий зал по просьбе нашего клуба охотников, самые крутые даже инвестировали. Им надо проводить праздник «первого кабана», идею привезли из Германии, дружат с клубом из какого-то города в Тюрингии. Размахнулись не на шутку: резные деревянные панели и потолки, хрустальные светильники, чучела кабанов, лис, волков, даже лось есть. Собираются, едят убитого кабана, пьют, орут гимн… Наш местный поэт сочинил, Леша Добродеев, вы, наверное, знаете. Прямо тебе академический хор, руководителя из филармонии наняли. Лешу все знают, толстый такой. – Она округло показала руками размеры поэта.

– Тоже охотник? – ухмыльнулся Федор, который прекрасно знал «желтоватого» журналиста Лешу Добродеева, способного на все. Правда, до сих пор «охотничья» сторона деятельности поэта была ему неизвестна.

– Ага! Да он там у них самый активный, и статьи в газетах пишет, и хроники клуба ведет, и запевала в хоре. Без него никуда. Чучела делал мастер… сейчас, сейчас… – Марина призадумалась. – Вспомнила! Вадим Устинов! И вот тогда слушок прошел, что у Жени с ним вроде как роман намечается. Ну, может, роман громко сказано, но их видели вместе раза два или три, они разговаривали. Она заходила посмотреть, как продвигается работа, он ей все рассказывал, она вроде интересовалась. Девочки удивлялись, что Женя обратила на него внимание.

– Почему?

– Ну, он… как бы это сказать, не ее романа. Простоватый, спокойный, даже какой-то заторможенный, неразговорчивый. Очень серьезный. Вечно в синем комбинезоне и клетчатой рубашке, и еще в серой бейсболке козырьком назад.

– То есть был слух, что они встречаются?

– Ну что вы! Не думаю, что они встречались. Просто он был безобидный, и Женя снизошла, понимаете? Он был работяга, он не стал бы приставать, кидать косяки… Да она его и за мужика не считала, я думаю.

– Сколько ему лет, по-вашему?

– Не старый, лет тридцать восемь, наверное, или побольше. И не урод, лицо очень даже ничего, только застывшее. Здоровался и шел в зал. Ни с кем не разговаривал, не улыбался, никакого трепа. Девочки пытались его разговорить, забегали в зал, ахали, восторгались, а он молчит, только зыркает. А с ней разговаривал. Все обозвали его «бирюк». У нас есть договор в бухгалтерии, там адрес, все его данные, расчеты, если нужно.

– Когда был закончен зал?

– В середине декабря, на Новый год там уже вовсю гуляли.

Федор кивнул.

– Хотите посмотреть? – спросила она.

– С удовольствием!

Зал был прекрасен. Забранные темно-коричневым резным деревом стены и потолок – окон здесь не было – производили впечатление старины и аристократичности. Над длинным столом о двух массивных ногах-тумбах, на черных металлических цепях низко висели большие люстры; камин сиял медной фигурной решеткой; на зеленой мраморной доске стояли шандалы под старину; на стенах висели чучела животных – дичи: кабаны, волки, лисы. Лось. Звери смотрели на Федора фальшивыми глазами, и в стекляшках их глаз играли блики света.

– Ну как? – не выдержала Марина.

– Впечатлен! – искренне произнес Федор. – Не ожидал ничего подобного. Так я себе представляю средневековый замок немецкого барона.

– Всем нравится, экскурсии ходят, – сказала она довольно. – Наша гостиница включена в путеводитель, там несколько фотографий зала.

– Здесь собираются только охотники?

– Не только. Тут проводят деловые ланчи, корпоративы, юбилеи. Деньги немалые, но людей с деньгами тоже ведь немало.

– А этот мастер, Вадим Устинов, он от какой организации? Или мастерской?

– Понятия не имею. По-моему, частник. Хозяину кто-то посоветовал, и он с ним договорился. Он приходил в любое время, иногда утром, иногда вечером и оставался допоздна. Прикидывал, куда их определить, рисовал эскизы. А потом привез часть чучел на машине и снова прикидывал, куда их. Ужас, какой дотошный. Я как-то зашла, а он сидит на табурете, рассматривает стены. Так задумался, что меня не заметил. Я что-то сказала, он так и вскинулся – испугался, забормотал что-то. Странный тип.

– Понятно. Марина, у вас нет фотографии Евгении?

– Есть! С последнего корпоратива, в конце декабря прошлого года. Сейчас принесу.

Она вернулась через несколько минут, протянула несколько фотографий:

– Вот! Выбирайте. Это последние. Больше мы ее не видели.

Радостные лица, елка с фонариками, накрытый стол; Марина и Евгения с гирляндой; несколько женщин на диване с бокалами шампанского; Евгения в кресле, волосы распущены, в платье с глубоким вырезом, в вырезе подвеска – какая-то фигурка, не то зверушка, не то знак Зодиака.

– Что это? – спросил Федор, указывая на подвеску.

– Это птичка, по-моему, журавлик. Женя в Египте купила.

…Они сердечно распрощались, и Марина протянула Федору визитную карточку:

– Звоните, если что.

– И вы, – галантно ответил Федор, протягивая в ответ свою.

– Федор Алексеев, доцент, кафедра философии… Философии? – Она с удивлением подняла глаза. – Вы преподаватель философии? Я думала, вы из полиции!

– Я работал в полиции несколько лет назад, сохранил с ними связи, и меня просят иногда проконсультировать. Меня заинтересовало это дело, я просмотрел материалы, и у меня появились идеи. Потому я здесь. Вы мне очень помогли, Марина, спасибо.

– Не за что! – рассмеялась она. – Обращайтесь, Федор, всегда рада помочь философу!

* * *

Вадим Устинов… Нелюдимый, замкнутый, привыкший иметь дело с мертвой натурой. Чучельник. Профи, который семь раз отмерит, один раз отрежет. Своя машина – черный фургон. Евгения Абрамова, замкнутая, жесткая, одинокая. Без подруг и друзей. Их видели вместе. Вместе – громко сказано, они стояли в холле и разговаривали, кроме того, она приходила посмотреть, как идет работа. О чем они говорили? О чем они могли говорить? О чучелах? О погоде? О музыке? Возможно, Вадим провожал ее домой, на Пятницкую, одиннадцать. Возможно, бывал у нее. Марина сказала, ну что вы, они просто разговаривали и все. Евгения и этот… чучельник! Неисповедимы пути приязни. Никто не знает, что вызывает искру. Ладно, допустим. А что дальше? Какая дорожка привела Евгению Абрамову в «стеклянные куколки»? Кто позвал ее в подпольную студию? Убил или усыпил, переодел в костюмы Золушки, Красной Шапочки, цыганки и невесты? Должно быть, тот, кто привык возиться с телами…

Нелюдимый, молчаливый, привыкший иметь дело с мертвой натурой. Психологический портрет убийцы… Пожалуй, тут есть с чего начать! Зацепка. А там посмотрим.

Нужно сообщить Коле, пусть займутся чучельником. Найти его фотографию, показать квартирной хозяйке Евгении Абрамовой. Пойти по его адресу, осмотреться, расспросить соседей.

Убийца встретил Евгению в «Братиславе». Медсестра Маргарита Свириденко, исчезнувшая девятого сентября прошлого года, работала в стомклинике. Необходимо узнать, есть ли среди пациентов поликлиники Вадим Устинов.

Полнолуние, суперлуние, новолуние – то общее, что их объединяет. Должны еще быть точки соприкосновения с остальными двумя «куколками».

Нелюдимый и молчаливый; одинокий, скорее всего. Проверить. Каким должен быть лунатик? Записным весельчаком? Душой компании? Или мрачным и нелюдимым?

Теперь можно и в психдиспансер наведаться и проверить. Теперь, когда известно имя подозреваемого, и карты в руки.

Глава 9

Третья девушка

Федор сидел на диване перед низким журнальным столиком. Напротив в кресле уместились трое любопытных ребятишек – двойняшки Саша и Маша, трех лет от роду, и Светлана, как она представилась, барышня лет семи, – и с любопытством его разглядывали. Бабушка Елизавета Николаевна хлопотала на кухне.

– А вы уже нашли Олесю? – спросила старшая. – Бабушка и мама сначала говорили, что Олеся уехала, а дядя из полиции сказал, что ищут, а зачем искать, если уехала?

– Ищем, – сказал Федор.

– А где Олеся? – спросила Маша.

– Уехала, – ответила Светлана. – Я же говорила.

– Машка дура! – заявил Саша.

– Дам по губам! – пригрозила Светлана. – Я тебе что говорила?

– Я не буду!

– Сам дурак! – обиделась Маша.

– Дам по губам!

Маша заплакала. Федор поднялся, взял ее на руки:

– А кто это у нас тут плачет? Машенька большая и плакать не будет, да, Машенька?

– Сашка дурак! – Малышка потерла глаза.

– Никто не дурак, – сказал Федор. – Саша хороший мальчик, а ты хорошая девочка. Договорились?

– Рева-корова! – сказал Саша.

– Сашка, запру в кладовке! – пообещала Светлана.

Сашка заревел.

Маша перестала плакать.

– Рева-корова!

– Света! – позвала из кухни бабушка. – Иди-ка сюда, помоги!

Хозяйка что-то там стряпала, несмотря на протесты Федора, и ему стало казаться, что она оттягивает момент истины, боясь услышать плохие новости. Света убежала. Маша погладила Федора по голове; подошел Саша, оперся о колено Федора.

– Ты кто? – спросила Маша. – А у тебя дети есть?

– Я Федор. Детей у меня нет.

– Совсем? Ни капельки?

– Ни капельки.

– Ты один?

– Один.

– Ты красивый, – сказал Маша. – Хочешь, живи с нами.

– Машка, не болтай, – сказала бабушка, появляясь из кухни с подносом. – Осторожнее, не толкни!

Она расставила чашки; Светлана принесла тарелочку с печеньем.

«Надеюсь, не ванильное», – подумал Федор.

Бабушка тяжело опустилась в кресло.

– Угощайтесь, пожалуйста.

– Это я пекла! – похвасталась Светлана.

Бабушка взглянула выжидательно. Федор кашлянул и покосился на детей.

– Вы… нашли? – спросила бабушка. – Что-нибудь уже известно?

Дети и бабушка смотрели на Федора, и выражение лиц у них было одинаковым. Ожидание, любопытство; пожалуй, еще страх у бабушки.

– Ищем, – сказал Федор, чувствуя себя препаскудно. – Я хотел спросить…

Бабушка вздохнула.

– Олеся… что она за человек? – Он едва удержался, чтобы не сказать «была».

– Добрая, по дому всегда помогала; с этими вот возилась. Дочка на двух работах, зять в Португалии уже третий год, приезжает только весной на месяц, каждую копейку сюда шлет. Я дома, с ними. А тут такое горе! За что нам такое горе? Я уже всю себя извела, господи, где она? Где наша девочка? Что случилось? Сначала от вас приходили, расспрашивали, а теперь уже и памяти нет. Дочка сама звонит, узнает, говорят, пока ничего.

– Олеся хорошая, – сказала Маша.

– Они ее уже забывать стали. – Бабушка заплакала. За ней захлюпала носом Маша, потом Саша. – Шутка ли, с мая месяца.

– Бабуля, перестань плакать! – потребовала Светлана. – Федор пришел по делу, а вы мешаете. Перестаньте! Олеся пела хорошо и танцевала…

Федор насторожился.

– Я покажу! – Светлана подбежала к серванту, вытащила из ящика альбом. – Вот!

Хорошенькая светло-русая девушка в длинном красном платье; три кружащиеся пары на подиуме; тощая дама в коротенькой юбочке и с торчащими лопатками. У Федора пересохло в горле – даму он уже видел раньше. Это была руководитель школы танцев «Конкордия»… как ее?

– Это Стелла Гавриловна, Олеся ее очень любит. Это Олеся! И здесь! А это на конкурсе бальных танцев. Их школа заняла первое место. У Олеси полно дипломов!

– Вы кушайте, кушайте. – Бабушка перестала плакать. – Чаек, печенье… Может, заварочку покрепче? И сахарку берите!

Федор для приличия отпил глоток. У него в папке лежали фотографии «стеклянных куколок», но показать их бабушке он не решился…

…Провожали его всем семейством. Малышня уцепилась за его колени, бабушка снова заплакала; Светлана смотрела строго.

– Федор, не уходи! – закричал Саша.

– По отцу скучают, все спрашивают, когда папка приедет. Вы, Федя, звоните, не забывайте…

Бабушка сунула в руки Федору теплый сверток – печенье, и он не посмел отказаться.

* * *

Круг замкнулся, сказал себе Федор. У нас есть схема: похищения в полнолуние, есть возможные точки соприкосновения убийцы с жертвами и есть подозреваемый. Или кандидат в подозреваемые.

Четыре девушки: Юлия Бережная, которая танцевала в школе «Конкордия»; Олеся Ручко, которая тоже танцевала в школе «Конкордия». Совпадение? Вряд ли.

Евгения Абрамова была знакома с чучельником, как показала ее коллега; других мужчин около нее никто не видел. Убийца не мог не засветиться… где-то. Вот он и засветился с Евгенией Абрамовой.

Маргарита Свириденко, работала в стомклинике, туда может прийти всякий. Устинов тоже мог. Если это он, конечно. Федор повторял себе, что доказательств у него нет, что Устинов лишь гипотетический подозреваемый за неимением более перспективного кандидата, но где-то внутри билась уверенность, что он напал на след зверя. Куда бы он ни повернулся, он натыкался на чучельника. Плюс психологический портрет в русле с классическими чертами серийного убийцы. Ему оставалось всего-навсего пойти по следу до конца. Или побежать.

У первобытного охотника в подобных ситуациях вздымалась шерсть на загривке, обострялось обоняние и напрягались мышцы, а также происходил мощный выброс адреналина. Федор не был первобытным охотником, и шерсти на загривке у него не водилось, но ощущения его были из генетических глубин, общих с первобытным охотником, хоть и не такими интенсивными – с поправкой на эволюцию.

Интересно, что узнал капитан Астахов. Федор потянулся за телефоном…

Оказалось, Вадим Дмитриевич Устинов, тридцати восьми лет от роду, был пациентом стомклиники. Вот так, сказал себе Федор. Вот тебе и точки соприкосновения подозреваемого с жертвами. Осталась школа танцев.

Чучельник Вадим Устинов был знаком с Евгенией Абрамовой и лечился в стомклинике, где работала Маргарита Свириденко. Юлия Бережная и Олеся Ручко, предположительно последние его жертвы, посещали школу танцев. Во всяком случае, о других им неизвестно. Осталось узнать, каким боком к школе относится Вадим Устинов…

Глава 10

Конкорда и «Конкордия»

…Школа танцев «Конкордия»: красочный сайт, фотографии, история создания. Биография руководителя, замечательной балерины и замечательного хореографа Стеллы Андрушко, с десяток ее фотографий – знакомые торчащие лопатки, тощие ноги с каменными икрами в третьей позиции, тонкие руки, узкие запястья; голова откинута, подбородок вздернут; спина… не спина, а натянутая струна. «Конкорда!» – вспомнил Федор. Участие в конкурсах; грамоты, награды, дипломы. Участники… или учащиеся. Раз школа, значит, учащиеся.

Федор узнал Юлию Бережную и Олесю Ручко…

Некоторое время он раздумывал, как спросить: «изделие чучел» или «производство чучел»; решил, что без разницы, и ввел в поисковик: «чучело купить». Сеть выбросила три местных сайта с предложениями купить «высококачественные художественной работы» чучела домашних и диких животных, а также заказать или вычинить шкуру. Один из сайтов принадлежал уже известному Федору Вадиму Устинову; там были красочные фотографии его продукции: волки, лисы, косули и дикие кошки, а также номера двух контактных телефонов, мобильного и домашнего. Федор пожалел, что там не было фотографии чучельника, интересно было бы взглянуть.

Он был охотником, он гнал зверя, и расстояние между ними сокращалось с каждой минутой…

* * *

Первое, что бросилось Федору в глаза в фойе школы танцев, было чучело косули в натуральную величину, в углу, на подставке, куда были воткнуты пучки сухой травы. Что и требовалось доказать, подумал Федор. Он не ожидал, что все будет так просто, он был разочарован, ему хотелось, чтобы зверь сопротивлялся. Он одергивал себя, повторяя снова и снова, что чучельник Вадим Устинов всего лишь гипотетический подозреваемый. Гипотетический! И пока его вина не доказана… Но ничего не мог с собой поделать. Внутреннее чутье говорило ему, что он на верном пути.

Федор поздоровался и спросил Стеллу Гавриловну; девушка за стойкой кивнула и сняла трубку телефона. Федор подошел к косуле, не выпуская из виду дверь, ведущую куда-то внутрь. Косуля смотрела на него пустыми стеклянными глазами, и он подумал, что какое-то время назад она была живая, паслась в лесу и радовалась жизни. А потом ее встретил охотник и застрелил. Интересно, у Вадима Устинова есть ружье? Федор попытался представить себе чувства чучельника, сделавшего чучело из застреленной им косули. Чувство глубокого морального удовлетворения? Гордость за свою работу? Гордость можно понять – его чучела как живые. Косуля стояла, расставив передние тонкие ножки с копытцами, чуть наклонив голову, словно пыталась рассмотреть что-то в траве; ушки ее были прижаты к голове. Рыжая, с белыми пятнышками на боках. Молоденькая, полная жизни… как «стеклянная куколка»! Последнее пришло Федору в голову вдруг…

Его не заставили долго ждать. Через пять минут дверь распахнулась, и в фойе вылетела женщина, в которой он узнал Конкорду. В короткой черной юбочке, в майке, открывающей плоскую грудь и спину с тощими лопатками, в балетках на тощих мускулистых ногах, с узлом волос на затылке и черным бантом. Она повела вопросительным взглядом, и Федор пошел ей навстречу.

В Стелле Гавриловне было что-то мумиеобразное; в ярком солнечном свете стало заметно, что кожа ее сплошь покрыта веснушками, что было необычно и смотрелось авангардистским изыском. Она вызвала у Федора ассоциацию с пружиной, взведенной до упора, которая может внезапно «выстрелить».

– Добрый день, Стелла Гавриловна. Я к вам, – произнес он, улыбаясь.

– Мы знакомы? – спросила балерина, прищурившись и всматриваясь в него. Голос у нее был низкий и сиплый, как у курильщика. Хотя свидетели утверждали, что она ведет здоровый образ жизни.

– Боюсь, что нет, Стелла Гавриловна. Меня зовут Федор. Федор Алексеев. Мне нужно поговорить с вами.

– Пойдемте! – Она сделала приглашающий жест и пошла вперед, печатая шаг – обратно к двери. Федор последовал за ней, рассматривая острые лопатки.

Они пришли в маленькую комнатку без окон с письменным столом и крошечным диванчиком. Стены казались пестрыми от обилия фотографий. Стелла Гавриловна присела на краешек стула, сделала приглашающий жест рукой, и Федор опустился на диван.

– Вы хотите танцевать? – спросила балерина. – Что именно вас интересует? Бальные танцы? Современные? Латиноамериканские?

– А какие вы посоветуете? – сорвалось у Федора с языка.

– Можно бальные, у вас романтическая внешность, – заявила Стелла Гавриловна, присматриваясь к нему. – Нам нужны мужчины. Вы занимаетесь спортом? Бегаете? Плаваете? У нас отбор строгий. Надеюсь, вы не курите?

– Стелла Гавриловна, я по другому вопросу, – прервал ее Федор.

– Вы не хотите танцевать? – поразилась женщина.

– Как-то не думал об этом. Стелла Гавриловна, я по поводу пропавших девушек…

– Пропавших девушек? Я знаю, пропала Юлечка Бережная. Приходила ее сестра, расспрашивала, плакала. Так вы, значит, из полиции? Вы сказали, пропавших… А кто еще?

– Олеся Ручко.

– Олеся Ручко тоже пропала? Мы ничего не знали! Она вдруг перестала ходить на занятия. Маша Березкина сказала, что Олеся выходит замуж и пока посещать не будет. К сожалению, летом активность падает, все разъезжаются, и только к осени подтягиваются старые участники и приходят новые. Удивительно, но к нам из полиции вообще никто не приходил. Я хотела пойти сама, рассказать про Юлечку, а потом вдруг поняла, что ровным счетом ничего о ней не знаю. Ничегошеньки! Они же, то есть вы… вам нужны факты, а я ничего не знаю. Славная девочка, приветливая, веселая, студентка, живет вместе с сестрой, без родителей… и все! Правда, она почти год назад ушла из школы. Да и не верила я до конца… что значит, пропала? Мы все тут думаем, это потому что Леня, ее партнер, женился… то есть поэтому она ушла из школы.

– Ее партнер? Они встречались? До его женитьбы?

– Ну что вы! – Стелла Гавриловна легко рассмеялась. – Нет, конечно! Леня – паяц, его никто у нас не принимал всерьез, но танцор хороший. Просто она осталась без партнера, были всякие случайные, знаете, есть такие несерьезные люди, то приходят, то уходят, на них совершенно нельзя положиться.

– Какие отношения были у обеих девушек с остальными учениками? – спросил Федор.

– Прекрасные отношения! Мы все дружим, всюду вместе, дни рождения, праздники… Кстати, Леня хоть и перестал танцевать, но редактирует наш сайт, очень обязательный парень. Стоит мне позвонить, и он сразу прибегает. Жена его славная молодая женщина, но… понимаете, – Стелла Гавриловна пощелкала пальцами как кастаньетами, – тяжеловата и абсолютно не артистическая натура. Я, конечно, сказала, приходите к нам… ее зовут Даша, кажется. Или не Даша… – Она задумалась, потом махнула рукой. – Леня приводил ее знакомиться, принес шампанское, мы распили, пожелали им счастья, все как водится. Она нам не понравилась, если честно. Смотрит исподлобья, молчит, а у нас тут запросто! Не вписалась, увы. Жаль, очень жаль.

– А кто был партнером Олеси Ручко?

– Сначала Павлик, славный мальчик, гибкий, стремительный… он потом сломал ногу. Еще Вадим, очень серьезный мужчина, с танцами, правда, не сложилось – он не мог расслабиться, был страшно зажат, ну и неповоротлив, но мастер своего дела замечательный. Вы обратили внимание на чучело косули в фойе? Это его работа. Правда, красиво? И фотографии его работа. – Она широко повела рукой. – Удивительный мастер!

– Красиво. А с Юлей он тоже танцевал?

– Ну, может, раз или два, когда ушел Леня. Вадим потом тоже ушел. Сказал, на каникулы, он у нас натуропат, любит природу, все лето бродит по лесам и полям. Обещал вернуться осенью, но пока не вернулся. Уже ноябрь, а как тепло, да? Просто не верится. Бабье лето, мое любимое время… Время увядания, увы. – Она вздохнула и покивала с грустной улыбкой. – Я даже думала позвонить Вадиму, но, знаете, как это бывает, руки не дошли. А с другой стороны, он не вписался, ребята подсмеивались над ним, особенно девочки. Я привела его к нам буквально с улицы, вы не поверите! У меня сломался каблук, я чудом удержалась на ногах, а он шел мимо. Я кричу, мужчина, помогите! Он подошел, вызвал такси, проводил до квартиры. Так и познакомились. Я взяла с него слово, что он непременно придет к нам в школу. Он пришел через неделю, сказал, узнать, как я после травмы, да так и остался… – Стелла Гавриловна улыбнулась мечтательно. – Конечно, танцор из него так и не получился, увы. – Но я все-таки не понимаю, что значит пропали? – проговорила она через минуту. – Сестра Юлечки, между нами, какая-то странная, приходила, плакала. Она страшно много говорит, я даже не все поняла. Спрашиваю, может, Юлечка уехала? Молоденькие девочки иногда сбегают из дома, я в свое время тоже сбежала…

– Мы не знаем, Стелла Гавриловна. Обе девушки просто исчезли, не оставив ни письма, ни записки и ни разу не позвонили. Никто их не видел с тех пор.

– Боже мой… – пробормотала балерина, прижимая пальцы к вискам. – Значит, это правда? А что же с ними случилось?

– Это мы и пытаемся выяснить. Вы позволите взглянуть на фотографии ваших учеников?

– Да, да, пожалуйста! – воскликнула Стелла Гавриловна. – Конечно! У нас масса фотографий! Знаете, сейчас все фотографируют. Как я уже упоминала, наш Вадим Устинов замечательный мастер, у нас много его снимков.

– Если можно, хотелось бы посмотреть последние! – поспешно сказал Федор, сгорая от нетерпения.

– Вот! – Стелла Гавриловна вытащила из небольшого книжного шкафа увесистый альбом. – Это начало школы! – Она не обратила ни малейшего внимания на просьбу Федора. – У нас четкая хронология, каждый год – отдельный альбом. Школа открылась четырнадцать лет назад, вот тут все альбомы. У нас тут прямо маленький музей! – Она с гордостью указала на шкаф.

Федор похолодел.

– Стелла Гавриловна, я с удовольствием посмотрю все, но не сейчас. Дело не требует отлагательств, дорога каждая минута, понимаете?

– Господи, неужели это так серьезно? – Стелла Гавриловна всплеснула руками. – Конечно! Вот последний! То есть вы хотите сказать, что они действительно пропали?

– Они действительно пропали, Стелла Гавриловна.

– Какой ужас! А я все время думала, что это чья-то глупая шутка. Ничегошеньки не понимаю!

Федор листал альбом, пробегая глазами фотографии девушек, останавливаясь на фотографиях молодых людей. В ярких костюмах, радостные, смеющиеся; Стелла Гавриловна в короткой черной юбочке; Юлия Бережная; парень с серьгой; еще один в костюме с золотыми галунами… Еще один! Федор замер. Средних лет, темноволосый, с темными глазами, взгляд в упор; очень серьезный, даже хмурый.

– Кто это? – спросил он, предчувствуя ответ.

– Это же Вадим Устинов, который сделал косулю и фотографии.

– А это? – спросил Федор, заметая следы.

– Это Леня. Вот этот с серьгой Паша и Леночка, это Гоша…

Федор досмотрел альбом и поднялся:

– Стелла Гавриловна, я мог бы взять несколько фотографий? На время, если позволите.

– Вы их найдете? – спросила она невпопад, мучительно сведя брови, снова прикладывая пальцы к вискам. Лицо женщины стало напоминать маску из греческой трагедии…

Глава 11

Подбивание бабок

– Это он? – Савелий Зотов впился взглядом в фотографию Вадима Устинова. – Сколько ему лет?

– Тридцать восемь. Возможно, он, Савелий. Все, что мы о нем знаем, вписывается в психологический портрет серийного убийцы.

– Как ты на него вышел? – спросил Савелий. – А Коля знает?

– В общих чертах. Профессия у подозреваемого таксидермист, он привык иметь дело с телами. Не всякий сможет одевать, раздевать… тело. А он их не боится, понимаешь? Они для него рабочий материал, объект профессии. У него есть сайт, там фотографии его продукции. Он нелюдим, замкнут, тщательно планирует работу, долго примеряется, делает эскизы, сидит, думает, прикидывает. Нетороплив. По складу характера самодостаточен. Никогда не говорил о семье, и скорее всего одинок. Перфекционист. Готов переделывать работу по многу раз. Зажат, как сказала Конкорда, то есть Стелла Гавриловна, директриса школы танцев. Заторможен, немногословен, неуклюж, не умеет держаться с людьми, стеснителен. Возможно, боится женщин.

– Но ведь он посещал школу танцев, – возразил Савелий. – Зачем?

– Посещал, но недолго и безуспешно. Попал туда случайно, его почти силком затащила директриса школы. А потом исчезли две девушки. Напрашивается определенный вывод, не правда ли? Я уверен, у него есть цех или склад готовой продукции, то есть уединенное помещение, где ему никто не мешает. Тем более у него собственный дом в Посадовке.

– Ты хочешь сказать, Федя, что он искал в школе танцев знакомства? Чтобы потом…

– Он охотился, Савелий. Где такой человек, как Вадим Устинов, мог познакомиться с девушкой? На улице? В кино? Я уверен, не тот типаж. А вот познакомиться в школе танцев, или в стомклинике, или в гостинице, где он оформлял охотничий зал… Вот тебе и точки соприкосновения между убийцей и жертвами.

– Но почему?! Почему он их…

– А что в твоих книжках? Почему серийный убийца убивает? Тяжелое наследство, негативный первый опыт с женщиной, страх отношений, месть за собственную несостоятельность. Это навскидку, а что там на самом деле, мы не знаем. Добавь сюда полнолуние, когда он почему-то активизируется. Может, слышит голоса, которые приказывают убить именно в полнолуние. Луна всегда действовала на людей с психическими отклонениями крайне негативно. Зачастую они действуют спонтанно, не успевая даже понять, что делают. Получают импульс и действуют.

– Но он же не просто убивает, он переодевает их, раскрашивает, выкладывает фотографии на сайте… Какой же это импульс? Он прекрасно понимает, что делает. Он психопат… маньяк! Убить, а потом делать вид, что они живые! Рассаживать, наряжать… – Савелий содрогнулся.

– Ты прав. Мы не знаем, какова схема. Мы даже не знаем, мертвые они на картинках или под действием каких-то препаратов. Мы знаем лишь то, что действует он по схеме. Кроме того, он бывает в командировках… То есть я допускаю, что бывает. Неизвестно, что происходит в тех местах. Но это уже задание для капитана Астахова. У нас есть адрес Устинова – у него собственный дом в Посадовке, как я уже сказал.

– Его арестуют?

– Задержат, Савелий. А там будет видно. Для начала с ним нужно поговорить.

– Я не понимаю, Федя, почему ты смог, а они не смогли?

– Я же философ, – сказал Федор, подумав. – Философия, как ты знаешь, развивает аналитическое мышление и воспитывает гибкость восприятия, добавь сюда воображение, а также умение выстраивать ассоциативные цепочки. Как-то так. Потом, ты же знаешь, Савелий, что я работаю по ночам. Ночью лучше думается, чаще приходят озарения и понимание, где искать. А они… Они не романтики. Помнишь, как Коля разозлился, услышав про луну? А ведь луна подтолкнула нас. А еще я люблю спрашивать. Когда я чего-то не понимаю, я спрашиваю. Я пошел к Ивану Денисенко и спросил. Я познакомился с коллегой Евгении Абрамовой, и она рассказала мне про охотничий зал. Кроме того, люди охотнее разговаривают со мной, чем с оперативниками.

Савелий покивал, соглашаясь.

– Я все-таки не понимаю, Федя… – начал он снова, нахмурившись. – Если он такой неуклюжий, не особенно молодой, нелюдимый… каким образом он заманивал их к себе? Почему они принимали приглашения? Красивые девчонки, зачем он им? Кроме того, я уверен, от таких людей исходит скрытая угроза, у них аура опасности, они…

– Если бы все было так просто! – перебил Федор. – Серийные убийцы и маньяки зачастую приятнейшие люди, они подкупающе искренни, разговорчивы, улыбчивы. Правда, это не наш случай, Устинов другой. Значит, было что-то, чем он их привлекал. Ведь никто не ожидает беды, особенно молоденькие девочки, они вообще нарываются, как считает наш капитан. Почему, отчего… трудно сказать. Не знаю, Савелий. Мы много еще не знаем. Мы даже не знаем наверняка, замешан ли он.

– Но ты же доказал…

– Гипотетически. В теории. Теория и практика часто не совпадают, они как параллельные реальности. Мы пока лишь составили психологический портрет убийцы, и Устинов вписывается в него как нельзя лучше. Возможно, потому что других кандидатов в поле зрения попросту нет. Так что он пока подозреваемый. Вот поговорим с ним, присмотримся, перевернем вверх дном его жилище, тогда и будем говорить о доказательствах.

Они сидели в «Тутси», за своим «отрядным» столиком – в углу у подиума. Утром Савелий позвонил Федору, спросил, как продвигается расследование, и тот пригласил его в бар. Капитан Астахов был на боевом задании, а потому отсутствовал. Федору хотелось «прогнать» наработки по Лунатику, как он уже называл подозреваемого Вадима Устинова, «сквозь» Савелия и послушать, что он скажет, а потом истолковать. Но Савелий был подавлен и говорил мало, и Федор почувствовал разочарование. Было заметно, что история «стеклянных куколок» произвела на Зотова гнетущее впечатление, и он воздерживался от обычных дурацких замечаний. А может, ему уже все стало ясно, и в этом была заслуга Федора. Его, правда, кольнуло чувство, что все получилось как-то чересчур гладко, без сучка и задоринки, типа «пришел, увидел, победил», а менты дураки. Мысль эту Федор отогнал, твердо сказав себе, что он философ, а не оперативник, а с точки зрения философии в его выкладках комар носа не подточит: безупречная логика, доказано наличие точек соприкосновения, «нарисован» психологический портрет убийцы, даже полнолуния в масть. А всякие там подгонки, отпечатки пальцев, ДНК-анализы и ползания с лупой – дело криминалистов, вот пусть и займутся… делом. Но было что-то… что-то было… кто-то что-то сказал… Иван Денисенко? Или кто-то другой? Что-то, что застряло в сознании диссонансом. Или в подсознании…

– А ты не поедешь в Посадовку посмотреть, где он живет? – перебил его раздумья Савелий.

– Думаешь, стоит? Коля не обрадуется, он терпеть не может самодеятельности. Вообще-то я не против, Савелий.

– Ты же бывший оперативник, – заметил Савелий.

Они смотрели друг на друга долгую минуту; наконец Федор сказал:

– Хочешь со мной? А капитану пока не скажем. Мы только посмотрим издали, откуда-нибудь из-за кустов.

Савелий кивнул.

– Завтра? – спросил Федор. – Можно часов в десять утра. Только посмотрим и больше ничего!

Савелий снова кивнул.

Глава 12

Дом чучельника

Они оставили машину на стоянке около площади и дальше пошли пешком. Дом Устинова находился на улице Кольцевой, тринадцать. Это была окраина Посадовки, за которой был смешанный, какой-то мелковатый и неряшливый лес, перерезанный оврагами. Они шли на север, Федор вертел головой, определяя улицы, а Савелий поминутно оглядывался, чувствуя себя разведчиком на боевом задании. Спрашивать дорогу они не стали в целях конспирации. Прохожих было немного, в основном женщины с большими базарными сумками, и каждая окидывала их внимательным взглядом.

Они оставили центр Посадовки с трехметровыми заборами и домами с башенками – лет десять назад в поселке стали селиться денежные мешки, которых привлекали зеленая зона, близость города, покой и тишина. Тут даже речка была, небольшая, с песчаным дном и крохотными песчаными пляжиками – Белуха. По мере удаления от центра дома становились скромнее, заборы ниже и любопытные незлые собаки выбегали им навстречу, виляя хвостом.

– Кольцевая! – Федор неожиданно остановился; Савелий налетел на него и снова оглянулся.

Удивительная тишина стояла вокруг. День был серый, сырой и нехолодный. Неподвижные деревья почти облетели, любопытные рыжие белки сновали вверх и вниз, рассматривали чужаков.

Потемневший от времени деревянный дом под номером тринадцать стоял на отшибе, в одичавшем саду. Неподалеку за деревьями виднелись еще два дома. На старой калитке висели неожиданно ярко-синяя бляха с названием улицы и номером дома: «Кольцевая, 13» и почтовый ящик, в котором белела какая-то бумажка – то ли письмо, то ли квитанция. На ящике от руки было кривовато выведено: «Устиновы». Ворота рядом с калиткой были заперты на щеколду.

– Может, обойдем сзади? – сказал Савелий. – А то он заметит.

– Нет, мы рассмотрим дом из кустов. – Федор вытащил из рюкзака бинокль. – Заходить во двор не будем.

– Ну что? Он там? – нетерпеливо спросил Савелий.

– Никого не видно. В доме два входа.

– Двое хозяев? – поразился Савелий. – Может, черный ход?

– Не похоже, там два крыльца. В одном окне белая занавеска, в другом – красные цветы. Веранда только с одной стороны, и две дорожки до калитки – одна слегка расчищена, другая засыпана листьями.

– И что? Живут только с одной стороны? Два хозяина, а номер дома один?

– Почтовый ящик тоже один, – сказал Федор. – Может, родственники.

– На ящике написано «Устиновы», значит, их несколько! Федя, он не один, слышишь?

– Савелий, пока ничего не известно. Мы даже не знаем, он ли это. Успокойся.

– И место подходящее! Тут никого больше нет! У него должна быть машина, Федя. – Савелий был возбужден, он поминутно дергал Федора за руку и, будь его воля, побежал бы из укрытия к дому.

– Машины не видно. И гаража нет.

– Может, за домом?

– Вокруг дома кусты, машина там не пройдет. Есть следы двух стоянок, проплешины в траве. У них две машины.

– Но если нет машин, значит, никого нет дома! – сообразил Зотов. – Федя, а может…

– Нет, Савелий, даже не думай. Мы можем его вспугнуть, а если у него ружье? Место тут тихое, спокойное… Да и Астахов… Представляешь, что скажет наш капитан? Будем считать, что наша миссия на данный момент выполнена, а посему… – Он замолчал и приложил палец к губам. Вдалеке послышался шум мотора.

– Кто-то едет! – прошипел Савелий. – Федя, это он! Давай в лес!

– Спокойно, Савелий. Не шевелись! Бегущий человек в лесу виден как на ладони, стой смирно. Он нас не заметит.

– Хорошо хоть собаки нет, – прошептал Савелий. Он пододвинулся к Федору поближе и уперся плечом в его плечо. Федор вытащил мобильный телефон…

Они увидели, как из красной «Субару» выбрался молодой парень и открыл ворота. Машина въехала во двор. Хлопнула дверца. Парень, чуть прихрамывая, пошел к дому.

– Это он? – прошептал Савелий.

– Нет.

– А кто? Ты успел его сфотографировать?

– Успел! Тише, Савелий!

Парень взбежал на крыльцо, приподнялся на цыпочки и пошарил рукой над дверью; достал ключ. Тишина вокруг стояла такая, что было слышно, как заскрежетал в замочной скважине ключ. Парень вошел, оставив дверь открытой настежь. В окне зажегся свет.

– Почему он не закрыл дверь? – спросил Савелий.

– Скорее всего, он здесь не живет. Заскочил взять что-нибудь. Дом отсырел, вот он и не стал закрывать дверь.

– Может, заглянуть в окно?

– Не будем рисковать. Ты заметил, что дорожка на его сторону дома не так засыпана листьями, как другая?

– И что?

– А то, что он ее чистил недавно. А другую не чистили.

– Со стороны Вадима Устинова?

– Мы не знаем, кто там живет. Может, вообще никого, какой-то у той половины нежилой вид.

– Федя, а может, это грабитель?

– Все может быть, Савелий, но не думаю. Он ведет себя совершенно естественно. И знает, где ключ. Я думаю, он тут живет.

– Может, это сын Устинова?

– Не подходит по возрасту. Устинову тридцать восемь, а этому около тридцати.

– Что будем делать? Может, позвонить Коле? – Савелию хотелось действовать немедленно, в нем проснулся инстинкт охотника.

– Ничего делать не будем, вдруг у него пистолет. – Федор с трудом сдержал улыбку. – Вечером пригласим капитана в «Тутси» и доложимся.

– А если он исчезнет?

– Не забывай, Савелий, у нас есть номер его машины и фотография. Тем более в жэке должны знать, кто еще живет в доме. Не исчезнет.

– Выходит! Федя, он выходит! – Савелий схватил Федора за руку.

Молодой человек вышел из дома с сумкой, запер дверь и сунул ключ на место. Федор и Савелий сидели в засаде, пока его машина не скрылась с глаз, и только тогда оставили укрытие.

– Может, обыскать дом? – предложил Савелий.

– А если он вернется? – сказал Федор. – Не будем рисковать. По коням!

Они выбрались из кустов и неторопливо пошли в сторону площади, где оставили машину. Савелий был страшно возбужден, он потирал руки, приглаживал жидкие пегие прядки волос, дергал вверх-вниз молнию на куртке. И строил планы дальнейших оперативных действий. Обыскать дом – раз; арестовать чучельника – два; хорошенько допросить – три; выяснить насчет алиби в дни исчезновения девушек – четыре; посадить на хвост наружку – пять. Он бубнил и загибал пальцы, придумывая, что нужно делать, используя свой богатый книжный опыт, пока они не подошли к машине…

Глава 13

Воспитательный момент

– Вы поперлись по адресу Устинова?! – страшным голосом спросил капитан Астахов. – Вы устроили там засаду? Что еще?

– Мы не устроили там засаду, мы ведь не знали, когда он вернется, – сказал Савелий.

Федор ухмыльнулся.

– Мы просто спрятались в кустах. Мы услышали шум двигателя и спрятались. А в дом мы не заходили, честное слово!

– А что, была такая мысль? – саркастически спросил капитан. – Еще не хватало, чтобы вы в дом полезли! Устинова видели?

– Не видели, Коля! – поспешил Савелий. – Видели какого-то парня. Он вынес из дома сумку и уехал.

– Вы проверили психдиспансеры? – спросил Федор.

– Проверили. Ваш таксидермист состоит на учете у невропатолога, у него эпилепсия. Его лечащий врач говорит, приступы случаются один-два раза в год и хорошо контролируются специальными препаратами. Правда, иногда Устинов перестает их принимать и по полгода не является на осмотры. Врач характеризует его как человека спокойного и нелюдимого, он стесняется своей болезни и избегает людей. Его записали на курсы психической реабилитации, где, как я понял, им доказывают, что они ничуть не хуже других, но Устинов ни разу там не появился. Психдиспансеру он подарил два чучела – волка и лисы, висят в вестибюле.

– Юлий Цезарь тоже страдал эпилепсией, – заметил Савелий.

– Многие известные люди были эпилептиками, – сказал Федор. – Жанна д’Арк, лорд Байрон, Достоевский, Александр Македонский… Всех и не вспомнить. В нашем случае, нелюдимость и неуверенность в себе, вызванная болезнью, соответствует профилю убийцы.

– А как на него действует луна? – спросил Савелий.

– Врач не знает, но допускает, что полнолуние может вызвать или усилить приступ. Равно как и некоторые другие компоненты – нервное потрясение, переутомление, злоупотребление алкоголем, стрессы.

– Нас интересует не столько приступ, сколько состояние агрессии после приступа, когда он умыкает девушек, – проговорил Зотов.

– Не пляшет, – сказал Федор. – Он делает это не в состоянии агрессии, а с заранее обдуманным намерением.

– И что же тогда получается?

– Получается, что он готовится к приступу заранее. Не всякий приступ случается в полнолуние. Когда приступ совпадает с полнолунием или новолунием, он готов действовать.

– А если приступ днем, когда нет луны?

– Это неважно, Савелий. Я уверен, у него есть календарь полнолуния, и, возможно, он уже днем чувствует приближение приступа.

– Бла-бла-бла, – издевательски протянул Астахов. – Все это пустой треп. – Он махнул рукой Митричу. – Предупреждаю в последний раз, никакой самодеятельности, всем понятно? Дальше мы сами, все свободны. И еще одно: врач сказал, эпилепсия не психическое заболевание. Устинов совершенно нормален.

– Значит, понимает, что делает, – заметил Федор. – На меня луна тоже действует, между прочим.

– А это не заразно? – сострил капитан.

– Как же он их увозит? – спросил Савелий.

– Я тебе за вечер десяток сниму и увезу, – сказал капитан. – Эти девицы сами нарываются.

– Устинов не тот человек, – сказал Федор. – И вообще… – Он задумался.

– Что, Федя? – испугался Зотов.

– Ты прав, Савелий, – проговорил Федор. – Как же он их увозит? Припадок носит спонтанный характер, а «стеклянные куколки» – это схема, заранее обдуманное намерение, подготовка, знакомство с девушками и умыкание их под какими-то предлогами… Он же не хватает их на улице силком! Он привозит их к себе домой и… Причем подгоняет операцию под полнолуние.

– Ну и?.. – спросил капитан.

– Приступы эпилепсии и действия в полнолуние не связаны! Его психическое состояние можно разделить на две части: эпилепсия, которая контролируется лекарствами, и эффект луны. Тем более, как сказал врач, приступы у него случаются один-два раза в год, а полнолуние и новолуние почти каждый месяц. Эффект луны, правда, под вопросом. Эти события не связаны между собой, вернее, эпилепсия тут ни при чем. Разные логические ряды.

– Ну и?.. – повторил капитан.

– Как штрих к портрету. В первую очередь он лунатик и только во вторую эпилептик.

– Ты говорил, Федя, что он ездит в командировки, – вспомнил Савелий.

– Я предположил. Нужно узнать, когда и куда он ездил, если ездил. Как совпали поездки с активными фазами луны; меня смущает их количество. При обыске, я думаю, найдутся какие-то бумаги, контракты, счета из гостиниц. Необходимо проверить, не происходило ли там чего-нибудь из ряда вон.

– Мог где-нибудь спрятать, – заметил Савелий.

Федор кивнул.

– Я вот о чем подумал. – Савелий наморщил лоб. – Когда мы вышли на «стеклянных куколок», мы не знали, что… что он, как в фильме «Псих».

– Ну и?.. – в третий раз повторил Астахов.

– Ты прав, Савелий, – поспешно сказал Федор, не глядя на друга. – Мы тогда еще не знали об Устинове. Но хоть он и чучельник, совсем необязательно, что… Иван Денисенко сказал, возможно, обколотые. – Он замолчал.

– Господи! – прошептал Савелий, закрывая лицо руками.

– Завтра с утра! – Капитан ударил кулаком по столу. – Федя, ты с нами?

Федор кивнул.

– Узнай, кто еще живет в доме. – Он достал из папки листок бумаги и мобильный телефон, протянул капитану. – Это номер машины, у него красная «Субару». А это его фотография. Возможно, родственник.

Глава 14

Обыск

Федор Алексеев просидел за компьютером до трех утра, выпил четыре кружки кофе, исчеркал ромбами и квадратами несколько листков и составил список женских персонажей известных сказок. Их оказалось и много, и мало. Белоснежка, Русалочка, Пеппи Длинныйчулок, Герда, Снежная королева, Маленькая разбойница, Снегурочка, Мэри Поппинс – на все вкусы!

«У нас есть четыре героини, – рассуждал Федор, – Золушка, Красная Шапочка, цыганка и невеста. Последние две – узнаваемы, но к определенной сказке не привязаны. Это наши «стеклянные куколки». Устинову – тридцать восемь, живет один, тоскует от одиночества, но считает себя ущербным и боится подойти к женщине. Тридцать восемь! Неизвестно, сколько времени он живет один, без семьи – это может стать точкой отсчета, началом. Почему сказки с наивными персонажами? А не порно? Интересный вопрос. Чистота, наивность, неопытность… Похоже, это то, что отвечает его характеру. Он асоциален, значит, социально незрел, в чем-то неопытен и наивен – в отношениях с людьми, в отношениях с женщинами. Он выдумывает себе женщин из сказок, женщин с картинки, он их не боится. И это в русле с его ремеслом – вроде живые, но в то же время не живые. Не факт, что «стеклянные куколки» – его первый опыт превращения живых женщин в персонажей из сказок. Если отталкиваться от «сказочной версии», то следует поискать и других.

А зачем сайт? Лавры создателя не дают покоя? Хочется аплодисментов? Вряд ли, ему глубоко безразлично мнение окружающих, он старается держаться от них подальше. Тайное торжество садиста? Вот вам загадка, попробуйте, разберитесь. Вряд ли… По той же причине – ему глубоко безразлично чужое мнение. Тогда зачем? Возможно, причина в том, что он хочет их видеть! Держать под рукой, открыть и посмотреть. А где… оригиналы? Спрятаны так далеко, что запросто не доберешься? Уничтожены?

Надо простучать все стены в комнатах и подвалах, – подумал Федор. И проверить сад…»

Федор задавал вопросы Интернету и так, и этак, чтобы выйти на похожие сайты, но сеть выбрасывала картинки то карнавальных костюмов, то зазывала в массажные кабинеты или предлагала экскорт-услуги. Экскорт-услуги вкупе со сказочными персонажами – это когда дама сопровождает тебя в оперу или на корпоратив в костюме Белоснежки? Или Красной Шапочки? А массаж… в костюме Золушки?

Обшарив паутину, ничего похожего на «стеклянных куколок» Федор не нашел. Вернувшись на сайт Устинова, он вдруг заметил в самом низу небольшое объявление о производстве на заказ игрушек. Игрушек? Каких еще игрушек? Каких именно, указано не было.

«Может, кукол?» – подумал озадаченный Федор. Он чувствовал странный дискомфорт и беспокойство оттого, что не заметил этой строчки раньше. Теряете хватку, господин философ, сказал он себе…

* * *

В девять утра у ворот дома номер тринадцать по улице Кольцевой затормозил черный джип. Из него вышли четверо. Руководил группой капитан Николай Астахов. Около калитки их ожидал Федор Алексеев. День был холодный и ветреный, на пожухлой траве лежал иней. Федор, одетый в легкую куртку, прятал руки в карманах и подпрыгивал, чтобы согреться. Мужчины обменялись рукопожатиями.

– Давно ждешь? – спросил капитан.

– Минут двадцать. Мы договаривались на полдевятого, если помнишь. Узнал, кто здесь живет?

– Здесь прописаны Устинов Вадим Дмитриевич, тридцати восьми лет, и Устинов Максим Юрьевич, тридцати двух.

– Родственники? Отчества разные.

– Видимо, родственники. Пошли, ребята.

Один из оперативников побежал за дом, остальные поднялись на крыльцо, засыпанное листьями. Если предположить, что Максим Устинов жил в правом крыле, где его видели Федор и Савелий, то эта половина принадлежала Устинову-старшему. На стук им никто не ответил. Они посовещались. Федор пошарил рукой над дверью, как вчерашний молодой человек, и достал ключ. Видимо, у обоих Устиновых была привычка прятать ключ в одно и то же место. Он передал его одному из оперативников. Тот сунул ключ в замочную скважину, с натугой провернул. Дверь не желала отпираться, и мужчина налег плечом.

– Не сломай ключ, – сказал Астахов.

Дверь подалась, и они вошли. Их встретила темень и тишина; тяжелый запах тления и сырости шибанул в нос. Кто-то включил свет; плафон на потолке слабо засветился неприятным выморочным светом. Здесь было холоднее, чем на улице.

Гостиная оказалась небольшой, скупо обставленной комнатой. Старая дешевая люстра под потолком осветила центр, углы комнаты тонули в сумраке. Небогатая старомодная мебель. Желтые в красные цветы шторы были задернуты; цветы на подоконниках засохли – торчали сухими прутиками. На стене – картина, лес и речка, и потускневшая фотография в багетовой рамке: хмурый старик в форменной тужурке с металлическими пуговицами, руки сложены на коленях, пронзительный взгляд, висячие усы.

Капитан негромко отдавал приказы. Группа разделилась, двое пошли в соседнюю комнату, Астахов и Федор Алексеев отправились на кухню. Здесь царила идеальная чистота; в углу – старый холодильник, посередине – стол, застеленный клетчатой сине-зеленой клеенкой. Аккуратно сложенное кухонное полотенце лежало справа от раковины; чашки висели на крючках, вбитых в деревянный карниз. Капитан открыл кран – оттуда рванула струя ржавой воды. Чайник на плитке был холодным; сахар в сахарнице пожелтел. Федор открыл дверцы старинного буфета. Старомодная посуда, фаянсовые банки с крупами; в ящике – почерневшие от времени мельхиоровые ножи, вилки и ложки. Пустое помойное ведро. Задернутая белая занавеска на окне.

Холодильник был почти пуст – нетронутая упаковка молока, несколько бумажных стаканчиков с йогуртом, окаменевший сыр, несколько банок консервов внизу, там, где обычно хранятся овощи. На боковой стенке холодильника «прилеплены» магнитами календари на текущий и прошлый годы и крошечные сувенирные лунные календарики, также за два года. Федор обратил внимание, что ни на одном из них не было никаких пометок.

– Лунный календарь, – сказал капитан. – Похоже, ты был прав, философ. Неужели опоздали?

…В мастерской стоял неприятный запах каких-то химикатов; все здесь напоминало музей природоведения. Два окна были наглухо задернуты темными шторами; по стенам висели чучела животных и оленьи рога разных размеров. На большом длинном столе лежали куски меха, кожи и инструменты – ножницы, иглы, скорняцкие ножи, катушки с суровыми нитками. Федор открыл дверцы шкафа в углу и отступил. На полках стояли чучела мелких зверушек, вроде морских свинок и хомяков, наряженных в платья. Торчали усы, блестели бусины глаз. Их было семь.

– Коля! – позвал Федор. – Иди, посмотри!

Они стояли перед открытым шкафом, рассматривая находку.

– Как он их ловит? Силками или травит? – спросил Астахов. – На хрен так много?

– Я вчера заметил на сайте объявление об игрушках на заказ, – сказал Федор. – Посмотри, это те же «стеклянные куколки», только не люди, а животные. Вот Золушка! Невеста, цыганка… Все тут.

Капитан выругался.

– Ничего не понимаю! Неужели какой-то извращенец купит своему ребенку такую игрушку? Из дохлого хомяка?

– Подожди, Коля. Они ненастоящие!

– Что значит ненастоящие? А какие?

– Смотри! – Федор снял зверька в платье невесты. – Это игрушка! Мех искусственный. Это не чучела, Коля, это просто игрушки. Причем качественные.

– На хрен? – повторил капитан. – Ты думаешь, на этом можно заработать? Везде полно китайского барахла, да и цены пониже, как я понимаю. А тут штучная работа.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Федор пожал плечами и поставил зверька на место.

– Зачем таксидермисту делать такие игрушки? – повторил Астахов. – У него свои игрушки! Похоже, действительно проблемы с головой. Или… прикидка? Сначала это, – он ткнул пальцем в зверушек, – а потом посерьезнее? Точно, псих.

Маленькая дверь за шкафом вела в подсобку – небольшое помещение без окон, с полками по периметру, заставленными банками и бутылками с химикатами, коробками и коробочками, пачками фотобумаги, пластиковыми кассетами с фотоматериалами. В центре помещения стояло кресло с высокой спинкой, обитое малиновым с золотом атласом – оно смотрелось здесь инородным экзотическим предметом. В углах по диагонали стояли два софита. Еще в одном углу угадывался диван, прикрытый пледом; там же валялось какое-то тряпье. Капитан щелкнул выключателем и невольно отступил – беспощадный белый свет ударил по глазам.

– Коля, по-моему, это здесь, – сказал Федор. – Он фотографировал их здесь, в кресле. Стену можно задрапировать, я думаю, мы найдем что-нибудь…

Они стояли и смотрели, щурясь от безжалостного белого света; малиново-золотое кресло выныривало из вязкой белизны и пропадало снова.

Федор достал фотографии «стеклянных куколок».

– Смотри, кресло то же. Он приводил их сюда… или приносил. Выключи, пожалуйста, так и ослепнуть можно. Интересно, где фотокамера? И компьютер?

– Почему не в мастерской? – спросил капитан, щелкая выключателем. – Почему здесь?

В каморке стало темно. Едва заметная лампочка под потолком почти не давала света. Перед глазами поплыли разноцветные круги.

– В мастерской после каждого сеанса пришлось бы убирать декорации, а тут закрыл дверь и все. У мастерской и этой… студии разные назначения, а Устинов человек педантичный и упорядоченный, видел его кухню? Операционная, а не кухня. Кроме того, возможно, он держал их здесь… – Федор кивнул на диван. – Но должно быть еще что-то… – Он принялся выстукивать стены. – По-моему, здесь. Шкаф или кладовка. Ничего не видно! Коля, включи софит!

Снова ударил ослепительный свет, и они зажмурились. В стене оказался крошечный крючок, Федор потянул, и дверь стенного шкафа раскрылась. На поперечном стержне на распялках висела женская одежда…

Они переглянулись.

Пышное белое платье невесты, коротенькая юбочка, красная блузка и красный колпачок Красной Шапочки, розовое платье Золушки и яркие пестрые юбки цыганки. Тут же в картонной коробке лежали аксессуары: мониста, золотая туфелька, венок из лилий; разноцветные парики.

– Куод эрат демонстрандум, как говорили древние. Что и требовалось доказать[1].

– Где он их взял? Сам пошил? – спросил капитан после паузы. – А где раздобыл платье невесты?

– Купить не проблема. Как выразился недавно один мой студиозус: «Гуглите и обрящете». Выключи! Платье Золушки действительно отличается от того, что на других снимках. В нем только одна девушка, Юлия Бережная.

– Ты меня задолбал, Алексеев, то включи тебе, то выключи! – с досадой произнес Астахов. – Какая разница, такое, не такое!

– Пока не знаю. Я бы простучал стены в комнатах и подвалах; проверил сад и двор, да и лес вокруг не помешало бы. Организуй поисковиков с аппаратурой.

Капитан угрюмо кивнул.

…Спальня в смысле открытий ничего интересного из себя не представляла. Неширокая кровать, аккуратно заправленная скромным бордовым покрывалом с цветочной каймой по краю; в шкафу – одежда хозяина, преимущественно черная и серая. В комоде – рубашки и пара свитеров. Под бельем в полиэтиленовом пакете лежали деньги, небольшая сумма; тут же в пластмассовой коробочке – два золотых обручальных кольца, мужское и женское, и позолоченная булавка для галстука с красным камешком – такие вышли из моды в середине прошлого столетия.

Под подушкой был спрятан нож, обычный кухонный нож. Капитан Астахов подошел к окну, пытаясь рассмотреть лезвие – возможно, рассчитывал увидеть засохшую кровь.

В верхнем ящике прикроватной тумбочки лежали упаковки с таблетками и плотный конверт с фотографиями уже знакомых «стеклянных куколок». В нижнем – пачка квитанций, какие-то документы, записная книжка с телефонами и адресами и красочный буклет школы танцев – кружащаяся в вальсе пара; ни паспорта, ни водительских прав там не было. За стенами не оказалось ни потайных шкафов, ни пустот, ни тайников.

Подвал был заставлен пустыми ящиками, поломанными стульями, огородным инвентарем. В тусклом свете все это смотрелось обломками кораблекрушения. Ничего подозрительного найдено там не было – ни потайных дверей, ни запертых сундуков.

Дверь из сеней на другую половину дома была заперта на ключ. С какой стороны – непонятно, ключа в замочной скважине не было. Федор уже привычно пошарил над дверью и нашел ключ. Они переглянулись. Коля пожал плечами:

– Может, не контачат братишки? Или запирался, не хотел, чтобы помешали.

Федор кивнул, соглашаясь.

Оставались сад и двор. Они стояли на крыльце. Криминалисты возились в доме, снимая с мебели и посуды отпечатки пальцев.

– Надо бы поговорить с соседями и найти Максима Устинова, – сказал Федор.

– Поговорим, Федя. И Максима Устинова отыщем.

– Давай сейчас, Коля. Железо надо ковать, пока горячо. Хотя, подозреваю, клиент уже далеко. Я сейчас свободен, до двух. Бригада пусть едет, я потом закину тебя в город.

Астахов кивнул.

Иней на траве уже растаял, трава была мокрая и свежая, и казалось, что на улице не осень, а начало весны. Небо поголубело, и проглянуло неяркое позднее солнце.

Глава 15

Устиновы

Ближайшими соседями Устиновых оказались старики Самсоненко, Петр Артемович и Зоя Ильинична. Рассказывали они о соседях охотно, особенно Зоя Ильинична. Ребята хорошие, Вадик живет дома, Максим в городе, переехал туда примерно полтора года или даже больше. Часто приезжает, иногда с друзьями, шашлыки во дворе жарят. Он работает программистом, снимает квартиру в городе…

– У нас в этом году яблоки уродились, так он приезжал. Всегда забегает поздороваться, приносит конфеты, печенье. Зефир! Зоя любит, – сказал Петр Артемович. – Хороший парень.

– А Вадим? Вы часто его видите?

– Не очень. Он или по командировкам, или у себя в лесу, – сказала Зоя Ильинична. – Вадик охотник, любит волю. Их дед, Иван Владимирович, и мой Петя работали лет тридцать егерями в лесном хозяйстве, сдружились, не разлей вода. Хороший человек был… – Она вздохнула и перекрестилась. – Приучил Вадика к охоте и ремеслу. Он по свободе, как пошел на пенсию, набивал чучела, мастер был на все руки. Вадик тем и кормится. А что случилось-то? Вы не думайте, они хорошие люди.

– Ничего не случилось, Зоя Ильинична. Мы проверяем некоторые дома, был сигнал, что живут чужие, мало ли.

– Правильно, а то всяко бывает. Но чужих у нас нет, все свои, все на виду.

– Кто еще там живет?

– Только они, никого больше нет.

– А их родители?

– У них разные отцы. Света, дочка Ивана, встречалась с городским парнем, уже и свадьбу готовились сыграть, а его насмерть зарезали в драке. Вадим через три месяца родился, недоношенный был, да и потом… – Зоя Ильинична махнула рукой.

– У него падучая, – сказал Петр Артемович. – Когда малой был, страшно мучились они с ним. Потом вроде перерос, выправился. А Максим родился лет через шесть-семь, Света тогда переехала в город, нашла там работу, а потом вдруг вернулась на сносях. Почти не выходила из дому, стеснялась. Родила Максима и больше в город не поехала… до самой смерти. – Зоя Ильинична опустила глаза, понизила голос до шепота.

– Что с ней случилось? – спросил Федор.

– Наложила на себя руки. Грех, конечно, но уж очень жизнь у нее нескладная была. Вадику было тогда лет тринадцать, а Максим совсем маленький, только в школу пошел. Ваня сам вырастил обоих парней, но… – Она замялась.

– Не говори, чего не знаешь, – заметил муж.

– Ваня больше Вадика любил – и смирный, и работящий. А что, скажешь, неправда? А Максим хулиганистый был, учился хорошо, ничего не скажу, но отвязный! И компания у него такая же дурная подобралась. То сад обворуют, то из погреба наливку вынесут, то окна побьют – и упаси бог, кому замечание сделать! Себе дороже. Потом одного из них забрали в колонию, так они и утихомирились – забоялись. А потом ничего стал, выровнялся, ума-разума набрался, учиться пошел на программиста.

– Вы сказали, Вадим живет «у себя в лесу»? Это где?

– У нас тут чащи непролазные, а у Вани на болоте сторожка была… Кто не знает, ни за что не найдет. Там болото, топь, и мостки проложены, вот Вадим там и живет, почитай, все лето. Мостки старые, да он починит то в одном месте, то в другом, они и держатся. Туда и Ваня ходил до самой смерти… Умер лет восемь назад.

– Как я понял, братья живут на разных половинах дома? В каких они отношениях?

– Ой, да вы не подумайте чего! – всплеснула руками Зоя Ильинична. – Ваня лет сорок назад купил половину дома, а потом и весь выкупил, а два входа так и остались. Братья в хороших отношениях, а в каких же еще! Правда, разница в возрасте, и Максим больше городской, и профессия у него городская, а Вадим сельский больше, нашенский. Но ведь братья, оба Устиновы.

– Вадим женат?

– Была у него женщина, года полтора-два назад, жила несколько месяцев. Он ног под собой не чуял, не ходил – летал, помолодел, приоделся. Чуть не каждый вечер в город ездили машиной, у него машина большая, то в кино, то в театр. Я спрашиваю, когда свадьба, а он говорит, скоро, обязательно позову, а сам улыбается, радуется. Да не сладилось у них. Может, из-за болезни его.

– А Максим?

– И Максим одинокий. Рано мне, говорит, я еще не нагулялся. Красивый парень, правда, хроменький.

– Почему?

– Да он еще маленький был, повредил ногу. Лежал в больнице с полгода, да так и осталось.

– Зоя сватала Вадиму дочку своей знакомой, работали вместе, пригласили их к нам, обзнакомили, – вспомнил Петр Артемович. – Она вроде и ничего, потянулась к нему, а Вадик не захотел, да сторониться нас стал. Не показалась она ему. Зоя нашла еще кого-то… Знаете, женщин хлебом не корми, дай сосватать, но я запретил вмешиваться. Не наше дело, пусть как хочет, насильно мил не будешь.

– И напрасно, – рассудительно сказала Зоя Ильинична. – Вот раньше без свахи ни одна свадьба не ладилась, и ничего! Сводили людей, знакомились, торговались… Все благодарны были. А Петя у меня всего боится – как бы чего не вышло и как бы нас потом не виноватили.

– А ты в каждую дырку нос суешь, – сказал Петр Артемович.

– Про всяку дырку свой нос. У нас тут запросто, это в городе соседей раз в год видишь, словом никогда не перекинешься… Ой, да что же это я! Гости в доме, а я тара-бары-растабары развела. Хотите чайку? Я блины с утра пекла, теплые еще, давайте? С творогом!

– Блины хорошие, – заметил Петр Артемович. – И чай на травах. Не пожалеете. Вы же за своей работой света белого не видите, все на ходу, все хип-хап! Давай, мать, блины, а я наливку достану. Сам делал, черная смородина и малина. У вас дача есть, молодые люди?

Узнав, что дачи нет ни у одного, ни у другого, он крякнул и сказал:

– Это что же, все с базара носите? Да с нитратами? Нехорошо. – Подумав, добавил: – Правда, работы вокруг нее много.

– Вы соседей давно видели? – спросил капитан.

– Максим вчера приезжал, у него машина красная, издалека видать. Вадима видел вроде в конце лета или в начале осени. Ни Вадим, ни Максим не любят землю, как ушел Иван, сад совсем одичал, на огороде лопухи выше человека, разор…

Блины были хороши. Федор и Николай наворачивали за милую душу. Федор сначала отказывался было от наливки – за рулем, мол, но старики замахали руками, что наливка слабая, для аппетита, а голова ясная! Он и сдался…

Спустя час они уходили от гостеприимных стариков, нагруженные яблоками, оставив свои телефоны на всякий случай и взяв телефон и адрес Максима Устинова.

Глава 16

Брат

Это был красивый улыбчивый паренек, мелковатой стати. Невольно при виде Максима приходила в голову поговорка: мал золотник, да дорог. Он слегка прихрамывал, что не сразу бросалось в глаза, видимо, из-за его приятной манеры держаться. Они встретились на нейтральной территории – в кафе «Детинец», недалеко от центрального парка. Федор Алексеев, приостановившись на пороге, обвел взглядом зал. Максим Устинов сидел у витражного окна с изображением желтого оленя, синего неба и красных цветов. Красно-синий свет падал ему на лицо, что при его мелких чертах придавало парню сходство со сказочным персонажем – эльфом. Федор подошел, поздоровался. Максим привстал и спросил, улыбаясь:

– Это вы мне звонили? Садитесь! Я еще не заказывал. Вы капитан Астахов?

– Я Федор Алексеев, – сказал Федор. – Капитан Астахов сейчас прибудет.

Он уселся напротив Максима. Они откровенно разглядывали друг друга.

– Вы уже тут? – спросил Астахов, появляясь бесшумно, как черт из табакерки. – Добрый день. Капитан Николай Астахов. Вы – Максим Устинов?

– Так точно! – Максим вскочил и шутливо отдал честь. – Так это вы капитан Астахов? Очень приятно! Мы еще не заказывали. У них тут классная рыба с картошкой фри. А пиво можно? Или вы на службе? А мне можно? Или подозреваемому ни-ни?

Федор невольно улыбнулся. Знавал он таких! Максим был душой любой компании, заводилой и клоуном. Он вспомнил, как соседи назвали его отвязным малым и хулиганом.

– Мы поговорим, а потом можно и пива, – весомо сказал Астахов. – Вы ни в чем не подозреваетесь.

Федор понял, что Максим капитану не понравился – слишком бойкий и ведет себя непредсказуемо. Любой человек на его месте спросил бы, в чем дело. Это, конечно, не допрос, а беседа в неофициальной обстановке, но тем не менее даже это – достаточная причина для волнений, считал Астахов. Он согласился на неофициальную обстановку, предложенную философом, скрепя сердце, и теперь ему было непонятно, как себя вести: то ли подхватить ернический тон молодого человека, то ли сразу обрезать, чтобы настроить на серьезный лад. Он выбрал среднеделовитый тон и слегка нахмурил брови. Тут же вспомнил приемчик «добрый и злой полицейский», недовольно покосился на ухмыляющегося Федора и нахмурился сильнее, жалея, что позволил втравить себя в дурацкие психологические эксперименты. В который раз уже. Хорошо хоть Савелия Зотова нет, а то эта парочка устроила бы тут балаган. Федор пригласил и Савелия, но тот в последнюю минуту, к счастью, отказался – аврал на работе.

– Я вас внимательно слушаю, – сказал Максим. – Вы хотите записать меня в добровольные помощники полиции?

– Мы хотим поговорить о вашем брате, Вадиме Устинове, – с нажимом сказал капитан.

– О Вадиме? – удивился Максим. – А чего он опять наделал?

– А чего он уже наделал? – сделал стойку Астахов, сверля парня взглядом.

– Да все время одно и то же! Он же таксидермист, делает чучела, наделал их до фига. Он и мне хотел подарить енота, говорит, похож на тебя, да я не взял. Не люблю… – Он поежился. – И что самое удивительное, на этом можно неплохо заработать, он у нас нарасхват. Рестораны, гостиницы, замки олигархов… Ну всем прямо до зарезу нужны чучела несчастных зверушек, причем особенно ценятся кабаньи головы с клыками. Может, вам чучело нужно? Могу переговорить с братом.

Федор подумал, что парень переигрывает, такое бывает с записными трепачами, привыкшими к восхищению компании.

– Мы сами переговорим. К сожалению, мы не можем его найти, – сказал он серьезно. – Не подскажете, как связаться с Вадимом? Дома его нет, контактные телефоны с сайта не работают.

– А вы были у нас дома? Может, Вадик там, когда он занят, он не всегда открывает. А зачем он вам?

– Дома вашего брата нет. Как давно вы его видели? – включился капитан, проигнорировав последний вопрос Максима.

– Что-нибудь серьезное? – Он перестал улыбаться. – Вадик… он, понимаете, иногда на него находит – у него эпилепсия, и он ничего не помнит. Но это редко. У меня есть его телефон, правда, я давно не звонил. Лето, всякие мероприятия, дым коромыслом. Когда видел? По-моему, в августе. Или в сентябре, мельком. Перекинулись парой слов, и все. Сейчас я вам продиктую его телефон… – Он достал мобильник, пощелкал кнопочками: – Вот!

– Вы не могли бы ему позвонить? – спросил Федор.

Максим кивнул. Они смотрели на Максима; тот, неожиданно серьезный, ожидал ответа. Им были слышны длинные писклявые сигналы. Вадим не отвечал.

– Где он может быть? – спросил капитан.

Максим задумался. Сказал неуверенно:

– В командировке? Телефон разрядился бы, если он в лесу. Там у нас домик. Когда-то там был генератор, но давно сдох. Вы думаете, с Вадимом что-нибудь случилось?

– Скажите, название «стеклянные куколки» о чем-нибудь вам говорит?

– «Стеклянные куколки»? – с недоумением переспросил Максим. – Ни о чем.

– У вашего брата есть сайт, это вы ему помогли открыть?

– Когда это было! Помог, рассказал, научил. Он потом управлялся сам. Вадим очень способный, только… – Он замялся. – Только из-за своей болезни очень нелюдимый. Соседи подыскали ему невесту, да он не захотел. Я говорил, женись, нельзя ж одному. У него была подруга, жила с ним полгода, ничего из себя… Вера. А потом ушла. Вадик после этого вообще… – Он махнул рукой.

– Вам известно, что ваш брат посещал школу танцев?

– Вадим? Школу танцев? – удивился Максим. – Неизвестно. Вы уверены?

– Как попасть в лесной дом? – спросил Астахов. – Можете проводить?

– Я там ни разу не был, дед брал только Вадика. Они вместе охотились. Дед был егерем, бродил с ружьем до самой смерти. Он пытался и меня приучить, но я не люблю, не мое это. Да и лес там страшноватый… низина, одни болота, так и чавкает под ногами. Мне трудно в лесу из-за ноги. Не могу много ходить, да и вряд ли найду. Вам лучше попросить соседа, деда Самсоненко, Петра Артемовича, он тоже егерем работал. Он знает. Да это не дом, это хибара, доброго слова не стоит, вроде сторожки. Вадик и сейчас туда ходит, он вообще любит лес и охоту. Иногда живет там, когда нет заказов.

– У Вадима есть оружие?

– Ну, у деда Вани было ружье, у Вадима тоже было, но потом он продал, нужно было купить какие-то инструменты.

– А что с дедовым?

– Понятия не имею. Наверное, осталось у Вадима, он любит охоту. Я как-то не интересовался.

– Как давно вы живете в городе?

– Года два примерно, с перерывами. Друг уехал по контракту в Словакию, оставил ключ. Я плачу за квартиру, присматриваю, всем хорошо.

– Не страшно оставлять Вадима одного?

– Ну, я спрашивал, как он справится без меня, он сказал, нормально. Да приступов сейчас почти нет, он говорит, чувствует заранее и всегда может принять лекарство. Он на учете, врач хороший, лекарство под рукой. Когда большая луна, он возбуждается, у него даже календарь затмений есть, он всегда готов, понимаете? Брат очень пунктуальный, в отличие меня, разгильдяя. – Он развел руками и улыбнулся.

Федор и Николай переглянулись.

– Вы сказали, у брата была женщина… Вера, кажется? Фамилию не припомните? – спросил капитан.

– Фамилию… – задумался Максим. – Сейчас, сейчас… Сенцова! Вера Сенцова, точно. Она живет на Вокзальной, третий дом, в самом начале улицы. Я однажды увидел ее в городе, остановился, предложил подвезти. Хорошая женщина, жаль, что у них не получилось.

– Как давно Вадим делает игрушки? – спросил Федор.

– Игрушки? – удивился Максим. – Понятия не имею. Я даже не знал, что он делает игрушки. Должно быть, недавно, я видел у него только чучела. А что, нормально, кусочки остаются, можно их тоже в дело. Вадик страшный аккуратист, у него ничего не пропадает.

– Вы часто бываете на его половине дома?

– Да это все условно… эти половины! Никто никогда не делился, жили одной семьей всегда. Просто дом купили не сразу, а в два захода, там были разные хозяева. Дед хотел убрать второе крыльцо, но мама сказала, не надо, мол, мальчики вырастут, приведут жен, будет удобнее отдельно. Внутри есть дверь, из сеней, всегда можно перейти на другую половину. Она не запирается.

Федор и капитан переглянулись.

– У вас есть ключ от этой двери? – спросил Астахов.

Максим пожал плечами:

– Не было никогда никакого ключа. Я же говорю, дверь не запирается.

– Что у вас с ногой? – спросил Федор.

– Попал под мотоцикл, маленький еще был. У нас в больнице приличного специалиста не оказалось, сложили неудачно, пришлось снова ломать.

– Максим, если Вадим позвонит, пожалуйста, сообщите нам, вот телефоны. – Федор протянул ему свою визитку, где записал от руки также и телефон капитана Астахова.

– Так что, ему про вас не говорить? – Максим, казалось, растерялся.

– Можете сказать. Нам нужно с ним встретиться. Пусть перезвонит мне или капитану, лады?

Максим кивнул.

– А что все-таки случилось?

– Ваш брат может оказаться свидетелем в важном деле. Кстати, он увлекается фотографией?

– Конечно! Вадик классный фотограф. Ему это нужно по работе. Видели сайт? Это его работа. У него целый альбом всякого зверья.

– Спасибо, Максим. – Капитан поднялся. – Если будут вопросы, мы позвоним.

Максим тоже поднялся, поколебавшись, протянул руку…

– Шустрый парнишка, – сказал Астахов уже на улице. – Непонятно… братья, а контакта нет. Как чужие. Живут раздельно, виделись в последний раз в августе. Да и то он не помнит точно.

– Разница в возрасте, Коля. И в характерах. Вадим болен и замкнут, а этот, несмотря на увечье, шустрый парнишка, как ты сказал. Брат его попросту не интересует. И в лесной сторожке он ни разу не был, и к охоте равнодушен, и дед его не жаловал… помнишь, Самсоненко сказал? Дед был человеком со старыми взглядами, Максим – нагулянный ребенок, возможно, он чувствовал разницу в отношении. Потому и ушел из дома сейчас, да и раньше, я уверен, тоже сбегал.

– Ты думаешь, он действительно не знает, где брат?

– Думаю, действительно. Ему все равно.

– А ты не думаешь, что он предупредит Вадима? Позвонит и предупредит?

– Вадим не отвечает, вряд ли, – сказал Федор.

– Не факт, что у него нет еще одного номера.

Федор пожал плечами:

– Не вижу повода для тайн, был бы – сказал бы. Он же не знает, в чем Вадим подозревается. Брось, капитан, Максим нормальный парень. Трепач и балагур, но сейчас вся молодежь такая… безбашенная. Когда вы думаете проверить сад и стены? Я бы хотел поприсутствовать.

– Завтра в восемь утра. Нужно подготовить технику и людей. У меня нехорошее чувство, Федя…

– Думаешь, он в бегах?

– Похоже на то. И оружия в доме не нашли, и документов. И компьютера тоже нет.

– Не думаю, Коля. Он болен и не уверен в себе. Одно дело съездить в командировку, другое – начинать с нуля на новом месте. Вряд ли. Он где-то поблизости.

Глава 17

Ночные бдения. Страшная находка

Ночь, тишина. Федор и компьютер. Кружка с кофе. Листки бумаги, исчерканные кружочками и прямоугольниками. Памятки под номерами.

Номер один: игрушки; поговорить с хозяйкой Евгении Абрамовой, сестрой Юлии, возможно, с родными Олеси Ручко… или не стоит травмировать?

Номер два: Иван Денисенко, сравнить.

Номер три: нож под подушкой в спальне Вадима Устинова, почему? Галлюцинации? Страх?

Номер четыре: почему закрыта дверь; галлюцинации? Страх?

Номер пять: сайт Вадиму сделал Максим, а тот в дальнейшем добавлял материал; и тут напрашивается вопрос…

Номер шесть: поговорить с Верой Сенцовой, женщиной Вадима.

Федор писал еще что-то, черкал и писал, прекрасно понимая, что заметки его были не чем иным, как вывертами голодного ума, которому хотелось порассуждать и поискать черную кошку в черной комнате, причем не факт, что она там прячется. Скорее всего кошки там нет. Хотя, может, и есть. Он был аналитиком, ему нравилось анализировать, сопоставлять, систематизировать, искать аналогии и ассоциации, его мозг мгновенно рождал логические цепочки из часто несопоставимых дисциплин и событий, а также из того, что никоим образом не выражалось, а просто «носилось» в воздухе. Включалась интуиция, и он, как охотничий пес, брал след. Капитан Астахов называл это мутной философией, сам же он полагался лишь на факты. Федор возражал, что любая головоломка имеет смысл, который часто «над» фактами или вопреки фактам – иными словами, не давайте фактам сбить вас с толку. Он поразительно много знал: история, право, литература, философия, психология, а мысль его постоянно пребывала в свободном полете.

Что говорила сейчас его интуиция? Он был уверен, что завтрашний поиск даст положительный результат, так как любое событие оставляет след. От того, что именно они найдут, зависит дальнейший поиск. Ему было непонятно увлечение Вадима Устинова игрушками… зачем? Это отнимает массу времени, тем более что крошечные кукольные наряды пришлось шить самому, их не купишь запросто. Возможно, идея с девушками пришла ему в голову из-за игрушек? Или наоборот? Федор считал, что между ними явно прослеживается связь.

Какая разница, казалось бы. Что было раньше, что позже… Федор соглашался, что, пожалуй, никакой, но ему было интересно, как работает механизм человеческой психики. Что послужило толчком? Причина, кажется, ясна: одинок, болен, стеснителен, обижен на женщин, его бросили; а толчком? Побудительным мотивом? В один прекрасный момент… не в прекрасный, конечно, а наоборот, Устинову пришла в голову мысль проделать то, что он проделал. Он вынашивал эту мысль, развивал, уточнял детали, занимал свой мозг… Что его толкало? Желание поквитаться, отомстить, почувствовать себя хозяином положения? Или полнолуния?

Федор собирался поговорить с женщиной Вадима Устинова, узнать, почему она ушла… Вдруг это окажется той чертой, тем поворотным пунктом, за которым исчез человек и появился убийца. Знала ли она про игрушки? И что она вообще может сказать об этом странном человеке?

Не помешает еще раз поговорить с Конкордой… Федор ухмыльнулся – руководительница школы танцев ему понравилась, в ней подкупала увлеченность и уверенность, что все вокруг должны танцевать. И внешность необычная. Федор симпатизировал людям, которые не боялись быть другими.

И еще вопрос-вопросик к Ивану Денисенко, дипломированному фотографу, маленький такой вопросик-уточнение…

Придется еще раз поговорить с Максимом, спросить, не было ли у Вадима приступов немотивированного страха. Да и с лечащим врачом стоит поговорить. Федору не давал покоя нож под подушкой в спальне Вадима. Мания преследования? Это случается с убийцами, им часто чудятся кровавые мальчики…

* * *

Ночью случился настоящий снежный шторм, причем со странностями: били молнии и грохотало так, что, казалось, наступил конец света. К утру природа обессилела и притихла, тучи растаяли, и небо очистилось. Выглянувшее бесцветное выморочное солнце осветило размеры причиненной разрухи. Перевернутые урны, засыпанные мусором и желтыми листьями тротуары, оборванные провода и голые деревья. И серый мокрый снег в закоулках и щелях…

В восемь ноль-ноль Федор Алексеев был у дома Устиновых. В Посадовке снега выпало побольше, он прикрыл листья, зеленую траву, лежал на перилах веранды и крышах, но казался почему-то бутафорским, ненастоящим.

Федор приехал первым. Почти следом появилась бригада во главе с капитаном Астаховым.

Если у капитана и была надежда, что Вадим Устинов вернулся домой, то она развеялась при виде засыпанного снегом крыльца. Сюда никто не приходил. Дом по-прежнему стоял пустой и стылый и светил слепыми окнами, закрытыми изнутри шторами.

Оперативники работали с радиолокатором. Они «простучали» стены в комнатах и в подвале. Всюду было чисто.

Федор открыл дверцу шкафа с игрушками, которые не давали ему покоя. Потрогал, рассмотрел… Забавные зверушки вызывали у него оторопь и чувство беспокойства, чего он не мог себе объяснить, понимая в то же время, что это было тем пределом, который не укладывается в сознании и бьет по психике, как не укладывается в сознании и приводит в ужас в большей степени отброшенная на обочину дороги окровавленная дамская туфля, чем искореженные в аварии горы железа. Психика человека, зачастую «тупея» от страшных событий, зная, что нужно выстоять и пережить, сцепив зубы, вдруг ломается от какой-нибудь непредвиденной мелочи…

Он вышел на крыльцо. Оперативники сгрудились в углу двора, и Федор понял, что поиски, кажется, закончены. Он подошел. Двое споро раскапывали отмеченный прямоугольный участок; лопаты со скрежетом вонзались в застывшую землю. Все молчали, изредка перекидываясь короткими фразами.

– Есть! – Оперативник перестал копать и положил лопату на траву…

Это было двойное захоронение; по мнению судмеда Лисицы, аккуратного, седенького, неизменно пребывающего в самом прекрасном расположении духа, – примерно годичной давности. Останки принадлежали двум женщинам. Верхнее выглядит более поздним, возможная разница между ними два-три месяца. Но придется поработать, добавил он оптимистично, с кондачка не получится. Это навскидку, так сказать.

У Федора екнуло сердце – он узнал пышные белые волосы Маргариты Свириденко, бесследно исчезнувшей в августе прошлого года; он также узнал ее серьги с голубыми камешками. Он раскрыл папку, достал фотографию, хотя прекрасно помнил эти серьги. Он не ошибся, это была Маргарита Свириденко…

Второй девушкой оказалась Евгения Абрамова… Темные волосы и золотая подвеска в виде птицы, похожей на ласточку, которая была также знакома Федору.

– Почему он оставил украшения? – спросил капитан, ни к кому не обращаясь.

Вопрос повис в воздухе и остался без ответа.

Федор отошел, испытывая головокружение и тошноту. Он надеялся до последнего момента, что они живы. Произойдет чудо, и девушки появятся, живые и невредимые, а «стеклянные куколки» просто безобидные картинки. Но чуда не произошло, и Федор был уничтожен; его собственная увлеченность решением загадки испарялась на глазах и сходила на нет. То, что произошло с этими девушками, не было развлечением для досужего ума, придуманным каким-то шутником, это была трагедия.

Растерянные, испуганные старики Самсоненко, приглашенные в качестве понятых, топтались рядом. Петр Артемович стоял с непокрытой головой, прижимал к груди шапку; жевал губами, как будто хотел что-то сказать, но не мог выдавить ни звука. Зоя Ильинична плакала, что-то шептала и мелко крестилась.

Подтягивались люди с соседних улиц; стояли за оградой, подавленные, перешептывались.

Мелькнул красный автомобиль, затормозил у ворот. Максим Устинов выскочил и застыл, пытаясь понять, что происходит. Хромая, подошел, заглянул, издал хриплый звук, не то хрип, не то кашель. Тут же отскочил и бросился к кустам. Там его вырвало.

Дальнейшие поиски на участке результатов не дали. Судьба двух других девушек оставалась неизвестной.

Было принято решение искать дальше, двигаться кругами, постоянно увеличивая размах витка. Также собирались обыскать лесок вокруг дома и овраги…

Глава 18

Лесная хибара

Старик Самсоненко согласился проводить их в лесную сторожку.

После страшной находки Петр Артемович, казалось, сдал и осунулся. Только и сказал: «Хорошо Иван не дожил».

Они шли молча, гуськом, след в след. Петр Артемович с ружьем впереди, за ним вооруженный капитан Николай Астахов и безоружный Федор Алексеев; замыкающими – четверо стрелков с винтовками.

Лес был неприветливым и серым, верхушки деревьев угрожающе шумели; ни мелкого зверья, ни птицы не попалось им с момента, как они вошли в лес; не было ни следов на снегу, ни малейшего движения вокруг. В воздухе висела промозглая мелкая морось, от нее бил озноб. Дорожка исчезла под мокрым хлюпающим снегом, и они пробирались почти на ощупь. Федор чувствовал себя слепым котенком. До сих пор он думал, что любит природу, но то, что было вокруг, вызывало тоску и неприятие, всюду словно таилась угроза.

Старик шагал размеренно и неторопливо, как танк, находя тропу по каким-то своим, недоступным остальным, приметам. Они шли, проваливаясь в ямы с талой водой, натыкаясь на поваленные деревья и пни, цепляясь за сухие плети дикого винограда. Лес позади и впереди тонул в тумане, создавая тревожное ощущение закрытого пространства, ловушки, из которой не было выхода.

Тупое предчувствие неудачи овладело Федором. Предчувствие, что рейд их не что иное, как холостой выстрел. Он не верил, что человек может прятаться в таком месте. Есть другие возможности, можно уехать, поменять паспорт, изменить внешность – парик, другая одежда, борода, усы, – и перед вами новая личность. Правда, Устинов не обычный человек, он другой. А потому… черт его знает! Предугадать его движения невозможно, и психология здесь бессильна. Оставалась слабая надежда, что поход все-таки не напрасен, в сторожке могут находиться жертвы…

Провожатый вдруг остановился, поднял руку. Дальше начинались болота. Они стояли у засыпанных снегом мостков; на невысоких рогатинах вдоль мостков лежали тонкие ветки, отмечая тропу. Через десять-пятнадцать метров самодельные «перила» терялись в тумане.

– Идти по моим следам, – приказал Петр Артемович. Он подобрался и, казалось, усох; речь его была точной и отрывистой. – Вехи не трогать. Если что, без паники, не двигаться, вытащим. Ноги пошире, держите баланс. С богом!

И они ступили на зыбкую пружинящую поверхность топи. Под ногами опасно чавкало и хлюпало. Инстинктивно старались держаться поближе один к другому, видимо опасаясь растаять в тумане.

Через полчаса примерно все с облегчением почувствовали под ногами твердую почву.

– Пришли! – сказал Петр Артемович. – Сторожка вон там! – Он махнул рукой в глубь леса. – Это вроде острова, вокруг болото. Может, я один? Одному не так заметно, да и шуму поменьше. Я справлюсь, ждите тут. Я тут каждую кочку знаю.

Старик шагнул вперед и растаял в тумане. Они остались. Тревожное чувство с уходом бывшего егеря усилилось, лес казался еще более враждебным и угрожающим. Все озирались по сторонам, испытывая неуютное чувство, что за ними наблюдают. Федор подумал, исчезни старик, им не выбраться. Мысль была неприятной, и он усилием воли ее отогнал.

– Пошли! – приказал капитан и шагнул вперед.

И в это время совсем близко грянул глухой выстрел. Они рухнули как подкошенные, вжимаясь в мокрую раскисшую землю. Было непонятно, откуда стреляли, ни одного звука, кроме выстрела, – ни шагов, ни хруста ветки; даже эхо не сработало в сыром тяжелом воздухе. Астахов махнул рукой, двое, пригибаясь, побежали вправо. Другие двое – влево. На острове стрелку деться отсюда некуда. Николай и Федор остались вдвоем. Туман сгущался, и Федор снова подумал, что самим им отсюда не выбраться, и если что-то случилось со стариком… Достаточно было одного выстрела, чтобы полностью вывести из строя всю команду. Он что, видит в тумане? Тот, который стрелял…

– Он ожидал здесь, – прошептал капитан. – Он знает места, а мы как на ладони. Перестреляет к чертовой матери! Слава богу, туман.

– Может, Петр Артемович стрелял? – сказал Федор.

– А где ответный? У старика нервы крепкие, не станет палить зря.

И словно в ответ на его вопрос, раздались негромкие шаги. Астахов взвел курок.

– Не стреляйте! – услышали они голос старика. – Это я!

– Петр Артемович, это вы стреляли? – спросил капитан.

– Нет. Это Иваново ружье, я узнал звук…. Вадим где-то здесь. – Лицо старика было измученным.

– Зачем он стрелял? – спросил Федор.

– Хотел напугать, должно. Он не хотел убить.

– Откуда такая уверенность?

– Хотел бы, так убил бы. Он стреляет как снайпер.

– Сколько троп ведет на остров?

– Была одна. Сейчас не знаю, не был лет двадцать пять. Болото, оно живое, должно, переместилось, и стала мель. Если бы не было другой тропы, он не стал бы стрелять, остров вроде ловушки. А как мы сейчас запрем выход, куда ему деваться? А его уже, почитай, и след простыл.

– А вы добрались до сторожки?

– Добрался. Это рядом. Он жил там… Сейчас ушел и больше не вернется.

– Он был там один? – спросил Астахов.

– Один. А кто ж еще? – удивился старик.

Капитан промолчал.

– Подожди, Коля, ты хочешь сказать, что с ним был еще кто-то?

– Мы не знаем, – ответил Николай.

– А тех, что нашли во дворе… Это не все?

– Мы не знаем, Петр Артемович, – повторил капитан.

– Я хотел бы взглянуть, – сказал Федор. – Не беспокойтесь, я сам!

– Мы сходим вместе, – решил Астахов. – Сейчас вернутся люди, и пойдем назад. Петр Артемович, отдыхайте.

Это был вросший в землю деревянный сруб из почерневших бревен, с перекошенным крыльцом и зеленой замшелой крышей. Поленница старых дров доставала до низких оконец. Открыв отсыревшую дверь, они прошли через коридор и стали на пороге единственной комнатушки. Здесь было темно, тусклые стекла почти не пропускали света. В углу нары со спальным мешком; рядом ящик, заменяющий тумбочку, на ней несколько газет и деревянная коробочка. Капитан Астахов приподнял крышку – там находилась упаковка таблеток. На колченогом столе у окна были аккуратно расставлены тарелка, чашка, ложка; в центре – пол-литровая банка с огарком свечи внутри. В шкафчике у входа хранились жестяные банки с крупами, солью и несколько непочатых свечей. В углу против нар торчала чугунная закопченная печка-буржуйка, около нее на полу были сложены несколько поленьев.

Федор потрогал печку, она была теплой. Сверху стоял помятый и закопченный алюминиевый чайник, тоже теплый.

– Как он узнал, что мы на острове? – спросил капитан.

– Он здесь свой, Коля, у него слух, как у зверя.

– Ты думаешь, он сюда вернется?

– Не знаю. Похоже, деваться ему больше некуда. Но не думаю. После сегодняшнего скоро сюда вернется. За домом присматривают?

– Само собой. Туда он тоже не сунется. Он объявлен в розыск; автофургон тоже ищут. – Астахов деловито упаковывал в полиэтиленовый пакет тарелку, чашку, ложку. – Пошли? – сказал он, закончив.

Снова старик шел впереди, а они следом. Туман сгустился, под ногами расползалась черная болотная жижа. Чувствуя спинами снайпера с винтовкой, они невольно ускоряли шаг…

Глава 19

Новый виток

Новая беседа с Максимом Устиновым мало что дала. Парень был испуган, подавлен и прятал глаза, испытывая мучительный стыд за брата. Он сказал, что никогда больше не сможет войти в их дом. Брат не звонил и не пытался связаться с ним. Родственников или знакомых в других городах у них нет. С Вадимом он видел только одну женщину, Веру Сенцову. Про школу танцев ничего не знал, с братом общался мало. После ухода Веры тот еще больше замкнулся. Вера ушла прошлой весной… Ну да, она жила у Вадима с осени позапрошлого года, примерно полгода, а прошлой весной ушла. Почему? Максим не знал, история брата и Веры занимала его мало. «Я не могу смотреть соседям в глаза», – сказал он. Когда все это закончится, он уедет. Товарищ зовет в Словакию, говорит, пришлет вызов.

– Как, по-вашему, это может закончиться? – спросил Федор Алексеев, присутствовавший на беседе.

– Не знаю. Когда вы… как-нибудь… Мне все равно. Лишь бы скорее.

Он не смотрел им в глаза, он не сумел произнести: «Когда вы его поймаете»…

– Знаете, неизвестность хуже всего. Я перестал спать, мне кажется, кто-то стучится в дверь. Я поднимаюсь и бегу в прихожую, смотрю в глазок, а там никого. На улице я ищу его глазами, мне кажется, он где-то рядом. Я иду на красный свет, я наталкиваюсь на людей, я даже не выхожу по вечерам. Даже телевизор перестал смотреть, потому что там одни маньяки и убийцы. И все время спрашиваю себя, что я буду делать, если он придет. Я боюсь его…

Максим заикался, он был в отчаянии, с ним началась истерика. Капитан Астахов протянул ему стакан воды. Парень жадно выпил. В нем ничего уже не осталось от развязного и болтливого малого, которого они видели в первую встречу.

– Скажите, Максим, ваш брат проявлял когда-нибудь жестокость по отношению к людям или животным? – спросил Федор.

– Он же делает чучела! Он охотник, они с дедом стреляли зайцев и кабанов. Дед заставлял меня сдирать шкуру с убитых зайцев, я не мог, плакал, и он сердился. Мама меня всегда защищала. А к людям… – Он замялся. – Не замечал, честное слово! Мы с ним никогда не дружили, знаете, я завидовал мальчикам, у которых старшие братья, они их защищали, помогали с уроками, учили кататься на велосипеде. Дед больше любил брата, а меня не жаловал. И он… брат, подчинялся. Он не то что отпихивал меня, он просто уходил. Я, маленький, лез к нему, а он уходил. Мама просила его делать со мной уроки, он сердился. А потом я и сам мог, я учился лучше. Я ревновал его к деду и к маме, не понимая, почему они любят его больше. Я помню, как я плакал, когда дед купил ему мотоцикл… Потом, уже после смерти мамы, я узнал, что у меня не было отца. То есть был, конечно, но никто его не знал. Что я безотцовщина. После смерти деда мы с братом стали ближе, разговаривали, он любил готовить, звал меня на свою половину; мы подолгу сидели за столом, он спрашивал, как учеба. Я тогда учился на физмате. Настоящей близости так и не получилось, но я уже вырос, и это было неважно.

Максим избегал называть брата по имени. Он говорил и не мог остановиться. Он говорил для себя, снова переживая эпизоды из детства, старые обиды и несправедливости. Федор подумал, уже в который раз, что будущее закладывается в детстве и соткано из первых детских впечатлений, несправедливости, жестокости и обид. Кто-то переступает и идет дальше, кто-то вязнет и тащит вериги всю жизнь. Максим преодолел, сумел переступить, ушел, но пришло время, и прошлое снова ухватило его цепкой рукой. И вопрос – сумеет ли он вырваться еще раз.

– Бедняга, – сказал Астахов. – Не знаю, Федя, может, ты и прав, люди часто тащат за собой ненужный груз, портят себе жизнь, а бросить не могут. Этот парень до сих пор помнит, что его не любили, он до сих пор не простил. Я всегда думал, что человек делает себя сам, знает, что можно и чего нельзя, сам выбирает, сам строит… А оказывается, вся жизнь коту под хвост, если в детстве тебя обижали и не любили?

Они шли к центру, капитан направлялся к себе, Федор в бурсу, как он называл свой университет. Или бурситет, как называли его студиозусы.

– У кого как, Коля. Максим вполне состоявшийся взрослый человек, прошлое сидит где-то глубоко в памяти, но на жизнь особенно не влияет. Он самодостаточный, он сильный, его нисколько не мучает, что отношения с братом, единственным родным человеком, на точке замерзания. Его истерика, эмоции и воспоминания о детских обидах – не последствия детских травм, а брат-убийца. Вот теперь он действительно никогда не вернется в их дом, из-за убийств, а не потому, что его обижали и не любили. Да и неправда это, любили его, как и Вадима, просто он был хулиганом и часто получал выволочки.

– Но ведь он ушел из дома, – напомнил Астахов.

– Он ушел, потому что жизнь в городе комфортнее, только и всего. То есть ты прав, Коля, прошлое – груз, часто непосильный, но в случае Максима это вовсе не трагедия, так мне кажется.

– Ты думаешь, он позвонит, если появится Вадим?

– Позвонит. Ему не нужны проблемы, у него своя жизнь, и осложнять ее он не намерен. Но не поручусь, конечно. Иногда достаточно мелочи, чтобы полностью перевернуть восприятие человека. Психические реакции часто непредсказуемы. Посмотрим.

– Интересно, сколько он уже сидит на болоте?

Федор понял, что капитан говорит о Вадиме Устинове.

– Три дня назад он был в городе.

– Откуда?..

– У него газеты трехдневной давности. Не заметил?

– Не заметил, – признался капитан. – А может, его навещают?

– Кто?

– Есть только двое…

– Старик Самсоненко и Максим? Вряд ли, но… Я бы присмотрел за обоими.

– Присматриваем. Мне сюда, – сказал Астахов.

Они распрощались и разошлись в разные стороны.

* * *

По дороге Федор Алексеев вспомнил, что занятий сегодня нет и делать в бурсе ему нечего. То есть найти занятие всегда можно – привести в порядок бумаги, просмотреть расписания семинаров и практических, дополнить список тем для письменных работ и так далее. Можно-то можно, но душа не лежала. Федор замедлил шаг, подумал и решительно свернул в сторону улицы Театральной, где располагалась школа танцев. Вспомнив Конкорду, он невольно улыбнулся.

Стелла Гавриловна была на своем рабочем месте. Федор подумал, что, должно быть, она иногда остается и на ночь в своей каморке, спит на диванчике, укрывается сине-черным пледом, днем висящим на его спинке.

Она бросилась ему на шею и закричала:

– Федор! Я много думала о вас! Я знала, что вы придете!

Женщина была взволнована, на щеках выступили красные пятна, говорила громко и громко смеялась. На ней, как и в прошлый раз, была коротенькая юбочка и майка с открытой спиной, и снова Федор увидел ее тощие лопатки в веснушках и жилистую шею; и неизменный бархатный бант на затылке. Лицо ее было сильно накрашено, бывшая балерина напоминала гротескный персонаж из комедии-буфф. Но это было неважно, она не казалась ему смешной, она была человеком, который делал дело. Даже ее экзальтация выглядела уместной, даже то, что она бросилась ему на шею…

– Стелла Гавриловна, сможете уйти? Я видел здесь рядом кафе, приглашаю на кофе.

– Конечно! – обрадовалась Конкорда. – Я только возьму пальто! – Она крутнулась на носочках, собираясь улететь, но Федор остановил ее:

– Пока не забыл, Стелла Гавриловна, ваш ученик, таксидермист, случайно не увлекается игрушками?

– Вадим Устинов? Увлекается! Он их делает. Смешные такие зверюшки! Он приносил их сюда, дарил девушкам. Он и мне подарил хомяка в балетной пачке, очень смешного. Я еще спросила, неужели это я? А он говорит, узнали, Стелла Гавриловна? Вы. Похож, правда?

– А кому еще он их дарил?

– Ну, не знаю точно. Я думаю, с кем танцевал, тем и дарил. Юлечке… Еще Олесе, наверное. А что, это так важно? Вы его так и не нашли?

– Почему вы думаете, что я его искал? – спросил Федор.

Конкорда посмотрела на него долгим взглядом, хмыкнула; послала воздушный поцелуй и убежала, крикнув:

– Я сейчас!

Они расположились за столиком в уютном полутемном и полупустом зале кафе, где пахло кофе и ванилью.

– Мне без кофеина, – заявила Конкорда. – И пару галеток. Я на диете.

Она не переоделась, просто накинула на острые плечи легкую, расшитую разноцветными нитками белую дубленку с пышным воротником.

– А мне покрепче, – попросил Федор у официантки. Не удержался и добавил: – Галеток не нужно.

– Федор, давайте начистоту, – начала Конкорда, глядя ему в глаза. – Какое отношение Вадим Устинов имеет к исчезновению девушек?

Федор едва не захлебнулся кофе и пробормотал:

– Уф… горячий!

– Да ладно, Федор, я же не ребенок! – Она привстала и похлопала его ладошкой по спине. – Так в чем дело? Вы можете сказать мне все, у меня сильно развита интуиция.

– Из-за танцев? – попытался пошутить Федор.

– Именно! Те, кто танцует, мыслят по-иному. Их мысль – это арабеска, выверт, прыжок и озарение! Я вас слушаю. – Она подперла щеку рукой. – Стреляйте, Федор. В конце концов, я знаю Вадима Устинова, а вы нет. Обещаю, все останется между нами.

Федор раскрыл папку и достал распечатки «стеклянных куколок»; протянул Конкорде. Она нахмурилась и впилась взглядом в картинки. Федор, в свою очередь, рассматривал Конкорду, отпивая кофе.

– Это Юля Бережная? – спросила Конкорда, ткнув пальцем в распечатку с фотографией девушки в платье невесты.

Федор кивнул.

– И это она! В костюме Золушки! Что это, Федор? Откуда это у вас?

– На этот сайт совершенно случайно наткнулась сестра Юли Бережной Тоня. Найти автора невозможно.

– Вы хотите сказать, что все эти девушки исчезли? Сколько их? Из-за грима трудно узнать.

– Четыре.

– Четыре… – Она присмотрелась. – Это Олеся Ручко! И это тоже она. А вот еще Юля. Шестнадцать фотографий, четыре девушки, по четыре фотографии. И вы думаете, что Вадим Устинов замешан?

– Мы предполагаем, что замешан.

– Как вы на него вышли?

– По одной-единственной причине – исчезли две ваши ученицы, а Устинов был партнером обеих. Это была зацепка, так сказать, хоть и слабая.

– И все?

– Не совсем. Опытный фотограф определил, что девушки на фотографиях… – Федор замялся.

– Вы хотите сказать, что они… неживые? – спросила Конкорда, напряженно вглядываясь в лицо Федора.

– Возможно. Или под действием каких-то медицинских препаратов.

– Но это же… ужас! Ужас! – воскликнула Конкорда и закрыла лицо руками. Потом вдруг спросила: – В Посадовке раскопали тела… весь город бурлит, только об этом и разговоров. Это… они? Наши?

– Нет.

– Слава богу! – вырвалось у нее, и она испуганно прикрыла рот ладонью. – Вы его арестуете? – спросила через долгую минуту.

– Для начала его нужно найти, а его нигде нет. Вадим исчез. В розыске.

– Боже мой! В голове не укладываются… – Она прижала пальцы к вискам. – Как в том старом американском фильме про психа, там еще Антони Перкинс молоденький, помните? Он безумно любил мать, и когда она умерла, сделал чучело… Отвратительно! Даже страшно выговорить такое! Вы хотите сказать, что и Вадим… как псих? Я не могу поверить! Не могу! Это уму непостижимо! – Она вдруг заплакала – лицо уродливо сморщилось, и покраснел нос.

– Нет, Стелла Гавриловна. По предварительному заключению, девушки умерли от какого-то яда. Он… ничего такого с ними не проделал. Просто раздобыл где-то костюмы, нарядил их, сфотографировал и выложил на сайте.

Она плакала, и слезы ее были черными от грима. Она сморкалась и вытирала глаза салфеткой; салфетка тоже стала черной. Лицо Конкорды покрылось красными и черными пятнами, и напряглись жилы на шее; она сразу постарела. Федор молчал. Из персонажа комедии она превратилась в гротескную маску трагедии: мученический взгляд, мученически перекошенный рот, выбившиеся беспорядочные прядки волос. Неуместно и легкомысленно смотрелась дубленка с пышным белым воротником, расшитая цветными нитками, накинутая на тощие плечи…

– Зачем? Господи, зачем? – вырвалось у нее. – Федор, какой смысл?

– Мы можем только догадываться, Стелла Гавриловна. Вадим Устинов болен, у него эпилепсия… Он считает себя неполноценным, его бросила женщина. Возможно, какой-то неудачный опыт в юности, одиночество…

– Бедный, бедный человек… – прошептала Конкорда.

Она перестала плакать, схватила высокий синий стакан с водой, громко глотая, залпом выпила. Лицо ее было в черных потеках, Федор прикидывал, как дать ей понять поделикатнее, что надо пойти и умыться…

– Подождите, Федор! – вдруг вскричала Стелла Гавриловна, всплеснув руками. – Кажется, я знаю, где он взял костюмы! Ну да! Как это я сразу не вспомнила… Он спрашивал, можно ли взять. Я разрешила, мы ими все равно не пользуемся. Я совершенно забыла, что он спрашивал, и не уверена, что взял. В драматическом театре несколько лет назад списывали старые костюмы, и нам предложили, не для прессы, конечно, забрать кое-что. Помню, там был костюм Красной Шапочки, и розовое платье, то, что на Золушке, и костюм цыганки. Висели у нас в гардеробной… точно!

– Зачем, не сказал?

– Да все знали! Он обещал девушкам фотографии, портфолио. Совсем из головы вон. Мы готовились к конкурсному показу, не до того было. По-моему, они сами и выбрали платья… – Она вдруг охнула и закрыла рот рукой, с ужасом глядя на Федора.

– Кто?

– Юлечка и Олеся! Знаете, девчонки как с ума посходили, фотографии, портфолио, селфи…

Что и требовалось доказать, как любит повторять капитан Астахов. Что и требовалось доказать. Вот вам и ответ, как они попали к нему в дом. Они пришли на фотосессию.

Федор кивнул:

– Еще одно, Стелла Гавриловна. Я уже упомянул, в доме Устинова мы нашли игрушки…

– Это так важно? – перебила она.

Федор пожал плечами:

– Не знаю. Не думаю. Разве что как штрих к портрету. Возможно, он сначала дарил игрушки, а потом… все остальное.

Конкорда поежилась.

– Он и мне подарил, я говорила, помните? Я была так рада! Поставила на полочку с книгами… А две другие девушки, кто они? Я должна их знать?

– Вряд ли, Стелла Гавриловна.

– Плохая печать, вот если бы фотографии… Есть настоящие фотографии?

– Есть. Мы нашли их в доме у Вадима, в спальне.

Она судорожно сглотнула, и Федор подумал, что она сейчас снова заплачет. Но Конкорда не заплакала, сдержалась.

– На его сайте прекрасные фотографии. Звери всякие. Наш Ленечка ему помогал, он замечательный программист. К сожалению, бросил танцевать. Глупый мальчик, он даже не понимает, как много потерял. Женился и бросил, помните, я рассказывала? У него еще жена ужас какая неповоротливая. Безумно, безумно жаль!

– Помню. Брат Вадима тоже помогал ему с сайтом…

– Брат?! – изумилась Конкорда, вздергивая тонкие бровки. – У Вадима есть брат? Он никогда ничего не говорил.

– Они не особенно близки.

– Но почему? Это такое счастье иметь родственную душу.

– У них разные отцы… Кроме того, Вадим старше на шесть лет.

– Как несправедливо устроен мир! – воскликнула Конкорда. – Я всю жизнь мечтала о сестре или брате, я совсем одна! Обидно.

– Кажется, я вас уже спрашивал, Стелла Гавриловна, что он за человек? Теперь, когда вы знаете, в чем его подозревают, возможно, вспомните о нем больше… что-нибудь еще.

Конкорда задумалась. Потом сказала:

– Как-то ничего такого не приходит в голову. Человек как человек, самый обыкновенный, мастер своего дела. Если вспомню, позвоню. А вы не надумали к нам в школу?

– Все еще думаю, Стелла Гавриловна. А этот ваш Ленечка… я не мог бы с ним поговорить?

– Они с женой в Таиланде, вернутся через три недели. Конечно! Я вас обязательно познакомлю. – Она вдруг ахнула: – Надеюсь, вы не думаете, что Ленечка помогал ему с этим? – Конкорда кивнула на распечатки.

– Не думаю. Но он знал Вадима, может, вспомнит что-нибудь интересное.

…Костюмы «стеклянных куколок», как оказалось, были из реквизита школы танцев. Что и требовалось доказать…

Глава 20

Женщина Вадима Устинова

Федор Алексеев распрощался с Конкордой у входа в школу, так и не решившись сказать, что ей следует умыться. Она клюнула его в щеку, и он подумал, что теперь и ему следует умыться. Открылась дверь, мелькнула ее нарядная белая дубленка, пируэт, прощальный воздушный поцелуй, и Стелла Гавриловна исчезла.

«Встреча была полезной, – подумал он. – Теперь известно, откуда костюмы, что добавляло еще одну гирю на чашу весов обвинения».

Федор подумал, что нужно позвонить Коле Астахову, узнать новости. Может, Устинова нашли, не мог же он провалиться сквозь землю. Скорее всего он ускользнул из лесной сторожки, а вот куда – вопрос. Максим сказал, родных у них никого нет, а друзей Вадима он не знает. Да и есть ли друзья – вопрос. Ему нужно пересидеть, надеясь на чудо, на инерцию, на затухание поисков. Значит, у него есть место, где можно спрятаться. Федор представлял себе два таких места: квартира Максима… неважно, что особой дружбы между братьями нет, родная кровь не водица; и квартира Веры Сенцовой, тем более живет она одна, как сказал Максим. Тут, правда, был некий деликатный момент: а захотят ли эти двое прятать маньяка-убийцу? С другой стороны, Вера ничего не знает. А Максим… Никогда не известно заранее, на что способен даже хорошо знакомый человек, а тут легкомысленный паренек, который живет в своем виртуальном мире и которому на все плевать. Но… он был потрясен, узнав, что брат убийца! Федор помнит его лицо там, в Посадовке, когда раскопали могилы… И если подумать, разве не в его интересах сделать так, чтобы Вадима не нашли? Не будет ни громкого суда, ни позора… Брат попросту бесследно исчезнет, а дело повисит несколько лет и благополучно осядет в архиве. Кто поручится, что Максим не поможет ему бежать? Не снабдит деньгами, не вывезет за пределы области… Тем более он сам собирается уехать в ближайшем будущем.

Капитан сказал, что розыски еще двух жертв будут продолжены, возможно, уже есть результаты. За домом ведется наблюдение. Присматривают также за лесной сторожкой. Равно, как и за городской квартирой Максима.

Федор шагал, не замечая, куда идет. Систематизировал, раскладывал по полочкам новую информацию, «вписывал» ее в то, что было уже известно. Пестрая мозаика укладывалась в картинку, оставались пустыми всего-навсего несколько клеточек, что не мешало видеть картину целиком. Можно было бы поставить точку, но Федору хотелось заполнить пустые клеточки – они зияли, вызывая беспокойство. Обозвав себя занудой, он принялся скрупулезно перебирать детали встречи с Конкордой. Невольно улыбнулся, вспомнив ее испачканное черной краской лицо, и тут же, повинуясь импульсу, потер поцелованную щеку сначала ладонью, потом носовым платком. Он не ошибся – на платке осталось темное пятно. Странная и необычная женщина! Он вспомнил, как она рассматривала распечатки с фотографиями «стеклянных куколок»… Как она воскликнула: «Бедный, бедный человек!», имея в виду Вадима Устинова. Она пришла в ужас, взахлеб рыдала о пропавших девушках, но почему-то сказала: «Бедный человек!» Вот и пойми после этого женщин.

«Бедный человек!» В этом ракурсе Федор маньяка Вадима Устинова не рассматривал. Да, несчастный, да, обиженный, брошенный, неуверенный в себе, гонимый… трижды «да»! Но мало ли несчастных и брошенных? Что же послужило последним толчком? Луна? Возможно, вначале он действительно собирался сделать фотографии, а потом случилось нечто… Тем более он спросил разрешения взять костюмы, то есть не скрывался и не планировал… Ничего не планировал! Может, он надеялся на что-то, на какие-то отношения, может, попытался, а девушки оттолкнули его? И тогда он набросился на них, возможно, ударил, нечаянно, неожиданно для себя, а потом испугался?

Не пляшет, сказал себе Федор. Не пляшет. Это не было случайностью. Не случайность полнолуния, календарь на холодильнике, тщательно спланированное преступление. Он привозил их к себе под предлогом съемок, прекрасно зная, что собирается сделать. В полнолуние. Точка, как говорит капитан Астахов. Точка. Все остальное домыслы и мутная философия, как говорит тот же капитан Астахов. Займись делом, сказал он себе, семинарами, зачетами, консультациями. Поймать убийцу – дело техники, его же роль мыслителя на этом закончилась. Вернее, их совместная с Савелием роль: его, как мыслителя и толкователя невразумительных словес Савелия, и Савелия, как оракула с невразумительными словесами. Розыск, засады, обыски… это точка приложения сил полиции и капитана Астахова.

Непонятно, зачем Вадим Устинов спросил о костюмах. Мог ли он так выдать себя? Или Конкорда что-то путает? Она женщина импульсивная, склонная к фантазиям. Она сказала, что он попросил разрешения взять, а выбрали костюмы девушки. Непонятно…

Федор был недоволен собой, но не мог понять причины недовольства. Было что-то, что сказала Конкорда… Ее заплаканное лицо стояло у него перед глазами. Какая-то мелочь, на которую он тогда не обратил внимания. И что же это было? Она плакала, промокая глаза салфеткой, не смотрела на него, Федора… Она спросила, задержан ли Вадим, а потом сказала: «Бедный человек». Ему вдруг пришла в голову мысль, что она знает… Нет, не так! Предполагает! Догадывается, где находится Вадим! Он остановился, вспоминая, как она это сказала, ее интонации, взгляд, выражение лица…

Не может быть, одернул себя Федор. Она не может не понимать, что Вадим опасен. Не до такой же степени она не от мира сего, со своими экзальтированными жестами, вскриками, гримасками и пируэтами, даже избыточным гримом! Он вспомнил ее тощую шею, торчащие лопатки, веснушки, ступни в третьей позиции, симпатию, с которой она говорила о Вадиме. Не верю, сказал он себе. Не могу поверить. Он подарил ей зверюшку в балетной пачке, сказал, что это она; он запросто попросил у нее театральные костюмы… Значит ли это, что они были близки?

Конкорда плакала… Кого она жалела? Погибших девушек? Или Вадима? Или их всех?

Черт! Детективные упражнения не доводят до добра. Федор подумал, что его обычное доброжелательное любопытство к людям стремительно тает, и на место его вползает тяжелая и мрачная подозрительность. Капитан Астахов никому не верит, это издержки профессии, и они с Савелием частенько подтрунивают над ним. Савелий верит всем и всех жалеет. Он, Федор, между ними как золотая середина, ни то ни се… Фиалка в проруби, как говорит его студиозус Леня Лаптев.

«Надо бы узнать адрес Конкорды, – подумал Федор. – На всякий случай».

Ладно, Алексеев, отбой, приказал он себе минуту спустя. Дыши глубже – вдыхай медленно, выдыхай рывком. Успокойся. Зайди куда-нибудь, выпей еще кофе. Или водички. И не выдумляй. Вадим Устинов – убийца, а все остальное не суть. Штрихи к портрету. А Конкорда отличная тетка, хотя…

Федор вдруг остановился. Ему пришло в голову, что есть еще одно место, где может прятаться Вадим Устинов.

* * *

…Она открыла дверь, не спрашивая кто. При виде Федора Алексеева радостная улыбка сползла с лица, и женщина попятилась. Он понял, что она ожидала кого-то. Подозрительность, притихшая было, вылезла и пискнула: «Она ожидает Вадима!»

– Госпожа Сенцова? – спросил Федор, приятно улыбаясь.

– Да, а вы? – Она настороженно всматривалась в его лицо.

– Меня зовут Алексеев. Федор Алексеев. Мы не могли бы поговорить?

– О чем?

– Скорее, о ком. О вашем знакомом Вадиме Устинове.

– О Вадиме? – удивилась она. – А что случилось? Вы из полиции?

Федор кивнул неопределенно:

– Вадим, вполне вероятно, является свидетелем по важному делу. Как вы понимаете, я не могу посвятить вас в детали.

– Проходите! – Она посторонилась, и Федор прошел.

Гостиная была большая и светлая, с обилием цветов, и Федор подумал, что жилье говорит о характере владельца. Говорят, собаки похожи на хозяев. Квартиры тоже похожи на хозяев. Светлые обои, светлые гардины, рыжий ковер на полу, сверкающий хрусталь на горке, ваза с лиловыми хризантемами. Даже картины на стенах были жизнерадостными: яркие пейзажи, много солнца и зелени…

– Что вас интересует? – спросила Вера Сенцова, усаживаясь рядом с ним на тахту под пестрым покрывалом.

– Госпожа Сенцова, вы хорошо знаете Вадима Устинова?

Она рассмеялась:

– Можно Вера! Мы встречались почти год, а полтора года назад я ушла. Вадим хороший человек, вы не подумайте чего…

– Почему же вы ушли, если не секрет?

Она состроила гримаску.

– Он хотел, чтобы мы поженились, а я боялась! – Она рассмеялась. – Понимаете, он не такой, как другие. Да, да, он хороший… Он очень домашний и привязчивый. Когда я опаздывала, он сидел на остановке и ждал, представляете? Он очень переживал из-за всякой мелочи, не спал, молчал… ну, очень сильно переживал. Он, как говорят, максималист, понимаете? Все должно быть так, как он хочет, одним словом, идеально. Он расставлял зверей по размерам, сначала маленьких, потом больших, на одинаковом расстоянии, сам складывал одежду в шкафу, сам стирал себе рубашки, в его инструментах всегда идеальный порядок. Вы не поверите, даже в холодильнике все расставлено по ниточке. Я долго не могла привыкнуть, мне все время казалось, что Вадим только и ждет, чтобы перемыть за мной посуду, переставить столовые приборы, что он наблюдает за мной… Глупо, конечно, просто он такой уродился, он не нарочно. Мой первый брак был неудачный, муж пил, и я думала, что нет ничего хуже. Я очень хотела семью и детей. Я помню, как я плакала, когда он сказал мне, что у него эпилепсия… какие дети? А потом, эти животные… Я первое время боялась зайти к нему в мастерскую, жутко было. Ой, извините, Федя! Я вас совсем заболтала. А что случилось?

– Нам нужно поговорить с Вадимом, но мы не можем его найти.

– Мы разбежались уже больше года. То есть я собрала чемодан и уехала. Понятия не имею, где он может быть. Если нет дома, может, в командировке. А вы не спрашивали у Максима? Это брат Вадима.

– Вы знакомы с Максимом?

– Да, очень хороший мальчик. Он приходил раз или два, говорил, хочет познакомиться поближе, что рад за брата. А когда я ушла от Вадима, он уговаривал вернуться. Просто удивительно, он совершенно не держит зла на Вадима…

– Не держит зла? За что?

– Ну как же! – Она всплеснула руками. – Максим из-за него стал калекой. Вадим сбил его мотоциклом, и Максим остался хромым на всю жизнь.

– Это Максим вам рассказал?

– Нет, Вадим. У них вообще странная семья. Дед был очень жестокий человек, всю жизнь работал егерем. Приучил Вадима к охоте. Вадим сдирал с убитых животных шкуру… Представляете? – Она поежилась. – А мать пила. У них с Максимом разные отцы. И вообще, большая разница в возрасте, вернее, не такая большая, но все равно чувствуется. Максим сказал, что жалеет Вадима, что Вадим не виноват, просто так получилось. Вадим просто не понимал, что делает. Он помог ему с сайтом в Интернете и вообще часто приходит в Посадовку, работает на участке. У них дом в Посадовке, но Максим живет в городе, он не любит деревню. Я тоже не люблю. Я люблю гостей, в кино или театр сходить, в ресторане посидеть. А Вадиму лишь бы дома, он даже телевизор не смотрит, все время в компьютере, читает про искусство, про всякие музеи, про знаменитые картины; мне вслух читал… Интересно, конечно, но скучно, если честно. Нет, вы не подумайте, я не против музеев, а просто, пока молодая, хочется пожить.

Федор не понял, как музеи мешают желанию пожить, но переспрашивать не стал – настрой был понятен. И еще он подумал, что компьютера в доме Устинова они не нашли.

Вера раскраснелась. Говорила много и бойко, и было видно, что она совершенно освоилась с Федором. Она вздергивала брови, щурилась, бросала на него кокетливые взгляды. На правой щеке ее была милая ямочка. Светлые кудряшки, легкая в общении, смешливая… Федор представлял себе женщину Вадима другой. Более взрослой, что ли, тяжеловесной и серьезной. Некрасивой старой девой. А перед ним сидела веселая молодая женщина.

– В каких отношениях вы с Максимом? – вдруг спросил Федор.

– Ну, в каких… – Она отвела взгляд, улыбнулась и порозовела. – Я же говорю, он приходил несколько раз, рассказывал про Вадима, про детство, про маму… Дед его не любил, и он до сих пор в обиде, хотя ни слова плохого! И девушки у него нет из-за того, что он хромой. Он очень стесняется, хорохорится, но я же вижу, как ему трудно. И друзей у него немного. Он этот… трудоголик! И очень серьезный. Сразу не видно, кажется, хи-хи ха-ха, шуточки, приколы всякие, а на самом деле очень серьезный. Он говорил, что со мной легко, именно такая девушка и нужна Вадиму, что его нужно вытаскивать из скорлупы…

– Вы с ним встречаетесь?

Она стрельнула бровкой, усмехнулась.

– Ну, уж и встречаемся! Виделись несколько раз. Сходили вместе в ресторан, посидели в «Белой сове». На концерте еще были. Он же совсем мальчик. Я для него старая! – Она метнула в Федора кокетливый взгляд.

Он не стал ее разубеждать, настроение было не то.

– Вы знакомы с друзьями Вадима?

– У него нет друзей. Он одиночка, ему никто не нужен. Он часто живет в лесу, там у них домик, ему нужно очень мало. Ему даже телефон не нужен. И телевизор. Один компьютер. Наверное, лет сто или двести назад он был бы отшельником. Но вы не подумайте, он хороший и добрый, просто… – Она задумалась. – Он как Маугли! – выпалила.

– Маугли?

– Ну да! Такая детская книжка про мальчика, который жил в лесу. Так и Вадим. Как будто его не люди воспитывали, а звери, понимаете? Ему с ними легче, и в лесу он свой. Он меня как-то взял с собой в лес, хотел показать дом… Дом! Громко сказано! Хибарка вроде сторожки, вся какая-то закопченная, страшная, грязная, и дверь не закрывается. Вот уж где я страху натерпелась! Жуткое местечко! Вокруг все чавкает, пузыри вздуваются, под ногами пружинит. Там же топь, шаг в сторону – и с концами! А ему ничего, он там как дома.

– Понятно. Скажите, Вера, когда он в последний раз звонил вам?

– Ой, давно! Год примерно или больше. Я как ушла, так он еще с месяц под окнами дежурил, поджидал после работы, рвался поговорить, хотел что-то объяснить, просил, чтобы я вернулась. Голос дрожит, чуть не плачет. А у меня как пелена спала с глаз, думаю, как я могла с ним!

– Он вам не угрожал?

– Нет, ничего такого не было. Просто умолял, чтобы я вернулась, говорил, сделает все, как я хочу. Готов был даже продать дом и переехать в город. А у меня уже наметились отношения с Павликом, это наш заведующий, я работаю в ателье индпошива.

– Извините, Вера, спрошу еще раз. Почему все-таки вы расстались с Вадимом?

– Ну, я же говорю, мы очень разные, и потом… – Она задумалась. – И потом с ним никогда не знаешь, что он сделает или скажет, понимаете? Других людей понимаешь, а Вадима нет. Даже страшновато стало, честное слово!

Федор кивнул, что понимает.

– Вера, подумайте и скажите, где, по-вашему, может быть Вадим?

– Да я понятия не имею! – воскликнула она. – Я о нем вообще не думаю. Ой, хотите кофе? Хорошая из меня хозяйка! Гость в доме, а я расселась как барыня. Хотите?

Федор поблагодарил и отказался, сказал, дела…

Вера Сенцова оставила в нем двойственное чувство – с одной стороны, веселая и приятная, с другой… черт ее знает! Как мячик, прыгает и отскакивает. И глуповата. Он вздохнул и невольно подумал: «Бедный человек!»

* * *

– Тетя Слава, вы совсем ничего не ели! Давайте еще кусочек…

– Не хочется, Олечка, потом. Не суетись, отдохни. Что сегодня за погода? Кажется, солнышко?

– Солнышко и тепло, даже не верится, что скоро декабрь. Загорать можно. Сейчас мы оденемся потеплее и пойдем погулять. Или посидим на веранде.

– Пойдем, погуляем. Я люблю позднюю осень, несмотря на печаль, в ней ожидание и надежда и какая-то умиротворенность. Скоро Новый год, Олечка, нужно купить шампанское… Какой Новый год без шампанского! Ох, и наклюкаемся мы с тобой! А потом и весна не за горами… В Посадовке много сирени, а у нас во дворе персидская, темно-лиловая, запах изумительный! Откроешь окна, весь дом благоухает. У нас на площади растет магнолия, уж не знаю, каким ветром ее занесло. Она зацветает в начале апреля. Листьев еще нет, а цветы есть, большие розовые, на голых ветках. Я как вижу, всякий раз думаю, спасибо, господи, еще одна весна в моей жизни…

– Наклюкаемся, тетя Слава, обязательно! – поспешно сказала Оля, ей хотелось отвлечь тетку от мрачных мыслей. Она с болью рассматривала ее исхудавшее лицо, тонкие слабые руки… – Сегодня же куплю. Раньше я не любила осень, дожди, сырость, а сейчас даже нравится. Покой! Осенью покой, она, как бы это сказать, как мостик между счастливым летом и белой холодной зимой и обещание, вы правы…

– Мостик, точно. Дождливый мостик. Умница ты моя! И зиму я люблю, знаешь, бывают такие дни с несильным морозцем, небо голубое, солнце, снег искрится. Здесь у нас горки, купим тебе лыжи, поведу тебя, покажу…

Старая женщина откидывается на подушки, закрывает глаза. Оля на цыпочках выходит из комнаты, уносит на кухню тарелку.

– Олечка, иди сюда, – зовет Слава Мироновна. – Сядь, я хочу тебе что-то сказать…

Глава 21

Тревога

Вечером вновь собрались в «Тутси», в последнее время это стало чем-то вроде ежедневного печального обряда. Мрачный капитан Николай Астахов, погруженный в себя Федор Алексеев и растерянный Савелий Зотов. Савелию хотелось спросить капитана, как идут поиски Вадима Устинова и девушек, но он не решался, ему было страшно. Астахов рассказал сам.

– Нигде ничего, ни в саду, ни в роще. Нутром чую, они где-то поблизости, рядом с первыми… не знаю!

– Федя говорил, вы были в лесной сторожке, – сказал Савелий.

– Были. Но Устинова не застали. Он в это время сидел в засаде с ружьем.

– Да, Федя рассказывал. А почему он выстрелил только один раз?

– Ты еще спроси, почему он не попал. По-твоему, надо было всех положить?

– Да нет… я не хотел! – испугался Савелий. – Я хотел сказать, там же кругом болото…

– Как это связано с выстрелом? – фыркнул капитан.

– Савелий хочет сказать, что он мог нас застрелить и бросить трупы в болото и никто никогда нас не нашел бы, так?

– Ну да… если там топь… – неуверенно согласился Савелий. – И других он мог… тоже.

– Выстрелил он один раз, наверное, чтобы отпугнуть нас. Хотя, черт его знает, зачем он стрелял. Не вижу никакого смысла в одиночном выстреле. Насчет других… тел, вряд ли в болоте. Как бы он их туда доставил? Я уверен, они где-то рядом с домом, в Посадовке.

Савелий кивнул, соглашаясь. Нахмурился и сказал:

– Ты говорил, что был туман, то есть он вас не видел… наверное.

– То есть ты хочешь сказать, если бы не туман, он бы перестрелял нас всех, как цыплят? – догадался Федор. – И только из-за тумана воздержался? Как версия, имеет право на существование. Объяснение не хуже всякого другого. Продолжая мысль Савелия, могу добавить, что в таком случае он стрелял на звук.

– Ты, Федя, говорил, он хороший охотник…

– То есть мог завалить всех, стреляя на звук? Мог, Савелий, ты прав. Значит, не было у него такой задачи.

– А где теперь его искать? – спросил Зотов.

– Не парься, Савелий, враг не уйдет, – сказал капитан Астахов. – Повяжем. Что у тебя новенького? Как жена, дети?

– Хорошо. Настенька пошла в английскую школу.

– А Герман?

– Герман с Зосей дома.

– Понятно.

– Я знаю, откуда у Устинова костюмы, – сказал Федор. – Я виделся с директрисой школы танцев… Необыкновенная женщина! Устинов попросил разрешения взять на время костюмы, примерно год назад, но до сих пор не вернул.

– Зачем ему костюмы? – спросил Савелий. – Он объяснил?

– Директриса красивая? – спросил капитан Астахов.

– Красивая? – Федор задумался на миг. – По-своему. И личность, что примечательно. Зовут Стелла Гавриловна. Между прочим, приглашает к себе в школу. А Устинов насчет костюмов объяснил. Оказывается, Юлия Бережная и Олеся Ручко попросили провести фотосессию, он отлично фотографирует. Вот вам и ответ, как он заманил их к себе. Помнишь, Савелий, мы это обсуждали?

– Что еще говорит эта личность? – спросил капитан.

– Устинов дарил девушкам игрушки, директрисе подарил хомяка в балетной пачке. Она была очень тронута и даже пошутила: «Это я?» А Устинов ответил: «Да, Стелла Гавриловна, это вы». Был очень серьезен и даже не улыбнулся.

– Так и сказал?

– Так и сказал. Она заплакала, когда узнала об убийствах, назвала его «бедным человеком».

– Она узнала, что он маньяк и убийца, и все-таки «бедный человек»? – поразился Савелий. – Она что, не поверила? Это же ее ученицы!

– Поверила, я думаю. Мне кажется, она имела в виду нечто другое. В смысле, Устинов не знал, что творил. Она очень его хвалила: и фотограф хороший, и чучело косули подарил… и вообще надежный.

– Ага, не знал он! – фыркнул капитан Астахов. – Еще как знал! Что еще?

– Вчера я виделся с бывшей невестой Вадима, Верой Сенцовой. Она рассказала, что бросила Устинова, потому что боялась, он странный и непредсказуемый, потому что больной, и она не хотела от него детей. Когда она его бросила, Устинов целый месяц подстерегал ее около работы, просил вернуться, даже плакал. Но не угрожал.

– Ты думаешь, он поэтому сорвался?

– Возможно, Савелий, это послужило толчком.

– Что за женщина? – заинтересовался капитан.

– Веселая, жизнерадостная, симпатичная. Между прочим, она встречалась с Максимом Устиновым. Недолго, правда.

– С обоими? Сразу?

– Нет, Савелий, по очереди. Сначала Максим пришел к ней познакомиться, сказал, что очень рад, что у брата появилась женщина…

– И она с ним… э-э-э…

– Нет, она с ним «э-э-э», как ты сказал, уже потом, когда ушла от Вадима. То есть я так ее понял. Максим пришел просить, чтобы она вернулась к Вадиму. Вот тогда.

– То есть он пришел просить за брата и…

– …и остался ненадолго. Сенцова говорит, он же мальчишка, ничего серьезного. Он ей очень понравился, хороший, говорит, добрый, открытый мальчик.

– Куда какой хороший, спутался с женщиной брата, – саркастически заметил Астахов. – Не пойму я баб, ничего святого. Он мне сразу не понравился, шустряк.

– Она сказала, что Вадим нарочно искалечил брата, сбил его на мотоцикле, но Максим не держит зла…

– Нарочно? Как это нарочно? Зачем? Это Устинов-младший ей рассказал?

– Нет, это рассказал ей Вадим. То есть он не сказал, что нарочно. Зачем сбил? Можно спросить у Максима. Как я понимаю, у них в семье были очень непростые отношения. Максим рассказывал ей, что Вадим еще в детстве снимал шкуру с убитых животных – дед приучил, что он жестокий. Как видите, младший брат очень переживал за старшего и уговаривал его любимую женщину остаться, но при этом выставлял его в неприглядном свете. А потом и вовсе переспал с ней. Кроме того, Вадим водил Веру Сенцову в лесную сторожку, где она натерпелась страха и чуть не потонула в болоте; ну и какие дети, если он больной?

– То есть ты, Федя, считаешь, что он помешался из-за нее? – спросил Савелий.

– Я не знаю, из-за чего он помешался, да и помешался ли. Может, да, а может, нет. Никто не знает. Вот когда с ним поговорят психиатры, тогда прояснится. Из-за несчастной любви сходили с ума или стрелялись в романах восемнадцатого века, сейчас вроде как-то не принято. Народ на многие вещи стал смотреть сквозь пальцы. И барышни перестали падать в обморок по любому поводу.

– Стреляться из-за несчастной любви? Не дождетесь, – сказал капитан. – Что, так и будем сидеть? Всухую? Что пьем? – обратился он к друзьям.

– Как всегда, – сказал Федор.

– Мне тоже, – сказал Савелий. Он бы с удовольствием заказал сок или минералку, но не хотел отставать от компании.

– Всем, как всегда, и фирмовая закусь. – Капитан махнул рукой Митричу, который выглядывал из-за барной стойки, как толстый морж из-за льдины. – А вы заметили, что Митрич отпустил усы?

– Все заметили, – сказал Федор. – Еще в прошлый раз. Ты тогда сказал, что он влюбился.

– Усы? Не помню. – Савелий привстал, пытаясь разглядеть Митрича в усах. – Влюбился? Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, я предположил, Савелий. Ги-по-те-ти-чески, как говорит наш заумный философ. А тебе усы не пойдут, и не думай. А надумаешь, спроси сначала у Зоси.

– Да я не… – смутился Савелий и махнул рукой.

Митрич уже спешил к ним со своей дребезжащей тележкой. Тревожно всматриваясь в их лица, споро расставил на столике графин с коньяком, рюмки и бутерброды.

– Я вам тут с рыбкой, новый рецепт, с кинзой, – сказал он.

– Спасибо! – с чувством ответил Астахов. – Ты классный мужик, Митрич, понимающий. И усы тебе в масть. Только смотри, не влюбляйся.

Митрич просиял. Николай в предвкушении потер руки. Ох, и накатим сейчас, было написано на его лице. Но накатить им была не судьба. Взорвался полицейской сиреной мобильный телефон капитана, и тот, чертыхнувшись, зашарил по карманам.

– Что! – бросил он отрывисто в трубку. – Когда? Где? Понятно. Так. Так. Так. Успокойся, понял? Ничего не бойся. Войдешь внутрь, сядешь за столик, понял? Сиди спокойно. Выпей воды. Когда он появится, не пытайся его задержать, веди себя естественно, как всегда, не смотри на дверь, смотри ему в глаза… Понял?

– Что? – испугался Савелий.

– Это Максим Устинов. Ему звонил Вадим, сказал, нужно встретиться. Попросил принести деньги. Будет ждать в «Лавровом листе» через тридцать минут. – Капитан посмотрел на часы. – В восемь тридцать. Федя, ты со мной? Я вызову ребят.

– Мне с вами? – спросил Савелий.

– Не нужно, Савелий, справимся своими силами. Федя перезвонит вечером, расскажет. Не переживай, все будет о’кей. Вряд ли он вооружен, ружье в городе бросается в глаза.

– Ни пуха, – пролепетал побледневший Савелий.

– К черту! Пошли, Федор!

– Ребята, что случилось? – запоздало спросил Митрич им вслед.

– Будут брать особо опасного преступника, – сказал Савелий. – Позвонили, что он вышел на связь с родственником. Страшный человек!

Потрясенный Митрич прижал руку к сердцу и опустился на стул. Долгую минуту они смотрели друг на друга. Потом Митрич разлил по рюмкам коньяк, поднял свою и сказал:

– За успех, Савелий!

Выпили. Митрич спросил:

– Они вернутся?

Савелий, откусивший от бутерброда, поперхнулся и испуганно уставился на Митрича.

– Я хотел сказать, сюда! – поспешил Митрич. – Федя с Колей вернутся в бар? Ну, в смысле, когда все закончится…

Савелий вздохнул и ничего не ответил. Митрич снова разлил…

* * *

Федор позвонил в начале первого. Савелий схватил трубку, закричал:

– Федя, слава богу! Ты с Колей?

– Я дома, Савелий, и капитан тоже дома. Извини, что поздно. Только что вернулся. Не разбудил?

– Ну что ты, я не спал! Сижу, жду… на кухне. Ну что, взяли?

– Нет, Устинов не появился. После двух часов ожидания капитан дал отбой. Дальше ждать не имело смысла.

– Как же это? Он что, догадался?

– Трудно сказать. Он охотник, Савелий, у него чутье. Видимо, почувствовал опасность, решил не рисковать.

– А если он сбежит из города?

– Не думаю. Его обложили как волка. Он без денег, без жилья, его гонят, как зверя. Везде засады, предупреждены посты ГАИ, прочесываются вокзалы, аэропорт, даже патрули на улицах… Ему некуда деться. Достать новые документы и уехать нереально. Да и друзей у него нет. Я думаю, его арест вопрос нескольких дней.

– А что с Максимом?

– С Максимом истерика. Чувство вины за то, что заложил брата, и страх, что тот все понял и рано или поздно доберется до него. И нас он боится. Капитан хотел отвезти его домой, он отказался наотрез.

– Несчастный парень, ему не позавидуешь.

– Не позавидуешь, ты прав.

– Федя, я хочу спросить… Почему он назначил встречу в кафе? Можно было встретиться в парке, там вечером никого нет, там безопаснее, а в кафе на виду…

– Он не ожидал, что Максим его сдаст, Савелий. Кроме брата, у него никого нет. Это во-первых, а во-вторых, он мог предположить, что за Максимом следят, а в таком случае в публичном месте легче скрыться.

– А что теперь? Что мы будем делать теперь?

– Ждать следующего его шага, скорее всего.

Глава 22

Драйв

Федор проснулся как от толчка. Будильник показывал половину второго ночи. В комнате было темно, лишь слабо светился прямоугольник окна. Сна не было ни в одном глазу. Несколько минут он раздумывал, что делать, понимая, что заснуть уже не удастся – слишком насыщенным оказался вечер. Кроме того, ему хотелось еще раз мысленно воспроизвести беседу с двумя женщинами Вадима Устинова, как он окрестил Конкорду и Веру Сенцову. Что-то было сказано кем-то из них… Конкордой! Чувство это появилось после беседы с Конкордой. А кроме того, во время посиделок в «Тутси» Савелий спросил, где Вадим Устинов может отсиживаться, и у него мелькнула некая мысль… Он даже вспомнил восточную поговорку: самое темное место под светильником. Вадим не подошел к брату, почуял опасность. И куда же он отправился? Туда же, где был раньше? Значит, есть место, где он может укрыться и отсидеться? Если бы он получил деньги, он попытался бы уехать из города. Почему он вышел на связь только сейчас, а не раньше? Возможно, в его укрытии стало опасно? В таком случае где он? И какова здесь роль Максима? А если…

Федор вскочил и стал поспешно одеваться. Он так спешил, что не запер входную дверь. Сунув в карман фонарик, слетел по лестнице, на ходу вытаскивая ключи от машины, и выскочил во двор.

Ночь была холодной и очень темной; в черном небе посверкивали звезды. Город был пуст и призрачен; слабо светили голубоватые фонари, казавшиеся кладбищенскими свечами; слабо блестел угольный асфальт – на нем таяли редкие, косо слетающие снежинки.

В пригороде было холоднее, чем в городе. Федор, полный нетерпения, гнал машину по пустой дороге. Он напоминал игрока, идущего ва-банк, его лихорадило, он чувствовал, что развязка приближается. Неудача с поимкой Вадима Устинова, напряженное ожидание, разочарование… все это отодвинулось куда-то далеко. Вместо этого в висках пульсировало: сейчас, сейчас, сейчас. Федор был уверен, что логика происходящего и то, что было уже известно о Вадиме Устинове, диктуют единственно правильный вывод. Другими словами, он был уверен в своей правоте.

Он оставил машину за несколько кварталов от дома Устиновых, загнал ее в глухой переулок. Он знал от капитана Астахова, что за домом ведется наблюдение, и, не желая нарываться, зашел со стороны сада, полагая, что внутрь можно попасть через окно… иначе, как туда попадает Вадим Устинов? Мысль, что беглый убийца скрывается на половине Максима, была проста, как прямая линия, так как больше прятаться ему негде. У него нет родных, у него нет друзей, в лесную сторожку он больше не сунется. Осталось единственное место, которое он знает как свои пять пальцев, – родной дом. Зная все входы-выходы, он нашел способ попасть внутрь, несмотря на засаду. Вот уж воистину, самое темное место под светильником. Его ждут снаружи, а он сидит внутри… До каких пор? Пока не будут изготовлены новые документы… как-то так. Тогда зачем нужен был спектакль со встречей в кафе? Непонятно. Может, Максим не знает, что Вадим прячется на его половине? Тогда звонок Вадима понятен. Может ли он не знать? Трудно сказать. Если бы знал, не нужна была бы встреча в кафе. Возможно, Максим отказался привезти деньги в Посадовку, и тогда Вадим назначил ему встречу в городе. А если Максим не знает, где брат… напрашивается вопрос, чего опасается Вадим, скрывая от брата место своего пребывания? Федор вспомнил запертую дверь между половинами дома… Действительно, странные отношения. Они не доверяют друг другу, но выхода у Вадима, похоже, нет, и ему пришлось попросить помощи у брата. Они договорились встретиться в городе, и Максим сдал братишку. Он невольно вспомнил о Каине и Авеле… Схема была извилиста, но ничего другого в голову Федору не пришло. Извилиста, не извилиста… Люди в большинстве своем не логичны, а их поступки зачастую нецелесообразны, и проистекает это не от недомыслия или глупости, как можно было бы подумать. То есть не всегда, потому что в частных случаях все-таки нельзя исключить недомыслие или глупость. Но один из братьев охотник, он умеет выслеживать зверя, другой компьютерщик… о какой нецелесообразности в таком случае может идти речь? Оба осторожны, предусмотрительны и изобретательны.

А если кафе было дымовой завесой, а деньги и документы Максим передаст брату в другое время в другом месте, Вадим сумеет ускользнуть из города, а перепуганный младший брат будет звонить капитану и спрашивать, как продвигаются поиски. Ну и зачем был затеян весь спектакль? Да по одной-единственной причине! Дать понять, что Вадим в бегах, без денег, без укрытия, что он где-то рядом. Увести подозрения от их дома, на тот случай, если они у кого-то появятся. У Федора появились, правда, с опозданием. Разучился думать, попенял себе Федор. Это ведь лежало на поверхности. Все просто, как рельса. Самое темное место под светильником. Другого объяснения все равно нет. Как версия, имеет право на существование. Максим ему скорее не нравился, чем нравился, хотя объяснить себе, почему, он не мог. Что-то настораживало Федора в Максиме, с его опытом работы с молодняком, сначала в детской комнате милиции, а потом в университете. У него было чутье на вранье и фальшь, и Максим, утверждающий, что не близок с братом, редко с ним видится, тем не менее бросился убеждать Веру Сенцову вернуться к Вадиму. Правда, это не помешало ему переспать с ней.

И эта проклятая запертая дверь, и нож под подушкой… что это?

Мысли Федора были сумбурны, чувство, что он упускает что-то и неправильно расставляет фигуры, присутствовало на задворках сознания, причиняя тянущую боль где-то внутри – не то в сердце, не то в желудке. Ни страха, ни опасений он не испытывал, один азарт…

Стараясь ступать бесшумно, он шел к дому через сад. Ему пришло в голову, что он безоружен и, возможно, следовало бы позвонить Астахову… Увлеченный погоней, Федор забыл о капитане совершенно. Он надеялся, что Вадим в доме, деваться ему некуда. Если Устинов принимает свои лекарства, а он их скорее всего принимает, так как нервничает, то он сейчас спит.

Вадим не мог проникнуть в дом через входную дверь, он не мог не предполагать, что за домом ведется наблюдение. Значит, он вошел иначе, со стороны сада, через заднюю дверь или окно. Правда, Федор не помнил, есть ли там задняя дверь.

Федор приблизился к дому. Под ногами пружинили гнилые листья, и он вспомнил лесную топь. В сад выходило три окна. Крайнее с его стороны было закрыто белой занавеской – видимо, это была кухня; два других казались слепыми из-за темных гардин. Федор сунул пальцы под раму окна с белой занавеской и потянул на себя; оно ожидаемо было закрыто. Чего и следовало ожидать. Он застыл, раздумывая. Потом дернул сильнее, и рама с треском подалась; из дома пахнуло тоскливым запахом закрытого пустого помещения.

Федор прислушался. Вокруг стояла глубокая тишина; на востоке небо было чуть светлее, уже не черное, а грязно-серое. Скоро рассвет, подумал он и посмотрел на часы. Было двадцать пять минут третьего.

Недолго думая, он подтянулся на руках, толкнул плечом раму и спрыгнул уже внутри дома. Снова застыл, прислушиваясь. Тьма здесь стояла кромешная. Ни звука, ни шороха не доносилось ниоткуда. Дом был или пуст, или обитатель его спал. Федор бесшумно двинулся из кухни. Луч фонарика выхватывал отдельные предметы: мебель, поникшие цветы в горшках на подоконнике, стол, диван, потертый ковер на полу.

Он не думал о том, что сделает, если наткнется на Вадима, решив действовать по обстоятельствам. Он гнал зверя, он вышел на тропу войны, чувства были обострены. Он слышал слабые звуки старого дома: скрип половиц, вздохи стен, токи воздуха, гуляющие в пустом пространстве; он обонял запахи чужого жилища – брошенного, холодного и сырого, превратившегося из теплого родного дома не то в убежище убийцы, не то в капкан. Он чувствовал, как напряглась шея и защекотало в затылке – это было ощущение вставших дыбом волос, предвкушение опасности и близкой развязки. Каким-то образом он знал, что не один в доме, что тот тоже находится здесь…

Потом Федор никак не мог вспомнить, как все произошло. Он не услышал ровным счетом ничего: ни шагов, ни движения воздуха, ни шороха, – сильный удар по голове, и он перестал быть…

Глава 23

Продолжение охоты

Он пришел в себя оттого, что его трясли и ощутимо похлопывали по щекам.

– Ну, ну, философ, давай, очуняй! – приговаривал родной голос капитана Астахова. – Как же ты так подставился, братец! Ты мне тут не вздумай… Ну-ка!

Федор открыл глаза, увидел в сером тумане плавающее лицо Николая, безуспешно попытался поднять руку и прогнать видение. Горел неяркий свет, по комнате ходили люди…

– Какого хрена ты тут оказался? – рявкнул капитан, и Федор окончательно пришел в себя. – Приключений не хватает? Твою… ты… блин… как пацан! – выплевывал слова капитан, испытывая облегчение оттого, что Федор пришел в себя.

– Ты… откуда? – прошептал Федор.

– Скажи спасибо, что жив. Он убил Игоря Шейко…

– Убил… как?

– Ножом. Наши ребята дежурят по двое, иногда вместе, иногда меняются. Один грелся в машине… стоит у стариков Самсоненко во дворе, а другой тут. Игорь не вернулся, и Андрей пошел узнать, в чем дело. Игорь исчез, и Андрей позвонил мне. Игоря нашли в кустах… Ну? Какого лешего ты приперся? Совсем свихнулся? В героя поиграть захотелось?

Федор потрогал затылок, рассмотрел окровавленные пальцы.

– Я подумал, что он здесь… больше негде. Он мог быть здесь все время, понимаешь?

– Позвонить не мог?! – вызверился Астахов. – Он же убийца! Не ожидал! Свалять такого идиота! Удивил.

– Я спешил… – Объяснение было вполне дурацким. – Вы его взяли?

– Нет. Опоздали.

– Как он ушел?

– Через входную дверь, он даже не прятался. Дверь осталась открытой. Игорь, видимо, окликнул его, он подошел… Не понимаю! Игорь опытный оперативник… не понимаю!

– Он ударил меня, и ему пришлось уходить… из-за меня… – Федор попытался сесть. – Который час?

– Ты хоть помнишь, когда пришел?

– Помню… двадцать пять минут третьего…

– Сейчас три пятнадцать. – Капитан нахмурился.

– Не может быть… – пробормотал Федор. – Тридцать пять минут назад… Когда же он успел?

– Андрей позвонил в десять минут третьего, почти час назад. Мы были здесь спустя тридцать минут. Получается, он убил Игоря, а потом проник в дом, на половину Максима, а ты сразу за ним… Как ты туда попал?

– Влез через окно со стороны сада.

– Ага, и сразу подставился. Хорошо хоть Савелия с собой не взял.

– Коля, нужно еще раз допросить Максима. Я думаю, Вадим пришел за чем-то. Я думаю, он здесь прятался… Нет, не пляшет… Он пришел за чем-то, возможно, деньгами… – Он потер лоб. – Зачем он убил?

– Игорь его спугнул… не знаю!

– Нужно Максима… Что-то тут не то! Поехали!

Капитан испытующе смотрел на Федора.

– Тебя в больницу надо бы, – сказал он, раздумывая.

– А потом… в больницу.

– Встать можешь? – Николай протянул руку, и Федор поднялся. Прислонился к стенке, пережидая приступ головокружения.

– В порядке, – сказал, стараясь держаться прямо, тщательно выговаривая слова. – А потом сразу в больницу.

…Максим открыл им, сонный, перепуганный. Он таращил глаза, не догадавшись посторониться. Капитан Астахов рывком отодвинул парня и, вытаскивая оружие, стремительно ринулся внутрь. Он обежал квартиру и вернулся в прихожую. В однокомнатной квартире никого больше не было. Максим был один. На письменном столе светился плоский экран лэптопа.

– Что случилось? Что вы делаете? – повторял он растерянно. – Что вам нужно?

– Вадим убил сотрудника полиции. – Федор стоял, прислонясь к косяку, стараясь не свалиться на пол, ему было плохо. – В Посадовке, около вашего дома.

Максим охнул.

– Максим, где он может быть?

– Я не знаю! Я же говорил! – закричал он. – За что вы меня мучите? Я не знаю, где он! Он позвонил… я сразу сказал!

– Когда ты был в доме в последний раз? – спросил капитан, сверля его взглядом.

– Я не был там с тех пор, как вы нашли… – Он запнулся. – Я туда больше никогда не поеду. Лучше сдохнуть! Чего вы от меня хотите? Я же все вам рассказал! Он позвонил, и я сразу сообщил!

– Дай телефон! – скомандовал капитан, хватая его за плечо. Максим вскрикнул от боли.

– Вон на столе!

Звонок действительно был. В семь тридцать девять вечера. Номер не определился. Максим не солгал.

Он всхлипывал, стоя посреди комнаты; утирался ладонью, одергивал футболку, ерошил волосы – совершал частые и бессмысленные движения, говорившие о растерянности. В нем не оставалось ничего от веселого беззаботного парня, каким Федор увидел его в первый раз. Он молча смотрел, как капитан открывал дверцы и выдвигал ящики серванта…

– Что он искал в доме? – спросил Астахов. – Что там? Тайник? Деньги? Что ты оставил там?

– Там ничего нет, честное слово! Почему вы мне не верите? – взмолился Максим. – Я не был там с тех пор! Я вас не обманываю! Я ничего не знаю!

– Ты знал, что Вадим фотографирует девушек?

– Каких девушек? У него жила Вера, я больше никого не видел!

– Ну-ка, набери! – Астахов кивнул на компьютер. – Диктую!

Максим молча повиновался. Он отстукал продиктованный адрес, и на экране появились знакомые фотографии девушек в костюмах Золушки, цыганки, Красной Шапочки и невесты.

– Ты это видел? – Капитан впился взглядом в лицо парня.

– Господи, ничего я не видел! Кто это?

– Это те, кого убил твой брат! Убил в своем доме, а ты ничего не знал?

– Я там не живу! – закричал Максим. – Я никогда их не видел! Я и Вадима видел редко! Мы почти не общались! Я сто лет не был на его половине… Как вы не понимаете! Я ничего не знаю! Оставьте меня в покое!

Он зарыдал, с ним началась истерика. Он всхлипывал, икал, утирался рукавом, бормотал какие-то слова… казалось, он сошел с ума. Сцена была безобразной. Капитан Астахов сверлил парня тяжелым испытующим взглядом, не умея определить, можно ли ему верить или все блажь и игра. Прозвище у капитана – Коля-буль, в честь его любимой собаки, буля со скверным характером по имени Клара; в хватке обоим не откажешь: как вцепятся – пиши пропало. Максим капитану не нравился, но интуиция его в данный момент молчала, и Николай начинал склоняться к мысли, что Максим чист и ни сном ни духом.

Федор полулежал на диване, чувствуя, как подкатывает тошнота и в горле бьется горячий ком. Он все время сглатывал тягучую сладковатую слюну, в затылке билась тупая и тяжелая боль. Он чувствовал, как его захлестывает и уносит куда-то густая волна; кажется, он потерял сознание…

Пришел он в себя уже в машине.

– Держись, Федя, – услышал он голос капитана. – Не вздумай врезать дуба! Убью! Что за хрень сегодня… блин… чертов козел… упрямый как… э-э-э… ну, дал… твою… Бонд! Как баба, послушай и поступи наоборот! Идиот, повелся… как пацан! Ну, Алексеев!

Похоже, капитан разговаривал сам с собой. Федор попытался повернуть голову и тут же закрыл глаза, пережидая сильный приступ головокружения.

– Оклемался? – спросил Астахов, заметив его движение. – Как оно, терпимо?

– Кажется… Куда мы?

– В больницу, куда ж еще. Или у тебя другие планы? Молчи, философ! – повысил он голос, увидев, что Федор собирается что-то сказать. – Хватит, отбегался! Хуже Савелия… блин! Не ожидал.

– Коля, зачем… Вадим приходил? Причина была такая серьезная, что он пошел на новое убийство, он не мог не догадываться, что за домом следят… и все-таки… пришел…

– Забрать что-то… не знаю! Спроси чего полегче. Ты ж сам сказал, за деньгами. Думаешь, Максим знает? Не похоже, что врет, совсем спекся парень.

– Ага… да… а где оно… может быть? На половине Максима?

– Не факт, может, на другой половине, у него должен быть ключ от запертой двери, второй ключ.

– Дверь… а! Почему ее заперли? – Федор снова потер лоб. – Если бы на его половине, он сразу бы пошел туда после убийства… А он пошел к Максиму… Нет, Коля, то, за чем он приходил, было у Максима. Возможно, деньги и документы… Вадим – беглец, положение у него безнадежное, он рисковал, он просил помощи, и Максим принес туда деньги… как-то так. Он, говорит, был там в последний раз, когда нашли девушек, вот тогда и принес… и сообщил Вадиму. Обыска на его половине не было… Возможно, там тайник.

– Девушек нашли десять дней назад, почему Устинов пришел только сейчас?

– Боялся, выжидал, думал, уберут людей. Я думаю, он не хотел идти напролом. Еще три дня назад он был в лесу… – Федор потер лоб. – Я сначала думал, что он был там все время… Нет! Он был в другом месте… где-то. И еще что-то… Что-то… Не могу вспомнить…

– Ладно, остынь, Алексеев, не напрягайся, а то жила лопнет. Савелий мне не простит…

Глава 24

Что может больная голова

– Федя, твое лекарство! – Заботливый Савелий стоял над душой Федора с таблеткой и стаканом воды. – И не читай так много, отдохни! Доктор сказал, тебе надо отдыхать. Звонил Коля, спрашивал, как у тебя с режимом, я сказал, соблюдаешь.

– Савелий, ты умеешь варить кофе?

– И не думай! – замахал руками Савелий. – Доктор сказал, никакого алкоголя и кофе. Потерпи, Федя. Хочешь ромашковый чай?

Федор вздохнул:

– А ты не собираешься в магазин?

Бледный, с синяками под глазами, с перебинтованной головой, он лежал на диване, укрытый пледом.

– Пока нет, у нас все есть. Федечка, что ты хочешь покушать? Зося передала куриный бульон. Или лучше овсяночки? А потом ромашковый чай, – ворковал Савелий, наряженный в фартук с зайчиком. Фартук он принес из дома, так как у Федора их отродясь не водилось.

«Я не лошадь», – хотел сказать Федор, но вместо этого, подумав, сказал:

– Можно овсяное печенье с изюмом.

– С изюмом?

– С изюмом. Или без изюма. Все равно. Савелий, ты хочешь моей смерти?

– Федя, о чем ты говоришь? – испугался Савелий. – Тебе плохо? Вызвать врача?

– Свари лучше кофе!

– Но…

– А то я сам!

– Тебе нельзя вставать! – вскинулся Савелий. – Доктор сказал…

– Сядь, Савелий, поговорить надо.

– Что, Федя? – Савелий придвинул к дивану стул.

– Мне нужен твой совет. Но сначала кофе, а то голова чего-то… – он потрогал голову, – …не соображает. А разговор важный.

Савелий задумался, на лице его отразилась борьба.

– Ладно, Федя, только не крепкий, – сказал он наконец. – Ты лежи, я сейчас. – Он побежал на кухню.

Федор закрыл глаза. Невыносимо болела голова, таблетки не помогали. Он мог бы и сам сварить кофе, – Савелий наварит, как же, – но стоило ему шевельнуться, как начиналось головокружение и подкатывала тошнота. И тогда приходилось глубоко дышать и часто сглатывать отвратительную, густую, как сироп, слюну. В голове была каша, летали мошки, и все время ныряла и выныривала картинка: он переваливается через подоконник и падает внутрь, в темноту, а потом идет с фонариком по комнатам – не идет, а пробирается, прислушиваясь к шорохам и скрипам старого дома. Прислушивается, но ничего не слышит, все спокойно, сонно, заброшено и бесчеловечно, в том смысле, что никого нет. Ни души. Ни человека. Бесчеловечно. И невдомек ему, кролику, сдуру полезшему в капкан, что охотник уже в доме, затаился и ждет. А он, Федор, подставился как… как… «фраер безответный» – вспомнил он крылатое выражение знакомого урки. Или как глупый гусь. Или глупый кролик. Нужно было позвонить капитану… Нужно-то нужно, но не хотелось терять времени. Руки чесались первому доказать, убедиться и проверить собственную гипотезу. Он готов был отдать голову на отсечение, что, во-первых, Вадим прячется в доме, причем давно уже, во всяком случае, после стрельбы в лесу; и попал он туда точно так, как он сам, минуя засаду. И во-вторых, находится он в состоянии грогги под действием лекарств.

Версия, как оказалось, была ошибочной, Вадим не скрывался там, иначе он не убил бы оперативника – он не стал бы выдавать себя. Он пришел за чем-то и даже не прятался. Но это он, Федор, понимает сейчас, а тогда его инстинкты сидели тихо и молчали, что есть странно, потому что инстинкты и интуиция развиты у него на уровне подсознания. Так он считал до сих пор. Теперь он вообще не понимает, что побудило его лететь в Посадовку… Словно кто-то дергал за нитку, а он, как бесхребетная марионетка, послушно дергался во все стороны. Он пытался вспомнить свои ощущения, но из-за пульсирующей боли в висках и затылке, в том месте, где должна была храниться «кассета» с памятью, было пусто. Тем более каша в голове. Овсяная с изюмом. Но кое-что… кое-что он все-таки вспомнил… тоже не сразу. Была некая мысль, которая улетучилась, оставив после себя слабый светящийся след, и восстановлению, увы, не подлежала. Они сидели в «Тутси», обсуждали Устиновых, он, Федор, рассказывал про Веру Сенцову и Конкорду. Что-то из того, что сказала одна из женщин… Что? Вера Сенцова сказала, что Максим просил за брата и не держит на него зла за увечье. Прекрасный добрый брат, младший братишка… странная семейка, однако. Это противоречит «сдаче» брата ментам, если, конечно, это был не блеф и не план, зачем-то придуманный обоими. Федор вспомнил заплаканного Максима… Черт его знает! Не похоже. Не было у него чувства фальши и спектакля от слез Максима. Раньше было, а сейчас нет. Неизвестно. Значит, наблюдать дальше и делать выводы.

Конкорда сказала о Вадиме «бедный человек». Это к вопросу о женской логике. Убийца-маньяк – бедный человек! Не то. Федор улыбнулся, вспомнив тощие веснушчатые лопатки Конкорды и обильно накрашенные глаза, отчего была она похожа на панду. Она еще сказала, что девушки уговорили Вадима устроить фотосессию, и он попросил театральные костюмы… Театральные костюмы! Золушки, цыганки, Красной Шапочки и невесты. Взял… и не вернул. Стоп! Кажется, то! Теперь понятно, как он их заманивал… Нет, уже было, до этого мы уже додумались. Думаем дальше. Костюмы он взял летом прошлого года, а девятого сентября исчезла первая девушка Маргарита Свириденко. Потом, спустя четыре месяца, пятого января, исчезает Евгения Абрамова. Обе девушки «чужие»… В смысле, не из школы танцев, а до девушек из «Конкордии», ради которых он, собственно, и взял костюмы, он «добрался» только в мае, почти через пять месяцев после исчезновения Евгении Абрамовой. И снова пауза до двадцать девятого августа, когда он умыкнул Юлию Бережную. Почему такие интервалы? Приходилось ждать приступа? Значит ли это, что после каждого сеанса он успокаивался на какое-то время и выжидал? А потом… а потом все повторялось?

Мысли Федора прервал появившийся с кружкой кофе Савелий. На лице его была написана неуверенность, он чувствовал себя виноватым, так как поддался на уговоры больного, а меж тем доктор ясно сказал, даже написал: никакого кофе, алкоголя и сигарет, строгая диета, каша, ромашковый чай, долгий здоровый сон. Капитан Астахов отвел Савелия в сторону, сказал, что надо бы посидеть с жертвой, так как философ способен на все и ему ничего не стоит подняться и свинтить в неизвестном направлении, и ищи его потом по всем… больницам. Капитан хотел сказать «моргам», но в последний момент удержался, чтобы не пугать друга.

При виде Савелия с кружкой Федор попытался сесть. Закрыл глаза, пережидая головокружение. Савелий поспешно поставил кофе на журнальный столик и принялся подкладывать под Федора подушки. Федор открыл глаза и потянулся за кружкой. Отпил, усилием воли удержал гримасу отвращения.

– Нормально? – озабоченно спросил Савелий. – Не очень крепкий?

– Класс! – соврал Федор. – Присядь, есть разговор. Мне нужен твой свежий и неординарный взгляд на некоторые уже известные нам факты.

Савелий присел на краешек стула, во все глаза рассматривая Федора, который, как ему показалось, выглядел хуже, чем раньше, прикидывая, не вызвать ли «Скорую».

– Не переживай ты так, Савелий, я прекрасно себя чувствую, – сказал Федор. – Вот кофе… напьюсь, спасибо тебе отдельное, и вообще за все. А теперь к делу. Помнишь, Конкорда рассказала, что Вадим Устинов взял в школе театральные костюмы? Еще летом прошлого года, помнишь?

– Помню. И что?

– Зачем он их взял, как по-твоему?

– Как зачем! Чтобы фотографировать девушек… Они попросили, ты же сам сказал!

– Каких девушек, Савелий?

– Что значит каких? – переспросил озадаченный Зотов, с опаской присматриваясь к Федору. – Ты же сам сказал… Федя! Может, тебе ромашковый чай? И поспишь, а то ты какой-то очень бледный. Девушек из школы танцев.

– Правильно. Он собирался фотографировать девушек из школы танцев. Собирался, Савелий, но вместо этого занялся Маргаритой Свириденко, а спустя четыре месяца Евгенией Абрамовой. Почему, не знаешь?

– В смысле, почему он сразу не занялся девушками из школы?

– Именно! Почему он сразу не занялся девушками из школы? С каковой целью и взял костюмы.

– Ты считаешь, это так важно? – неуверенно спросил Савелий. – Какая разница?

– Какая разница… не знаю. Не могу сформулировать, но чувствую… – Он пошевелил пальцами. – Зреет некая мысль… рождается в муках.

– И что теперь делать?

– Проверить, Савелий. А мысль в следующем. А что, если были другие девушки? Помимо тех, о которых мы уже знаем? Он был занят и поэтому «отодвинул» партнерш по танцам…

– Другие? – с недоумением произнес Савелий. – Но ведь у нас список всех пропавших… Ты хочешь сказать, что были другие пропавшие?

– Не обязательно, хотя не исключаю, что могли быть и другие. Ты прав. А то, что они не попали в Колин список, можно легко объяснить. Не из нашего города, одинокие, приезжие, как-то так. Никто их не хватился.

– А как же мы их найдем?

– Пропавших мы не найдем, Савелий. Нам нужны те, кто встречался с Вадимом Устиновым. Может, мы и таких не найдем, но, во всяком случае, попытаемся.

– Почему мы не найдем пропавших? Если мы узнаем имена девушек, то попытаемся с ними связаться и узнаем, кто есть, а кто пропал!

Федор вздохнул, рассматривая Савелия. Наконец сказал:

– Мысль в правильном направлении, но как, по-твоему, мы можем узнать имена пропавших?

Зотов задумался.

– Зачем девушкам фотосессии, Савелий?

– Ну, на память!

– Вполне. Для будущих поколений, пусть когда-нибудь полюбуются на бабушку. Если больше нечем заняться, – добавил он вполголоса. – А еще?

– Еще устроиться на работу, куда-нибудь в журнал или моделями.

– Очень хорошо. Они хотят устроиться на работу, им нужно показать товар лицом, и они идут к профессионалу, который делает им портфолио, так?

– Портфолио?

– Да. Это набор «профессиональных художественных фотографий, которые максимально подчеркивают достоинства внешности модели и представляют ее в самом выгодном свете», как сообщает реклама на сайте фотоуслуг. А куда они идут потом? С портфолио? Куда в нашем городе можно пойти с набором «профессиональных художественных фотографий»?

Савелий задумался. Федор ждал.

– Ну, наверное, устраиваться моделями, в ателье одежды… куда-нибудь.

– Верно, Савелий. В ателье одежды. Вот мы и добрались до сути. Ателье индпошива теперь называется Дом моделей. У нас в городе два Дома моделей: «Икеара-Регия», где трудится наш добрый знакомый Игорек Нгелу-Икеара, и «Белый лотос», где заправляет кутюрье Рощенко, также наш добрый знакомый. Если ты помнишь, у него работает подруга нашего капитана Астахова Ирочка.

– Помню. А девушки не могли вообще уехать из города со своими портфолио?

– Могли. Кто-то уехал, кто-то остался. Если Вадим Устинов убил кого-то кроме известных нам четырех девушек, то они, как ты понимаешь, не могли прийти в Дома моделей. У нас нет задачи искать пропавших, Савелий, мы хотим поговорить с теми, кто знаком с Устиновым. Задать им всякие вопросы, типа, как они вышли на него, где происходили фотосессии, о чем они разговаривали, возможно, что-то их насторожило или напугало, и так далее. Не уверен, что это даст нам ответы на все вопросы, но я думаю, попробовать стоит. Мы попросим данные о соискательницах на роль моделек… Они, по идее, должны заполнять анкеты, а там адреса, телефоны, хобби, любимое блюдо и так далее. Скажем, за последние два года. А также фамилия мастера, то есть фотографа. Таким образом, мы выловим его клиенток. Частично, потому что существуют всякие непредвиденные случайности. Но это неважно, нам достаточно двух-трех имен.

– И что это докажет?

– Я не знаю, Савелий. Я даже не знаю, на какой результат мы можем рассчитывать. Кроме того, что возможно, были и другие жертвы. Но если мы найдем тех, кто жив-здоров, я бы с удовольствием с ними поговорил и постарался понять, почему он их не тронул. И вообще, хотелось бы послушать, что они скажут об Устинове. Добавить штрих к портрету маньяка, образно выражаясь. Ты как, одобряешь? Думаешь, стоит?

Савелий снова задумался. Он нахмурился, пожевал губами, пригладил жидкие пегие прядки на макушке и только потом сказал:

– Думаю, стоит. Коле скажем?

– Нечего пока говорить. Тем более ты сам знаешь, как он относится к нашей самодеятельности. – Федор потрогал голову. – Давай сначала получим результат, осмыслим, а потом поговорим.

– С чего начнем? – деловито спросил Савелий.

– С Игорька и Рощика. Надо бы мне лично, конечно…

Савелий замахал руками:

– И не думай, Федя! Тебе нужно лежать! Давай подождем.

Федор задумчиво рассматривал Савелия.

– Или тебе, – сказал он наконец. – Пойдешь?

– Я? Но я… как же, – опешил Савелий, который чувствовал себя неуверенно с чужими. – Даже не знаю! Может, позвонить или по электронке?

– Можно, Савелий. Но! Личные контакты предпочтительнее, желательно видеть глаза собеседника, тогда легче достичь консенсуса. Ты смотришь ему в глаза… или ей и излагаешь. Можешь молоть любую чушь, не суть, главное, смотреть в глаза.

– Какую чушь? – не понял Савелий.

– Любую. Тем более у нас не чушь, а наоборот, серьезные намерения. В смысле, вопросы. Ты приходишь к Игорьку Нгелу-Икеара, передаешь от меня привет и говоришь, что Федор Алексеев просил помочь, а затем излагаешь. Скажешь с важным видом, что для оперативных разработок нужны данные девушек, которые приходили наниматься моделями с портфолио из фотоателье Вадима Устинова. То есть, возможно, приходили. Сможешь?

– Смогу, наверное, – с сомнением произнес Савелий, который боялся дамских магазинов и шопинга, не говоря уже о Домах моделей, в которых он никогда не был. – А если к ним никто не приходил?

– Отрицательный ответ тоже результат. А потом ты отправишься к Рощику и задашь ему тот же вопрос. Мы как рыбаки, Савелий, забросим невод и посмотрим, что будет. Если повезет, поймаем рыбу. Начнем с Игорька. Я позвоню ему и скажу, что придет мой друг Савелий Зотов, очень хороший человек…

Савелий, все еще сомневаясь, неуверенно кивнул. Федор откинулся на подушки и закрыл глаза. Он устал.

– Только я сначала на работу, – сказал Савелий.

Федор не ответил, он уже спал.

Глава 25

Вечерний балаган

Федор благополучно проспал до вечера. Разбудил его звук открывшейся входной двери и голоса в прихожей. Он прислушался. Глуховатый голос Савелия он узнал сразу, голос второго человека был ему незнаком или смутно знаком. Бубнящий невнятно голос Савелия и громкий самоуверенный голос неизвестного. Неизвестного? Еще как известного, вдруг понял Федор. С силой проведя ладонями по лицу, он попытался подняться, прислушиваясь к ощущениям. Тошнота, кажется, прошла, но голова еще кружилась. Он уселся, пригладил волосы, подавил ухмылку при мысли, что Савелий справился с заданием сверх ожидания, и уставился на дверь. В прихожей шумно раздевались и топали ногами, стряхивая снег. Дверь распахнулась, и на пороге картинно застыл высокий тонкий негр с бритой головой.

– Федичка! Бон суар! – вскричал негр, бросаясь к Федору. Обнял его и расцеловал в обе щеки. Как всегда, Федор не успел уклониться – он застыл, ожидая приступа головокружения. Но голова была на удивление свежей. От негра пахло пряным парфюмом, кожей и снегом. Был он одет, как всегда, необычно, с творческим огоньком – лиловые кожаные штаны и такой же камзол с кружевным воротником цвета сливочного мороженого. В ухе мягко светилась платиновая серьга.

– Игорек! – обрадовался Федор. – Не ожидал! Откуда ты взялся?

Регина Чумарова и Игорек Нгелу-Икеара были совладельцами местного Дома моделей «Икеара-Регия», вечными соперниками, заклятыми врагами, не упускающими случая вставить друг дружке фитиля. Оба были также друзьями Федора. Вместе их держал лишь шкурный интерес, как называла их симбиоз не стесняющаяся в выражениях грубиянка Регина, причем пьющая. Чертушка Игорек тащил на себе творческую часть симбиоза, а монстр Регина отвечала за бухгалтерию и снабжение. Принцип разделения труда часто давал сбой, и парочка сцеплялась из-за сфер влияния. Федор подозревал, что все обстоит не так драматично, как кажется, и в известной мере это работа на публику и выброс лишней энергии, что устраивало обоих, так как Регина и Игорек были людьми вспыльчивыми, горячими, крикливыми, бойцами, одним словом. Оба очень любили и ревновали Федора, при случае жалуясь ему на «этого недоделанного шибздика Чертушку» и на «ядовитого монстра Регину», а также взапуски сплетничали. Федор держался дипломатом, не принимал ничьей стороны, за что был ценим и уважаем обоими. А также иногда призывался в качестве арбитра.

Познакомились они несколько лет назад, когда Федор еще ходил в капитанах полиции, во время расследования дела об убийстве местной тележурналистки[2]. И с тех пор дружили, время от времени пересекаясь по делу и просто так, для удовольствия. Кроме того, оба не теряли надежды заполучить Федора в качестве мужской модели. Капитан Коля Астахов, соответственно, не упускал возможности потоптаться по хребту Федора насчет нового витка карьеры, а Савелий, хоть и считал, что Федор украсит собой любой показ, тем не менее осторожно намекал, что не философское это дело дефилировать на публике. Федор же загадочно молчал.

– Меня привел твой друг Савушка. Федечка, что случилось? – простонал Игорек, падая в кресло рядом с диваном. – Твой друг рассказал, что тебя чуть не убили! Сексуальный маньяк! Ужас! Куда мы идем! Но я не понимаю, почему ты, профессор философии, занимаешься сексуальными маньяками? Разве больше некому? А что капитан Астахов? Неужели во всей полиции не нашлось никого против этого маньяка?

– Так получилось, Игорек. Я уже в норме. Как там Регина?

– Что этому монстру сделается, – махнул рукой Игорек. – Жива-здорова, лакает как верблюд, характер портится с каждым днем, собралась замуж, представляешь?

– Регина? Замуж? За кого?

– За одного идиота! Одноклассник, встретились в Интернете, вспыхнула страсть, воспоминания, юность, лучшие годы жизни! Учитель физики и математики, до сих пор не женат. Она раздухарилась, будет, мол, бухгалтерию вести, концы в воду прятать, свой человек. Познакомила с коллективом… – Игорек фыркнул.

– Ну и как?

– Никак. Плюгавый заморыш, одет ужасно, с базара, корейские джинсы и обвисший свитер. Петр Петрович зовут. Жалко мне его стало, Федор, просто до слез! Не знает чувак, куда лезет. Я с ним перекинулся парой слов, ничего мужичок, не дурак, мне понравился. Говорю ему, вы что, Петя, детей от Регины хотите? В вашем возрасте? Он глазки вылупил, каких детей, спрашивает, почему это сразу детей? А зачем тогда жениться, задаю встречный вопрос. Зачем лезть под пресс? Жить надоело? Свобода надоела? Вы себе не представляете, что это за монстр! Он не понял, рот открыл, нахмурился – типа соображает. Хотел я ему глаза открыть, но тут подплыла мадам, уже подшофе, говорит, ага, вы уже познакомились, ребята, пошли, дернем за светлое будущее. Мы и пошли. Одно хорошо – Петя не дурак принять. Будут кирять на пару, хоть что-то общее, кроме сопливого детства.

– Ребята, я вам сейчас чайку! – вклинился в разговор Савелий. Он стоял на пороге, потирая замерзшие руки. – Федя, как ты?

– Хорошо, Савелий. А перекусить у нас есть?

– Ой, а как же! – всплеснул руками Игорек. – Я притащил целую торбу! И принять! Бутылек! Савик, тебе помочь?

– Не нужно, я сам, – сказал Савелий сухо. – Развлекай Федю.

Было видно невооруженным глазом, что Савелий недоволен. Во-первых, Игорек без приглашения увязался за ним следом, во-вторых, трещал без продыху, а прямо сейчас добавилось и «в-третьих» – дурацкие производные от его собственного имени: Савушка и Савик! Два придурка. Он поправил Игорька, сказал, что он Савелий, а не… как-нибудь иначе. Игорек ответил «Ага!», но не внял. Кроме того, Федору нужен покой и ничего, кроме ромашкового чая, и уж тем более никаких «бутыльков», как выразился Игорек. Был Савелий также недоволен собой, так как не сумел сказать твердое «нет» этому стиляге в лиловых штанах и пиджаке с кружевами. Нет, мол, к Федору пока нельзя, и баста. И главное, щебечет как на птичьем базаре!

– Игорек, а что по нашему делу? – Федор сгорал от нетерпения узнать результаты похода Савелия. – Что-нибудь есть?

– А как же! Есть! У меня с собой вся информация! – Он покопался в большой кожаной сумке, вытащил папку и протянул Федору: – Вуаля!

Федор раскрыл папку и увидел большие цветные фотографии в прозрачных кейсах. Три кейса, в каждом по несколько фотографий, на обложках имена: Инга; Кристина; Лолита. В разных одежках, в причудливых интерьерах, в вычурных позах. Фотографии были хороши, это было видно невооруженным глазом. Мастер «выжал» из простеньких незначительных личиков провинциальных красоток то, чего там отродясь не было: естественность, мысль, легкую иронию. Полуулыбка, наклоненная шаловливо головка, чуть нахмуренная бровь, лукавый взгляд… Хороши!

– Это все Вадим Устинов? – недоверчиво спросил Федор.

– Он самый. Классный художник, удивительно, что никто о нем не знает. Мордашки простенькие, а сделал королев! Я даже не поверил, говорю, откуда такое чудо? Одна из них узнала от подружки, хороший фотограф, но отказывается брать работу, не хочет, не интересно, занят другими делами. В смысле, не профи. Она пробилась к нему, выпросила… Он даже денег не взял, представляешь? Это в наше-то меркантильное время! Сработал задаром.

– Когда это было?

– Инга пришла к нам год назад, где-то в середине осени. Дата на анкетке, посмотри. Кристина и Лолита… Лолита! – Игорек фыркнул и закатил глаза. – Эти в феврале, уже в этом году. Мы как раз готовили весенне-летний буклет, а наш Ванечка Денисенко очень некстати ушел в запой. Есть еще парочка неплохих ребят, но на буклет не тянут. На фотки в стенгазету тянут, а на буклет нет. А тут барышни с продукцией неизвестного маэстро как снег на голову. Я бросился звонить этому Вадиму Устинову – не отвечает. Я по адресу – он в Посадовке живет, девчонки сказали, там у него студия, на дому, – пусто, дом закрыт, окна темные. Я по соседям, говорят, должно, в командировке, он, мол, часто уезжает. Дозвонился только в начале марта, говорю, надо встретиться, есть деловое предложение. А он говорит, не могу, занят, заканчиваю заказ, на выезде. Он, оказывается, чучела делает. Я так и сел! Представляешь, Федя, чучела! Позвоните позже, говорит, но вообще-то я фотографией только для себя занимаюсь, так что даже не знаю, что вам сказать…

– Ты звонил?

– Я? Звонил, конечно! Ты меня знаешь, Федя, я как задумал что… Короче, натравил я на него Регину, сказал, что не от мира сего, работает чуть не задаром, надо брать. Она как услыхала, что задаром, поперла как танк. Жлобиха та еще. Тем более Иван капризный стал, говорит, женщины его больше не вставляют, а наоборот, его волнует философия бытия. В смысле, гламур ему больше не интересен, тошнит, кукляшки безмозглые, все на одну физию и нет правды жизни. Между нами, говорят, он опять в разводе. Звоним Устинову. А Устинов то занят, то вовсе не отвечает. В итоге буклет сделал Иван, упросили, в ногах валялись! Маэстро, как водится, выеживался, капризы строил… Честное слово, так бы и врезал! А куда было деваться? Тут вдруг нарисовался Устинов, как черт из коробочки – можем встретиться, говорит, если очень надо. Извините, говорит, был страшно занят, теперь освободился. Договорились о встрече у нас в Доме, но он так и не появился. Регина рвала и метала, да и я подумал, все, с меня хватит. Удивительно несамостоятельный чел.

– То есть ты его не видел?

– Говорю же, он не пришел! Странная личность, речь невнятная, медленная, голос глухой и, главное, врет, не держит слова…

– А что говорят девушки?

– Ничего не говорят. Молчал все время, не пытался приставать, рук не распускал. Старый уже, хмурый, небритый. Долго думает, смотрит исподлобья, просто мерит взглядом, аж мурашки по спине. Потом вдруг говорит, сядь сюда, голову поверни, смотри в сторону, расслабься, закрой рот, поправь волосы… И денег не взял, что самое удивительное.

– На когда была назначена встреча?

– На пятнадцатое мая.

– А договаривались вы когда?

– Недели за две, он сказал, что заканчивает кое-что и раньше никак. Зачем он тебе, Федичка? Проходит по делу? Савик сказал, что он маньяк. Знаешь, Федя, я бы не удивился, честное слово! И, главное, врет все время!

– Пока ничего не известно, Игорек. Мы не знаем. Как ты понимаешь, это между нами, – добавил Федор. – «Ну, Савик, погоди!» – последнее про себя.

– Ой, да разве ж я не понимаю! – всплеснул руками Игорек. – Будь спок, Федичка, буду молчать как глухонемой крот, ты меня знаешь. А девчонки тебе зачем?

– Хотел поговорить, на всякий случай. Может, вспомнят что-нибудь интересное. Может, знакомы с другими девушками. Ты их взял к себе?

– Фотки классные, а девочки слабоваты, их учить и учить, да и габариты, извините, подвиньтесь. А что он сотворил, этот Устинов? Убил кого?

– Мы не знаем, – повторил Федор. – Пока собираем информацию.

– Тайна следствия, – хихикнул Игорек, играя бровкой. – А если он снова объявится?

– Если объявится, позвони, – сказал Федор. – Фотографии я пока подержу у себя, не против?

Игорек кивнул. Из кухни появился озабоченный Савелий:

– Федя, ты не устал? – На Игорька он не смотрел.

Федор не успел ответить, как раздался звонок в дверь. Мужчины переглянулись.

– Я сейчас!

Савелий побежал в прихожую. Хлопнула дверь, и они услышали громкий высокий голос, не то женский, не то мужской, топанье и смех. На пороге появился новый гость. Это был известный в городе кутюрье Рощенко, Рощик для своих. Хозяин «Белого лотоса». В неизменной красной бейсболке козырьком назад, в белых необъятных шароварах и желтом свитере до колен. Через плечо у него висела пестрая холщовая торба. При виде конкурирующей фирмы он застыл соляным столбом, с его радостной физиономии сползла улыбка. Игорек, раздувая ноздри крупного носа, мерил соперника вызывающим взглядом. Они напоминали петухов, готовых к драке. Или комическую пару – Толстого и Тонкого. Рощик был необъятен в своем огромном свитере, а Игорек, наоборот, тонок и длинен.

– Рощик! – радостно вскричал Федор. – Молодец, что пришел! Заходи, дорогой, гостем будешь! Садись!

Рощик вошел, с замороженным лицом уселся на свободный стул.

– Вы знакомы, ребята? Конечно, знакомы. Как я рад, честное слово! Порадовали больного, даже не ожидал! – разливался Федор, забавляясь от души.

– Федя, что случилось? – спросил Рощик. – Савелий сказал, ты напоролся на засаду?

«Ну, Савик, погоди!» – подумал Федор и ответил: – Ну… как тебе сказать…

– Это тайна следствия! – важно заявил Игорек. – Не все можно рассказать, мой друг.

– А ты, конечно, уже в курсе? – повернулся к нему Рощик. – Впереди планеты всей!

– Я подготовил для Феди следственные материалы.

– Я тоже… следственные материалы. Вот! – Рощик вытащил из торбы пластиковую папку и протянул Федору.

Федор раскрыл папку, достал фотографии. Рощик принес в клювике всего-навсего одну девушку по имени Ирэн. Фотографии были выполнены мастерски, и было в них нечто… Деликатность, тонкость – то, что отличало Устинова от других. Свой почерк, манера, стиль. Он создал на пустом месте прекрасных женщин, сумев высветить скрытое или создать то, чего не было изначально. И это было удивительно! Сыч и нелюдим, убийца не должен был обладать таким даром! Он сумел увидеть женщину в затрапезной девчонке, он был… творец. И Федор подумал, уже в который раз, что дар – не заслуга за добродетели, не награда, а всего-навсего случайность. Такая же, как оторвавшаяся на самом интересном месте пуговица, кожура банана, на которой можно навернуться, перегоревшая лампочка и застрявший между этажами лифт. С точки зрения «теории случайностей» разницы нет. Ему пришло в голову, что работы Устинова не что иное, как его тоска по женщине и одиночество. А еще, пожалуй, стремление к пределу, к совершенству… А что для него совершенство? Наверное, то, что останется, в отличие от бренной плоти, которая прах и тлен. Неживая натура. И стеклянные куклы сюда вписывались как нельзя лучше.

А кроме того, история знает немало гениев-убийц…

– Можно? – Игорек взял фотографии. – Классный мастер! Ты его знаешь?

– Это Вадим Устинов, – процедил Рощик. – Лично незнаком. Пытался, но не вышло. А ты?

– Та же история. Мотал кишки, а на связь так и не вышел. Странная личность.

– Федя, это он тебя? – спросил Рощик. – Савелий сказал, что тебя ранили!

– Не будем о грустном, Рощик, – поспешил Федор. – Ребята, нужно принести из кухни стол! Савелий стряпает ужин, посидим, поговорим… Справитесь?

Рощик, не глядя на Игорька, потопал на кухню. Игорек припустил следом.

Из кухни показался озабоченный Савелий:

– Федя, ты сказал принести стол?

– Сказал. Мы не поместимся на кухне.

– Разве они не уходят? – ревниво спросил Савелий. – Ты еще слабый, тебе нужно отдыхать.

– Савелий, мне нужны положительные эмоции и общение, и вообще я люблю гостей. А потом мы с тобой обсудим план действий. Мне нужна твоя светлая голова.

Игорек и Рощик, не глядя друг на друга, втащили стол; недовольный Савелий достал из серванта скатерть.

– Ребята, тарелки! – скомандовал Федор. – Игорек, доставай приборы.

…Они хорошо сидели. Игорек и Рощик даже перекинулись парой фраз. Савелий хлопотал с нехитрой закуской, Игорек разливал принесенный ликер, сладкий как мечта.

– За нашего Федичку! – провозглашал он громко, и вся компания дружно чокалась бокалами.

Савелий тревожно поглядывал на Федора, ему казалось, у того усталый вид, что он похудел, побледнел и осунулся. Он не сводил с Федора озабоченного взгляда и подкладывал ему всякие аппетитные кусочки и незаметно отодвигал полный бокал, потому что доктор запретил пить.

Игорек болтал без устали; Рощик перестал дуться, снял бейсбольную шапочку, стащил свой безразмерный свитер и остался в полосатой тельняшке – ему было жарко, – и тоже болтал; они перебивали друг друга и иногда говорили дуэтом.

Федор думал о Вадиме Устинове, мучительно морщился, пытаясь схватить ускользающую мысль, машинально жевал, не замечая, что именно, осторожно глотал, прислушиваясь к слабой боли в затылке. Поглядывал на кейсы с фотографиями, разложенные на диване, прикидывая, с чего начать.

В разгар веселья снова раздался звонок – пришел новый гость. Савелий побежал открывать. Снова топанье, шмыганье носом, треск вешалки, не привыкшей к такому количеству одежды, и на пороге возник капитан Астахов собственной персоной, явив обществу обветренную физиономию и красные с мороза уши.

– Честной компании привет! – произнес он после секундного замешательства. – Гуляем? Празднуем? И хоть бы слово! Савелий!

– Коля, мы не собирались! – воскликнул Савелий. – Случайно вышло. Садись!

Капитан уселся, потер руки и сказал:

– Какие люди! Привет, Игорек! Рощик! Как там моя Ирка?

– Ирочка умница, – важно сказал Рощик. – Надежный и старательный работник, мы собираемся поощрить ее к Новому году. А вы что, ребята, маньяка ловите?

– Маньяка? – преувеличенно удивился капитан. – Сказал кто?

– Савелий! – сказал Рощик.

– Савик! – не отстал от него Игорек.

Савелий побагровел и пробормотал:

– Ну, я… это… в смысле… – После чего замолчал.

Астахов перевел взгляд на Федора, тот, ухмыляясь, пожал плечами.

– Что, собственно, здесь происходит? – спросил капитан. – Савелий!

– Федя попросил поговорить с Игорьком и Рощиком про моделек, – сказал Савелий.

– Про каких еще моделек?

– Которых снимал Вадим Устинов.

– Федор!

– Коля, давай не сейчас. У нас гости.

– У вас гости, – повторил Астахов таким тоном, что Рощик и Игорек, переглянувшись, как по команде, поднялись.

– Мы, наверное, уже пойдем, Федичка. Поправляйся! – сказал Игорек. – Рощик, идешь?

Савелий отправился провожать гостей, а капитан смахнул себе в тарелку все, что оставалось на столе, достал из папки бутылку водки, потянулся за хлебом. Налил водки в фужер.

– За тебя, философ!

Федор собрал с дивана папки с фотографиями, положил на стол:

– Это работа Вадима Устинова, Коля. Кроме известных нам четырех девушек, он предположительно работал еще с четырьмя – это те, на которых мы вышли. Возможно, моделей было больше. Нам с Савелием пришло в голову поговорить с Игорьком и Рощиком, и оказалось, что к ним приходили девушки с портфолио от Вадима Устинова.

– Портфо-о-лио, – протянул капитан. – От Устинова? И что это доказывает?

– Это доказывает, что он убивал избирательно, а не всех, с кем работал. Значит, были у него какие-то критерии отбора.

– Ну и?..

– Пока не знаю. Что-то брезжит…

– Мутно-философское? – подсказал капитан, пошевелив пальцами. – А Савелий, значит, рассказывает про маньяка всем встречным-поперечным? Включая это трепло Рощика и твоего недоделанного дружбана Игорька? И завтра весь город будет в курсе? Заигрались вы, ребята, как я посмотрю. Савелий, иди сюда! – позвал он, и смущенный Савелий бочком проскользнул за стол.

– Ушли?

– Ушли. Коля, ты не думай, я им ничего не сказал, они сами догадались. Почти…

– Что вы затеяли? Федор, тебе мало Посадовки? Лежи спокойно, лечись. А ты, Савелий… не ожидал! Федор, ладно, философ, что с него взять, но ты-то! Ты семьянин, у тебя жена, дети! – Капитан с удовольствием назидал беспутных друзей, войдя в роль старшего товарища.

– Коля, надо обыскать половину Максима, – перебил его Федор. – Вадим приходил не к себе, он приходил к Максиму, то, что ему нужно, – на половине Устинова-младшего. Обязательно! И еще… – Федор потрогал голову, чувствуя, как возвращается пульсирующая боль в затылке.

– Что, Федя? – встрепенулся Савелий. – Тебе плохо?

– Мне хорошо, Савелий, не перебивай, а то собьешь с мысли. И еще… мне нужны бумаги Устинова…

– Тебе лежать нужно, а не бумаги, – сказал Астахов.

– Коля, это важно! Мне нужны… Нужна книга, куда он записывал свои расчеты… вроде бухгалтерии…

– Но он же не брал с них денег! – ляпнул Савелий.

– С кого? – спросил капитан. – С кого он не брал денег?

– С девушек! Игорек сказал, он не брал.

– Подожди, Савелий… – пробормотал Федор, потирая лоб. – Гроссбух, как-то так… Сделаешь, Коля? И еще… подожди…

– Не помню никакого гроссбуха, – задумался капитан. – Не было, точно. Ты же сам видел. Может, в компьютере, но его тоже не было.

– Может. Но хоть что-то, черновик… сделки, заказы, заметки, а потом он переносил все в компьютер.

– На хрен тебе?

– Хочу посмотреть… – Федор откинулся на подушки и закрыл глаза.

Николай посмотрел на Савелия, тот ответил ему скорбным взглядом.

…Федор спал; сквозь некрепкий еще сон он слышал звяканье посуды, шум льющейся воды, бубнение знакомых голосов – друзья возились на кухне с посудой. Капитан зудел и воспитывал, Савелий оправдывался…

Глава 26

Сестра

Самое тяжелое – выходные дни. Тоня пыталась занять себя хоть чем-нибудь: уборкой антресолей и кладовок, где и так царил идеальный порядок, приготовлением космического торта из Интернета или перемыванием хрусталя из серванта. Она приносила зеленый пластиковый таз, полный мыльной воды, опускала туда вазочки и бокалы, ополаскивала из чайника и тщательно вытирала бумажным полотенцем. Потом наступал черед серебра и мельхиора: пары старинных прабабкиных подсвечников и массивных старомодных столовых приборов, которыми лет сорок как никто не пользовался. Их Тоня чистила специальной пастой. Она включала музыку, совсем тихо, что-нибудь инструментальное, легкое, спокойное, или телевизор, тоже тихо, чтобы не пропустить звонок в дверь. Иногда ей казалось, что в дверь звонят, и она застывала на долгую минуту, потом бежала в прихожую и распахивала дверь. На лестничной площадке было пусто. Тоня возвращалась в комнату, садилась на диван. Бормотал телевизор, выкипал на плите чайник, на столе стояли хрустальные вазочки из серванта. Тоня сидела, прижимая к себе диванную подушку, уставившись в пол, вспоминая. Вспоминая, как было когда-то, когда была Юлечка.

…Они вскакивали ни свет ни заря, летели на рынок, набивали сумки зеленью, первой редиской, творогом, клубникой, всякими вкусными копченостями из лавки «Монастырская трапеза», возвращались, делали бутерброды и отправлялись на речку. По пешеходному мосту на ту сторону, подальше, туда, где нет толпы и орущей музыки. Приходили Конкорда и ребята из школы танцев.

Солнце жарило в полный накал, глазам было больно от сверкания реки, воздух пропах разогретым на солнце ивняком, ветерок приносил с луга запахи цветов; а если дул от главного пляжа, то вонь горящих шашлыков. Шутили, смеялись. Конкорда, в старомодном купальнике с юбочкой, розовом с золотом, тощая и жилистая, в широкополой кружевной шляпе и громадных черных очках, была похожа на экзотическую стрекозу; парни, малиновые от солнца, играли в мяч – речное эхо уносило в луга звонкие шлепки ладоней; девочки, в тени ивовых зарослей, раскладывали на скатерти снедь – разносился запах зелени, свежего хлеба, копченого мяса; расставляли стаканы; в импровизированном холодильнике – в мокром песке на мелком месте закапывали бутылки с вином. Девушкам помогал мужчина постарше, тоже ученик, как называет их всех Конкорда, – спокойный, молчаливый, сноровистый… как его? Вадим! Тоня помнит, как спросила Юлечку, что за человек, и Юлечка ответила, что он нормальный дядька, только малость неповоротливый. Но это ничего, сказала Юлечка, Конкорда сделает из него человека. Ты бы присмотрелась, Тонда… Она называла ее Тонда! Ты бы присмотрелась, Тонда, он не женат. И богатый! Свой дом, полно заказов. Заказов? – спросила она. Каких заказов? Он чучельник, ответила, смеясь, Юлечка. Зовут Вадим. Набивает чучела, оказывается, за это хорошо платят. Чучельник? Какой ужас! Тоня несколько раз ловила на себе его взгляд и, в свою очередь, исподтишка рассматривала его… Однажды глаза их встретились, и она вспыхнула. Юлечка потом поддразнивала ее…

Это было начало мая, погода стояла вполне летняя. Больше она не видела этого мужчину…

И прошлым летом… тоже. Тоня вздыхает, вытирает слезы. Там был один мальчик… молодой человек, Леня, все время вертелся около Юлечки, и она, Тоня, ревниво присматривалась к нему и прикидывала, а что, если… Но Юлечка сказала, что Ленька клоун! Она хохотала, когда она, Тоня, осторожно сказала, что он ей нравится, веселый, и профессия хорошая… Тоня словно слышит смех Юлечки и ее слова: «Тонда, ты что! Ленька клоун!» Ну и что, что клоун? Зато с ним весело и человек хороший и добрый. А потом Леня привел свою девушку… Дашу, кажется, которой до Юлечки как до неба. Тоня исподтишка рассматривала Дашу, и та казалась ей манерной и скучной. Даша пришла всего раз, а потом Леня ушел из школы. Конкорда приставала к Даше, чтобы она записалась на танцы, доказывала, что это потрясающе красиво, что она и Леня замечательная пара, что танцы воспитывают характер, ловкость, сноровку, даже походку и что она, Конкорда, сразу определит в человеке танцора. Вам, деточка, обязательно нужно танцевать, заливалась Конкорда, вы сутулитесь и пару кило сбросить не помешает. Даша тогда помрачнела, пошепталась с Леней, и вскоре они ушли. А к концу лета ушел из школы Леня. Это было прошлой осенью. А потом и Юлечка сказала, что бросит. Как она, Тоня, ее уговаривала! Допытывалась, ты из-за Леньки? Юлечка смеялась и говорила, что нужно учиться, да и вообще… Что вообще? Я выросла, отвечала Юлечка, я уже большая…

Большая! Тоня невольно улыбается. Для нее Юлечка навсегда останется маленькой испуганной девочкой, сиротой…

Ох уж эта Конкорда! Классная тетка, но никудышний дипломат, как влепит в лоб, так хоть стой, хоть падай! Прямая, как рельса, говорила Юлечка. Она любила Конкорду… Ученики все ее любили… любят…

Тоня закрывает лицо руками и плачет. Она всхлипывает, вытирает слезы, перед мысленным взором ее солнечный день, горячий желтый песок, резвые моторки, после которых остаются длинный пенный след и волны… Юлечка в бирюзовом купальнике, открытом, без бретелек, со стразиками, отражающими солнечный свет. Ее, Тонин, подарок. За стол, командует Конкорда и делает пируэт. И снова хохот, шуточки, тосты! За школу танцев! За Стеллу Гавриловну! За победу на конкурсе! За нас!

Она застывает на пороге сестриной комнаты. Здесь царит идеальный порядок, сверкает паркетный пол, на фигурках фарфоровых зверушек ни следа пыли; мягкие игрушки – медвежонок в бейсбольной шапочке, кукла Мальвина, забавный хорек в платье невесты. Тоня представляет себе, как Юлечка звонит в дверь, входит, они обнимаются, смеются и плачут…

Тоня заставляет себя выйти из дома. Бессмысленно бредет по улице, не обращая внимания на витрины, не замечая прохожих. Она заходит в Спасо-Преображенский собор, покупает тонкие темно-желтые свечки, затепляет их от горящих. За мамочку, за Юлечку. Прости, мамочка, шепчет она, за то, что не уберегла… Прости!

Рядом с ней останавливается мужчина, она видит его руку, втыкающую горящую свечку в песок. Он шепчет что-то. Запах расплавленного воска плывет в полутемном пространстве, мерцают скорбные лики, сквознячок чуть раскачивает ажурную люстру, свисающую на длинной цепи с куполообразного потолка…

Она поворачивает голову, глаза их встречаются. Молодой парень с заплаканными глазами. Повинуясь порыву, Тоня спрашивает:

– Вы потеряли близкого человека?

Парень кивает. Они стоят молча. Оплывают свечи, от них идет тепло, с них стекают тяжелые капли горячего воска, застывая в песке причудливыми корявыми наростами. Пламя колеблется в струях воздуха – кажется, собор наполнен невидимыми, парящими в пространстве монадами, на лету касающимися крыльями огня…

Выходят они вместе, усаживаются на лавочку напротив собора. День неприветлив и холоден, чувствуются близкие сумерки, хотя только середина дня. В складках земли курится влажный туман; мокрые почерневшие листья пахнут тленом. Перед ними сияет громада собора, слабо угадываются наверху золотые конусы.

– Как вас зовут? – спрашивает парень.

Тоня называет себя.

– А я Максим, – говорит он. – Холодно…

– Холодно, – соглашается Тоня и зябко поводит плечами.

– Может, посидим где-нибудь? Тут есть кафе, я проходил, еще открыто. Наверное, завтра последнее воскресенье и закроют на зиму. До весны.

Они неторопливо идут по мокрой аллее. Мрачно чернеют чугунные пушки, под черными елями разбросаны рваные лоскуты снега, печально поникла тускло-зеленая трава на газонах, и сизый туман заполняет щели и низинки. Иногда с дерева громко плюхается увесистая капля – сконденсированный туман…

В парковом кафе холодно и сыро. Пара молодых людей сидит в углу. Девушка в фартучке поверх шубки готовит им кофе. К удивлению, он вовсе не плох. Максим приносит стаканчики, ставит на стол, дует на пальцы – горячо. Тоня невольно смеется, забывая о своих горестях.

Они пьют кофе, грея ладони о стаканчики.

– Что у вас случилось? – спрашивает Тоня.

– Моего брата обвиняют в преступлении, – говорит Максим. – Я не верю, что он виноват. Меня таскают на допросы, я им не верю. – Он махнул рукой. – В церкви вы плакали…

– У меня пропала сестричка, уже три месяца… – Тоня с усилием сглатывает, пытаясь удержаться от слез.

– Ее ищут?

– Не знаю. Мне никто не звонит, а когда я звоню, говорят, что ищут. Я им тоже не верю… Утром она ушла из дома и больше не вернулась. – Тоня все-таки заплакала.

Максим протянул салфетку.

– Тонечка, она найдется, честное слово! Я понимаю, люди пропадают в больших городах… А у нас… куда тут пропадать? А ее подружки?

– Никто ничего не знает. Где же она?

– Ну, мало ли… А парень у нее был? Может, уехали вместе…

– Ну что вы! Юлечка сказала бы! Мы были очень близки, мы же сестры. Мама умерла, когда Юлечка была совсем маленькой. Она девочка серьезная, хорошо училась… на юриста.

– А мы с братом не были близки, мы как чужие. Может, потому, что у нас разные отцы. Брат человек в себе, ему никто не нужен, мы даже видимся редко, но сейчас я готов сделать все, чтобы помочь ему. Я боюсь за него, они могут убить его…

– Кто? – испуганно выдохнула Тоня.

– Полиция! Им, главное, повесить на кого-нибудь. А чтобы наверняка, убьют при задержании. Говорят, бывает и так.

– Так его не арестовали?

– Нет, они не могут его найти. Потому и тягают меня. Я не знаю, где он. А если бы знал… не признался бы. Но я правда не знаю.

Он смотрел на нее несчастными глазами, и Тоне захотелось утешить его. Она погладила его по руке…

Максим проводил ее до дома, они постояли у подъезда, и Тоня уже прикидывала, как дать ему понять поделикатнее, что они расстанутся здесь и звать его в гости она не собирается. Максим, кажется, понял.

– Тонечка, спасибо вам! – сказал он, целуя ей пальцы. – Знаете, мне даже поговорить не с кем, не всякому расскажешь про брата. Люди не любят неудачников. Человек не должен быть один, а я сейчас остался один. Я не могу с друзьями, они валяют дурака, смеются, а у меня одна мысль: господи, где брат? Поймали? Ранили? Что с ним? Он не звонит, наверное, боится прослушки.

– Не переживайте, Максим, нужно надеяться. Я надеюсь. Я вижу, в полиции не верят, что Юлечка вернется… А я верю и надеюсь. Спасибо за кофе и за участие, мне тоже не с кем поговорить. И спать я перестала, лежу до утра, думаю, где она, что с ней…

– Приходите в парк завтра, по прогнозу тепло и солнце. Приглашаю вас на кофе. Придете? – Он, улыбаясь, смотрел на нее.

– Нет, это я вас приглашаю! – сказала Тоня. – Спасибо. Я не могу дома… В будни прихожу поздно, уставшая, а в выходные хуже всего. Слоняюсь без дела или сижу, прислушиваюсь к шагам на лестнице, даже читать не могу, все жду Юлечку. Я чувствую, что она жива, понимаете? Я чувствую… здесь! – Тоня положила руку на сердце. – Она вернется!

Максим с улыбкой смотрел на девушку…

Глава 27

Оперативный анализ и новая авантюра

На другой день после посиделок Федор проснулся бодрым, что его удивило. Он прислушался к ощущениям – боли в затылке, кажется, не было. Он осторожно приподнялся, ожидая приступа головокружения. Но голова была ясной, мысли не наползали друг на дружку, превращая мыслительный процесс в кашу. Часы показывали восемь утра.

Он взял с тумбочки телефон. Капитан Астахов отозвался недовольным голосом:

– Неймется? Я еще сплю, давай через пару часиков. Суббота… помнишь?

– Подожди, Коля, что с обыском?

– С каким обыском?

– Половины Максима, мы вчера обсуждали.

– Это ты обсуждал, а не мы. Там вокруг наши люди, Устинов туда больше не сунется. Проведем. А ты отдыхай давай, набирайся сил. Привет.

И наступила тишина. Федор чертыхнулся. Звякнул китайскими колокольчиками телефон. Это был Савелий.

– Федя, ты уже проснулся? Доброе утро! Как ты после вчерашнего? Я был против, Игорек сам напросился, а потом и Рощик. Тебе рано принимать гостей, ты еще нездоров, и я считаю… – Тон у Савелия был озабоченный.

– Доброе утро, Савелий! – перебил его Федор. – Я уже здоров и бодр. Ты молодец, провернул такую операцию с ребятами. Теперь осмыслим и добавим к профилю подозреваемого. Как Зося? Дети?

– Зося хорошо. И дети тоже. Федя, я сейчас приеду. Что купить? Чего тебе хочется? Хочешь овсяного печенья с изюмом?

Федора передернуло.

– Савелий, у меня все есть, не нужно печенья. Ты говорил, у тебя в издательстве аврал? Ну и работай себе на здоровье, не отвлекайся.

– Я все-таки приеду, Федя. Ты не вставай, тебе надо лежать, доктор сказал, еще неделю… – нудил Савелий.

– Ладно, – сдался Федор. – Тогда привези свежего кофе. Слышишь, Савелий? Кофе! – Он хотел добавить: «Иначе не появляйся!», но удержался, зная, как обидчив друг.

Тот примчался через полчаса. Открыл дверь ключом, выданным Федором, не заходя в комнату, пробежал на кухню. Включил кофейник. Появился на пороге в фартуке.

– Доброе утро! Ты как? Уже за компьютером? Доктор сказал, что пока…

– Сядь, Савелий, нужно поговорить. Капитан считает, что мы занимаемся всякой ерундой, а ты как считаешь?

– Ну, я… Федечка, а может, ему виднее? А у тебя травма, тебе отдыхать нужно. Даже не знаю, что сказать. Эти портфолио, что с ними теперь делать?

– Савелий, мы это обсуждали. У капитана свои методы, а у нас свои. Мы выйдем на девушек и расспросим о Вадиме Устинове. Это номер раз. Затем я позвоню коллеге второй жертвы, Евгении Абрамовой, спрошу, не вспомнила ли она чего-нибудь новенького. Это два. А кроме того, Савелий, мне пришло в голову, где еще может скрываться Устинов…

– Федя, а эта директриса школы танцев… – перебил Савелий.

– Конкорда!

– Ну да, Конкорда… сколько ей лет?

Федор долгую минуту рассматривал Савелия и наконец сказал:

– Около пятидесяти. Ты думаешь, между ними что-то есть?

– Гипотетически, Федя. Мы же все проверяем, сам сказал. Он ей нравится, это очевидно, она сказала «бедный человек», она позволила ему взять костюмы, и по возрасту он самый старший среди учеников.

– Ты прав, Савелий. Просто удивительно, но я подумал о том же. И если развить нашу совместную мысль, не кажется ли тебе, что Устинов может скрываться у Конкорды?

Савелий задумался. Потом сказал неуверенно:

– Но он же убийца, Федя. Она знает, что он убийца. Неужели она не боится, что он и ее…

– Женщины иногда совершают странные поступки, Савелий. Не знаю. Она относится к нему с симпатией, но одно дело симпатия, а другое прятать убийцу, ты прав. Трудно сказать…

– Она одинока, – сказал Савелий. – Устинов мог убедить ее, что любит… как-то так.

Теперь задумался Федор.

– Не похоже, что Устинов умеет обхаживать женщин, неразговорчивый, нелюдимый, неуверенный в себе. Но, с другой стороны… черт его знает!

– Есть женщины, которым это не нужно, – заметил Савелий. – Наоборот, он возбуждает жалость, а у них сильный материнский инстинкт. Ты знаешь, Федя, я думаю, его уже нет…

– В смысле? – удивился Федор.

– В смысле, он уже далеко. Конкорда могла дать ему денег, и он удрал.

– А зачем он приходил в Посадовку? Напрашивается только одна причина: он приходил за чем-то, что ему очень нужно. Мы это тоже обсуждали. И пока он это не получит, он не уедет. Я просил Колю обыскать половину Максима, но он сказал, чтобы я не занимался фигней, что Устинов туда больше не сунется, там везде оперативники. И я подумал, Савелий, что мы с тобой могли бы…

– Что? – испуганно выдохнул Савелий.

– Не бойся, Савелий, все в рамках закона. Для начала наведаться к Конкорде. Поговорить, посмотреть ей в глаза, если она дома, конечно.

– Что значит если она дома? – не понял Савелий.

– Ее ведь может не оказаться дома, правда?

– Тогда, может, в школу наведаться? – задумался Савелий.

– Вряд ли она прячет его в школе, там полно людей. Нет, Савелий, нужно идти к ней домой. Ты со мной?

– А Коля?

– Я же сказал, у него свои методы, у нас свои. Постоишь на улице.

– На улице? Почему на улице? – Савелий с тревогой вглядывался в лицо Федора, отгоняя от себя дурные мысли.

– На всякий случай.

– Ты боишься, что тебе станет плохо? – догадался Савелий.

Федор ухмыльнулся, подумав, что, жаль, нет капитана Астахова – вот кто получил бы кайф от всего этого сюра!

– Как-то так, Савелий… – неопределенно протянул он. – Кроме того, ты всегда сможешь дать знать, если кто-нибудь появится на горизонте.

– Кто? – Савелий все еще не понимал.

– Конкорда! Как только она появится на горизонте, дашь мне знать.

Савелий соображал, даже брови нахмурил.

– Ты хочешь… Что ты хочешь, Федя?

– Я хочу убедиться, что в ее квартире не прячется убийца, Савелий. Я пойду, а ты останешься… на стреме! – не удержался. – Сечешь?

– То есть ты без спроса влезешь в чужую квартиру? – ужаснулся Савелий. – А если он тебя опять? Не нравится мне эта затея, Федя. Давай лучше попросим Колю.

– У капитана выходной день, он спит. Неужели тебе неинтересно? Где мой кофе, кстати?

– Сейчас! – Савелий побежал на кухню. Вернулся с кружкой. – Вот! Попробуй, не очень крепкий? Врач сказал, что пока не нужно…

– Савелий, я прекрасно себя чувствую. Идешь со мной? Меня нужно подстраховать, в смысле, если что, позвонишь Коле. Кофе будешь? Чуть-чуть, для бодрости.

Савелий вздохнул.

…Они подошли к дому Конкорды, пятиэтажке рядом с Театральным сквером. Постояли, осматриваясь. Четырнадцатая квартира, как прикинул Федор, находилась в первом подъезде на третьем этаже.

– Откуда у тебя ее адрес? – запоздало спросил Савелий, которому было не по себе. Не только не по себе, но и страшно. Влезть в чужую квартиру уголовно наказуемое деяние, а вдруг сработает сигнализация и примчится патруль? Или там действительно прячется Вадим Устинов, и что тогда? Драка? Убийство? А что делать ему, Савелию? А вдруг вернется Конкорда? Федор, правда, позвонил в школу, спросил, есть ли сегодня занятия. Занятия есть, Конкорда при исполнении.

– Из адресного бюро. Вон скамейка, сядь и держи в поле зрения двор и подъезд. В случае чего, не звони, пошли эсэмэску. Помнишь, как выглядит Конкорда? А Устинов? Добро. Пожелай мне ни пуха ни пера.

– Ни пуха ни пера… – пробормотал Савелий. – Федя, ты там поосторожнее… пожалуйста. А код? – вдруг вспомнил он.

– К черту! – энергично ответствовал Федор.

Вопреки тайной надежде Савелия, он сумел открыть входную дверь. Махнул рукой Савелию и исчез в парадном. Савелий опустился на скамейку, достал носовой платок, вытер взмокший лоб. Он чувствовал, как по спине медленно и щекотно стекают влажные струйки. Только бы они не подрались, думал Савелий. Федор еще слабый, Устинов его услышит и нападет первым, неожиданно… Савелия трясло. Он достал мобильный телефон, набрал Колю и застыл, не зная, что предпринять. Он представлял себе, что вот-вот раздастся вой сирен и во двор влетят черные джипы с автоматчиками. Мяуканье мобильника заставило его вскрикнуть. Дрожащей рукой он поднес телефон к уху. Это был капитан Астахов.

– Савелий, привет! Звоню Феде, не отвечает. Он позвонил ни свет ни заря, сказал, что нужно поговорить… Где он, не знаешь?

Савелий закрыл глаза от ужаса и пролепетал, что не знает.

– Ты к нему случайно не собираешься? Я с тобой, чего-то он мне не нравится в последнее время… всякие дурацкие идеи, мало ему Посадовки. Имей в виду, Савелий, ты за него в ответе. И кофе не давай, ему вредно, возбуждает. – Коля хихикнул. Он отлично выспался, голос его был свеж и бодр, ему хотелось болтать, он соскучился по друзьям. – Вообще, после той истории со старой любовью я его не узнаю, его и раньше заносило, а теперь вообще в полете. Ты, если что, сразу стукани, понял? Ты когда к нему собираешься? Давай сбежимся через часок, лады? Что купить? Вчера как-то не по делу получилось, не удалось поговорить…

– Ага, через часок, – с трудом выговорил Савелий, страдающий от чувства вины за собственное вранье. – Ага, ладно.

– Ты чего смурной, Савелий? Плохо спал? Или с Зосей поссорился?

– Да нет… так… как-то.

– Ты где сейчас? Дома? Или трудишься?

– Э-э-э… дома еще, – выдавил из себя Савелий, холодея от мысли, что неугомонный капитан попросит позвать Зосю, чтобы пожелать ей доброго утра.

– Лады. Тогда через час у центрального гастронома.

Савелий перевел дух и посмотрел на часы. Прошло пятнадцать минут с тех пор, как Федор исчез в подъезде. Все было тихо вокруг. Савелий жалел, что не «стуканул» капитану про их безумное предприятие, понимая в то же самое время, что не смог бы подвести Федора. Он оказался меж двух огней, и… черт! Савелий мысленно выругался, что случалось с ним крайне редко, почти никогда. «Сцилла и Харибда! – вертелось в голове Савелия. – Сцилла и Харибда…»

А Федор меж тем пребывал в квартире Конкорды. Замок ему удалось отпереть сразу, с помощью пилки для ногтей – инструкции знакомого домушника оказались полезными. Он бесшумно передвигался по квартире, стараясь ни к чему не прикасаться. По едва уловимым признакам, по той, особой тишине, какая бывает в пустой квартире, он понял, что здесь никого нет. Он с любопытством рассматривал фотографии Конкорды на стенах и на пианино: в балетных пачках, в компании балерин и томных красавчиков в трико – коллег-танцовщиков – и бородатых мужчин богемного вида. По всем углам были расставлены вазочки с сухими веточками и цветами и всякие безделушки вроде перламутровых раковин, бронзовых и фарфоровых фигурок танцовщиц, разрисованных шкатулочек, кошечек с бантиками, собачек, гномиков; на журнальном столике лежал кружевной веер, на стене распластался громадной диковинной птицей другой, из черных страусиных перьев с блестящими камешками. Жилье Конкорды напоминало пеструю шкатулку, набитую блескучим скарбом. Федор подумал, что оно находится в духовном созвучии с хозяйкой, женщиной из параллельного мира, где, как в музыкальной шкатулке, под старинный вальс кружатся в бесконечном танце мужчины во фраках и женщины в длинных платьях. Раз-два-три! И раз-два-три! И еще!

Крошечная спальня в голубых тонах была пуста. На комоде и на полочках все те же фигурки танцовщиц и собачек. На прикроватной тумбочке игрушка – смешная меховая зверушка в пачке балерины. Та самая…

В ванной комнате, розовой и воздушной, – многочисленные баночки, флакончики и тюбики и никаких следов присутствия мужчины, на что втайне надеялся Федор. Ни бритвенных станков, ни пенки для бритья, ни лишних зубных щеток. Это была обитель женщины, амазонки, мужчиной тут и не пахло. Федор мысленно вычеркнул строчку в листке первоочередных заданий и осторожно выскользнул из квартиры Конкорды.

Измаявшийся Савелий, как пришитый, сидел на скамейке. При виде Федора он вскочил, взмахнул руками и снова упал на скамейку. Федор присел рядом, потрогал друга за плечо, сказал покаянно:

– Прости, Савелий! Я был не прав. Идея была гиблая с самого начала. Еще и тебя втравил…

– Идея была не гиблая, Федя. – Савелий пришел в себя и был полон великодушия. – Идея была нормальная. Я тоже думал, что Конкорда и Устинов могли дружить. А как иначе проверить? Мы все правильно сделали.

– Понимаешь, мне все время не давала покоя ее фраза «бедный человек». Она заплакала, когда я рассказал ей о девушках, но тем не менее она жалела Устинова. Почему? Женская непоследовательность и женская логика? Или то, что называется бабьей жалостью? Знаешь, Савелий, я был уверен, что понимаю их… И я подумал, мы оба подумали, что он может прятаться у нее. Представь себе картинку, Савелий: Устинов, этот загнанный зверь, этот волк, обложенный флажками, уже не страшный, а, наоборот, гонимый, просит ее о помощи… Представил? И что бы она ему ответила? Как, по-твоему? Кстати, на тумбочке около кровати сидит хомяк в балетной пачке, она забрала его из школы.

– Мы все правильно сделали, Федя. Она бы ему не отказала, а он бы ее потом… – Савелий запнулся, – …то есть зачистил свидетеля. Хомяк? Игрушка?

– Она самая, от Устинова.

Они помолчали немного.

– Коля звонил, – вспомнил Савелий, – собирается к тебе. Через час мы встречаемся около твоего гастронома. То есть уже через сорок минут. Он спрашивал, что тебе купить.

Они смотрели друг на друга, чувствуя себя подлыми заговорщиками…

Глава 28

Облом. Мыслительный процесс ночью…

Федор отправился домой, а Савелий на встречу с капитаном. Они встретились у гастронома в паре кварталов от дома Федора и обсудили, что взять, причем Савелий настаивал на овсяном печенье с изюмом, кефире и мюслях, а капитан предлагал пиво и копченую рыбку. В итоге победила дружба, и они купили и то, и другое. Пиво и копчушку спотребим прямо сейчас, сказал Коля, а это диетическое… э-э-э… деликатесы, одним словом, по желанию.

Капитан Астахов был разговорчив, весел и не чуял предательства. Бедный Савелий извелся от чувства вины перед Николаем, а также перед Федором, которого не сумел удержать от сомнительного предприятия. Федор после удара по голове как-то странно задумчив, что неудивительно, и полон странных идей, а он, Савелий, идет у него на поводу. И главное, нападение ничему Федора не научило… наоборот! Активизировало. Если до сих пор он держался в рамках закона, то теперь сорвался с… нарезки, как говорит капитан. И та нелепая любовная история… Бедный Федя, подумал Савелий и похолодел, вспомнив, что Конкорда то же самое сказала об Устинове, хотя какая, казалось бы, связь! Савелий был до того напуган происходящим, что всюду искал знаки и омены, предвестники грядущего несчастья…

Они пили пиво и ели копченую рыбу. Астахов расспрашивал о фотосессиях, слушал внимательно, задавал вопросы. Пытался понять, зачем нужен психологический портрет Устинова, если им все и так ясно. Федор объяснял, что психологический портрет убийцы нужен для полноты картины и проникновения в его внутренний мир. Коля выслушивал философскую галиматью Федора, не цепляясь к словам и не морщась, и Савелий заподозрил неладное.

– Может, его уже нет в городе? – спросил он.

– Он залег на дно, но мы его достанем. Кстати, у меня тоже есть фотки!

Астахов вытащил из кармана мобильный телефон, протянул Федору. На фотографиях были Максим и девушка, которая показалась Федору знакомой.

– Кто это? – спросил Савелий.

– Парень – Максим Устинов, а девушка… Тоня Бережная? – не поверил Федор. – Они знакомы? Откуда?

– Сам сказал, нужно присмотреть за ним, вот мы и присматриваем. Он вчера был в церкви, в Спасском соборе, вошел один, вышли вдвоем. А это они внутри, ставят свечи. И как вам такой раскладец?

– Ты хочешь сказать, что они познакомились в церкви?

– Похоже на то. Они пришли отдельно, сначала Бережная, потом Максим Устинов. Она ставила свечку, он подошел, заговорил. Вышли вместе и отправились в кафе, где пили кофе. Оперативник вчера вечером переслал мне фотки. Сидели там около часа, потом он проводил ее домой. Тоня плакала, а он утешал.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Савелий. – Она рассказала ему про сестру? А он ей про брата? Или… что? Получается, Максим знает, что пропавшая девушка жертва его брата?

– Вряд ли, он не знает имен пропавших девушек, а Тоня не знает, что подозреваемый Вадим Устинов – брат Максима.

– То есть ты хочешь сказать, что это случайность? – спросил Савелий.

– Случайность, наверное. Хотя согласен, странная случайность, – сказал Федор. – Вообще, здесь много странностей. Полнолуние, поведение Вадима Устинова, внезапная любовь к танцам, то, что он намеренно изувечил брата… Даже его фотоработы!

– Как раз это мне понятно, – сказал капитан. – Ему по фигу живые женщины, он понял, что не обломится, и стал мстить.

– Он делал фотографии, как будто создавал их заново, – подхватил Федор. – Когда он работал, он переставал их бояться, он был главным, он командовал, он был созидателем… Месть? Не вижу мести… Не вижу! Скорее наоборот. А вообще, как уживаются гений и злодейство, извечный вопрос!

– Гений, злодейство! Эка тебя понесло в философию, – заметил капитан, благодушно, впрочем. – А насчет совпадений и случайностей… не верю я в такие случайности.

– А если не случайность, то что? Тоня однозначно ничего не знает о Вадиме Устинове, а что известно Максиму… черт его знает! Он может знать о Юлии Бережной и других девушках только в одном случае…

– Если Вадим рассказывал ему! – выпалил Савелий. – Или… они вместе! – Он охнул, испуганно глядя на друзей.

– Я бы поговорил с Максимом еще раз, – сказал Федор. – И настаиваю на обыске его половины дома!

Капитан рассматривал Федора со странным выражением лица.

– Что? – спросил Федор. – Что-нибудь новенькое?

– Кстати, об обыске. А что вы, ребята, делали в доме Конкорды? – спросил, ухмыляясь, капитан. – С утречка пораньше… а, Савелий? Ты, как я понимаю, стоял на стреме, а Федор взял хату, так?

На Савелия жалко было смотреть. Он разевал рот, как большая глупая рыба, вытащенная из воды. Федор побагровел.

– И чего вы там искали? Устинова? Я смотрю, ты, философ, вошел во вкус. Забыл Посадовку? Два взрослых мужика, главный редактор и профессор философии… Вы что, охренели? Жить скучно стало? Вот впаяю вам за хулиганство, попрыгаете на нарах, чтоб неповадно! Я говорил, не путаться под ногами, или не говорил? Савелий!

– Говорил.

– А вы?

– Откуда ты знаешь? – спросил Федор.

– Ты думаешь, ты один такой умный? – В голосе Астахова прозвучал здоровый сарказм. – Работаем, сами не дураки. И что ты там высмотрел? Устинова не встретил?

Никто ему не ответил. Савелий, пристыженный, с пылающими щеками, передвигал что-то на столе. Федор молча смотрел в тарелку. Коля с удовольствием жевал копченую рыбу и запивал пивом.

– Коля, а вы девушек еще ищете? Ну… в Посадовке? – спросил вдруг Савелий, и Федор, в который раз, подивился скачкам его мысли.

– Нет, Савелий, отбой. Мы обыскали двор, сад и лес за домом, овраги. Их там нет.

– А куда же он их… – Савелий не закончил фразы, словно испугался.

Капитан перестал жевать. Вопрос повис в воздухе.

– Работаем, Савелий, – сказал он после паузы, но, как показалось Федору, убежденности в его голосе не было…

* * *

Известно. Неизвестно. Сделано. Нужно сделать.

Федор напоминал гадалку, что раскидывала карты на судьбу и предвидение. И снова была ночь, и снова черная кружка с кофе, несмотря на запрет доктора и обещание Савелию: кофе ни-ни. И снова тишина и Интернет. Федор разложил на столе «ученые записки» по делу «стеклянных куколок». Шесть заданий, шесть плодов размышлений… размышлизмов, как сказал некий автор. Что-то выполнено, что-то нет.

А именно: Номер один: игрушки; поговорить с хозяйкой Евгении Абрамовой, сестрой Юлии, возможно, с родными Олеси Ручко… или не стоит травмировать?

Отправляется в графу «Нужно сделать».

Номер два: Иван Денисенко, сравнить. Графа «Нужно сделать».

Номер три: нож под подушкой в спальне Вадима Устинова, почему? Галлюцинации? Страх? Графа «Неизвестно».

Номер четыре: запертая дверь; почему? Страх? Галлюцинации? Возможно, не хотел, чтобы ему мешали. Графа «Неизвестно».

Номер пять: сайт Вадиму сделал Максим, а тот в дальнейшем добавлял материал; и тут напрашивается вопрос…

Поговорить с Леней из школы танцев. Пока не сделано, он в отъезде. Графа «Нужно сделать».

Номер шесть: поговорить с Верой Сенцовой, женщиной Вадима. «Сделано».

Пошли дальше.

Известно. Найдены тела двух девушек. Подозреваемый: Вадим Устинов. Эпилептик. Нелюдимый, неразговорчивый, прекрасный фотограф, перфекционист; не везет с женщинами. Очень переживал разрыв с Верой Сенцовой. Необязателен – не явился на встречу к Игорьку. До этого несколько раз отказывался, так как был занят. Несмотря на нелюдимость, записался в школу танцев. Полнолуние. Бессребреник, не брал деньги за фотосессии. Привозил девушек к себе под предлогом фотосессий… скорее всего. Мастер экстра-класса. Убивал не всех, действовал избирательно; отказался от женщины, которую пыталась сосватать соседка. Делал и дарил игрушки. Взял театральные костюмы в школе танцев. «Бедный человек», сказала Конкорда. Фотостудия в доме. Фотографии «стеклянных куколок» в тумбочке. Бывал в командировках, по словам стариков-соседей Самсоненко и брата Максима. Нож под подушкой. Запирал дверь на половину Максима. Сложные отношения с братом, он его изувечил, случайно или нет… нет данных.

Неизвестно. Исчез компьютер. Нет расчетов и рабочих записей. Нож под подушкой. Запертая дверь. Что послужило толчком и когда. Сколько всего было жертв, по каким критериям он их выбирал. Где Устинов сейчас находится. Что скрывает Максим… если скрывает. Кстати, зачем он познакомился с Тоней Бережной? Как он узнал о ней. Случайность? Верится с трудом, хотя… случаются совпадения, бывает. Она могла рассказать ему о сестре, и он догадался, что это одна из пропавших девушек.

Зачем приходил Вадим? Это было настолько важно, что он пошел на убийство оперативника.

Где спрятаны тела Олеси Ручко и Юлии Бережной?

Нужно сделать. Спросить Максима о Тоне. Спросить также об увечье.

Поговорить с квартирной хозяйкой Евгении Абрамовой, на всякий случай, показать фотографию Вадима. Ради любопытства: узнать, была ли игрушка.

Поговорить с родными Олеси Ручко об игрушках… Федор вспомнил близнецов Машу и Сашу, бабушку, с надеждой смотревшую на него, старшую девочку… Понял, что не сможет. Нет. Вычеркиваем.

Встретиться с Тоней Бережной. Навести на разговор о новом знакомом. Узнать у Конкорды, вернулся ли с Таиланда программист Леня.

Поговорить с Иваном Денисенко, показать фотографии девушек… Ирэн, Лолиты и еще двух, как их?

Поговорить с девушками, с Ирэн, с Лолитой и так далее. Адреса и телефоны в анкетах. Попытаться понять, почему он их не тронул.

Некая мысль брезжила, пробиваясь из подсознания… Федор потирал затылок, чувствуя нарастающую боль, спеша додумать. Четыре пропавших… Что отличает их от Ирэн, Лолиты и других с портфолио. Две вещи… две! Первая, девушки, которые исчезли, отличались от моделек, они были умные, самостоятельные, состоявшиеся; Юлия Бережная и Олеся Ручко учились. Похоже, Вадима привлекали именно такие девушки. И второе. Он познакомился с ними сам… Естественно, если бы они его не привлекали, он бы не стал знакомиться, то есть он их выбрал. А Ирэн, Лолита и так далее напросились. Как они узнали о нем? Нужно спросить. Почему он не отказал им? Если они ему не нравились… Узнать… узнать… узнать!

Боль становилась все сильнее, Федор закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Подумал с удовлетворением, что поймал ускользающую мысль все-таки! И пазл… кусочки лягут на место, и проявится… что-то! Он вдруг представил себе крота, слепую зверюшку, роющую ходы под землей, в темноте, в направлениях, только ему понятных, которые он выбирает нюхом или чтобы земля помягче, или чтобы не капало и съедобные корешки вокруг. Он роет, и роет, и роет… Федор сидел с закрытыми глазами, пережидая приступ боли, зацепившись мысленно за картинку крота, который все скреб острыми коготками в темноте и не мог остановиться… крот в розовой юбочке!

Глава 29

Плоды раздумий. Руководство к действию

«Нужно сделать» было выведено каллиграфическим почерком на листке из блокнота. Это был финальный аккорд. Нужно сделать!

1. Спросить Максима Устинова о Тоне Бережной.

2. Показать фото Вадима кв. хоз. Евгении Абрамовой. Игрушка.

3. Спросить Тоню Бережную о Максиме Устинове.

4. Программист Леня из школы танцев.

5. Иван Денисенко, фото моделей. Фото «стеклянных куколок» из спальни Вадима. Попросить Колю проверить.

6. Поговорить с Ирэн и др. Можно по телефону.

Федор достал папки с фотографиями. Кристина, Инга, Лолита от Игорька, Ирэн от Рощика. Четверо. Снова четверка. И что бы это значило? Знак?

«Я не верю в знаки, – сказал себе Федор. – В случайности я тоже не верю. А во что я верю? Я верю…»

Он задумался. В законы диалектики. В переход количества в качество. На определенном этапе количество информации переходит в качество. Откроется дверь, воссияет истина, развернется новый ракурс. Посмотрим. Пазл – тоже диалектика. Переход количества кусочков в качество изображения. Чем больше, тем яснее. Как-то так.

Программа минимум. Пока все. С чего начнем? Федор рассматривал список «Нужно сделать», как гурман в ресторане рассматривает меню, предвкушая. Голова была ясной, боли в затылке как не бывало. Скребущий крот исчез. За окном светило солнце, через открытую балконную дверь долетали городские шумы. Сладкий морозный воздух, смешанный с запахом кофе, гулял по комнате.

…Хозяйка квартиры, где проживала Евгения Абрамова, обитала в этом же доме, только этажом выше. Это была тучная, средних лет женщина в широких коричневых слаксах и желтом свитере а-ля Рощик – бесформенном и до колен. На голове ее красовался желтый атласный тюрбан. Лицо блестело от желтой маски, видимо, от яичного желтка, догадался Федор. Она открыла ему, вскрикнув: «Господи, Женечка!», когда он упомянул о Евгении, и теперь во все глаза рассматривала. Она даже не попросила показать удостоверение.

– Как вас зовут? – спросил Федор.

– Лариса Павловна. А вы…

– Алексеев. Федор Алексеев. Я хотел поговорить о вашей квартирантке, Евгении Абрамовой.

– У нас уже были из полиции, сказали, нашли Женечку… Не дают похоронить, чего-то выжидают! В Посадовке нашли. Страсти господни, уму непостижимо! Такая славная девушка… Из дома выйти страшно! А что вас интересует?

– Меня интересуют знакомства Евгении. Она снимала у вас квартиру… Как долго?

– Мужчины? – перебила она живо. – Женечка снимала у меня три года, я нарадоваться не могла! Умница, аккуратная, чистюля, и работа хорошая, зарабатывала неплохо. Никого не было, даже подружек не вспомню. Никого. Она приезжая, из Зареченска вроде. Сирота. И надо же было такому случиться! Бедная девочка. Платила всегда вовремя, на Новый год всегда поздравит, не забудет. Знаете, Федор, как она пропала, я сразу к гадалке кинулась, фото Женечки носила, она бросила на картах, говорит, живая, только не может выйти. Я так надеялась! А потом уже и не надеялась, не шутка, почти год. Мы тут с соседями решили, что ее убили. Ограбили и убили.

– А ее вещи…

– Вещи! – Женщина всплеснула руками. – Компьютер забрала полиция, золота не было, может, тоже забрали, да у нее почти ничего не было, я видела золотой кулончик с птичкой, Женечка в Турции купила. – Она поджала губы. – А одежда вся как была, сложенная в чемоданах, на антресолях. Я думала поначалу, вернется Женечка, спросит. А сейчас руки не дошли, как услышала, что нашли ее, у меня сразу гипертонический криз! А когда отдадут тело? Мы тут с соседями поговорили, все согласны дать на похороны… и ее вещички купят, обратно, памятник нужен. Конечно, ее с работы хоронить будут, но и мы тоже, а как же! По-людски надо…

– Я не знаю, Лариса Павловна. Я спрошу и позвоню вам. А вы не помните, была ли у Евгении игрушка из искусственного меха, зверек вроде хомяка в платье?

– Была! Я еще подумала, зачем ей, она не любила всякие безделушки, знаете, фигурки, вазочки… Женечка была, как бы это вам сказать, немножко неженственная. Она и украшений почти не носила, вот только птичку. А игрушка стояла на полочке в спальне, смешная такая, хомяк в юбочке и на голове корона. Прекрасно помню, где-то в чемодане… А что?

– Да так, пустяки. – Федор достал из папки фотографию Вадима Устинова, протянул хозяйке: – Посмотрите, Лариса Павловна, вы когда-нибудь видели этого человека?

Лариса Павловна взяла фотографию, поднесла к глазам, прищурилась. Захлопала свободной рукой вокруг себя в поисках очков. Федор вытащил очки из-под диванной подушки – заметил торчащую дужку. Она водрузила очки на нос в яичном желтке.

– Видела! – Она схватилась рукой за сердце. – Он приходил на старый Новый год! Он, точно. Звонил в дверь! А мне сверху все слышно, кто куда идет, слышимость в этих домах сами знаете какая. А тут еще Женечка пропала, мы все чуть умом не тронулись… Раньше входную дверь через раз закрывали, есть тут у нас отдельные жлобы, на все плевать. А после Женечки закрывать стали, пьяниц со двора гоняют, бдительность проявляют. Спускаюсь, вижу, стоит под дверью, нагнулся, вроде в замочную скважину заглядывает… здоровый, в черной куртке и волчьем малахае. Спрашиваю, вам, мужчина, кого? Он так зыркнул, ну чисто злодей, я аж остановилась, нет, думаю, я с тобой отсюдова, сверху поговорю. А он спрашивает, Евгения здесь живет, где она, не знаете? Не знаю, говорю. А вы кто ей будете? Он говорит, знакомый. И побежал вниз, потом дверь снизу хлопнула. Я бегом к себе, в окно глянула – у меня из окна вся улица видна, смотрю, подходит к машине, черный фургон, садится, оглянулся еще на дом и уехал.

– Больше вы его не видели?

– Не видела. Больше его не было, наверно, что-то узнал. Больше не приезжал. – Она вдруг ахнула: – Это он? Хотел влезть в квартиру? Убийца? Как в одном сериале, забыла название. Господи!

– Вряд ли, Лариса Павловна. Как бы там ни было, он больше не приходил же… и не придет, я думаю.

– Убили нашу Женечку! Полиция приходила два раза, а потом тихо. Никто и не ищет этого выродка, всем плевать. А я, поверите, от каждого шороха до сих пор вздрагиваю… – Она вздохнула, задумалась на минуту. Потом сказала: – Может, кофейку? И я с вами вместе. Я вдова, мужа уже пятнадцать лет как нет. Иногда, поверите, такое настроение накатит… ничего не хочется, ни пить, ни есть, даже вставать утром и то не хочется. Давайте за компанию, а? Я сейчас, только умоюсь!

Федор не успел ответить, как она выскочила из комнаты…

…Вычеркиваем задание номер два, сказал себе Федор, час спустя выходя из квартиры. Одним кофе не ограничилось, Лариса Павловна была хорошей хозяйкой. Кроме того, пожилые дамы любили Федора. Пирожки с капустой и мясом, омлет, тушеная с овощами картошка… Федор отнекивался для приличия, но, вспомнив пресную овсянку в исполнении Савелия, сдался – от запахов еды кружилась голова и нежно урчало в животе. Лариса Павловна подкладывала ему на тарелку, суетилась, рассказывала о своей вдовьей жизни; на кухне было тепло, негромко журчал голос хозяйки, и Федор почувствовал, что засыпает. Он тряхнул головой и озабоченно посмотрел на часы: труба зовет! Лариса Павловна с сожалением проводила Федора, попросила не забывать, заходить и непременно сообщить, когда отдадут Женечку.

…Он шел по улице плечом вперед, чтобы хоть как-то защититься от пронизывающего ветра и моросящего ледяного дождя. Думал. Вадим Устинов приходил через десять дней после исчезновения Евгении Абрамовой. Ковырялся в замке, пытался проникнуть в квартиру. Зачем? Забрать нечто, связывавшее его с девушкой? Дневник, компьютер… Хомяка в юбке? Не факт, что не проник в другой раз, выждав, когда соседей не будет дома. Но хомяка не взял, игрушка лежит в чемодане, сказала хозяйка. Так проник или не проник? Еще один кусочек пазла, нужно только найти для него правильное место.

Федор с облегчением заскочил в свой подъезд, дверь за ним оглушительно захлопнулась от гуляющих на лестнице сквозняков.

Он разделся, повалился в кресло, взял телефон и набрал номер модели номер один. Ирэн. Пусто. Ни шороха, ни сигналов. Ничего. Та же история с Кристиной и Ингой. Ему повезло с Лолитой, она ответила сразу: Федор услышал манерное «аллоу» и спросил: «Лолита?»

– Я! А это кто?

– Добрый день, Лолита, я от Игоря Нгелу-Икеара, нужна ваша помощь…

Лолита! Надо же! Он хмыкнул, вспомнив, как Игорек закатил глаза…

– Игорек, который из Дома моделей?

– Ну!

– Они передумали?

– Лолиточка, насчет передумали не знаю. Я по другому делу. Я хочу спросить вас про Вадима Устинова. Позвонил Кристине, номер заблокирован.

– Кристинка уехала, еще летом. Замуж вышла за чеха и укатила за границу, пишет, снимается в рекламе. Я дура, она звала, а я побоялась. Осталась в этой дыре, работа фиговая, мужиков стоящих нет… А зачем вам?

– Речь идет о заказе… Что он за человек, Вадим Устинов? Надежный? Сказал-сделал или водит за нос? Знаете, как это бывает, не пришел, опоздал, не закончил в срок…

– Да нет, мужик на самом деле нормальный, только старый. – Она хихикнула: – Мы его чудиком называли, типа не все дома. Мы вместе с Кристинкой к нему ходили… на всякий пожарный. Фоткаешься в разных видах, раздетая, топлес… Мало ли, знаем мы эти номера! А ему по барабану, как с неживыми куклами. Как ухватит, как повернет, прямо голову отрывает, командует: плечо вперед, отвернулась, а теперь повернула голову, глаза опустила или ложит твои руки на коленях… потом отойдет и смотрит чуть не час, потом подойдет, ткнет рукой между лопаток, чтоб спину прямо. Мы даже поспорили, импо или гомик. Кристинка свалила, а я, дура… Нормальный, короче, мужик. И главное, все молчком, губы сожмет, нахмурится, глаза страшные…

– Страшные?

– Ну, типа уставится и не шеве́лится, смотрит, как насквозь прошибает, аж мурашки! Потом привыкли. Нормальный чувак. А вы фотки видели? Прикольные, правда?

– Как вы с ним познакомились?

– Знакомая рассказала, Инга, он с ней работал. И телефончик дала, говорит, как бы классный фотограф. Показала фотки, мы отпали! Мы и раньше думали, но это ж какие бабки надо! А тут Инга! И телефончик дала, говорит, ничего не взял. Ну, мы думали, может, он по девочкам, понимаете? – Она понизила голос. – Я девушка опытная, спрашиваю, он что, типа… кобель? Она говорит, нет, ты что! Он этот… забыла слово, типа чучелки делает, представляете? Капец! Ну, мы и позвонили. Еще в прошлом году, вроде в декабре, ну да, в декабре. А он говорит, очень занят, я не профи, и вообще, я на выезде, буду позже.

– Где, не сказал?

– Нет вроде. Кристинка потом говорит, типа врет, отмазывается, чувствует, что на нас не заработаешь. Если конкретно, насчет денег мы не поверили. Как это бесплатно? Все такие суммы заламывают, а он не берет! Ну, мы еще позвонили, просили, потом еще, пока он не согласился. Знаете, на профи на самом деле никакого бабла не хватит. В феврале. И главное, задаром! На самом деле! Капец! Мы ему в конвертике, культурно, а он как бы усмехается, головой качает, идите, говорит, девочки, мороженое себе купите. А еще лучше, идите учиться. Представляете? Чудик, нет?

– Сколько было фотосессий?

– Ой, много! Он переделывал много… Наверное, до конца марта. Мы с копыт, сил ну совсем нету, лампы жарят в глаза, вспотели все, а он знай щелкает. А попробуй, пропусти или опоздай! Надуется, вообще молчит и не смотрит.

– А где его студия?

– Какая студия? Ой, не смешите! У него дом в Посадовке. Небогато, между прочим, живет. Двор зарос и сад. И машина старая. А денюжки не взял. Чудик, нет? И мастерская, полно чучел всяких, аж мороз по коже, и воняет типа краской или ацетоном.

– Лолита, а вы его брата знаете?

– Брата? Понятия не имела, что у него есть брат. Никогда не видела.

– Понятно. Лолиточка, спасибо большое. Запишите мой телефончик, на всякий случай, вдруг вспомните еще что-нибудь.

– Ладно. А вы поговорите с Игорем насчет работы?

– Поговорю. Еще раз спасибо!

…И что в остатке? Глуповата, инфантильна, необразованна. И подружка, видимо, такая же. Даже Игорек заметил, что девочки простенькие. Устинов долго отказывал, потом согласился, взяли измором. Сердился за опоздания, держал слово. Никаких поползновений на честь и достоинство, скрупулезен до занудства, много переделывал. Относился к ним как к неживым куклам… Интересное замечание! Неживые куклы. Все живы-здоровы. Почему? Не любит глупышек? Или я чего-то не понимаю, сказал себе Федор. И денег не взял. И еще: скрупулезный до тошноты, а на встречу с Игорьком в мае не пришел. Был в командировке? Мог перезвонить.

Интересно, Максим знал про фотосессии? Вряд ли Вадим ему рассказал, но он мог приехать в Посадовку и увидеть сам. Нужно будет спросить.

И где же он прячется? И каким боком тут брат? Или прав Савелий, и Вадим сумел удрать из города? Вопрос: куда?

Что же он за человек? Чем больше копаешь, тем меньше понимаешь. Нестыковки. Хотя кто поймет человека психически ущербного… То ли дело вначале: эпилептик, лунатик, неуверенный в себе, отвергнутый. Убийца. Тем более во дворе обнаружили могилу жертв… Классика. А теперь черт его знает! И психологический портрет убийцы, такой четкий вначале, расплывается на глазах: нос растет, рот заезжает на затылок, правый глаз больше левого, а ухо вообще одно и почти оторвано. А в руках с шестью пальцами зажата фотокамера. Капитан сказал бы, кончай дурью маяться… А что, интересно, скажет Савелий?

Федор сбросил плащ и отправился на кухню варить кофе. Было у него чувство, что он вязнет в деле о «стеклянных куколках», как муха в сиропе, или сражается с драконом: отсекает одну голову, вырастает две. Вопросы, вопросы, а как толковать ответы? И самое главное: а так ли они нужны, ответы? Разве и так не ясно? Дважды два всегда четыре…

Он, Федор, умеет толковать словеса Савелия, но, если честно, вкладывает в них свое видение и понимание, зачастую ничего общего не имеющие с мыслями Савелия. А с другой стороны, Савелий и сам не знает хорошенько, что имеет в виду. Просто ляпает. Савелий – катализатор, каким-то образом подталкивающий мыслительный процесс Федора в нужном направлении, причем, что самое интересное, вполне бессознательно. И что из этого следует? Или «а что теперь?», как любит говорить Савелий.

А теперь нужно завершить «Что нужно сделать», позвать Савелия, огласить весь список и послушать, что он скажет. Как-то так. Причем ввиду того, что история затянулась, проделать это нужно в темпе. Пока он, Федор, на больничном, а то потом занятия, семинары, зачеты. Новый год на носу. Он потрогал затылок, прислушиваясь к ощущениям, – боли, кажется, не было. Что у нас дальше в программе, спросил себя. Тоня Бережная… Это просто – заскочить вечерком, сегодня же, соврать, что проходил мимо, напроситься на чай. Захватить торт. Он вспомнил толстый семейный альбом и ожидающие глаза девушки, полные надежды, и вздохнул…

Засим отбой по свидетелям. Надо бы, конечно, еще раз поговорить с Максимом, но не хочется. Парень травмирован, задерган, тем более его «пасут», так что никаких неожиданностей. Отставим пока.

Не забыть позвонить капитану, спросить, какие новости. А вдруг…

Не забыть позвонить Савелию, спросить, как жизнь, и соврать, что диета, а как же? Никакого кофе, режим и здоровый детский сон. Савелий поверит и обрадуется. После этого на всю ночь засесть аналитически размышлять… с чувством исполненного долга, с любимой кружкой. Ночные бдения хороши тем, что индивид способен додуматься до черт знает каких идей, взлететь до черт знает каких высот и копнуть до черт знает каких глубин. Ночью! Потому что на рассвете демоны воображения и озарения улетят прочь и мысли станут сиюминутными, банальными и мелкими…

Глава 30

Финальные аккорды

Тоня Бережная открыла дверь, снова не спросив кто. При виде Федора она вспыхнула, в глазах промелькнул страх.

– Тонечка, примете нежданного гостя? Был в вашем районе, решил забежать. Холодно сегодня! Это вам! – Он протянул девушке несколько блеклых парниковых цветков в целлофане и торбу с вишневым пирогом – тортов в гастрономе не оказалось.

– Да, да, конечно! Заходите, Федор! – Она тревожно вглядывалась в его лицо, прижимая к груди букет и торбу.

Федор снял шляпу, пристроил ее на вешалке, размотал бесконечный шарф, снял плащ.

Он уселся, как и в прошлый раз, на диване, девушка примостилась на кончике кресла напротив; цветы и пирог она все еще прижимала к груди, не догадавшись положить на журнальный столик. Она смотрела на него, словно приготовилась к худшему.

– Тонечка, еще ничего не известно, – взмолился Федор. – Честное слово! Я нагрянул просто так, без всякого повода. Пролетал мимо… Может, чайку? Хотел принести торт, но в вашем гастрономе торты закончились, и девушка сказала, что пирог свежий и даже лучше торта, пахнет хорошо, и я подумал, что если выпрошу у вас чаю… – Он натужно придумывал, что сказать, лишь бы не молчать, мельком взглядывая на печальное и тревожное лицо Тони. – Тонечка, мы ищем, честное слово! Хотите, я помогу приготовить чай… или кофе. Я спец по кофе, без ложной скромности.

– Да! Извините! – Она вскочила растерянно, сунула ему цветы и торбу и исчезла.

Федор достал из серванта вазу, развернул целлофан – сразу запахло травой. Он опустил цветы в вазу; взял торбу с пирогом и пошел на поиски кухни.

Тоня стояла спиной к двери и плакала. Федор видел ее узкую спину, светлые завитки на шее. Он подошел, дотронулся до плеча и пробормотал:

– Тонечка, пожалуйста… – И запнулся. Что «пожалуйста»? Рассказать, что не сегодня завтра они найдут ее сестру? Труп сестры. Уж лучше неизвестность. Тогда хоть остается надежда… Или хуже. Ни оплакать, ни похоронить по-человечески.

– Извините, Федя. – Тоня вытерла слезы. – Я когда увидела вас, вдруг подумала, что вы узнали что-то… Извините. Не обращайте внимания, я совсем расклеилась в последнее время. Иногда теряю надежду, ругаю себя, но ничего не могу поделать.

– Тонечка, не нужно терять надежды, – сказал Федор. Он был противен самому себе, перед ним стояла плачущая девушка, а он ничем не мог ее утешить. Он привлек ее к себе, обнял. Они стояли, обнявшись, и это было само по себе утешением. И утешением, и соболезнованием, и сочувствием. Не было подходящих слов, но тепло рук и тел действовало так же сильно.

– Спасибо, Федя. – Тоня отодвинулась, не глядя на Федора; поправила волосы. – Чай? Кофе? – спросила, слабо улыбнувшись.

– Кофе. С пирогом! Можно, я сам сварю? Или у вас не дай бог растворимый?

– Не растворимый. – Она снова улыбнулась, и Федор обрадовался, что хоть как-то отвлек ее. Он не предполагал, что получится так натужно и печально, он представлял себе, как они дружески болтают ни о чем, пьют что-нибудь, а потом он невзначай спрашивает ее о новом знакомом.

– Варите! Вон кофейник. А я себе чай с жасмином. – Она достала из буфета большую плоскую тарелку, вытащила из коробки пирог. – Какой красавец!

– А если мы его подогреем? – предложил Федор. – Как будто только из духовки. Между прочим, я пью кофе из большой чашки. А еще лучше из керамической кружки или вазы, но не больше литра. Как говорила героиня одного английского автора, леди, между прочим: «Нет, нет, мальчики, три стаканчика виски мой предел!» Так и я, не больше литра.

– Спасибо, Федор, – сказала она невпопад. – Есть! Вот! – Она протянула ему здоровенную керамическую кружку.

– Супер! – обрадовался Федор. – То, что надо.

Он пил кофе, Тоня – жасминовый чай. Подогретый в микроволновке вишневый пирог слегка растекся, но запах был сумасшедший.

– Я видел вас в парке… в субботу, – соврал Федор, приступая наконец к делу.

– Я была в церкви. Я все время туда хожу. Поставлю свечку, потом сижу на скамейке напротив, смотрю. Там особая аура, что-то входит в душу, покой, надежда…

– Вы были с молодым человеком, кажется.

– Да! Это Максим, я с ним познакомилась в церкви. Славный парень. Очень переживает за брата…

– А что с ним?

– Его обвиняют в преступлении, но Максим считает, что брат ни в чем не виноват.

– Он арестован?

– Нет, его не могут найти. Максима все время вызывают на допрос, спрашивают, где брат. Он подозревает, что за ним следят. А он правда не знает, где брат, они не очень близки. Мы пили кофе, кафешка в парке была еще открыта. Они закрываются на зиму. – Она вздохнула. – Скоро Новый год, мы его всегда… вместе с Юлечкой…

Федору показалось, что сейчас она снова расплачется, но Тоня удержалась.

Печальным был этот вечер. Федор из шкуры лез, чтобы развеселить Тоню, понимая в то же время, что вряд ли ему это удастся. Через час он поднялся. Кофе был выпит, и пирог наполовину съеден.

– Приходите, Федор, я всегда вам рада, – сказала Тоня, и Федор неловко клюнул ее в щечку…

Он выскочил из подъезда, постоял на крыльце, переводя дух. К вечеру похолодало, поднялся ветер, и с неба посыпалась мелкая жесткая крупа – казалось, туча саранчи трется крылышками и на лету ударяет в лицо, заставляя жмуриться. Сунув одну руку в карман плаща – знаменитого белого плаща до пят, на меховой подстежке, из-за которого капитан Астахов называл его пижоном, – а другой придерживая широкополую шляпу, уворачиваясь от ветра, Федор танцевал по краю тротуара, выскакивая на проезжую часть при виде зеленого огонька такси. Но машины пролетали мимо, не обращая внимания на его призывную руку, и Федор, чертыхаясь, спешил дальше. С чувством корабля, заходящего в родную гавань, он влетел в свой двор. Около подъезда подпрыгивала и громко делилась впечатлениями небольшая группа молодых людей. До Федора отчетливо долетели слова: «фиговая погода», «отстой», «муйня» и разные другие. Ему также показалось, что он явственно услышал слова «философ, блин!». С удивлением узнал он в молодых людях собственных студентов.

– Федор Андреевич! – закричал один из них, Леня Лаптев, завидев Федора. – А мы пришли вас проведать! А вы не открываете! И телефончик отключен. Мы уже думали звонить ментам, а вдруг вы… это… ну типа…

– Сплел лапти? – подсказал Федор.

– Ага, типа. Так вы уже здоровы?

– Был здоров… – неопределенно ответил Федор, лихорадочно вспоминая, что есть у него из еды. – Давно ждете?

– Не очень! Ну и холодюга! Мы два раза за кофе бегали в ваш гастроном!

– Прошу! – Федор распахнул дверь, пропуская молодняк.

Толпа ввалилась в маленькую прихожую; гости потирали руки и уши, раздевались, топали, сбрасывая ботинки, пихались и гомонили. Так же гомоня и пихаясь, ввалились в единственную комнату Федора, служившую ему гостиной и спальней. Уселись на диване, огляделись, выжидательно уставились на хозяина. Леня, как летописец и биограф Федора, откашлялся и спросил:

– Федор Андреевич, два вопроса. Первый: убийцу из Посадовки уже поймали или еще нет? И второй: вы принимаете участие?

Федору удалось скрыть замешательство, он подумал и сказал:

– Пока нет. Работаем.

Так обычно отвечал капитан Астахов. Если ребята пытались захватить Федора врасплох, то они здорово промахнулись – его голыми руками не возьмешь. Это было вроде игры – постоянная драка: они задают каверзные вопросы, он отвечает, вернее, отбивается. На их стороне нахальство и любопытство, на его – логика, эрудиция и чувство юмора. Иногда их вопросы ставят Федора в тупик, тогда ответы ищут вместе.

Студиозусы переглянулись.

– А что с вами случилось? Ранили? – спросила Соня Коротич, маленькая серенькая мышка с мозгами компьютера. – Значит, вы все-таки принимаете участие в расследовании?

– В меру моих скромных возможностей, – сказал Федор.

– Это убийца вас приложил? – спросил Леня Лаптев, который всегда говорил, что думал, причем не заморачивался насчет лексики.

Они смотрели на него во все глаза.

Федор кивнул и потрогал затылок.

– А вы что?

– Он сидел в засаде и напал первым.

– А кто он вообще такой?

– Мы не знаем. То есть мы знаем, как его зовут, а вот почему он убивает, неизвестно. Знаете, что такое психологический портрет преступника?

– Ну… это попытка вычислить преступника по доступной информации, например, по свидетельствам очевидцев, уликам, даже по способу убийства, по тому, на чем он приехал, каким образом влез в квартиру, как вскрыл сейф, даже по запаху табака… в смысле, если он курит. Есть всякие картотеки с особенностями преступников, – сказал Леня Лаптев. – Сейчас это легко, все в компе.

– Почему это работает?

– Потому что поступки человека, как правило, логичны и предсказуемы, и можно попытаться вычислить мотив, а потом выйти на преступника, – сказала Соня. – Это если очень коротко. Вообще, работа детектива, как я себе это представляю, не что иное, как сбор информации, тут важны самые мелкие детали, умение анализировать и поставить себя на место преступника…

– А это правда, что всегда замешаны родственники? – спросила Таня, некрасивая девушка в очках.

– Всякое бывает, – сказал Федор. – Бывает и родственники замешаны. Мы сейчас говорим о преступлениях с заранее обдуманным намерением, а не случайных, так?

– Раньше было легче, ищи, кому выгодно, и привет. А сейчас полно психов. И немотивированная агрессия.

– Значит, поведенческий анализ как метод розыска преступника не всегда эффективен? – спросил Федор.

– Он эффективен, но недостаточен и не только, – сказала Соня, подумав. – Нужен мотив и бэкграунд преступника.

– А что еще?

– Хорошо бы физические улики!

– Трамвайный билет!

– Визитка!

– Записная книжка!

Радостное ржание.

– Окурок, чтобы определить ДНК.

– Пропустить всех подозреваемых через полиграф!

– Экономический мотив самый легкий, в смысле, ясно, зачем он это сделал. Бабло! Грабеж или наследство. Кви продест, как говорят.

– Еще шантаж! Никогда не нужно платить шантажисту…

– …потому что не отцепится. Надо сразу гасить в торец!

– Еще из-за любви, – сказала Таня, вспыхнув.

– Ага, разбежалась! Неактуально! Прошлый век!

– А если человек с психическими отклонениями? И поведенческие закономерности не работают? – спросил Федор. – А мотив лежит на поверхности – допустим, убийство ради убийства. Или убийство как месть за собственную несостоятельность. И психологический портрет в наличии: болезнь, одиночество, непонимание окружающих…

– Волосатые руки няни и велосипед без колес! – брякнул Данилка, двухметровый недоросль.

Дружное ржание.

– Федор Андреевич, вы сказали, что имя убийцы известно, так в чем проблема? Улик не хватает? Нельзя доказать?

– Убийца скрывается, друзья. Как по-вашему, может ли психологический портрет подсказать, где его искать?

Пауза.

– В смысле, где прячется одинокий, непонятый и отвергнутый?

– Да, где может прятаться одинокий, непонятый и отвергнутый?

Пауза.

– В лесу!

– Уехал из города.

– Ага, уехал, как же! Везде засады! Да, Федор Андреевич?

– У любимой женщины!

– Какая женщина? Нет у него женщины, тебе же сказано!

– У родных! Я бы попрессовал родичей.

– И друзей!

– Друзей нет. Есть брат, но они не близки. Никого нет.

Они переглянулись.

– А он еще жив? – спросил Леня Лаптев. – Может, он и себя… типа порешил? Раз деваться некуда. Если он весь из себя такой одинокий, несчастный и депрессивный. Убил, понял, что наделал, испугался и сам себя приговорил.

– А где тогда тело?

– А где можно спрятать тело?

– Среди тел!

– Ты думаешь, он сам себя убил и спрятал?

– Его могла убить жертва! – сказал Данилка.

Соня закатила глаза. Федор иногда спрашивал себя, что Данилка делает на факультете философии…

– И где же она тогда? Удрала?

– А чего, не могла удрать? Убила и удрала! Запросто!

– А труп? И где она теперь, интересно? В смысле, жертва!

– Мало убить, надо еще избавиться от трупа, – назидательно сказал Леня.

– Все-то вы знаете, – сказал Федор. – Предлагаю тему для реферата: «Философия преступления». Согласны?

– А чего писать-то? – спросил Данилка.

– Объяснить, почему преступник совершает преступления, – сказала Соня.

Они вздрогнули и притихли, когда раздался звонок в дверь. Федор поднялся и, теряясь в догадках, пошел встречать нового гостя. К его удивлению, это был Савелий с сумками.

– Федя, твой телефон не работает! – выдохнул Савелий с порога. – Я так беспокоился! Что случилось? Тебе было плохо?

– Мне нормально, Савелий. Забыл включить, извини, старик. Я собирался тебе позвонить…

– Ты не один?

– Ребята зашли проведать. Это продукты? Молодец! У меня в холодильнике шаром покати, а они с морозу. Сейчас кормить будем.

На стол накрывали «всем пляжем», как сказал Леня. И с удовольствием наворачивали бутерброды, помидоры, блины, бананы, потом долго пили кофе, убирали со стола, прощались в прихожей. Потом с криками скатились вниз по лестнице, хлопнула входная дверь и настала тишина. Федор и Савелий остались одни.

– Мне тоже пора, – сказал Савелий. – Поздно. Ну и горластые они у тебя, до сих пор в ушах звенит. И грамотные.

– Они такие. Не спеши, Савелий, нужно поговорить. Я был у Тони Бережной, хотел узнать про Максима…

Глава 31

Аналитик Федор и Авгур Савелий

– Как она? – Савелий присел на краешек дивана, умирая от любопытства, разрываясь между желанием послушать Федора и необходимостью бежать домой.

– Плачет, плохо спит, ждет. Я спросил про нового знакомого, соврал, что видел их в парке. Тоня рассказала, что они познакомились в церкви, оба ставили свечки, славный парень, зовут Максим, переживает за брата, которого обвиняют в тяжком преступлении, но он невиновен. А его самого таскают на допросы, заставляют признаться, где брат, а он не знает. Тоня очень его жалеет, говорит, он чуть не плакал.

– То есть она не знает, что его брат тот самый Вадим Устинов из школы танцев?

– Нет, этого он ей не сказал. А вот она ему рассказала, что у нее пропала сестра.

– Максим мог не связать ее сестру с братом… – сообразил Савелий. – Он не знает, что пропали другие девушки, кроме тех, что нашли в Посадовке.

– Мог не связать, если встреча случайная, – заметил Федор.

– Ты думаешь, он знал, что были другие? И среди них сестра Тони? Что ты имеешь в виду, Федя?

– А если встреча не случайная, Савелий? И Максим прекрасно знает, кто такая Тоня Бережная? И про Юлию тоже знает?

– Откуда?

– Напрашивается всего-навсего один вывод…

– Ты думаешь? – ахнул Савелий. – Он знал про брата? С самого начала?

– Или…

– Или… – повторил Савелий. – Или… что? Или они вместе?! Ты правда так думаешь? Но ты же сам говорил, несчастный парень. Он сообщил Коле, что Вадим назначил ему встречу, сотрудничает с полицией…

– Сотрудничает. Насчет того, что они вместе… не знаю, Савелий. Не похоже. Они не близки и очень разные. Не вижу!

– А знакомство с Тоней? Что это?

– Случайное скорее всего, хотя… черт его знает! Случайности случаются сплошь и рядом, но когда речь идет об убийствах… сам понимаешь. Тут начинаешь подозревать собственную тень. Максим не мог быть подельником брата, Савелий, у них нет точек соприкосновения, у них все разное, с самого детства. Не вижу их вместе. Отношение родных, характеры, образование, возраст – все! Тем более Максим в обиде на деда и мать, да и на Вадима, который искалечил его, нечаянно или намеренно. Как бы там ни было, эта скоропалительная дружба мне не нравится.

– Нужно с ним поговорить, Федя. Спросить прямо…

– Я тоже думал спросить прямо, но потом передумал. Потому что он прямо ответит, что знакомство случайное, можешь даже не сомневаться. А физиономист из меня не ахти какой и полиграфа у меня нет.

Савелий посмотрел на часы.

– Подожди, Савелий! Я встретился с хозяйкой квартиры, что снимала девушка из гостиницы «Братислава», Евгения Абрамова. Хотел спросить, не видела ли она Вадима Устинова. Она живет в том же доме, этажом выше. Она узнала Вадима на фотографии, говорит, что он приходил в январе, после старого Нового года, и, как ей показалось, пытался взломать замок. Она спросила, что ему нужно, он пробормотал, что не может дозвониться до Евгении, что был в отъезде, и удрал. Он ей очень не понравился. Настроение, как ты понимаешь, у женщины было подавленное, уже все знали, что Евгения пропала…

– Она сказала ему, что Евгению подали в розыск?

– Нет. Она, по ее словам, боялась спуститься и разговаривала с ним с верхнего этажа. Кстати, она помнит игрушку…

– Игрушку?

– Хомяка в юбочке, помнишь, я рассказывал? Евгения держала хомяка на тумбочке около кровати, хотя не любила безделушки, была неженственная, сказала хозяйка.

– Наверное, он ей нравился… Вадим. А зачем он приходил? Он же знал, что ее… нет?

– Возможно, хотел забрать что-то. Квартирная хозяйка утверждает, что он пытался вскрыть замок.

Савелий кивнул печально.

– А еще я разговаривал с Лолитой! Правда, по телефону, о чем весьма сожалею. Хотелось бы на нее взглянуть. Потрясающе интересная девица.

– Только с ней?

– Остальные после фотосессий разлетелись в разные стороны. Но можешь поверить, Савелий, мне хватило и одной Лолиты.

– Почему? Что она за человек?

– Простенькая, как заметил дамский психолог Игорек Нгелу-Икеара. Недалекая, глуповатая… Вадим отказывался, модельки взяли его измором, потому что профи дерет кучу бабла, а у них бабла не было. Он сделал все бесплатно.

– Значит, все-таки ничего не взял, – заметил Савелий.

– Не взял. Сказал, идите, девочки, купите себе мороженого, а еще лучше, идите учиться.

– Так и сказал? Странно…

– Он вообще странный тип, этот Вадим Устинов. Как мы с тобой ни пытаемся запихнуть его психологический портрет в рамки или в рамку, ничего у нас не получается. Убивает девушек, но не всех подряд, а избирательно, делает игрушки и дарит знакомым женщинам, держит слово: пообещал девчонкам фотосессию – сделал и денег не взял и в то же время необязателен и водит за нос: не пришел на встречу к Игорьку. Еще хранит нож под подушкой, искалечил брата, стрелял в нас на болоте… зачем, не знаешь? И зачем-то приходил на братову половину дома и в то же время запирает дверь между половинами на ключ. Причем ему так нужно туда попасть, что он идет на убийство оперативника. Это не упоминая полнолуния, эпилепсию, припадки… даже профессия необычная!

– А может, это главное, – сказал Савелий, – перепады в настроении… как маятник, туда-сюда… как… как Джекиль и Хайд! – выпалил он.

Федор пожал плечами и проговорил после паузы:

– Доктор Джекиль и мистер Хайд? Интересная версия. Как всякая версия, имеет право на существование. Раздвоение личности феномен известный…

Они помолчали.

– А знаешь, Савелий, разница между погибшими девушками и… лолитами разительная.

– Ты говорил, что ему, видимо, нравятся умные девушки… или…

Савелий вдруг замолчал, уставившись в пространство. Рот у него приоткрылся, брови поползли вверх. Федор замер, не сводя с Савелия напряженного взгляда. В наступившей тишине было слышно, как стучит в окно жесткая снежная крупа. Неприятный скребущий звук бил по нервам. Чувство, что сейчас вдруг произойдет нечто и поднимется завеса, охватило Федора. Он сглотнул и потрогал затылок – там зарождалась уже знакомая пульсирующая боль…

– Или… – осторожно подтолкнул он Савелия. – Или?

– Те, первые… в смысле, куклы… э-э-э… они на виду были. – Савелий с трудом сформулировал фразу. – На виду, понимаешь, Федя?

– На виду были… и что?

– А про этих никто не знал!

– Про лолит никто не знал? – повторил Федор, напряженно вглядываясь в Савелия.

– Да, да! – заторопился Савелий. – Про лолит никто не знал! Они другие не потому, что глупые, то есть и это тоже, но еще и потому, что про них никто не знал! Понимаешь, Федя?

– Не уверен… – после паузы ответил Федор, по-прежнему сверля Савелия взглядом. – Ты хочешь сказать, что лолиты остались живы, потому что про них никто не знал? – Он говорил, подбирая слова, словно пробирался на ощупь.

– Ну да! Джекиль и Хайд… тоже! Один из них не знал про другого, одна личность, в смысле… – Он беспомощно умолк. – Я хочу сказать…

– Подожди, Савелий, – жестом остановил его Федор. – Дай сообразить. Об этих никто не знал, а о тех знали, они были на виду… так?

Савелий кивнул.

– Ну и что?

– Ты спросил, в чем разница, ну и вот. Ты предположил, что ему нравились умные женщины, и в этом тоже… Про тех знали, а про этих не знали… – Он беспомощно умолк.

– Мысль интересная, – заметил Федор после паузы. – Примем к сведению. Как по-твоему, Савелий, зачем он проник в дом? Никаких озарений? Причем страшно рисковал, пошел на убийство оперативника… зачем? Что он там забыл? Версия первая: деньги, которые там спрятал для него Максим. Больше никаких идей?

Савелий задумался. Потом сказал:

– Преступник возвращается на место преступления, чтобы уничтожить улику, это классика, Федя. Если не деньги, то улика.

– Улик у нас достаточно, Савелий.

– Значит, недостаточно с его точки зрения. Он пришел уничтожить самую важную. Я помню, в одном романе преступник, которого даже не подозревали, слишком суетился и…

– Почему же он пришел в дом к брату? – перебил Федор. – Почему улика была в доме брата?

– Брат там не жил, мы не знаем, что Вадим прятал на его половине…

Они смотрели друг на друга.

– Что он там прятал… – повторил Федор, напряженно вглядываясь в лицо Савелия. – О господи!

Он вскочил с дивана…

Глава 32

Гость у порога моего…

Тоска на мгновенье хотя бы

Оставить меня не желает.

С бровей прогоню ее, –

Злая,

Шипы свои

В сердце вонзает.

Ли Цин-Чжао

Тоня сидела на диване, закутавшись в шаль; бессмысленно смотрела на экран телевизора. Показывали бесконечный слезливый сериал о любви. Спроси ее, о чем кино, она бы затруднилась с ответом. Голоса, цветное мелькание, музыка – все это отвлекало от тоскливых мыслей и страха, создавало эффект присутствия всех этих людей рядом. Днем Тоня держалась – возилась с малышами, занималась документами, а с наступлением темноты надежда и ожидание сменялись страхом и тоской. Тоня вспоминала детство, маму, маленькую Юлю. Смешную, робкую, с косичками, как она вцепилась в нее, когда две тетки из опеки пытались ее увезти, а она, Тоня, стала кричать! Отца уже не было… А потом дядя Вова, папин начальник, добился опекунства. Ей было тогда семнадцать, Юлечке почти семь. Она помнит, как отвела Юлечку в первый класс, с белыми ленточками в косичках, с большим букетом георгинов. Она работала нянечкой в детском садике и училась в пединституте. Уставала, все бегом, все на ходу. Юлечка хорошо училась, помогала по дому, сама варила картошку и сосиски. Стояла у плиты, считала минуты – пять минут, и сосиска готова. И пельмени.

Всякое бывало. Юлечка была слабенькая, много болела, и Тоня ночами просиживала у ее кроватки, и всякие дурацкие мысли лезли в голову, и она молилась, повторяя «Отче наш, иже еси на небеси…», а дальше уже своими словами обращалась к маме: «Мамочка, родненькая, золотая, спаси Юлечку! Мы тебя помним, мамочка, я показываю Юлечке фотографии, где мы все вместе… Она, совсем маленькая, у тебя на коленях, смеется, обнимает тебя, в голубом платьице, на голове белый бант… Помнишь? А ты, мамочка, в платье с плиссированной юбкой, твоем праздничном, с длинными волосами и сережками-жемчужинками, такая радостная! И папа, молодой, сильный… Мы очень скучаем по тебе… По вам! Помнишь, как мы все ходили в зоопарк? И Юлечка увидела там канадских гусей? Больших, как лебеди, с черными шеями? Она от них не отходила, бросала им булку… Ни медведи, ни обезьянки, ни лисичка, а гуси, помнишь? Юлечка раньше все время спрашивала, где ты, мамочка, когда приедешь, а потом уже не спрашивала… Ей соседка тетя Галя сказала, что ты на небе. Только и спросила, а мы тоже улетим на небо?»

Юлечка болела. Тоня говорила бессвязно, вспоминала всякие смешные случаи, плакала и улыбалась сквозь слезы, старалась не уснуть и время от времени трогала лоб ребенка. Юлечка горела и тяжело дышала… Тоня помнит свои отчаяние и страх… Измученная, она забылась некрепким коротким сном, на несколько минут всего, не больше, а когда очнулась, увидела, что Юлечки в постели нет! Девочка исчезла! Она вскочила, растерянная, перепуганная, не соображая, куда бежать, чувствуя, как подгибаются колени… И тут на пороге спальни появилась маленькая фигурка в ночной рубашке до пят с пледом, волочащимся по полу.

– Юлечка, что ты, родная! – закричала она, бросаясь к малышке, подхватывая ее на руки. – Как ты меня напугала! Зачем плед? Тебе холодно?

– Это тебе, ты замерзла! Я потрогала тебя, а ты холодная…

…Тоня плакала.

Жизнь для нее распалась на две половины: до и после. И все чаще приходит мысль, что… Она изо всех сил отгоняет эту мысль, жмурится, с силой сжимает голову ладонями. Нет! Юлечка вернется! Нужно только верить и ждать! Она обязательно вернется!

Тоня зашла в комнату сестры, включила торшер, на письменном столе передвинула стакан с карандашами, компьютер, стопку тетрадей, фотографию в узорной рамочке – они там с мамой; достала из кармана халатика тряпку, смахнула пыль. Открыла стенной шкаф, провела рукой по одежкам сестры… Она помнит каждое платье, каждую блузку или свитер, они покупали их вместе… Задерживается на синем костюмчике, жакет и коротенькая юбочка, на рукаве болтается ярлычок, Юлечка так и не надела его ни разу.

Тоня поправила подушки на тахте, прижала к себе смешную игрушку, хомячка в красном платьице, подарок того молчаливого и хмурого человека из школы танцев… как его? Вадим, кажется? Странноватый тип, если честно. Девочки подсмеивались над ним, а он деловито разгружал сумки с бутербродами, выбирал место для «стола»… Она потом спросила Юлечку, неужели он тоже танцует? Юлечка засмеялась и сказала, что танцует не очень, но дядька ничего, подарил школе косулю, в смысле, чучело, и она как живая. И Конкорда с ним дружит. Таксидермист… Тоня передернула плечами, ну и профессия! Танцующий таксидермист! Потом, Юлечка говорила, он бросил танцы, и она, Тоня, никогда больше его не видела…

Она стояла на пороге комнаты, скользила взглядом по знакомым с детства предметам, представляла себе, что вот, вернется Юлечка…

Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Она замерла, прислушиваясь, думая, что ей показалось. Звонок повторился. Она посмотрела на часики: половина второго ночи! Юлечка вернулась! Тоня побежала в прихожую, трясущимися руками не сразу отперла замок, повторяя, сейчас, Юлечка, сейчас, родная…

Наконец дверь распахнулась, и Тоня вскрикнула от неожиданности: на пороге стоял Максим, ее недавний знакомый. Опешив, Тоня отступила.

– Можно? – Максим вошел в прихожую и прикрыл за собой дверь. Слабо лязгнул замок. – Тонечка, я вас испугал? Извините, я не хотел! Не прогоните?

Тоня, пятясь, отступала еще на шаг. Максим, улыбаясь, разматывал шарф, стаскивал куртку, сбрасывал сапоги.

– Холодно! И снег идет. А хотите, пойдем погуляем?

– Максим, откуда у вас мой адрес? – выговорила Тоня непослушными губами. Ей вдруг стало страшно.

– Тонечка, я же провожал вас, помните? И подождал во дворе. Вы вошли, а потом в окнах зажегся свет. Тонечка, неужели вы меня боитесь?

– Максим, уже ночь! Давайте встретимся завтра…

– Я знаю! – перебил он, засмеявшись. – Засиделся в Интернете. Вышел подышать, смотрю, а у вас окна светятся. Вы же не спали, Тонечка. Знаете, для меня не существует ни дня, ни ночи. Я работаю в основном дома, иногда всю ночь, а днем сплю. Вы правы, уже поздно. Типичная сова. Вы не сердитесь?

Максим, улыбаясь, смотрел на девушку. Тоня слабо улыбнулась в ответ.

– Мне уйти? – спросил он, заглядывая ей в глаза.

– У вас что-то случилось? – Она не решилась прогнать его.

– Да нет… Ничего нового и постоянное ожидание несчастья. Знаете, так вдруг стало одиноко. Вспомнил наши разговоры, вашу сестричку, моего брата… Вы такой теплый человек, Тонечка, мне хорошо с вами. Не прогоняйте меня! Я сейчас как бездомная собака, знакомые шарахаются, да я и сам от них шарахаюсь. Мне кажется, все знают… Понимаете, как-то сразу стало не о чем говорить с ними…

Тоня кивнула, что понимает, и это было сдачей позиций и принятием его условий. Оба поняли это.

– Может, чайку? – спросил Максим, выдержав паузу, глядя на нее с улыбкой. – Замерз.

Он последовал за ней на кухню, предложил помочь. Стал открывать дверцы буфета в поисках сахара и чая. Со смехом рассказывал, что промахнулся и попал в чужой двор, вошел в подъезд, позвонил в дверь, а потом сообразил, что дом чужой! Думаю, сейчас мне откроют и по рогам! Слетел с лестницы, выскочил из подъезда и только на улице перевел дух.

Тонко засвистел закипевший чайник. Тоня достала чашки. Она молчала, никак не реагируя на рассказ Максима. Ей было тревожно. Максим, такой славный и вежливый прежде, теперь пугал ее. И она, дуреха, сама подставилась! Открыла дверь… ночью! Федор повторял много раз, что нельзя отпирать, не спрашивая. Она взглянула на старинные ходики с кукушкой. Они показывали без десяти два. Перевела взгляд на темное окно…

– Тонечка, что с вами? – спросил Максим. – Мне тоже плохо, я не знаю, где брат, что с ним, я не знаю, что и думать. Скорей бы вся эта история закончилась! Я уеду! Меня друг зовет в Словакию, это маленькая страна, язык похож на наш, все понятно, и платят неплохо. Причем сразу вид на жительство на пять лет. Им нужны специалисты. И я подумал, Тонечка… – Он серьезно смотрел на нее. – Вы не хотите поехать со мной? Нам здесь плохо, после того, что случилось. Ваша сестричка… вряд ли она вернется, вы же сами понимаете. А мой брат, его ищут, но я не уверен, что найдут, и тогда моя жизнь в опасности. Он страшный человек, Тонечка. У него бывают приступы агрессии, он не понимает, что делает. Он искалечил меня в детстве. Я из-за этого одинок. Сейчас мне хочется оказаться как можно дальше отсюда и все забыть. Иногда мне кажется, что он следит за мной, я иду по улице и оглядываюсь. Он звонил мне две недели назад, попросил принести деньги. Назначил встречу и не пришел. Я прождал два часа, принес деньги… Я не могу ему отказать, он ведь мой брат, несмотря ни на что. И мне все равно, в чем его обвиняют. Но он не пришел. Теперь я не знаю, что и думать, и мне страшно, Тонечка. Я боюсь, что он убьет меня. Я каждый день хожу в церковь, ставлю свечки… Я верю, что Бог послал мне вас в утешение. Вы же понимаете, что наша встреча не случайна? В одном месте, в одно время… Скажете, не судьба? Я верю в судьбу, Тонечка! Я верю в свою судьбу! В нашу судьбу! Я знаю, там, – он ткнул рукой в потолок, – есть среди звезд моя звезда, яркая такая звездочка, и она ведет меня. Мы с тобой двое одиноких, которые уже не одиноки, понимаешь? – Он перешел на «ты». – Это неспроста! Я чувствую родство наших душ, меня тянет к тебе… Когда я увидел тебя в церкви, я понял, что ты мой человек! Я искал тебя! Я нашел тебя!

Он говорил горячечно, в уголках подергивающихся губ застыли белые катышки слюны, на скулах малиново рдели точки румянца. Он накрыл ее руку своей. Его рука была ледяной. Тоня выдернула руку…

– Что с тобой, Тонечка? Ты боишься меня? Я думал, мы вместе. Ты еще не знаешь меня, я понимаю, но ты узнаешь меня! Мы уедем вместе! Начнем все сначала, хочешь? Все плохое останется позади… Ты мне веришь?

– Максим, о чем вы? Куда мы поедем? Я не хочу уезжать! Здесь мой дом, сюда вернется Юлечка…

– Твоя сестра не вернется! Как ты не понимаешь, ее больше нет! Подумай сама, прошло столько времени…

– Замолчите! Я не хочу вас слушать! – Тоня закрыла уши ладонями. – Уходите!

– Ты же сама не веришь, что она вернется! Ты просто не хочешь себе признаться. Люди пропадают все время, это трагедия, я понимаю, но нужно переступить и идти дальше. У тебя своя жизнь, и она продолжается. Теперь ты не одна, я никогда тебя не оставлю. Тогда, в церкви, мы зажгли свечи, это было как венчание, неужели ты не понимаешь? Мы связаны таинством, Тонечка! Дай руку! – Он потянулся к ней, Тоня вскочила.

Максим обогнул стол, схватил ее за руку. Тоня попыталась вырваться, но Максим не отпустил. Он притянул ее к себе, она уперлась локтями ему в грудь.

Максим смеялся, поддразнивая ее, приговаривал:

– Ну-ну, не вырвешься!

Тоня, охваченная ужасом, пыталась освободиться. Максим вдруг разжал руки, и Тоня отлетела от него, едва не упав.

– Тонечка, не нужно бояться, я с тобой. Сядь, я хочу тебе что-то сказать. Сядь! – повторил он.

Тоня опустилась на табурет.

– Тонечка, я должен тебе признаться, мой брат – Вадим Устинов, его обвиняют в убийствах девушек. Я ничего не знал, богом клянусь! Помнишь, в Посадовке нашли двух женщин, весь город до сих пор гудит. Я присутствовал, потому что Вадима не нашли, а я хозяин, у нас дом на двоих. И меня допрашивали, называли имена… имя твоей сестры, Юлии Бережной, тоже. Понимаешь, Тонечка, ее больше нет! Она была там, в яме!

Он больше не улыбался, лицо его перекосила мучительная гримаса, последние слова он выкрикнул. Тоня в ужасе смотрела ему в лицо, не понимая, не желая понимать и принимать…

– Я ни в чем не виноват! – Максим кричал, голос его был резок и тонок, как у раненого животного. – Мы даже не близки с ним, он страшный человек! Он бил меня в детстве! Он искалечил меня… Этих женщин, их было много, очень много! Ему нравится убивать! Картинки в Интернете – его работа. Он убивал и фотографировал… Он их ненавидел! Он надевал на них платья из сказок… Золушки, Красной Шапочки… ненастоящих! Прекрасных и удивительных, создавал их заново… послушных… Неживых!

Тоня пристально вглядывалась в лицо Максима, в его шевелящиеся губы, с комочками слюны, выбрасывающие ей в лицо страшные слова. Она машинально вытирала ладонью щеку, с трудом понимая, что он говорит; в ней нарастал ужас, от которого меркло в глазах. Сознание выхватывало отдельные страшные слова: «неживых», «убивал», «ненавидел»

– Он делал из них кукол, запирал внизу, они плакали… Понимаешь? Кукол! Неживых! Он мстил! – Речь его становилась все более бессвязной, он кричал, ненавидя и обличая брата. – Он убогий, жестокий, они боялись… Над ним смеялись! Он мстил! Я ничего не знал! Прости меня, Тонечка, я виноват… Мы должны быть вместе! Да! Да! Да! Ты должна мне верить… верить… Мы теперь связаны… Мой брат и твоя сестра связали нас, так решила судьба! Твоя сестра и мой брат… ничего уже нельзя изменить! Не прогоняй меня! Ты все, что у меня есть! Мы ее никогда не забудем, мы будем приносить ей цветы… Тонечка!

Он вдруг повалился на пол, обнял ее колени, прижался к ним лицом и разрыдался.

Тоня, оттолкнув его, оперлась руками о стол, пытаясь удержаться на ногах. Покачнулась, чувствуя, как предметы вокруг рванулись навстречу, и, теряя сознание, ударившись лицом о край стола, стала проваливаться в черную дыру…

Глава 33

Ночной рейд

Трубку взяла Ирочка и заявила, что Коля спит и будить она его не будет, потому что они не разговаривают. Уже третий день. Поэтому она положит телефон на подушку и пусть он сам просыпается, хотя она не уверена, так как он страшно храпит.

– Ириночка, – взмолился Федор, – это очень важно! Вопрос жизни и смерти! Разбуди его!

– Ага, разбуди! А потом мне же и достанется! Ты что, Кольку не знаешь?

– Ирина! Пожалуйста!

– Ладно, ладно, Федя, успокойся, я сейчас. Только потом сам будешь виноват! Он пришел злой, голодный… – добавила она шепотом, – а я не успела приготовить, и вообще, мы в ссоре. Ладно, сейчас, Федя, не отключайся.

Федор услышал, как Ирочка звала Колю, потом звуки возни, возмущенный голос капитана, бубнение Ирочки. Он терпеливо ждал.

– Какого черта! – заорал наконец разбуженный капитан Астахов. – Ты, Федор, вообще! Ты знаешь, который час?

– Коля, послушай. Мы с Савелием…

– И Савелий там?! Ну, знаете! Ты и Савелия втравил…

– Савелий дома, – перебил Федор. – Коля, я знаю, что Устинов искал в доме! Одевайся, нужно спешить!

– Что он искал?

– Коля, я здесь, у твоего дома. Спускайся!

Недовольный капитан спустился через пятнадцать минут. Федор сидел неподвижно, положив руки на руль; он был полон сомнений, идея, к которой подтолкнул его Савелий своими замечаниями, уже казалась ему, мягко говоря, странной и фантастичной. Ему не всегда удается правильно толковать озарения Савелия, и тут уж ничего не попишешь. Савелий местами «темен» как вода в облацех или древняя рукопись на мертвом языке. Как ни трактуй, получаются тычки пальцем в небо. Федор потер затылок, чувствуя, как возвращаются пульсирующая боль и тошнота. Уверенности, что капитан поведется на его «мутную философию», у него не было. Коля – практик; пальчики, улики, свидетели – материя, одним словом. А он, Федор, мыслитель, ему подавай дух… Ха! Хорош мыслитель!

Он сглатывал тягучую слюну с привкусом крови, чувствуя себя в темной машине охотником в засаде, и охота шла на крупного зверя – капитана Астахова, который, возможно… явится на водопой. Федор невольно хмыкнул, представив Николая в виде носорога, явившегося на водопой. Или мамонта. Явится! История «стеклянных куколок» и беглый чучельник сидят у капитана в печенках, и он согласен даже на «мутную философию», при условии, что она поможет. И на дурацкие озарения Савелия. История доктора Джекиля и мистера Хайда повторяется снова и снова. Никто не может предугадать, что полезет из человека в некий роковой момент, какая муть поднимется со дна его души, недаром говорят, чужая душа потемки. И никакой психологический портрет тут не поможет, так как не желает укладываться в рамки. Сначала все идет гладко, правда, слишком гладко, они выходят на убийцу, и психологический портрет убедительный, а потом лезут всякие непонятки и разночтения, которые безмерно сердят прямолинейного капитана Астахова – в смысле: «Не мучайтесь дурью, господа! Тебе, Савелий, простительно, ты жизни не нюхал, бабские книжки давят на психику, а ты, Федор, бывший оперативник, так что не надо тут изображать из себя доктора Ватсона!» «Шерлока Холмса», – возразил он. «Один черт! – ответил капитан. – Оба с вывертами. И ты туда же. Знаешь про черную кошку? То-то. Вы с вашими озарениями… Какая разница, делал он игрушки или не делал? Какая, на хрен, разница, почему эта твоя балерина, как ее? Корда? сказала, что он «бедный человек»? Сказала и сказала, они вообще много чего говорят… лишнего. Деньги с девчонок не взял и не убил, ах, какое благородство! Настроения подходящего не было, вот и не убил. Поймаем и спросим. Понятно?»

Он еще назвал их занудами, вспомнил Федор. Его и Савелия. Зануды! Зануды – неплохие ребята, если разобраться, в смысле, доходят до сути вещей и понятий, хотя, если честно, иногда зарываются и видят черную кошку там, где ее отродясь не водилось, а с другой стороны, глубоко не правы те, кто считает, что жизнь достаточно проста и понятна и нечего тут! Возможно, возможно. Но только до тех пор, пока не случается нечто, после чего все идет вразнос. Какая, казалось бы, разница, что он не тронул девушек, о которых никто не знал? И вообще, что значит никто не знал? Да эти самые девушки растрезвонили о фотосессиях на весь город! Все знали! А не тронул он их по одной-единственной причине – мистер Хайд спал, умиротворенный убийством накануне. И капитан скорее всего прав. Вот так-то, господин мыслитель. И не надо тут. Не надо тут, и точка.

Капитана все не было, и Федор представлял себе гнев человека, у которого собачья жизнь и которого к тому же будят посреди ночи и требуют немедленных действий, невнятно объясняя все это «мутной философией».

Завидев Астахова, выходящего из подъезда и на ходу застегивающего куртку, Федор почувствовал облегчение. Он провернул ключ зажигания, двигатель мягко заурчал; недовольный Николай рванул дверцу, не здороваясь, плюхнулся рядом и буркнул:

– А где второй?

Федор оценил его сдержанность, он ожидал большего. Еще он подумал, что капитан, несмотря на ворчание, верит его чутью… Чутью или аналитическим способностям, хотя высмеивает их, утверждая, что он, Федор, подгоняет факты под свою… э-э-э… «мутную философию»… тьфу, вот прицепилось!

– Отвез домой, – сказал он.

– Ну и?.. – нетерпеливо повторил капитан.

– Понимаешь, Коля, Савелий высказал потрясающую мысль…

– Он может, – хмыкнул капитан. – Ну?

– Он сравнил Вадима Устинова с доктором Джекилем и мистером Хайдом…

– С кем?!

– Был такой литературный персонаж, в нем сидело два человека – хороший и злодей, так и в нашем случае…

– Ты вытащил меня из дому, чтобы впарить эту муть? – возмутился капитан. – Ты сказал, что знаешь, зачем приходил Устинов! Зачем? И где он сейчас?

– Знаю, Коля. Уверен, что знаю. Он приходил, чтобы уничтожить улику, которая его изобличает…

– У нас достаточно улик, которые его изобличают!

– Достаточно, – согласился Федор. – Будешь слушать?

Капитан промолчал…

…Они подъехали к дому Устиновых в два ночи. «Свои!» – прокричал капитан, выбравшись из машины. К ним подошел оперативник, наблюдавший за домом, поздоровался.

– Все спокойно? – спросил капитан. – Мы войдем, ты постоишь у двери. Если что, стреляй на поражение. Пошли!

Федор уже шарил над дверью в поисках ключа. Они вошли в дом. Лучи фонариков обежали сенцы, пустую стылую комнату с двумя дверями. Федор безошибочно определил дверь на кухню. В отличие от кухни на половине Вадима Устинова здесь царил беспорядок. Рассыпанный сахар из перевернутой сахарницы на столе, несколько пахнущих гнилью немытых тарелок, скомканное грязное кухонное полотенце…

Федор отодвинул стол, нагнулся и дернул пестрый половик. Под ним оказался люк в подпол. Коля потянул за черное железное кольцо. Открылась зияющая черная дыра. Подвал дохнул на них сыростью и тяжелым запахом влажной земли. Федор нырнул в темноту первым, за ним соскользнул по шатким трещащим ступенькам капитан.

Подвал был невелик и завален до потолка всяким ненужным хламом вроде пустых ящиков, поломанных стульев, полусгнивших досок и пыльных стеклянных банок на полках. По углам висела густая серая паутина. Лучи фонариков бегали по неровному потолку, по ящикам, по банкам. Капитан щелкнул выключателем, и под потолком вспыхнула полумертвая нечистая лампочка. Федор потянул на себя полки с банками. Они держались намертво. Он стал оттаскивать от стен ящики. Капитан, поставив фонарик стоймя на полку, помогал. Их тени метались по стенам тесного подвала; они работали молча, отшвыривая прочь пустые грязные ящики. Через несколько минут им удалось освободить кирпичную стену, и Федор забухал по ней табуреткой, пытаясь определить пустоты. Звук получался глухой и плоский; с потолка сыпалась штукатурка, и раскачивалась на голом шнуре выморочная лампочка. Подвал в дерганом свете казался лодкой, захваченной штормом. Стена была сплошной, пустот в ней не было. Они перешли к следующей стене. Капитан зашипел от боли, поранившись о гвоздь, торчащий из доски. Они убрали доски, и Федор простучал стену. С тем же результатом.

Они уселись на досках. Федор чувствовал разочарование и усталость. Капитан скользнул светом по самому низу кирпичной кладки. На высоте примерно в семьдесят сантиметров от земляного пола прослеживалась длинная узкая горизонтальная щель. Они переглянулись и вскочили…

Кирпичи вытаскивали по одному, углубляя дыру, задыхаясь и поднимая тучи пыли. Когда проход получился достаточно большой, капитан вполз в его черное нутро, вытянув вперед руку с фонариком.

– Что, Коля? Видишь что-нибудь? – Федор стоял на коленях, опираясь руками в земляной пол.

– Ни черта не видно! – Ноги капитана исчезли в дыре. До Федора долетел звук падения, новое чертыхание, и настала неприятная бьющая по ушам тишина.

Федор просунул голову в дыру и увидел капитана, разгребающего кучу тряпья на деревянной лавке посреди маленького помещения с низким потолком.

– Федя, здесь девушка, – сказал капитан, застыв над лавкой с рваным ватным одеялом в руке. – Посвети!

– Живая? Кто?

– Не знаю кто. Не похоже, что живая… холодная, – ответил капитан после паузы. – Я сейчас подтащу ее к тебе, принимай!

Федор с трудом потянул на себя длинный, изломанный, завернутый в одеяло сверток. Капитан, матерясь, подталкивал сзади.

Федор отвернул одеяло и увидел закрытые синеватыми веками глубокие ямы глазниц, спутанные, темно-серые от пыли и грязи волосы, бескровные губы в полузасохших страшных струпьях; присмотрелся, светя себе фонариком. Женщина была ему незнакома. Он прикоснулся пальцами к ее шее.

Капитан Астахов вылез из дыры, остервенело провел рукавом по лицу, снимая паутину. Снова выругался замысловато; бывают ситуации, когда единственный выход – выругаться замысловато, знающие люди утверждают, помогает…

– Коля, она живая! – вдруг сказал Федор.

– Вызывай «Скорую»! – рявкнул капитан.


– Кто это? – спросил он, когда «Скорая» увезла женщину. – Еще одна?

– Я думаю, это Юлия Бережная, – сказал Федор. – Она была последней жертвой. Коля, нужно немедленно допросить Максима!

Глава 34

Чай вдвоем

– Она жива? Эта девочка жива? Юлия Бережная? – Савелий был потрясен.

– Жива, Савелий.

– Господи, сколько же она там просидела?

– Получается, около трех месяцев. С начала сентября. Первое время он приносил ей еду, какие-то хлопья, сухари. Последние две-три недели там уже не было ничего, кроме воды…

Друзья встретились на излюбленной «точке», в баре «Тутси». Федор рассказывал, Савелий внимал, всплескивал руками, пугался и сыпал вопросами. Издали на них печально смотрел усатый Митрич.

– Федя, почему он ее не убил?

– Не знаю. Тут еще много вопросов. Сейчас она в больнице, с ней Тоня. Самое главное – Юлия жива. Это как чудо, Савелий.

– Она уже пришла в себя?

– Пока нет.

– С Максимом говорили?

– Говорили. Его нашли в квартире Тони Бережной.

– В квартире Тони Бережной? – поразился Савелий. – Почему в квартире… Как он туда попал?

– Пришел в два ночи, сказал, настроение накатило. Они познакомились в церкви, помнишь? Капитан спрашивал его о девушках, называл фамилии. Он вычислил сестру одной из жертв, Тоню Бережную, дежурил у ее дома, ходил следом и подкараулил в церкви. Познакомился. Во время допроса показал, что чувствовал вину за брата, хотел утешить и загладить хоть как-то, жалко было… Церковь такое место, Савелий, где не ждешь худого, мы почему-то уверены, что там и стены защищают. Он пригласил ее в кафе, рассказал про брата, поплакался. Не называя имен. Она рассказала о сестре. Они нашли общий язык. Позавчера ночью он позвонил в дверь, Тоня открыла. Глупый поступок, конечно. Глупый, но объяснимый – она бросалась на каждый звонок, думала, вернулась сестра. Я предупреждал, но… увы. Понимаешь, она все время ждала сестру, бросалась за прохожими на улице, хватала их за руки, лицо сестры мерещилось ей в проезжающем троллейбусе. Тоня обвиняла себя, что недосмотрела, не предупредила, не уберегла… вот такие сдвиги. Человеческая психика – хрупкая субстанция и часто дает сбои… иногда от самой малости, а тут такое горе. А с другой стороны, никто еще не определил, что такое норма и в какой точке маленькие забавные чудачества, невредные фобии, забавные странности переходят черту. Многие так и живут, никогда ее не переступая.

Он помолчал. Савелий нахмурился и перестал дышать, боясь пропустить хоть слово.

– Нам пришлось вышибить дверь, в окнах горел свет, а дверь никто не открывал, ну и… пришлось вломиться! Тоня была без сознания, мы даже подумали, что она мертва…

Савелий охнул:

– Он ее… что?

– Она упала в обморок, когда Максим сказал, что ее сестра умерла. Тоня лежала на диване, а он с закрытыми глазами сидел на полу рядом, прижавшись лицом к ее руке. Я даже не уверен, что он заметил нас, во всяком случае, он никак этого не выказал и глаз не открыл. Я думаю, Савелий, он не оправится от этой истории… В нем чувствуется какой-то надлом. В них обоих. То, что он потянулся к Тоне, мне кажется, он не ее спасал, а себя. Хватался за нее, как утопающий за соломинку. Мне стало его жалко. Вся его бравада, болтливость, все это напускное, он сломался, и ему все равно, что будет дальше…

– Бедный парень, – пробормотал Савелий.

– Бедный. Он предлагал ей уехать и начать жизнь сначала. Сказал, что Вадим убил ее сестру, что она не вернется, что ее нашли в яме… Он так и сказал: «в яме» в Посадовке, и проделал это все его брат Вадим, садист-психопат, который в детстве искалечил его, Максима. Он ненавидит женщин и, убивая, мстит за собственную несостоятельность. И теперь они с Тоней в одной лодке, оба жертвы насильника и убийцы, и судьба их свела вместе с какой-то высшей целью…

– Он сказал ей, что Юлию нашли мертвой?!

– Да, Савелий. Он так сказал.

– Зачем он соврал?

– Он не соврал, по его словам, он действительно так думал. Юлия исчезла, его брат – убийца, во дворе их дома могила… Что он еще мог подумать? Он говорит, что даже не знал про тайный подвал, никогда туда не спускался, что этот дом проклятый и он никогда туда не вернется. Был потрясен, когда узнал, что Юлия жива. С ним случилась истерика, он начал задыхаться. Пришлось вызывать «Скорую» и ввести успокоительное. Он переживал, что теперь Тоня его бросит… Представляешь? Теперь Тоня его бросит, потому что нашлась ее сестра, и он ей больше не нужен. В его мозгу нарисовалась картинка, что они вместе на всю оставшуюся жизнь, а теперь она его бросит. Тоже с вывертами малый.

– Господи! – вырвалось у Савелия. – А что с Юлией?

– Юлия пока не пришла в себя, в коме, но врачи говорят, жить будет. Тоня от нее не отходит, спит прямо в палате. От нее осталась половина, она ничего не ест, держит сестру за руку и разговаривает с ней, хотя та все время без сознания. Капитан попросил меня повлиять… Хочешь, пойдем вместе? Ты как-то положительно на женщин действуешь. Захватим конфет, йогурты, соки… что еще едят девушки? Согласен? Может, подключить твою Зосю?

Савелий кивнул и спросил:

– А где же Вадим Устинов?

– Неизвестно. Мои студиозусы высказали предположение, что его уже нет. В смысле, сбежал. Или погиб от руки жертвы – правда, тогда непонятно, куда жертва дела труп. Помнится, ты тоже как-то сказал, что его нет в городе. Допускаю, что ты прав, Савелий. Как он просочился через кордоны полиции, мы не знаем. Где он сейчас, тоже не знаем. Где третья пропавшая девушка, Олеся Ручко, или ее тело, мы не знаем. Есть еще несколько вопросов без ответов, помельче, но тут уж придется подождать, пока не очнется Юлия. Возможно, мы получим на них ответы. На сегодня известно только одно: Юлия жива! Нам удалось спасти ее в самую последнюю минуту. Нам, Савелий. Мне, тебе и капитану. Если бы я не сунулся в дом Максима и не получил по голове, мы бы не стали там искать… – Он потрогал затылок. – Так что все в русле, моя жертва не напрасна и оправданна.

– Тебе все-таки нельзя кофе, – озабоченно заметил Савелий. – Доктор сказал, ромашковый чай.

Федор невольно ухмыльнулся…

Глава 35

Поворот сюжета

Федор постучался, и, не дожидаясь ответа, они вошли. В белых халатах, нагруженные снедью и соками. Тоня, сидевшая у кровати сестры, привстала и улыбнулась. Вид у нее был уставший. Юлия, с закрытыми глазами, бледная до синевы, опутанная прозрачными трубками, лежала под капельницей.

– Тонечка, доброе утро! Это мой друг Савелий Зотов. Вот, пришли проведать, узнать, как вы.

Федор стал пристраивать сумки на тумбочку. Тоня вдруг схватила его руку и поцеловала. Федор смутился, взглянул на Савелия. Кашлянул и нарочито бодро сказал:

– Тонечка, мы тут принесли всяких вкусных вещей!

– Юлечке нельзя, – ответила Тоня. – Она все время спит.

Федор и Савелий переглянулись.

– Это для вас, – сказал Савелий. – Вам нужно кушать, Тонечка. Как ваша сестричка?

– Ей уже лучше! – выпалила Тоня. – Я чувствую! Федор, я хочу сказать… Я вам так благодарна, если бы не вы… – Она всхлипнула и закрыла лицо руками.

Савелий скорбно вздохнул и выразительно посмотрел на Федора.

– Ну-ну, Тонечка, все будет хорошо, – сказал он и положил руку ей на плечо. – Что говорят врачи?

– Состояние стабильное. Знаете, Федор, если бы не вы! Я сразу поняла, что вы найдете Юлечку! Вы… вы так расспрашивали о ней, я сразу вам поверила! Вы такой человек… философ! У вас свое суждение, вы видите все иначе. Господи, да если бы не вы… Я так вам благодарна!

– Тонечка, Зося сделала вам бутерброды, – вмешался Савелий. – Зося – это моя жена. Давайте с чайком. Я принес термос, сейчас налью горяченького.

– Я не могу… честное слово! Кусок в горло не лезет. Все время думаю, если бы вы опоздали… еще день или два… Как только таких зверей земля носит! И главное, я же прекрасно его знаю! Разве могло прийти в голову, что это он? Я каждый день ставила свечку за здравие Юлечки и думала, где моя Юлечка, что с ней… А потом Максим сказал мне, что ее нашли… там, в Посадовке, что это его брат, что он убил еще нескольких девушек и Юлечки больше нет… Дальше ничего не помню. Прихожу в себя, а рядом Федор и капитан Астахов, и Федор говорит, что нашли Юлечку… живую! Вы меня узнаете, спрашивает. Вы меня слышите? А я только киваю. Слова сказать не могу. И он говорит, что Юлечка живая! Они нашли ее! Этот Вадим… он садист и маньяк! И младший, Максим, тоже больной! Он пришел ночью, хотел, чтобы я с ним куда-то уехала и начала новую жизнь. И сказал, что Юлечки нет. Как он мог! Это… это… изуверство!

Савелий меж тем разложил на тумбочке бутерброды и налил чай в чашку, переданную заботливой Зосей.

– Давайте, Тонечка. Чуть-чуть, а то захвораете. Юлечка проснется, а вы больная. Вам нужно быть сильной.

Он сунул ей в руку бутерброд, поднес к губам чашку, заставил пригубить сладкого чая.

– Ну, вот и славненько, вот и молодцом, – заворковал Савелий. – Еще разик!

Стук в дверь заставил их вздрогнуть и обернуться к двери. Дверь открылась, и на пороге появился Максим Устинов. При виде посетителей он растерянно застыл на пороге. Он даже не сообразил поздороваться. Все молчали. Тоня вдруг закричала:

– Уходи! Убирайся! Я не хочу тебя видеть!

– Тонечка, я пришел попрощаться! Мне разрешили уехать, я уезжаю послезавтра. Прости, что напугал тебя. Я не знал, что делать, я не знал, как признаться, я был в отчаянии. Пожалуйста, прости! Я думал, мы уедем вместе, я хотел поддержать тебя. Я был уверен, что твоя сестра… Как она? – Он шагнул к кровати, и Тоня вскрикнула, бросаясь к сестре и заслоняя ее.

– Максим, я думаю, вам лучше уйти, – сказал Федор, положив руку ему на плечо.

– Я хотел помочь! – Максим вывернулся из-под руки Федора. – Пустите! Я ненавижу вас! Не лезьте! Тонечка, не слушай их, это страшные люди! Они издевались надо мной! – Он бросился к Тоне, схватил ее руку. Тоня отшатнулась и вырвалась. – Я ни в чем не виноват! Самое главное, твоя сестра жива! Почему нет охраны? Вадим где-то рядом, я чувствую! Они не могут его поймать! Они ничего не могут… Твоя сестра…

Наклонившись, он жадно рассматривал бледное лицо Юлии. Федор схватил его за руку. Савелий застыл с бутербродом, переводя испуганный взгляд с Максима на Федора.

– Пошел вон! – Голос Федора был страшен. – Вон!

– Юлия! – позвал Максим. – Юлия!

– Убирайся! – закричала Тоня, бросаясь на Максима с кулаками.

Федор с силой оттолкнул Максима плечом, тот охнул и отступил, закрывая лицо руками.

– Тонечка, он сейчас уйдет! – Федор пытался успокоить рыдающую девушку. Савелий растерянно топтался рядом, по-прежнему с бутербродом в руке, который не догадался положить.

Резкий крик заставил их оглянуться. Юлия очнулась, она с ужасом смотрела на Максима. Секунду спустя девушка забилась, запрокинув голову, выдергивая резиновые трубочки; из носа потянулась струйка крови. Игла капельницы, выдернутая из вены, раскачивалась на пластиковой трубке.

– Юлечка! – закричала Тоня, бросаясь к сестре.

Максим рванулся к двери. Федор настиг его прыжком, свалил на пол. На пороге палаты появилась медсестра, закричала пронзительно:

– Что здесь происходит! Немедленно прекратить! Я вызову охрану!

Федор и Максим катались по полу, яростно рыча. Савелий дрожащими руками набрал номер капитана Астахова…

Глава 36

Точки над «i»

– Господи, Федя, как ты догадался? – выдохнул Савелий, падая на стул.

Они зашли в небольшое кафе рядом с больницей, и Федор заказал кофе. У Савелия сделалось несчастное лицо, но он промолчал. Он всматривался в Федора, отмечая его впалые щеки, царапину на лбу, синяки под глазами и легкую небритость; ему показалось, что и седины на висках добавилось. Ему было жалко Федора из-за той нелепой истории со старой любовью, но он не умел выразить свои чувства, хотя и читал немерено дамских романов. Но роман – это одно, а жизнь – другое. Вернее, он выражал свои чувства в заботе о Федоре, в овсяной каше и ромашковом чае. Страшные события последних недель, а теперь еще и драка в больничной палате ввергли его в состояние ступора. Он стоял с бутербродом, не догадавшись прийти на помощь и ударить этого… маньяка… да хоть табуретом! Хорошо хоть догадался набрать капитана. А Федор бросился на Устинова как… как… пантера! Тигр! Они катались по полу; Тоня кричала и удерживала на кровати бьющуюся в истерике сестру; толстуха-медсестра визжала, что сию минуту вызывает охрану, а в трубке требовал успокоиться и доложиться по форме не понимающий, что происходит, капитан Астахов. «Коля, скорее, мы его поймали! – лепетал Савелий, чувствуя, что теряет сознание от ужаса. – Это Максим! Коля, это Максим! Скорее!»

– Я увидел лицо Юлии, Савелий. Она смотрела на Максима, и у нее было такое лицо… и я все понял!

– Федечка, ты… ты… Я восхищаюсь тобой! – Савелий промокнул повлажневшие глаза салфеткой. – Если бы не ты…

– Да ладно, Савелий. Кофейку не хочешь?

– Давай! – махнул рукой Савелий, который никогда не пил кофе – берег сердце. – Федечка, я все-таки не понимаю… Зачем он пришел?

– Мы можем только догадываться. Должно быть, хотел убедиться, что она все еще без сознания, что ему ничего не угрожает. Ты же сам говорил, что преступника тянет на место преступления. Я думаю, с такой же силой его притягивает несостоявшаяся жертва. А может, садизм – увидеть сестер вместе, насладиться, так сказать. Я допускаю даже, что он пришел убить Юлию, и наше присутствие оказалось для него неожиданностью. Он не убил ее в прошлый раз – я ему помешал, вот и пришел снова. И наткнулся на нас. Помнишь, на какой-то миг он растерялся, а потом начал многословно извиняться. Он действительно собирался уехать из страны. Если бы он не заглянул в больницу… сам понимаешь. Мы еще долго искали бы Вадима, и дело в итоге зависло бы.

– Судьба, – заметил Савелий глубокомысленно. – Этот Максим… какое-то исчадие ада!

Федор кивнул, соглашаясь.

– Он сообщает Тоне, что нашли тело ее сестры, прекрасно зная, что Юлия в это время умирает в подвале, и предлагает девушке начать новую жизнь…

– В голове не укладывается!

– Не укладывается. Сейчас все его поступки видятся по-другому. Все, понимаешь? Он рассказал невесте Вадима, что тот искалечил его в детстве, но он не держит на него зла – этакое показное смирение, – и даже просит ее вернуться к брату, что не помешало ему переспать с ней. А старики Самсоненко рассказали, что это был несчастный случай. А ты помнишь, каким мы его увидели? Неглупый молодой человек, весельчак, ерник, болтун. А все оказалось совершенно не так.

Возможно, все, что он затеял, было местью брату. Они не были близки, но тем не менее Максим прекрасно знал, чем тот живет, с кем встречается, куда ходит. Женщины брата вызывали у него любопытство и желание отнять. Он знал про Риту Свириденко из стоматполиклиники, возможно, видел их вместе; он видел брата с Евгенией Абрамовой; он прекрасно знал, что тот посещает школу танцев… Он выбирал не случайных жертв, а тех, кого можно было впоследствии связать с Вадимом. Он лепил образ убийцы, предусматривая мельчайшие детали. А про других девушек, про лолит, он ничего не знал, и когда ты, Савелий, сказал, что, похоже, Вадим убивал только тех, кто был на виду, про которых знали… у меня словно глаза открылись! А я-то думал, что ему в качестве жертв нравятся самостоятельные и умные. Снова неверная трактовка…

Максим втянул нас в свои страшные игры, навязал свою линию поведения; он предвидел каждый наш шаг, он манипулировал нами, опытными, умными, видавшими виды мужиками. Он обвел нас вокруг пальца. Он великолепный актер! Как он рыдал, как божился, что ничего не знает, когда мы нагрянули к нему после убийства оперативника, мне даже стало его жалко. Меня он тоже чуть не убил… В доме той ночью был он, а не Вадим. – Федор потрогал затылок.

– Но почему? Молодой, с прекрасной профессией, с будущим… – пробормотал Савелий.

– Не знаю. Человек тянет за собой шлейф проблем из детства, первых обид и первого негативного опыта. Не забывай о самоубийстве матери. Кроме того, Максим считал себя нежеланным и нелюбимым ребенком, хотя, если честно, не очень верится. Старики Самсоненко говорили, что он был хулиган, бездельник и вор, хотя учился хорошо. Дед устраивал ему выволочки; а Вадим, наоборот, был тихий и работящий, дед его любил. Зачем Максим убивал – вопрос к психиатрам. То ли мстил брату за то, что тот был любимчиком, то ли уродился таким. Трудно сказать, чего тут больше – желания приложить брата, рассчитав «извилистую» комбинацию, продумав детали, отодвинув от него Веру Сенцову, подкинув фальшивые улики или просто воплотить в жизнь свои страшные фантазии. Кстати, на фотографиях «стеклянных куколок» из тумбочки в спальне Вадима не было его отпечатков пальцев. Там вообще не было никаких отпечатков, что, как ты понимаешь, есть неестественно. Улика была настолько очевидной, что никто не удосужился проверить. Максим виртуозно выстраивал доказательную базу, он не пропустил ничего, подкидывая доказательства и улики, даже нож под подушкой, якобы свидетельство паранойи брата, даже запертая дверь между половинами дома! Мы еще предположили, что Вадим запер дверь, так как не хотел, чтобы брат ему помешал, помнишь? Максим не упустил ничего! Он словно читал чужие мысли и понимал, как именно мы истолкуем ту или иную улику. У него удивительная интуиция! Даже полнолуние и новолуние, даже лунный календарь на холодильнике! Он выстраивал мелочи и детали спокойно и не спеша… Я так и вижу, как он, ухмыляясь, расставляет фигурки на шахматной доске или играет в оловянных солдатиков. Игрок и художник, он совмещал фазы активности луны с командировками брата, потому такие длинные интервалы между убийствами. Помнишь, я спросил капитана о рабочих записях Вадима, я хотел знать, где и когда он был в командировках, но посыл был изначально неверным – я попросту предположил, что он мог убивать и там. И меня удивило, что таких записей, «гроссбуха», как выразился капитан, нет, равно как и компьютера. Потому что, если бы их нашли, стало бы понятно, что Вадима во время убийств в городе не было. И еще… Иван Денисенко сказал, что фотографии «стеклянных куколок» делал дилетант и неумеха, и у меня мелькнула мысль, каюсь, что это было не чем иным, как желанием опустить соперника. Сам знаешь, как ревнивы художники. Я собирался еще раз увидеться с ним, показать сайт с фотографиями зверушек и попросить сравнить качество и мастерство. Сначала не успел, все так быстро закрутилось, а потом Иван отбыл в Европу, там у него выставка. Я также собирался увидеться с молодым человеком из школы танцев, Леней, кажется, который помогал Вадиму с сайтом, хотел спросить, мог ли тот сам открыть сайт. Максим сказал, что помог брату, а дальше тот управлялся сам, то есть вполне мог, а Конкорда сказала, что ему все время помогал Леня, то есть не мог. Но Леня сейчас в Таиланде…

Понимаешь, Савелий, эти маленькие шероховатости накручивались, царапали, я чувствовал нечто, витавшее в воздухе…

– А где же Вадим? – спросил Савелий.

Федор пожал плечами и сказал после паузы, не глядя на друга:

– Он ни в чем не виноват, Савелий. Ему незачем прятаться…

Фраза повисла в воздухе.

– Ты хочешь сказать, что… что… – запинаясь, выговорил Савелий. – Что ты хочешь сказать, Федя? Он же звонил Максиму, хотел встретиться…

– Я думаю, его нет в живых, Савелий. Он не звонил Максиму, Максим позвонил себе сам, с его телефона.

– Зачем?

– Он пытался убедить нас, что Вадим где-то поблизости. Вадим был его алиби. С Вадимом все было настолько очевидно, что никто особенно не присматривался к Максиму. Ему нужно было как можно дольше удерживать брата «на плаву», что он и проделывал, постоянно подсовывая его нам и убеждая, что тот где-то рядом. Это было возможным только при условии, что Вадима нет в живых. Я допускаю, что Вадим поймал его на горячем, внезапно вернувшись из командировки, и Максим убил его. Я уверен, что искать нужно рядом, он не стал бы увозить тело. И стрелял в лесу тоже он, все с той же целью, убедить нас, что брат жив.

Все эти нестыковки… Помнишь, Конкорда назвала Вадима «бедным человеком»? Это был первый звоночек, Савелий, я не мог забыть ее слова. А потом увидел игрушки! Вадим дарил этих забавных зверюшек знакомым женщинам, а мы решили, что это что-то вроде черной метки – сначала игрушка, потом убийство. Даже то, что он пришел к Евгении Абрамовой в январе, уже после ее смерти, мы истолковали неправильно! Мы решили, что он пытался вскрыть дверь, чтобы забрать из квартиры нечто, обличавшее его, а он пришел по одной-единственной причине – он хотел ее видеть, он не знал, что ее уже нет. Да что там говорить! Даже проникновение лже-Вадима в дом, причем на половину Максима… это же лежало на поверхности! Мы еще строили догадки, что именно ему там понадобилось, помнишь? Решили, что он пришел за деньгами, якобы оставленными для него добрым братишкой. А тут ставка была повыше. Убийца пришел убедиться, что девушка мертва, так как она была единственным свидетелем, который мог его изобличить. А если бы она была жива, он, не задумываясь, убил бы ее. И мы списали бы все на садиста-убийцу Вадима и продолжали бы его искать…

Федор замолчал, глядя в стол. Савелий тоже молчал, не зная, что сказать, не умея найти слова. Ему было плохо; ныло сердце, и в висках бились острые пронзительные пульсы…

– Заданность восприятия – страшная вещь, Савелий, она иррациональна, она мешает правильно оценить очевидные факты. Мы все в плену наших чувств и совершенно не включаем разум, мы разучились думать. Капитан совершенно напрасно называет меня мыслителем, какой там мыслитель! Если бы ты не подтолкнул меня, вспомнив Джекиля и Хайда…

– Ты бы все равно догадался! – воскликнул Савелий. – Ты же сомневался! Ты же до самого последнего момента искал!

– Верно, но я мог опоздать. Максим спокойно уехал бы к другу в Словакию, а девушка умерла…

– Я все-таки не понимаю, зачем ему Тоня? Это садизм? Издевательство? А почему все-таки он не убил Юлию? Почему спрятал?

Федор пожал плечами.

– Понимаешь, Савелий, тут все было как-то не так, с вывертом… Игорек Нгелу-Икеара охотился за Вадимом, ему нужен был дельный фотограф, но тот оказался необязательным и все время ускользал. И не пришел на встречу. А девушки говорили, что он занудный, что он обижался, когда они опаздывали, по десять раз переделывал работу. И коллега Евгении Абрамовой, Марина, тоже говорила о крайней скрупулезности Вадима, все это не вязалось с образом необязательного разгильдяя. Я думаю, Вадим не пришел на встречу с Игорьком, потому что его уже не было в живых. Максим использовал фотостудию, когда брат был в командировках, потому имели место такие долгие паузы между убийствами. Ему нужно было совместить командировку брата и полнолуние. Он тоже перфекционист и, задумав уничтожить брата, скрупулезно выстраивал модель преступления. Нож под подушкой, запертая дверь, что должно было свидетельствовать о психической неуравновешенности Вадима; фотографии «стеклянных куколок» в спальне брата, которые обвиняли его прямо. Он следил за братом, он «вычислил» женщин, с которыми тот общался, и увез их якобы по его просьбе – теперь мы знаем как. Юлия рассказала, что он подошел к ней, приятный молодой человек, такой озабоченный и застенчивый, и сообщил, что его брат, Вадим Устинов, болен и очень просил, если можно, навестить его. Юлия удивилась, но без опаски села к нему в машину. Дальше она ничего не помнит, видимо, он оглушил ее хлороформом или эфиром. Пришла она в себя уже в фотостудии, в чужом платье. Сколько времени продолжались съемки, она не знает, так как все время находилась в полуобморочном состоянии, помнит только сильный белый свет и ослепительные вспышки. А потом вдруг темный подвал и страшная тишина. Бедняга, ей досталось с избытком…

Максим придумал сайт «куколок», рассчитывая, что рано или поздно его увидят родные девушек, и не ошибся.

– Знаешь, Федя, я как-то… я не думаю, что он на это рассчитывал, – сказал, запинаясь, Савелий. – Вероятность… какая же вероятность? Почти никакой, разве что случайность…

Федор задумался; потом кивнул:

– Согласен. Ты прав, Савелий, он на это вовсе не рассчитывал. Я думаю, он прислал бы им по почте картинки, чтобы наверняка. Просто не успел. Максим парень креативный. Даже то, что он «вырубал» своих жертв лекарствами брата, говорит о тщательности подготовки. Имелись, правда, мелкие «недоработки», вроде отсутствия отпечатков пальцев на фотографиях «стеклянных куколок» и на ноже под подушкой, но, как видишь, сильных улик было так много, что никто не потрудился проверить подобные мелочи. Все и так было ясно.

Я думаю, Вадим застал его за «работой» с третьей девушкой, Олесей Ручко, когда вернулся в неурочное время. Случилась драка, и Максим убил брата. Максим не нравился ни мне, ни Коле, а это значит, мы не воспринимали его на уровне подсознания, но подозрений он не вызвал, так как под рукой был такой замечательный подозреваемый, как Вадим, который вписывался в схему как нельзя лучше. История Каина и Авеля повторяется снова и снова, Савелий. Ты спросил, почему он не убил Юлию, нашу четвертую девушку? Не знаю. Возможно, убийство брата было для него потрясением… Не смог больше убивать. Он почему-то не убил ее сразу, но собирался убить, когда начались поиски Вадима, для того и проник в дом.

– Он бы убил ее, если бы не ты…

– Убил бы. – Федор потер затылок и на миг закрыл глаза. – Но не убил, а значит, жизнь продолжается…

– Федечка, тебе плохо? – испугался Савелий. – Тебе надо прилечь! Ты еще слабый!

Федор не сопротивлялся. Савелий привез его домой, заставил лечь; взбил подушки и укрыл пледом…

Глава 37

Точки над «i» (Заключение)

– Наше местное светило психиатрии, доктор Лемберг, почти каждый день проводит душеспасительные беседы с обеими сестрами, причем гратис, то есть абсолютно задаром – что есть поступок, принимая во внимание его астрономические гонорары, – сообщил Федор Савелию, когда тот пришел навестить его спустя пару дней. – А Максим, возможно, в конце концов расскажет, почему не убил Юлию и зачем вообще убивал. Мы с тобой можем только догадываться… Ты же понимаешь, Савелий, что все наши умозаключения истинны лишь с известной долей вероятности, мы исходим из своего понимания, а Максим странный тип. Капитан говорит, что он лжет на каждом шагу, виляет, все время меняет показания, отрицает свою вину, плачет, умоляет о прощении, тут же смеется, обвиняет брата, утверждает, что тот жив и продолжает убивать, только мы об этом пока не знаем. Он как будто каждый день играет новую роль. С ним работают психиатры. Коля говорит, они не могут прийти к единому мнению о его вменяемости. Кстати, известный тебе доктор Лемберг склоняется к мысли, что пациент социопат, то есть вполне различает понятия «добра» и «зла» и может отвечать за свои поступки. Социопатия не считается болезнью, как ты знаешь, это особенность личности, а на причины ее возникновения единого мнения среди психиатров нет – то ли врожденное, то ли обусловленное особенностями развития.

Какие-то комплексы из детства, зависть и ненависть к брату, которого любили больше, попытка отыграться за увечье… Не Вадим был психически неполноценным, несмотря на болезнь, нелюдимость и угрюмость, а открытый и веселый Максим. Это к вопросу о психологическом портрете преступника.

– Бедный человек, – вздохнул Савелий. – Безобидный, добрый, дарил всем игрушки… страшно. И психологический портрет… Ты больше не веришь в психологический портрет?

Федор задумался, потом сказал:

– Верю, Савелий, просто нам попался нетипичный случай. Исключение.

– А если бы он не убил брата… – Савелий запнулся.

– Он убил его ненамеренно, он не собирался его убивать. Он собирался протащить Вадима через все круги ада, от ареста до приговора, скорее всего пожизненного. А вот чем допек его старший брат, мы снова можем только догадываться. Вадиму не удалось бы доказать свою невиновность. Это страшно. Человек может так просто, с такой легкостью погубить другого человека…

– Страшно, – вздохнул Савелий. – А где же третья девушка… эта Олеся? Максим ее тоже… – Он не решился сказать «убил».

– Нет, Савелий, иначе мы нашли бы ее с теми двумя. Я думаю, ей удалось сбежать.

– И где же она?

– Я не знаю. Никто не знает. И снова, уже в который раз, мы можем только догадываться. Я все время думаю о ней. Как по-твоему, Савелий, куда могла исчезнуть девушка, доведенная до безумия, находящаяся под действием сильнодействующих транквилизаторов? Кстати, помнишь, одна из Золушек, Юлия Бережная, была в другом платье? Тоже розовое, как у остальных Золушек, но фасон другой. Я думаю, Олеся Ручко сбежала в платье Золушки прямо с фотосессии, и Максиму пришлось искать другое, чтобы не отступать от схемы. Представь себе, как она выбирается из дома, как бредет по роще, слабо соображая, что с ней происходит… А инстинкт самосохранения, даже подавленный, говорит ей, что нельзя останавливаться, нужно бежать. Что случилось дальше, как по-твоему?

– Что? – Савелий наморщил лоб.

– Она могла постучать в дверь ближайшего дома или встретить кого-нибудь. В первом случае старики Самсоненко были бы в курсе. А вот во втором…

– Ее могли увезти на машине! Она шла по дороге, а машина остановилась и… Почему же они не сдали ее в полицию? Может, ее сбили?

– Все может быть, Савелий. Вариантов много. Хочешь, давай смоделируем версию номер один: сбежавшая Олеся Ручко, наша третья девушка, наткнулась на кого-то…

– Наткнулась на кого-то… – завороженно повторил Савелий. – И что?

– Девушка в разорванном платье, возможно, испачканном кровью, невменяемая, не способная ничего объяснить, насмерть перепуганная. Что бы ты сделал на месте… кого-то?

Не дождавшись ответа, Федор сказал:

– Я тоже не знаю. Трудно сказать, что случилось дальше. Я бы поискал поблизости, на всякий случай. Как говорят оптимисты: чудеса еще случаются. Хочешь со мной? Привлеку своих студентов, объясню задачу, нарисую схему поисков. Ребятки хорошие, не перестают удивлять своим креативом и способны на все – нужно только дать им пинка в нужном направлении.

– Философы, – глубокомысленно заметил Савелий после паузы.

– Философы, – согласился Федор.

Глава 38

И грянул гром!

Федор отворил калитку и вошел во двор. Навстречу ему бросился черный кудлатый песик, залился радостным лаем. Федор потрепал его по голове. Женщина, возившаяся на крыльце, подняла голову и взглянула вопросительно. Это была совсем молоденькая женщина, почти девочка. Лицо у нее было заплаканным, голову покрывала черная кружевная косынка.

– Извините, вы не подскажете… – Федор запнулся.

– Вы, наверное, к тете Славе? – сказала женщина. – Прочитали в газете? Вы опоздали, похороны были в десять утра. Было много людей… соседи, тетины ученики, все вспоминали про тетю, прощались с ней… много венков! Помянули и разошлись. Да вы проходите, посидите у нас. Болик, не приставай!

…Газету Федор не читал. О похоронах старой учительницы ему рассказали старики Самсоненко. Он навестил их накануне, попросил узнать, поработать разведчиками, как сказал Петр Артемович. Надо на Пятачок, сказал старик, там народ все местные новости знает, куда там радио.

– Пятачок? – удивился Федор.

– Наш базарчик, – пояснила Зоя Ильинична, – на площади. У нас в Посадовке многие держат коз, кур, поросят, ну и торгуют. Овощи тоже, со своего огорода. К нам даже из города едут, а чего – продукты свежие, чистые.

– Ты расскажи лучше про Славу Мироновну, – вспомнил Петр Артемович.

– Точно! – Зоя Ильинична всплеснула руками. – Учительница, всю жизнь в нашей школе проработала. Умерла от рака, завтра похороны. Мы с отцом идем. Все идут, ее у нас любили. А почти год назад привезла племянницу, не помню уже, откудова, дочку младшей сестры, Оля зовут. Сестра погибла, газовый баллон взорвался, и она осталась сиротой. Вот Слава ее к себе и забрала. Слава добрая была, царствие ей небесное. – Зоя Ильинична перекрестилась. – Славная девочка, я их в магазине недавно видела, только слабенькая, видать, после смерти матери еще не оправилась. Глазки опустила, застеснялась, за руку Славу держит, выпустить боится. А тут новое горе…

…Федор поднялся на крыльцо, вошел в дом за хозяйкой. Болик сунулся было следом, но женщина строго сказала:

– Нельзя!

В большой комнате был накрыт стол – полупустые блюда и салатницы, грязные тарелки, бокалы и стаканы; запах еды. Поминки. Печальный беспорядок, когда все уже разошлись. Гости разошлись, а родные остались, измученные, уставшие, отупевшие от горя…

– Все уже ушли, – повторила она. – Лена, соседка, торопилась, пообещала, что придет потом, поможет, а я сказала, не нужно, я сама. Она тоже тетина ученица, и ее дочка и сын. Тетя всех посадовских учила. Хорошо, что вы пришли. Знаете, мне сейчас нужно что-то делать, чтобы отвлечься…

Она вздохнула. Федору показалось, что она сейчас заплачет.

– Я помогу, – сказал он поспешно. – С детства люблю мыть посуду, хлебом не корми, дай что-нибудь вымыть!

Она улыбнулась:

– Правда? Если вы не спешите…

– Как вас зовут?

– Оля. Слава Мироновна моя тетя. – Помолчав, добавила: – У нее был рак.

– Я Федор. Федор Алексеев. Давайте я буду относить на кухню, а вы мойте. Так быстрее. Или наоборот.

– Неудобно, – смутилась она. – Вы лучше присядьте и расскажите… Вы когда у тети учились?

Оля была совсем молоденькой, лет двадцать, не старше, с миловидным бледным растерянным личиком и светлорусыми волосами. Федор только сейчас рассмотрел ее как следует. Девушка не смотрела Федору в глаза, и было видно, как ей не по себе.

– Олечка, я люблю убирать со стола, – сказал он. – Мы уберем, а потом вы угостите меня чаем и мы помянем Славу Мироновну, хорошо?

Она кивнула.

– Показывайте дорогу!

– Сюда! – Она пошла из комнаты.

Федор, захватив в каждую руку по блюду, последовал за ней.

– Где похоронили Славу Мироновну? – спросил он, передавая ей посуду.

– На нашем кладбище, как войти, направо по дорожке. Вся школа была, бывшие ученики. Ее все любили. Если хотите, я потом покажу.

– Обязательно. Вы сказали, вы ее племянница?

– Да, моя мама и тетя Слава сестры.

– Олечка, а ваша мама тоже живет в Посадовке?

– Мама умерла почти год назад, несчастный случай, взорвался газовый баллон. Мы жили в другом городе. Тетя Слава приехала и забрала меня, сказала, что тебе одной оставаться, поехали ко мне, приезжай и живи. Мы раздали все вещи… Я плохо помню, я заболела. Тетя жила одна, детей не было, муж умер, давно уже. Я и поехала.

Федор вернулся на кухню с новой порцией грязной посуды.

– Мне нравится Посадовка, – сообщил он, передавая ей посуду. – Правда, на работу ездить далеко.

– Я работаю здесь, в Посадовке, секретарем у нас в жэке. Думаю поступать в пединститут, я люблю детей… Я иногда думаю, что в другой жизни у меня было много детей. И тетя Слава одобряла. Только боялась за меня, говорила, не торопись…

– Боялась?

– После смерти мамы я долго болела, уже здесь, страшные головные боли, а диагноз поставить не могли. Теперь все почти прошло, но иногда… – Она запнулась.

Федор не сводил с нее внимательного взгляда.

– Иногда в голове все путается, и еще всякие сны снятся, а потом ничего не помню. Просыпаюсь, как будто что-то душит. Тетя Слава говорила, это от потрясения, это пройдет. Она меня любила. И я ее. Я не знаю, как я теперь без нее… – Она все-таки заплакала.

– Олеся, не плачьте, – сказал Федор. – Все будет хорошо.

– Олеся? – Она смотрела на него испуганными заплаканными глазами. – Меня так называли в детстве, кажется… давно.

– А где вы раньше жили?

– В другом городе… – Она потерла лоб. – Мы с мамой там жили… Большой город. Тетя рассказывала…

– Вы лежали в больнице?

– Тетя Слава говорила, что лежала, в том городе. Я не помню… Я не знаю, как я теперь буду одна. Хорошо, что зима прошла, скоро все зацветет и дни длиннее. Я так люблю весну! Тетя Слава говорила, в Посадовке много сирени, пахнет, аж голова кругом, только я не помню. Мама умерла в мае, и мы сразу приехали… – Девушка задумалась. – Только я не очень помню, все путается в голове. У нас много альбомов с фотографиями, тетя Слава рассказывала мне про бабушку и дедушку… Я их совсем не помню. Про маму, когда она была маленькая. Она говорила, я похожа на маму. Знаете, тетя Слава знала, что очень больна, она боялась за меня, что я останусь одна… Все время напоминала, что мои документы: паспорт, свидетельство о рождении, дарственная на дом – в серванте, в верхнем ящичке. Говорила, ты молодец, Олечка, ты сильная, ты справишься, только не бойся ничего. Помни, ты не одна. И как молитву повторяла: все будет хорошо! И меня заставляла… – Девушка улыбнулась сквозь слезы. – Я теперь как проснусь утром, так и повторяю: все будет хорошо! Все будет хорошо! Знаете, помогает, честное слово! Как будто она на меня смотрит. Мы много разговаривали, тетя вспоминала про свое детство, про учеников, всякие смешные случаи. А еще говорила, что меня ей бог послал… – Она судорожно вздохнула. Не то вздохнула, не то всхлипнула…

Федор рассматривал ее детское лицо, беспокойные руки, которые, казалось, разглаживали невидимую морщинку на фартуке; она говорила неуверенно и сбивчиво.

– Тетя Слава говорила, не надо бояться, – повторила она. – Никогда не нужно бояться.

– Кого же вы боитесь, Олеся? – спросил Федор. – Или чего?

– Никого… – Она как будто удивилась. – Не знаю. Никого не боюсь, просто иногда… – Она потерла лоб, – все путается. Но это пройдет, тетя Слава говорила, это ничего, пустяки.

…Федор видел, как ей не хочется, чтобы он уходил. Они пили чай с яблочным пирогом, она рассказывала про тетю Славу, про разбойника Болика – соседскую собаку, про соседку Лену, хозяйку Болика. Ее руки были так же беспокойны, и в глаза ему девушка не смотрела. Ему казалось, она боится замолчать, потому что тогда придется говорить ему, и она боится того, что может услышать. Федор видел, как она коротко взглядывает на него, словно спрашивает, кто ты? Зачем ты здесь? Что ты знаешь обо мне? Не говори ничего, я боюсь, я не хочу ничего знать. Пожалей меня…

Она не помнит или не хочет помнить о том, что случилось с ней, думал Федор, рассматривая ее с жалостью. Она не помнит, что была «стеклянной куколкой», не помнит маньяка, который держал ее взаперти, не помнит своей настоящей семьи. Включился инстинкт самосохранения, приказал забыть и отсечь. Стер память. Жаль, ему не удалось поговорить с этой женщиной, Славой Мироновной, и теперь о том, что произошло в мае прошлого года, они могут только догадываться. Как пересеклись дорожки старой одинокой учительницы и беглянки, вырвавшейся из рук убийцы?

Он представил себе, как она в розовом платье Золушки, испачканном чужой кровью, под действием наркотиков, выбирается из проклятого дома и бродит по лесу. Лицо ее исцарапано ветками, платье изорвано; она не помнит, что произошло, и не понимает, куда идет, но осознает, что останавливаться нельзя…

Старая учительница привела ее в свой дом. Что она могла подумать, увидев ее окровавленное платье? Только одно: девушка кого-то убила и не выдержала потрясения. Она никому ничего не сказала и выдала ее за свою погибшую племянницу. Она не могла не знать о страшной находке во дворе Устиновых – в Посадовке все про всех знают, – но почему-то промолчала о девушке. Боялась за нее? Боялась, что затаскают по экспертизам и допросам? Боялась, что снова останется одна? Думала ли она о семье этой девушки, понимала ли их горе? Возможно, она собиралась встретиться с ее родными… найти их и рассказать? Просто не успела? Или думала, что иногда лучше оставить все как есть?

Нет ответа, и уже не будет…

Глава 39

На круги своя…

…Солнечно вдруг,

Пасмурно вдруг,

Ветрено вдруг –

Жизни

Извечный круг.

Ли Цин-Чжао

Доктор Лемберг, местное светило психиатрии, встретил Федора как родного.

– Федор, друг мой бесценный, какими судьбами? Вам нужна профессиональная помощь? – Он с удовольствием рассматривал Федора близорукими глазами за толстыми линзами массивных очков.

– Нет, Борис Маркович, помощь мне не нужна, мне нужен ваш опыт и профессиональный совет. История необычная…

– Опыт – это слово, которым люди называют свои ошибки, – заметил психиатр. – Я тебя слушаю, Федор.

Когда Федор закончил, он сказал:

– Невероятная история, вы правы. Я консультировал недавно некоего молодого человека, эта девушка одна из его жертв?

– Да, Борис Маркович, это его жертва.

– Насколько я понял, вы хотите, чтобы я сказал вам, что нужно делать?

– Хочу, Борис Маркович.

Психиатр задумался; сплел пальцы, замер, уставился в стол.

– Девушка из Посадовки, которая потеряла память… – сказал он словно про себя. – С кем она сейчас?

– Она жила у местной учительницы, та убедила девушку, что она ее племянница. Я думаю, ее сестра и настоящая племянница примерно одного с ней возраста погибли в результате несчастного случая в мае прошлого года, и она выдала Олю, она теперь Оля, за свою племянницу. И «легализовала» ее документами той девушки.

Психиатр покивал.

– Видите ли, Федор, в чем проблема… Иногда лучше забыть. Нам неизвестно, что с ней проделывали. Я не согласен с коллегами, которые полагают, что вытаскивание из подсознания всяких пакостей способствует психическому здоровью пациента. Отнюдь! В Америке, на мой взгляд, чрезмерно увлекаются и злоупотребляют этим процессом, правда, сейчас в меньшей степени, чем раньше. Это стало коммерцией! На самом деле никогда не знаешь, то ли проблемы действительно имели место в прошлом пациента, то ли были внушены средствами массовой информации, книгами и кино. Зачастую нельзя отделить собственный опыт от опосредованного. – Он пожевал губами, подумал и сказал: – Правда, я до сих пор не знаю, как относиться к заявлениям неких индивидуумов о том, что их умыкнули летающие тарелки. Убейте, не знаю. Но не исключаю, что некоторых действительно умыкали. В природе страшно много загадок, что есть замечательно. Вот уж воистину, человек должен жить хотя бы ради любопытства. – Он покивал. – И возвращаясь к нашим баранам, я задаюсь вопросом: что же нам делать, Федор? Один из принципов Гиппократа гласит: «Не навреди», если помните. Что же нам делать, чтобы не навредить?

– Понимаете, я постоянно думаю о ее семье, я виделся с ними, они ждут и надеются. Я говорил с ней, мне кажется, она превратилась в маленькую девочку, боязливую, неуверенную, в ней чувствуется какая-то невзрослость, она словно прячется в детстве.

Борис Маркович задумался. Потом потер руки, покивал:

– Семья, да, да, да, согласен. Понимаю. Можно, я поговорю с ней? Потрясающе интересный случай. Потрясающе. Спасибо, Федор. Бегство от реальности, эскапизм как ответная реакция на сильный раздражитель, вполне. А куда бежать молодой девочке без жизненного опыта? В детство. Ей в детстве комфортнее, чем в реальности, она не хочет возвращаться. Многим комфортнее. Жизнь часто бывает несправедливой и жестокой, и после особенно сильного удара включается защитный механизм.

– Какова вероятность, что она вспомнит? И можно ли подтолкнуть?

– Вероятность существует, а какова… Никто вам не скажет. – Психиатр развел руками. – Главное, она существует. Может, это произойдет завтра, может, через десять лет. Может, никогда. Но тот факт, что есть семья, лишает нас выбора, не правда ли? Семья – это святое. Тут скорее вопрос, что ей сказать. Правду? Или продолжать сочинять во спасение? Казус, однако. А с другой стороны, возможно, при виде родных девушка вспомнит, кто она…

– Спасибо, Борис Маркович. А вторая девушка? Та, что сейчас в больнице, Юлия Бережная. Она все помнит, и я боюсь…

– Вы хотите сказать, Федор, что с ней нужно говорить и рассказывать, что жизнь прекрасна и удивительна, несмотря на отдельные неприятности, и все-таки продолжается? Именно этим я и занимаюсь, мой друг, последние две недели. Уверяю вас, она девушка крепкая, и сестра у нее прекрасная, думаю, у них все будет хорошо.

* * *

Федор позвонил. За дверью прошелестело, и оттуда неуверенно спросили:

– Кто это?

– Олечка, это Федор, помните меня? Не прогоните? Решил зайти на огонек!

Щелкнул замок, дверь открылась. Девушка улыбнулась Федору, перевела вопросительный взгляд на старую женщину, стоявшую рядом. Это была бабушка Олеси, Елизавета Николаевна. В лице девушки не промелькнуло ровным счетом ничего.

– Это моя добрая знакомая, Елизавета Николаевна, – сказал Федор. – Вот попали случайно в ваш район и решили навестить. Мой друг Савелий Зотов, замечательный человек, редактор отдела дамской литературы, перечитал сотни книжек, все на свете знает… правда, он никогда не учился у вашей тети, тоже напрашивался, но… – Федор развел руками.

– Мы всегда рады гостям, – улыбнулась Оля. – В следующий раз приводите Савелия.

Она сказала «мы», и Федор понял, что таким образом девушка подсознательно борется с одиночеством, неуверенностью и страхом.

– Хотите чаю или кофе? – спросила Оля. – Вы, Федор, пьете кофе, я помню. А вы? – обратилась она к Елизавете Николаевне, не сводившей с нее взгляда. – У нас хороший чай и лимон есть.

– Лесечка! – вдруг воскликнула Елизавета Николаевна. – Лесечка, моя родная девочка! Солнышко мое! Господи!

Оля отступила, заслонилась рукой, словно защищалась. Елизавета Николаевна поднялась, шагнула к девушке, попыталась обнять. Оля вскрикнула и отшатнулась.

Елизавета Николаевна растерянно оглянулась на Федора. Тот покачал головой, и бабушка тяжело опустилась на диван, не сводя с внучки напряженного взгляда.

…В машине Федора, запаркованной на соседней улице, сидели Савелий Зотов и трое детишек: близнецы Саша и Маша и старшенькая, рассудительная Светлана. Близнецы дрались, Савелий и Светлана их разнимали.

Ждали сигнала.

– Нужно идти! – вдруг сказала Светлана, серьезно взглянув на Савелия, и столько убежденности было в голосе девочки, что Савелий кивнул.

Они выбрались из машины. Светлана решительно шагала впереди, Савелий с близнецами приотстал.

– Собачка! – закричала Маша при виде кудлатого песика, с лаем бросившегося им навстречу. – Хорошая!

– Моя собака! – закричал Саша.

Светлана, не оглянувшись на Савелия, нажала на звонок.

Они стояли на крыльце, трое детей, Савелий и песик. Никто не спешил им открывать. Светлана толкнула дверь, и они вошли; сгрудились на пороге комнаты.

– Олеся! – закричала Маша, бросаясь к Олесе. – Олесечка!

Обняв колени девушки, малышка заглядывала ей в лицо. Саша примостился рядом, схватил Олесю за руку.

– Олеся, пойдем домой! – строго сказала Светлана.

Савелий и Федор переглянулись. На лице Олеси промелькнуло удивление; она обняла малышей, прижала к себе.

– Лесечка! – повторила бабушка, всхлипывая. – Мы пришли за тобой, родная!

– Бабуля… – растерянно произнесла Олеся, поднимаясь. – Бабулечка!

* * *

…Останки Вадима Устинова были найдены в том же подвале, где убийца прятал Юлию Бережную. Конкорда, узнав от Федора, что он погиб, воскликнула: «Бедный, бедный человек!»

Прижав руки к груди, она беззвучно заплакала, и по ее некрасивому лицу, трагическому, как маска античного театра, потекли черные от туши слезы…

Примечания

1

Quod erat demonstrandum (лат.) – что и требовалось доказать.

2

Роман Инны Бачинской «Лучшие уходят первыми».


home | my bookshelf | | Стеклянные куклы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу