Book: Диагноз: Любовь



Диагноз: Любовь

Мегги Леффлер

Диагноз: любовь

Эта книга полностью вымышлена. Имена, характеры, места и происшествия являются плодом фантазии автора или использованы им исключительно в контексте вымысла. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или умершими, а также с местами событий является непреднамеренным и случайным.

Посвящается моей матери, Марте, которая каждое небо делала чем-то, достойным рыбалки.


И Тиму, моему двойному узлу, завязанному одной рукой с закрытыми глазами.

Я шла, ослепленная, по миру, который подарила мне мама, по его мостовым, вымощенным изумрудами.

Мона Ван Дьюн. Birthstones

Глава 1

Симптомы

Иногда симптом болезни может быть сомнительным или даже противоречить вашим ожиданиям.

Оксфордский учебник клинической медицины

Мой брат Бен говорит, что история началась здесь, в нашем «вольво», который мчит со скоростью сто двадцать километров в час по направлению к Чатокуа, штат Нью-Йорк. Я же думаю, что все началось четыре месяца назад, когда умерла мама. Или двадцать лет назад, когда она впервые покинула нас. Но Бен уверен, что это не так. Он говорит, что все, происходящее сейчас, и есть Начало с большой буквы. И я с ним соглашаюсь, потому что, во-первых, он на шесть минут старше меня и, во-вторых, не умей я для виду с ним соглашаться, мы бы сейчас не находились на пути в Чатокуа.

Под проливным дождем мы едем по 79-й трассе, и я постепенно начинаю все больше и больше нервничать. В зеркале заднего вида угрожающе маячит бензовоз, впереди грохочет тягач с прицепом. Нервничаю я потому, что мне согласилась помочь особа, у которой я меньше всего на свете хотела бы оказаться в долгу, — доктор Мери Ворсингтон. Она должна сделать утренний обход в отделении интенсивной терапии, чтобы дать мне возможность пораньше отправиться в поездку. Мери, несомненно, попробует получить всю возможную и невозможную выгоду в обмен на непредвиденные затраты времени. Однако истинной причиной того, что мои ладони взмокли, а пульс то и дело учащается, является не это: я боюсь, что мама не придет.

«Встреть меня там, мама», — молюсь я про себя, сжимая руки на непослушном руле.

— Эй, ты в порядке? — спрашивает Бен, выныривая из журнала «Тайм».

Я понятия не имею, каким чудом его не укачивает во время чтения в автомобиле.

— Что? — отзываюсь я, включая понижающую передачу.

— Ты забавно выглядишь. И ведешь машину как-то… неравномерно.

— Ничего подобного, — возражаю я, вжимая педаль газа в пол и заставляя машину вильнуть, чтобы обогнать тягач с прицепом. Я мало помню из школьного курса физики, кроме того что между двумя движущимися объектами возникает перепад давления, из-за чего наш «вольво» может затащить под один из грузовиков, где он будет погребен, объятый огнем.

— Обещаешь, что не будешь злиться? — спрашиваю я наконец.

— Обещаю, — спокойно отвечает Бен, переворачивая страницу журнала.

Я открываю рот, чтобы признаться ему, но Бен понимает раньше, чем мне удается издать хотя бы звук.

— Мы же не собираемся прослушать речь Джей-Ди Сэлинджера[1]?

Я качаю головой.

Бен смеется, хотя ему вовсе не смешно.

Я различаю около четырех видов смеха, которыми любит пользоваться мой брат. У него есть «вежливый» смех, этакое безжизненное хихиканье, которое он издает на одном выдохе. Есть смех, который я называю «чемпионом-по-глупостям»; он заставляет вздрагивать и в то же время звучит заразительно, а сам Бен в этом случае напоминает мне злодея, который, потирая руки, выдает свое «бу-га-га-га». Есть еще смех под названием «не-смешите-меня»; брат так хихикает, когда хочет остаться в плохом настроении, но у него не получается. А досадливый смешок, прозвучавший сейчас, походит на нечто среднее между фырканьем и визгом.

Я прекрасно знаю все оттенки звуков, которые издает Бен, ведь мы с ним делили одну утробу, и звук его смеха, вполне возможно, уже тогда передавался мне у мамы в животе, словно электричество.

— Просто не могу поверить, Холли. Ты заставила меня ехать два с половиной часа из Питтсбурга…

— Но за рулем ведь не ты, — напоминаю я.

— И все это лишь ради путешествия в стиле книг Джей-Ди Сэлинджера, которого и на свете-то не было…

— Он отшельник! — говорю я так, словно Сэлинджер участвовал в передаче и вдруг вспомнил, что не может появляться на публике. — Он не написал ни одной книги с 1965 года!

— К кому мы едем? — спрашивает Бен.

— Мы едем к маме, — отвечаю я, несмотря на то, что мама умерла.

— Да ладно, Холли. К кому мы… — Бен неожиданно смолкает и недоверчиво таращится на меня. — О нет. Только не этот Как-Его-Там.

На самом деле мы едем именно к Как-Его-Там, известному под именем Джошуа Питер, звезде шоу «Ушедшие», где известный медиум общается с людьми, которые ушли от нас в иной, лучший мир, а теперь снова хотят поговорить со своими близкими, оставшимися на земле.

— Ты серьезно? — недоверчиво тянет Бен. — Ты потащила меня за двести с лишним километров только ради того, чтобы я любовался на пляски этого мошенника, который притворяется, будто разговаривает с мертвыми? Ты же врач, Холли!

— И что?

— А то, что ты должна знать о таких понятиях, как логика и научный подход!

Я тут же выдала ему информацию о том, что медицинское образование способно изменить в структуре психики очень немногое. А кроме того, по моему скромному мнению, Бену, который учится в семинарии и верит в непорочное зачатие девственницы, чей сын потом творил чудеса, не стоит столь рьяно отрицать все паранормальные явления. Джошуа Питер, по крайней мере, никого не воскрешал.

— Тебе стоило бы чаще выходить из дому, — говорит Бен. — И найти себе парня.

Последняя фраза уязвляет настолько сильно, что я на какое-то время умолкаю. Окатив нас водой, мимо проносится внедорожник, и я, выровняв машину, холодно отмечаю про себя, что могу завести парня, если действительно этого захочу.

При этом я думаю о Мэттью Холемби, хирурге-стажере, который проходит свой третий год практики в Медицинском центре Сент Кэтрин — госпитале, где работаю и я. С июля месяца, когда Мэттью только перевелся в наш госпиталь, он несколько раз приглашал меня на различные мероприятия. Забавно, что я подумала именно о нем, ведь, в сущности, мне ничего не известно об этом парне, кроме того, что он высокий, худой и носит затемненные очки с толстыми стеклами. Еще я знаю, что до этого Мэттью практиковался в Лондоне. А тот факт, что я ни разу не согласилась на свидание с ним, казалось, ничуть не мешал ему приглашать меня снова и снова.

— Ну и почему же ты не хочешь? — спрашивает Бен.

— Чего я не хочу?

— Завести себе парня.

— Нужно найти правильного человека, — отвечаю я, чувствуя себя чрезвычайно чопорной — такой, как наша бабушка Ева, которая время от времени читает моему брату нотации на тему «сожительства» с его подружкой.

Я до сих пор не понимаю, как мой брат-близнец, обычно такой стеснительный, умудрился закрутить столь ураганный роман. Они познакомились восемь месяцев назад в Нью-Йорке, когда Бен все еще верил, что сможет стать кинорежиссером, а Алисия вела утреннюю программу. В июне — со дня смерти мамы прошло восемь недель — они вместе переехали в Питтсбург, чтобы Бен смог начать занятия в семинарии. По словам Алисии, призвание моего брата прекрасно совпало с ее новой работой в качестве репортера Четвертого канала новостей («Алисия Акстелл! Горячие новости для вас!»). Однако это никак не объясняет того факта, что они вместе купили гарнитур для столовой и новый диван. «Расслабься. Это просто IKEA[2]», — сказал тогда Бен. Мне сложно представить себе, каково это — делить свое личное пространство с кем-то еще, как жить и, тем более, покупать мебель вместе с другим человеком, какой бы дешевой и удобной эта мебель ни была.

— Ну и как ты сможешь узнать, кто правильный, а кто нет, если боишься рискнуть? — не унимается Бен.

После небольшой паузы я спрашиваю его:

— Что ты думаешь о Мэттью?

— О ком?

— О докторе Холемби. О том парне, который спас тебе жизнь.

Я лишь немного преувеличиваю. В начале июля Бен очутился в реанимации в Сент Кэтрин с резкими болями в правой нижней части брюшной полости. Мэттью Холемби был в ту ночь помощником-стажером дежурного хирурга и ассистировал при удалении Бену аппендикса.

— А, ты о нем. Тот парень в очках с толстыми стеклами… Он показался мне довольно умным, — отвечает Бен и, немного помедлив, добавляет: — И компетентным.

— Я имела в виду личные качества, — говорю я, прекрасно понимая, что ректальное исследование с помощью лапароскопа — не самая лучшая ситуация для оценки личных качеств доктора.

— Он неплохой человек, Холли. Из тех парней, которых в средней школе бьют и засовывают в мусорные баки, а в итоге он смеется последним, поскольку теперь этот Мэттью хирург.

— Лор, — уточняю я и тут же поясняю, поскольку Бен выглядит сбитым с толку: — Он обязан пройти обязательный год практики в общей хирургии, но со временем собирается стать хирургом ухо-горло-нос. Это абсолютно другая специализация. — Говоря это, я имею в виду, что Мэттью отличается — в лучшую сторону, конечно, — от среднестатистической массы хирургов. Или этот парень лучше, потому что он англичанин? Я не знаю.

— Ну, — отвечает мне Бен, — считай, что я поддерживаю его кандидатуру.

— Ты произнес это таким тоном, словно Мэттью — откровенный неудачник, — замечаю я.

— С тобой любой мужчина может считаться неудачником. Холли.


Перед амфитеатром мы заключили соглашение — не разговаривать до того, как начнется шоу. Бен нисколько не сомневался, что нас хотят провести. Брат утверждал, что в амфитеатре полно «жучков» и по этой причине аудитории приходится так долго ждать появления Джошуа Питера. Это делается затем, говорил он, чтобы съемочная группа прослушала разговоры и передала Джошуа Питеру информацию, которая поможет ему дурачить зрителей.

— Я тебе это докажу. Давай скажем, что мы потеряли… — Бен пощелкал пальцами, задумавшись. — Ну, например, тетю Велму. А потом посмотрим, упомянет ли он ее имя.

— Но у кого-то из аудитории может действительно оказаться тетя по имени Велма, которая уже умерла.

— Правда? Именно Велма? — недоверчиво произносит Бен, но я прижимаю палец к губам, давая ему знак, что пора бы уже замолчать. Мы как раз подошли к воротам амфитеатра, где пожилая женщина проверила наши временные пропуска. Дождь прекратился, оставив в воздухе лишь влажность, скрашивающую жаркий августовский день. Нервная энергия толпы каким-то непонятным образом снова пробудила во мне надежду. Как только я сказала об этом, Бен принялся рассуждать о том, что подобные скопища людей напоминают ему о надписи на основании статуи Свободы: «Отдайте мне ваших страдальцев, ваших голодных».

Когда мы наконец добрались до своих деревянных сидений, я начала молиться, чувствуя себя немного смешной. С тех пор как мама умерла, в своих молитвах я обращалась только к ней.

Встреть меня, мама. Приди ко мне сюда. Скажи что-нибудь. Это поможет мне понять.

Я имела в виду письмо, которое нашла в маминых вещах, когда разбирала их после похорон; письмо, написанное моей маме в 1983 году, — именно в том году она на семь месяцев уехала из дому, чтобы поступить в медицинскую школу в Гренаде. Она пробовала поступать в школы Соединенных Штатов, но не прошла конкурс. На тот момент нам с Беном было только восемь лет, до нашего девятого дня рождения оставалось шесть недель. Не самое лучшее время, наверное, для того, чтобы остаться без матери, даже если знать, что она обязательно вернется, — для меня, во всяком случае, это было тяжело. И несмотря на это, я всегда считала, что мамин отъезд был оправдан. У нее было призвание, которому необходимо следовать, невзирая на то, куда оно может тебя позвать. Вот только выяснилось, что в тот год мама увлеклась не одной лишь медициной. Она увлеклась еще и студентом-медиком по имени Саймон Берг.

«Свидетельствую для истории, что миссис Беллинджер поцеловала меня первая», — писал он в своем письме, очевидно не зная, что по мужу ее фамилия была Кэмпбелл.

Ты любила его, мама? Если да, то почему же ты вернулась? И неужели после своего возвращения ты пожалела об этом и хотела бы оказаться в другом месте?

Я добавила этот вопрос на тот случай, если мама все-таки станет отвечать мне через Джошуа Питера. При этом я надеялась, что она догадается ответить мне не прямо, а так, чтобы люди в аудитории не поняли, о чем идет речь. Я никогда не показывала это письмо Бену. В данный момент оно лежало в несгораемом сейфе, встроенном в стену моей квартиры. Я не хочу омрачать память о маме, но я не могу больше отмахиваться от всех этих вопросов.

— «Твиззлер»[3]? — предлагает мне сидящая рядом женщина. По виду ей шестьдесят с хвостиком, а ее чрезмерная полнота свидетельствует о сахарном диабете, так что ей не следовало бы увлекаться конфетами.

Промокнув повлажневшие глаза, я отказываюсь. Она откусывает от батончика и, жуя, говорит:

— Мы можем долго прождать. Я слышала, что перед каждым шоу он медитирует.

Бен, сидящий по другую сторону от меня, фыркает.

Женщина интересуется, откуда мы приехали и от кого надеемся получить сообщение.

— Из Питтсбурга. И мы не ждем здесь чего-нибудь конкретного, — отвечаю я, позабыв упомянуть тетю Велму. — Мы здесь только из любопытства.

Похоже, женщину ничуть не озадачивает тот факт, что мы два с половиной часа ехали под дождем из чистого любопытства. Ей просто нужен повод, чтобы рассказать нам о своем брате Чарли, известном бегуне, который погиб сорок лет назад прямо на беговой дорожке — в него попала молния. Она открывает сумочку, в которой среди множества батончиков «Твиззлер» и «Милки Вэй» носит медали Чарли и даже небольшой золотой кубок.

Бен издает звук, больше всего похожий на мычание чего-то крупного и рогатого. Я предусмотрительно наступаю ему на ногу.

Проходит чуть больше часа, прежде чем появляется Джошуа Питер. Все встают, чтобы поприветствовать его аплодисментами. Все, кроме Бена, который продолжает сидеть и строить гримасы. Для медиума Джошуа Питер выглядит чересчур обычно — фланелевая рубашка навыпуск, джинсы, каштановые волосы… Жестом, которым обычно пользуются проповедники в церкви, он разрешает нам сесть, потом закрывает глаза и заявляет, что готов начинать.

— Я вижу женщину, женщину, которая уже ушла от нас. Она держит… брелок для ключей в виде Микки-Мауса.

Кто-то громко вздыхает. Съемочная бригада подносит микрофоны к женщине, чей умерший племянник однажды нарядился, как Гуффи на Хэллоуин. В результате мы вынуждены слушать историю о мире Диснея и Космической горе, пока кто-то из присутствующих не заявляет о своем родственнике, который носил брелок для ключей в виде Эйфелевой башни.

Постепенно я начинаю понимать эту систему. Джошуа Питеру достаточно произнести несколько ключевых фраз, которые аудитория тут же принимается интерпретировать, повествуя свои истории. Далее все идет по тому же сценарию, пока не удается достичь необходимого вывода: «Ваш близкий рядом с вами». Это наталкивает меня на мысль, что я, вероятно, зря рисковала жизнью на автостраде и напрасно попросила Мери Ворсингтон об услуге.

Весь следующий час продолжается игра в свободные ассоциации. В тот момент, когда я уже начинаю дремать, Джошуа Питер произносит: «Я вижу нечто, связанное с глазами. Человека, который сильно связан с глазами…»

— Скажи что-нибудь, — тихо говорит Бен, толкая меня локтем.

— Нет, — шепчу я в ответ.

Наша мама была глазным врачом. Но вряд ли речь сейчас идет о ней. В этом амфитеатре пятнадцать сотен человек, и наверняка мама не единственный известный им офтальмолог.

— У моей тети была опухоль мозга. Это отразилось на ее зрении, — сообщает какой-то доброволец из первых рядов.

— У моего отца была катаракта, — говорит еще кто-то.

— Нет… Мне кажется… Я чувствую, что видение связано вот с этой секцией. — Джошуа Питер протягивает руку в нашу сторону. Я ощущаю себя так, словно мы играем в теннис и по направлению к нам только что полетел мячик. «Не поддавайся на его уловки», — приказала я себе.

— У моего брата был стеклянный глаз, — подняв руку, произносит женщина, сидящая рядом со мной. — Он был знаменитым бегуном, — неизвестно зачем добавляет она.

— Дело не в стеклянном глазе. Здесь нечто большее… — Джошуа Питер делает паузу, закрывает глаза и подносит руку ко лбу, словно усиленно концентрируясь на чем-то. — Я вижу руку на глазах. Она целитель. Похоже, оптик…

— Офтальмолог, — выпаливает Бен, на миг заглушая шум публики. Благослови его Боже, он просто пытался исправить ошибку медиума. Дети глазных врачей всегда знают разницу между оптиком и офтальмологом.

Теперь микрофоны нацеливаются на нас.

— Наша мать была офтальмологом, — повторяет Бен. — Глазным хирургом.

— Так почему же вы сразу не сказали? — говорит Джошуа Питер, вызывая своим вопросом смех аудитории. Но это теплый смех, и я немного расслабляюсь, несмотря на прикованное к нам внимание.



— Мне было видение, буква «V». — Медиум показывает мне пальцами знак «виктория». — Ее звали Вики? Велма?

Мы качаем головами. Теперь ясно, что нас подслушивали.

Джошуа Питер потер висок, делая вид, что прислушивается к голосам духов.

— Она долгое время болела?

— Нет, — отвечаю я в микрофон и умолкаю. Нашу маму звали Сильвия Беллинджер-Кэмпбелл, и она погибла в автокатастрофе четыре месяца назад. Но я ему этого не скажу.

— Я вижу желтуху… Потерю веса. Проблемы с печенью, болезнь, приковавшую ее к постели, — продолжает он.

— Это не о нашей маме, — отзываюсь я. Затем обращаюсь к сидящей рядом женщине: — А вам это ни о чем не говорит?

— Мой сосед был парализован. Он был прикован к постели. — Женщина пожимает плечами.

— Кто здесь близнецы? — внезапно спрашивает Джошуа Питер, и это вынуждает нас с братом непроизвольно выпрямиться в креслах.

— Мы, — подаю голос я, бросая взгляд на Бена, который кивает в ответ.

Наконец-то попал в точку! Однако так ли уж сложно было догадаться, если у нас обоих рыжие волосы и одинаковые улыбки? Хотя, если уж до конца быть честной, с тех пор как мы тут оказались, никто из нас не улыбался.

— Хорошо, я обращаюсь к вам, — решает Джошуа Питер. — Та личность, о которой говорит мне ваша мать, еще не ушла от нас, но она очень больна. Между этой личностью и вашей матерью существует параллель, из чего я могу заключить, что они из одного поколения. Это личность, которая могла бы быть вашей матерью. Это лучшая подруга вашей мамы? — предполагает он.

Лучшая подруга нашей матери — это Джессика ДеМатто, они были соседками по комнате во время учебы в медицинском колледже. Джессика оставила медицину и стала модельером, теперь она получает миллионы долларов, зарегистрировав свою торговую марку «Джекси Джинс», под которой расходятся сшитые исключительно на заказ костюмы. В последний раз мы видели ее во время похорон мамы, и выглядела она прекрасно, никак не походя на человека, который вскоре собирается покинуть этот мир из-за проблем с печенью.

Я быстро просчитываю в уме, может ли это относиться к матери нашей мамы, Еве, которая переехала к нам еще в ту пору, когда мама уезжала в Гренаду. Нет, не сходилось тогда, не сходится и сейчас. С одной стороны, бабушка умирать не собирается. С другой, единственная личность, которая могла бы быть нам матерью, это наша мама.

— Лучшая подруга нашей матери не больна, — говорю я в микрофон.

— Однако мы ее давно не видели, — добавляет Бен и дает мне повод для предостерегающего взгляда, а Джошуа Питеру — новый простор для предположений. Подумаешь, он догадался, что среди аудитории есть близнецы. В числе каждых девяноста новорожденных одна пара окажется близнецами.

— Ваш отец уже покинул этот мир? — спрашивает Джошуа Питер.

— Нет, он с нами, — говорю я, хотя, конечно, отец не совсем с нами, поскольку он сейчас в Мэриленде, где пытается без посторонней помощи установить в доме центральный кондиционер. Ну вот, я опять не успеваю справиться со своим буйным воображением, и в моем мозгу возникает видение: бездыханный, с обуглившимися волосами отец, лежащий на полу в окружении перепутанных трубок и проводов…

— Кто из вас собирается переехать в Англию? — задает следующий вопрос Джошуа Питер.

Я только качаю головой, в этот раз даже не глядя на Бена. Это абсурд. Бену предстоят еще три года в семинарии, а мне в течение десяти месяцев практики не следует менять место жительства, поскольку я считаюсь обслуживающим персоналом Медицинского центра Сент Кэтрин. Все это рассчитано и распланировано. Ни один из нас не собирается никуда ехать.

— Никто не собирается.

— Что ж, ваша мама передает свои поздравления. Кого-то из вас ждет свадьба, а кого-то — переезд в Англию. Я чувствую, как исчезает ее энергия, — говорит Джошуа Питер. — Просто знайте, что ваша мать с вами и она любит вас.


«Ваша мать с вами, и она любит вас», — бормочу я, пиная камешек, и с запозданием замечаю на нем надпись «Геброн». После шоу Бену захотелось пройтись до Института Чатокуа, и, когда мы спускались вниз по склону холма, брат, приблизившись к озеру, заметил топографическую карту Палестины, выложенную на небольшом травяном газоне у самой воды. Вокруг ручейка, обозначенного как «Мертвое море», белели разбросанные камешки, а рядом был земляной холм, который из-за сегодняшнего дождя превратился в кучу раскисшей грязи. Согласно надписи на щите эта карта была выложена в 1874 году с благой целью — рассказать людям о библейских путешествиях. Бен, как истинный семинарист, заинтересовался, а вот я так расстроилась после шоу, что в любой момент готова была расплакаться. «Вот что получается, когда полагаешься на суеверие», — думаю я.

— Извини, что притащила тебя сюда. Даром потратили время.

— Ну не совсем ведь даром. Кое-что оказалось правдой, — задумчиво произносит Бен. Он идет впереди, шлепая по грязи от «горы Вифлеем» к «горе Аримафея».

— Например?

— Про близнецов. И он знал, что мама была офтальмологом.

— Он сказал — оптиком, — возражаю я. Моя нога соскальзывает в грязное «Мертвое море».

— Многие люди неправильно называют эту профессию. А еще он упомянул про тетю Велму.

— У нас нет тети Велмы! Это лишний раз доказывает, что они пользуются «жучками».

— Но мы говорили о ней перед тем, как зайти в амфитеатр, — замечает Бен, сворачивая в сторону и забираясь на небольшой валун, обозначенный как «гора Хермон». Я не помнила, где в Библии упоминается гора Хермон, и уже собралась спросить, что там с ней произошло, однако тут ветер донес до меня тихий голос Бена. Он говорил что-то о свадьбе и венчании.

— Какая свадьба?

— Пообещай, что не будешь злиться, — просит он.

— Обещаю. — Я останавливаюсь, чувствуя, как хлюпает в моих туфлях «Мертвое море».

— Моя свадьба. — Брат ухмыляется. — Я собираюсь жениться.

Пораженная услышанным, я удивленно моргаю.

— На ком?

— На Алисии, на ком же еще? — Бен смеется. Но этот смех мне незнаком. Это какой-то новый, глубокий звук, до краев наполненный эйфорией и любовью, и это заставляет меня чувствовать себя ужасно одинокой.

— Правда? На Алисии? — грустным голосом переспрашиваю я.

— Не произноси ее имя таким тоном, — просит Бен.

Я пытаюсь припомнить все, что знаю о женщине, с которой мой брат прожил вместе это лето: выпускница Бостонского колледжа, по специальности психолог, состояла в организации Дельта-Дельта-Что-то-там, из которой ее исключили. Однажды Бен застенчиво проговорился, что она была арестована за секс на общественном пляже и ее наказали, направив на исправительные работы. Кажется, ей пришлось сажать пальмовые деревья на Ки-Уэст. Это были ее «дикие деньки», которые закончились, когда она стала репортером на канале новостей. Также он упоминал, что ее мать была склонна к психическим припадкам, а отец — биллионер.

— Лезь сюда, отсюда прекрасный вид, — предлагает Бен, указывая на озеро Чатокуа с таким выражением на лице, будто он сам все это создал. Водная поверхность и серебристые мачты парусников отражают яркий солнечный свет, и мне с трудом удается не жмуриться.

Несмотря на это, я перебираюсь через горы «Иерихон» и «Пела», затем через «Капернаум» и «Кесарию Филиппа», чтобы составить компанию моему брату, сидящему на вершине «горы Хермон».

— Не знаю, что и сказать.

— Как насчет поздравлений? — говорит Бен, толкая меня локтем в бок. — Даже мама догадалась.

— Поздравляю, — выдавливаю я из себя. Потом, после паузы, спрашиваю: — То есть, если ты и правда собрался жениться… мне придется переехать в Англию?

— Ну, в этом нет ничего невозможного. В один прекрасный день можешь и переехать. В конце концов, он ведь сказал «Англия», а не «Средиземноморье».

Бен снова смеется, кладет руку мне на плечо и прижимает к себе. А мне хочется сбежать вниз с другой стороны холма, оставив за спиной камень с надписью «Дамаск», и вернуться за непослушный руль «вольво». Но я не могу себе этого позволить. Мой брат-близнец собирается жениться. Мне нужно улыбнуться. Так я и делаю.

— Спасибо за протокольную улыбку, — благодарит Бен.

Я смеюсь.

— И за протокольный смех, — добавляет он.

Я пожимаю плечами, протестуя против таких эпитетов, но из моих глаз предательски текут слезы.

— Извини, у меня просто аллергия…

— Чем ты так расстроена? — спрашивает Бен с такой неожиданной нежностью, что я едва сдерживаюсь, чтобы не зареветь в голос. — Что ты хотела сегодня выяснить?

— Я хотела узнать, все ли в порядке с мамой, — всхлипываю я.

Но вне зависимости от того, какие слова слетают с моего языка, я-то знаю правду. На самом деле я хотела узнать, все ли в порядке со мной.

Глава 2

Три укола

Не стоит винить больного в том, что он болен.

Оксфордский учебник клинической медицины

Прошло около восьми месяцев — вот уже середина апреля, тридцатый день непрерывного дождя, — а я все никак не могу приблизиться к тому, чтобы дать ответ на этот вопрос… Пока моя пациентка Клара Шторм не помогает мне понять саму себя, со мной не все в порядке и, вполне возможно, не будет в порядке до тех пор, пока я не уеду из Питтсбурга.

Я стояла возле стойки дежурной сестры в отделении интенсивной терапии, экспромтом отвечая на вопросы секретаря относительно того, что нужно сделать с телом из 305-й палаты, если нам не удастся связаться с родственниками умершего пациента. Как только я собралась посоветовать секретарю следовать обычным правилам обращения с мертвым-телом-при-отсутствии-родственников, Ширли, наша раздражительная сиделка, которая отдыхает от забот о пациентах с аппаратами искусственного дыхания, куря одну сигарету за другой, сказала, что реанимация только что отзвонилась. Там отказывались принять назад пациента из 305-й.

— В конце концов, это ведь не стандартная процедура, правда? Разве умерших посылают обратно в реанимацию? — спросила я.

— Ну, держать покойника в отделении интенсивной терапии — это тоже не стандартная процедура, — отрезала Ширли.

— У него был пульс! — возразила я.

Дело в том, что пациент из 305-й палаты едва ли был жив, когда его привезли из больницы в Виргинии к нам в реанимацию. Его грудь посинела, конечности были сведены в трупном окоченении, расширенные зрачки не реагировали на свет. В таком состоянии он уже пробыл около сорока пяти минут, однако его сердце продолжало работать, хотя пульс был очень слабым, нитевидным. Мы использовали электрошок, лекарства, снова электрошок, надеясь на то, что сердечной мышце удастся вернуться в нормальный ритм. В итоге, после часа в реанимации, электрошока и кислородной подушки, после бесполезных попыток оживить умершее тело, сердце прекратило работу.

Я определила время его смерти: три часа сорок две минуты пополудни. Никто не возразил, но я услышала, как чей-то голос прошептал, что нам давно следовало бы остановиться. Эта фраза заставила меня задуматься: неужели врачи и в самом деле могут отступиться от пациента, даже если его сердце все еще бьется? Впрочем, удивляться было некогда — остановившееся сердце пациента внезапно заколотилось со скоростью фейерверка в День Независимости. Грудная клетка отчетливо двигалась в такт сердцебиению, поэтому я объявила, что он жив, и приняла решение доставить пациента обратно в 305-ю палату. Было ясно, что попытки оживить его будут продолжаться до того самого момента, как мне удастся связаться с кем-нибудь из членов его семьи и сообщить мрачное известие — у пациента нет ни малейшей надежды на восстановление нормальной жизнедеятельности. Однако на полпути из реанимации в палату его отчаянно бившееся сердце вновь остановилось, и теперь медсестры из отделения интенсивной терапии злились на меня за то, что пациент не был объявлен мертвым еще в реанимации: из-за этого им приходится возиться с мертвым телом и оформлять кучу разнообразных бумаг.

— Милая, в следующий раз, если сомневаешься в чьей-то смерти, зови меня. — Вторая сиделка, Ванда, ободряюще положила руку мне на плечо. — Я быстро определю его состояние.

Я была ей благодарна. Мне повезло, что Ванда оказалась среди медсестер, везущих пациента из реанимации в 305-ю палату. Повезло, потому что в тот момент я запуталась и не понимала, что же такое на самом деле смерть. Мужчина был холодным, синюшным, не реагировал на раздражители, однако он не так уж отличался от леди из 311-й палаты, чей мозг давно погиб, но семья настояла на том, чтобы «было сделано все возможное», и теперь оплачивает аппарат жизнеобеспечения. Точно так же выглядел пациент из 306-й палаты, который третью неделю оставался практически в том же состоянии, в котором его обнаружили на скамейке в парке — гипотермия и гипогликемия. Мужчина, которого я направила в 305-ю, был таким же синюшным, разве что температура его была ниже, и я продолжала бы его везти, если бы Ванда — совсем как тот мальчишка, увидевший, что король-то голый, — не воскликнула: «Да ведь он же окочурился!»

Я люблю Ванду за ее длинные ногти, раскрашенные, словно маленький американский флаг. Я люблю Ванду за то, что она знает, когда нужно остановиться. Или, что важнее, когда нужно начать, как в случае с Кларой Шторм, в палату которой Ванда меня и подталкивает.

— Забудь о 305-й и пошли со мной в 302-ю, — говорит она. — Кларе нужно поставить капельницу. А она их терпеть не может.

Клара Шторм не была похожа на остальных пациентов нашего отделения. В том смысле, что она была в полном сознании и вовсю этим пользовалась, требуя, требуя и требуя… Несмотря на то что ей сделали трахеотомию и подключили к аппарату искусственного дыхания, Клара продолжает шевелить губами, беззвучно выражая свое отношение к происходящему. Клара говорит, что ей надоела ее пневмония, надоел вот этот «надувной матрас, который издает звуки автомобильного двигателя», надоели программы, которые показывают по телевизору. А я размышляю над тем, справлюсь ли я со своей будущей работой в качестве семейного врача и смогу ли выдержать год практики по специальности, когда закончится — через два с половиной месяца — моя здешняя практика. В последнее время я предпочитаю пациентов, которые не могут жаловаться и говорить о своих проблемах.

Состояние Клары таково, что артериальные вливания просто необходимы. Поэтому игла для них должна быть введена в ее запястье. Я говорю Кларе, что нам нужно регулировать ее артериальное давление, что измерение его с помощью манжеты не дает правильных показателей и что я не «ловлю кайф», издеваясь над ней. Потом я пытаюсь убедить пациентку, что это спасет ее от множества других уколов, поскольку мы сможем брать анализ крови прямо из иглы, находящейся в артерии. Клара смотрит с сомнением. Она поднимает вверх указательный палец и одними губами произносит:

— Одна игла. Один укол. Не больше.

Ванда тоже смотрит с недоверием. Клара не только весит полтора центнера, ее запястья разбухли от множества предыдущих инъекций. Тогда я коротко говорю:

— Я постараюсь.

Пока я дезинфицирую запястье Клары, по телевизору, закрепленному под потолком, начинается выпуск новостей. Сообщают, что в Окленде, около бензоколонки Эккстон, на углу Форбс-авеню и МакКи, произошла перестрелка. Я подняла взгляд от йодного кружочка на рыхлом, бледном запястье Клары и взглянула на экран. Репортеры из группы горячих новостей мокли под дождем на тротуаре.

— Во второй половине дня мужчина, которого опознали как Роберта Колмана из Пенн-Хиллз, вошел в Квик-Март и застрелил свою бывшую подругу, Элани Винтер, тоже проживавшую в Пенн-Хиллз, — сообщил довольно привлекательный чернокожий репортер, ведущий выпуск. Как я заметила, его всегда посылали в самые горячие точки города.

— Преступник также убил доктора Габриэля Лизнера из Нью-Йорка, после чего застрелился сам, — продолжил репортер. — Мисс Винтер внезапно поссорилась с мистером Колманом. Эта ссора произошла сегодня утром. Доктор Лизнер не имел отношения ни к жертве, ни к убийце. Согласно полученным данным, он был приглашен Питтсбургским медицинским университетом для прочтения курса лекций и оказался на линии огня случайно — просто зашел в магазин, чтобы купить бутылку воды.

— Господи Иисусе! Вот уж точно оказался не в то время и не в том месте, — комментирует Ванда, нажимая своими американскими флажками на кнопки монитора, стоящего у койки Клары.

Я снова взглянула на экран, надеясь увидеть фотографию застреленного доктора, которого я, вполне возможно, знала, но они показывали выжившего свидетеля, работника магазина. Ему удалось выжить, спрятавшись за стеллажом с кофе, который он на тот момент протирал. Репортаж закончился обещанием репортера подробно рассказать о случившемся в шестичасовом выпуске. Сам выпуск новостей включал в себя еще одно важное событием: в Питтсбурге открылся новый магазин «Крипси Крим Донат».



— Эй, это разве не твоя невестка? — Ванда ткнула пальцем в Алисию Акстелл, которая стояла у входа в магазин, крутила свой разноцветный зонтик с надписью «Live!» и брала интервью у клиентов, расспрашивая, как им нравится идея нового магазина.

— Еще не невестка, — отозвалась я. Затем, не меняя интонации, сказала Кларе: — Одна маленькая иголочка.

Одновременно с этим я ввела иглу в запястье пациентки. Клара открыла рот, чтобы закричать, но, к счастью, она была не в том положении, чтобы воспользоваться своими вокальными данными. Вместо крика получилось одно лишь шипение, вырывающееся из трубки в ее трахее.

— Держись, милая. Ты прекрасно справишься, — подбодрила ее Ванда, стоящая с другой стороны койки. — Так когда же свадьба? — снова обратилась она ко мне.

— Они еще не назначили дату, — ответила я, пытаясь найти в руке Клары нужную мне лучевую артерию и попасть в нее иглой. Господи, ну где же ее нитевидный пульс? Куда он мог подеваться? Клара смотрела на меня, по ее щекам катились слезы.

— А колечко уже есть, — заметила Ванда, поглядывая на экран. Она спокойно стояла рядом со мной, готовая подсоединить иглу к монитору, если я, конечно, когда-нибудь попаду в эту артерию.

Ванда говорила о кольце моей матери, квадратном изумруде, оправленном в платину. Тот факт, что Алисия носит его, заставлял меня нервничать сильнее, чем обычно. Это кольцо должно было достаться мне, а не Бену. По правде говоря, у меня уже и так были гранатовые серьги и прекрасный браслет с сапфиром, но как только я вспоминаю изумруд — или вижу его по телевизору каждый вечер между пятью и одиннадцатью, — я представляю мамины глаза, похожие на этот зеленый кристалл. Не важно, берет ли Алисия интервью у типа, обвиненного в педофилии, или предупреждает о дружелюбном звереныше по имени Мистер Милашка, который сбежал из зоопарка, она стоит, сжимая микрофон, и зеленый мамин глаз подмигивает мне с кольца на ее левой руке.

Наконец-то! Вишнево-красная кровь ползет по трубке — я попала в артерию Клары. Какое это удовольствие — подсоединить трубку катетера к сосуду и аппарату!

— Все получилось, Клара. С первой попытки. Вы великолепно держались, — говорю я, однако, если быть честной, делаю комплимент не столько ей, сколько себе.

Ванда прикрепила катетер к трубке и промыла его физраствором. На мониторе появилась линия, отображающая кровяное давление Клары, показатели которого были весьма обнадеживающими. Я улыбалась ровно до тех пор, пока мой взгляд не скользнул по экрану телевизора, где Алисия продолжала рассказывать историю «Крипси Крим»-мании.

Потянувшись за стерильной швейной иглой, которой нужно было прикрепить артериальную пробу к руке Клары, я вспомнила, что не предупредила ее о второй игле. Не особо раздумывая, я решила пришить пробу без предупреждения.

— Клара, мне придется снова уколоть вас, чтобы игла и трубка не выпали, — сказала я.

— Не-е-е-ет! — Она кричала беззвучно, и это было жутко, словно фильм ужасов с выключенным звуком.

— Клара, это необходимо, — настаивала я.

— Приклей ее, — беззвучно прошептала она.

— Я не могу ее приклеить. Нужно пришить ее, чтобы игла не сместилась и не выпала. Хорошо? — Я пропустила швейную иглу сквозь кожу пациентки прежде, чем она смогла запротестовать.

— Все, Клара, уже все. Все закончилось. Это был последний укол, — быстро произнесла я, стараясь не обращать внимания на ее слезы.

В дверях появилась Ширли и сообщила, что у нас возникла проблема. Внезапно объявился сын пациента из 305-й палаты; он позвонил и заявил, что хочет попрощаться с отцом.

— Так в чем проблема? — спросила я, поднимая взгляд от запястья Клары, с которым я все еще возилась, пытаясь завязать узел на нитке, державшей иглу. Это самый сложный для меня этап, более сложный, чем умение удержать на месте артериальный катетер. Необходимость пришивать что-либо, пусть даже пуговицы к одежде, всегда пугала меня больше, чем сам вид катетера в запястье.

— Тело уже отправили в морг, — ответила Ширли и вопросительно посмотрела на меня.

— Ну так направьте и сына туда же, — сказала я.

— Это что, «CSI»[4] города Питтсбурга? — вмешалась Ванда, внезапно повысив тон, отчего ее голос зазвучал особенно пронзительно. — Он собирается проводить тут опознание тела?

— Мы обычно не пускаем родственников в морг, — ответила Ширли. — К тому же после пяти часов вечера там нет никого из персонала. Нельзя позволить этому сыночку просто так разгуливать среди мертвых тел.

— Тогда верните тело, — предложила я.

— К жизни? — громко ухмыльнулась Ванда.

— В 305-ю палату, — продолжила я. — Пусть сын спокойно с ним попрощается.

— Мы не возвращаем тела из морга в отделение интенсивной терапии, — ехидно протянула Ширли.

— О, великолепно. Только после официального приказа, — ответила я.

— Эй, ты все еще здесь? Как насчет того, чтобы очистить помещение от септических личностей? — спросила Ванда.

Ширли развернулась и исчезла в коридоре, ответив на вопрос нарочито громким вздохом. Что означал этот вздох для пациента из 305-й палаты, я так и не поняла. Однако Ванда сегодня — определенно моя героиня, поскольку избавила нас от присутствия Ширли.

— A теперь нам нужно поговорить о капельнице, — сказала Ванда, как только я закончила завязывать узел и стерильными ножницами отрезала остаток нити. — Каждый раз при инъекции у нее рвутся вены. Нужно ставить подключичную.

— Ой-ой, — произнесла я, поскольку обещала Кларе всего один укол, потом последовал второй, а теперь…

— Что происходит? — беззвучно произнесла Клара, испытующе глядя на меня.

Я придвинулась ближе, чтобы шум аппарата искусственного дыхания и воздушного матраса не мешал мне объяснить, что у нас нет возможности ставить ей капельницы. Клара напомнила, что я минуту назад ввела иглу в ее руку. Я ответила, что артериальный катетер служит для измерения кровяного давления, а для капельниц нужен совсем другой.

— Мы не можем вводить лекарства в вашу артерию, — объяснила я. — Для того чтобы лекарства попадали в вашу кровь, нам нужно ввести еще одну иглу в вену.

— Вы мне обещали, — напомнила Клара, — только один укол.

— Я имела в виду иглу артериального катетера. Я не знала, что вам потребуется еще и венозный.

— Вы обещали.

— Я ничего вам не обещала! — вспылила я.

Ванда подалась вперед и положила руку на плечо Клары. Голос ее стал медовым, и у меня возникло чувство, что она не столько успокаивает Клару, сколько пытается успокоить меня.

— Клара, милая, вы же знаете, что каждый раз, когда я ставлю вам капельницу в руку или сгиб локтя, ваши вены рвутся. Позвольте доктору Кэмпбелл поставить вам центральный катетер, он прослужит гораздо, гораздо дольше.

— Клара, мы не можем вводить вам антибиотики или обезболивающее без капельницы, — добавила я.

— Вы меня просто уговариваете. — Клара была недовольна.

— Я не уговариваю вас, я пытаюсь вам помочь! — закричала я, заглушая шум аппарата и шорох матраса. Звуки, из-за которых создавалось впечатление, будто мы находимся в заводском цеху…

Губы Клары на этот раз двигались медленнее, и я отчетливо прочитала по ним: «Не вини меня за то, что я болею».

— Милая, никто вас ни в чем не винит, — сказала Ванда, поглаживая ее по плечу.

Это была ложь. Клара была права. Я действительно обвиняла ее. В том, что она посмела чувствовать.

Вот так я и поняла, что мне пора уезжать из Питтсбурга.

— Все в порядке, доктор Кэмпбелл? — прозвучал дружелюбный вопрос со стороны дверей. Это был Мэттью Холемби.

Я опустила рукава халата и предупредила Клару, что скоро вернусь, поскольку наш разговор еще не закончен.

— Может, я смогу чем-то помочь? — спросил Мэттью, когда я вышла из палаты и мы направились в сторону стола дежурных медсестер.

— Кларе Шторм нужно ставить капельницу, — ответила я, пробегая пальцами по прядкам волос, выбившимся из моего хвоста. — А у нее постоянно рвутся вены.

— Не проблема, — он произнес это тоном настоящего английского джентльмена. — Хочешь, я это сделаю?

— Я и сама могу это сделать, вот только она не разрешает. — У меня сорвался голос. Боже, еще немного, и я расплачусь от расстройства. Ну почему все сильные эмоции — раздражение, удовольствие, страх, вина — моментально доводят меня до слез?

Мэттью остановился и положил руку мне на плечо.

— Может, доверишь это дело мне? Вдруг я смогу ее уговорить?

Я пожала плечами, мол, пожалуйста, пусть пытается, я не против. Благодаря английскому акценту Мэттью может уговорить кого угодно. И нашим медсестрам, даже Ширли, этот парень сразу понравился именно благодаря акценту. Кроме всего прочего, пластиковый мешок с телом пациента из 305-й только что привезли из морга, а я не могу пребывать в двух местах одновременно.

— Куда посылочку сгружать? — спросил санитар таким тоном, словно доставлял мебель из Поттери Барн.

— Вон туда, дальше по коридору. — Я указала на дверь 305-й палаты. — На кровать, пожалуйста. И вытащите его из мешка. — Оглянувшись на Ширли, я добавила: — Можно накрыть его одеялом? — Ширли в ответ уставилась на меня, и я пояснила: — Он совсем холодный.

— Ага, холодный, надо же какая неожиданность, — пробормотала она, проходя мимо.

Сквозь стекло двери 302-й палаты я видела, как Мэттью подошел к кровати Клары, а та кивнула головой, вместо того чтобы шевелить губами. Он убедил ее так же быстро, как договорился со мной.

Последний месяц мы с Мэттью вместе «проводили время». Когда бабушка Ева поинтересовалась, можно ли наше «проводим время» понимать как серьезные отношения, я ответила, что не уверена. Я сказала, что мы действительно вместе проводим время, хоть бабушке и не нравится, как это звучит.

— Но ты же девушка, а он парень, — раздраженно заявила мне бабушка. — Каким это образом вы вместе можете проводить время?

Я просто перечислила то, что она хотела от меня услышать: совместные обеды и ужины, походы в кино и все такое прочее. Но не упомянула, что чаще всего мы настолько устаем, что не возникает даже мысли куда-то пойти и сил хватает лишь на то, чтобы сидеть на диване и разговаривать. Или молчать.

— То есть у вас все-таки серьезные отношения, — вынесла вердикт бабушка Ева.

— Нет, — упрямясь, ответила я. — По крайней мере, не так официально.

— Что ж, тогда ты готовишься к брачному союзу, — подытожила Ева, и это прозвучало столь же романтично, как новость о вступлении в профсоюз. Пусть так, все равно это «вступление в профсоюз» воспринималось мною лучше, чем «серьезные отношения». Я решила больше не спорить с ней.

— Порядок, — сказал Мэттью, возвращаясь из палаты Клары. — Ванда, принеси четвертый набор и все, что необходимо для капельницы. Холли, можешь отправляться домой.

— Правда? — обрадованно спросила я.

— Придешь сегодня? — спросил он, понизив голос, что одновременно и нравилось мне, и немного напрягало. Похоже, Мэттью уже готов на большее, чем просто «проводить время», и он был бы рад уговорить меня… Но моя жизнь — это работа, а моя работа достаточно нервная и напряженная, исключающая разнообразные драмы, без которых не обходятся серьезные отношения между мужчиной и женщиной. Я оглянулась, проверяя, не слышал ли кто последних слов Мэттью, но Ширли все еще укладывала на кровать пациента из 305-й палаты, а Ванда готовилась к третьему уколу несчастной Кларе.

— Вечером мне нужно будет зайти в прачечную, — ответила я, и это была чистая правда. Вся моя квартира, заваленная грязной одеждой, уже стала похожей на склад пожертвований для Армии спасения.

— Почему бы тебе не воспользоваться стиральной машиной в моем подвале? За это и платить не придется, — предложил Мэттью.

Он снимает старый домик в Хайленд-парке, а я живу в хорошей квартире на Шейдисайд, что стоит мне на три доллара дороже. Честно говоря, я не хочу к нему ехать по одной глупой причине, которую даже озвучивать стыдно: я боюсь его подвала — сырого, темного, с клочками паутины на сушилке.

— Если ты возьмешь мой ключ, то сможешь поехать прямиком туда и покончить со своей стиркой, — добавил Мэттью.

— Я не смогу покончить со стиркой, поскольку моя одежда у меня дома. — Я вежливо оттолкнула его руку с протянутым мне ключом. Ширли наверняка подсматривает за нами из 305-й палаты, а больше мне и не нужно: медсестры уже получили новую тему для разговоров. Я представляю, как из ничего рождаются сплетни, — например, если мы не отвечаем на телефонный звонок с первого раза. «Трахаются в ординаторской», — сразу решают они. Официально заявляю: я не занимаюсь сексом ни в ординаторской, ни в какой другой комнате. В колледже я решила хранить девственность до свадьбы, в медицинской школе я берегла себя для подходящего момента, а с тех пор как началась практика, мне приходится беречь себя только для сна.

— Можем заказать пиццу… или что-то из китайской кухни, — продолжил он.

Горячая еда, независимо от национальной кухни, вдруг кажется мне прекрасным предложением.

— Хорошо, — чуть помедлив, ответила я.

— Великолепно, — произнес Мэттью и улыбнулся. Его зубы точно не знали пластинок или каких-нибудь других достижений стоматологического выравнивания. Они выглядят необычно, словно клавиши пианино во время исполнения какой-то композиции.

Я сказала ему, чтобы он позвонил, когда доберется домой, а если я сразу не отвечу, то, значит, отмокаю в ванне.


На дорогу с работы до моего дома уходит около сорока минут: Баум-бульвар заполнен машинами так же плотно, как мой мозг — размышлениями. «Не вини меня за то, что я болею», — сказала или попыталась сказать Клара. Эти слова заставили меня промокать слезы, наворачивающиеся на глаза. Кем нужно быть, чтобы обвинять пациента в том, что он посмел заболеть? Когда не стало мамы, я ловила себя на том, что, если мне жалуются на боль в груди, я не размышляю, инфаркт миокарда это или эмболия сосудов, а думаю: «Ну почему? Почему именно сейчас ты лезешь ко мне со своими проблемами?»

А потом были мысли о пациентах нашей клиники, и я вспоминала их, двигаясь по Центральной авеню и Южной Айкен. Они крадут мои силы, вьются вокруг меня, облучают своими проблемами, как радиацией. Их отчаяние угнетает меня. Я привыкла к учебникам и мертвым телам в анатомичке, где никто и никогда ничего не требует. Покойники не беспокоятся по поводу справки о нетрудоспособности из-за грибковой инфекции или покраснения глаз, вызванного приемом наркотиков, они не просят промываний желудка для того, чтобы сбросить вес. Покойники не ждут сочувствия, не злятся на меня, если я не могу им помочь, не возмущаются, когда я трогаю, смотрю, изучаю, нюхаю их раны. Покойники лежат себе тихонько и словно бы говорят: «Вот он я. Можешь разрезать меня. Можешь разобрать меня на части. Можешь делать со мной все, что тебе вздумается». Похоже, я почти ничем не отличаюсь от покойника. Кроме того что я — асексуальный циник, жаждущий иной жизни, заполненной мужчинами и шоколадом.

Подъехав к дому, я заглушила мотор, уперлась лбом в руль и попыталась отговорить себя от прекрасной идеи — выспаться на заднем сиденье. Внезапно путь от парковки до моей квартиры на первом этаже показался туристическим маршрутом по Большому Каньону и обратно.

«Дома хорошо», — уговаривала я себя, пытаясь выбраться из машины.

Каждый раз, открывая дверь своей квартиры, я удивляюсь тому, как человек, практически здесь не бывающий, умудряется устроить такой беспорядок. Грязная одежда валяется везде: на полу, на журнальном столике, на спинках стульев. Тарелки грудой лежат в раковине, поверх них образовалась зеленая лужайка плесени. К радости домовых, такая же лужайка покрывает кастрюли на плите. Я бросила свою врачебную сумку на столик и попыталась включить музыку, но коробочки для дисков оказываются либо пустыми, либо в них вставлены совсем не те диски. Не зная настоящего положения вещей, можно подумать, что на мою квартиру был совершен налет. Одной мысли об этом достаточно для того, чтобы я остановилась и внимательно огляделась вокруг. Мусорил ли здесь кто-то еще? Нет, все выглядит так же, как вчера, как позавчера.

Замусоренная или нет, квартира все равно остается моим любимым убежищем. Я сбросила на пол свой белый халат и вытащила из холодильника пиво. В моем доме нет страшных подвалов с вещами, брошенными из чувства вины или спрятанными в темных углах, как мужчина из 305-й палаты. Вместо этого есть роскошная спальня с одной кроватью, высоким потолком, деревянным полом, встроенными шкафами и книжными полками. А еще есть ванна со старомодными ножками, к которой я сейчас направляюсь. Положив «Инглинг» и журнал американской академии семейных врачей на крышку унитаза, я выскользнула из униформы, включила горячую воду и забралась в ванну. В тот же момент зазвонил телефон, заставив меня застонать от отчаяния. Это Мэттью, кто же еще. Господи, неужели я не могу ни минутки побыть в одиночестве?

Впрочем, мне не стоит на него сердиться. В конце концов, он мне действительно нравится, причем нравится гораздо больше, чем мне бы этого хотелось. «Интересно, как он умудрился стать моим пунктиком?» — подумала я, нежась в горячей воде. Телефон продолжал звонить.

Началом нашего «союза» стал один из мартовских понедельников, когда проводились семинары по теме «Принятие решений». На той неделе как раз была моя очередь вести дискуссию на предмет результативности обучения интернов, основанного на опросе больных и данных статистики. Если это на самом деле результативно, то мне, честно говоря, придется кое-что пересмотреть в своей практике и образе жизни.

Мэттью появился в аудитории примерно на половине моей лекции и занял место в последнем ряду. Я решила, что он просто пришел спокойно поесть, поскольку обычно практиканты-хирурги не заскакивают на обеденные лекции семейных врачей. Но вместо того чтобы быстро перекусить, делая вид, что занят конспектом, Мэттью поднял руку и прервал мою лекцию.

— Чепуха, — заявил он, заставив всех обернуться. Многие слушатели улыбнулись, увидев нарушителя спокойствия, которого все знали как Бадди Холли (это прозвище он получил сразу же по прибытии в Сент Кэтрин за свои специфические очки). — Чем вы это докажете? — Мэттью действительно было интересно.

— Прошу прощения? — Я скрестила руки на груди. Лежавшие в нагрудном кармане ручки, судя по ощущениям, скользнули мимо бюста и впились прямо в ребра.

— Если вы верите, что это исследование проведено на должном уровне и его конечное утверждение правдиво, то тем самым признаете нулевую гипотезу, — сказал Мэттью.

— Признаю нулевую гипотезу? — повторила я. В его исполнении это прозвучало как обвинение в атеизме, хотя сам факт, что я не считаю Библию истиной в последней инстанции, — это ведь не доказательство того, что я не верю в Бога.

— Статистический анализ — это философия случайностей, — продолжил Мэттью, поднимаясь со своего места и подходя к доске, на которой я делала маркером пометки во время лекции. Мои глаза непроизвольно расширились от такой непосредственности. — В нашей жизни не бывает абсолютов. Даже достаточно достоверный статистический анализ не сообщит нам правды, его результат говорит лишь о том, что с определенной степенью вероятности правда будет находиться где-то между этим местом, — сказал Мэттью, правой рукой дотрагиваясь до моего плеча, — и вот этим. — Левую руку он положил себе на грудь.

Я уставилась на упомянутое пространство между нами.

— Теперь, если позволите… — Мэттью вытащил маркер и начал писать на доске, комментируя свои пометки: — Нулевая гипотеза утверждает, что экспериментальное отношение между объектом X и объектом Y является результатом случайности, — именно это экспериментатор и пытается опровергнуть. Он стремится доказать, что это больше чем случайность, он хочет с помощью статистики определить шанс подобных отношений. — Мэттью подчеркнул последнее слово. — В результате экспериментатор либо отказывается от нулевой гипотезы, либо опровергает ее, но никто и никогда с ней не соглашается.

Мне внезапно стало интересно. Может, он имеет в виду нечто большее, чем тема лекции, а именно… нас?

— Эй, это же перманентный маркер, — раздался с первого ряда голос Мери Ворсингтон.

Мэттью лизнул палец и попытался стереть свое творчество с доски, но даже сейчас, месяц спустя, надпись все еще красуется на ней.

— Господи, я прошу прощения.

— Хирургия задолжала нам новую доску, — добавил кто-то из аудитории.

— Заметано, — с готовностью ответил Мэттью, кивнув слушателям.

Однако, несмотря на показную уверенность, он, вернувшись на свое место, скромно просидел весь остаток дискуссии и не пытался больше выступать с собственным мнением.

После занятия я поймала его в коридоре и спросила, о чем, черт побери, он пытался рассказывать у доски.

— Для тебя это, должно быть, действительно важно, раз ты не побоялся испортить нашу доску. — Я улыбалась, искренне надеясь, что он больше заинтересуется мной, нежели предложенной темой. Однако Мэттью остался серьезным, ответив так, словно мы обсуждали политическое шоу или атипичную пневмонию.

— В авторских методиках всегда существует одна и та же ошибка. Я имею в виду ту самую критическую ошибку, к которой люди уже привыкли, — ответил он. — Автор исследования берет одну контрольную группу и использует ее снова и снова для самых разных сопоставлений. Меня такой подход просто бесит. Результаты потом оглашаются, а ведь они полностью бессмысленны.

— Почему бессмысленны? — поинтересовалась я.

— Потому что нельзя случайным образом отобрать группу людей и решить, что данная выборка является репрезентативной в любом из возможных случаев. Все необычное отсекается контролем как неподходящее, остальное сравнивается с контрольной группой и на основании совпадения начинает считаться нормой. Таким образом, конечный результат всегда получается извращенным.

— Понятно, — ответила я, хотя на самом деле понимала лишь то, что у него густые ресницы, зеленые глаза и недюжинный темперамент.

— Как бы там ни было, нужно всегда иметь два независимых параметра и искать истину где-то между ними, — закончил Мэттью.

Внезапно на меня нахлынули непонятные чувства — надежда, отчаяние, головокружение, усталость? — и я поняла, что именно этого момента ждала так долго. Момента, который сведет двух разных людей вместе и станет для них знаковым. Мэттью и я — два абсолютно независимых параметра, и, вероятно, истина окажется где-то рядом.

Поэтому прямо там, в коридоре, я пригласила его на обед. В тот вечер, и в следующий, и весь последний месяц мы выкраивали время для того, чтобы немного побыть вместе.

Вспомнив о том памятном дне, я села в ванне и решила, что трубку все-таки стоит поднять, прежде чем звонящему надоест ждать меня. Однако я не успела, и через секунду выяснилось, что на другом конце провода был не Мэттью, а Бен. Голос брата заполнил всю квартиру, и я подумала, что в будущем придется снижать громкость автоответчика до минимума. Наверное, все соседи слышали сквозь стены истерические вопли моего брата-близнеца.

— Холли, это я! Ты не поверишь! Ты хоть новости смотрела? Нет, конечно нет. Ты никогда не смотришь новости. Убили дядю Алисии! Он приехал к нам, чтобы читать лекции в университете! И покупал чертову бутылку воды, когда его застрелили! А этим вечером мы собирались вместе поужинать в Лафорет! — Бен сделал ударение на названии четырехзвездочного ресторана. — Господи, я не могу поверить! Я просто не могу поверить! — кричал он. Затем, чуть тише, добавил: — Позвони мне. Как только получишь это сообщение.

Я не могла пошевелиться. Не могла заставить себя подойти к телефону. Какое отношение ко мне имеет дядя Алисии? Я его даже не знала, как и не знала мужчину из 305-й палаты. Меня, кстати, не пригласили в Лафорет. Я ничем не могу помочь. Я могу только обвинять своих пациентов в том, что они что-то там чувствуют. Большего я не могу, а сейчас сил моих хватит лишь на то, чтобы закрыть глаза и погрузиться в теплую воду.

Снаружи, на Саус-Айкен-авеню, выли сирены «скорой помощи», из проезжавших машин доносилось невнятное бум-бум-бум, орали кошки, кто-то выяснял отношения: «Де-е-е-вочка, лучше бы тебе не говорить того, что ты сказала!» С автобусной остановки неслись автоматические объявления маршрута, который оставался все тем же: «Даунтаун!»

Единственная возможность отрешиться от этого шума — это представить, что я не здесь, а где-то в другом месте. Честно говоря, больше всего мне сейчас хотелось оказаться в маминой кухне.

Не открывая глаз, я воззвала к своему воображению. Вот мама, она стоит на скамейке и поливает лианы, плети которых свисают почти до пола. А я сижу за столом, потягиваю лимонад и изо всех сил переживаю по поводу выпускных экзаменов. Мне двенадцать лет, и первый год в колледже представляется мне концом света.

— А что, если меня не возьмут в медицинскую школу? — спрашиваю я.

— Поверь, это далеко не трагедия, — отвечает мама, и ее голос звучит неестественно, поскольку в этот момент она передвигает свой табурет, снова становится на него и, держа кружку с водой, пытается дотянуться до особенно высокого горшка.

— Но это же для тебя, — говорю я, — для тебя было важнее всего!

— Я человек предвзятый, — замечает мама. — Для меня был только один путь достичь счастья, хотя у каждого человека есть выбор. Перед тобой открыты все пути, и ты можешь заняться чем угодно, если только захочешь.

— Ты думаешь, что я не поступлю, — я скорее утверждаю, чем спрашиваю.

— Холли, я понятия не имею. Я просто говорю тебе, что в жизни есть не только медицина. Именно это я и пыталась тебе сказать. Хочешь — верь, хочешь — нет, но я тоже могу ошибаться.

Я обдумываю ее слова, хмурясь и наматывая волосы на палец, однако в конце концов улыбаюсь.

— Нет, — мой голос звучит застенчиво. — Чтобы ты — и ошиблась? Так не бывает.

— Я говорю, что могу. — Мама улыбается и проходит мимо меня, направляясь к раковине. — Открывай! — приказывает она, поднося к моим губам кружку, из которой поливала цветы, и делает вид, что хочет напоить меня.

Я отвожу кружку от лица и, злясь на себя, начинаю сопеть, А спустя секунду мы с мамой смеемся.

Ох, как же мы смеялись! Я помню, что у мамы это получалось как-то по-особенному. И вообще, когда мы с ней плакали — мы плакали, а вот когда смеялись — мы делали это от души, бездумно и почти истерично, до тех пор, пока не ослабевали от смеха и едва держались на ногах. В итоге та из нас, что сдавалась первой, сгибалась пополам и, дрожа от смеха, начинала умолять: «Хватит, а то я не ручаюсь за сухость трусов!» Это было весело. Нам действительно было весело!

Я начала хихикать, но, открыв глаза, замолчала, обнаружив, что вернулась в реальность и все еще сижу в ванне.

Мама, ты говорила, что в жизни есть не только медицина, но ты никогда не объясняла, чем на самом деле эта медицина является. Ты никогда не упоминала о постоянной нагрузке, о необходимости принятия решений и совещании с другими, когда на самом деле ты не способен никого вылечить. И конечно, я тут же начинаю думать о других вещах, которые мама скрыла от меня, о секретах вроде Саймона Берга. Неужели ты разочаровалась в семейной жизни и материнстве точно так же, как я разочаровалась в медицине? Ты поэтому уехала? Тогда почему ты вернулась? И почему я не брошу это занятие?

Естественно, она не ответила. Она не могла мне ответить. «Она мертва, Холли, — сказала я себе. — Привыкай к этому. Преодолей это. Отпусти ее».

Но я не могла ее отпустить. Стоит мне смириться с тем, что мамы больше нет, — и она действительно исчезнет, а мне придется встретиться с настоящей жизнью без нее.

Надеясь на знак судьбы или знак от мамы, я потянулась за медицинским журналом, который упал с крышки унитаза на коврик и раскрылся на каком-то объявлении. Фоном объявления, занимавшего целый разворот, служил лондонский Пауэр-бридж. Мокрыми пальцами я схватила журнал и впилась глазами в текст рекламы. «Путешествие для врачей! — прочитала я. — Стань Locum Tenens в Европе! Великолепная возможность увидеть новые места!»

«Locum Tenens», вспомнила я, в переводе с латыни означает «временный заместитель».

Странно, как быстро мы порой принимаем решения. А может, я немного лукавлю с собой? Вполне возможно, что мое сознание еще тогда, восемь месяцев назад, после слов Джошуа Питера приняло к сведению, что скоро я отправлюсь в Англию. Только мама знает это наверняка. Но вечером 13 апреля, сидя в ванне, я решила, что мой брат был прав и что действительно пора рискнуть первый раз в жизни… Я не буду дальше обучаться в Сент Кэтрин и не присоединюсь к персоналу ее дочерней клиники в качестве семейного врача. Я поеду в Англию, стану путешествующим врачом. Буду замещать кого-то, в то время как кто-то другой в другом месте попытается быть мной.

Глава 3

Семейные табу

До самых 1920-х годов прикосновение к живому человеческому сердцу было табу для врачей.

Не касайся сердца. Лоуренс К. Альтман, доктор медицины

Прошло два месяца с того дня, как застрелили дядю Алисии, два месяца с момента, как я получила откровение, связанное с Кларой Шторм, и десять месяцев с тех пор, как Джошуа Питер предсказал женитьбу Бена и мой переезд в Англию. Медиум оказался прав лишь наполовину. Бен до сих пор не женат — кстати, они даже ссорились по этому поводу, — однако не позднее завтрашнего утра я, будучи в девяти километрах над землей, пронесусь над Атлантическим океаном на огромном самолете, чтобы оказаться в Соединенном Королевстве.

Бен вел взятый напрокат грузовик, направляясь в Мэриленд, а я следовала за ним в «вольво». Грузовик был забит моей мебелью и коробками, а в «вольво» обосновались вещи поменьше: чемоданы и одежда. К нашему семейному дому мы прибыли как раз перед заходом солнца. Папа вышел навстречу — спустился по ступенькам крыльца белого дома в колониальном стиле.

— А разве нет ограничений веса для интернациональных воздушных перевозок? — спросил он с усмешкой, как только приблизился к нам.

Он обнял меня раньше, чем за мной захлопнулась дверь машины, и поинтересовался, каким образом я умудрилась заставить своего брата вести грузовик от самого Питтсбурга.

— Я ж говорил тебе. Она отдает мне «вольво», — ответил за меня Бен.

— Только на один год, — напомнила я.

— А что случилось с «хондой»? — осведомился папа, когда мы все вместе направились в дом.

— Ну, Алисии была нужна машина, так что мы решили…

— Ты отдал своей подружке машину, которую мы с мамой тебе подарили?

— Нет, я ее продал, чтобы Алисия смогла оплатить новую. Мы собираемся пожениться, пап, — добавил Бен. Информацию, особенно такую, папе нужно было преподносить по частям, для лучшего усвоения.

— И когда же?

— В ближайшие… — начал Бен, а затем сделал неопределенный жест рукой, который мог означать любой период времени — дни, месяцы, десятилетия. — Я лучше пойду разгружать. — Он показал на грузовик.

— И что ты собираешься делать со всеми этими вещами? — спросил папа так, словно я не звонила ему недавно по поводу их размещения.

— Я же говорила тебе. Оставлю их здесь, — ответила я, подходя к входной двери. Когда я была маленькой, эта дверь казалась мне просто огромной. Я налегла на нее плечом, и в то же мгновение дверной молоток грохнул по красной поверхности. Очутившись в прихожей, я замерла и глубоко вдохнула, стараясь вспомнить знакомые с детства запахи. Они почти не изменились, вот только добавились запахи свежих опилок и вареного гороха.

— Оставишь все здесь? — повторил папа. — О нет. Нет, нет и нет.

— Так что, мне не разгружать? — с надеждой в голосе спросил Бен.

Отец начал настаивать на своем. Он говорил, что в доме нет места, игнорируя тот факт, что когда-то здесь спокойно жили четыре человека со всеми своими вещами. Мой папа, вышедший на пенсию ортопед, занимался тем, что отдыхал от больных бедер и ног, переделывая дом от подвала до крыши. Моя спальня должна была превратиться в его новый кабинет, подвал — в деревообрабатывающий цех, где папа мог заняться строительством лодок, а чердак был до отказа забит различными коробками. При этом, по мнению папы, вещи из грузовика «создадут в доме беспорядок». Странный аргумент, учитывая то, что я увидела в одной лишь прихожей: вешалка с висевшими на ней куртками, которых никто не надевал как минимум с 1970 года, коробка со сломанными зонтиками, пара костылей, оставшихся с тех времен, когда я в семь лет сломала лодыжку. Вдобавок ко всему на скатанном в рулон персидском ковре стоял унитаз.

— И во что ты собираешься превратить прихожую? В туалет? — спросил Бен, указывая на унитаз, упирающийся в напольные часы, которые достались нам от маминого дедушки.

— А, это… Я просто переделываю ванную на первом этаже. Пришлось пока вынести оттуда унитаз, — как бы между прочим объяснил папа. — Когда я принимаю душ, мне не очень нравится мысль о том, что кто-то рядом внезапно смоет воду и меня ошпарит неразбавленным кипятком. С тем трубопроводом, что я ставлю, холодная вода для душа и туалета будет подаваться отдельно.

— А что, это такая уж большая проблема? — спросила я.

— Да. В том смысле, что тут не живет никто, кроме тебя, — добавил Бен. — Кому смывать воду, когда ты купаешься?

От нашего совместного заявления разговор на миг затихает, и лицо отца внезапно становится хмурым — таким, каким я помню его после отъезда мамы (мне тогда было восемь). К слову, таким же оно было почти все время с тех пор, как мама умерла.

— Спасибо, что напомнили, — говорит папа, уставившись на неприкаянный унитаз.

Ева, мамина мама, появляется почти сразу после нашего приезда, и это еще больше беспокоит отца, поскольку он собирался сам за ней заехать. Бабушка все еще живет одна в старом викторианском доме на Ховард-Каунти. Она укладывает свои седые волосы в высокую прическу и прекрасно водит седан «сатурн», однако в сумерках ей лучше не ездить. Естественно, она решила остаться здесь на ночь, потому что теперь папа не мог отвезти ее домой, — слишком много проблем возникло бы с машинами. Я не сомневалась, что именно на это бабушка и рассчитывала.

Ей наверняка хотелось иметь как можно больше времени для попыток отговорить меня от поездки.

— Итак, Лондон, — обратилась ко мне Ева тоном, который подразумевал: «Давай, начинай объяснять». Мы только что сели за стол (был подан густой гороховый суп и тушеные овощи — первые блюда, которые научился готовить наш папа после маминой смерти) и прочитали благодарственную молитву. Мы всегда читаем молитву перед едой, если садимся за стол вместе с бабушкой, и стараемся никогда не смеяться. Когда мы были детьми и бабушка еще жила с нами, она ввела строгое правило — никакого смеха за столом. Если кому-то из нас приходило в голову покривляться, фыркнуть или захохотать, он тут же отправлялся в свою комнату как «отбившийся от рук». Обычно Ева рассказывала нам об опасности смеха во время еды. «Вы можете подавиться и умереть», — она произносила это быстро, как одно слово. Долгое время я считала, что еда и смех — вещи несовместимые, как и выпивка за рулем.

— Не Лондон. Вообще-то я собираюсь в Винчестер, — ответила я.

— Это еще где? — спросила бабушка, приподняв бровь.

— Немного южнее Лондона. — Я посмотрела на папу, ожидая поддержки. Папа отложил салфетку и встал из-за стола, скорее всего направляясь за энциклопедией.

— Ага! — воскликнула бабушка. — Все дело в медиуме, да? Я так и знала. Я говорила твоему отцу: «Все дело в медиуме».

— Медиум здесь совершенно ни при чем, — возразила я.

— Я видела тот выпуск «Ушедших» в прошлом ноябре. Он сказал, что один из вас вскоре отправится в Англию. Да у тебя на лице все было написано. Ты поверила, что он имел в виду тебя. Значит, ты решила бросить свой факультет, отказаться от практики в госпитале и карьеры семейного врача только потому, что звезда какого-то там…

— Он еще сказал, что Бен женится, — перебила я Еву, — хотя бог его знает, когда это на самом деле произойдет. — Мне хотелось сменить тему, и я этого добилась, но несчастный Бен наградил меня таким взглядом, будто я выстрелила в него без предупреждения.

Бабушка прервала свою тираду и, глубоко вздохнув, отложила ложку.

— Бенджамен, когда ты прекратишь жить с этой девицей в том ужасном сарае?

— Это вовсе не сарай, — ответил Бен, — а вполне приличная квартира.

— Твоя мать пришла бы в ужас, узнав о том, как ты живешь.

— Вот в этом я очень сомневаюсь. — Бен взял стакан воды и одним глотком ополовинил его. — Думаю, мама была бы рада, что кто-то действительно любит ее сына.

— Сам Иисус ужаснулся бы.

— Иисуса распяли вместе с разбойниками. Не думаю, что моя ситуация способна его ужаснуть, — отрезал Бен.

— Как же ты собираешься стать священником, если сам не исповедуешь праведной жизни? — поинтересовалась бабушка.

— В изначальном смысле быть «праведным» не означает быть лучше, чем все остальные. Это означает «верить в Бога», так что мы все тут праведники, — сказал Бен, резко поднимаясь из-за стола, словно он собрался куда-то уходить. — Лед, — коротко объяснил брат, поймав мой недоуменный взгляд.

— Я удивлена, Бен. Разве этому тебя учат в семинарии? — возмущенно продолжала бабушка Ева. — Неужели Церковь потворствует добрачной половой жизни? Именно к этому ты собираешься призывать, став священником?

Бен остановился и ответил ей своим отвратительным «вежливым» смехом, который на этот раз получился каким-то отрывистым и ненатуральным.

— Я буду призывать к любви и прощению, — с нажимом произнес он, заставив слова прозвучать как «ненависти» и «мести».

— Но есть же вполне определенные законы. Ты что, не читал Библию?

— Пап? — позвала я, надеясь, что отец не удалился в туалет, чтобы изучать там энциклопедию. С моего места была видна часть коридора с унитазом (пустым, к счастью).

— Лед, — повторил Бен и исчез в кухне, забрав с собой свой полупустой стакан.

— Что-нибудь выяснилось по поводу того убийцы-самоубийцы? — спросила Ева. Она вновь взяла ложку и принялась за суп, словно речь шла о подарках на свадьбу, а не о кровавом преступлении в Эккстоне.

— Выяснили, что у него была депрессия. — К сожалению, я не шутила. Четвертый канал показал несколько интервью, взятых у соседей и знакомых убийцы, и те подтвердили, что в последнее время он был подавлен, легко раздражался и впадал в ярость. Оказывается, парень перестал получать удовольствие от жизни с тех пор, как его бросила девушка. Репортеры использовали этот материал, чтобы в очередной раз напомнить публике: «Поговорите с вашим доктором о депрессии».

— А как она это восприняла? — Ева редко называет Алисию по имени, и мне это нравится, поскольку в бабушкином исполнении оно звучит ужасно. Она всегда произносит его насмешливо и превращает «Алисию» в «А-ли-си-ю» — четыре отдельных слога, в отличие от Бена, который говорит «Алиша».

С кухни донесся звон разбитого стекла. Хотя, возможно, Бен просто пытался расколоть блочный лед.

— Я точно не знаю, как она это восприняла. Я видела ее только в новостях. — Я потянулась за новой порцией овощей. Открытка с соболезнованиями, которую я так и не решилась послать, лежала на моем журнальном столике среди газет и рекламных проспектов до десяти часов сегодняшнего утра. В десять часов я отправила весь хлам в мусорный контейнер. Мне, конечно, следовало ей позвонить, но я предпочла передать слова соболезнования через Бена. Честно говоря, мне трудно общаться с Алисией. Она не разговаривает, а как будто берет интервью. «Как ты справляешься с осознанием смерти матери? Ты все еще в шоке?» — такими были ее слова, когда мы впервые встретились. Бен думает, что я слишком чувствительна, и, по всей видимости, он прав. Я и представить не могла, что брат приведет свою подружку на похороны мамы. Алисия была одета в коротенькое черное платье, которое заставило Бена воскликнуть «Вау!», а моя бабушка отвела меня в сторонку и спросила: «Это что еще за шлюха?» Я слышала, как Алисия сказала: «Наконец-то я нашла, куда пойти в этом платье!», словно речь шла о вечеринке. Позже я выглянула в окно и увидела, как она затащила моего брата за угол дома и они принялись зажиматься… Нет, вряд ли мы с ней сможем стать подругами.

— Бенджамен, я только что спрашивала Холли, как самочувствие твоей подруги, — обратилась бабушка к вернувшемуся в комнату Бену. Как и мой отец, бабушка избегала слова «невеста». Ну что ж, «подруга» все же лучше, чем «шлюха».

— У нее сейчас сложный период, но она справится, — Бен ответил со всей искренностью политика, делающего объявление для прессы. Я заметила, что вода в его стакане сменилась скотчем со льдом. Бабушка наверняка примет это за холодный чай.

— Винчестер находится в часе езды к югу от Лондона, — объявил папа, который подошел к столу с путеводителем по Англии в руках. Я внезапно почувствовала облегчение, хотя понимала, что теперь жертвой разговора стану я.

Папа начал читать нам вслух, и мы узнали, что Винчестер, город ярмарок, расположен в холмистой местности и окружен зеленеющими дюнами. В свое время он был столицей Англии, рыцари точили здесь свои мечи и заседали за круглым столом в замке. Неоготический кафедральный собор прежде считался центром этого «когда-то великого» города.

— Это называется «карьерное самоубийство», Холли, — сказала бабушка, помешивая суп.

— А Джейн Остин там даже умерла, — добавил папа, и я с тяжелым сердцем подумала о завтрашнем полете, в который отправлюсь с чемоданом размером со шкатулку для драгоценностей.

— Почему ты решила ехать? — не унималась бабушка. Она указала на меня ложкой, и это было похоже на жест судьи, когда он направляет свой молоток на нарушителя заседания. — Это что, молодежная жажда приключений?

Я открыла рот, собираясь объяснить ситуацию с Кларой Шторм и мужчиной из 305-й палаты, а также рассказать о том, что я злюсь на пациентов из-за их страданий, но… Внезапно я поняла, что не знаю, почему мне вдруг так захотелось уехать. Вместе с тем я была уверена, что мне нужно что-то делать с собой, с мамой и, пожалуй, даже с Саймоном Бергом.

— Послушайте, мама тоже уезжала, и эта поездка многое ей дала, — заявила я.

— Холли. — Бабушка выпрямилась на стуле и отложила свою ложку.

— Холли, — эхом откликнулся Бен, и это звучало бы укоризненно, если бы он не улыбался, потягивая скотч.

— Не самое лучшее сравнение, — сквозь стиснутые зубы выдавил папа.


После ужина папа и Бен помогли мне перенести коробки с вещами и мебелью из грузовика в подвал. «Думаю, здесь осталось место для того, чтобы я занялся лодками», — решил папа, когда мы закончили. Теперь я сидела в своей спальне и ждала момента, когда последняя партия белья закончит крутиться в стиральной машине и я смогу вывесить ее для просушки. Кроме одежды, я решила приготовить себе еду для путешествия: три коробки хрустящего печенья, пятифунтовая пачка изюма, пятнадцать Balance Bars и обезжиренные «Фиг ньютонс»[5].

Еще я отложила свои любимые книги: «Синхрония» Карла Юнга (подарок Бена, который теперь верит в экстрасенсорные возможности), Оксфордский учебник клинической медицины (подарок отца, который не верит в медиумов) и «Пуанты» (эту книгу подарила мама, когда мне было девять лет, а она уезжала в Гренаду). Теперь осталось лишь постараться упаковать все это.

В чулане мне удалось найти старый твидовый чемодан, с которым раньше путешествовала мама. Чемодан пришлось откапывать из горы старой обуви, растянутых вязаных свитеров и неиспользуемых брезентовых чехлов. Зажатый между старыми коробками с надписью «Личное», в которых хранились мои старые, но все равно любимые футболки вперемешку с игрушечными зверями, чемодан упирался как мог, так что пришлось применить и силу, и вращательный момент. В процессе освобождения чемодана я стукнулась затылком о верхнюю полку и едва успела увернуться, чтобы вдобавок не получить по голове металлической коробочкой для завтраков с картинкой из «Возвращения Джедая». Отступив назад, я массировала ушибленное место и взирала на коллекцию альбомов, стоявших на полке, — никакой классики рока, только диснеевская «Золушка», «Белоснежка» и, как ни странно, «Country Christmas» Лоретты Линн[6].

Кроме альбомов, на полке оказалась коробка — судя по размеру, из-под обуви, — обернутая бумагой с тропическим рисунком. Потянувшись, чтобы ее достать, я заметила на ней цифры «1983», написанные мамой.

Усевшись на кровать, я начала перебирать содержимое коробки. Внутри оказались мамины фотографии, ее самой и сокурсников по медицинской школе: двухметрового роста Тор Барншак возится с грилем; Джессика ДеМатто кормит бродячего кота; Эрни Чанг бросает банановую кожуру на крышу; Джекси и мама машут руками с борта катера, на них акваланги. Потом вся группа друзей вместе стоит на краю чего-то, похожего на гигантский кратер. На обратной стороне фотографии маминой рукой было написано: «Гора Соуфрир, Св. Винсент, октябрь 1983». Я снова перевернула фотографию и начала ее рассматривать. Тор похож на Моисея с его посохом, вот только посох Тора больше напоминает ствол дерева. Джекси получилась размытой, она танцует в опасной близости от края. Эрни сидит на земле в позе индейца и держит… плохо видно… консервный нож и банку с тунцом. А мама просто стоит. Похоже, ей холодно в вязаном жакете, ее рыжие волосы раздувает ветром, и они практически закрыли лицо, но она выглядит счастливой — полностью счастливой. Я ничего не могла поделать с навязчивой мыслью, что фотографировал их в тот момент именно Саймон Берг. Я просматривала фотографии одну за другой, пока не нашла эту молодую парочку запечатленной на пляже, в компании открытых учебников и бродячих собак. Мама была в фиолетовом купальнике и темных очках «Кэт Леди». Он улыбался и делал ей «рожки». На обороте фотографии незнакомым почерком было написано: «Саймон и Сильвия».

Я вынула фотографию из коробки и стала изучать изображение. Бородатый мужчина выглядел необычно — похож на грека или итальянца, — но я решила, что, судя по фамилии, он скорее всего еврей. Интересно, что сказала бы по этому поводу моя бабушка, учитывая, что она запрещала маме выходить замуж за отца, поскольку он методист, а не католик. Хотя, возможно, бабушка все знала о Саймоне Берге. «Моя мама знает меня лучше, чем я сама», — часто говорила мама.

Я лежала на кровати, смотрела на Сильвию и Саймона и думала о том, какими счастливыми они выглядят, — счастливыми и живыми. Я не успела себя остановить, и мысли перескочили на другое. Я подумала о маме, о том, как она лежала в одиночестве на больничной кровати. О том, как мы разговаривали с ней в последний раз, в ту ночь, когда папа сбросил мне на пейджер сообщение, что мама и Бен попали в аварию из-за какого-то грузовика, выскочившего на красный свет и врезавшегося в крыло их автомобиля. Бен не пострадал, а мама находилась в «критическом, но стабильном» состоянии.

Я упросила папу принести ей телефон.

Ее голос был прерывистым, но говорила она уверенно — критически, но стабильно… Она сказала, что сломаны тазовые кости, сломаны ребра и некоторые из них пробили легкое, но обезболивающие уже подействовали. Я сказала тогда:

— Если с тобой еще что-нибудь случится, я сойду с ума и умру. Представляешь, что будет, если ты больше не сможешь надавать мне по заднице?

Мама любила, грозить, что надает по заднице своим детям, но обычно это значило, что она совсем не сердится. Когда мама сердилась, она была очень тихой, однако от одного ее взгляда становилось не по себе.

На следующий день, рано утром, я объявила о смерти очередного пациента и в тот же момент почувствовала себя странно — так, словно за мной кто-то наблюдал. Я посмотрела в окно и увидела, как синяя сойка вспорхнула с ближайшей ветки. Я подумала тогда, что это душа умершего пациента. Я ошиблась. Должно быть, это была мама, потому что меньше чем через полчаса позвонил отец, чтобы сказать, что «она не справилась».

— Не справилась с чем? — спросила я, даже не подумав соотнести эти слова о смерти с теми, что неоднократно использовала в работе.

— Она не справилась! — повторил папа, на этот раз куда более истерично. — Она умерла, Холли!

— Я говорила с ней прошлой ночью, — возразила я, нетвердой походкой направляясь к дивану в комнате отдыха. — С ней все было в порядке.

— С ней все было не в порядке, — дрожащим голосом произнес папа. — А сегодня утром Сильвия перестала дышать. В больнице сказали, что это эмболия сосудов легких, но они не уверены. А я не позволю им делать вскрытие!

Помню, я подумала, что папа что-то напутал, что если бы я была там, то доказала бы врачам, что они ошиблись, что мама на самом деле жива и никто не имеет права говорить о вскрытии, если дело касается мамы. Но я почувствовала, что на меня снова смотрит кто-то невидимый, и поняла, что папа говорит правду. На следующий день я приехала из Питтсбурга в Мэриленд на похороны. Это был последний раз, когда я слышала мамино имя, произнесенное без боли и тоски, и первый раз, когда я услышала имя Саймона Берга. Мамины друзья собрались в гостиной: Эрнест Чанг, педиатр, практикующий в Сан-Франциско, Тор, бывший муж Джекси, хирург штата Мэн, специализирующийся на трансплантации органов, и даже Вик Лупинетти — Вездесущий Вик, как называла его мама, — терапевт из Ки-Уэст, которому влетело от Джекси за то, что он явился к могиле в шлепанцах.

— Она была маленьким книжным червячком, пока не встретила тебя, Джекси, — сказал Тор, заставляя белое вино вращаться в бокале. — Ты плохо на нее повлияла.

Я смотрела на Джекси и думала о том, как странно видеть эту женщину одетой в черное.

— Это не я на нее плохо влияла. Это был Саймон, — ответила она.

«Почему его не было там? — думаю я теперь. — Почему я тогда не спросила об этом?»

— Помните, как она начала протест против всех протестов? — спросил Вик.

— А против чего вы протестовали? — поинтересовалась я, пытаясь налить себе вина до того, как в комнату вернется бабушка. Руки тряслись, поэтому вино лилось мимо бокала.

— Против отсутствия вегетарианской пищи, — ответил Вик. — Против недостатка электричества.

— И против увеличения вопросов на экзаменах, — добавила Джекси.

— Мы писали свои имена под протестами снова и снова, пытаясь доказать себе, что существуем не напрасно, — тихо произнес Эрнест, спрятав руки в карманы.

— Миссис Беллинджер, это правда, что вы советовали Сильвии не носить стетоскоп на шее, чтобы пациенты не могли ее им задушить? — спросила Джекси у Евы, которая внесла в комнату графин с лимонадом. Я быстро сунула свой бокал с вином Вику, который, явно смутившись, поспешил сделать глоток.

— Конечно, советовала, — ответила бабушка, поставив графин на стол и выпрямившись. — Гренада была опасным местом.

— Я бы не сказал, — со смешком ответил Тор. — Разве что в конце, когда на улицах появились танки.

— О Боже. А помните госпиталь? — спросила Джекси, а потом, повернувшись ко мне, объяснила: — В каждой комнате стоял чуть ли не миллион коек. Всюду бродили куры, скребли пол в поисках еды. Насколько я помню, у нас был всего один вентилятор в палате и все просто тонули в поту.

— А вскрытия приходилось делать в сарайчике за кладбищем, — добавил Эрнест. — Сильвия еще спрашивала, не стоит ли нам приносить с собой лопаты.

— Как ее называл Саймон? — спросил Вик.

— Ви. Его «глупенькая Ви», — нежно произнесла Джекси.

Я внезапно села на кровати. Я вспомнила, как Джошуа Питер спрашивал, не звали ли нашу маму Вики или Велма. «Мне было видение, буква “V”, — говорил он. — Она показывает мне пальцами знак “виктория”».

— Как продвигаются дела с багажом? — раздался от дверей голос бабушки Евы, и я вздрогнула от неожиданности.

— Медленно, — сказала я и объяснила, что отвлеклась на старые мамины фотографии.

Несмотря на грудной кифоз и лишний вес, моя бабушка всегда казалась мне настолько сильным человеком, что я не догадалась помочь ей взобраться на довольно высокую для ее роста кровать.

— Где она? Покажи мне свою маму, — попросила Ева, дрожащими руками надевая бифокальные очки.

Я протянула ей фотографию. Если бабушка и знала Саймона Берга, то на ее лице это никак не отразилось: изучая снимок двух молодых людей на пляже, она и бровью не повела. Правда, в окружении всех тех учебников они выглядели как простые друзья-сокурсники. Да они и были сокурсниками.

— Она была настоящей красавицей, — вздохнув, произнесла бабушка.

— Да, — согласилась я. Еще с тех времен, когда мне было девять и бабушка переехала к нам жить, мы запомнили, что говорить «угу» и «ага» — это низкопробный сленг.

Мама была главной причиной того, что я никогда не комплексовала по поводу своей внешности. Все говорили, что она просто красавица, и добавляли, что мы с ней очень похожи. У нее была необычайно нежная кожа. «Белое рыбье брюшко», — шутила мама. У меня кожа более смуглая, к тому же вся в веснушках. «Зато у тебя прекрасный нос», — не раз повторяла мама, говоря, что ее собственный больше похож на луковицу. Насколько я знаю, никто и никогда не обращал внимания на ее большой нос, поскольку замечали только ее приветливую, сердечную улыбку. Однако я все еще слышу мамин голос и, подходя к зеркалу, горжусь, что у меня прекрасный нос.

— Ты забыла, правда? — спросила бабушка, так и не дав мне понять, знает ли она бородатого мужчину с фотографии.

— О чем забыла?

— Ты была в отчаянии, когда Сильвия уехала. Ты так сильно плакала тогда. А когда она приехала домой на лето, ты была просто убита известием, что она скоро снова уедет.

— Ее не было всего несколько месяцев.

— Семь месяцев, и только благодаря вторжению на остров. Если бы мы не ввели войска, ее не было бы целых два года. — Бабушка всегда говорила о введении войск таким тоном, словно войска Соединенных Штатов были направлены исключительно для того, чтобы вернуть маму домой.

— И что ты хочешь этим сказать? — спросила я.

— Я хочу сказать, что ты сегодня за ужином сообщила своему отцу не самое приятное известие.

Я терпеть не могу нравоучения, и еще больше мне не нравится вспоминать о том времени, когда мама уехала от нас. Тогда я страдала от ее отъезда почти так же сильно, как потом на похоронах. Я заметила, каким тихим показался мне дом в тот январский день, как отдавалось эхом тиканье дедушкиных часов в прихожей и как пахло подгоревшим мясом — явный признак того, что готовит бабушка. Когда я зашла в прихожую и сняла свои сапожки, Ева вышла навстречу и приказала не наносить в дом снега. «Это же просто вода», — подумала я и спросила, дома ли мама. Я хотела рассказать ей о том, как патрулировала наш квартал.

— У нее важная миссия, — ответила Ева так, словно мама была агентом ЦРУ. — А вам следует крепиться.

Бен, похоже, уже знал, что это означает.

— Разве ты не помнишь, Холли? Мама сегодня уехала в медицинскую школу.

Об ее отъезде было много разговоров. Возможно, ее решение было спровоцировано случаем в ванной, который произошел за год до отъезда.

— Посмотри, мама, что это? — спросила я, показывая зеленое пятнышко на нашей занавеске в душе, на которой была нарисована карта мира. Мама вытирала полотенцем волосы Бена. Она бросила вскользь, что это просто плесень. Когда плесень не отмылась мылом, мама сказала, что это страна. «Гренада», — уточнила мама. А чуть позже она начала рассказывать о том, что в этой стране есть медицинская школа. Если бы я только не показала ей то пятнышко на занавеске!

Когда я спросила, вернется ли мама к обеду, Бен ответил, что она не вернется. Ни к обеду, ни к купанию, ни для того, чтобы подоткнуть нам одеяло. Она уехала. Она села на самолет и улетела.

— Ваша мать помогает людям, — объяснила Ева. — И она хотела бы, чтобы вы были храбрыми до тех пор, пока она не вернется.

Когда я спросила, кто подоткнет нам одеяла, Ева даже не вспомнила о моем отце, и я тогда подумала, что его мы тоже больше не увидим. «Это сделаю я», — сказала она таким тоном, что я расплакалась. Бабушка не знала, как правильно устроить гнездышко из одеяла для рук и ног, как рассадить игрушечных зверей, чтобы вокруг моей головы получился защитный кружок.

Ева сказала, что маме не хотелось бы, чтобы я плакала, и это звучало так, словно мама в тот момент наблюдала за мной, словно мы с Беном те самые сироты из «Пуантов», которым придется танцевать, чтобы раздобыть денег. Когда я спросила, умерла ли мама, бабушка рассердилась еще больше. Она резко заявила, что уже объяснила нам, где сейчас мама, — выполняет свою миссию, — а если бы мама умерла, то она бы сказала об этом открыто. «Боже нас упаси от этого, Холли!» — воскликнула бабушка.

С тех пор Ева поселилась в нашем доме. Она заворачивала нам завтраки в школу, стирала наши вещи, готовила обеды и пекла на наш день рождения кексы для всего класса, а потом очень раздражала нас, когда приносила эти кексы в школу. Помню, как я говорила: «Она не наша мама! Вы что, не видите, какая она старая?» А папа всегда злился. Честно говоря, он злился даже после возвращения мамы. Для меня же ее возвращение было чудом, таким же, как если бы я застала ее в кухне сейчас, спустившись вниз. Я спущусь, а она поливает цветы… Как будто она никогда не умирала. Никогда не бросала меня…

— Это ведь не секрет, что мама уезжала из страны, чтобы выучиться на доктора, — сказала я бабушке.

— Да, но зачем же снова возвращать Уилла во все это?

— Во что «во все это?» — спросила я. А потом, на случай если она забыла, я постучала пальцем по фотографии, с которой улыбалась мама, и добавила: — Я — не она.

Ева некоторое время изучала меня, слегка нахмурившись, словно хотела убедиться, что я — это на самом деле я. А потом, видимо удовлетворенная осмотром, бабушка поцеловала меня в щеку и слезла с кровати.

— Холли, — сказала она, на секунду задержавшись в дверях, — это случится с тобой, как только ты будешь готова. А может, и раньше.

— Что случится? — Я невольно представила, как «челюсти жизни»[7] помогают достать меня из искореженного автомобиля.

— Все случится, — ответила бабушка с непривычной нежностью. — Поверь мне, я знаю, что в жизни тебя ждет все, чего ты только пожелаешь. Доверься Богу и не теряй своей веры.

«Какой веры? — размышляла я, когда она ушла. — Веры в звезду «Ушедших»?»

Впрочем, сейчас меня беспокоил не недостаток веры, а необходимость отобрать из общей кучи самое нужное. Не так уж просто рассортировать вещи и взять с собой только то, что понадобится мне в следующем году. Однако вместо того чтобы начать собирать их, я потянулась к своему рюкзаку и вынула из него конверт с адресом в Нью-Йорке, один из тех, что я прятала — даже от себя — на протяжении всего прошлого года. С этим тоже придется что-то решать.


10 июля 1983

Дорогая Сильвия!

У меня нет права посылать тебе подобные письма (и возможно, я так и не решусь отправить это, поскольку не хочу создавать тебе проблемы), но ты вот уже двое суток находишься дома, со своей семьей, а я не могу перестать думать о тебе. То, что ты должна оставаться в Мэриленде со своим мужем и детьми, а я должен быть в Нью-Йорке с Лизетт, кажется таким неправильным. Точно так же до нашей с тобой встречи мне казалось неправильным и несправедливым то, что я должен бросить Нью-Йорк, семью, друзей и невесту для того, чтобы изучать медицину на далеком острове. Но сейчас я могу думать только об одном.

Ты сказала, что все началось в тот день, когда мы готовились к экзамену по физиологии, учились определять заболевания головы и шеи. Я тогда распустил твой хвостик, чтобы ощупать череп и лимфоузлы. (Потом я понял, что перебирать пальцами пряди волос — не самый лучший способ обследовать пациента.) Ты сказала, что мое прикосновение разбудило тебя.

Для меня же все началось с того момента, когда я впервые тебя увидел. Ты стояла на пляже, ветер развевал твои рыжие волосы, а ты смотрела на океан, обхватив себя руками, и выглядела величественной, неприступной и очень грустной. Я бы принял тебя за статую, если бы ты не повернулась ко мне, услышав, как я закричал: «Свинья в воде!» Я тогда удивился, поскольку еще не знал, в какую адову дыру приехал, не знал, что по пляжу меня будут сопровождать бродячие собаки, выклянчивая еду, а в океане могут плавать на досках дохлые свиньи. Это было нечто вроде сценки из «Повелителя мух». Ты тогда даже не подумала, что я могу просто дурачиться. Ты посмотрела в том направлении, куда я показывал, и грусть на твоем лице сменилась удивлением, а потом и весельем. Я должен был догадаться, что ты не туристка, а студентка той же медицинской школы. Уходя с пляжа, я сказал: «Вам, наверное, интересно, чем эта свинья там питалась», и ты улыбнулась в ответ. Это было задолго до того, как мы начали изучать анатомию и нам с тобой — по знаку судьбы или по ее приговору — досталось исследование одного и того же трупа. Я много думал о той нашей встрече, Сильвия, и тебя, вероятно, расстроят мои мысли, ведь с Лизетт я расстался всего несколько часов назад. Я даже не предполагал, что сразу же влюблюсь в тебя.


— Что читаем? — спросил появившийся в дверях Бен.

— А, это просто… — промямлила я, складывая страницы письма. — Ерунда. Письмо. Слушай, мне жаль, что так получилось за ужином. Я не думала, что Ева начнет обсуждать Алисию и все прочее.

— Я предполагал что-то подобное. Ясно же, что бабушка ничего не может с собой поделать. — Бен вздохнул и сел рядом со мной на кровать. — От кого письмо? — поинтересовался он, кивнув в сторону листов, которые я положила на столик у изголовья.

— Ох… от Мэттью, — ответила я.

— Судя по размеру, это целая повесть. Он, наверное, очень расстроился из-за твоего отъезда.

— Ну да, — задумчиво ответила я, подумав, что Мэттью, скорее всего, уже лег спать, уверенный в том, что наши отношения еще только начинаются. Я и вправду считаю, что наши встречи были прекрасными, но думаю, что сейчас не время принимать решения, касающиеся личной жизни. Пусть это произойдет позже. «Какие уж теперь любовные отношения?» — мелькнуло у меня в голове.

Бен осматривал мою комнату, переводя взгляд с груды одежды на полу на разбросанную обувь, с обуви — на одинокую бутылку шампуня, стоящую на книжной полке.

— Ты уже упаковала «Большую Берту»? — Бен имел в виду мамин чемодан. Мы всегда его так называли.

— Только собираюсь, — ответила я, и Бен, кивнув мне, выразительно посмотрел на часы. Было уже за десять.

— А что с едой? — спросил он, указывая на печенье и протеиновые палочки. — Ты забыла, что там тоже существуют магазины?

— Ну да, я всегда смогу купить кровяную колбаску, — ответила я.

По лицу брата было ясно, что он думает о чем-то совсем другом. Я всегда чувствовала такие вещи еще до того, как он успевал сменить тему.

— В каком-то смысле Ева права. Я и впрямь не прочитал Библию от начала до конца…

— У тебя на это есть еще два года, — заметила я.

— И я все еще думаю, что мне следует самому разобраться с тем, во что я верю, — медленно произнес Бен. Уставившись в какую-то точку на противоположной стене, он снова тяжело вздохнул.

— У вас с Алисией все в порядке? — спросила я.

— У нас сейчас трудные времена, но с нами все будет в порядке, — Бен снова перешел на официальный тон. Интересно, этому он у нее научился?

— Когда вы все же назначите дату свадьбы, не забудьте поставить меня в известность. — Я толкнула его локтем.

Бен кивнул и заверил меня, что я буду первой, кто об этом узнает, но я, признаться, сомневалась, слышит ли он, что говорит. Брат поднялся, подошел к двери и внезапно остановился, повернувшись ко мне.

— Знаешь, Холли, ты можешь не пить, не курить, правильно питаться и не заниматься сексом, однако это не спасет тебя, если завтра твой самолет решит упасть в океан.

Я села на кровати, чувствуя, что меня одновременно предают брат и нервы, но не могла понять, от какого из предательств мне больнее.

— Зачем ты так говоришь? — испуганно спросила я. — Ты же знаешь, как я боюсь летать.

— Расслабься, Холли. Все будет хорошо. — Бен улыбнулся. — Если бы я не был уверен, что с тобой все будет в порядке, я бы никогда такого не сказал.

В его голосе не было и тени сомнения, поэтому я поверила ему больше, чем верила когда-либо кому-то другому. Даже больше, чем я верила Джошуа Питеру.

Бен вышел, оставив меня упаковывать вещи, а я снова откинулась на подушку и, усевшись поудобнее, решила дочитать письмо Саймона.


Ты продолжала твердить мне, что не можешь себе этого позволить. Чего позволить — счастья? Я до того момента тоже не был очень счастлив. Лизетт заметила, что я очень изменился. Однажды она спросила меня, не жалею ли я, что уехал из Гренады, и не хочу ли туда вернуться. Я сказал, что не хочу. Я вспомнил о пыли, о перепадах давления, о влажности воздуха, от которой мечтаешь о жабрах, о вони гниющих водорослей, которые приносит океанский прибой.

Это запах полного одиночества, и он приводит к депрессии. А может, я просто дико скучаю без тебя. Мне тяжело думать о том, что с этого лета ты уже не принадлежишь мне. Ты уже не принадлежишь мне! У тебя есть семья! (Ну почему это до сих пор так шокирует меня?) Кроме того, я схожу с ума от мысли, что ты принадлежишь кому-то другому.

Ты выглядела такой самостоятельной, когда мы приступали к лабораторным работам. В то время, когда все нервничали, выбирая скальпели, ты говорила, что мы не сможем навредить покойнику, поскольку он все равно уже труп. Ты держалась так, словно делала вскрытия по меньшей мере раз сто. Позже ты по секрету сказала мне, что всего лишь притворялась, а в притворстве за время замужества ты достигла немалых высот. Мне хотелось бы верить, что женщина, чья кожа на вкус соленая от пота и солнцезащитного крема, женщина, которая провела со мной ночь на моем скрипучем раскладном диване, была настоящей Сильвией. Но, возможно, настоящей Сильвией была та, что выглядела невероятно испуганной, когда на лекции о работе сердца появился секретарь декана и сообщил, что приехала ее мать. Я никогда не видел тебя такой испуганной — я даже подумал, что ты упадешь в обморок, — и очень удивился, когда через несколько дней увидел твою мать. Женщина, готовая играть в теннис, одетая в розовый купальник, с белыми волосами, уложенными в высокую прическу, поразила меня. Я был удивлен, что именно эта женщина умудрилась родить столь легкомысленное существо, как ты, Сильвия. И уж точно она не была похожа на человека, которого можно так сильно бояться. Позже ты сказала, что боялась потому, что твоя мать знает тебя лучше, чем ты сама себя знаешь. Это заставило меня задуматься: «А что же такого она может знать о тебе? Что еще ты скрываешь»? (Джекси была первой, сказавшей мне, что у тебя есть дети. Вы поначалу так тщательно скрывали их от меня, миссис Беллинджер, или как там тебя зовут на самом деле? Видишь, я даже этого о тебе не знаю.)


Каждый раз, перечитывая это предложение, я чувствую себя так же, как в конце того дежурства, когда мне позвонил отец и сказал, что мама мертва. Я тогда едва удержалась на ногах.

Вы… так тщательно скрывали их от меня. Неужели мы не стоили и пары слов? Почему она назвалась девичьей фамилией, вместо того чтобы назваться Сильвией Кэмпбелл? Неужели она пыталась совсем забыть о нас?


Ты думала, что после того лета все будет по-прежнему, но ты ошибалась. С одной стороны, положение вещей никак не изменилось. А с другой, что бы ты ни думала, все всё знали. И не потому, что я им рассказал. Они просто знали. Это маленький остров, Ви, а ты знаешь, как любит сарафанное радио разносить истории, подобные нашей. О тебе ходили слухи еще до того, как появился я. («Ты слышал, что она бросила мужа и детей ради того, чтобы приехать сюда?» — спросила меня Джекси, и я был в полнейшем шоке.) Сарафанное радио знает, когда ты учишься, когда ложишься спать и когда встаешь, когда ты пьешь и что ты пьешь, знает, с кем ты спишь.

Возможно, ты была права. Все началось с Вездесущего Вика. Он рассказал всем, что мы были вместе еще в тот вечер в анатомичке, когда нам пришлось практиковаться на одном трупе. Помнишь, как он пришел, требуя, чтобы мы подписали его очередной глупый протест? Позже я сказал ему, что между нами ничего не было, — а тогда и в самом деле ничего не было, — но он ответил, что я слишком широко улыбался, чтобы он мог поверить мне. Похоже, то, что мы остались после занятий, а затем открывали черный мешок с телом и возились с трупом в анатомичке, заставило меня почувствовать: у нас появился какой-то общий секрет. Я помню, как разрезал трицепс с разных сторон, чтобы добраться до радиального нерва, как ты дотронулась до моей руки и наши глаза встретились. В тот момент я вдруг забыл все, чему успел научиться, меня не интересовало ничего, кроме тебя.

Сильвия, если ты удивляешься, зачем я это пишу, то я объясню — я не могу больше держать все это в себе. Мне нужно избавиться от этих воспоминаний, пусть даже так, оставив их на бумаге. Иначе я не смогу спокойно жить дальше. Как тебе удалось вернуться в обычную жизнь и удалось ли тебе это сделать? Как я могу оставаться с Лизетт, скрывая от нее то, где я был и что со мной произошло?

Помнишь ту ночь, когда мы впервые поцеловались? Мы шли по кромке прибоя, а стая бродячих собак лаяла нам вслед. Я поинтересовался, насколько им хватит сил, прежде чем они упадут от голода и усталости, а ты ответила, что моя сестра Джуд чуть раньше накормила их шоколадными батончиками. Мы шли к тому месту, где несколько месяцев назад впервые встретились и заговорили о дохлой свинье. Остановившись у воды, мы стали прислушиваться к ночным звукам, надеясь вовремя услышать, не начал ли кто-то тонуть. Внезапно самый большой метеорит из тех, что мне доводилось видеть, пронесся прямо над нашими головами. Это было похоже на баскетбольный мяч из чистого света, который Господь Бог бросил в нашу сторону. Он двигался, как в замедленной съемке. Ты невольно прижалась к моей груди, и я почувствовал, что у тебя перехватило дыхание. Так ты впервые прикоснулась ко мне. (Официально заявляю, что миссис Беллинджер первой поцеловала меня.)

Сейчас, когда я все это пишу, мне кажется, что почти все на том острове, с его метеоритами и светящимися полосами на воде, случилось лишь для того, чтобы мы с тобой встретились и полюбили друг друга. Ты со мной согласна? Когда мы впервые занимались любовью, звезды прыгали вокруг, подобно тихому фейерверку, и мы были так зачарованы ими, что не находили слов, да они и не были нужны. Мы лежали на досках причала, парализованные и изумленные. Даже собаки перестали лаять.

Возможно, именно поэтому я сейчас пишу тебе. Нью-Йорк, особенно этим летом, давит, словно похмельное утро. Если я не запишу то, что с нами случилось, у меня может возникнуть мысль, что это была просто сказка. Но это была реальность! Звезды танцевали над нами. И мы любили друг друга.

Я знаю, что однажды моя сестра сказала тебе, будто я всегда получал все, что хотел. Не верь ей. У Джуд совсем неправильное понимание того, когда мне везет. Она, как ни странно, считает величайшей удачей мое поступление в медицинскую школу на Карибах. Сестра напрочь игнорирует тот факт, что я туда отправился после пятидесяти семи отказов от медицинских школ в Соединенных Штатах и что отъезд здорово помешал моим планам, касающимся женитьбы. Джуд любит меня, но — сознательно или нет — не хочет видеть меня счастливым.

В нашу последнюю ночь ты сказала, что все закончилось и что ради своих детей ты должна вернуться домой и попробовать возродить свой брак. Мне тогда показалось, что семейная жизнь у тебя разладилась давным-давно. Я подумал, что жизнь с человеком, которого ты больше не любишь, мало чем поможет твоим детям.

Честно говоря, я никогда не намеревался жениться на будущем докторе и уж точно не рассчитывал на то, что у этого доктора будет развалившийся до меня брак и двое детей. Но это никак не влияет на тот факт, что я люблю тебя, Сильвия Беллинджер.

Помнишь тот урок о тонах сердца у доктора Нагаробота, когда он вызвал тебя к доске и ты сказала, что у пациента «аортальный стеноз», хотя мы прослушали запись сердцебиения здорового человека? Он посоветовал тебе взять стетоскоп и послушать свое собственное сердце. «Вы не узнаете, как стучит сердце больного человека, если не будете знать, как должно звучать здоровое сердце», — сказал он тогда.

Ви, ты помнишь еще, как должно биться здоровое сердце счастливого человека?

Любящий тебя Саймон.


— Холли? — На этот раз в дверях появился папа, застав меня врасплох. У меня не было времени спрятать письмо, поэтому я сложила последний листок и бросила его на пол за кровать. Папа, как обычно, сделал вид, что ничего не заметил.

— Ты уже собралась? — спросил он.

— Собралась! — откликнулась я таким тоном, каким обычно убеждала себя, что готова к школьным экзаменам. Но к ответам на экзаменационные вопросы я всегда была готова, а как быть с ответами на те вопросы, которые возникли у меня после прочтения письма Саймона? К вопросам по программе я всегда была подготовлена лучше, чем к реальной жизни.

— В котором часу твой самолет? — осведомился папа. Он немного нахмурился, видимо, из-за того, что мои вещи все еще валялись на полу, вместо того чтобы лежать в чемодане.

Я сказала, что самолет в четыре часа дня, но, поскольку это международный рейс, мне нужно будет приехать в аэропорт на три часа раньше. Папа посоветовал не перегружать чемодан и не забыть про одежду в сушилке.

Как только он ушел, я подобрала письмо Саймона с пола и спрятала его обратно в конверт. Конверт я положила в свой бумажник, вместе с билетами на самолет и паспортом. «По крайней мере, самое важное я уже взяла», — подумала я, представив, как завтра буду проходить таможенный досмотр. Интересно, придется ли мне что-нибудь декларировать через год, когда я решу вернуться?

Глава 4

Добро пожаловать в Винчестер

Каким бы одиноким вы себя ни чувствовали, помните, что на самом деле вы не одни. Не гордитесь тем, что не просите никого о помощи.

Оксфордский учебник клинической медицины

Через час после ужина или около того стюардессы начали прохаживаться по салону, предлагая булочки, сок и кофе, словно еда могла помочь нам забыть о том, что мы провели в воздухе всю ночь, пересекая часовые пояса. Я знала, что завтрак и солнечный свет увижу только после посадки, но теперь мне было немного не по себе от этого знания. Все было прекрасно, пока я мечтала о том, как оставлю свое прошлое позади, но я понятия не имела, как буду строить свое будущее в совершенно незнакомом месте.

«Успокойся, — говорила я себе. — Мысли позитивно». Не получалось. Единственное, что у меня хорошо получалось, — это волноваться. Первый раз я разволновалась, когда поняла, что перестаралась с багажом, — в аэропорту мне с трудом удалось поднять чемодан и перетащить его через бордюр. Потом мой багаж прошел контроль, на него повесили красный ярлычок, и я пошла к самолету, переживая, что чемодан забудут переправить на борт и я его больше никогда не увижу. Я думала об охране аэропорта, о красном ярлычке и о террористах, из-за которых проверяют весь багаж. Затем в моем воображении возник отец, и я снова увидела, как он машет рукой на прощание. Папа выглядел таким грустным и растерянным, что я ничего не смогла с собой поделать и тоже загрустила. Признаться, мне самой казалось, что я уже давно сбита с толку.

С тех пор как мама уехала в Гренаду, отец постоянно переключался с рассеянности на подозрительность. Похоронив маму, папа готов был ждать от людей самого худшего, и в первую очередь это касалось меня. Потому что я похожа на нее, потому что уезжаю, чтобы не иметь с ним ничего общего, потому что я не люблю его, потому что я никогда не вернусь домой. Самолет провалился в турбулентную яму, и мое сердце в ту же секунду панически заколотилось. Господи, несмотря ни на что, я так надеюсь вернуться домой!

Единственной возможностью отрешиться от грустных мыслей и переживаний была попытка сконцентрироваться на чем-то другом. Например, на книге, которая лежала у меня на коленях, на «Синхронии», открытой на главе, в которой Юнг рассказывает о рыбах. Когда он исследовал историю символа рыбы, на него внезапно посыпались разнообразные совпадения, связанные с рыбой, — семь раз только за один день. «Это не вопрос причины и следствия, это просто совпадение во времени, некая синхронность», — сделал он вывод.

Глядя на трясущийся салон и то, как убирают выпавшие кислородные маски, я внезапно подумала, «совпадет» ли кто-нибудь со мной. Я представила Мэттью Холемби и вспомнила слова брата о том, что он, наверное, очень расстроился из-за моего отъезда. Да, Мэттью не выглядел счастливым, когда провожал меня из больницы. Но я не дала ему повода взять ручку и писать письма, похожие на письмо Саймона Берга. Наш разрыв был таким же формальным, как и отношения.

Мэттью сидел в комнате отдыха, лазил по Интернету и ел свой ленч. Он был в тех же очках с толстыми стеклами, которые, как и вчера, склеил липкой лентой. Очкам не повезло, они попали под стокилограммовую леди в процессе перекладывания ее с операционного стола на каталку. Когда он заметил меня, его лицо озарилось кривозубой улыбкой.

— О, привет! — воскликнул Мэттью. — А зачем тебе чемодан?

Я тогда была без «Большой Берты», но с докторской сумкой через плечо. Мэттью очень нравилось подшучивать надо мной по этому поводу, он говорил, что я ношу с собой слишком много. Он прав, конечно. Я и сама не знаю, зачем повсюду таскаю такое количество инструментов, ведь для работы мне достаточно моих глаз, ушей, рук и стетоскопа.

Я поставила сумку на пол и, массируя отдавленное плечо, сказала Мэттью, что чуть позже нам надо будет поговорить. Я только что получила огромный конверт с лондонским штемпелем, в котором было письмо о приеме на работу в Соединенном Королевстве. Мэттью ответил, что ему необходимо до начала семинара проверить все лабораторные работы практикантов хирургического отделения, поэтому, если я немного подожду…

— Это не срочно, — перебила я. — Просто позвони мне. У меня есть новости…

— Новости? Ладно, тогда ты, наверное, можешь не ждать. Хотя… дай-ка мне свериться с компьютером, — попросил Мэттью и добавил, когда я неуверенно шагнула к двери: — Глупо надеяться, что у тебя найдется резинка в этой большой сумке, да?

— Резинка? — Я застыла на месте. Мы не занимались сексом. Мы даже не раздевались, если не считать верхней одежды. А теперь он…

— Я всегда ими пользуюсь, — ответил он. — Особенно когда наш интерн беспокоится. Он обычно такой неумелый.

Я хмурилась, глядя, как Мэттью роется в ящике стола в поисках неиспользованного презерватива.

— Ага! — воскликнул он, доставая ластик.

— Ага, — согласилась я, опускаясь на синий диван, на котором тот, кто дежурил этой ночью, забыл свою подушку.

Мэттью Холемби приступил к работе. Сосредоточившись, он быстро стирал с листа результаты лабораторных работ и заменял их новыми. Глядя, как он щелкает по клавиатуре, крутит в пальцах карандаш и время от времени откусывает от бутерброда с колбасой, я думала о том, что любовь, наверное, — это когда ты смотришь на человека, занятого своим делом, не имеющим к тебе никакого отношения, и тебе это очень интересно.

Придя к такому выводу, я не вытерпела. Мне нужно было поделиться с ним своими новостями.

— Я еду в Англию, — выпалила я.

— Извини? Когда? — спросил он, отвлекаясь от своего занятия.

— В июне.

— Здорово! — воскликнул Мэттью. — Ты сможешь познакомиться с моей мамой!

— В-возможно, — я слегка заикнулась, и это заставило его рассмеяться.

— Не хочешь знакомиться с моей мамой?

— Я без проблем познакомлюсь с твоей… мамой, — ответила я.

Мэттью снял очки и начал внимательно их рассматривать. Выражение его лица стало таким, словно это на него, а не на несчастные очки приземлилась та толстая леди. Он никак не прокомментировал увиденное, лишь снова надел очки, сдвинув их на лоб, потянулся за другим бутербродом и спросил, что я придумала.

— Ничего, я просто… решила, что ты захочешь знать о том, что я ненадолго уеду. Буду работать заместителем.

— Понятно, — ответил Мэттью, задумчиво жуя. Я смотрела, как двигаются его челюсти. Колбаса, видимо, была жесткой. — И надолго ты едешь?

— Я подписала контракт на год.

— Ага, — медленно произнес Мэттью. — На год. А мне, к сожалению, придется проработать в Питтсбурге как минимум четыре.

— Я знаю, — кивнув, сказала я.

Похоже, он только сейчас понял, что держит в руках бутерброд.

— Извини, что я так запросто перед тобой жую… Хочешь? — Он протянул надкушенный бутерброд мне.

— Ой, нет! Спасибо, у меня есть булочка! — вспомнила я, доставая из сумки свой съедобный припас. — Слушай, я знаю, что мы с тобой только начали встречаться и, возможно, я сейчас поступаю глупо… — Я решила продолжать, не думая о том, понравится это Мэттью Холемби или нет. Он издал нечто вроде покашливания, но я решила это проигнорировать. Ведь не должна же я реагировать на каждый чих? — У меня никогда не было трансконтинентальных отношений. И таких ситуаций тоже раньше не было… Ты… Ты в порядке?.. — Из вежливости я остановилась на полуслове.

Мэттью покачивался из стороны в сторону, его лицо стало пунцовым, а из глаз текли слезы, но он не подал универсального знака, которым обычно показывают, что подавились. Или «руки-у-горла» — это только американский жест для подобных случаев и он его просто не знает? Но Мэттью показывал на столик, на который я поставила свою сумку. Я посмотрела в указанном направлении и замерла от ужаса. Вместо пакетика с булочкой я положила на стол пакетик со сменными трусиками.

За ту секунду, что понадобилась мне на засовывание улики обратно в сумку, в моей голове пронеслась целая вереница мыслей. «Это выглядит действительно странно. Может, мне нужно объяснить? — лихорадочно думала я. — Стоит ли говорить ему, что трусы на самом деле чистые? Я что, уже съела свою булочку?» Сквозь этот кавардак в голове внезапно пробилось воспоминание: мне десять лет, и я плачу перед школьной экскурсией в Геттисбург, поскольку в экскурсионный автобус запрещено брать бутылки с кока-колой. А моя многомудрая мама, решив, что пить мне обязательно захочется, налила газировку в пакет и положила его в мой маленький переносной холодильник, посоветовав не наклонять его. «Я просто хочу быть нормальной!» — вопила я, размазывая слезы. Мама не поняла. Она поинтересовалась, что могут использовать другие мамы вместо пластикового пакета. «Бидончик!» — взвыла я.

«Это твоя вина, мама», — подумала я, пытаясь раскопать в недрах сумки настоящий пакет с едой. Мне удалось найти зубную щетку, потом дезодорант, потом бритву и, наконец, булочку. Мэттью все еще хохотал, пока вдруг не закашлялся.

— Думаю, это на тот случай, чтобы помочь ближнему своему, порвавшему резинку на трусах? — сквозь смех выдавил он.

— Вот именно, — мило улыбнувшись, ответила я. По крайней мере он понял, что они чистые.

— Господи, Холли, — сказал он, сев рядом со мной на диван и обняв меня правой рукой. Левой он держался за живот, все еще сотрясаясь от смеха. — Ты выбрала не самое лучшее время.

— Я знаю. — Я положила голову ему на плечо. — Но так даже лучше. Я не могу сейчас доверять своим чувствам. Даже самым лучшим из них.

Мэттью задумался, продолжая обнимать меня.

— Думаю, ты права, — вымолвил он после довольно продолжительной паузы. — Твое сердце боится чувствовать, поэтому твой мозг придумал такую защитную реакцию. Он видит во всем только плохое, потому что страх не позволяет мозгу верить в хорошее. Значит, хорошее не случится.

Я отстранилась от него, чтобы заглянуть в глаза.

— Ты ненавидишь меня? — спросила я.

Он сглотнул и смотрел на меня так долго, что его взгляд стало трудно выдерживать.

— Я не злюсь на тебя. Честно.

— Что ж, спасибо за… то, что не злишься, — тихо произнесла я, снова чувствуя к нему нежность.

Мы улыбнулись друг другу, потом Мэттью протянул руку и достал из моей раскрытой сумки то, что лежало на самом верху. Мои розовые хлопковые трусики. Мэттью внимательно их проинспектировал.

— Так вот что ты так долго от меня прятала!

Поток воспоминаний был прерван стюардессой, которая объявила по внутренней связи, что собирается убрать из салона мусор. Самолет явно снижался, так что я пристегнула ремень, положила книгу Юнга в кармашек на спинке переднего сиденья и задумалась о другом.

Мы приближаемся к Хитроу или к катастрофе? Объявили, что пассажирам следует поднять откидные столики.

Мама, помоги мне добраться туда живой. Обо всем остальном я буду волноваться позже.

Внезапно мне показалось, что она меня услышала. Самолет снова набрал высоту, потолок перестал дрожать, а меня охватило непривычное спокойствие. В этот момент я почувствовала, что мама целиком согласна с бабушкой: мне не о чем волноваться и у меня еще все впереди.

В следующее мгновение я ощутила, как у меня не просто заложило уши, а в них начала пульсировать боль. И я вспомнила, что не только бросила свою работу, лишилась квартиры и не могу сейчас вернуться домой, как бы мне этого ни хотелось, но и… Где-то там, за много-много миль отсюда, осталась в сушилке забытая мною постиранная одежда.


Пять часов спустя, после того как я в полнейшем хаосе требовала в аэропорту Хитроу отдать мне мой багаж, после того как такси доставило меня к станции Ватерлоо, а поезд, идущий оттуда, — в провинциальную местность, мое путешествие наконец-то завершилось в Винчестере. На одном моем плече болталась докторская сумка, на другом — футляр фотоаппарата, а руки свисали до колен от попыток справиться с «Большой Бертой». Вытащить ее из поезда мне удалось только с помощью кондуктора, чемодан упирался и цеплялся за все выступающие поверхности. Словно два египтянина, тянущие блок для строительства пирамиды, мы вынесли эту тяжкую ношу на платформу. Услышав звуки реальности — свисток, топот ног и скрип дверей, — я испытала на удивление острое и приятное чувство облегчения. А потом поезд исчез, оставив меня на открытой платформе с багажом и остатками жизненных сил.

Я сверилась с картой, которая прилагалась к моему приглашению на работу, и попыталась вычислить, как далеко я нахожусь от Королевского госпиталя округа Гемпшир. От платформы до госпиталя было около десяти сантиметров по карте. С равным успехом это могли быть мили, километры или все те же сантиметры, поскольку масштаб на карте отсутствовал. К счастью, на дне «Большой Берты» имелись колесики. К несчастью, у нее отсутствовал мотор. В результате таскания за собой чемодана на колесиках я выяснила две вещи: лифта тут нет, эскалатора тоже. Июньская жара словно вырвалась из самого центра Земли, поэтому покрыться потом и без транспортировки тяжестей — минутное дело. Наконец, подтащив «Берту» к лестничному пролету, упиравшемуся в выход с платформы, я попала в затруднительное положение, которого начала бояться еще вчера. Дело в том, что я не могла поднять чемодан, не говоря уже о том, чтобы нести его.

«Никогда, никогда не наполняй «Берту» доверху, — предупреждала меня мама, когда я складывала вещи в этот чемодан, собравшись на свадьбу подруги. — Иначе ты легко надорвешься».

О Боже, мамочка, на этот раз «Берта» полнехонька.

— Могу ли я предложить вам руку? — прервал мои мысли чей-то голос. Я оторвала взгляд от предательского чемодана и увидела парня с рюкзаком. У него были темные волосы, синие глаза и знакомый акцент: американец.

Я не сразу ответила. Со мной никто не разговаривал с той минуты, как мы с папой распрощались в аэропорту Балтимора и он грустно помахал мне вслед. Со мной не говорили даже стюардессы, они просто смотрели мне в глаза и ждали заказа. Этот незнакомец был прекрасно сложен и настолько привлекателен, насколько привлекательны парни из каталога моделей Джей Крю. Такой же высокий, смуглый, симпатичный — в общем, из той породы, которую большинство девушек считает потрясающе красивой. Для меня же подобные типы были абсолютно неинтересны. Мне подавай кривые зубы и очки, как у Бадди Холли, плюс руки, способные воткнуть иглу капельницы в чью-то жирную шею. А этот парень знает, какое впечатление производит, иначе не стал бы предлагать помощь совершенно незнакомой девушке.

— Что? — наконец ответила я, моргая от солнца, слепящего глаза.

— Могу ли я предложить вам руку? — Он сделал такой жест, словно и вправду решил подарить мне свою конечность. — Вам помочь?

Вам помочь? Это тот самый вопрос, на который я привыкла отвечать отказом, особенно если слышала его от незнакомца. Однако сейчас я понимала, что, если откажусь от помощи, мне придется разбить лагерь на этой платформе, на чем и закончится мое путешествие в Англию.

— Я… не хотела бы, чтобы вы растянули спину, — ответила я после паузы. Я не хочу, чтобы ты трогал мои вещи. Последними словами бабушки, которые она сказала мне на прощание, позавтракав со мной, были: «Остерегайся цыган. Они могут украсть все твои вещи». Ну что ж, по крайней мере деньги останутся при мне, в тайном кармашке на поясе.

— Не беспокойтесь, — ответил незнакомец, попытавшись приподнять чемодан. «Берта» не поддалась. — Впечатляет, — заметил он, снимая рюкзак и передавая его мне. — Возьмите это, а я подожду вас наверху.

С громким вздохом незнакомец схватил мой чемодан и взбежал с ним по лестнице! У меня, конечно, остался его рюкзак, но, судя по весу, он практически пустой. Внутри, скорее всего, только фотоаппарат, а это не компенсирует мне потерю всех моих вещей (минус забытая в сушилке одежда). Я попыталась взбежать вслед за ним, но, поскольку еще на станции Ватерлоо мне нестерпимо хотелось в туалет, а докторская сумка хлопала при ходьбе прямо по мочевому пузырю, от широкого шага пришлось отказаться.

— Вы явно любите путешествовать налегке, — не скрывая иронии, сказал парень, когда я добралась до конца лестницы. Выглядел он неважно — стоял, тяжело отдуваясь, и упирался руками в колени.

— Да, — коротко отозвалась я, как обычно отвечала бабушке. Я решила, что лучше не говорить ему о том, что собирала вещи на целый год. Ему незачем знать о моих планах, равно как и том, откуда я приехала.

— Так откуда вы приехали? — спросил он.

— Соединенные Штаты Америки, — ответила я.

Он улыбнулся явно отрепетированной улыбкой и откинул со лба свои темные волосы.

— Да неужели? А из какого штата?

— М-м… Мэриленд, — сказала я, поскольку слишком устала и хотела в туалет, чтобы придумывать что-то необычное.

— Мэриленд — хорошее местечко. Я там жил, когда был маленьким. Но еду не оттуда, мой последний адрес — Нью-Йорк.

Я глупо кивнула, поскольку мои мысли были заняты в основном жалостью к себе. Прежде чем я поняла, что делаю, я уже выпалила ему, не будет ли он против присмотреть за моими вещами, пока я отлучусь в туалет?

— Вперед, — без промедления ответил незнакомец, после чего уселся рядом с моими вещами так непринужденно, что я в очередной раз подумала: «Не собирается ли он их присвоить? Ну и черт с ними, с вещами! Я хочу писать!»

Вернувшись из дамской комнаты через несколько минут, я увидела американского цыгана на том же месте. Мою докторскую сумку он держал на коленях. Он что, рылся в ней в поисках наркотиков? Впрочем, он недостаточно худ для человека, страдающего наркозависимостью. Может, он просто дилер.

— Спасибо, что подержали, — поблагодарила я, выхватывая у него сумку.

— Интересная сумочка. Вы доктор?

— Да. — Я гордо кивнула. Скорее всего, он не цыган и не наркодилер, он обыкновенный грабитель, охотящийся на одиноких девушек с избыточным багажом. И я точно не собираюсь спрашивать его, как добраться до Королевского госпиталя округа Гемпшир.

— Так вы практикуете в Мэриленде?

— Нет. В Питтсбурге, штат Пенсильвания, — ответила я, берясь за ручку чемодана. Слава богу, что у «Берты» есть колесики.

— Неужели? Это великолепно!

— Да не то чтобы… Хотя… Слушайте, спасибо вам еще раз.

— Без проблем, Сильвия.

Я обернулась, чтобы посмотреть ему в глаза. Я уже почти год не слышала, чтобы имя моей мамы произносили вот так — просто и доброжелательно, — и мне хотелось снова его услышать. Словно мама сама подает мне знак.

— Извините?

— Сильвия Беллинджер, доктор медицины, — ответил парень, показывая на табличку с надписью на моей черной сумке.

— Это сумка моей матери, — пояснила я. — Она досталась мне от нее. — Теперь он сможет взломать мои кредитки, воспользовавшись девичьей фамилией матери.

— В таком случае как вас зовут? — добродушно поинтересовался он, никак не отреагировав на сообщение о маминой смерти. Стоп, а ведь я не сказала ему, что мама умерла. Наверное, он подумал, что она вышла на пенсию. Ничего, что я так, мама?

«В некотором роде я действительно вышла на пенсию…» Может, мне показалось? Или в моей голове действительно раздался ее голос?

— Ваше имя?.. — напомнил он.

— Берта. — Я на мгновение замерла, уподобившись фонарному столбу у дороги, но потом решила не объяснять ему, что я забыла собственное имя, заблудившись в своих мыслях, и повторила: — Берта. — Это имя вдруг показалось мне своеобразной защитой.

— Берта, — произнес парень. Он говорил медленно и задумчиво, словно пробуя слово на вкус. Глядя на него, я вспомнила о матери-Природе, «теории большого взрыва» и о возможности жизни на других планетах. Не такое уж плохое имя, хоть и странновато звучит. — Мне никогда не доводилось встречать Берту, которая не была бы… ну, знаешь ли, старой, — добавил он.

— Семейная традиция, — ответила я, не особенно солгав, поскольку чемоданы мы называли именно этим именем.

— А я Эдвин. Эд, — представился он, протягивая ладонь для рукопожатия.

— Приятно познакомиться, Эд, — откликнулась я, вежливо пожимая его руку и думая о том, не соврал ли он, взяв с меня пример. Имя казалось каким-то старомодным. — И спасибо, что помог мне с чемоданом.

— Да без проблем. Удачи, Берта.

— Спасибо, — пробормотала я и заторопилась прочь. Вспомнилось, как папа желал мне удачи на прощание. Похоже, она мне понадобится.

Обернувшись, я удостоверилась, что Эд за мной не пошел, его вообще нигде не было видно. Наконец-то я расслабилась. Женщин по имени Берта не грабят. И уж точно их не грабят модели по имени Эдвин.

Встретив незнакомца, назвавшегося Эдвином, я вспомнила другого Эдвина, которого когда-то знала: Эдвин Клеменс, староста нашего третьего класса в начальной школе Мисти Крик. Его избрали старостой за невесть какие добродетели и любовь ко всяческим новациям. Он явился во втором полугодии и скоро ушел, потому что его отца перевели работать в Огайо. На Празднике воздушных шаров люди передавали ему свои шарики, словно голоса на выборах. Бабушка считала, что запуск шаров — глупое занятие, и отказалась ехать со мной на классное мероприятие в Мисти Крик. Мама тогда была в Гренаде, а папа согласился с бабушкой, говоря, что воздушные шары не поднимутся выше, чем позволит веревка. Мелкие же шарики еще долго будут лопаться, замусоривая кварталы. Мы с Беном выпрашивали у одноклассников шарики и с радостью отпускали их на волю. Эдвин Клеменс этим не занимался. У него было столько шариков, что, казалось, он может улететь вместе с ними благодаря сильному порыву ветра. Когда он уехал, я представляла, что его унесли в Огайо воздушные шары.

Что потом случилось с Эдвином? Как сложилась его жизнь? Возможно, он стал астронавтом или парашютистом, устраивающим гонки за катером. Он был слишком необычным, чтобы превратиться в посредственность.

Я с воодушевлением зашагала к госпиталю. Сверяясь с картой, я шла по велосипедной дорожке вдоль реки. Слева от меня несся поток воды, справа тянулся ряд тихих каменных домиков, окна которых были практически не видны из-за зарослей ноготков, петуний и лобелий. Занавесками здесь, по-видимому, служил плющ, а забором — сирень и жимолость.

Английские сады вызвали у меня дрожь восхищения, и я покатила «Берту» быстрее. Перебросив докторскую сумку на манер гитары Джулии Эндрюс и чувствуя, как она похлопывает в такт ходьбе, словно гитарный чехол, я выстукивала песню «У меня есть вера», под которую я дошла до особняка капитана Траппа.

— «Что принесет мне новый день? — мурлыкала я себе под нос. — Каким будет мое будущее?»

Дорога к госпиталю резко пошла вверх после того, как я поравнялась с каменной церковью размером со школьную классную комнату. Пыхтя и отдуваясь, я пробиралась по извивающейся между надгробиями дорожке. Они были покосившимися, растрескавшимися и неровными, как зубы Мэттью Холемби. Впервые я подумала, что разрыв с ним был не самой лучшей идеей. Но если бы я не решилась уехать, моя жизнь становилась бы сложнее и сложнее. Наше «создание союза» еще не дошло до стадии всяческих обязательств, поэтому не стоило рисковать, продолжая его. Могли ли мы сохранить отношения, находясь в разных странах? Вряд ли. Следует признать, что у меня был прекрасный повод попрощаться.

Странно было осознавать, что я скучаю по кому-то, кроме мамы. Непривычное ощущение. К тому же я чувствовала себя немного глупо, разгуливая по кладбищу с тяжеленным чемоданом. Мне вспомнилась цитата из Эмерсона[8]: «Зачем копаться в чудовищном трупе нашей памяти?» Как бы мне объяснить этим мертвым, что я здесь именно по той причине, чтобы расстаться со всем, что мне дорого?

Наконец подъем закончился и я добралась до искомого Королевского госпиталя округа Гемпшир. Его здание больше походило на древнюю церковь, не хватало только креста. Войдя внутрь, я покатила свой чемодан по пустынным и очень чистым коридорам, заполненным светом, который падал из высоких окон. Мы с «Бертой» прошли крыло с табличкой «Опекунство Виктории», потом «Соловьиное крыло». Названия звучали как насмешка, словно тут никогда не происходит ничего плохого, люди не страдают от неизлечимых болезней, а такие пациенты, как Клара Шторм, не мучаются месяцами с аппаратом искусственного дыхания, с иглами в венах и артериях, с отсосом в трахее и мерзкими программами по ТВ.

— Вам помочь? — спросила леди, которая, видимо, заметила, с каким выражением я смотрю на эти указатели. Я повернулась и увидела женщину, одетую в белый халат и маленькую шапочку, сочетание которых я видела разве что в фильмах 50-х годов. Я внезапно вспомнила сиделок из нашей реанимации. «Ни-фига-подобного», — говорила в таких случаях Ванда, громко усмехаясь.

— Да, пожалуйста, — с благодарностью в голосе ответила я, немного успокаиваясь при виде ее именного жетона, на котором значилось «Сестра Тереза». Неудивительно, что она так вежлива с незнакомцами. — Скажите, где у вас находится справочный стол?

— Прямо по коридору. Вы его не пропустите. Вы правильно шли. — Она улыбнулась и указала рукой в том направлении, давая знать, что я уже на полпути к цели.

— А где отделение интенсивной терапии? — быстро добавила я.

— Вы имеете в виду отделение экстренной помощи? Это там, слева от вас. Мы обычно не называем его интенсивной терапией.

— Благодарю вас, сестра, — произнесла я, слегка поклонившись. Не думаю, что перед монашками здесь принято преклонять колени.

Сестра Тереза рассмеялась и похлопала меня по плечу.

— Я медсестра, милая. Не монашка. Просто нас принято называть сестрами милосердия.

— Спасибо. Я новенькая у вас. Только что приехала из Штатов.

— Ну да. Значит, я правильно догадалась. — Сестра снова улыбнулась мне. — Добро пожаловать в Винчестер.

— Спасибо вам! — сказала я.

Идя дальше по коридору, я испытывала настоящее ликование. Гемпширский госпиталь ничем не походил на Сент Кэтрин. Я наконец-то поверила, что смогу здесь оставить свое прошлое в прошлом.

Возле справочного стола я представилась новым сотрудником, приехавшим из Америки, и осведомилась у седоволосой служащей, где можно получить ключи от моей квартиры.

— Это называется Парчмент-хаус, милая, — ответила мне пожилая женщина, доставая из ящика ключ с номером «3». — Иди по дорожке вокруг корпуса. Ты сразу увидишь наше общежитие.

Я вытащила «Берту» на улицу и бодрой рысью направилась прощаться с прошлым. Общежитие? Я представила себе, как оно тут выглядит. Вспомнились фотографии из Оксфорда, на которых даже пабы и кабаки выглядели добропорядочно.

Обойдя каменную стену, тянувшуюся вдоль дороги, я увидела, что на самом деле являет собой Парчмент-хаус. Никаких шпилей на общежитии не обнаружилось, оно даже не было каменным. Дом, сложенный из противного розового кирпича, напоминал бомбоубежище.

Внутри, как я скоро убедилась, было ничуть не лучше. Оставив «Берту» возле лестницы, я поднялась и очутилась в коридоре, где дружно жужжали лампы дневного света.

Повернув ключ, я толкнула дверь номер «три» и увидела, что в комнате наличествует одна кровать, один стол и одна раковина. От тюремной камеры мое новое обиталище отличалось лишь отсутствием унитаза. В той огромной квартире, из которой я съехала, ванная была приблизительно такого же размера, как эта комната. Вдобавок здесь сильно пахло нафталином. Явно разочарованная, я вернулась в пустынный коридор.

Признаки того, что общежитие обитаемо, обнаружились довольно быстро: на соседней двери висела приколотая кнопкой записка: «Тихий час. Напоминаю, что тихий час начинается в десять вечера на протяжении всей недели. Марианн».

«Марианн», — повторила я про себя, думая, какую роль сыграет это имя в моей жизни. Может быть, Марианн станет моей новой подругой? Моя подруга Марианн едет со мной в Лондон. Мы смотрим с ней «Призрак оперы». Марианн знакомит меня со своим братом.

Однако вид гостиной заставил меня отбросить все мысли о дружбе. Оранжевый диван! Если накрытые пледом стулья с пластмассовыми спинками я еще могла бы выдержать, то оранжевый диван был самой отвратительной мягкой мебелью, которую мне когда-либо доводилось видеть. Его кислотный цвет буквально разъедал глаза, и я, поспешно проскочив через вращающуюся дверь в темной стене, оказалась в сырой кухне, где пахло глиной.

В раковине лежала горка тарелок, а над холодильником висели фотографии. На одном из снимков с подписью «Хрю-Хрю» была запечатлена пухлая белокурая девочка в мешковатых штанах, она весело улыбалась; на другом я увидела грустную бродяжку в сарафане, которая хмуро смотрела в объектив. Надеясь, что круглощекая девчонка окажется Марианн, я внезапно поняла, что это фотографии одного и того же человека.

Я спустилась к оставленному у лестницы чемодану, решив открыть «Берту» и перенести хотя бы часть вещей в руках, поскольку поднять ее я все равно не смогу. Когда я возвращалась за очередной охапкой, бродяжка со второй фотографии — на этот раз одетая в белый халат и маленькую шапочку — вышла мне навстречу.

— Не споткнитесь! — предупредила я, поскольку мой открытый чемодан блокировал подход к лестнице. — Марианн? — добавила я.

Она выглядела удивленной. Наверняка ее поразили не только размеры «Большой Берты» и мое появление, но и то, что я назвала ее по имени, хотя нас никто не знакомил. Поджатые губы и редкие светлые брови девушки чем-то напомнили мне Мэри Леннокс из «Таинственного сада», по крайней мере поначалу, когда она еще была худенькой и замкнутой.

— Я читала записку наверху. О тихом часе. В десять вечера, правильно? — уточнила я. Наверное, смена часовых поясов подействовала на меня не лучшим образом.

— Извините, вы кто? — спросила Марианн.

— Я Холли. Я здесь новенькая, — объяснила я, оттаскивая «Берту» от прохода. — Пытаюсь занести свои вещи.

— Это я вижу, — сказала она и развела руками. Девушка смотрела вниз, то ли не желая встречаться со мной взглядом, то ли пытаясь не наступить на мои черные сандалии и коричневые кожаные туфли, разбросанные перед ступеньками.

— А где все остальные? — быстро спросила я, стараясь не дать ей скрыться за деревянными дверями второго этажа.

— Сегодня воскресенье. — В ее голосе звучало недоумение. — Все отправились по домам. Или путешествуют.

— Ясно. Спасибо, — ответила я.

— А тихий час по воскресеньям начинается в девять, — добавила Марианн.

Вернувшись в спальню, я плюхнулась на жесткую, словно камень, кровать и попробовала представить себе, как я буду превращать это угрюмое место в свой новый дом. Если бы я осталась на факультете, я была бы сейчас дома, в своей прекрасной квартире… Я закрыла глаза, почувствовав прилив тошноты. О Боже, неужели я сделала ужасную ошибку? Как я вернусь домой?

Потом я вспомнила мамин совет по поводу переездов. Перво-наперво следует приготовить постель и набить кладовую едой. Именно в таком порядке. А перед тем как лечь спать, нужно назвать новое место домом, поскольку дом там, где ты.

Я устало стянула с кровати желтое покрывало и достала свежие простыни. А что еще было делать? С работы меня уволили, мою квартиру уже сдали другому человеку, со своим парнем я разошлась, и моя жизнь оказалась в подвешенном состоянии. Я не могу вернуться, пока не попробую наладить свои дела здесь, подумала я, доставая две фотографии в рамках и ставя их возле раковины. С одной фотографии мне улыбалась мама, на другой были мы, все четверо, запечатленные на школьном выпускном вечере.

Затем, чтобы очистить сознание от мыслей, а комнату — от нафталиновой вони, я широко распахнула окно. Только теперь я поняла, что из моей комнаты открывается прекрасный вид на город и его окрестности, где бесконечные акры зеленых холмов тянулись до самого горизонта. На небе не было ни облачка, только след от пролетевшего самолета таял в воздухе полузабытым воспоминанием.

Церковные колокола начали свой перезвон, напомнив мне о мире и о том, что какую бы борьбу я ни вела, она когда-нибудь закончится.

Затем я решила последовать маминому совету и поискать еду, но внезапно на меня навалилась усталость, дав прочувствовать смену часовых поясов. Вместе со звоном колоколов, птичьими трелями и шепотом листвы на меня снизошла тишина. Дом там, где ты находишься в данный момент. Я преодолела огромное расстояние только для того, чтобы понять эту истину. Я упала на кровать и с удовольствием откинулась на подушку.

«Хороший сон поистине бесценен», — вспомнила я слова, которые частенько повторяла мама, и провалилась в темноту.

Глава 5

Идеалы

Тебе не стать суперженщиной, тебе не превратиться в Соломона, поскольку ты не можешь не задавать вопросов.

Gaudeamus Igitur. Джон Стоун, доктор медицины

Я проснулась, не понимая, где нахожусь. Это был точно Я не Питтсбург: слишком ярким казался солнечный свет и слишком шумными — птичьи трели. Мой дорожный будильник противно завопил, и я с такой скоростью вскочила, чтобы выключить его, словно мне нужно было вовремя обезвредить часовую бомбу. Стоя посреди комнаты с «часовым механизмом» в руках, я начала понемногу просыпаться. Я вспомнила свой приезд в Англию, незнакомца на железнодорожной станции, мой чемодан на фоне кладбища и необычную шотландскую музыку, которая разбудила меня среди ночи. Или мне просто приснилось это топанье и хлопанье? Если нет, то судьба поселила меня в одном доме с весьма странными людьми…

В коридоре Парчмент-хаус меня встретила пустота и относительная тишина. Относительная, потому что лампы под потолком продолжали назойливо жужжать, напоминая мне о пчелах-убийцах. Куда все подевались? Я чувствовала себя так, словно проспала какое-то значительное событие, например ядерную войну. Вооружившись полотенцем и шлепанцами, я протопала по пустынному коридору, размышляя о судьбе своих соседей. Может, их всех уничтожил неизвестный катаклизм или они дружно занимаются медитацией? Оба предположения были опровергнуты обнаруженной на дверях ванной запиской: «В ванне — орхидеи. Обращайтесь с ними осторожно, иначе вылетите из общежития со скоростью звука. Марианн». Я прочитала записку, стараясь понять, не кроется ли в тексте потаенный смысл, потом собралась с духом и постучала. Не получив ответа, я решилась открыть дверь, почти ожидая столкнуться с Марианн, застывшей в позе готового к действию каратиста. Вместо этого я увидела старомодную ванну, полную орхидей, а также ржавую душевую насадку, висящую на крючке в том месте, где предполагался водопроводный кран. За неимением лучшего места я осторожно, один за другим, сложила цветы на полу возле ванны. По какой-то непонятной причине унитаз здесь располагался в отдельной комнатке с вывеской «WC». Это я выяснила еще прошлой ночью. Сейчас же мне пришлось принять к сведению, что душевая занавеска здесь отсутствует в принципе. Ну что ж, по крайней мере, есть хотя бы крючок для полотенца.

Несколько минут спустя я сидела на корточках в холодной фарфоровой посудине, стараясь направить струю в нужную мне сторону и одновременно придумывая более приемлемый способ умывания. Без занавески, которая защищала бы от брызг, я усердно поливала цветы, лежащие на полу, а также окно, стены и все остальное, кроме моих намыленных плеч. Когда я, завернувшись в полотенце, возвращалась из ванной, мне пришлось сделать еще одно неутешительное открытие — я не смогу включить свой фен в здешнюю розетку, поскольку у меня нет подходящего переходника. Погрузившись в грустные размышления, я поначалу не заметила, что проход к моей комнате загорожен новым соседом по этажу, который в данный момент закрывал свою дверь. Выглядел он интригующе, во всяком случае, со спины: широкие плечи, атлетическое сложение… Он напоминал статую Давида работы Микеланджело, шутки ради облаченную в медицинскую униформу. Когда он наконец повернулся, я поняла, что знаю его. Я знаю, что знаю его. Но откуда?

Парень взглянул на меня, засунул ключ в карман брюк, затем снова посмотрел в мою сторону, на этот раз внимательнее, а я все еще переминалась с ноги на ногу в своих шлепанцах. Его губы медленно разошлись в удивленной улыбке, а мое сердце внезапно затрепетало, как связка воздушных шаров на ветру. Я не потеряла своей веры, бабушка. Это Эдвин Клеменс из начальной школы Мисти Крик. Больше некому. Потому что кто еще может показывать на меня пальцем и качать головой, внезапно потеряв дар речи?

— Берта, правильно? — наконец спросил он.

— Ой! — воскликнула я и замерла на месте, поправляя на груди свою единственную одежду — полотенце.

Это не Эдвин Клеменс. Это несостоявшийся грабитель со станции. Еще один Эд.

— Это ты, не так ли? — спросил он.

— Ну… ну да, я. Ха-ха… — ответила я, испытывая невероятную неловкость, оттого что предстала перед ним голой… Кроме того, с меня капало на пол. Конечно, я почти полностью завернулась в свое желтое банное полотенце, но отсутствие нижнего белья заставляло меня чувствовать себя обнаженной.

— А я с трудом узнал тебя без… — Он запнулся, уставившись на мою шею и голые плечи, и после небольшой паузы продолжил: — Без твоего чемодана.

— Ну а я не узнала тебя без железнодорожной станции.

— Ты та самая новенькая, которую здесь ждали по программе обмена?

— Та самая, — кивнула я. — А также я твоя новая соседка. — Я указала на дверь с номером «3».

— Кроме шуток? Ну ничего себе! — Он тоже кивнул, улыбнулся и, помедлив, снова кивнул.

У меня возникло чувство, что парень изо всех сил пытается узнать меня, хотя вроде бы мы уже вспомнили, как познакомились. А может, он просто ждет, когда с меня сползет полотенце? Наконец Эд взглянул на часы.

— Ну, мне пора бежать в неотложку. Ты сегодня в дневную смену?

— Возможно. Мне сначала нужно встретиться с типом по имени мистер Денверс. Он должен выдать мне расписание работы.

— Он довольно крут в общении, — сказал Эд. — Но если бы мне понадобилось хирургическое вмешательство, я бы хотел попасть именно к нему.

— Возьму на заметку, — ответила я, продвигаясь к своей двери по мере того, как Эд шагал в сторону лестницы.

— Увидимся в «Аквариуме», — бросил он напоследок.

Вернувшись к себе в комнату, я прислонилась спиной к двери и попыталась разобраться в полученной информации. Встреча со случайным парнем на железнодорожной станции обернулась тем, что мы оказались соседями. Ну и что бы это могло значить? И почему неизвестного мне Денверса называют мистером вместо обычной приставки «доктор»? Ладно, это все же лучше, чем называть его «святой отец», решила я. И что это, черт побери, за «Аквариум»?

Быстро стянув в пучок мокрые волосы, я надела юбку и блузку, накинула поверх белый халат и проверила содержимое маминой врачебной сумки: дезодорант, чистая смена белья, перчаточная марионетка (для самых маленьких пациентов). Убедившись, что все на месте, я накинула на шею стетоскоп и отправилась на встречу с мистером Денверсом, мастером устранения последствий несчастных случаев.

Почти сразу я обнаружила, что упомянутый «Аквариум» не имеет ничего общего ни с водой, ни с рыбами. Он оказался комнатой с громадной доской, на которой были записаны имена пациентов и их основные жалобы. Под этой «великой стеной проблем» толпились медсестры в белых платьях и врачи в белых халатах, пытаясь стереть имена.

Пробившись сквозь этот хаос, я заметила Эда, стоявшего возле самой доски. На секунду я припомнила, как Мэттью Холемби писал перманентным маркером на нашей доске, очень похожей на эту, и решила считать такое совпадение добрым знаком. Когда Эд повернулся ко мне, все мысли вмиг вылетели у меня из головы. Его темная челка упала на лицо, закрыв один глаз и распушившись на щеке, но он быстрым жестом заправил волосы за ухо. Наверное, чтобы лучше видеть меня. Я подошла к посту медицинской сестры.

Может, все дело в его униформе. Может, в том, что его руки способны ввести катетер в шейную вену толстой леди с таким же умением, как это делал Мэттью Холемби. Но при этом Эд выглядит куда более впечатляюще. А может, все дело в том, что он доктор и я доктор, и мы говорим на одном языке. Так или иначе, но парень с железнодорожной станции вдруг стал выглядеть вполне привлекательно. «Вероятно, я просто хочу, чтобы у меня были красивые дети», — мелькнула у меня мысль. У Бога — или у мамы — точно был свой план.

— Снова привет, Берта. Не ожидал увидеть тебя так быстро, — с улыбкой произнес Эд. В его улыбке было что-то такое, что заставило меня остановиться. Я знала эту улыбку. Я помнила ее с третьего класса начальной школы.

— Быстро? — переспросила я, а потом почти без паузы выпалила: — Вообще-то меня зовут Холли. Холли Кэмпбелл.

Я внимательно следила за его реакцией на мое настоящее имя. Если он меня узнает, значит, я не ошиблась и он настоящий Эд из начальной школы Мисти Крик. Но вместо того чтобы как-то отреагировать, Эд сунул пейджер в мою протянутую для рукопожатия руку.

— Денверс сказал сразу же передать тебе эту пищалку. В неотложке действовать тоже придется… неотложно.

— Неотложно? — повторила я, изучая пейджер с таким вниманием, словно мне в руки попала деталь НЛО. — Пищалка?

— Так его здесь называют, — ответил Эд, кивая мне. — Наш сосед отправил сообщение, что пожарные заливают его дом.

— Был пожар? — в ужасе воскликнула я.

— Нет. Они всего лишь практикуются, — медленно проговорил Эд, а потом снова улыбнулся мне. От его улыбки у меня перехватило дыхание. — Конечно же, был пожар.

— Ох, я просто… — Мой пейджер прервал наш разговор требовательным писком. Писк сопровождался фразой с сильнейшим британским акцентом: «Красный код. Опекунство Виктории. Красный код».

— Красный код, — повторила я. — Доктор должен отзываться на красный код?

— Только если доктор любит возиться с огнетушителями. Это пожарным, — со смехом ответил Эд. — Тебе нужно ждать синего кода, остановок сердца.

— О’кей. Поняла, — кивнув, сказала я и вытерла пот со лба.

Эд хохотнул и громко спросил:

— Что, у всех сегодня пожар?

Интересно, он хоть догадывается, что мы уже встречались, и не только на станции? Или это все же не он? Почему он не в Огайо? Чем дольше я на него смотрела, тем более вероятной мне казалась версия о том, что судьба снова свела меня с мальчишкой из третьего класса начальной школы. Правда, из него вряд ли получился бы хороший врач. Эдвин был оболтусом. Любимцем учителей — да, всеобщим любимцем — тоже да, но все-таки оболтусом.

— Имя Берта тебе… немного не подходит. Это что, второе имя или что-то вроде?..

— Нет. Нет, ничего подобного, — перебила я его. — Слушай, ты не мог бы кратко рассказать мне об этих пациентах? — Я показала на висящую перед нами доску.

— Не могу. Да и не должен. Тебе все расскажет доктор… Например, мистер Денверс.

— А почему его называют «мистер» вместо «доктор»? — поинтересовалась я.

— Это более высокий титул. Он означает, что Денверс уже превзошел хирургию. Ты никогда не услышишь, чтобы он называл себя доктором, разве что ему вдруг понадобится выбить себе хорошее место на автостоянке или захочется, чтобы его имя звучало гордо, — объяснил Эд.

— Понятно, — спокойно произнесла я, хотя, признаться, ничего не поняла. — А почему ты не можешь ввести меня в курс дела?

— Потому что я санитар.

— О, — только и сказала я.

Стыдно признаться, но мне внезапно стало наплевать на свои дела, на пожар в доме мистера Денверса. Меня жутко разочаровала профессия Эда: то, что он санитар, означало, что его используют только как грубую силу. Он перевозит пациентов, выносит тазики с рвотой и моет полы, если пациент вдруг промахнулся мимо утки. Его зовут, когда нужно придержать больного, пока кто-то, пусть даже я, наложит шов на разбитую голову. Эд разносит комплекты инструментов и следит за тем, чтобы все они были правильно разложены по полкам. Короче говоря, никакого знака судьбы здесь нет и не могло быть. Просто интересный побочный эффект энтропии — такой же случайный, как счастливый шанс, или еще одно подтверждение простого правила теории вероятности. Из миллионов молекул, которые вьются вокруг нас, две могут столкнуться, разделиться, а затем каким-то образом снова встретиться.

— Черт, не везет же людям. — Эд указал на колонку «Основные жалобы», которая шла после колонки с именами пациентов. — Бодли — боль в груди. Франклин — ярко-красная кровь из прямой кишки…

— Помнишь миссис Сэндлер, классную руководительницу в начальной школе Мисти Крик, в Колумбии, штат Мэриленд? — скороговоркой выпалила я.

Когда Эд развернулся ко мне, я заметила желтые крапинки на радужке его широко раскрытых темно-карих глаз. Похоже, мне только сейчас удалось по-настоящему привлечь его внимание.

— Кто ты? — спросил он.

— Холли Кэмпбелл.

— Откуда ты меня знаешь?

— Мы учились в одном классе.

— В Мисти Крик я проучился всего три месяца, потом мы переехали.

— В Огайо, — добавила я.

— В Айову, — поправил он.

— Правда? Но я могла бы поклясться… впрочем, тебе лучше знать.

— И ты меня запомнила?

— Все дело в твоем имени. Мне никогда больше не попадался Эдвин Клеменс.

— А когда я называл тебе свою фамилию? — спросил он.

— Секунду назад. Я думала, ты сказал… А может, и нет… — начала я, а затем оборвала себя, качая головой. Не собираюсь же я признаваться, что узнала его по улыбке, которую помнила с тех самых пор, как мы расстались. Он тогда стоял на самом краешке бордюра и смотрел, как радуга из воздушных шаров разлетается по всему небу, направляясь в Калифорнию, Новую Шотландию, в другой мир, а два моих шарика запутались в кроне вяза и пытаются догнать остальных. Он протянул руки вслед за шариками, ветер треплет его волосы, а улыбка зачаровывает тебя почти так же, как тающие вдалеке разноцветные воздушные шарики. Глядя на него, я тогда подумала, что ему не важно, как высоко поднялись воздушные шары. Он летит рядом с ними.

— Когда ты уехал, мы послали тебе огромную ламинированную фотографию, — сказала я, отвлекаясь от воспоминаний.

Эд улыбнулся.

— Ты так грустно об этом говоришь.

— Миссис Сэндлер плакала, когда узнала, что твоя семья переезжает. А уж про нее не скажешь, что кто-то может стать ее любимчиком, — продолжила я, улыбаясь в ответ. Я что, флиртую?

— А ты когда-нибудь отвечала на фото без письма? — спросил Эд. Он, скорее всего, шутил, но его вопрос мне понравился.

— Что ж, Эд, я вижу, ты нашел американскую подругу, — раздался за нашими спинами холодный голос. Я почувствовала, что невольно краснею, краснею сильнее, чем секунду назад.

Я обернулась к Марианн, точнее сестре Марианн, которая, скрестив руки на груди, смотрела на нас испытующим взглядом.

— Мы только что выяснили, что уже встречались друг с другом, нам тогда было… Лет восемь? Девять?.. — Эд повернулся ко мне.

Через неделю после моего девятого дня рождения.

— Двадцать один год тому назад, — внезапно осознала я.

— Боже, я что, настолько старый? Я умудрился не встречаться с человеком аж двадцать один год?

— У нас пациент с жалобами на боль в груди. Возобновить знакомство можете после работы, — отрезала Марианн, протягивая мне карточку пациента.


— Спасибо, что согласились осмотреть меня. — Мой первый пациент излил на меня такой поток благодарностей, что я почувствовала себя немного не в своей тарелке. Ангус Бодли был худым мужчиной шестидесяти с хвостиком лет, обладателем шикарных усов и пропотевшего жилета. Его голубые глаза смотрели на меня с надеждой и затаенным страхом.

— Не стоит благодарности, — сказала я, открывая его карточку. — Это моя работа.

— О! Вы из Америки, верно? Что привело вас в Англию?

Вот еще одна проблема с переездом на новое место — все хотят от тебя объяснений твоего поступка. Временное помешательство вряд ли послужит подходящим ответом.

— Я здесь для повышения квалификации, — ответила я.

— Что ж. Разве не великолепно? Я сам когда-то был в Штатах. Ездил туда в отпуск. — Это прозвучало как извинение. Потом он внезапно добавил: — О Боже…

— Что — Боже? — спросила я, поднимая взгляд от карты, в которой почерком Марианн значилось «боли в груди».

— Снова началось, — ответил он, массируя грудину.

Я задала ему семь вопросов о характере боли и выяснила, что боль острая, основной очаг находится в центре грудной клетки, боль отдается в левой части груди, сопровождаясь недостатком воздуха и учащенным сердцебиением. Приступы продолжаются около часа, и снять их не удается ни при помощи Тамс[9], ни принятием аспирина или нитроглицерина.

— Каждый раз, когда это начинается, я чувствую, что умираю, — сказал пациент, продолжая массировать грудь и морщась.

— Не стоит, сэр. Давайте сделаем ЭКГ.

Я выглянула из-за занавески и поманила рукой Эда, который поставил на пол мешок с надписью «биологические отходы» и подошел ко мне.

— Как мне сделать ЭКГ? — прошептала я.

— Сейчас, — ответил Эд, направляясь к стоявшему у стены аппарату на колесиках и толкая его ко мне.

— О! Ты делаешь ЭКГ! — обрадовалась я.

— Нет… ты делаешь.

— П-правильно, — замялась я.

— А что, не делаешь? — удивленно спросил Эд.

— Конечно, делаю! — отрезала я, подталкивая аппарат для ЭКГ в сторону кровати, на которой сидел мистер Бодли.

Раньше мне никогда не приходилось делать электрокардиограмму. В Штатах в отношении всего, что касается медицины, существует строгое разделение труда. Это значит, что я могу сделать интубацию, но не умею программировать аппаратуру жизнеобеспечения, поскольку этим занимаются Эрик и Эллен, терапевты, специализирующиеся на респираторных заболеваниях. Я могу ввести центральный катетер в шею или пах, но я понятия не имею, куда следует ставить тот или иной укол, поскольку на этом специализируются сиделки — Ванда и Ширли. Я могу сделать поясничную пункцию для определения менингита, но я не могу анализировать цереброспинальную жидкость, поскольку этим занимается Сэл, — именно он является специалистом по лабораторным анализам. И хотя я сообразила, как развернуть монитор в противоположную от пациента сторону, мне так и не удалось заставить аппарат искусственного дыхания прекратить назойливый писк, поскольку на этом никто не специализируется. Я могу расшифровать и прочитать ЭКГ, которую дают мне парамедики, но я ни разу не снимала ее показаний сама. До сегодняшнего дня.

— Ну что ж, эти липучки, кажется, должны быть здесь… — сказала я, обращаясь к Ангусу Бодли, который уже расстегнул рубашку и жилет, ожидая моих действий. Он не сводил глаз с моих рук, пока я осторожно прикрепляла клеммы с левой стороны на его волосатой груди, а потом подсоединяла провод.

— А разве вы не смотрите на указания? «П» — это ведь означает правая сторона, не так ли?

— Конечно же, — согласилась я, бесцеремонно отдирая липучки и заставляя мистера Бодли вздрагивать. — Так вам уже делали ЭКГ?

— Электрокардиограммы? Мне несколько раз пришлось проходить данную процедуру, — ответил он.

— Теперь мне нужно присоединить проводки к стикерам, — я говорила больше с собой, чем с ним. — Ну что, вроде бы все как надо? Но почему оно не работает?

— Наверное, стоит включить прибор, — предположил мистер Бодли.

— Благодарю.

Я вздохнула с облегчением только после того, как машина выдала распечатку со знакомыми мне диаграммами.

— Все в порядке? — осведомился мистер Бодли.

Я сосредоточилась на чтении ЭКГ. Согласно распечатке, в состоянии пациента не было никаких признаков, указывающих на приближение инфаркта, однако частота сердечных сокращений была явно выше нормы, и это могло означать…

— И что? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Когда вы сказали, что чувствуете себя так, словно можете умереть… — начала я.

— Что?..

— …вы имели в виду, что чувствуете, как на вас что-то давит, мешая дышать?

— Именно! — воскликнул Бодли. — Я все время это чувствую!

— Хорошо. Я думаю, что необходимо провести компьютерную томографию легких, — сказала я, снимая липучки одну за другой и отсоединяя от них провода. — Я хочу убедиться, что у вас нет кровяных тромбов в сосудах легких.

— Компьютерная томография! Кровяные тромбы! — в ужасе повторил он. — Это смертельно?

— Нет, если вовремя провести диагностику, — ответила я, не солгав ни единым словом. Как было бы хорошо, если бы лечившие маму врачи не забыли об этом правиле, когда еще не стало слишком поздно.

Я выглянула из-за занавески и помахала Эду, который все еще был в «Аквариуме», однако привлечь его внимание оказалось не так-то просто, поскольку он флиртовал с Марианн. Я видела ее со спины, видела, как качается маленькая шапочка на светлых волосах, а он улыбается ей и звенит какими-то ключами. Наконец он заметил меня.

— Нужна срочная компьютерная томография, — приказала я. Слишком громко.

На меня уставились. Все. От старой леди в инвалидном кресле, которая судорожно сжимала свою лодыжку, до молодой беременной женщины, которая, похоже, застыла на середине фразы о красной сыпи. Все пациенты повернулись и смотрели на меня, как экскурсанты на некую достопримечательность. Даже Марианн повернулась в мою сторону, и я увидела, что она недовольно хмурится.

Эд откликнулся тут же, рванувшись ко мне сквозь море этих взглядов, словно спасатель к утопающей, и резко отдернул занавеску.

— Дорогу! Пожалуйста! — воскликнул он, и я внезапно пожалела, что спасать приходится не меня.

— Нам нужна другая каталка. Эта не двигается, — заметила я.

Эд нажал на какую-то педаль у основания каталки, мгновенно освобождая ее колесики из незамеченных мной стопоров. Потом подмигнул мне и покатил мистера Бодли из смотровой. Я улыбнулась.

— Куда, скажите на милость, вы везете этого пациента? — внезапно вмешался какой-то мужчина, возникший у нас на пути. Он стоял, скрестив руки на груди, и его белый халат спадал волнами, напоминая мантию.

— На компьютерную томографию, — объяснила я, пытаясь оттеснить мужчину в сторону, чтобы дать Эду возможность провезти каталку дальше. Ангус Бодли плачущим голосом подтвердил: «На компьютерную томографию».

— А кто, скажите на милость, вы такая?

— Доктор Холли Кэмпбелл, сэр. Новенькая по программе обмена опытом. — Я протянула ладонь для рукопожатия.

— Мистер Денверс, — ответил хирург, пожимая мою руку так слабо, словно я была недостойна настоящего рукопожатия. Денверс был обладателем пивного брюшка, роскошных бровей и нарочито театральных манер, хотя последнее, вполне возможно, мне просто показалось из-за назойливого внимания окружающих.

— Ой, здрасьте. Приятно познакомиться, — сказала я, решив не проявлять интереса к тому, что случилось с его домом, и не уточнять, осталось ли на его месте что-либо помимо кучки пепла. — Я считаю, что мистеру Бодли следует пройти компьютерную томографию. Мы хотим исключить эмболию сосудов легких.

— С чего вы взяли, что у этого человека эмболия сосудов легких? — осведомился мистер Денверс.

— У него боли в груди, синусоидальная тахикардия, нехватка воздуха…

— Вы обнаружили в результатах ЭКГ S1 Q3 Т3, доктор Кэмпбелл?

— Нет, я обнаружила только синусоидальную тахикардию, — смущенно повторила я, чувствуя, что краснею от злости за ущемленное самолюбие. Да, у него ускоренное сердцебиение. Ну и что? Это может случиться по уйме разнообразных причин, дошло до меня. Но я не хотела сейчас привлекать к себе излишнее внимание. На меня и так все смотрят, а я все же врач. — Необъяснимая тахикардия в совокупности с резкими болями в груди…

Денверс не дал мне закончить, он просто поднял руку, давая знак замолчать. Затем он взял за руку мистера Бодли и успокаивающе заговорил с ним:

— Успокойтесь, мистер Бодли, я уверен, что вам вовсе не нужна компьютерная томография.

— Не нужна томография? — с надеждой в голосе произнес мой пациент. — А как же тромбы?

— Я не думаю, что у вас могли образоваться тромбы, — ответил Денверс с такой надменностью, что меня это откровенно покоробило.

Да какая разница, что ты там себе думаешь? Где-то я читала: если сомневаешься в диагнозе, отправляй пациента на всевозможные анализы. Стоит тебе проигнорировать свою интуицию и поверить в собственную непогрешимость, твой пациент может умереть. Грустнее этого только полное отсутствие интуиции у врача.

— Как вы чувствуете себя в данный момент? — спросил у Бодли мистер Денверс.

Я попытала счастья с телепатическим общением: «Пожалуйста, скажи, что боль в груди усилилась. Скажи это ради меня».

Ангус Бодли сделал неимоверно глубокий вдох, затем не менее мощно выдохнул, словно собирался очиститься перед занятиями йогой.

— Мне заметно лучше, — сказал он наконец. — Я думаю, все уже прошло. Я только немного перепугался, когда она решила, что у меня тромбы в легких.

— Я не думаю, что у вас что-либо серьезное, — громко произнес Денверс, явно стараясь донести эту новость до всех слушателей, включая дальний конец очереди у справочного стола. Я чувствовала себя так неловко, что не решалась встретиться глазами с Эдом, а тем более с мистером Бодли, и в следующее мгновение обнаружила, что смотрю на Марианн. Выражение ее лица было таким же, как вчера в коридоре, — скучное и угрюмое.

— Давайте вернем мистера Бодли в его палату и дадим ему немного отдохнуть. Принесите пациенту что-нибудь холодное попить, если не трудно, Эд, — приказным тоном произнес Денверс, а затем повернулся ко мне. Его тяжелый взгляд вызвал во мне неподдельный страх. — Доктор Кэмпбелл, следуйте за мной, нам нужно поговорить.

«Приехали, — подумала я. — Неужели меня уволят в первый же день? И что я буду делать?»

Те шесть метров, что отделяли кабинет Денверса от смотровой, я прошла, не отрывая глаз от его белоснежного халата, — очень уж не хотелось ни с кем встречаться взглядом. Пропустив меня в кабинет, он закрыл дверь и жестом пригласил сесть на стул. Я чувствовала себя так, словно оказалась на допросе у следователя.

— Доктор Кэмпбелл, осмелюсь довести до вашего сведения, что многие принципы нашей работы отличаются от того, к чему вы привыкли в Штатах. — Денверс откинулся на спинку своего кожаного кресла и снова скрестил руки на груди. По какой-то непонятной причине эта поза меня немного успокоила, как будто его непринужденность, с которой он откинулся на спинку, свидетельствовала о том, что со мной еще не все безнадежно.

— Мы не назначаем серьезных обследований без должных причин, — продолжал мистер Денверс. — Мы осматриваем пациента и знакомимся с историей его болезни. Вы хотя бы поговорили с ним перед тем, как назначать столь дорогое обследование и подвергать пациента ненужному радиационному облучению?

— Да. Мы… поговорили, — ответила я. В голове пронеслось: «Черт возьми, я его даже не обследовала!»

— Ну а если бы вы потрудились прочитать социальный анамнез, то обнаружили бы, что Ангус Бодли является очень нервным человеком. От него ушла жена, он забросил свои дела, ожидая гранта на исследования местных достопримечательностей, однако все прекрасно знают, что этого гранта он не получит, поскольку его исследования — одна сплошная неразбериха. Если бы вы не поленились спросить у пациента Бодли, ощущал ли он подобные недомогания раньше, ответ был бы «да» и «неоднократно», однако при этом у него ни разу не диагностировали ни инфаркт, ни инсульт. Мистер Бодли всего лишь робкий немолодой человек, который боится смерти. Вы, милая моя, повергли беднягу в самый большой шок его жизни. — Денверс наклонился ко мне. — Поздравляю.

В этот момент я ощутила странную решимость. Это внезапное озарение меня просто ошеломило. Такое чувство возникало у меня очень давно, задолго до того, как я проснулась в этом городе, до того, как я сменила жизнь в обществе на учебники по медицине. Решимость вернулась и окрепла: я должна помочь мистеру Бодли.

— Простите, — ответила я. — Я не знала, что приступы боли случались у него и раньше.

— Сложно узнать о чем-то, не задавая вопросов. И запомните, вы теперь не в Соединенных Штатах. — Денверс поднял вверх указательный палец. — Вы в Англии, а здесь больше думают о пациенте, нежели об анализах. И мы не устраиваем пациентам подобных шоковых ситуаций.

— Но шоковые ситуации — это часть нашей работы, — заметила я.

— Доктор Кэмпбелл, в медицине главное — правильно изложить факты. Именно поэтому мы никогда не говорим пациентам «рак», мы говорим «неоплазия»[10] до тех пор, пока не будем полностью уверены в диагнозе. Мы не говорим «туберкулезная палочка», мы говорим «палочковидная бактерия». И уж точно не упоминаем об эмболии сосудов легких.

— Да, но… в Штатах принято объяснять, почему назначаются те или иные обследования…

— Забудьте обследования.

— Но ведь это помогает подготовить пациента к диагнозу, — возразила я.

— Доктор Кэмпбелл, — тихим, но непререкаемым тоном продолжил Денверс, располагая пальцы рук на столешнице таким образом, как будто он собрался исполнить Девятую сонату Бетховена. На меня он смотрел так, словно перед ним был раскрытый нотный лист. — Когда вы научитесь признавать смерть неотъемлемой частью жизни, а не злобным чужаком, с которым нужно бороться, только тогда вы сможете подготовить пациента. И, судя по всему, саму себя.


Спустя восемь часов я устало тащилась от города к вершине холма. Желудок жаловался на отсутствие завтрака, ленча и обеда, поэтому мне пришлось метаться в поисках еды, вместо того чтобы прямиком отправиться в постель и отдохнуть после тяжелого рабочего дня. Ручки пластиковых пакетов с продуктами впивались в мои пальцы, но мысли были далеки от подобных мелочей. Что же такого произошло сегодня? Все события после разговора с Денверсом слились в одно расплывшееся пятно. Я не могла вспомнить всех пациентов, которых потом осматривала, а поход по магазинам вообще выветрился из сознания, его реальность подтверждали только тяжелые пакеты в руках.

Я бросила мимолетный взгляд на дом, показавшийся впереди. На крыльце Парчмент-хаус сидела девушка с короткими светлыми волосами и явно кого-то ждала. Наверное, Марианн заглянула в парикмахерскую после работы. И наверное, захлопнула за собой дверь, а теперь ждет кого-то с ключами. Она нетерпеливо притопывала ногой и поглядывала по сторонам. Когда Марианн подняла голову, она вдруг показалась мне удивительно похожей на невесту Бена: та же стройная фигура, те же темные глаза и воинственный взгляд. Разница лишь в том, что волосы Алисии были далеко не светлого оттенка. Насколько я помнила, у подруги моего брата волосы были настолько темными, что отливали синевой. «Забавно, — подумала я, — ты можешь уехать в другую страну, а на людей все равно будешь оглядываться дважды, пытаясь понять, не встречались ли вы раньше. Наверное, причина в том, что люди остаются людьми, куда бы ты ни поехал».

Марианн все еще смотрела на меня, и я бы с удовольствием побренчала сейчас ключами, если бы руки не были заняты пакетами с едой. Она подняла руку, словно хотела, но не решалась помахать, а другую руку поднесла ко рту, как будто не была уверена в том, что ей делать дальше. В этот момент я заметила на ее пальце отблеск изумруда, оправленного в платину. Это не английский двойник Алисии. Это действительно она.

Я замедлила шаг, завернув за угол и ступив на мощенную камнем дорожку, ведущую к Парчмент-хаус. Ручки пакетов врезались мне в пальцы с новой силой, перекрывая кровообращение.

— Холли? — Алисия поднялась мне навстречу, вид у нее был неуверенный. — Сюрприз?

Подруга моего брата, моя будущая невестка, постриглась и высветлила волосы, превратившись в блондинку. Я заметила, что корни волос у нее почти черные, а стрижка делает ее похожей на ежика. Моя бабушка наверняка назвала бы новый образ ужасным и низкопробным, но я не могла не признать, что теперь она выглядит… мило.

— А-Алисия? Что-нибудь случилось? — спросила я, с ужасом думая, что она преодолела три тысячи миль для того, чтобы сообщить об очередной потере дорогого мне человека. Слава богу, пакеты в руках избавили меня от необходимости обнять ее. — Где Бен?

— Бен дома. С ним все в порядке. Но он… — Она замялась и запустила пальцы в свои — короткие теперь — волосы.

— Он?..

— Не знает, что я уехала. Эй, давай я тебе помогу, — предложила она и шагнула ко мне, перехватывая пакет с молоком, который почти выскальзывал из моих пальцев.

Я не собиралась выпускать из рук даже ту ненадежную защиту от Алисии, в которую на время превратились эти пакеты, однако один из моих бедных пальцев уже посинел.

— Я не понимаю, — растерянно произнесла я. — Как ты тут оказалась?

Мы подошли к ступенькам, и я вдруг увидела два весьма объемистых чемодана, на которых она раньше сидела.

Алисия, несомненно, заметила, как на меня подействовал вид ее багажа.

— Я все объясню за обедом, — пообещала она.

Глава 6

Родня со стороны брата

Недоверчивость без предвзятости — вот самая правильная манера поведения.

Оксфордский учебник клинической медицины

Затолкав в коридор чемоданы Алисии и оставив в кухне мои пакеты с продуктами, мы снова спустились с холма, направляясь в сторону магазинов и ресторанов. От голода у меня начала кружиться голова.

— Я ударилась коленом в самолете. Я говорю об этом на случай, если тебя интересует моя хромота, — сказала Алисия.

Я не заметила, чтобы она хромала, но, признаться, и не обратила бы внимания на подобную мелочь. После такого дня, как сегодняшний, я запросто могла бы принять безголового пациента и начать стандартный опрос: «Какие-то проблемы с обонянием? С пережевыванием пищи? С ношением шляпы?»

— Им следовало бы предупреждать, что не стоит закидывать ногу на ногу во время посадки, — продолжала Алисия. — Просто включить фразу в обычное предупреждение: «Откиньтесь на спинку, пристегните ремни, не закидывайте ногу на ногу». Ведь это и впрямь опасно. Я так стукнулась о спинку переднего сиденья!

«Им следовало бы предложить тебе более травмоопасную позу», — с ехидством подумала я, но вслух, конечно же, не сказала. Я сейчас не доверяла своему тону. Любое, пусть даже самое невинное, высказывание грозило приобрести оттенок сарказма и враждебности.

— Со мной рядом сидел стоматолог-гигиенист. Ну на кой черт мне такое наказание? — Алисия бросала на меня взгляды, явно ожидая, что я включусь в разговор.

Я попыталась выдать что-то вежливое.

— Стоматолог-гигиенист?..

— Гигиенисты летели в отпуск. Все до одного с нитями для чистки зубов. Богом клянусь, один из них сурово интересовался у меня, хочу ли я сохранить хоть один зуб, когда мне стукнет девяносто. А этот чудик из самолета устроил целое шоу из своего похода в туалет, где он собрался чистить зубы зубной нитью. Можешь себе представить чистку зубов в крошечном металлическом гробу, где люди обычно писают?

Я не хотела этого представлять. Мы прошли мимо красной телефонной будки, и я с трудом поборола желание заскочить туда и набрать номер своего близнеца. Бен, ко мне явилась твоя бешеная подружка! Забери ты ее ради бога домой!

— Алисия, ты не хочешь мне сказать, что, черт побери, происходит? — не выдержав, спросила я.

— У меня отпуск, — невинно хлопая ресницами, ответила она. — Моя родственница живет за границей, и я собралась нанести ей визит. А ты вроде как оказалась на пути к ней… Ну, по крайней мере, в той же стране, поэтому я решила…

— Ты уехала в отпуск без Бена?

Она вздохнула.

— Нам нужна передышка. Мы с ним ссоримся. Все началось с обсуждения свадьбы, подарков, места венчания, списка приглашенных. — Алисия, помедлив, посмотрела на меня. — Любая мелочь становилась предметом спора. Я начала размышлять, то ли это нормальный предсвадебный ажиотаж, то ли знак того, что с нами не все в порядке.

— Знак — как с твоим дядей? — спросила я.

— Что с моим дядей? — удивилась Алисия.

— Ну, я слышала, что ты была в депрессии после того, как он умер.

— Он не умер, его убили. И, уж извини, я о нем не горевала. А что, Бен жаловался, что я уделяю ему мало внимания?

— Нет, — ответила я, жалея, что вообще открыла рот. — Он просто сказал, что у тебя наступили тяжелые времена.

— Мой дядя тут совершенно ни при чем. Все дело в Бене. Он постоянно ворчал, повторяя, что я должна сходить к психоаналитику. А помощь на самом деле нужна ему, а не мне. Однажды мы сидели в машине, остановившись на красный свет, и торчали там целую вечность. Я не помню, чтобы когда-либо еще приходилось так долго ждать зеленого света. К тому времени как загорелся зеленый, я успела очистить целый апельсин! И вот я говорю твоему брату: «Что за ерунда, красный свет горит так долго, что мне хватило времени, чтобы почистить апельсин». И знаешь, что мне ответил Бен? Он сказал: «Это не апельсин. Это клементин». Ну и кто из нас начинает спорить? Да он подначивает меня на каждом шагу!

— Но клементин чистится гораздо быстрее, — заметила я.

— Да какая разница? — возопила Алисия. — Боже, мне следовало догадаться. Человек, который знает Бена лучше всех, будет мыслить точно так же, как он!

Внезапно я потеряла нить разговора, не понимая, каким образом связаны красный свет и клементины, но, к счастью, мы уже были около кладбища, которое временно отвлекло ее. Пока мы спускались с холма на дорожку, идущую через него, Алисия молчала.

— Эй, а что тут случилось? — спросила она, показывая на надгробия, многие из которых лежали на земле, словно разбитые Моисеем скрижали.

Я вытаращилась на нее.

— Вообще-то война…

— А я считаю, что с тех пор могли бы и прибраться.

Мне внезапно захотелось позвонить Бену и спросить: «Ты на этом собрался жениться?» — но я вспомнила, что свадьба теперь под вопросом.

— И что, вы отменили свадьбу?

— О Боже, конечно нет. Мне просто нужно время, чтобы решить, подходим ли мы друг другу. — Хмыкнув, Алисия добавила: — Отменить свадьбу? Ну и шуточки у тебя. Я уже купила платье.

Любопытство победило мое нежелание общаться с ней.

— И что оно собой представляет?

— Множество тонких ремешков и облегающего шелка. Вера Вонг.

— Мило, — сдержанно произнесла я. Свадьба обычно напоминала мне церемонию вручения «Оскара». Никто не знает, чем все закончится, но рассматривать наряды — самое интересное.

Кладбище осталось позади, и Алисия направилась к скромной церквушке, мимо которой я вчера проходила, — вниз по склону холма, а потом в сторону маленькой аллеи. Когда я запротестовала по поводу того, что мы внезапно повернули налево, минуя брусчатку Хай-стрит, Алисия ответила, что этот путь короче и что она, дескать, знает это наверняка, потому что плутала здесь, разыскивая меня. Надеюсь, подумала я, она не поведет меня в кафедральный собор Винчестера? Я еще не видела его и уж точно не хотела экскурсии в такой компании. Когда-нибудь, если выдастся возможность, я с удовольствием зайду туда помолиться. Одна.

Мысли о кафедральном соборе напомнили мне о Бене, о его рассказах на библейские темы и о том, как он говорил: «Все, что отвлекает от храма, делает тебя нечистым». Я припомнила рабочую нагрузку в госпитале и поняла, что нечиста уже много лет, поскольку у меня не оставалось ни времени, ни сил на веру.

— Должно быть, тебе было очень неловко, когда Бен нашел себя в вере, — сказала я, идя рядом с Алисией вдоль средневековой ограды, достигающей трех метров в высоту.

— Что, прости? — Тонко выщипанные брови Алисии взлетели вверх.

— Я хотела сказать, что тебе было сложно смириться с тем, что Бен, перспективный режиссер, ни с того ни с сего решил стать священником.

— Au contraire[11], — ответила Алисия. — Во-первых, он ни разу не снял фильма продолжительностью больше десяти минут. Неужели брат не говорил тебе, как мы познакомились?

— Джекси, — произнесла я, поскольку только с помощью лучшей маминой подруги Бен мог познакомиться с Алисией. Джекси была известным дизайнером одежды, она знала более-менее важных людей буквально повсюду. Она нашла Бену работу на телевидении, причем именно на том канале, где Алисия вела обзор новостей. Остальное, как сказал сам Бен, решила судьба.

— Джекси никогда не знакомила нас, — возразила Алисия. — С ней я впервые увиделась уже после того, как мы начали встречаться. Она привела Бена для работы над хроникальным фильмом на мой канал, и, честно говоря, выглядел он донельзя жалким. Поначалу он был Человеком, Который Не Смеется. Но я выбрала его, ибо в нем было что-то невероятно искреннее, по крайней мере то, что касалось работы. Он немного воспрянул духом, когда я согласилась выпить с ним кофе, и начал улыбаться после нашей совместной прогулки. А потом, спустя несколько месяцев, у твоего брата наступило духовное прозрение. Ты когда-нибудь видела Бена невероятно взволнованным? На грани срыва? — спросила Алисия. — Пока он не нашел свое призвание, я не наблюдала за ним особого рвения в делах, если, конечно, дела не касались секса. Иисус и секс. Это заразно. Я даже пересмотрела свои убеждения, хотя я и агностик.

«Иисус и секс, — подумала я. — Две вещи, которых я еще не знаю».

— Но ты же злилась, уезжая из Нью-Йорка, когда он решил пойти в семинарию, — напомнила я.

— Это он тебе сказал? — поинтересовалась Алисия.

— Это ты мне сказала. В тот раз, когда Бен повел нас поесть суши. Я помню, что ты очень сожалела о переезде в Питтсбург. Ты говорила только о рынке вакансий на ТВ и о том, как горько расставаться с тем, что достигнуто большими усилиями.

— Ну, такое было, но… я не сожалела.

— Ты сказала, что после этого никогда не станешь Кэти Курик.

— Я больше не хочу быть похожей на Кэти Курик, — пробормотала она.

Мы дошли до каменной арки, сквозь которую Алисия легко прошла с таким видом, словно родилась и выросла в замке. Конечно, согласно моему путеводителю, замка здесь больше не было, остались только руины неподалеку от собора, постройка которого датировалась девятым веком, когда Винчестер был столицей Англии англосаксонского периода. Даже витражные стекла уцелели во всех войнах — англичане собирали цветные осколки и складывали из них новую картину.

— Разве это не прекрасно? — воскликнула Алисия, и я подняла взгляд на стену гигантского храма, отделенного от нас зеленой лужайкой.

Мы вместе прошли по траве и остановились под следующей аркой, которая вела прямо в кафедральный собор. На какое-то мгновение у меня перехватило дыхание. Я шла по земле, где люди умирали, проливали свою кровь и почитали Бога уже многие века. У меня возникло странное чувство. Так же, как и мама, улетевшая в Гренаду, я сейчас стояла на краю своей судьбы. Любуясь серым готическим зданием, красотой его шпилей и витражей, я услышала голос Алисии:

— Хочешь зайти?

— Я бы очень хотела сначала пообедать, — сказала я извиняющимся тоном.

Мы обошли собор и очутились возле Хай-стрит.

— И когда ты решила оставить свою работу в программе «Сегодня»? — поинтересовалась я.

Алисия ответила глубоким вздохом.

— В последнее время работа начала вызывать у меня отвращение. На прошлой неделе я брала интервью у одного из жильцов арендного комплекса, где ребенка замучили до смерти. Был прямой эфир. И вот, представь себе, я спрашиваю у него, что он чувствует по поводу того, что жил по соседству с убийцей, а мужчина мне отвечает: «Я просто в шоке. Неужели тут жил ребенок? Его никогда не было слышно. Я не видел, чтобы он входил или выходил». Вот это способ обнаруживать соседей! — Алисия обхватила себя руками поверх синего шелкового свитера и продолжила свой лепет: — Никто даже не понял, насколько это ненормальная реакция. Ни оператор, ни режиссер. И тогда до меня дошло, что Америка населена ненормальными, заторможенными людьми и что мне нужно выбраться оттуда, подальше от детоубийц и стоматологов-гигиенистов.

— Так ты… уволилась? — спросила я, ощущая нечто очень близкое к панике. Одно дело, если ей действительно нужен перерыв в отношениях с моим братом. Но если Алисия уволилась с работы, она вряд ли оставит меня в покое.

— Просто взяла годичный отпуск, — объяснила Алисия. — Мой начальник все понял. Он сказал, что у всех хороших репортеров бывают такие срывы.

Мы зашли в маленькую забегаловку, где мелом на доске было написано, что здесь подаются обеды, а по понедельникам проводится вечер караоке. Я радовалась смене обстановки. Возможно, Алисия хоть пять минут помолчит, пока мы сделаем заказ.

— Американки в городе! — на весь паб провозгласил бармен. Потолочные балки нависали так низко, что казалось, будто мы попали в гостиную к хоббиту.

Но ведь бармен еще не слышал нашего акцента, мелькнуло у меня в голове. Почему он оповестил весь паб о прибытии американок? Как он узнал? По «найковским» кроссовкам? По моим тонким квадратным очкам? По джинсам? Алисия с ног до головы была затянута в дорогой деним — о его стоимости можно было судить по кожаному лейблу у пояса: «Джекси Джинс». Костюмы Джекси шли по триста долларов за пару, но для Алисии, я думаю, она сделала скидку.

Бармен незамедлительно подошел к столику, который мы выбрали, а несколько посетителей у стойки стали откровенно глазеть на нас.

Даже оказавшись рядом с нами, бармен не стал говорить тише.

— Из Нью-Йорка, верно?

— Я — да. — Алисия села ровнее и ослепительно улыбнулась. — Нью-Йорк — самый лучший в мире город.

А что случилось с детоубийцами и стоматологами-гигиенистами? Разве они существуют только в Питтсбурге?

— Добро пожаловать в Винчестер, — ответил бармен. — Где вы решили остановиться?

— В отеле «Ройял», — сообщила Алисия.

— В Королевском госпитале округа Гемпшир, — уныло произнесла я.

— О! Так вы медсестры? — удивился бармен.

— Холли — доктор, — сказала Алисия.

— Доктор — это великолепно! — Мужчина молитвенно сложил руки. — Готовы спеть нам сегодня вечером?

Мы замерли в растерянности. Алисия неуверенно засмеялась.

— Думаю, нет.

Я присоединилась:

— Нет-нет-нет. — И для убедительности помотала головой.

— Да ладно вам! — настаивал бармен, исполняя что-то вроде твиста Чабби Чекера. — Как насчет «Девчонки хотят развеяться»? Все любят Синди Лопер!

— Мы просто хотим поесть, — сказала я, поглаживая свой многострадальный живот.

— А как насчет «Мы — семья»? А? Маленькая медсестричка решила сдать свою крепость этим вечером? — Мужчина энергично зашевелил бровями.

— Послушайте, дайте нам лучше посмотреть меню, — с неожиданной неприязнью заявила Алисия. — Можете нам его принести?

Бармен перестал кривляться и вскинул указательные пальцы на манер пистолетов, из которых собрался стрелять по-ковбойски в светильники над стойкой. В этот же момент парень со сломанной ногой, который сидел там, распластался на стойке и низко пригнул голову. Я поняла, что смысл этой пантомимы — удостовериться, что нам хорошо видно доску с меловыми пометками — сегодняшнее меню, которое до этого закрывала голова «расстрелянного» парня.

— Прекрасно, — сказала Алисия, идеально сымитировав чопорное английское произношение. — Давай посмотрим, что заказать.


Когда мы сделали заказ и официант в лице все того же бармена отошел на достаточное расстояние, где нас не было слышно, Алисия заговорила первой:

— Эта провокация была явно не по адресу.

Она сделала ударение на слове «провокация», намекая, что воспользовалась эвфемизмом, — так говорят, заменяя слово «жопа».

— Ну, он не хотел нас обидеть.

— А что с этим парнем? — спросила она, имея в виду посетителя у стойки, у которого нога была полностью в гипсе. — Как ты думаешь, что с ним случилось?

— Я слышала, как он говорил, что закинул ногу на ногу во время посадки самолета.

Алисия громко рассмеялась. Парень у стойки посмотрел на нас поверх своего бокала, и по его взгляду было понятно, что он не против присоединиться к веселью.

— Заказать нам с тобой по пиву? — спросила Алисия.

— О нет. Не самая лучшая идея, — ответила я. — Мне завтра на работу.

— Я же не сказала, что мы собираемся напиться.

— Я просто не в настроении для пива.

Алисия моргнула.

— Так ты не хочешь попробовать «Басс»[12]?

— Да… Нет… Да, правильно. Нет, я не хочу его пробовать.

— Вау! — воскликнула Алисия и встала из-за столика, чтобы заказать себе эля.

Я внезапно поняла, что вовсе не против выпить знаменитого «Басса», но не хотела менять свое решение сразу после того, как отказалась от выпивки. Если Алисия почувствует, что мне комфортно в ее обществе, она останется здесь надолго.

— Ну ладно! — крикнула я ей вслед. — Но только один бокал.

Алисия нахмурилась, словно не доверяла тому, что услышала, потом кивнула и сделала заказ. Я смотрела, как бармен наполняет две большие кружки янтарным элем.

Алисия стояла возле стойки, уперев одну руку в бедро, и разговаривала с мужчиной, нога которого была в гипсе. Он рассказывал о своей последней поездке в Нью-Йорк. Поскольку бар был маленьким, все прекрасно слышали, с какими чудесными людьми он познакомился и насколько неправильно устоявшееся мнение о жалких обитателях Нью-Йорка.

— Эй, не стоит так… Некоторые из этих слухов правдивы, — великодушно позволила Алисия, пробуя пиво.

К счастью, она не пригласила своего нового знакомого за наш столик, когда спустя десять минут вернулась ко мне с пивом.

— Я, собственно, хотела спросить, — сказала Алисия, передавая мне кружку и усаживаясь на свое место. — Что ты тут делаешь?

Я засмеялась в первый раз за весь суматошный день. Я чувствовала себя прекрасно, торнадо моей жизни рассыпался на отдельные пузырьки.

— Забавно, я как раз собиралась задать этот вопрос тебе.

— Ты действительно уволилась с должности преподавателя?

— Как я могла уволиться, если никогда не занимала эту должность? — спросила я.

— Бен сказал, что у тебя депрессия по поводу работы в больнице, — голосом телеведущей продолжила Алисия. Я почти видела микрофон у своего лица, когда она добавила: — С чем это связано?

— Все болеют и умирают. Или собираются умереть.

— А ты ждала чего-то иного?

— Я об этом никогда не думала, — ответила я. Когда десятилетняя девочка решает стать врачом, она не думает о том, что придется когда-нибудь сломать ребра пожилому человеку, делая ему массаж сердца, или о тайной надежде, что сердце при этом не возобновит работу. Поскольку тот, кто выжил после остановки сердца в больнице, почти не имеет шансов выздороветь, ибо остановка сердца — лишь начало перетягивания каната между болью и смертью.

— Может, ты просто хотела быть похожей на родителей, — предположила Алисия.

— В смысле? — спросила я.

— Бен говорил, что твоего отца невозможно было застать дома. Он постоянно принимал пациентов.

— Мама была дома, — возразила я.

— Ага. Конечно. Как же, — фыркнула Алисия.

— Что ты имеешь в виду? — Я напряглась.

— Твоя мать уехала! — Алисия заявила это таким тоном, словно имела право обвинять в чем-то мою семью, хотя ее собственная мать — сумасшедшая. — Она ушла от вас и от своей жизни, чтобы стать врачом.

— Ее не было меньше года. И она вернулась, — ответила я.

— Ты просто хочешь оправдать ее.

— Я хочу быть похожей на нее, — сказала я. — Я хочу быть человеком, который любит свою работу, кто чувствует свое призвание.

Мое детство прошло с осознанием того, что медицина — это нечто прекрасное. К тому же я очень любила и уважала маму и отца. Разве это ненормально? Они знали практически все на свете. Они даже разговаривали на своем собственном, особом языке: голод назывался «гипогликемией», жажда — «обезвоживанием», а просмотр телевизионных программ был «выравниванием электроэнцефалограммы». Я тогда думала, что мои родители не только помогают людям, но своей заботой о других еще и защищают нас от всего неожиданного, неприятного и непоправимого.

Что бы подумала обо мне мама, если бы узнала, как противоречиво я сейчас отношусь к медицине? И что бы я тогда подумала о маме, если бы знала, как противоречиво она относилась ко мне?

— Эй! — Алисия помахала рукой перед моим лицом. — Я задала тебе вопрос.

— Извини. — Я сделала глоток пива, и в голове мелькнула мысль: «Не желает заставлять почтенную публику скучать в ожидании ответа». — Что ты хотела?

— Если тебе так противно быть врачом, зачем ты занялась в Англии все той же профессией?

«Потому что я больше ничего не умею», — подумала я, но отвечать, конечно же, не стала. Я не могу откровенничать с женщиной, которая стоит перед телекамерой возле пылающего дома, держит микрофон и спрашивает несчастных хозяев, закутанных в чужие одеяла, как они себя чувствуют в связи с трагическим событием. Я не могу открывать свою душу женщине, на которую, по ее же словам, не особо подействовала смерть дяди, а вот слова моего брата о разнице между апельсином и клементином, бесспорно, задели. Зачем Алисии знать, кто я такая на самом деле, если она и в себе не может разобраться?

— Во-первых, мне не противно быть врачом, я просто хотела сменить окружение, — сказала я. — Я хотела приобрести опыт, приобщиться к новым направлениям и получить новые перспективы.

Алисия обдумывала мой ответ, водя пальцем по краю своей кружки. Сделав несколько глотков, она наконец произнесла:

— Как скучно.

Мы подняли глаза на появившегося официанта, который принес заказанный Алисией пирог с мясом и картофелем и холодного цыпленка, декорированного каплями майонеза по углам квадратной тарелки, — для меня.

— Парень, это было действительно быстро, — сказала ему Алисия. — Ты великолепен.

— На здоровье, — ответил он и подмигнул, однако, что явилось для меня неожиданностью, не стал продолжать уговаривать спеть, почувствовав, видимо, наше отвращение к этой затее.

— Я думаю, «на здоровье» означает здесь «спасибо», — заметила Алисия после того, как он ушел. — Тот американофил возле бара использовал это слово именно в таком контексте.

Я была занята майонезом — перекладывала его на кусочек хлеба, стараясь, чтобы соус не попал на цыпленка.

— Они льют майонез куда угодно. Им стоило бы тебя предупредить.

Алисия ткнула вилкой в свой пирог, струйки пара окутали ее лицо, и я от зависти невольно сглотнула слюну. Мой цыпленок выглядел не просто холодным, а едва ли размороженным.

— Значит, — подытожила я, рискнув откусить кусочек цыпленка, — ты бросила Бена только потому, что он выбрал не то слово? Ты понимаешь, насколько дико это выглядит?

Алисия махала над пирогом, пытаясь остудить его. Когда пар перестал заслонять ее, она ответила:

— Холли, в любых отношениях бывают определенные моменты. Бен никогда не задумывается о моих ощущениях. Это меня злит. Но я, признаться, и не надеялась, что ты это поймешь.

Я задумалась над тем, что подтолкнуло Алисию к такому выводу. Неужели классификация фруктов? Но затем решила, что куда важнее выяснить, как она нашла меня и надолго ли решила здесь остаться.

— И что теперь? — спросила я.

— Ну, я люблю твоего брата, — продолжила Алисия, — но не хочу спешить со свадьбой только потому, что это верный по логике вещей шаг в серьезных отношениях…

— А еще потому, что ты купила платье, — вставила я.

— Правильно. — Она мило улыбнулась. — Веришь ты мне или нет, но я очень серьезно отношусь к браку. Мои родители развелись. Из того, что Бен рассказал мне, я поняла, что ваши мать и отец жили в браке.

— Мои родители тоже не избежали проблем, — ответила я, — но они были очень привязаны друг к другу.

— Да ладно. Бен говорил, что твои родители регулярно ссорились. Он сказал, что все знали о том, что твоя мать уехала и не собиралась возвращаться. Если бы не то вторжение войск, она бы и не…

— Моя мать не была… какой-то шлюхой, — прошептала я, стараясь забыть о письме Саймона. «Мне хотелось бы верить, что женщина, чья кожа на вкус соленая от пота и солнцезащитного крема, женщина, которая провела со мной ночь на моем скрипучем раскладном диване, была настоящей Сильвией».

— А кто говорит об этом? — удивилась Алисия.

— К тому же моему отцу далеко до образа тирана, — добавила я.

— Эй, эй, не пойми меня превратно. Мне нравится твой отец, — торопливо заговорила Алисия. — Я звонила ему, чтобы выяснить, где ты теперь находишься. Я знала, что уж он-то даст мне правильный адрес. К счастью, он умеет забывать.

— Твой пирог остынет, — мрачно произнесла я.

— Но иногда он настолько не от мира сего, — продолжила Алисия. — Я имею в виду… Боже, да вспомни хотя бы похороны.

Я поняла, что она, должно быть, имеет в виду костюм, черный костюм от Армани, который Джекси нашла тем утром висящим в прачечной у гладильной доски. Папа не помнил, покупал ли он его, но пиджак прекрасно подходил ему, а брюки можно было подшить позже, сказал он нам, приписав появление костюма щедрости Джекси. Когда он решил повязать один из своих «рабочих» галстуков — красный, с рисунком в виде детишек с воздушными шарами, — Джекси воскликнула: «Ни в коем случае!» — и заменила галстук на серебристо-серый, который прекрасно подходил к костюму. (Позже папа утверждал, что он был полностью уверен, что костюм привезла с собой Джекси, как будто дизайнеры одежды всегда возят с собой запасные костюмы для мужей усопших.) Мы не знали, кому принадлежит костюм, до тех самых пор, пока нас не догнал в церкви грустный и раздраженный Тор Барншак, одетый в синий папин свитер, защитного цвета штаны и красный галстук с воздушными шариками.

Но были и куда более грубые накладки с одеждой. Алисия Акстелл явилась на похороны в коротеньком черном платье для коктейля. «Наконец-то я нашла, куда пойти в этом платье!» — вспомнились мне ее слова. А Вездесущий Вик был в шлепанцах, хотя никто не надевал по ошибке его ботинок.

И уж, конечно, никто не выглядел настолько неуместно, как мама. Джекси, одевая мою мать для похорон, в итоге нарядила ее в обтягивающее платье от Ральфа Лорена и лавандовый шарф от Кристиана Диора. (Слава богу, не было сумочки от «Прада» и мобильного телефона.) Я не могла заставить себя подойти к ее телу. Только не после трех месяцев практикума по анатомии. Мамы больше не было.

— Я даже не знала, что у Бена появилась девушка, — сказала я, глядя, как Алисия выковыривает луковицу из начинки своего пирога. — Это было… странно.

— Ты поэтому игнорировала меня? — спросила она.

— Я не игнорировала тебя, — возразила я.

Алисия открыла рот, собираясь что-то сказать, но затем, видимо, передумала.

— Я помню, как твой отец возвращался домой под дождем, — вымолвила она после довольно продолжительной паузы, на что я угрюмо кивнула. — Он выглядел таким печальным.

Отец ушел с похорон еще до того, как мы засыпали гроб розами и опустили его в могилу. Мы посадили отца в лимузин по дороге из церкви. Он рыдал, низко опустив голову.

— А потом он сушил «уитсинс»[13], — сказала я, чувствуя, как в горле застрял ком, не дающий даже думать о еде.

— Что?

— Позже, когда все соседи и мамины друзья собрались в нашем доме на поминки, я вышла в кухню за блюдом с крекерами и сыром и увидела, как он раскладывает на противне «уитсинс», собираясь засунуть их в духовку. Кто-то оставил их под дождем.

— Скорее всего, это были мы с Беном, — медленно произнесла Алисия. — Вроде бы я помню, как мы ели крекеры во дворе.

А я вроде бы помню, что, выглянув из окна в ванной, увидела, как вы тискаете друг друга у стены дома. Это было отвратительно. Твоя рука была у него в штанах, а его рука была…

К счастью, началось караоке, которое отвлекло меня от этих мыслей. Парень с загипсованной ногой прохромал к микрофону и повел аудиторию на знакомство с «Игроком». Под одобрительные аплодисменты его застенчивый голос внезапно набрал силу и он запел увереннее. Я почувствовала, как мне самой хочется подпеть ему «Знаю, когда уйти, и знаю, когда сбежать».

Вместо этого я повысила голос и спросила у Алисии, что она тут делает.

— Да не знаю. Просто… — Она помедлила и посмотрела мне в глаза. — С тех пор как застрелили моего дядю, меня не оставляет чувство, что нужно познакомиться со своей семьей. Узнать остальных лучше, чем я знала его. Я имею в виду, что некоторых-то я знаю. Моего отца, например. Он нормальный и зарабатывает много денег. Но моя мать явно сошла с ума и теперь живет в Орегоне. Бен тебе не рассказывал?

Я покачала головой, хотя на самом деле, конечно, знала об этом.

Алисия сделала несколько глотков пива и только потом продолжила:

— Я даже не знаю, что с ней случилось и почему.

— Но если она живет в Орегоне, почему бы тебе не слетать туда?

— Я была там, но нам не удалось поговорить. У меня мурашки по коже от пребывания в этом месте. Представь, она живет в какой-то мерзкой коммуне, трудится на огороде и пытается вести самую размеренную в мире жизнь. Я не знаю почему, но с тех пор как у нее случился нервный срыв, я очень некомфортно чувствую себя, оставаясь с ней наедине.

— О, — сказала я, — так вместо этого ты преодолела… столько миль, чтобы попасть сюда?

— Моя тетя Роксана живет в Британии. Она и есть тот человек, который знает — или знал — мою маму и моего дядю, и я подумала, что она может помочь мне… понять мою семью. И мне показалось, что сейчас подходящее время для визита.

— Ну так… ты… — Я не хотела быть грубой, но мне не терпелось узнать, когда два здоровенных чемодана Алисии перекочуют из моей комнаты к тете Роксане. — А что, раньше ее не было дома?

— Дома? Я не знала ее адреса. И мой папа не знал. Она уехала больше четырнадцати лет назад, когда украла мою двоюродную сестру у дяди — того, которого застрелили.

— Подожди. Она… украла твою двоюродную сестру? — повторила я. — Ты уверена, что эта женщина все еще твоя тетя?

— Конечно. Она мама моей двоюродной сестры, разве нет? К сожалению, Роксану теперь депортируют или просто арестуют, как только она появится в Штатах. А я бы хотела снова увидеть мою кузину, Ди. До того как ее забрали, мы великолепно проводили с ней время. — Голос Алисии стал задумчивым. — Мы вместе ходили в походы и при этом пели Кэта Стивенса.

— Здорово, — отозвалась я, все еще размышляя над словами «просто арестуют». Бабушка растила нас в страхе перед арестом и всегда наблюдала за нами в магазинах, настаивая на том, что за покупки надо платить. Наша честность ее не убеждала. Она постоянно твердила, что, если нас поймают даже с пачкой жвачки, мы уже никогда не вернемся в школу и никогда не сможем стать счастливыми. — Ты хотя бы примерно представляешь, чем твоя… чем Роксана может сейчас заниматься?

— В Нью-Йорке она была гадалкой, то есть медиумом, духовным советником. Она всегда злилась, если ее называли гадалкой. Я думаю, что она не бросила это… занятие.

Я перестала жевать цыпленка и с полным ртом спросила:

— Она умеет общаться с умершими?

— Она может притворяться, что умеет, если ей достаточно много заплатят, — подавив смешок, ответила Алисия. Через секунду смех все-таки победил, и она расхохоталась. Я спросила, что в этом забавного.

— Я слышала про то, как на тебя повлиял Джошуа Питер, — она произнесла это таким тоном, будто я долгое время неизвестно чем занималась со звездой шоу «Ушедшие».

— Он на меня никак не повлиял. Он просто ведущий телешоу. И если тебе интересно, я здесь вовсе не из-за него.

— Бен говорил, что предсказание…

— Бен ошибся.

В углу голос давно умершей Дженис Джоплин пел «Я и Бобби Мэджи», а над нашим столиком грозовым облаком повисла тишина, которая завершилась совершенно неожиданной «молнией».

— Слушай, я сожалею, что так случилось с твоей мамой, — сказала Алисия.

«Тогда чем вы занимались с моим братом на заднем дворе? — хотела спросить я. — Зачем ты вообще пришла на похороны? И почему никто не напомнил мне, что в присутствии неуравновешенных личностей нет такой вещи, как стабильность?»

— Бен говорил, что у вас обеих было что-то вроде симбиоза, — добавила Алисия.

— Она была моей мамой, а не ленточным червем, — жестко оборвала я навязавшуюся гостью и вытерла глаза.

Когда мне удалось справиться со злосчастным цыпленком, Алисия проводила меня до вершины холма, чтобы забрать свои чемоданы. Я же вызвала такси до отеля «Ройял», чтобы ей не пришлось идти одной в темноте. На прощание я сказала ей, что мечтаю выспаться.

Вернувшись в свою комнату, я забыла все свои принципы и прижалась ухом к стене, пытаясь выяснить, дома ли сейчас Эд. Но кроме «Быстрой машины» Трейси Чепмена, которую было слышно через противоположную стену, смежную с комнатой Марианн, я не могла уловить ни звука. «Что делает Эд в свою ночную смену? — думала я. — Куда он уходит? У него есть девушка?»

Впрочем, очень скоро я заставила себя не думать о санитаре, каким бы привлекательным он ни казался и какой бы странной ни была наша вторая встреча. Отбросив мысли о нем, я стала внимательно рассматривать небольшую стопку книг, примостившуюся на моем столе, тех самых книг, которые я отобрала в поездку. Вот «Синхрония», но меня тошнит от Юнга, от экстрасенсорного восприятия и важности «совпадений во времени». Вот мой старый верный друг — «Пуанты». Я росла вместе с героями этой книги — Паулиной, Пози и Петровой. Вот чем мне стоит заняться на первых выходных в Англии, решила я. Для начала нужно исследовать Лондон и найти дом на Кромвел-роуд, в котором могли бы расти мои придуманные сестры.

Открыв «Пуанты», я мысленно вернулась к нашему обеду с Алисией. Бен сказал, что, когда твоя мать уехала, все были уверены в том, что она не вернется.

Я смотрела в потолок, под которым туда и обратно метались божьи коровки, и внезапно оказалась в своих воспоминаниях. Мне снова было девять лет, и я стояла в кухне, глядя на наших соседок через дорогу — миссис Мерфи и миссис Фичер, — которые заглянули в гости на чашечку чая. Я только что повесила трубку после разговора с бабушкой о том, что к нам на обед придет моя подруга Джил.

— Не проблема, — сказала я, обращаясь к обеим. — У нас полно мясной запеканки.

Джил начала танцевать, радостно вопя, и даже пыталась отбить чечетку, что было затруднительно, поскольку на ней были мягкие кеды, а миссис Мерфи повернулась к миссис Фичер и трагическим тоном произнесла:

— Бедный Уилл.

— Да нет, все в порядке, — успокоила я их. — Он тоже не возражает.

Папа не возражал, поскольку его не было дома. По четвергам он принимал пациентов в вечернюю смену.

Так или иначе, а моя реплика заставила их многозначительно переглянуться, а потом посмотреть на меня с участливой улыбкой, словно я была слишком мала для того, чтобы понять.

— Мне так жаль его, — тихо сказала миссис Фичер, когда мы с Джил направились к гаражу за нашими велосипедами. — Она уехала, а он один должен растить детей.

— Он хороший отец, — ответила ей миссис Мерфи.

Мне очень хотелось крикнуть: «Нас растит бабушка, идиотки!», но я прекрасно понимала, что даже такие слова не смоют их жалостливого взгляда.

«Неужели Бен поверил сплетням? — думала я теперь. — И как он мог поверить, если мама всем доказала, что они не правы? Она ведь вернулась!»

Я вспомнила, что Алисия назвала Бена Человеком, Который Не Смеется, и подумала об остальных печальных историях, возможно рассказанных ей братом. О том, как бабушка запрещала нам смеяться за обеденным столом. О том, что во время нашего детства папа всегда злился, а мы не понимали, почему он так раздражен. Бен мог говорить и о более поздних неурядицах. До Алисии, до того, как не стало мамы, мы с братом могли часами болтать по телефону о том, как трудно найти человека, которого можно полюбить, и как трудно следовать своему предназначению, когда все против тебя. А потом я вспомнила, каким необычно умиротворенным и спокойным был Бен на похоронах мамы, держа Алисию за руку. Она дала шанс моему брату, и Бен предал меня ради возможности быть счастливым. Мы должны были пережить это вместе. Но как он мог влюбиться в женщину, личность которой была диаметрально противоположна всем ценностям нашей семьи?

«Мама бы оценила то коротенькое черное платье, Холли», — услышала я голос брата и поняла, что он прав. Мама не осудила бы Алисию. «У нее прекрасное тело, и она может позволить себе это платье», — сказала бы она бабушке. А мне она наверняка предложила бы: «Давай подберем тебе платье, в котором ты будешь выглядеть так же хорошо».

Мы с мамой любили вместе ходить по магазинам. «Просто примерь и посмотри, что будет», — говорила она о любой вещи, вне зависимости от ее цены. Такому подходу мама изменила лишь раз, когда у меня пошел «полосатый период», — с пятого класса до старшей школы. Я помню, как она, только завидев, что я приближаюсь к еще одному свитеру или рубашке, футболке или кофте с полосками, говорила мне: «Просто пройди мимо». Мама верила в сочетание вещей. Она не могла купить себе серую шелковую юбку — даже на распродаже, — если у нее не было планов по поводу того, куда и с чем ее надеть. И если юбка сочеталась лишь с белым свитером, мама ее не покупала. Ей нравилось компоновать и подбирать вещи, она любила насыщенные цвета, например вишневый и ярко-розовый. Она бы ни за что не поверила, что кто-то может купить короткое черное платье для коктейля, который никогда не состоится, или для свидания с парнем, которого у тебя пока нет. Разве что в таком платье ты выглядишь совершенно потрясающе. Тогда она сама тебе его купит.

Закрыв глаза, я прислушалась к звукам за стеной и попыталась отрешиться от мыслей. Марианн наконец-то выключила Трейси Чепмена, но из комнаты Эда раздавалась «Moondance» Моррисона. Я представила, как мы с Эдом танцуем в лунном свете. Я отклоняюсь назад, и он протягивает мне розу. Нет, не розу, воздушный шарик. Один весьма памятный воздушный шарик.

Последнее, что я запомнила, погружаясь в сон, — это момент, когда я отпускаю шарик на свободу.

Глава 7

Синий код

Советуйся со своей совестью — вне зависимости от того, как строго она тебя наказывает.

Оксфордский учебник клинической медицины

Я никак не могла адаптироваться к смене часовых поясов, поэтому чувствовала себя усталой и разбитой, словно после пары дней в окопах. Интересно, как солдаты справляются с этим на войне, как они заставляют себя вставать и идти вперед, невзирая на то, что ждет их впереди? И как им спится каждый раз на новом месте? Несмотря на все мои старания расслабиться, мне все равно не удалось выспаться, поскольку я пытаюсь принимать решения даже во сне, сражаясь с хаосом и непониманием.

Неотложка, в которую я пришла в семь часов утра, встретила меня тишиной. Марианн грела чайник, Эд вез на рентген мужчину средних лет в инвалидном кресле, а на «великой стене проблем» было всего лишь одно имя: Гендри — боль в лодыжке.

Я смотрела на доску с единственным именем и думала, что в этом есть что-то настораживающее: чем тише поначалу, тем хуже пойдут дела дальше, а в реанимации вообще мало надежды на счастливый случай. И тут за моей спиной громыхнул голос мистера Денверса:

— Что же такое студент, как не любовник в поисках капризной госпожи, избегающей объятий?

— Любовник… в поисках… — машинально повторила я, скрестив руки на груди.

— Капризной госпожи. Именно. Я цитировал сэра Вильяма Ослера[14]. Пойдемте. — Денверс махнул рукой, приглашая пройти с ним в офис. В дверях он остановился и обратился к Марианн: — Две чашки чаю, если вас не затруднит, милая.

— Одну минутку, сэр, — ответила она, а я недоуменно моргнула. Представляю, как бы ответили наши сиделки, если бы мне пришло в голову заказать им чай в нашем отделении интенсивной терапии. Ширли, известная тем, что набрасывалась на врачей, если их пациенты пачкали кровью чистые простыни, скорее всего, вылила бы мне на голову чашку с заказанным кипятком. Ванда бы просто рассмеялась и спросила: «Это что еще за похмельные синдромы? Я похожа на Дайэн Чемберс[15]

Мы сели в кабинете, и спустя минуту Марианн принесла нам не только чай, но и поднос с маковыми кексами. Я уже позавтракала и готова была душу продать за чашку кофе, но пришлось быть вежливой и взять кекс, когда Денверс протянул мне тарелку. Марианн вышла, мистер Денверс сделал маленький глоток чая и начал засыпать меня вопросами по Ослеру, профессору медицинской школы Джонса Хопкинса в начале 1900-х. Мистер Денверс желал знать, что, согласно Ослеру, является четырьмя идеалами, к которым должен стремиться врач. Он подсказывал мне:

— Искусство?

— Медицины?.. — спросила я.

— Преимущество?

— Добродетели?.. — предположила я.

— Качество?

— Мышления?..

— И почитание?

— Бога, — сказала я, заставив Денверса расхохотаться. Я не могла ничего поделать с привычкой, привезенной из Соединенных Штатов, — неписаный закон этикета четко ограничивал подобные вопросы и «допросы». Врач мог шпынять резидента, резидент мог шпынять интернов, интерны могли шпынять студентов, но лечащий врач никогда не станет шпынять лечащего врача. Возможно, в Британии иерархия строится совсем по-другому.

Назвав меня «юной леди», Денверс пояснил: врач должен учиться искусству беспристрастности, преимуществу метода, качеству совершенствования и почитанию сдержанности. Я спросила, подразумевает ли беспристрастность Ослера отношения врача — пациента, отрицая все возникающие чувства?

— Нет! — воскликнул Денверс. — Хороший студент-медик отстраняет себя от пустой и отвлекающей его — или ее — внимание банальности мира. Это идеал, к которому должны стремиться все, кто выбрал нашу профессию! У молодого врача не может быть иной любви, кроме любви к учебе.

В этот момент в дверь постучал Эд, в руках он держал швабру и ведро с водой. Он спросил, можно ли убрать в кабинете Денверса, пока кругом так спокойно. «Он санитар, — напомнила я себе. — Ты умудрилась запасть на санитара. Что скажут люди? Что скажет Ева?» Скорее всего, она назовет его «шалопаем», как обычно оцениваются ею люди, не поднявшиеся выше среднего класса или не сумевшие получить степень выше бакалавра. Если же у нее случится приступ великодушия, Ева может назвать его «колоритным».

Мистер Денверс попросил Эда дать нам еще пару минут, потом обратился ко мне:

— Доктор Кэмпбелл, расскажите нам о себе.

— Я… Я… — Ни с кем сейчас не встречаюсь? — Из Мэриленда, вообще-то. Последние три года жила в Питтсбурге.

— И что привело вас в наш прекрасный город?

На ум пришел длинный перечень вещей: я хотела понять свою маму, найти себя, увидеть, где жили сестры Фоссиль, понять, что означает «быть хорошим врачом». Вместо этого я сказала:

— Я подумала, что это прекрасный повод побывать в новых местах.

— Ах, как печально, — ответил мистер Денверс, поднимаясь с кресла. — В следующий раз скажите, что вы приехали учиться.


День прошел быстро — в накладывании гипса на сломанные кости, диурезе при закупорке сердечных сосудов, насыщении кислородом легких при пневмонии и выписывании таблеток от мигрени. Даже Ангус Бодли не обошел вниманием наше отделение — с болью в груди, — а как же иначе. Он ждал почти до конца моей смены, а потом начал свои жалобы, во всеуслышание напомнив о вчерашней сцене. На этот раз, вместо того чтобы посылать его на компьютерную томографию, я назначила пациенту амбулаторные тесты на стресс.

— Доктор, простите меня, но я не верю, что виновато мое сердце, — сказал мистер Бодли после того, как я объяснила ему план действий. — Это мои нервы причиняют мне такую боль.

— Вы говорили об этом с вашим лечащим врачом?

— С кем, моим терапевтом? Он уволился пять месяцев назад. А другого постоянного врача у меня нет.

— Что ж, сэр, это приемная «скорой помощи». А вам нужен хороший врач. Вы не можете пить капли каждый раз, когда разнервничаетесь, — заявила я, и в моем голосе проскользнули нотки нетерпения.

— Нет, конечно нет, — поспешно согласился мистер Бодли, теребя одну из пуговиц на своей рубашке, которую он расстегивал для очередной электроэнцефалограммы. — Просто вы так серьезно ко мне вчера отнеслись.

«Это было вчера, — подумала я. — До того, как Денверс поговорил со мной о сдержанности. И до того, как ко мне вломилась Алисия».

— Меня слишком долго никто не принимал всерьез, — продолжал Ангус Бодли. — И я подумал… я просто подумал… Может, вы станете моим лечащим врачом?

— Сэр, я не могу быть вашим лечащим врачом, — ответила я потеплевшим голосом. — Но я обязательно помогу вам найти хорошего терапевта. А теперь давайте посмотрим, что с вашими нервами, — добавила я, листая его карточку.

У меня было время, чтобы рассказать ему о побочных эффектах тех седативных препаратов, которые я собиралась назначить, и познакомить пациента с тем, что именно написано в его карточке, но тут вмешался мой пейджер. На этот раз все было серьезно: не загоревшийся в кафетерии тостер, не пожар в каминной трубе мистера Денверса, а самый настоящий синий код.

Часть моих обязанностей в качестве временного заместителя, занятого в неотложке, заключалась в том, чтобы «плавать» с одного конца госпиталя в другой, оказываясь там, где необходима неотложная помощь. Забавное все-таки это словечко — «плавать». Мне, наоборот, казалось, что я не плаваю, а вполне определенно тону. Больничные кризисы вскипали океаном белых шапочек, эта пена вилась вокруг меня, перекатывалась через мою голову, толкала и выбрасывала на песок прежде, чем я вспоминала, что нужно вдохнуть.

К тому времени, когда я примчалась на второй этаж, сестра Джемма, дежурный терапевт, специализирующийся на респираторных заболеваниях, уже принесла пациенту кислородную подушку. Сестра Джемма была на восьмом месяце своей первой беременности. Я представляла себе, что должен слышать маленький мальчик — или девочка — в ее животе: писк и шорох вентиляторов, кашлянье и отхаркивание пациентов, перемежающиеся всасывающими звуками. Если бы я была этим ребенком, то боялась бы появиться на свет.

— Пульс есть? — спросила я от дверей, слегка запыхавшись от бега по лестнице. Это первый вопрос, который я всегда задаю перед тем, как выслушать остальное.

Сестра Джемма пощупала его шею и кивнула:

— Есть.

Сестра Рене кратко описала ситуацию: она принесла лекарства в палату и обнаружила, что пациент без сознания, не реагирует на раздражители и практически не дышит. Она набрала код.

— Его горло забито, — сказала Марианн, которая стояла с другой стороны каталки и прослушивала с помощью стетоскопа грудь пожилого человека.

Я потребовала капельницу и набор для взятия пробы кислотно-основного баланса артериальной крови. Пациент даже не отреагировал на то, что я проколола радиальную артерию на внутренней стороне руки. Кровь, наполнившая спринцовку, была с синеватым оттенком, тогда как нормальный цвет крови, насыщенной кислородом, должен быть ярко-красным.

— Венозная? — с надеждой спросила Марианн, глядя на пробник.

Я покачала головой.

— Я проверила, это артерия.

Мы подключили пациента к кардиомонитору, подкатив каталку ближе, и наблюдали, как ритм его сердца замедляется… замедляется… и внезапно превращается в прямую линию.

— Адреналин! Быстрее! — приказала я, и команда синего кода заметалась, подавая мне шприц и лекарства.

Мы наблюдали за экраном, отображающим сердцебиение. Я добавила вторую дозу адреналина, затем атропин, затем третью ампулу адреналина.

— Снова появился пульс, — сказала Марианн.

— После третьей инъекции адреналина, — добавила сестра Рене.

— Что с анализом кислотно-основного баланса? — спросила я.

— Обычно врачи сами проводят анализ пробы, — ответила Марианн.

Я моргнула. Не только потому, что раньше никогда не видела аппаратуры для проведения непосредственного анализа крови (обычно дежурный терапевт как по волшебству появлялся рядом с результатами), но и потому, что я сейчас не могла уйти от пациента.

— Забудьте! — вскрикнула я. Артериальная кровь была синей, а пациент почти не дышал. — Аппарат искусственного дыхания!

Я даже не успела оглянуться, а сестра Джемма уже опустила подголовник каталки. Марианн протянула мне ларингоскоп. Правильно. Тут не скажешь: «Анестезия, немедленно!» Я и анестезиолог, и лаборант, и ЭКГ-техник, и лечащий врач. Однако паниковать времени не было, хотя раньше я практиковалась с эндотрахеальными трубками только на трупах и манекенах, и никогда — на живых людях.

Я наклонилась к пациенту, оттянула вниз его челюсть, как учили меня на практических занятиях, и постаралась прижать его язык ларингоскопом, чтобы он не мешал обзору и введению трубки. К сожалению, от соприкосновения с ларингоскопом зубные протезы пациента съехали с десен, а рот наполнился слюной.

— Уберите протезы, — приказала я. — Отсос.

Сестра Джемма вытащила протезы и отложила их в сторону, затем очистила рот пациента от слюны и снова воспользовалась кислородной маской, чтобы хоть немного насытить им его кровь. Затем она отошла в сторону, а я вернулась на свое прежнее место, открыла рот пациента и воспользовалась ларингоскопом, чтобы осмотреть гортань. На этот раз мне повезло, я увидела голосовые связки. Я ввела трубку и подключила ее к CO2-монитору, который дал понять, что все подключено правильно и трубка оказалась в трахее, а не в пищеводе.

— Есть доступ воздуха, — с облегчением произнесла я.

Я по праву гордилась собой. Эндотрахеальная трубка на месте, у пациента снова есть сердцебиение, и его можно отправить обратно в реанимацию, чтобы подключить к аппарату искусственного дыхания. Мы как раз укладывались к тому времени, когда можно будет уйти на обед. А потом еще сорок девять минут этой смены, и проблемный пациент станет головной болью какого-то другого врача.

Однако пациент разрушил все мои планы. Открыв глаза, он выпрямился на каталке и попробовал вытащить трубку. Я надавила на его плечи, пытаясь снова уложить, и почувствовала себя охранником какой-то знаменитости, сталкивающим со сцены обнаглевшего фаната.

— Я думала, что у нас полный код! — воскликнула я. «Полный код» подразумевал, что пациент хочет от нас всех возможных и невозможных действий, призванных привести его в норму.

— Похоже, он только что передумал, — добавила Марианн. — Посмотри.

И я, все еще держа его за плечи, посмотрела. Судя по всему, пациента не волновали наши усилия по его спасению. Он сучил ногами, щелкал пальцами и все время показывал на трубку. Потом он покачал головой. Нет.

— Я не могу ее вытащить! Я ее только что ввела!

Я обращалась к Марианн, а не к пациенту, однако команда синего кода, две медсестры и терапевт, вероятно, испытывали не меньшие проблемы с выражением своих мыслей. Мы несколько секунд назад вернули его к жизни. Разве можно сейчас позволить ему вновь оказаться на исходной точке? Но пациент просил нас именно об этом. Еще несколько минут назад уровень углекислого газа в его крови был так высок, что он лежал без сознания и не мог даже сделать вдох. А теперь он очнулся и впал в бешенство?

Я отпустила пациента, однако повысила голос, чтобы до него лучше дошел смысл:

— Сэр, вы понимаете, что без этой трубки вы не сможете дышать? Вы умрете!

К сожалению, несчастный меня не понимал, и я решила успокоить его при помощи верседа[16], потому что не собиралась с ним драться.

— Два миллиграмма верседа, — скомандовала я, потянувшись к его карте.

— Да, доктор, — ответила Марианн.

— Он не хочет, чтобы ему кололи версед. Он хочет, чтобы мы вытащили трубку, — сказал Эд, привычно стоявший у дверей. Похоже, он забыл, что по штатной должности ему положено приносить перчатки, а не давать советы. Я на мгновение застыла, возмущенно глядя на Эда и не веря собственным ушам, но он явно этого не заметил. Ловко распихав коробки с перчатками по трем разным местам, он прошел сквозь нестройный ряд нашей команды к каталке с таким видом, словно на ней находился случайный пострадавший, вдруг оказавшийся его отцом.

— У него гипоксия. Возможно, он не понимает, что говорит, — сказала сестра Джемма.

— Как его зовут? — спросил Эд, глядя через мое плечо в открытую карточку пациента. До меня только сейчас дошло, что я засовывала пальцы в рот человеку, имени которого даже не знала.

Затем Эд воскликнул:

— Мистер Тимонс? Джеймс? Моргните один раз, если хотите, чтобы мы вынули трубку!

— Что ты делаешь? — рявкнула я, отчасти потому, что никакой чертов санитар не может отдавать здесь приказы. К тому же и без азбуки Морзе было понятно, что мужчина не хочет интубации.

— Он моргнул дважды, — с тревогой в голосе произнесла Джемма.

— Он моргнул один раз, потом подождал и повторил. Он просто хотел, чтобы мы убедились! — настолько уверенно сказала Марианн, что я подумала: она вот-вот расплачется.

— У него метастатический рак, — прочитала я, заглянув в карту. Увидев слова «рак толстой кишки» и прогноз «неизлечим», я поняла, что с интубацией или без нее этот человек скоро умрет.

— Приведите сюда его жену. Где она? — крикнула я, и в дверном проеме возникла запыхавшаяся светловолосая женщина.

Супруга пациента выглядела испуганной. Переводя взгляд с одного из нас на другого, она, казалось, пыталась рассмотреть сразу всех: беременную Джемму, которая стояла возле каталки и почти касалась животом мистера Тимонса; Эда, держащего коробку с медицинскими перчатками; Марианн, набирающую в шприц успокоительное; своего мужа, который показывал на трубку в горле и махал рукой. Словно третейский судья, требующий порядка, он жестом показывал: «Вытащите!» Стоя у каталки и теребя в руках медицинскую карту, я посмотрела на его жену, которая умоляюще произнесла:

— Пожалуйста, сделайте все возможное.


И мы сделали все возможное. Мы поставили мистеру Тимонсу капельницу с успокоительным. Мы отвезли его в палату интенсивной терапии и подключили к аппарату искусственного дыхания. Затем я позвонила терапевту, которому предстоит оказывать пациенту необходимую помощь, и проинструктировала его, сказав, что мистер Тимонс сменил свой статус.

Вместо того чтобы поблагодарить меня за оказание его пациенту первой помощи, доктор МакКинли с жутким ирландским акцентом заорал на меня:

— О черт! Что за дрань!

— Простите, сэр?

— Ч’тала карту или нет? Эт’т паразит х’чет помереть!

— А его жена хочет, чтобы он жил!

— Мало ли ч’во она хочет! Он и так помрет. И нам надо было его отпустить!

— В карте не было ничего по поводу того, что мы должны его отпустить, — сказала я, чувствуя, как мой голос срывается от острого чувства вины. Несмотря на предписания, мистер Тимонс буквально кричал: «Отпустите меня!», а я не слушала его. — Такие вещи нужно сообщать заранее… хотя бы тем, кто отвечает за реанимирование пациента, — добавила я, слегка отдышавшись.

— Я думал, вы ознакомились с диагнозом, — отрезал доктор МакКинли.

— Я просто хотела уточнить диагноз перед тем, как поговорить с его семьей…

— Забудьте. Я ск’ро приду.

Но я не могла ждать, когда появится доктор МакКинли, поскольку «скоро» значило, что у него как минимум три пациента, ожидающие приема. Тем временем сестра Джемма сообщила мне, что семья мистера Тимонса уже собралась и ждет информации. Пришло время для плохих новостей.

Разговоры с семьей после того, как пациенту поставили неутешительный диагноз, — это, наверное, самое худшее в медицине, особенно когда один член семьи (например, жена) сообщает об этом остальным и все они ждут приговора. Иногда я чувствую себя парламентером вражеской армии, который идет по коридору в стан врага — в приемную. На меня смотрит не просто семья, собравшаяся в ожидании ответа. Обязательно кто-то из них будет искать виновного в создавшемся положении вещей. И найдет. Я представила, как мое обезглавленное тело везут в реанимацию, примотав к лошади, — так семья выражает свое отношение к происходящему. К тому, что случилось с их близким.

«Господи, помоги», — подумала я, подходя к дверям приемной. Я понятия не имела, что и как следует говорить. Когда я открыла дверь, шесть человек, включая жену пациента, тут же окружили меня, отчего мне показалось, что я попала в худший из районов города и меня собираются грабить.

Для начала я представилась, затем рассказала, что мне удалось выяснить. Стараясь говорить спокойно, я сообщила, что состояние мистера Тимонса стабильное, но критическое, поэтому к нему подключили аппарат искусственного жизнеобеспечения. Помедлив, я добавила, что мы ничего больше не можем сделать для продления жизни больного, поскольку рак уже поразил его тело. Я посоветовала им подумать о том, хотел ли мистер Тимонс провести свои последние дни вот так или нет, и решить, стоит ли нам прекратить бесполезную борьбу за его жизнь.

— Рак? — повторил кто-то. — А какой у него рак?

— Толстой кишки, — ответила я, переводя взгляд с одного озадаченного лица на другое, не менее озадаченное. — Разве вы не знали?

— Мы слышали, что у него какая-то опухоль. Но не знали, какая именно. Мы не думали, что это настолько серьезно, — сказала пожилая женщина.

Все, кроме жены, согласно закивали. Женщина прислонилась к плечу своей юной копии — к дочери? — и зарыдала. Я не была уверена, плачет ли она потому, что ее муж умирает, или потому, что она единственная, кто знал его диагноз. Я вспомнила, как мистер Денверс рассказал мне вчера, что я не в Штатах, что здесь не говорят «рак» при пациенте до тех пор, пока не будет стопроцентной уверенности. Мистер МакКинли забыл произнести это слово или его предпочли просто не услышать?

Напоследок я сказала им, что все очень, очень серьезно.

Когда мне наконец-то удалось покинуть приемную и выйти в прохладный коридор, я увидела, как из реанимационной выскользнула сестра Джемма, наш дежурный терапевт, специализирующийся на респираторных заболеваниях. Она шла, низко опустив голову, и даже не взглянула на меня. Прошествовав мимо, сестра Джемма начала подниматься по лестнице с отсутствующим видом, держась обеими руками за свой огромный живот, который, казалось, отгораживал ее от хаоса, царившего сегодня в госпитале. Возможно, так оно и есть, подумала я, замерев в задумчивости и провожая ее взглядом. А что меня защищает от всего этого хаоса? Ничто. Родившись женщиной, я должна приносить в этот мир новую жизнь. Став доктором, я обязана помогать жизни удержаться в этом мире. Но, исходя из этих критериев, я, получается, одна сплошная ошибка.


Когда смена закончилась, я нетвердой походкой добрела до Парчмент-хаус. Коридор, освещенный лампами дневного света, встретил меня почти полной тишиной, разве что с кухни доносился женский смех. Почему жизнь в Англии оказалась такой же пустой, как и в Питтсбурге? Разница лишь в том, что теперь моя спальня пахнет нафталином. Но ведь что-то должно измениться! Может, даже я сама.

Под звуки «Быстрой машины» Трейси Чепмена, доносящиеся из-за тонкой стены, я натянула джинсы и футболку. Марианн, судя по всему, тоже была дома. Эта песня настолько ассоциировалась у меня с ней, что мне стало интересно, от кого же она хочет умчаться, как она вообще живет? И еще: неужели эта песня ей не надоедает? Без сомнений, мои мысли будут преследовать меня даже во сне. Я подхватила припев, направляясь в кухню по пустому коридору: «Я-а-а чувствую, что стал своим и что могу я-а-а быть другим…»

Проскочив мимо жуткого оранжевого дивана, из-за наполнителя которого создавалось впечатление, будто внутри его находятся не переваренные этим монстром животные, я замерла возле кухонной двери, внезапно узнав смех, который оттуда доносился.

— Эй! А вот и моя бывшая одноклассница! — Эд отсалютовал мне бутылкой пива и улыбнулся. — Как там мистер Тимонс? — спросил он, словно ученик, интересующийся здоровьем учителя музыки.

— Жив, — сказала я, и это прозвучало неожиданно резко.

— Одноклассница? — Алисия была искренне удивлена. Она сидела на столе и ела крекеры с сыром. Господи, она никогда не оставит меня в покое… — О чем это ты? О чем это вы?

— В третьем классе мы оба учились у миссис Сэндлер в Мисти Крик, — устало ответила я, стараясь забыть о Юнге и его «Синхронии». — Мы сидели за одной партой. Какого черта ты тут делаешь? — Я постаралась сгладить интонацией грубость вопроса, поскольку тут был Эд, наверняка считающий Алисию интересной, ее высветленные волосы сексуальными и гламурными и понятия не имеющий, что она за штучка на самом деле.

— Тебя жду, — пожав плечами, ответила Алисия.

— Мы сидели за одной партой? — удивился Эд.

— Конечно. Кэмпбелл и Клеменс. Мы же шли в алфавитном порядке. — Я открыла холодильник. После его осмотра я поняла, что не могу сказать, какие из продуктов принадлежат мне. Кроме, разумеется, грубо нарезанного салата, помеченного бумажкой с надписью «Американский салат» (будто англичане не настолько ленивы). Вчерашний поход по магазинам, похоже, совершенно выветрился из памяти.

— Единственный Кэмпбелл, которого я помню, — это толстый паренек, наевшийся пластилина, — заявил Эд, и Алисия тут же захихикала.

— Его заставил Николас Олзевски, — напомнила я, вытаскивая бутылку кетчупа из холодильника. По-моему, бутылка должна стоять на полочке дверцы, а не у задней стенки, как эта.

— Николас Олзевски. Вау! Как тебе удается держать в памяти такую ерунду? — спросил Эд.

Я пожала плечами, не собираясь признаваться, что пошла на школьный бал с «бедным Николасом», который относился к типу людей, всегда приходящих к финишу последними. И нельзя сказать, чтобы парень как-то переживал по этому поводу, — когда он все же финишировал, ему аплодировала даже команда соперников.

— Так с мистером Тимонсом все нормально? — вновь осведомился Эд.

— С кем? — Я не сразу поняла, что он спрашивает о ситуации с кодом. — Пациент парализован и находится под капельницей с успокоительным. Понятия не имею, каково ему.

— Прикольное место работы — этот ваш госпиталь, — произнесла Алисия фирменным тоном репортера.

Эд взболтал свое пиво и ответил ей:

— Холли сегодня спасла жизнь этому парню.

— Не спасла, просто дала ему отсрочку, — возразила я. — Он так или иначе умрет.

— Ты тоже доктор? — спросила Эда Алисия.

— Нет, я санитар, — сказал Эд. — Спец по доставке перчаток.

— Я пробыла тут всего два дня, а мне уже нужен отпуск. — Я вздохнула, опускаясь на кушетку. Я слишком устала даже для того, чтобы решить, что мне съесть на ужин.

— Значит, поездка на эти выходные будет как раз кстати. — Эд взглянул на Алисию, словно ожидая подтверждения.

— Она еще не знает, — пояснила Алисия. — Слушай, я, наверное, тоже возьму пива.

— Чего не знаю? — Я перевела взгляд на них, но в этот момент Алисия протянула к Эду руки, будто он должен был что-то ей бросить — пиво или спасательный канат. В мою сторону они не смотрели.

— Вы же в пятницу летите в Нидерланды, — сообщил Эд, доставая из холодильника бутылку «Сэм Адамс». Открыв ее и передав Алисии, он добавил: — Она уже заказала билеты.

— Как насчет тебя, Холли? — поинтересовалась Алисия, глотнув пива и закашлявшись.

— О чем он говорит?

— Я кое-что выяснила. Там сейчас живут мои тетя и кузина, — ответила Алисия.

— В Нидерландах? — недоверчиво повторила я. Для меня это звучало, как «возле реки Стикс». Слишком неестественно и слишком далеко, особенно если учесть, что я работаю здесь.

— Амстердам — интересный город, — заметил Эд.

— Да ладно, Холли. Разве ты не хочешь попутешествовать на уик-энд? Отдохнуть от этого мрачного места? — спросила Алисия.

— Мне тут нравится. Тут все такое древнее… — начала я, вдохнув пыльный воздух. — И очень по-английски, — добавила я, закашлявшись.

— Отправляйся. Выберись из Винчестера. Глотни свежего воздуха, — посоветовал Эд.

Я начала от него уставать. От них обоих, если честно. Почему бы ей не съездить в Нидерланды с Эдом, раз уж им так нравится то место?

— И когда ты планируешь отправляться? — спросила я, запуская пальцы в волосы. Пальцы тут же запутались — по всей вероятности, мне никогда не избавиться от постоянных проблем с прической.

— Пятница? — предположила Алисия.

— Через три дня? Я не могу, — сказала я, вызволяя пальцы из сбившихся волос. — Мне нужно работать.

— По расписанию не должна, — возразил Эд и вдруг спросил: — Эй, все знают Железную Марианн?

— Сестру Марианн, — произнес тихий высокомерный голос за моей спиной. Я повернулась и увидела Марианн, бледную настолько, что ее кожа казалась прозрачной, словно она только что встала из гроба. Закрывая холодильник, я скользнула взглядом по фотографии, на которой более юная Марианн казалась по-настоящему счастливой. Жуткая это вещь — диета, подумала я. Похоже, она утратила свое чувство юмора вместе с лишними килограммами. А может, было чересчур много эпизодов с подаванием чая или успокоительного.

— Сестра Марианн, — повторила Алисия. — Восхитительно! Я никогда раньше не видела, чтобы такие молодые особы давали обет безбрачия.

— Я сиделка. Нас здесь называют «сестрами».

— О! — Алисия развернулась на своем стуле и пожала плечами, моментально перестав находить собеседницу восхитительной.

— Спасибо за сегодняшнюю помощь. — Я с благодарностью посмотрела на Марианн.

Она выглядела такой обескураженной, словно никто и никогда раньше не благодарил ее.

— У меня ведь не было выбора, не так ли?

— Ну… ты… у всех есть… — Я так смутилась, что не могла ответить на вопрос. Выбора не было у мистера Тимонса. Он не мог отказаться от рака кишечника. По большому счету он не мог отказаться и от нашей помощи. В итоге получил и то, и другое.

— Тебя к телефону, Холли, — сказала Марианн.

— А тут есть телефон? — удивилась я и услышала, как Эд фыркнул в свое пиво.

— Внизу. В холле, — объяснил он.

Я выскочила из кухни и побежала к телефону, размышляя на ходу, не случилось ли еще что-нибудь с мистером Тимонсом. Он вытащил трубку? Его жена передумала и хочет, чтобы мы позволили ему тихо покинуть этот мир? Пожалуйста, пожалуйста, отпустите его!

Но это оказался Бен, который сообщил, что отец дал ему номер больницы, а оттуда его переключили на номер общежития.

— Все в порядке? — спросила я. Если уж он позвонил, то наверняка случилось что-то жизненно важное и непредвиденное. Бабушка снова упала и сломала бедро? Папа устроил короткое замыкание?

— Алисия исчезла.

Ну конечно, можно было бы и догадаться. До сих пор, наблюдая за Алисией, которая сидела в кухне, я ни минуты не сомневалась, что она, кроме меня, никого не беспокоит.

— О да, я знаю.

— То есть… как это ты знаешь?

— Она здесь, — холодно произнесла я, поскольку ее смех снова начал ввинчиваться в мои барабанные перепонки. Я закатила глаза.

— Алисия? — удивленно спросил Бен. — Она в Европе?

— А куда, по-твоему, она должна была податься?

— Я решил, что Алисия вернулась в Нью-Йорк. Она оставила записку: «Я отправляюсь проведать семью, это займет несколько дней. Позвоню тебе, когда все успокоится». А она, оказывается, там?..

— Ей вдруг захотелось повидаться с давно потерянными тетей и кузиной, которые живут в Нидерландах. И хочет, чтобы я ей в этом помогла.

— Хочет, чтобы ты помогла найти их? — Бен неожиданно перешел на крик: — Они живут в Лондоне! Она переписывается с кузиной уже десять лет!

— Так какого черта она прицепилась ко мне? — грустно спросила я. — Чего ей от меня нужно?

— Я вообще не понимаю, что, черт возьми, происходит, — продолжал вопить мой брат. — И как долго она будет мстить мне из-за маленького кусочка фрукта?

— А может, апельсин тут ни при чем?

— Это был клементин!

— Может, он все равно ни при чем?

— Черт, если уж она собирается стать моей женой, ей нужно прекратить сбегать каждый раз, когда ей становится грустно.

Эти слова Бен произнес почти так же, как говорил мой отец, — диктаторским тоном отдавая приказы, которые призывали во всем подчиняться ему. Я впервые задумалась над тем, почему же мама уехала, — из-за того, что хотела стать врачом, или из-за того, что от нее требовали беспрекословного подчинения, к чему она вовсе не была готова?

— Слушай, тут кое-что случилось после твоего отъезда, — сообщил Бен.

Я представила, как мой отец возвращается из «Хоум дипоу»[17] в забитой купленными запасами, в основном новыми стальными трубами, машине и как одна из них пробивает подголовник его кресла и вонзается ему в шею, когда он тормозит на желтый свет.

— Я был отозван, — сказал Бен.

— Кем? — спросила я, все еще пребывая в невеселых мыслях по поводу своего сиротства. Оба родителя за два года. Господи

— Богом.

— Что? — не поняла я.

— Бог говорил со мной, — произнес Бен со смешком, который я не распознала, потому что он звучал наполовину мечтательно, наполовину серьезно. — Я больше не хочу становиться священником.

— Ты был отозван? — До меня наконец дошло, о чем говорит мой брат. — Тебя не могли отозвать!

— Я сидел в библиотеке, читал газету и вдруг… — Бен захихикал, на этот раз неуверенно. — Внезапно я понял… Это так сложно объяснить… Я не знаю, как описать это чувство. Я как будто проснулся и понял, что занимаюсь не своим делом. Я никогда раньше не чувствовал такой сильной связи с Богом… Разве что в первый раз, когда осознал свое призвание.

— Бен, неужели ты не видишь, что происходит? Ты просто расстроился из-за того, что Алисия сбежала. Ты в депрессии из-за маминой смерти и до сих пор не оправился. Не стоит только из-за этого бросать семинарию! — Мой выговор получился гораздо более злым, чем я хотела.

— Это ты была в депрессии после маминой смерти, — возразил Бен. — Это ты до сих пор не можешь смириться с ней. Я имею в виду, ты даже не… — Он внезапно замолчал.

— Я даже не… Что?.. — спросила я.

Я даже не поехала домой после той аварии. Я осталась заканчивать работу, хотя меня могли бы и заменить. Меня не было рядом с мамой, когда она умерла, потому что я не верила, что она может умереть. Я была так же наивна, как миссис Тимонс, и думала, что смогу удержать близкого человека одной только любовью. Я ни минуты не сомневалась, что присутствие моего отца обеспечит самый лучший уход за ней. Он же все-таки ортопед, а у мамы были сломаны кости. Я просто не понимала, что от количества врачей, находящихся в палате, ничего не зависит. Смерть все равно найдет дорогу к пациенту.

— Забудь, — сказал Бен.

— О чем забыть? — Я внутренне радовалась, что он не стал продолжать. Слишком больно было бы услышать, что я оставила маму именно тогда, когда она больше всего во мне нуждалась.

— Слушай, Холли, мне необходимо бросить семинарию, — настойчиво произнес Бен после небольшой паузы. — Я сейчас немного растерян.

— А как же твое призвание? — спросила я. — Как насчет духовной ответственности? Тебе повезло, ты смог общаться с Богом. А теперь ты собираешься…

— Открыть это другим людям? Извини, я не могу, — ответил он.

По какой-то причине я очень хотела, чтобы мой брат верил в Бога, Иисуса и чудеса. Я хотела, чтобы он верил за нас обоих. Мне казалось, что если он потеряет свое призвание, то, скорее всего, это произойдет и со мной.

— Ты говорил с отцом?

— Да, я сказал ему. Он, кажется, обрадовался и решил, что у меня теперь будет много свободного времени, чтобы помогать ему ремонтировать дом. Папа уже забыл, как просил меня во имя человеколюбия никогда не заниматься ремонтом. Помнишь, как я устанавливал заднюю дверь? — Бен хихикнул.

— А бабушка?

— Спросила, не могу ли я хотя бы получить доктора философии, а потом уже уходить. Когда я ответил, что не могу, она предупредила, что я на пути к превращению в ничто.

Согласно взглядам Евы, превращение в ничто было самым страшным, что только могло произойти с человеком, если не считать ареста. Превращение в ничто грозило безынициативным, глупым людям, обычно «шалопаям», которые не уделяют времени учебе, считая, что после старшей школы в жизни ничего интересного не случится. Как представитель среднего класса, я сама унаследовала этот страх превратиться в ничто.

— И что ты собираешься делать? — поинтересовалась я.

— Черт, я не знаю. Я даже не знаю, собираюсь ли я жениться. Возможно, я превращусь в ничто. Возможно, я уже ничто. Я странно себя чувствую. Я раньше никогда ничего не бросал.

— Ага, значит, скоро ты займешься самобичеванием, — произнесла я надломленным голосом, потому что с кухни донесся очередной взрыв смеха, ввинтившись болью в мой висок. Да что ж там такого смешного?

— Могу я с ней поговорить? — спросил Бен. — Она там? Она хочет со мной поговорить?

Судя по звукам из кухни, Алисия хотела проснуться и позавтракать вместе с Эдом Клеменсом.

— Ну… да. Она… Я позову ее, — сказала я. — Эй, помнишь Эдвина Клеменса из класса миссис Сэндлер?

— Кого?

— Того мальчика, с которым я сидела? Он пришел в конце года и уехал три месяца спустя. А миссис Сэндлер плакала, потому что он был ее любимчиком и…

— Я помню миссис Сэндлер, — перебил меня Бен, — но я не помню, чтобы она плакала.

— Ты не помнишь Эда? — спросила я. — Он был очень популярен.

— В третьем классе? Тогда никто не был популярен, Холли.

— Другие дети дарили ему шарики на Праздник воздушных шаров.

— Ой, подожди, тот парень… Он наступил на мою матчбокс[18]! В жизни не забуду! Я на каникулах играл с моими машинками, и мама всегда предупреждала, что я могу их потерять. А этот мальчик-с-шариками полез смотреть мою коллекцию и наступил на красный «корвет». Он его просто раздавил. Без причины! Мы с ним даже не разговаривали.

— А ты уверен, что это был не Николас Озлевски?

— Нет, это был не бедный Николас. Это определенно был новенький, которого все любили.

— Так вот, он здесь.

— Кто?

— Эд. Мальчик-с-шариками. Он живет в моем общежитии, которое здесь называют квартирой.

— И что он там делает?

— Работает в том же госпитале, что и я, — сказала я.

— Довольно странно. И он все такой же придурок?

— Ну, пока еще рано судить, — ответила я.


Вернувшись в кухню, я увидела, что Марианн злобно чистит морковку, Алисия, откинув голову, хохочет так неистово, что ей вполне было бы по силам в одиночку озвучить аудиторию комедийного шоу.

Эд рассказывал:

— Микки красовался на упаковках сухих завтраков, когда ему было около сорока лет. Последнее, что я о нем слышал, это то, что он умер, поедая кукурузные шарики и запивая их кока-колой.

— Это Бен, — сообщила я Алисии.

— Здесь? — спросила она, вся подобравшись. Ее глаза широко распахнулись, и она даже оглянулась, словно боялась, что Бен мог внезапно появиться в кухне.

— Звонит, — коротко произнесла я. Это прозвучало как приказ.

— Он злится?

— Поговори с ним и узнаешь. — Я смотрела ей в глаза до тех пор, пока она не сползла со стула и не вышла из кухни. Я чувствовала себя мистером Денверсом, который одним взглядом мог заставить человека повиноваться.

— Что за Бен? — поинтересовался Эд, когда Алисия покинула кухню.

— Мой брат-близнец. Ее жених. Тот мальчик, что наелся пластилина.

Эд обескураженно заморгал, но не решился прокомментировать услышанное.

— Я думаю, ты не обидишься. Я стащил немного твоего «американского салата». — Эд жестом указал на пакет. — Я люблю нарезанные кем-то овощи.

— Может, дать тебе тарелку?

Эд тыкал вилкой в листья латука, и я подумала, что если он не будет аккуратен, то может проколоть себе руку. Я уже представляла, как буду накладывать швы.

— О нет, есть из пакета — это самое интересное. Я чувствую себя астронавтом, — ответил Эд, улыбаясь и хрустя кусочком сельдерея.

— Правда? — Я поставила на место вынутую тарелку и с любопытством посмотрела на него. — А помнишь астропакс?

— Астропакс? — повторил он. Я смотрела, как его брови из нахмуренного зигзага превращаются в арку понимания. Эд поднял вверх палец и воскликнул: — Астропакс! Конечно! Как давно я не слышал этого слова!

Мы оба рассмеялись. Поскольку Марианн даже не подняла головы от своей морковки, я объяснила, обращаясь к ее затылку, что в начальной школе Мисти Крик астропакс временно заменил картонные упаковки для молока, и молоко начали продавать в тонких пластиковых мешочках.

Эд улыбнулся, заправляя непокорную прядь волос за ухо.

— Я любил астропакс. Соломинку нужно было вставлять только справа, чтобы пакет не порвался. Знаете, как обычно делают в космических «шаттлах».

— Мне все эти ухищрения казались глупыми, — сказала я, копаясь в буфете в поисках хоть чего-то, что могло быть куплено мною вчера. — Мы же не были в невесомости. Мы были обыкновенными детьми, подвластными гравитации, так с какой стати нам нужно было тянуть напиток через соломинку из их пакетика? Я мучилась от жажды весь третий класс.

— А я, наоборот, расстроился, когда они вернули картонную упаковку. Я знал, что ничего особенного не пропущу, уехав из Мэриленда.

— О, ты многое пропустил, — возразила я, думая о долгих годах с праздниками воздушных шариков, об открытых уроках и о том, как мы разучивали в музыкальном классе «Отдай свою маленькую любовь».

— Правда? — Эд уставился на меня с таким вниманием, что я поспешила отвести глаза — сначала от его взгляда, а потом от взгляда Алисии, которая уже закончила разговаривать с Беном и снова появилась в дверях. Я схватила первый предмет, попавшийся мне под руку, — это оказался пятифунтовый пакет с подсолнечными семечками. Похоже, они достанутся мне на обед.

— Ну, вы двое еще можете все наверстать, — заявила Алисия, скрестив руки на груди и переводя взгляд с меня на Эда и обратно. — Вы же понимаете, что это значит? Повторная встреча через столько лет? Это судьба.

Эд только хохотнул и ответил:

— Не знаю, о чем ты.

А я почувствовала, как мое лицо становится пунцовым, на этот раз от смущения. (Если Бен располагал как минимум четырьмя разными видами смеха, то у меня было несколько оттенков замешательства, когда кровь приливала к лицу.)

— Что сегодня на ужин, Марианн? Листик латука и одна горошинка? — спросил Эд, стараясь сменить тему.

— Отвали, Эд! — ответила Марианн, с усилием скребанув ножом. Раковина уже наполнилась морковью, ее было так много, что эту массу можно было бы отправить на конвейер для изготовления «американского салата».

— Ну что ж, последую совету. У меня еще есть дела. — Эд пожал плечами и, снова отсалютовав бутылкой, вышел из кухни.

— Спасибо за пиво! — крикнула ему вслед Алисия.

Мне было интересно, какие дела он имел в виду. Чем он занимается в своей комнате? Куда уходит каждую ночь?

Внезапно заметив, что Алисия наблюдает за мной, я поспешила ответить ей испепеляющим взглядом.

— Что?.. — спросила она.

— Сама знаешь что, — резко бросила я, а когда Алисия сделала вид, что не понимает меня, добавила: — Судьба?

— Холли, перестань. Он классный. И не притворяйся, будто ты этого не видишь. А как ты думаешь, Марианн? — Алисия отвернулась от меня, задавая свой вопрос Марианн. В ее цепком взгляде и нетерпеливом выражении лица было что-то такое, что давало понять, как она скучает по микрофону. Марианн же, напротив, выглядела спокойной, словно и не стояла возле раковины, слушая предыдущий разговор и очищая морковки до толщины карандаша.

— Простите?

— Ты считаешь Эда привлекательным? — Алисия решила сформулировать вопрос более четко.

— О нет. Думаю, он скорее… Он… — Марианн запиналась на каждом слове, и я подумала, что, наверное, она представила Эда обнаженным. Лицо девушки залилось краской. Приятно было заметить, что она живая.

— Санитар? — спросила я.

— Разведен, — наконец выдавила она.

— Разведен? Правда? — На миг мне стало грустно, поскольку в третьем классе мы не знали, как могут обернуться некоторые вещи: что мама умрет и что Эд разведется, не дотянув до тридцати. Наверное, хорошо, что мы этого не знали.

— И он бросил свою невесту у алтаря незадолго до того, как приехал сюда. Она все еще звонит каждый вечер, умоляет его вернуться домой. А он типичный сторонник единобрачия, — с придыханием произнесла Марианн, и ее бледно-голубые глаза стали настолько большими и испуганными, словно мы должны были тут же закрыть дверь и подпереть ее спинкой стула.

— А теперь прошу прощения, — сказала она и вышла из кухни, неся тарелку с салатом поверх стакана с водой.

Когда дверь за Марианн закрылась, я сменила подсолнечные семечки на фусилли[19], затем наполнила кастрюлю водой и, поставив ее на плиту, включила газ.

— Так что сказал Бен?

Алисия внезапно выпрямилась. Похоже, мой вопрос ее возмутил.

— Честно говоря, я думаю, что это не твое дело.

— Да неужели? Тогда хотя бы объясни, что тебе от меня надо. Или это тоже не мое дело? — Став вполоборота, я приготовилась выслушать ее. На плите трещало и шипело.

— Я тебе никогда не нравилась, — сказала Алисия, сменив тон репортера горячих новостей на более человеческий. Однако ощущение присутствия на съемке никуда не исчезло.

Я вспомнила свой разговор с мамой, когда советовалась, как вести себя с пациентами, если они мне не нравятся. «А тебе и не должны все нравиться. Просто обращайся с ними так же, как с остальными», — посоветовала она тогда.

— Я не испытываю к тебе неприязни, — спокойно произнесла я.

— Ты никогда не отвечала на мои звонки, — упрекнула Алисия. — Мне приходилось оставлять тебе сообщения на автоответчике.

— Я попросила Бена передать тебе, что в тот день я была занята.

Лицо Алисии снова приняло выражение разочарованного в жизни человека.

— Он говорил, что ты любишь ходить по магазинам.

— Люблю, но… — Мне хотелось добавить: «Не с тобой». — Он сказал, что ты собиралась сделать передачу «Как не нужно одеваться» со мной в качестве главной героини. Я несколько недель боялась, что за мной шпионят со скрытой камерой и в любой момент могут показать по национальному телевидению.

Мое признание заставило Алисию рассмеяться, поэтому я решила не говорить, что могла ходить по магазинам только с мамой. К тому же у меня не было желания слышать ее смех по этому поводу.

— Ты забыла, как отправилась с нами в суши-бар в жутких синеватых штанах с ремешком и мешковатой футболке, которая прятала твою фигуру, — усмехнувшись, напомнила Алисия.

— Это моя спецодежда! Я же только что вышла из госпиталя!

Алисия сделала вид, что мне лучше знать.

— Слушай, — продолжила она после паузы. — По-твоему, я многих знала в Питтсбурге? Я приехала туда из Нью-Йорка вместе с твоим братом, а все мои друзья остались там. Я просто хотела найти подругу.

Прежде чем я поняла, что говорю, я выпалила:

— Я видела, чем ты занималась с Беном на похоронах моей матери!

Алисия казалась сбитой с толку, словно не понимала, о чем речь: Я была на похоронах?

— У задней стены дома… — выдавила я.

— Я только хотела успокоить его, — ответила Алисия.

— А выглядело это совсем иначе.

— Откуда тебе знать? — Она улыбнулась, не скрывая иронии, и я на миг ужаснулась, подумав, что Бен мог сказать ей о том, что в свои тридцать я умудрилась сохранить девственность. Ну что, Холли, какого цвета унижение?

Но Алисия, наверное, решила, что нас слишком занесло, и быстро сменила тему.

— Холли, перестань. Постарайся забыть. Мне нужна твоя помощь.

— В чем? — спросила я. — И что за ерунда с Нидерландами? Бен сказал, что твоя тетя и кузина живут в Лондоне, что ты с ними переписываешься уже несколько лет.

— Они переехали из Англии в Голландию около девяти месяцев назад. Если верить Ди, их подтолкнула на это «сила» Роксаны.

— Что еще за «сила»?

— Это хит ясновидения Роксаны. Узнаешь, когда увидишь ее. Она называет себя «энергетическим сосудом». Если захочешь, она расскажет тебе про цвет, который ты излучаешь. — Алисия пронзительно посмотрела на меня.

Я видела, что она пытается сыграть на моей странной вере в то, что звезда «Ушедших» сказал правду. Но Джошуа Питер был во многом не прав, за вычетом буквы «V». Бен не женился. А лучшая подруга мамы не умирает от печеночной недостаточности.

— Нет, спасибо, — после паузы ответила я.

— Я не могу ехать одна. — Алисия упрямо сжала губы.

— Ты уже большая девочка.

— Но они меня не ждут.

— Так же, как и меня! — отрезала я.

— Холли, с тех пор как я в последний раз их видела, прошло четырнадцать лет. Четырнадцать лет — это слишком долгий срок, чтобы просто так через него перешагнуть.

— Но почему я? Мы с тобой даже не знаем друг друга! — воскликнула я.

— Но никто не мешает нам попробовать.

— Ну почему тебе так важно подружиться со мной?

— Вы с Беном близнецы! Ты будешь моей невесткой. То есть… возможно, ты ею будешь… — Алисия глотнула пива или, по крайней мере, попыталась. Ее явно удивило, что бутылка оказалась пуста, она даже несколько секунд изучала этикетку, словно ища объяснение этому факту. Переведя взгляд на меня, она продолжила: — Это твой первый уик-энд за границей. Ну и чем еще ты можешь заняться?

— Я уже решила, что в субботу поеду на Кромвел-роуд. — Я потянулась за крышкой кастрюли. Мама всегда называла их «шапочками».

— Кромвел-роуд? — переспросила Алисия. — А что там интересного, кроме сестер Фоссиль?

Я замерла, забыв разогнуться, пена полилась из кастрюли на плиту.

— Что ты знаешь о сестрах Фоссиль? — спросила я.

— Ну, это же из книги, из «Пуантов». И они на самом деле не сестры. Они сироты, которых удочерил археолог, великий дядя Мэттью. И они жили на Кромвел-роуд.

— О черт! — Я все еще не верила в то, что услышала, а крышка на кастрюле звенела, как кимвалы.

— Кто тебе нравился больше всего? — спросила Алисия.

— Пози, — ответила я. — Она была так одержима идеей стать лучшей в мире танцовщицей.

— В этом было что-то патологическое, — заметила Алисия. — Слишком уж навязчиво, на мой взгляд. Но у нее были рыжие волосы, совсем как у тебя. А я хотела быть Паулиной. Звездой экрана. И надеть сногсшибательное платье на вручение премии Академии. Паулина всегда одевалась со вкусом…

— Интересно, кто хотел бы быть Петровой, — задумчиво произнесла я.

— Петровой? Никто! — Алисия фыркнула. — Она водила самолеты!

— И даже не могла танцевать, — добавила я.

Внезапно в кухне стало тихо, но эта тишина была мирной и теплой и висела между нами подобно туману, пока кастрюля не начала подпрыгивать. Сказав Алисии, что подумаю о ее предложении, я солгала. Раз уж мама поднималась на вулкан, ныряла в море и влюблялась, то я, конечно, поеду в Амстердам. Должны же в моей жизни быть приключения.

Глава 8

Путевые заметки

Детали описания перемещений очень важны, даже если вы сами не можете их интерпретировать.

Оксфордский учебник клинической медицины

Несмотря на мое решение отправиться в аэропорт за три часа до посадки, мы выехали довольно поздно. Алисия не хотела задыхаться в душном зале неудобно расположенного аэропорта, но к Винчестерскому аэровокзалу это не имело отношения — она просто не любила подобных мест. Четыре часа дня плавно сменились половиной пятого; мы же, зайдя в супермаркет «Сейфуэй», пропустили автобус до железнодорожной станции, а затем Алисия решила переупаковать вещи. В результате мы сели на поезд только в 17.03, чтобы через сорок пять минут оказаться в Лондоне. Алисия уснула сразу же, как только мы заняли места, а я осталась наедине со своими мыслями и усиливающимся разочарованием, вызванным этой поездкой. Мне казалось, что я совершила ошибку, что, присоединившись к Алисии, я предаю своего брата. Ну как я могла дать себя уговорить? Потом я вспомнила отсутствующий взгляд Джеммы Хокинс, которая обнимала свой живот, и решила, что стоит последовать ее примеру и отгородиться чем-то от проблем. Двигайся. Знакомься с новыми людьми. Развивайся. Ведь ты умеешь разговаривать о конце жизни с пациентами и их родными, так почему бы тебе не уговорить саму себя?

Я попыталась отмахнуться от навязчивых мыслей и потянулась за одним из модных журналов, прихваченных Алисией. К сожалению, все заголовки сводились к тому, что люди на планете только и делают, что занимаются сексом. Все, кроме меня. «Неужели я фригидна, — думала я, — и приговорена к размножению почкованием или делением?»

Модный «Можно и нельзя» встревожил меня не на шутку. Считалось, что «можно» — это худенькая шикарная модель с маленькой сумочкой, а «нельзя» — это растрепанная тетка с огромным кошельком в окружении кипы багажа: рюкзака, брифкейса и спортивной сумки, в которую можно было упаковать взрослого человека. Думаю, врача в заляпанной кровью спецодежде здесь бы явно отнесли к категории «нельзя».

Я начала нервничать, поскольку большинство пассажиров нашего вагона закурили. «Осталось всего двадцать минут, вредных для здоровья, — уговаривала я себя, — а потом на метро от Ватерлоо к вокзалу Виктория и снова на поезд, в Гейтвик». В какой-то момент я вспомнила, что забыла свои витамины, и, конечно, расстроилась.

Алисия наконец села в кресле, зевнула и предложила мне жвачку.

— Не могу. Не буду.

— Просто скажи «нет» или «спасибо», — вздохнула она, разворачивая пластинку жвачки с сахаром.

— Надеюсь, мы не опоздаем на самолет? — спросила я. — Чтобы добраться от Виктории до Гейтвика, понадобится полчаса. Черт, мы не успеем.

— Расслабься. Все в порядке, — спокойно произнесла Алисия, вытаскивая «Космополитен» из кармана на спинке переднего сиденья.

— Все курят, а я забыла свои витамины, — пожаловалась я.

— Хм, знаешь, я не доктор. И не притворяюсь доктором. Но скажи мне, мы ведь будем питаться в эти выходные? Ты хоть знаешь, как вводить пищу в организм?

— Не беспокойся, — огрызнулась я.

— А что, в еде витаминов не бывает? — продолжала насмехаться Алисия.

— Ой, забудь.

Внезапно в вагон зашел парень в очках, как у Бадди Холли. Я дважды взглянула на него, вспомнив о Мэттью Холемби. Конечно, это был не Мэттью, но очков было достаточно, чтобы я о нем задумалась. Как он там, в Сент Кэтрин, вызвали ли его в ночную смену? Встречается ли он с кем-то из новых интернов? А если начнет встречаться, скажет ли мне?

После того как я нашла компьютер в комнате отдыха для врачей, мы стали переписываться с ним по Интернету. Я рассказывала ему обо всех больничных кризисах, которые случались при мне: о мистере Тимонсе и синем коде, мистере Бодли и его психосоматической боли в груди. Мэттью обычно отвечал быстро, и благодаря его ответам во мне крепла уверенность, что я все делаю правильно. К тому же эта переписка поднимала мне настроение, заставляя смеяться. В последнем письме Мэттью написал: «Я скучаю по тебе, Холли. Без тебя тут все совсем по-другому». Вообще-то это не было похоже на ситуацию с Саймоном Бергом, где присутствовали страсть, любовь и утрата, но я чувствовала странное удовольствие, оттого что по мне скучает такой вежливый и ненавязчивый мужчина.

«Встречу ли я кого-нибудь, похожего на Мэттью Холемби? — подумала я. — Такого же хорошего, но немного более привлекательного?»

— Кстати, Эд на тебя запал, — ни с того ни с сего сказала Алисия, словно заранее знала, куда свернут мои мысли через секунду.

«Почему она вдруг подумала про Эда?» — удивилась я, заметив, что Алисия читает статью «Космополитена», где даны инструкции «Как заставить вашего мужчину изнемогать».

От одного упоминания его имени у меня появилось странное ощущение в животе.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда ты вышла к телефону прошлым вечером, он сказал, что у тебя такая естественная привлекательность…

— Странный комплимент. — Я, признаться, была сбита с толку и ненадолго замолчала, размышляя, не врет ли Алисия и как вывести ее на чистую воду.

— Боже, да что это за «новинки в области аксессуаров»? — возмущенно воскликнула Алисия. — Выставили девочку в вульгарном бюстгальтере со стразами, сфотографировав ее в трех ракурсах, и посчитали, что вправе назвать это «новинкой»? Каждый месяц у них «новые» упражнения или «новые» аксессуары, которые всем известны еще с третьего класса. — Она захлопнула журнал и отбросила его в сторону вместе с другими.

— Ерунда, — отозвалась я. — И что тебя так раздражает?

Алисия выпрямилась, обхватив себя руками поверх темно-красной блузки из искусственного шелка, которая была на размер меньше, чем нужно. Впрочем, так одеваются все люди с телевидения. Она никогда не надевает футболок, как поняла я.

— Я боюсь, — сказала Алисия.

— Боишься? Встретиться с тетей и кузиной? Почему?

— Ну, во-первых, они не знают про дядю Гейба.

Мои глаза широко распахнулись.

— Им никто не сообщил?

— А кто им мог сообщить? Моя совершенно сумасшедшая мамочка? Или бабушка, которая давно умерла? Кроме меня, у них никого не осталось.

Внезапно я поняла, почему она решила приехать к своим родственникам. Алисия была вестником. Она всегда появлялась с новостями и не могла делиться ими по телефону. А еще я поняла, зачем ей понадобилось мое присутствие. Не так уж просто идти по коридору в одиночестве. Иногда на подходе к приемной ты чувствуешь, что тебе необходима поддержка.

— Кроме того, я боюсь узнать, что случилось с моей матерью.

— Правду о том, почему она… впала в депрессию? — дипломатично поинтересовалась я.

— У меня есть две версии, — выдохнула Алисия, сдувая белокурую челку с глаз. Я ждала. — Хорея[20] Хантингтона, — сказала она.

— Ты думаешь, что у твоей матери хорея Хантингтона?

— Я недавно прочитала «Фокус-покус» Курта Воннегута. — Алисия повернулась и посмотрела на меня. — Так вот, в книге жена одного парня свихнулась из-за депрессии. Моя мать, по всей видимости, была нормальной, когда они поженились… Но как только ей исполнилось сорок, она превратилась в жуткого монстра с грязными волосами, который прятался по кустам.

— У твоей матери были судороги, танцеобразные движения?

— Ну… — Алисия задумалась, кусая губы, которые внезапно опухли, словно половинки сливы. — Она была отвратительной танцовщицей.

— Но она совершала подобные движения неосознанно?

— Вроде бы нет.

— А кто-то другой в твоей семье страдал хореей Хантингтона?

— Нет… Во всяком случае из тех, кого я знаю.

— Я считаю, что тебе не о чем волноваться.

— О да, спасибо, доктор, — пробормотала Алисия.

Я отвернулась к окну, делая вид, что рассматриваю ряды кирпичных домов и шпили церквей, которые виднелись на подъезде к городу. Честно говоря, я все еще размышляла над тем, почему Эд считал, что я обладаю «естественной привлекательностью». Неужели он действительно так думает? И почему он сказал о «естественной привлекательности» вместо просто «привлекательности»? Единственное естественно привлекательное существо, которое я могу представить, это лошадь.

— Когда Эд сказал… Ну… то, что он сказал… Как ты думаешь, что он имел в виду? — спросила я.

Алисия недоуменно уставилась на меня и моргнула.

— Естественность в чем? — уточнила я вопрос. — Почему он так сказал о привлекательности?

— Ага, до меня дошло. — Алисия кивнула. — Тебя, судя по всему, смущает плохой аспект естественной привлекательности.

— Ну а зачем он сказал тебе такое?

— Может, ему хотелось, чтобы я передала тебе его слова, — ответила Алисия как о чем-то само собой разумеющемся. — То есть он холостой, а ты не замужем. Почему бы и нет?

— Врачи не выходят замуж за санитаров, — заметила я.

— Тебя волнует его бедность?

— Алисия, я сама бедна. У меня куча невыплаченных кредитов. Нет, просто… Доктора обычно поручают санитарам грязную работу. Представляешь, что будет твориться в таком браке с распределением ролей?

— А зачем вам распределять роли? Почему бы вам просто не испытывать друг к другу взаимное уважение?

— О, я… и забыла про взаимное уважение! — воскликнула я. — А если я знаю больше, чем он? Парни этого не любят. Это плохо отражается на мужском самолюбии.

— Холли, мне кажется, что Эд может преподать тебе пару уроков, — не скрывая иронии, заявила Алисия. — Кстати, о свадьбе тебе стоит волноваться в последнюю очередь. Почему бы хорошенько не оторваться, раз уж ты за границей?

— Я не могу, — пробормотала я. — Я не… отрываюсь.

— А почему нет? Господи, Холли, я знаю мормонов, которые занялись сексом раньше, чем ты, а они ведь ездят на повозках, запряженных лошадьми.

— Алисия, — устало произнесла я, — ты не знаешь никаких мормонов.

— Ну а ты не знаешь о том, каким восхитительным и запоминающимся бывает секс, которым ты занимаешься перед тем, как вернуться в свою привычно скучную жизнь и выйти замуж.

— Ты сейчас говоришь о Бене? — Я напряглась.

— Я говорю о тебе, Холли. Попробуй расслабиться. — Она снисходительно улыбнулась и добавила: — Хотя бы для разнообразия.

«Ты меня не знаешь, — внезапно подумала я. — Ты не знаешь, каково это — огромным усилием воли заставлять себя вставать по утрам с кровати и убеждать, что в этот день ты станешь расти. Не набирать вес или увеличивать рост, а духовно расти. Ты станешь кем-то, кто стоит на страже жизни, борется с чужой смертью, понимает, в чем предназначение практической медицины, даже когда не может никого исцелить. Этот кто-то не побоится превращения в ничто». В моем сознании пронесся целый сонм образов — в том числе и ощущение холодного пола под ногами, когда я утром встаю с постели, и тяжелое чувство уверенности, что радость существует где-то далеко за пределами битвы предстоящего дня. Алисия наклонилась ко мне и сказала:

— Отпусти.

— Что отпустить? — спросила я, вспомнив свой сон о подаренном мне шарике.

— Отпусти себя на свободу. Хотя бы настолько, чтобы поверить: есть человек, который считает тебя привлекательной.


Времени на разговоры больше не осталось, поскольку поезд из Винчестера уже подходил к платформе Ватерлоо. Мы заторопились; я пыталась сохранить равновесие со своими двумя пакетами из супермаркета и рюкзаком, Алисия — со своим чемоданом на колесиках. Проскочив по эскалатору, мы направились к метро. Цена проездной карточки и расписание поездов вызвали у меня такое ощущение, словно я невзначай проглотила крикетный шар, а в желудке обосновалось сосущее чувство. Кстати, это ощущение преследовало меня всю дорогу, поскольку синяя ветка подземки была переполнена и нам пришлось все время стоять.

На станции «Виктория» мы с Алисией застыли перед кассой, решая, стоит ли переплатить и сесть на более скоростной «Гейтвик-экспресс» или поехать на обычном поезде. Когда мы обе поняли, что до самолета осталось семьдесят пять минут и лучше выбрать более дорогой и быстрый поезд, этот самый дорогой и быстрый уже отошел от станции.

— А когда следующий? — спросила Алисия, оплачивая билеты.

Мужчина в кассе ответил:

— Через пятнадцать минут. Плюс тридцать минут в пути.

— Это оставляет нам запас в тридцать минут, чтобы добежать до самолета, — подсчитав в уме, сказала Алисия.

— Запас в тридцать минут, — застыв, повторила я.

Мы поблагодарили кассира и молча вышли на платформу. Я поставила пакеты, чтобы дать отдых моим ноющим рукам, и присоединилась к Алисии, которая замерла на желтой ограничительной линии, уставившись на пустые рельсы.

— Черт! — воскликнула наконец Алисия. — Всегда со мной такое! Я всегда пропускаю самолеты!

— Ты опаздываешь на самолеты? — спросила я. — Самолеты улетают без тебя?

— По крайней мере в последние три раза, когда я летала.

— То есть ты платишь за билеты, а потом?..

— А потом не попадаю в аэропорт! Я собиралась присоединиться к тебе на пути в Англию, но снова…

— Ты пропустила международный рейс?

— Это тоже международный, — мрачно заметила она.

— А разве в гейтвикском аэропорту нам не нужно будет бежать к последней полосе на посадку? — внезапно вспомнила я. — Мы точно не успеем на другой конец аэропорта.

— Ну почему со мной это происходит? — завопила Алисия, подняв голову к небу. — Почему аэропорт Гейтвика такой неудобный?

— Эй, успокойся, — с нажимом произнесла я. — И вернись за ограничительную линию.

Она отошла от края платформы и пнула свой чемодан, заваливая его на бок. Затем уселась на твидовый бок, скрестив ноги, словно это был волшебный ковер-самолет, на котором она может улететь. Ее чемодан был таким огромным, что стало ясно — хотя бы на этот раз кто-то везет больше багажа, чем я.

— Ну почему я так путешествую? Мне что, не хватает риска? Или учащенного сердцебиения и потери веса? Меня уволили с работы, и я теперь не могу вернуться! — Голос Алисии был похож на плач.

— Уволили? Но я думала, что ты…

— В отпуске? Ха! Да я решила на них надавить. Раз уж они хотят, чтобы я делала плохие новости, пусть повысят мне плату. Господи, меня от этих историй тошнит! Стрельба, изнасилования, бешеный слон…

— Это я видела! — Я вспомнила, как она, в красном костюме, стоит у ворот зоопарка. — Что сейчас с тем дрессировщиком?

— То же, что и тогда. Он мертв. — Алисия повернулась ко мне: — Какую часть ты видела?

— Я помню твой костюм… Он тебе очень шел, — пробормотала я. — Мне никогда так не выглядеть в красном.

Алисия глубоко вздохнула, метнув взгляд на табло с расписанием.

— Что бы я ни делала, всем наплевать.

— Конечно нет. Новости очень важны.

— Не утешай меня.

— Я и не утешаю. Люди живут ради новостей, — сказала я.

— И это очень грустно, — с горечью произнесла Алисия. — Никому нет дела до моего дяди. Зато новость из него вышла классная.

— А почему ты не можешь вернуться на работу? — Я сбросила рюкзак и села на платформу возле нее, поскольку меня уже не волновала чистота старых джинсов.

— Потому что вакансии больше нет! — Алисия снова завелась. — Они взяли на работу какую-то девчонку, только что из колледжа. Сделали ее репортером и платят меньше, чем платили мне! Это называется «хороший выход из положения»! — Она уткнулась лицом в колени и разрыдалась. — Все отвратительно. Я безработная. Я не замужем. Моя мать — психичка. А у меня, возможно, хорея Хантингтона!

— Успокойся, — сказала я. — А у твоей матери действительно психоз?

— Ты что, шутишь? — Алисия подняла лицо от коленей, снова посмотрела на меня и стала рассказывать о случае в парке.

Тогда ей было пятнадцать, и она прогуливала школу. Одевшись в стиле Мадонны из «Безуспешных поисков Сьюзан», который включал в себя пять флуоресцентных пластиковых браслетов и сигарету в руке, Алисия внезапно увидела странную леди, в которой узнала свою мать. Мэдди, оборванная и растрепанная, не особо успешно пряталась за столбом и шпионила за «Чик-фил-А», пользуясь для этого оперным биноклем.

— Шпионила за Чик-фил-А? — недоумевая, спросила я.

— Это ресторанчик фастфуда, где подают наггетсы и жареные вафли, — объяснила Алисия.

— Ладно, а за кем она подсматривала?

— За разносчиками заказов, скорее всего, — пожав плечами, ответила Алисия. — Может, она хотела плюнуть в чей-то заказ. А может, запала на кого-то из кассиров. Я не знаю.

Она вспомнила, как выбросила сигарету и стала ждать, что мать заметит ее, а когда этого не случилось, закричала: «Мама!» Пусть лучше друзья подумают, что она не прикольная, когда кричит, но нужно же сделать что-то, чтобы мать перестала прятаться за столбом, ведь если ее узнают, это будет вообще кошмар. А поскольку мать все равно не обернулась, Алисия закричала: «Мэдди!» — и, открыв рот от удивления, наблюдала, как та с биноклем в руках начала рассматривать двор ресторанчика. Когда Алисия попала в фокус, Мэдди опустила бинокль, развернулась и убежала.

— Она знала, что это ты?

— Я была в пятнадцати метрах от нее! Я ее дочь! А у нее был бинокль! Конечно же, она меня узнала.

— Ты когда-нибудь говорила с ней об этом?

«Гейтвик-экспресс» наконец-то появился на станции. Но свет его фар приближался на удивление медленно.

— Никогда! Все это было слишком странно. Я вернулась домой и рассказала обо всем отцу, опустив часть про сигарету. Я призналась, что прогуляла школу и что заметила, как моя мать шпионит на заднем дворе ресторана фастфуда. Папа посмотрел мне в глаза и сказал: «Она сумасшедшая, ты же знаешь. Абсолютно сумасшедшая».

Мы поднялись, чтобы зайти в поезд, затормозивший прямо перед нами. С громким шипением открылись двери. Я чувствовала себя этим поездом, уставшим от бесконечной дороги в никуда.

Подхватив наш багаж — типичное «не то» с точки зрения модного журнала, — мы запрыгнули в вагон и сели друг против друга. К сожалению, больше никого в вагоне не было, поэтому я не могла выяснить, где находится нужный нам терминал «Трансавиа». Но скоро должен был появиться контролер.

— Итак, — сказала я, когда поезд начал движение, — какова твоя вторая версия? Помимо хореи Хантингтона?

— Антиправительственное народное ополчение.

Я вытаращилась на нее.

— Ты что, правда так думаешь? Сейчас? В Питтсбурге?

— Она живет в этой коммуне защитниц окружающей среды и мужененавистниц и пишет книги о здоровой пище. Не удивлюсь, если она подалась в террористки.

— О Господи!

— Но это, конечно, в самом худшем случае.

— Ага… Эй, смотри! — Я устала, но попробовала придать голосу хотя бы видимость жизнерадостности, когда увидела индианку, которая внезапно появилась в дальнем конце, открыв дверь между вагонами. Соизмеряя свою скорость со скоростью вагона, одетая в сари леди шла по нашему неприветливому пристанищу. У нее ушло несколько минут, чтобы преодолеть расстояние от двери до наших мест. Она говорила по-английски достаточно хорошо и объяснила нам, что никогда не слышала о самолетах «Трансавиа», но она постарается выяснить что-нибудь о терминалах.

— Она не вернется, — сказала я, глядя, как контролер вставляет магнитную карточку в дверь, ведущую из нашего вагона дальше.

— Во всяком случае у нас будет тридцать минут для того, чтобы добраться до нужной двери, раз уж мы туда приедем. Может, на процедуру посадки нам хватит пяти минут?

Я рассмеялась. Меня охватила истерика, наполнив тело слабостью и сопровождающим ее предчувствием медвежьей болезни. По крайней мере, поезд набрал полную скорость и мы теперь больше не заперты в том сонном и вялом городишке.

— Ты в порядке? — спросила Алисия.

Продолжая смеяться, плакать и кивать, я умудрилась выдавить:

— Я еще никогда не опаздывала на самолеты.

— Что ж, может, благодаря тебе нам повезет. Бывает, когда вылет задерживают из-за срочного ремонта.

— Ремонта? Господи, может, и так. — Я промокнула глаза, собираясь с мыслями. Я ничего не могла поделать с возникшим перед глазами образом ремонтника, похожего на моего отца, который до сих пор предпочитает играться с проблемами, а не устранять их.

— Мы должны успеть, — сказала Алисия с неожиданно вернувшейся надеждой. — Я не могу так просто это бросить.

— Конечно… Ну, если самолет исправен… — сказала я, отмахиваясь от мысли о механике, залепляющем мотор самолета изолентой.

— Роксана должна знать. Она наверняка знает, что произошло с мамой.

— Потому что она медиум?

— Потому что они родственницы! И потому, что до своего побега Роксана была очень близка с мамой.

— Но почему она украла Ди? — поинтересовалась я. — Она не боялась, что ее объявят в розыск?

— Мой дядя Гейб влюбился в другую женщину. Роксана не могла с этим смириться.

— Он женился на другой?

— В конце концов они оба развелись. Роксана даже мысли не допускала, что ей придется делить дочь с человеком, которого она все еще любит, но который больше не любит ее. Она много чего перепробовала, но сработало только одно — они вместе с Ди уехали в Англию.

— Неужели ей позволили остаться там без визы?

— А она вышла замуж, как только приехала.

— Ты серьезно? И как ей это удалось?

— За год до этого Роксане сделал предложение Клайд, британский актер, с которым она познакомилась еще в Нью-Йорке. Она приняла решение стать его женой просто из мести. А такие вещи редко приносят счастье.

— Ага! — воскликнула я, подумав, что, наверное, ошибалась, считая сценарии мыльных опер полной чепухой.

Алисия поняла мою реакцию.

— Я чувствую себя немного неловко, раскрывая все психопатологии моей семьи.

— Забавно, что ты считаешь эту женщину частью своей семьи, — ответила я. — Она же украла твою кузину. И твой дядя наверняка был вне себя.

— Ди уже большая девочка. Она могла вернуться, как только ей исполнилось восемнадцать. Но она этого не сделала.

— И она даже не знает о том, что ее отец… — Я не смогла продолжить. Если для меня мама все еще жива, то Алисия, вероятно, тоже не могла смириться со смертью дяди.

Алисия покачала головой, ее лицо приобрело грустное выражение, а моя собственная нервная система, похоже, решила составить ей в этом компанию.

— Ой-ой, — сказала она, сглотнув, и опустила ноги на пол.

— Что «ой-ой»? — спросила я, хотя тоже это почувствовала. Поезд снова замедлял ход.

— Завяжи шнурки и приготовься бежать, — приказным тоном произнесла Алисия. — Мы в Гейтвике.

Глава 9

Хироманты

Философская ладонь: для этой ладони характерны худые пальцы, длинные и тонкие, с ярко выраженными суставами и удлиненными ногтями. Люди с таким типом ладони, как правило, студенты… Такие люди во всем любят тайны.

Библиотека здоровья, 1927

Высокие и узкие дома Амстердама были похожи на голливудские декорации, расставленные вдоль мощеной мостовой. Деревянные лодки, покачивающиеся у берегов канала, казались бутафорскими, а серые тучи над головой завершали сюрреалистическую картину. Создавалось впечатление, что даже трамваи ездили здесь, повинуясь приказу невидимого режиссера: «Мотор!»

— Так вот он какой, Амстердам, — произнесла я, поворачиваясь к Алисии, когда мы попали под слепой дождик.

Еще прошлой ночью я не была уверена, что затея Алисии осуществится. Но этим утром мы вышли на пустынной железнодорожной станции Монкеспоорк и, пройдя через подземный переход, разрисованный граффити, остановились чуть поодаль от поразительно темной личности, курившей сигарету. (К сожалению, в поезде, идущем в Нидерланды от авиапорта Счипхол, не было человека, который бы подобно одетой в сари женщине, все-таки вернувшейся и объяснившей, как можно добраться до терминала трансавиационной компании, мог подсказать нам, как добраться до отеля.) Алисия с любопытством изучала все вокруг, как будто на расписанном краской цементе были картины великих нидерландских мастеров, а потом потащила свой чемодан к темной личности, решив все-таки выяснить дорогу. Я осталась на месте, с рюкзаком за спиной и пакетами с продуктами в руках, балансируя ими, как Фемида — чашами весов. Ей что, никогда не говорили, что с незнакомыми плохими мальчиками лучше не разговаривать? И не я ли предупреждала ее, что все такси остались на Центральном вокзале?

Зловещий незнакомец не знал английского и, похоже, абсолютно не понимал, о чем говорит ему Алисия, которая старалась жестами объяснить, что нам нужен отель «Ханс Бринкер». Я, кстати, тоже не понимала, но очень удивилась, когда он, докурив свою сигарету, решил проводить нас на темную улицу, практически пустую, если не считать двух неясных теней на автобусной станции.

— Видишь этих парней через дорогу? — спросила Алисия. — Бандиты. Это бандиты, Холли. Но они нас не тронут, пока мы в его компании. — Она показала на нашего спутника, затянутого в кожу.

Я огляделась по сторонам и увидела, что дома впереди темные и тихие, а освещают их только мигалки полицейских машин. Похоже, мы оказались неподалеку от места недавней перестрелки.

— А я думала, что Амстердам будет похож на Венецию, — пробормотала я и, чуть понизив голос, добавила: — Тебе очень хочется катить эту штуку?

Я могла и не шептать — наш мрачный спутник все равно ничего не слышал из-за грохота, поднятого колесиками ее чемодана.

— А какая разница, качу я его или несу? — спросила Алисия. — Нас все равно могут ограбить.

Вероятно, незнакомец все-таки понял жесты Алисии касательно отеля и привел нас прямо к зданию. Он даже указал на вход. Мы от души поблагодарили его, но он зашел вслед за нами в фойе и ждал, пока мы зарегистрируемся. Он бы и в лифт за нами последовал, если бы Алисия наконец не догадалась, что парень ждет платы за свои услуги. Я позволила ей заплатить самой, поскольку считала, что это лишь маленькая компенсация за то, что нас могли убить.


Накануне Алисия говорила, что заказала нам места в настоящем отеле, но на самом деле «Ханс Бринкер» оказался молодежной турбазой. Почистив зубы в общей ванной и попытавшись заснуть в захламленной комнате, полной двухъярусных кроватей с другими женщинами, я была готова сбежать отсюда уже утром. В кафетерии турбазы нам предложили завтрак: кофе и мюсли, хотя я, честно говоря, ожидала овсянку. Затем Алисия засунула свою пижаму и туалетные принадлежности в мой рюкзак и закрыла остальные вещи в кладовой фойе, навесив на дверь огромный замок. После завтрака мы решили погулять по центру Амстердама, где сейчас и находились. Только теперь я почувствовала, что день будет куда лучше предыдущей ночи. Сегодня мы найдем Роксану.

Алисия не отвлекалась, внимательно изучая карту. До этого она посоветовала мне искать указатель «Лейдсплаат», и я, не теряя надежды, принялась вглядываться в названия перекрестков и каналов.

— Это над кафетерием, ты так сказала?

— Так сказала Ди. Это кофейня «Скай Фиш». — Алисия смахнула дождевые капли со своей карты.

Амстердам очень красив даже под дождем, решила я, наблюдая за снующими повсюду велосипедистами, которые рассекали своими шинами лужи, превращая их в прозрачные водные веера. Молодые люди были одеты в джинсы и жакеты, заляпанные грязью, и щелкали по звонкам, заставляя их звучать подобно пению жизнерадостных птиц. Я и сама чувствовала себя жизнерадостной.

— А там не будет вывески в виде раскрытой ладони? Огромной такой ладони? — спросила я, едва не пропустив нужный нам указатель.

— Там должен быть просто флажок с рыбой, покрытой звездочками, — пояснила Алисия. — Я же тебе говорила: Роксане не нужна реклама.

На флаге, развевающемся чуть впереди, была нарисована синяя рыбка с белыми пятнышками. Она напоминала формочку для печенья, с помощью которой вырезали кусочек звездного неба. Поверх нее шли слова: «Татуировки и предсказания! Второй этаж».

Вывеска висела на углу каменного здания, часть которого занимал тайский ресторан, а напротив располагался букинистический магазин под названием «Запретные книги сестры Бетти», вероятно принадлежащий бывшей монашке или же английской сиделке.

Сквозь окно «Скай Фиш» лился теплый желтый свет, были видны люди, склонившиеся над громадными кружками с кофе. По сравнению со «Скай Фиш» старые добрые забегаловки «Старбакс»[21] казались образцом почти операционной чистоты.

Я показала на мокрый от дождя флаг, с которого капало, и сказала:

— Думаю, эта реклама ей не очень нравится.

— Должно быть, новый менеджмент. Роксана обижается, если люди называют ее предсказательницей судьбы или гадалкой. Она медиум международного уровня. Поверь, об этом она сообщит тебе на десятой минуте знакомства.

— Ну… — Я медлила. — А ты не хочешь сначала выпить кофе? Или сразу пойдем на второй этаж?

— Ты же знаешь, что в таких кофейнях люди курят марихуану, верно?

Возникла пауза. Странное сочетание «я знаю» и «я так и знала» сорвалось с моих губ каким-то мяуканьем.

— Ага. Значит, знала. — Алисия кивнула мне. — Пошли.

Густой, задымленный воздух «Скай Фиш» пах мокрыми осенними листьями. Красноволосая девушка, как-то умудрившаяся нацепить на коротенькую стрижку двадцать заколок, смотрела фильм по телевизору, который стоял в углу. Официантка показала нам лестницу, ведущую на второй этаж, а потом принялась объяснять группе обкуренных американцев, что, если они хотят выкурить здесь хоть одну самокрутку, им следует для начала заказать кофе.

Комната, расположенная в конце лестничного пролета, встретила нас светом и звоном колокольчиков. На светлом дубовом полу ничего не было, кроме стеклянной витрины с множеством рисунков для татуировок. Из динамика на стене лилась психоделическая музыка, она пульсировала в такт смене цветов вращающегося оптокинетического барабана, который почему-то был установлен на стеклянной витрине, — там, где в ювелирных магазинах обычно ставят зеркало.

Из другой комнаты появился молодой мужчина. Его белые волосы были уложены с помощью геля в отдельные торчащие прядки, имитирующие, видимо, кактус. Из-за черной облегающей водолазки его запавшие щеки казались еще более ввалившимися.

— С вас сорок два гульдена, если хотите узнать свою судьбу, — сказал «кактус» на прекрасном английском.

— Мы пришли повидаться с Роксаной, — объяснила Алисия.

— С Роксаной… Ее да-а-ав-но нет. Девочке пришлось сбежа-а-а-ать. — Для наглядности он сделал пальцами человечков и промчался ими по столу.

— То есть как сбежать? — спросила Алисия.

— Вам знакомо слово «депортация»? Или слова «международный инцидент»? Ее выслали из страны.

— Что? Этого не может быть!

— Правильно! — воскликнул он, рассмеявшись. — Просто она с нами больше не работает. Потеряла свой дар. Нам на нее жаловались. — Он пожал костлявыми плечами. — Нам пришлось ее отпустить.

Алисия нахмурилась.

— Роксане не нравилось делить кабинет со студией татуировок, правда?

— Для нее это было отвратительно. Отвратительно. Как и та часть на вывеске, что говорит о предсказаниях, из-за которой мы выглядели как забегаловка. Знаете, Роксана с ее эстетическими вкусами… Она ведь читает энергии, а не предсказывает по заказу.

— Так она ушла, чтобы открыть собственное заведение, или уехала из Нидерландов?

— Чтобы открыть, конечно. Это же Роксана. Она решила основать свой маленький дуэт. Со всевозможной эстетикой. И работает теперь в собственном доме, живет на отшибе и никаких вывесок не использует. — Он особо подчеркнул слово «никаких». Затем парень понизил голос, нахмурился и добавил: — Вот вы мне и скажите, что это означает.

— Думаю, они уже готовы к возвращению в Англию, — произнесла я, чувствуя странное желание оправдать исчезновение Роксаны с амстердамской сцены.

— Ну, им и вправду лучше переехать. С такой-то доченькой… Роксане нужно вытащить ее отсюда как можно скорее.

Алисия нервно сглотнула.

— Кого, Ди?

Парень вытянул губы трубочкой и беззвучно присвистнул, закатив глаза. Закончив пантомиму, он щелкнул пальцами, чтобы привлечь наше внимание, и принял нормальный вид.

— Я нарисую вам карту.

— У меня есть одна, — сказала Алисия, подходя к нему поближе и раскладывая карту города на стойке.

— По этой карте вы ее не найдете, — ухмыльнувшись, заявил он. — Роксана, как обычно, живет в собственном мире.

У него ушло минут десять на то, чтобы закончить набросок нашего будущего пути и пририсовать все опознавательные знаки — деревья, ветряные мельницы и бродящих на поворотах коров. Ни одного названия улицы он не написал, но, судя по его карте, Роксана жила всего в трех милях от города. Как мы сможем заблудиться?

— А как я должна объяснить это таксисту? — спросила Алисия, изучая творение «кактуса». — Сказать: «Поверните за третьей плакучей ивой, которая растет за ветряной мельницей на другой стороне канала Киркестраат»?

— Таксисту? Это же велосипедная карта. Я понятия не имею, как туда ехать на машине, — состроив гримасу, сказал парень. — Хотите ехать на машине, купите себе настоящую карту.

— А-ага, спасибо, — неуверенно произнесла Алисия, складывая листок бумаги и пряча его в карман.

— Передайте ей, что Гай сказал: «Тебе не стоит надевать сегодня вечером это платье»! — крикнул он нам вслед. — Обязательно передайте!


Гай нарисовал хорошую карту. Мы давили на педали прокатных велосипедов, проезжая под дождем мимо зарослей тюльпанов и полей, на которых медленно вращали крыльями ветряные мельницы. Десять градусов тепла и холодные капли дождя на лице заставили меня почувствовать себя легкой и чистой.

— А ведь если вспомнить песню Полис… — начала Алисия, высунув нос из-под глубокого капюшона своего черного пончо. — Он назвал мою тетю шлюхой?

— А может, ему просто нравится песня «Роксана», — сказала я, отворачиваясь от нее, чтобы не засмеяться над теми нарядами, что мы взяли напрокат на велосипедной площадке. Мне было очень смешно, когда я увидела, что пончо здесь сдают напрокат, как костюмы на лыжном курорте.

— А почему он вел себя так, словно Ди слетела с катушек? — продолжила Алисия.

— Думаю, что скоро мы это выясним, — ответила я. Мы приближались к небольшому коттеджу, из трубы которого шел дым, а на переднем дворе паслись коровы.

— Ну как я им скажу про дядю Гейба? — выдавила Алисия после паузы.

Я крутила педали, думая о том, как бы смягчить плохую новость. Алисия молчала, и мы постепенно приближались к тому месту, где нас ждали родственники погибшего. Я не знала Гейба и Роксану. Все, что мне было известно, — это слова Алисии о том, как они любили, страдали и расстались. Однако мои мысли внезапно растворились в дожде, ветре и крутящихся педалях. Впервые за долгое время я отстранилась от плохих новостей. Да и от себя самой. Но я не могла сказать этого Алисии, которая все еще посматривала на меня в ожидании совета.

— А может, они уже знают, — предположила я, поскольку ничего больше в голову не приходило. — В конце концов, Роксана же медиум.

— Ага, это она так говорит, — вздохнула Алисия.

Мы проехали мимо кирпичного домика, во дворе которого небольшой человечек копался в палисаднике под дождем. Он помахал нам тяпкой, приветствуя.

— Ты это видела? — весело произнесла я. — Маленький человечек в желтых резиновых сапогах! Он возится со своими тюльпанами в желтых резиновых сапогах!

— Подожди, я, кажется, вижу мост.

Алисия показала на канал, к которому мы приближались, и арочную конструкцию из металлических перил, переброшенную через него.

— Господи, это почти что картина Ван Гога!

— А может, он сюда приезжал или что-то вроде того? — спросила я.

— Ван Гог? Ты что, шутишь? Он датчанин!

— А я думала, что он француз.

— Стыдно не знать, — с укоризной сказала Алисия. — Он, бесспорно, датчанин.

— Ты уверена? — скептически спросила я.


Она открыла дверь, когда мы только пытались припарковать велосипеды. Может, почувствовала наше приближение, а может, просто выглянула в окно, не знаю. Стоя на крыльце, Роксана, словно слепая, воскликнула:

— Неужели… Алисия?

— Роксана! — отозвалась та. — Нам нужно привязать велосипеды? Они прокатные!

— Ты не в Нью-Йорке, дорогая, — ответила Роксана.

— Конечно нет, — с неожиданной легкостью отозвалась Алисия. Она бросила свой велосипед, не привязав его цепью с замком, и помчалась к крыльцу, раскинув руки. В своем черном пончо она напоминала ворону в бреющем полете.

Я осталась на месте, затем подняла упавший велосипед и выудила из кустов отброшенную Алисией сумку. Чуть помедлив, я вытащила пакеты с продуктами из корзинки своего велосипеда и пошла к входной двери, возле которой после четырнадцатилетней разлуки обнимались тетя и племянница. Я чувствовала себя немного не в своей тарелке.

Роксана отступила в прихожую, давая нам пройти и спрятаться от дождя. Она вовсе не выглядела увешанной цацками цыганкой в бандане, какой я ее представляла. Ее шелковое красное платье было отделано золотым шитьем в виде листьев и распустившихся цветов, которые перетекали друг в друга, напоминая мне о том, как из гусеницы появляется бабочка.

— А это, должно быть?.. — спросила она, глядя на меня.

— О, это… — Похоже, у Алисии возникли затруднения с ответом.

— Холли, — представилась я.

— Холли, — согласилась Алисия.

— Привет, Холли, — дружелюбно сказала Роксана, пожимая мне руку. У нее были длинные черные волосы, отчего голубые глаза на смуглом лице производили невероятное впечатление. — Ух ты, вы привезли продукты из Америки! «Сейфуэй», ни больше ни меньше!

— О, просто… Просто я люблю определенную еду… — растерявшись, промямлила я, поскольку только сейчас подумала, зачем мне нужно было тащить с собой эти пакеты. — Вообще-то они из Англии, — добавила я, словно этот факт что-то менял.

— Алисия, ты так сильно осветлила волосы, — Роксана произнесла это таким тоном, что я и не поняла, то ли она иронизирует, то ли действительно удивлена. Хозяйка закрыла за нами дверь.


— Ди ждала вас, — сообщила Роксана, когда мы, очутившись в кухне, пили чай из изысканных тонкостенных чашек с синими цветами — китайский подарок от известного медиума Ольги Ворелл. В доме пахло, как на День благодарения, тепло и почти осязаемо на вкус. — Она вымачивала изюм в коньяке с тех пор, как поняла, что ты вот-вот появишься.

— Она ждала именно меня? — спросила Алисия. — Или просто кого-то из другого города?

— Она сказала, что тебя. Вообще-то Ди думала, что ты приедешь с… — Роксана кивнула в мою сторону, — со своей матерью, поскольку у твоей спутницы она рассмотрела рыжие волосы.

— Золотистые, — уточнила Алисия. — У нее золотистые волосы. Были, по крайней мере.

— А теперь какие? — спросила Роксана.

— Откуда я знаю.

— Как это откуда? Ты что, не видишься со своей матерью?

— Она в Орегоне.

— Боже милостивый, Алисия! Орегон находится в Америке! Съезди к ней. Я бы сама к ней поехала, но меня арестуют.

— Портленд может оказаться милым местечком, — сказала я, и Алисия бросила на меня испепеляющий взгляд. Я чувствовала себя Эдом, который подбил меня на эту сумасшедшую поездку.

Решив, что лучше держать рот на замке, я начала рассматривать кухню. На стене каллиграфическим почерком была написана цитата Ралфа Уолдо Эмерсона: «Как жаль, что в приличном обществе нельзя клясть и клясться! Нельзя ли окультурить колючий диалект моряков?» Над плитой висел призыв в рамочке: «Никаких добровольных извинений!» Затем шла распечатка слов Эмили Дикинсон[22]: «Они громко рассуждают о сокровенных вещах — и злят мою собаку…» Никакой собаки в доме я не заметила. Рядом с полочкой, уставленной китайским фарфором, висел детский рисунок, на котором была изображена девочка на слоне. Большой слон держал в хоботе букет воздушных шаров. Память о детстве Дианы?

— А почему вы вдруг решили, что нам с мамой понравится внезапный визит? — спросила Алисия, изучая чай в своей чашке. — После — сколько там? — четырнадцати лет?

— Ди считает, что с Гейбом что-то случилось. Он приходил к ней, чтобы попрощаться, — продолжила Роксана. Она не сводила глаз с Алисии, ждала, когда та наконец посмотрит на нее. Я тоже ждала.

Алисия только кивнула, не поднимая взгляда, потом спросила:

— Когда у нее было видение?

— В конце апреля или начале мая. С тех пор Ди его не видела. Но она уверена…

Роксана замолчала. Я уставилась в свою чашку, детально рассматривая ее содержимое.

— Да, он… там… один парень сошел с ума… — Алисия внезапно заплакала. — Дядя Гейб приехал повидать меня в Питтсбург. Он раньше никогда не приезжал. А в этот раз его пригласили читать лекции в Питтсбурге. Или он сам туда напросился, чтобы повидать меня и Бена, не знаю. Я сказала ему, что собираюсь замуж, и он хотел отпраздновать с нами это решение. Но у нас не получилось… — Она начала всхлипывать.

— О Боже, милая… О Боже… — Роксана подалась вперед и обняла Алисию Так они и застыли, пока Алисия не выплакалась у нее на плече. Роксана не проронила ни слезинки. Я тем временем пыталась устроить в чашке водоворот.

Наконец Алисия села прямо и высморкалась.

— Вот поэтому, наверное, я и оказалась здесь. Плюс я соскучилась по вам. Есть надежда на то, что вы теперь сможете вернуться в Штаты? — Она как-то неестественно рассмеялась, словно старалась заглушить рыдание.

— Вообще-то мы собирались вернуться в Англию, — сказала Роксана. — На следующей неделе.

— На следующей неделе? — Алисия подняла голову и осмотрелась вокруг. — А вы готовы?

Роксана выглядела удивленной.

— Психологически? Конечно.

Я хихикнула, чем привлекла к себе внимание.

— Холли, вы дружите…

— Не отвечай, Холли, — предупредила Алисия. — Она же медиум.

Роксана откинулась на спинку стула и начала изучать меня своими голубыми глазами, затененными темными ресницами. Затем она уставилась на Алисию и снова повернулась ко мне.

— Но я чувствую, что вы дружите, — произнесла она таким тоном, словно ждала от нас возражений.

— Как именно дружим? — спросила Алисия.

— Явно не по собственному выбору, — ответила Роксана. — А единственный тип людей, которые дружат не по собственному выбору… это семья.

Совершенно очевидно, что ей не понравилось то, что секунду назад произнес ее голос. Роксана вновь задумалась, так и не донеся чашку с чаем до рта.

«Она обручена с моим близнецом», — подумала я.

— Вы втянуты в конфликт… и втянул вас в него человек, которого вы обе любите… — Роксана отставила чашку.

Я таращилась на нее, но она на меня не смотрела.

— Ну… да, — подтвердила Алисия. — Я… обручена с ее братом.

— Обручена? — Роксана схватила Алисию за левую руку, ища кольцо, но Алисия не надела сегодня изумруд моей матери. Кстати, я ни разу не видела кольца с тех пор, как она появилась на пороге моей комнаты в общежитии. Неужели потеряла? Или оставила в сейфе отеля, в Англии? Не знаю. Единственное, чего я хотела, так это то, чтобы она вернула кольцо. Оно должно быть моим.

— Мы не назначили дату, — продолжила Алисия.

— Вы порвали, — обронила Роксана, и это не был вопрос.

— Не знаю, что мы сделали. Я ушла. Мне так трудно с ним. Он слишком много требует, и у него слишком много за плечами, чтобы все это принять. Мне правда нелегко.

Я была рада, что Роксана не стала копаться в груде объявленных комплексов Бена, а просто сказала:

— Возможно, у тебя за плечами не меньший груз и тебе мешает именно это.

— Может, и так. Не знаю, — скептически произнесла Алисия. — А что случилось с Ди? — перевела она разговор в другое русло.

— Ну, похоже, она собралась вернуться к учебе и получить степень по психологии.

— Как-то ты нерадостно говоришь об этом.

— О, это мои предубеждения, — объяснила Роксана. — Каждый раз сжимаюсь, услышав «клинический психолог», поскольку те, кого я видела, были немного ненормальными. — Должно быть, у меня на лице появилось недоуменное выражение, потому что Роксана, взглянув в мою сторону, поспешила уточнить: — Пустоголовыми шарлатанами.

— Роксана! — Алисия рассмеялась. — Ты же сама предсказательница!

— А ты как думаешь? — Роксана повернулась ко мне. — Я осознала себя медиумом еще до того, как мы сюда переехали. Алисия знает, что мне присвоили международную квалификацию, и намеренно оскорбляет меня.

— Так, мне нужно пописать, — пробормотала Алисия. Она поднялась из-за стола и вышла в коридор, даже не спросив, где здесь ванная.

— Первая дверь налево! — крикнула ей вслед Роксана.

Я почувствовала, что мне страшновато оставаться наедине с этой женщиной, хотя я не знала почему. Не то чтобы она могла украсть меня, как когда-то свою дочь…

— Так ты тоже репортер, как и Алисия, или нет? — спросила Роксана.

«А разве вы не знаете?» — хотела спросить я, но вместо этого услышала свой голос:

— Нет. Вообще-то я врач.

Внезапно комната показалась мне очень тесной, воздух очень горячим и захотелось сбежать.

— Твоя мама тоже была врачом?

Поперхнувшись последним глотком чая, я закашлялась. Я выкашливала диафрагму, а вместе с ней свой страх и неожиданную надежду, что Роксана, возможно, скажет мне то, чего я так давно хочу. То, чего я старалась добиться от «Ушедших» в тот день, когда притащила Бена в Чатокуа. Знает ли Роксана мою маму? С мамой все хорошо? А со мной? А с дядей Алисии? С нами все будет хорошо?

Вместо того чтобы ответить ей, я выпалила:

— А вы видите мой цвет?

Роксана замерла.

— Цвет? Ауру? Ну… конечно.

— И что это за цвет?

— Твой цвет… — Она помедлила мгновение. — Похоже, он желтый.

— А это плохо?

— Нет. Просто я не знаю, что это значит. Я принимаю очень противоречивую информацию. К тому же в последнее время все начали излучать желтый свет. Неяркий желтоватый оттенок. Я имела в виду, что этим видение и ограничивается.

— А почему вы не знали, что мы приедем? — спросила я.

— О, Ди знала. Ди знала и про Гейба. И знала, что вы приедете…

— Но вы ничего не почувствовали?

— Мой дар меня покинул, — с грустью произнесла Роксана. — Еще до начала интриг с новым менеджментом в «Скай Фиш».

— Алисия говорила, что ваш дар основывается на интуиции, — сказала я.

— О нет. Дар — это искусство и опыт в познавании вещей. Всплеск энергии. Мой дар основывается на Клиффорде.

Алисия вернулась из ванной. Ее лицо скривилось в гримасе, когда она услышала продолжение нашей дискуссии.

— О Боже, — простонала она, сползая по спинке своего стула.

Роксана подалась вперед и взяла ее за руку.

— Милая, я люблю тебя. Я так рада, что ты здесь.

Алисия скрестила руки на груди и, холодно посмотрев на нее, пожала плечами, но уголки ее губ поползли вверх.

— А что вы имели в виду, упомянув… упомянув Клиффорда? — спросила я с робкой улыбкой.

— Да, Клиффорд. Это мой духовный проводник, — объяснила Роксана. — У всех нас они есть. Просто нужно знать, как открыть свое сознание и настроиться на волну, на которой они с тобой говорят.

Роксана кивнула в сторону Алисии и добавила:

— Эта девочка тоже может стать медиумом, если захочет. Это у нас в крови. Все, что нужно, это быть внимательнее. Именно так я и поступаю. Я внимательно изучаю мир.

— И откуда ты знаешь, что его зовут Клиффорд? — с сомнением спросила Алисия.

— Он представился, — сказала Роксана.

— А вы можете по руке прочитать мое будущее? — поинтересовалась я, забыв, что Роксана не занимается предсказаниями на заказ.

— Я не могу предсказать твое будущее. Но я могу объяснить тебе, как я воспринимаю ту энергию, что мне откроется.

— Вы куда собрались? — внезапно разозлившись, требовательно спросила Алисия, когда увидела, что Роксана, встав из-за стола, поманила меня за собой.

— В другую комнату. Иногда мне нужно отгородиться от всего в маленьком пространстве, чтобы лучше прочитать человека.

— С каких это пор тебе понадобилось отгораживаться? Ты же рассказывала нам всю подноготную людей, просто идя по центру Манхэттена.

— Я сейчас не настолько сильна, как была тогда, — ответила Роксана. — Теперь мне требуется свет зажженной свечи и немного тишины.

— Ага, конечно. Давай, преврати это в представление, — пробурчала Алисия. — Как Джошуа Питер в своем телешоу.

Мы прошли по коридору в тускло освещенную гостиную, где несколько восточных ковров лежали один поверх другого, а каждая стена и все углы были заставлены различной мебелью — обычными столами, угловыми столиками, диванами, кушетками и лежанками. Роксана выбрала старомодный салонный диван, и мы опустились на него. Я протянула руку.

— Обе ладони, пожалуйста, — сказала Роксана. — Я не понимаю хиромантов, которые не читают обеих рук. Просто смешно не читать обе ладони.

Я неуверенно посмотрела на ее руки, сжимавшие мои ладони, и внезапно заметила маленькое поражение кожи на тыльной стороне запястья. Его не должно было там быть. Это выглядело как красный клещик, но не татуировка. Моя улыбка погасла.

Глаза Роксаны все еще были закрыты, но неплотно.

— Что ж, что у нас тут… что мне хочет сказать Клиффорд…

Я не сводила глаз с неровной красной точки, красной звездочки на ее руке.

— Во-первых, — начала Роксана, — ты неверно смотришь на вещи. Ты порвала с любовью ради жертвенности… и ты никогда раньше не видела влюбленных людей. Ты не знаешь, как они выглядят.

Интересно, можно ли мне возразить? Естественно, я видела влюбленных людей раньше.

— Ты видела других людей, которые, как ты считала, только думают, что они влюблены. А ты не хотела даже представлять себя влюбленной. Это пугает тебя. Ох… — она сказала это почти трагически. — Тебя бросили, когда ты была ребенком.

— Нет, не бросили, — возразила я, стараясь, чтобы это не прозвучало так возмущенно, как мне хотелось бы.

— Ты была отдалена от кого-то из родителей… Подожди-ка… — Она замерла на секунду. — Я чувствую целительный свет, который коснулся моих глаз.

Я задержала дыхание, забыв о странной родинке Роксаны. Мама! Я словно увидела ее. Увидела, как мы едем в ее зеленом «эм-джи» весенним днем и цветы магнолии сыплются дождем на дорогу, а она делает громче радио, из которого кричит Джексон Браун, и мы обе подхватываем: «Доктор, мои гла-а-а-за-а!»

— Купи себе новые очки. И почаще смотри по сторонам, — сказала Роксана.

— Фигуральные очки или настоящие новые линзы? — спросила я.

— Возможно, просто новые линзы, — согласилась она, подхватив мою мысль.

Я помедлила, вспомнив о Мэттью.

— Очки, как у Бадди Холли?

— Милая, я не могу увидеть некие специфические моменты. Я не офтальмолог.

В моей голове эхом зазвучал голос мамы: «Оптики помогут тебе найти оправу, оптометристы подберут стекла, но только офтальмологи занимаются хирургией».

Стало тихо. Роксана потерла большими пальцами мои ладони, словно решила сделать мне массаж кисти.

— О Боже! — внезапно воскликнула она, и ее глаза широко распахнулись. Что-то в невероятной голубизне ее глаз заставило меня ощутить, как в комнате становится светлее.

— Что-то плохое? — насторожилась я.

— Не знаю. — Она отпустила мои ладони и показала на красную точку на своем запястье. — Ты волновалась из-за этого.

— О! — Я была удивлена. — Ну, просто… у вас это осталось с тех пор, как вы были беременны?

— Когда я носила Ди, двадцать пять лет назад? Боже, нет. Это недавно. Появилось в прошлом году.

Я потянулась к ее руке и нажала на пятнышко, чтобы посмотреть, как оно бледнеет по центру.

— У вас много таких?

Она подтянула рукав своего расшитого золотом платья, и я увидела россыпь пятнышек, поднимавшихся вверх по ее руке.

— Только на правой руке и плече, слева их нет, — ответила Роксана.

Созвездие пятнышек располагалось вдоль главной вены.

— Вы пьете? — спросила я.

Она ответила, что когда-то пила, в те времена, когда у нее еще была общественная жизнь. Теперь даже не держит вина в доме.

— Если не считать коньяка. Но мы его используем только для вымачивания изюма.

Я не поняла, для чего это нужно.

— Вы замечали, что быстро устаете? Или теряете вес?

— Я всегда уставала. И потеряла… не больше семи килограммов.

Я взяла ее руки в свои, чтобы рассмотреть получше. Я не увидела эритемы[23] на ладонях, не увидела признаков расслоения и пожелтения ногтей, что свидетельствовало бы о печеночной недостаточности, но линии ладони были очень бледными и нечетко выраженными, что свидетельствовало об анемии.

— Можно мне… — спросила я и протянула руку, чтобы рассмотреть слизистую оболочку глаза, которая оказалась почти белой, а белок глаза слегка желтоватый. Свет был слишком слабым, чтобы можно было сказать наверняка.

— У вас может быть желтуха. Трудно пока определить.

— Желтуха, — повторила Роксана. — Думаешь, этим и объясняется то, что я вижу все в желтом свете?

— Я не знаю, какое отношение к болезни может иметь ваше видение, но вполне вероятно, что болезнь на него повлияла, — признала я. — У вас в последнее время случались кровотечения из носа?

— Да! Кровь из носа! — заинтересованно выпалила Роксана, словно мы с ней играли в игру и я только что выиграла приз за догадливость. — В последние две недели, я бы сказала. А сколько раз?

Роксана, похоже, ждала, чтобы я назвала правильную цифру.

— Три? — предположила я. — Три случая кровотечения?

— Именно! — Она хлопнула меня по колену. — Я же сказала, что каждый может воспользоваться своим даром.

— Я просто наугад назвала цифру…

— А разве неудивительно, сколько всего ты можешь сказать о жизни человека, всего лишь посмотрев на него в течение минуты? — продолжала Роксана.

— Я догадалась, что три… — Я с трудом противостояла ее магнетическому напору. Она не хочет слушать о том, что это может быть серьезно, не хочет, чтобы я посоветовала ей обратиться к доктору. Она все знает сама. — Да, — продолжила я. — Это удивительно. Это почти страшно.

— Эй? Мам? — раздался женский голос из кухни. — Кто у нас? Ты проверяла индейку?

— Иду, иду! — откликнулась Роксана, с энтузиазмом вскакивая с дивана и таща меня за собой по коридору. Наш разговор внезапно завершился.

В кухне Алисии не оказалось. Вместо нее там была Ди, которая копалась в содержимом моих пакетов из «Сейфуэй» и выглядела очень удивленной.

— Это что за продзапас? — изумилась она, поставив на стол коробку с моим обезжиренным печеньем, и тут заметила меня. — Ой! — воскликнула она.

— Это мои…

— Стоп! Никто не говорит ни слова! — Роксана подняла руку, призывая к молчанию меня и свою дочь. Затем она обернулась ко мне: — А теперь скажи, что ты видишь.

— Невооруженным глазом? — помедлив, уточнила я. У Ди были очень темные волосы, закрученные в дреды, чудесная кожа, и выглядела она лет на шестнадцать, хотя я знала, что ей двадцать пять.

— Невооруженным глазом, — согласилась Роксана, и в ее глазах загорелся дьявольский огонь.

Понятно, что таково ее чувство юмора.

— Она беременна, — сказала я.

И это было еще преуменьшением. Живот Ди так выпирал из комбинезона, что она выглядела клоуном, готовым выпустить на волю множество воздушных шаров.

— Я имею в виду, можешь ли ты сказать, что это здоровый ребенок?

— А вы можете сказать, что это будет здоровый ребенок? — спросила я. — Я могу сказать, что сама Диана выглядит здоровой.

— Я Диотима, — произнесла Ди тихим голосом, который подходил ее классической красоте. — Меня зовут Диотима, как мудрую женщину из Мантинеи.

— Дань увлечению Сократом, — пояснила Роксана.

— Его учительница в искусстве любви, — добавила Диотима.

Конечно же, ее звали Диотима. Несмотря на беременность, было что-то такое в ее невысокой фигурке, что создавало впечатление, будто она держит щит, а на ее темных дредах возлежит диадема.

Я собиралась представиться как будущая невестка ее кузины, но прежде чем я открыла рот, от дверей донесся голос Алисии, взявшей такую высокую ноту, которой я от нее никак не ожидала.

— Ты беременна! — завопила она.

— Ты блондинка! — закричала в ответ Диотима.

Глава 10

Задержки при беременности

Четыре или пять секунд не кажутся длинной паузой, но и ее достаточно, чтобы наивный интервьюер занервничал… Опытные интервьюеры выдерживают двадцатисекундную паузу, прежде чем перейти к вопросам о предыдущем лишении свободы, сексуальных предпочтениях и иных табу…

Искусство и наука диагностики у постели больного

— Никогда не забуду тот день, когда мы впервые встретились с Гейбом, — говорила Роксана, когда мы закончили обедать.

Как оказалось, вымоченный в коньяке изюм не был компонентом какого-нибудь вудуистского зелья, он использовался как часть гарнира к приготовленной Диотимой индейке — великолепной смеси из кукурузного хлеба, колбасок, яблок и размоченных изюминок. Встретив нас как гостей на День благодарения, она приготовила индейку, облитую маслом, а на второе подала печеный картофель, посыпанный сыром чеддер, и дополнял это изобилие винегрет из яблок, сидра и бекона.

— Я думала, что оказываю услугу твоей матери, Алисия. А получилось свидание вслепую на станции «Пенн» в Нью-Йорке. Мэдди нужен был кто-то, чтобы встретить ее брата на станции, поскольку она не успевала отпроситься с работы. Мне и в голову не приходило, что эта встреча была специально подстроена. Помню, я тогда просто подумала: «Он что, никогда не слышал о такси?»

— А как вы узнали друг друга, если раньше никогда не встречались? — спросила я.

— Мы оба должны были держать в руках по фрукту. Я принесла апельсин и стояла под часами, подбрасывая его в руке. Я пыталась казаться беззаботной и легкомысленной и, естественно, уронила апельсин, так что пришлось шарить по полу, пытаясь найти, куда он закатился. А как только я снова выпрямилась, увидела его — высокого, темноволосого, чисто выбритого, сходящего с эскалатора. Наши глаза встретились, и он помахал мне бананом.

Ди улыбнулась. Это история любви ее родителей, поняла я. Та тема, которую здесь лучше было бы не затрагивать. Хотя, с другой стороны, услышав новость о смерти отца, Ди приняла ее на удивление спокойно. Она даже не плакала, как будто в сообщении о смерти для нее не было ничего грустного. Интересно, это потому, что у молодой женщины есть дар видеть умерших людей живыми? Даже если Ди не может дотронуться до отца, для нее он, вероятно, сейчас ближе, чем когда-либо раньше. Слушая мать, Ди как ни в чем не бывало продолжала готовить. Я же продолжала есть, и не только из вежливости или смущения, вызванного тем, что меня угораздило притащить с собой продукты из «Сейфуэй». Еще несколько дней назад я не могла себе представить, что буду сидеть за этим столом и намазывать джем на привезенный с собой зачерствевший французский батон. Я хотела слушать истории и хотела быть частью общей радостной встречи.

— Мне все еще не верится, что вы дружили с моей матерью, — сказала Алисия.

— Ну, это было давно, милая, еще до того, как она сошла с ума, — ответила Роксана.

— Помнишь ту поездку в Большой Каньон? — вставила Ди, внезапно оживившись. — Тетя Мэдди тогда неплохо повеселилась.

— Боже, я никогда не забуду, как она села за руль и проехала насквозь лагерь виннебаго[24]. Она гоняла трейлер по их лагерю и при этом все время сигналила, — говорила Роксана, промокая выступившие от смеха слезы.

— А на нас дождем падали электроприборы, — добавила Алисия.

— Наверное, именно поэтому их не берут с собой в кемпинг, — сказала Ди.

— Мне на голову свалился тостер! — эхом откликнулась Алисия, и они все трое зашлись в истерическом смехе.

Я хихикнула, глядя, как они веселятся, и проверила салатницу, надеясь еще что-нибудь съесть. Нашлись два листика латука и кусочек бекона. Я наколола бекон на вилку.

— Боже, мы что, уже закончили? — Алисия наконец успокоилась, когда Ди встала и начала убирать со стола.

Свободной рукой она потянулась к салатнице, и я положила вилку на стол.

— В меня больше не помещается.

— Надеюсь, ты оставила место для бананового пирога с кремом? — спросила Ди.

— Бананового пирога с кремом? — словно пьяная, повторила я, чувствуя себя заторможенной. — Ого.

— Значит, это был плод любви или что-то иное? — поинтересовалась Алисия. Она отдыхала, облокотившись на муслиновую скатерть, закапанную маслом и усыпанную крошками.

Ди пустила воду в наполненную тарелками раковину и лишь после этого поняла, что вопрос адресован ей.

— Плод любви? — спросила она. — Этот обед? Или пирог?

— Этот ребенок! — Алисия показала на ее живот, обтянутый джинсами.

— Это плод совместной ошибки, — отрезала Роксана. Ее реплика заставила меня задуматься: а верит ли она вообще в любовь, если отзывается о ней с таким презрением? И неужели я всегда так осторожна лишь потому, что боюсь отказа?

— Если Ди сказала, что это любовь, значит, так и было, — возразила Алисия.

Мы смотрели, как Ди выключает воду и идет к холодильнику, чтобы достать банку растворимого кофе.

— Конечно, так и было, — просто сказала она.

— И что же такое любовь? — спросила я, и это прозвучало слегка неразборчиво из-за жирного послевкусия во рту. Я думала о Мэттью Холемби и о том, что Роксана посоветовала мне очки, как у Бадди Холли. Могу ли я пройти мимо любви, не разглядев ее? И как можно узнать о статистически выдающихся отношениях, если не заводить вообще никаких отношений? Интересно. Неужели я умудрилась принять нулевую гипотезу, даже не начиная исследований?

Диотима перестала отмерять ложечкой кофе в кофеварку.

— Согласно Платону, Любовь — это сын Зевса и Бедности, рожденный в один день с Афродитой. Именно поэтому Любовь всегда стремится к красоте и всегда остается силой, несмотря на пережитые лишения. Любовь не красива и не ужасна, это просто посредник между всем на свете. Любовь помогает смертным говорить с бессмертными.

— А кто отец? — не унималась Алисия.

— Винсент Ван Гог, — сказала Роксана.

— Мам! — попросила Ди, наливая воду в кофеварку.

— Его звали Винсент? — спросила Роксана.

— Да, — ответила Ди.

— И разве он не самопровозглашенный художник? — продолжала Роксана, показывая на картину, висящую на дальней стене, ту самую, где девочка едет на слоне с букетом воздушных шариков, растущих из хобота.

Ди вздохнула и захлопнула крышку кофеварки чуть резче, чем следовало бы.

— Ты прекрасно знаешь, что его зовут Винсент Оорспронг.

— Ну да. Винсент Маленький Член.

— «Оорспронг» значит «маленькая весна»! — закричала Ди.

— Я перепутала, — с притворной виноватостью признала Роксана. — Кстати, хочу тебе сказать… Я не знала, что Ван Гог датчанин. Всегда думала, что он из Орли.

Она посмотрела на меня и подмигнула.


Пока кофеварка фильтровала кофе, я наблюдала за Ди, взбивающей крем для бананового пирога: меренгу из яичных белков, ванили, сливок, щепотки соли и чашки сахара. Поскольку электрический миксер был сломан, Ди старалась как могла, вручную взбивая липкую массу в облако пены.

— Насчет нашей семьи, — сказала Алисия со своего места за столом. Она, как и Роксана, мало интересовалась процессом приготовления пирога. — У нас есть семейная история о том, кто смешно танцевал?

— Я могу вспомнить только Гейба. У него абсолютно отсутствовало чувство ритма. Он был ужасным танцором. И вообще, он был хоть и ненамного, но хуже твоей матери.

— А он когда-нибудь начинал танцевать неосознанно?

— Да уж, эти движения осознанными не назовешь, — сказала Роксана. — Ты точно не из семьи танцоров, милая.

Диотима подняла взгляд от предмета своих бешеных усилий.

— Кое-кто из нас танцует. И даже бальные танцы.

— Это ты взяла от меня, детка, — довольно усмехнувшись, заметила Роксана.

До тех пор пока Алисия не упомянула о танцах, я совсем забыла о ее страхе перед хореей Хантингтона, которой может болеть ее мать. Теперь я была готова вернуться хоть к бальным танцам, хоть к Винсенту Оорспронгу.

— А мама… она ненавидела правительство? — спросила Алисия.

— Мэдди? Ну, она была не в восторге от республиканцев, если ты об этом, — ответила Роксана.

Алисия отодвинулась от стола.

— Вообще-то у меня есть некоторые догадки.

— Насчет республиканцев?

— Насчет мамы! Я однажды приехала к ней в Орегон, в коммуну, — начала Алисия. — И больше никогда не захочу туда вернуться. Она живет с какими-то сумасшедшими женщинами, у каждой из которых наверняка было не одно нервное расстройство, прежде чем они решили переехать туда, бросив мужей и детей. Однажды ночью я проснулась от голода и спустилась вниз, решив перекусить. Было три часа ночи, а мама стояла в гостиной, включая и выключая свет. Сначала я подумала, что она страдает лунатизмом, но Мэдди прекрасно понимала, что делает. Она сказала, что заметила, как соседи мигают светом в своей гостиной, и решила с ними пообщаться, хотя и не знала азбуки Морзе. Единственные соседи жили в нескольких милях от ее дома, но, когда я посмотрела в окно, стало понятно, что мама не врет. В доме на холме действительно мигал свет.

Ди залила меренгу в форму для пирога, добавила бананы, отправила форму в духовку и выставила необходимую для выпечки температуру. Я присела рядом, ожидая, когда пирог зарумянится.

— Алисия, по поводу твоих теорий… — попыталась остановить ее Роксана.

— Потом мама сказала: «Давай сменим частоту и посмотрим, как они отреагируют». Она мигнула светом трижды, и ей ответили три раза.

— Алисия, ты знаешь…

— Вот я и думаю, что это может означать? Кто перемигивается светом в гостиной посреди ночи только для того, чтобы развлечься? Разве что те самые люди, которые делают бомбы и оставляют их под мостами, или в высотных зданиях, или в…

— Мэдди когда-нибудь говорила тебе о том, что она лесбиянка? — перебила Роксана.

— Что?.. — Алисия застыла в изумлении.

Ди перестала протирать стол.

— О чем ты говоришь? — Алисия напряженно смотрела на Роксану.

— О твоей матери. Мэдди гомосексуальна!

— И когда это с ней случилось?

— Она всегда была такой.

Кофе был готов, из-под крышки вырывался пар. Ди начала расставлять на столе чашки и блюдца, стараясь делать это бесшумно.

— Она знала это, когда выходила замуж за моего отца? — спросила Алисия.

— У нее был серьезный роман с женщиной до того, как она познакомилась с Фрэнком. Но она сказала, что хотела бы вести более традиционную жизнь.

— Ага. И устроила мне вот это, — пробормотала Алисия.

— Она старалась любить твоего отца. Но они не очень подходили друг другу. Твоя мать, несмотря на взбалмошность, великолепная поэтесса. А Фрэнк никогда не признавал ее таланта. Он просто занимался зарабатыванием денег. Звучит так, словно я обвиняю его. Но на самом деле все иначе. Он хороший человек, и у него были серьезные намерения. Но он… — Роксана открыла рот, чтобы добавить что-то, но внезапно передумала. — Ты, кажется, хотела о чем-то спросить.

Алисия пожала плечами.

— Нет.

— Хотела. Скажи мне, о чем ты хотела узнать.

Тишина длилась и длилась, становясь почти непереносимой. Мы словно застыли в пробке на красный свет. «Кто двинется первым? — подумала я. — И из-за кого эта пробка?»

Мне хотелось, чтобы Ди начала разливать кофе и достала пирог, и тогда Алисия не чувствовала бы себя обязанной продолжить разговор.

— Все-таки я не понимаю, — наконец вымолвила Алисия. — Почему мама в три часа ночи стояла в гостиной и мигала лампочкой?

— Милая, некоторых вещей я не могу объяснить.


— Я действительно беспокоюсь за твой желудок, — сказала Ди чуть позже. Она вернулась в гостиную с подушками и красными простынями в цветочек, неся все это на выпирающем животе. Похоже, она абсолютно нормально принимала новое состояние своего тела или просто привыкла к этому. Я смотрела, как она ловко раскладывает диван и застилает его простынями. Через пять минут Ди исчезла в поисках второго одеяла, а я скрутилась на не застеленном до конца диване в позе эмбриона, держась за живот.

— Мне так неудобно из-за твоего самочувствия, — сказала Ди, возвращаясь в комнату со стеганым ватным одеялом.

Мой желудочно-кишечный тракт, обычно прекрасно сбалансированный бактериями и пищеварительными ферментами, не мог справиться с чересчур обильным обедом, который я в него запихала. Раздутый закупоренным внутри газом, мой бунтующий кишечник выдавал такую перитонеальную боль, что мне не оставалось ничего другого, кроме как лежать, свернувшись калачиком.

— Это была прекрасная еда. — Я вздрогнула, сообразив, что Ди стоит надо мной с развернутой простыней. — Ой, я сейчас подвинусь…

Я медленно села, держась за живот, чтобы беременная женщина могла закончить стелить постель.

— Ты уверена, что не хочешь пепто-бисмола? — спросила Ди, встряхивая простыню, которая вздулась парусом, а потом медленно спланировала на поверхность дивана.

— Нет, нет. Мне скоро станет лучше, правда, — сказала я, делая неуверенную попытку заправить угол простыни. Удивительно, но для человека в ее положении, когда обязательно уменьшается емкость легких, Ди ни капли не задыхалась. Интересно, ездит ли она на велосипеде в Амстердам или они вместе с мамой занимаются йогой?

— Значит, это был Винсент Оорспронг, — сказала я.

— Мы расстались. — Ди бросила подушки поверх простыней.

— О!

— Больше месяца назад.

— О…

— Вот еще одеяла, если ты замерзнешь.

Она отвернулась в тот самый момент, когда меня скрутил очередной приступ боли, поэтому мои слова прозвучали скорее как стон, а не как вопрос:

— Кто… будет… принимать… твои роды?

Ди остановилась и медленно повернулась в мою сторону.

— Что?

— Кто… будет… принимать… Кто твой доктор? — глотнув воздуха, повторила я вопрос. Мой живот издал странный звук, похожий на шорох волны, набежавшей на берег.

— У меня нет врача. Тебя что, тошнит? — обеспокоенно спросила Ди. Она даже потянулась за мусорной корзиной.

— Я в порядке. Я правда в порядке, — сказала я, вздрогнув. — А когда твой срок?

— Рожать? — Ди задумчиво посмотрела на свой живот. — Не знаю.

— Как не знаешь? — воскликнула я, не веря собственным ушам. — Когда у тебя была последняя менструация?

Ди посмотрела на меня и засмеялась, словно мои слова были чем-то неприличным.

— Я действительно понятия не имею!

И она оставила меня в одиночестве, а я заползла на диван, стараясь сдерживать газы и думая о том, что мои боли при метеоризме не могут сравниться с болью при родовых схватках. Как, черт возьми, Ди намеревается рожать этого ребенка? Хотелось бы знать.

Мои мысли переключились на маму, ведь ей за один раз пришлось рожать двоих детей. Я не могла понять, счастье это или проклятие.

В гостиную вошла Алисия, явно недовольная перспективой провести ночь на одном диване со мной. Выглядела она так, словно не хотела разговаривать, но не могла сдержаться.

— Здесь воняет, — заявила она.

— Прости, — пробормотала я. Я не была уверена, стоит ли спрашивать ее о том, все ли с ней в порядке, да и не знала, как заставить ее признаться, что не все. Вместо этого я продолжила разговор: — Я спросила у Ди, когда ей рожать, но она ответила, что не знает. Она выглядит так, словно может разрешиться в любой момент, но ей до этого даже дела нет!

— А-хха, — зевнула Алисия, как попало сгребая одеяла и заворачиваясь в них.

— Как ты думаешь, она вызовет повивальную бабку или решит лечь в больницу? — спросила я. — Она принимает витамины для беременных?

Спустя несколько секунд Алисия резко ответила:

— Понятия не имею.

— А как насчет Роксаны? Она сама обращается к врачам? Знаешь, я думаю, что ей следовало бы пройти обследование и сдать кое-какие анализы, чтобы проверить работу печени. И ультразвуковой…

— Мне насрать, — ответила Алисия, отворачиваясь к стене. — Моя мать лесбиянка.

Глава 11

История болезни

То, что преподносит вам пациент, является смесью слухов… косвенных намеков… легенд… преувеличений… и невозможностей.

И великое искусство составления правильной истории болезни состоит не в том, чтобы проигнорировать эти несуразности, а в том, чтобы понять их истинный смысл.

Оксфордский учебник клинической медицины

Воскресным вечером я вернулась с железнодорожной станции в тихий Парчмент-хаус. Полностью вымотанная, я свалилась на диван и потерла глаза, все еще думая об Алисии. Когда мы расставались с ней в Лондоне, она выскочила из такси и с такой силой хлопнула дверью, словно мы с ней дико разругались, а я об этом забыла.

— Доберешься отсюда сама? — спросила Алисия, вытаскивая ручку своего чемодана на колесиках.

— Ну да, конечно, но… Как насчет тебя?

— А что насчет меня? Я выяснила все, что хотела, — сказала она, и этот ее ответ сбил меня с толку, поскольку, как я поняла, Алисия до сих пор не разобралась в том, почему мать бросила ее.

— И теперь ты вернешься домой? — поинтересовалась я.

— Домой? Ха! Ни в коем случае! — Алисия зашагала прочь, дергая свой чемодан за ручку, как упрямого ребенка.

— Так куда… Что мне сказать Бену? — выпалила я, стараясь задержать ее. Я все еще не была уверена, почему меня беспокоит уход Алисии. До того как она появилась на пороге моей комнаты в общежитии, я была уверена, что прекрасно проживу за границей и в одиночестве. А теперь я чувствовала себя игрушкой-головоломкой, из которой вывалились и потерялись некоторые детали.

— Скажи ему, что я пошла по магазинам, — бросила на прощание Алисия и ушла, оставив меня расплачиваться с таксистом, а затем искать поезд, на котором нужно было добраться до станции Ватерлоо, а затем обратно в Винчестер. Странно было наблюдать, как Алисия исчезает в толпе людей, идущих по лондонской мостовой. У меня появилось ощущение, будто я никогда больше ее не увижу.

Было только четыре часа дня, и в общежитии, кроме меня, никого не оказалось. Тем не менее было слишком шумно для того, чтобы попытаться вздремнуть. Божьи коровки летели на свет ламп, носились под потолком, бились в стекло. Водопроводные трубы, прежде только клацавшие и издававшие странные низкие звуки, теперь перешли к необъяснимой тонкой и визгливой вибрации. Колокола кафедрального собора перекликались между собой, а чей-то автомобиль натужно ревел двигателем, взбираясь на холм.

«Может, оставив Алисию одну, я допустила ошибку? — думала я. — Что, если ей нужен кто-то — ее будущая невестка… или подруга? Господи, не дай ей наделать глупостей», — взмолилась я, переворачиваясь на другой бок и уставившись в стену. Я не знаю, почему меня пугали возможные действия Алисии. Ну пусть купит кожаные туфли за двести фунтов стерлингов, которые она не может себе позволить, или вульгарный шарф с рисунком из зеленых троянских коней, мне-то что? В следующее мгновение до меня с опозданием дошло, что впервые за минувший год я молилась Богу, а не маме.

Внезапно зазвонил телефон, потом снова, звук показался мне таким пронзительным и настойчивым, что я пулей вылетела из комнаты, словно это была пожарная сирена. Наверное, Алисия звонит мне из Лондона, чтобы рассказать о своем шикарном номере в дорогом отеле, где она отдыхает на огромной кровати в окружении сумок с новой одеждой и обувью — плодом яростной борьбы с депрессией.

— Холли? — раздался из трубки голос моего отца. — Это ты?

Мы не говорили с того самого короткого разговора на прошлой неделе, когда я звонила, чтобы сообщить ему и бабушке Еве, что нормально добралась. Я сказала отцу, что рада его слышать и что я только что вернулась из Нидерландов.

— Я познакомилась с тетей и кузиной Алисии, — сообщила я.

— Нидерланды? — спросил папа. — Ты же в Англии. И кто такая Алисия?

— Женщина, с которой живет Бен. Его невеста. Помнишь?

Я не обижалась на папу за его забывчивость. Я слишком долго обвиняла его в эмоциональной холодности и даже в паранойе, вызванной навязчивыми мыслями о том, что мама его никогда не любила, а также боязнью, что она не вернется, а если вернется, то уедет снова. Возможно, папа искал в забывчивости хоть какую-то защиту.

— А, эта Алисия, — медленно произнес папа. — Я не знал, что вы с ней настолько дружны.

— А мы и не дружны.

Я помолчала. В трубке пощелкивало, и мне показалось, что папа сейчас куда-то едет на машине. Но прежде чем я спросила, звонит ли он по мобильному, папа осведомился:

— Бен говорил тебе, что я купил яхту?

Интересно, как ему удается так легко перескакивать с одной темы на другую? Может, именно поэтому папа так любит звонить по мобильному из машины: он задумывается над чем-то не дольше, чем требуется светофору, чтобы включился зеленый свет.

— Нет, он… А что за яхта?

— Парусная шлюпка! И она абсолютно обветшала! — ответил папа. — Я сам собираюсь ее реставрировать. Тебе стоит на нее посмотреть. Выглядит она как Ноев ковчег.

В моей голове возник жуткий образ: животные — каждой твари по паре — тонут в деревянном ящике. Лай и ржание, кудахтанье и хрюканье становятся громче и громче, достигают крещендо и стихают, когда вода заливает их головы.

— Твоя бабушка, конечно же, не одобрила, — добавил папа.

— А ты сделал хоть что-нибудь, что она одобрила бы? — спросила я.

— Я женился на ее дочери, — после паузы ответил папа. — Она была не против.

— Но ты не был католиком, — заметила я.

— И все равно, мне кажется, что я ей нравлюсь, — задумчиво произнес он. — Я не вмешивался в их отношения. Я предпочитал, чтобы этим занимался кто-то другой.

— Что ты имеешь в виду? — В первый раз я услышала от отца нечто подобное. С тех пор как умерла мама, он казался замкнувшимся, зациклившимся на прошлом. Иногда я думала, что он хотел оживить давние события, размышляя над тем, что можно было бы в них исправить.

— Ева всегда говорила Сильвии, что и как нужно делать. А когда мы поженились, она стала командовать нами обоими. — Он невесело рассмеялся. — Я до сих пор не знаю, почему мы позволили ей стоять у руля практически во всем.

— Так это Ева придумала, что мама должна поступить в медицинскую школу?

— О нет, — уверенно ответил папа. — Это было решение твоей матери. Ева, как и я, не хотела, чтобы она уезжала. Она даже слетала на тот остров в один из уик-эндов и попыталась заставить Сильвию вернуться домой.

Я вспомнила письмо Саймона. Возможно, настоящей Сильвией была та, что выглядела невероятно испуганной, когда на лекции о работе сердца появился секретарь декана и сообщил, что приехала ее мать.

— Я не помню ни одного дня, когда бабушки и тебя не было бы с нами, — сказала я отцу. — Разве что в те выходные, когда ты оставил нас на ферме Греми Кэмпбелл. Помню, как она заставляла нас пить теплое козье молоко с вишневым пирогом без сахара.

— Да, были времена, — оживленно ответил папа, но его голос звучал немного наигранно.

— Но если ты так сильно хотел, чтобы мама вернулась, почему не слетал туда, чтобы забрать ее домой?

— Я пытался. В самом конце.

— Почему я этого не помню? — спросила я.

— Ты была маленькой. И с тобой была бабушка… Два чизбургера с картошкой фри и большую колу, — добавил отец, и только через несколько секунд я поняла, что он, видимо, подъехал к «Макдональдсу». — Да, «Мил Диал».

«Мил Диал»…

— Пап? — позвала я.

— Одну минутку, Холли. С другой стороны есть выезд? — прокричал он.

Выезд был, и папа вернулся к нашей беседе.

— Что ты говорила?

— Ты рассказывал, что произошло, когда ты решил съездить за мамой.

— Разве? Ну, она не очень обрадовалась, когда я появился там. И я тоже расстроился. Вообще-то, Холли, это не та тема, которую можно вспоминать с удовольствием. — Он грустно усмехнулся. — Забавно то, что у меня были все причины злиться, но именно твоя мама первой начинала кричать. И как всегда, не особо прислушивалась ко мне. Думаю, у меня еще есть четыре пенни.

— А ты не задумывался, что она злилась по той простой причине, что ты никогда не слушал ее?

— Ага, пожалуйста. Вы положили кетчуп в пакет?

— Ты не слушал ее! — повторила я, повысив голос.

— А что она говорила?

— Послушай меня!

— Кроме этого.

Наступила тишина, прерываемая жеванием и автомобильными сигналами, потом я сказала:

— Я не помню.

— Ну что ж, нас таких двое.


Повесив трубку, я поднялась на второй этаж и несколько раз прошлась туда-сюда по своей комнате — крошечной капсуле. Потом я решилась вновь вытащить из бумажника письмо Саймона. Мне почему-то хотелось перечитать его. Встречался ли папа с Саймоном Бергом в октябре 1983 года, когда приезжал на остров? Видел ли папа эту парочку? Внезапно я вспомнила, что письмо было написано за год до папиного приезда, когда мама пыталась порвать отношения с Саймоном.

В нашу последнюю ночь ты сказала, что все закончилось и что ради своих детей ты должна вернуться домой и попробовать возродить свой брак. Мне тогда показалось, что семейная жизнь у тебя разладилась давным-давно. Я думал, что твоя жизнь с человеком, которого ты больше не любишь, мало чем поможет твоим детям.

Должно быть, мама согласилась с Саймоном — или прислушалась к своему нормальному сердцебиению, — поскольку если у папы и была причина злиться, то лишь потому, что ее роман с Саймоном продолжался до самого вторжения в Гренаду. И только после этого она вынуждена была отправиться домой. Скорее всего, папа застал ее с Саймоном. Внезапно мне очень захотелось поговорить с кем-нибудь, кто знал правду, — возможно, с Джекси, а может, и с самим Саймоном. Но единственным свидетелем тех событий, номером которого я располагала, была моя бабушка.

Слушая гудки, я почувствовала, что непроизвольно сжалась, так как знала, что Ева почти всегда бежит к телефону, сбивая по пути лампы и переворачивая ковры. К счастью, она подняла трубку, ничего себе не сломав.

— Холли! — воскликнула она, на секунду обрадовавшись тому, что слышит меня, но тут же сменила тон: — Что произошло?

С бабушкой всегда трудно разговаривать, с ее точки зрения жизнь — это непрерывная череда проблем, которые нужно решать. Но в этот раз я испытала почти облегчение.

— Кем была Сильвия Беллинджер? — спросила я.

— О, милая, — вздохнув, сказала бабушка. — Ты что, уже забыла ее?

— Я помню Сильвию Кэмпбелл. Но я никогда не знала Сильвию Беллинджер.

— Она была прекрасна, — начала бабушка таким тоном, словно решила прочитать мне историю моей матери из сборника сказок. — Сильвия произносила торжественную речь на вручении дипломов в шестнадцать лет, потому что окончила школу, перескочив через два класса.

— Это я знаю, — прервала я бабушку, прежде чем она продолжила перечень маминых успехов в обучении. — Какой она была на острове?

Бабушка немного помолчала.

— В каком смысле? — уточнила она после паузы. — Сильвия была собой. Она была Сильвией.

Но она не могла быть Сильвией, поскольку Сильвия не ныряла с аквалангом, не взбиралась на вершины вулканов и не занималась любовью с человеком, который вовсе не мой отец.

— Когда ты туда ездила? — вместо этого спросила я.

Ева рассказала, что это было в феврале 1983 года. В сухой сезон. С отъезда моей матери прошло шесть недель.

— И на что это было похоже? — задала я следующий вопрос.

Ева вздохнула точно так же, как вздыхал мой отец, вспоминая о том, о чем не хочется вспоминать.

— Там было очень, очень мрачно. И жарко. Я помню длинные ряды тонких мертвых деревьев, стоявших вдоль дороги из аэропорта. Помню коров, которые паслись чуть в стороне от обочины; бедные животные выглядели больными, у них торчали ребра. А местные жители были черными. Я никогда не думала, что чернокожие могут быть настолько черными. Когда же я сказала об этом Сильвии, она очень рассердилась.

— Даже не представляю, почему она так отреагировала, — вставила я, думая о том, как описал мою бабушку Саймон. Женщина, «готовая играть в теннис, одетая в розовый купальник, с белыми волосами, уложенными в высокую прическу», была там явно не к месту.

— Сильвию очень разозлил тот мой визит, — продолжила бабушка. — Знаешь, мы всегда были близки, но в то время в наших отношениях появилась трещина. Она всегда была нежной, очень спокойной девочкой. А превратилась в новую, злобную Сильвию.

— И что же ее злило?

— Да все.

Я помолчала. Догадавшись, что бабушка не собирается продолжать, я спросила, встречалась ли она с мамиными друзьями.

Ева снова вздохнула.

— Да, там была эта девочка, Джекси. Почти неодетая. Весьма эксцентричная особа. И конечно же, был Виктор. С ним мы мило поболтали за обедом. Он знал все о политике, о школе и о том острове.

Бабушка вспомнила, что они ели — суп каллалу, который был очень похож на шпинат, — и как она уронила за обедом нож, а семь бродячих собак передрались, попытавшись его съесть.

— Сильвия говорила, что они так же вели себя, когда она уронила карандаш.

— А кого еще ты встретила? — спросила я.

— Там были гигант и какой-то азиат, — сказала бабушка, видимо имея в виду Тора и Эрнеста. Затем ее голос посуровел: — Еще там был какой-то еврейский парень.

— Саймон Берг? — спросила я.

— Как ты его назвала? Я забыла имя, — ответила она.

Но ты помнишь, что ела в тот день. И помнишь, что там было семь бродячих собак, а не шесть.

— Каким он был? — я не собиралась отступать.

— Скользкий, — с презрением произнесла она. Таким же тоном Ева говорила о Билле Клинтоне, словно президент однажды попытался ее соблазнить. — Он появился за обедом, — продолжила бабушка, рассказав, как Саймон прошел сквозь стаю дерущихся собак, чтобы подать ей руку. — «У вас такая прекрасная дочь, миссис Беллинджер», — произнес он с подчеркнутой чопорностью.

— С чего бы он вел себя так чопорно? — поинтересовалась я.

— Не знаю, но я не доверяла ему, — отрезала Ева, добавив, что, когда она спросила Сильвию о нем, моя мама стала очень раздражительной. — Сильвия сказала, что он не просто еврей, он наполовину индеец. Словно пыталась шокировать меня. «Индеец? — спросила я. — Разве он не знает о законе? Он мог бы поступить в любую школу в Штатах». Но он был не американским индейцем, как объяснила Сильвия, а индийским индейцем. «Индус!» — воскликнула я, а твоя мама поправила: «Нет, сикх». Когда я спросила: «А разве он не должен носить тюрбан?» — Сильвия съязвила, что он забыл дома свою ермолку, а потом возопила: «Господи, мама!» В первый раз я услышала, как твоя мать всуе упоминает Бога, — с грустью произнесла бабушка.

Они пообедали в отеле «Холидей Инн», где остановилась бабушка.

Ресторан выходил прямо к океану, на пляж Гранд-Анс. Освещенная пламенем свечей терраса была практически пустой, не считая обслуги; из большого динамика под потолком звучали лирические песни. Ева сказала, что моя мама очень рассердилась, когда она попросила «минеральную воду в бутылке, без газа». Сильвия тут же стала демонстративно пить газировку стаканами, словно хотела доказать, что она одна из местных.

Бабушка сообщила маме, что отец очень рассержен и хочет, чтобы она вернулась. Мама, разозлившись, ответила, что он знал, на что идет, когда они познакомились, и знал, что она всегда мечтала стать врачом. И когда они поженились, ее намерения не изменились. Так почему же теперь он ведет себя как тюремщик? И почему он сам не может приехать и поговорить с ней, а вместо этого посылает полномочного посла?

Ева напомнила ей о том, как занят ортопедической практикой мой отец.

— О, это я знаю, — с ехидством ответила мама.

Ева объяснила, что Уилл никогда не думал, что она уедет из страны ради учебы. Затем она напомнила, что у мамы двое детей и дом, которые нуждаются в ней.

— Она о нас забыла? — спросила я.

— Она не забыла, — ответила бабушка. — Просто Сильвия считала, что теперь очередь Уилла следить за делами. Она восемь лет отдала семье и хотела, чтобы он сделал хоть шаг к тому, чтобы стать настоящим отцом. Сильвия знала, что я появилась там, чтобы уговорить ее вернуться… К тому же… — Ева замолчала.

— Что? — спросила я.

— Ох. Сильвия была очень раздражена и злилась. Я никогда ее такой не видела. Она говорила страшные вещи.

Я ждала.

Наконец бабушка произнесла на одном дыхании:

— Она упрекала меня в том, что я вечно рвусь управлять ее жизнью, ее браком, что от нее ничего не зависит. Она даже сказала, что это я заставила ее рожать детей, когда она не поступила в медицинскую школу.

— А ты заставляла?

— Холли! Твоя мать всегда сама принимала решения!

— Она злилась на нас с Беном.

— Нет, Холли. Она любила вас. Просто Сильвия хотела всего и сразу. И отказывалась верить, что в жизни так не бывает. А когда ее не приняли в медицинскую школу, она еще более ожесточилась.

Я подумала о письме Саймона. О тебе ходили слухи еще до того, как появился я. Может, он слышал, что она бросила мужа и детей ради того, чтобы приехать сюда? Как я могла поверить, что ее исчезновение оправданно? И зачем я сделала ее призвание своим?

Бабушка рассказывала о том, как просила мою мать вернуться домой.

— Ты здесь в опасности, — говорила ей Ева. — Все эти люди вокруг — коммунисты.

Сильвия отвечала, что официант, скорее всего, пьяный и поэтому кажется Еве коммунистом.

Бабушка передала ей все, что услышала от Вездесущего Вика: что премьер-министр распустил последнее правительство, что со времени государственного переворота здесь не проводятся выборы и что Бишоп — «близкий друг» Фиделя Кастро.

Сильвия спросила, какое отношение к ней имеет Фидель Кастро. А как же ее мечты?

Ева ответила, что следовать мечтам — это прекрасно, но вполне реально добиваться всего дома, что она может еще несколько раз попробовать поступить в медицинский университет Мэриленда. Однако все ее аргументы злили Сильвию еще больше, она даже расплакалась. Ева потянулась через стол, взяла ее за руку и посоветовала не волноваться. «Господь творит добро даже из того, что портит Дьявол».

Сильвия сказала, что не нужно так драматизировать и что у нее здесь друзья.

— Именно этого я и боялась, — призналась мне бабушка.

— Ты боялась маминых друзей? Или только Саймона Берга? — спросила я.

— Почему ты все время его вспоминаешь? — в голосе Евы звучало откровенное недовольство.

— Потому что они с мамой были любовниками, — ответила я. Было странно говорить такие вещи, особенно странно было самой признавать существование этих отношений.

— О нет, Холли! — воскликнула бабушка. — Это могло быть увлечением, но ничего более Сильвия не могла себе позволить. Твоя мать никогда не была такой.

Я снова вспомнила строчки из того письма. Ты продолжала твердить мне, что не можешь себе этого позволить. Чего позволить — счастья?

— Нам было так трудно прощаться, — задумчиво произнесла бабушка. — Похоже, она знала, что из-за такого положения вещей многое изменится, но все равно решила остаться.

Даже если бы Ева не произнесла этих слов, я прекрасно знала, что многое изменилось «из-за такого положения вещей». Сильвия впервые не покорилась ей. Скорее всего, Саймон Берг не понравился бабушке не потому, что он был конкурентом моего отца: он стал ее конкурентом.

Бабушка рассказала, как в свое последнее утро в Гренаде она вышла на прогулку. Поскольку транспорта на однополосной дороге, обдуваемой ветрами, было много, она шла по обочине, стараясь избегать пылящих «регги бас» и гренадцев, которые, вместо того чтобы присвистнуть вслед женщине, шипели на нее. Это шипение казалось ей клубком змей, сползающих по спине, поэтому она, опустив голову, все ускоряла и ускоряла шаг. Внезапно рядом появилась Сильвия, запыхавшаяся и вспотевшая. Узнав от клерка в отеле, что Ева отправилась гулять в одиночестве, моя мама побежала ей на помощь.

Они одновременно поймали друг дружку в объятия. «Я не хочу, чтобы ты шла по этой дороге», — почти в унисон произнесли они, и бабушка увидела слезы в глазах Сильвии. Мама взяла бабушку за руку и отвела ее обратно в отель. Хотя Сильвия сказала Еве, что не боится этой дороги, было видно, что это не так.

Поговорив с бабушкой, я вернулась в свою комнату и снова рухнула на кровать, чувствуя себя совершенно разбитой после разговора о моей маме. Мне было даже еще хуже, чем после ее смерти и после того, как я обнаружила письмо Саймона. Неужели она уехала только потому, что хотела избавиться от влияния Евы? Но как можно быть такой эгоисткой, зная, что в тебе нуждаются? Осознание того, что она не сможет ответить на мои вопросы, угнетало меня еще больше.

Внезапно я вспомнила о коротковолновом приемнике, который мне подарил Бен, когда узнал, что я еду за границу. Обычно этот приемник выдавал разве что непонятные разговоры на иностранных языках, но сейчас и это казалось мне лучше, чем шум в голове от собственных мыслей.

Я поставила приемник на край подоконника. Сначала я услышала какие-то поскрипывания и космические звуки. Потом из маленьких динамиков полилась музыка «Лед Зеппелин». На секунду я застыла, боясь пошевелиться, словно «Fool in the rain» была посланием от инопланетного разума, которое соединяло в одно целое спутник, антенну и меня саму. Мгновение спустя музыка взорвалась ударными и свистом, и я позволила ей унять мою внутреннюю дрожь. Я кружилась по комнате, быстро переступая с ноги на ногу и молотя руками в такт мелодии. «Вха-а-а-а», — пел голос, и я, подвывая в унисон, танцевала по небольшому квадратику, свободному от мебели и вещей.

Музыка стала медленней, но я все еще подпевала: «У меня нет причин сомневаться в тебе, бэби, все это такая фигня…» Вдруг от дверей раздался голос, прерывая меня:

— Холли?

Я повернулась и закричала, но не так, как кричат удивленные чем-то хорошие девочки, — нет, это был вопль, который сделал бы честь любому фильму ужасов.

— Ты напугал меня! — набросилась я на Эда, выключая музыку. — Что ты тут делаешь?

— Я тут живу, — улыбнулся он.

— Сегодня воскресенье! — воскликнула я, пытаясь отдышаться после танца и дикого испуга.

— Я тут и по воскресеньям живу, — равнодушно ответил Эд, словно признавался в чем-то ужасном. Он был одет в джинсы и футболку, цвет которой придавал его карим глазам серый оттенок. Он выглядел великолепно. — Ого! А у тебя прекрасный голос. Надо будет когда-нибудь пригласить тебя спеть с группой, — сказал Эд.

— Ой, я не думаю… А что за группа? — спросила я, все еще хватая ртом воздух.

Он объяснил, что является вокалистом и гитаристом группы под названием «Перпл Тангс», и даже пригласил меня на выступление в следующие выходные в кафе «Богема» в Сохо.

Улыбнувшись, Эд добавил:

— Так ты фанатка «Лед»?

— Ну, мне нравятся некоторые песни. Обычно я называю его полным именем. Или просто Лед, — сказала я. — А настоящие фаны, должно быть, называют его Зеппелин.

— Вообще-то это группа, а не один человек, — поправил меня Эд, входя в мою комнату, которая, как я уже говорила, была размером с чулан. То, как он смотрел на меня, навеяло воспоминания о седьмом классе и о первой вечеринке в честь дня рождения, на которую я пригласила и парней, и девушек. Эд к тому времени давно уехал и, скорее всего, играл в бутылочку в каком-то другом месте, в другом штате. И уж наверняка целовал девушек, а не говорил мне, как Николас Олзевски: «Давай не будем, а другим скажем, что целовались».

— Понятно. Ну, настоящие фанаты наверняка это знают… — произнесла я слишком громко, поскольку начала нервничать от столь близкого присутствия Эда. Он, похоже, этого не заметил и начал рассматривать мой стол, а затем взял с него фотографию в рамке, на которой улыбалась мама.

— Твоя мама? — спросил он.

Я кивнула, чувствуя себя прижатой к стене и надеясь, что он не будет задавать мне вопросов о том, как меня в детстве бросили ради любовного романа.

— Ты на нее похожа, — сказал Эд.

— Она умерла, — ответила я.

— Давно? — спросил он.

— В прошлом апреле.

— И ты все еще не смирилась с этим, — с пониманием произнес Эд.

— А твоя мама умерла? — спросила я.

Эд явно удивился и, чуть помедлив, словно утратил нить разговора, сказал:

— Э-э… нет.

— Это хорошо, — отозвалась я и вдруг почувствовала, что мне хочется, чтобы он вышел из комнаты.

Он заметил фотографию, на которой были запечатлены родители, Бен и я на вручении диплома медицинской школы. На фото Бен обнимал меня за плечи.

— Твой брат-близнец? — осведомился Эд.

Я кивнула.

— Ну и как дела у Алисии? — Он поставил фотографию на место.

— У Алисии? А какие у нее могут быть дела? Ходит по магазинам в Лондоне. Она обручена… Что еще ты хочешь о ней знать? — спросила я, чувствуя, что начинаю раздражаться.

— Да ничего. Похоже, проблема в твоем брате? Почему он не приехал? — поинтересовался Эд. — И какие у вас с ней отношения?

— Что ты имеешь в виду? — вскинулась я.

— Вы дружите?

— С Алисией? Да, дружим, — сказала я, внезапно решив это для себя. — Конечно. А что?

Он снова пожал плечами.

— Просто странно. Она приехала такой…

— Нахальной? — предположила я.

— Одинокой.

— Она не одинока! Ни в коем случае. Она все еще с моим братом. — Это прозвучало как официальное заявление. — Если не воспринимать отъезд в другую страну как разрыв отношений.

— Именно так я бы и воспринял. — Эд пожал плечами.

— Я слышала, — сказала я. Вид у Эда был озадаченный, поэтому я добавила: — Марианн сказала, что у тебя есть бывшая жена и бывшая невеста, которую ты бросил у алтаря, чтобы приехать сюда.

— Ага. Старая добрая Марианн. Роется по углам, подслушивает мои разговоры, а потом убегает к себе в комнату и крутит «Быструю машину» Трейси Чепмена.

— Но только до начала тихого часа, — уточнила я, и мы оба рассмеялись. В конце концов я начала расслабляться. «Ты стоишь в своей спальне с великолепным мужчиной, который невероятно пахнет», — напомнила я себе.

Секунду спустя Эд начал сверлить меня изучающим взглядом, словно собрался ставить диагноз.

— Хочешь приготовить со мной соус? — наконец спросил он.

— Соус? — повторила я.

— Ага. Ты хоть ела с тех пор, как приехала?

— Н-нет… А что за соус?

— Да какой угодно. Я думал об обычном, томатном.

— Мне никогда раньше не приходилось готовить соус. Он же продается в упаковках. В магазине. Но, наверное… было бы интересно, — медленно произнесла я.

— Вот и поймешь, что упустила, — сказал Эд, и я последовала за ним из комнаты в холл, а потом в кухню. Когда мы оставили позади тушу жуткого оранжевого дивана, прошли вращающуюся дверь и оказались в тепле кухни, я поняла, что Эд появился как нельзя кстати. Возможно, действительно есть Бог, который, как говорит Бен, не вкладывает камни в руки детей, протянутые за хлебом. Он дает хлеб, соус и привлекательного мужчину, который умеет готовить.

Итак, мы принялись за соус. Точнее, я смотрела, как Эд его готовит, смотрела, как его мускулистые руки круговыми движениями вытирают стол, прежде чем выложить на него необходимые продукты: чеснок, лук, мятые помидоры, зелень и специи, мед и даже шоколад. Я поняла, что у меня слюнки текут, — от вида еды и, возможно, от самого Эда.

— А где ты научился готовить? — спросила я, рыская в поисках не замеченной Марианн морковки, пока Эд уверенно нарезал кубиками лук возле зажженной свечи, которая, по его словам, позволяет сберечь глаза от едкого сока.

— Сам себя заставил. Моя мама ужасно готовит, а я люблю поесть, поэтому и решил, что для здоровья лучше и дешевле научиться самому, — объяснил он, шмыгая носом и тыльной стороной ладони убирая волосы с глаз. Лук был таким едким, что у меня тоже защипало глаза, хотя я была в стороне от стола.

— А моя мама прекрасно готовила, — сказала я. — Каждое воскресенье она пекла домашний хлеб. Лучше всего у нее получались йоркширский пудинг и картофельное пюре. Мне незачем было учиться готовить.

— Это ничего. Я могу научить тебя, — заявил Эд. — Это как лабораторный эксперимент.

— А чем занимается твоя мама? — спросила я.

— В смысле профессии? Уволенная учительница гимнастики.

— О, — произнесла я, глядя, как он высыпает лук в сковородку с оливковым маслом.

— Твоя мама была врачом, верно? — уточнил он, помешивая золотистый лук деревянной ложкой.

— Да, а что?

— Ты так вежливо отреагировала на «учительницу гимнастики».

— Просто вспомнила, как ненавидела доджболл[25]. Помню, как я стояла, прикрывая руками свою только начавшую появляться грудь, и получала мячом по голове, — сказала я. Непонятно почему, но я вдруг снова почувствовала себя семиклассницей. Наверное, Эд как-то умудрялся влиять на меня, и я нервничала, словно тринадцатилетняя девочка.

— А что случилось, когда ты уехал из Мэриленда? — спросила я, наблюдая, как он крошит чеснок с помощью штуковины, которая похожа на орудие пытки, но называется почему-то «чеснокодавилка».

Одной рукой помешивая в сковородке лук и добавленный к нему чеснок, Эд засунул вторую руку в карман своих модных джинсов и выдал мне краткое изложение всех событий, которые произошли за те двадцать лет, что я его не видела. Из Мэриленда его семья переехала в Маренго, штат Айова, в маленький городок посреди прерий, где его отец работал в сельскохозяйственной компании. Когда Эду исполнилось пятнадцать, они переехали в Де-Мойн.

Эд женился на своей школьной подруге — они были Королем и Королевой выпускного бала, конечно же. Чуть позже они уехали из штата Айова, и Эд бросил учебу и занялся музыкой.

— Так ты поступил в колледж, но так и не закончил его? — спросила я. — Собираешься добиться славы?

Он рассмеялся.

— Нет. Мне на это наплевать. Все дело в самой музыке.

— А, — с умным видом ответила я.

Эд хмыкнул и высыпал в кастрюлю мелко нарезанные помидоры.

— Странно это слышать? Ну то, что я не закончил колледж?

— Вообще-то да, — призналась я. — Если ты поступил и хорошо учился… Я считаю, что образование — это важно.

— Ты считаешь, что существует лишь один вид образования. — Его слова прозвучали не как вопрос, а как утверждение.

Я вспомнила, что сказала мне Алисия: «Эд может преподать тебе пару уроков» — и возразила:

— Нет, я считаю, что есть несколько видов образования.

— Да? И какие же? — осведомился Эд, облизывая деревянную ложку.

— Ну, такие, например, как… школа жизни… И школа жестоких ударов судьбы.

Последние слова заставили Эда расхохотаться.

— Расскажи о себе, — попросил он. — Ты уже знала, что станешь врачом, когда была в классе миссис Сэндлер?

— Наверное, да. Я всегда боялась смерти, с самого раннего детства. И у меня было глупое убеждение, что если я стану врачом, то получу… какое-то оружие против нее. — Я помахала рукой, изображая саблю, и добавила: — Чтобы уничтожить… все плохое.

— Как Беовульф, — сказал Эд.

— Ага. Или как Джедай. Поэтому, когда я сдала документы в университет Мэриленда и меня не взяли, я почувствовала, что сам магистр Йода говорит мне, что я недостаточно хороша для этого. Я почти видела этого маленького морщинистого зеленого инопланетянина, который протягивает мне руку и говорит: «Холли, не все должны силу использовать». И когда я наконец получила приглашение от них, я пошла учиться только потому, что сначала они признали меня непригодной. Но мне нужен был меч, это мое призвание. — Я почувствовала, что у меня запершило в горле. — А теперь, конечно, я просто хочу помогать людям, — прокашлявшись, сказала я.

Эд, похоже, все еще смеялся надо мной, поэтому я спросила:

— Что?..

— Прости. Но ты так благоговейно произнесла «сам Йода»…


Приготовленный Эдом соус был самым вкусным из тех, что мне доводилось есть. Мы сидели в кухне, при зажженной свече, и ели спагетти из одной тарелки, потому что все остальные были грязными. Я чувствовала себя персонажем мультика «Леди и Бродяга».

— А что с твоим братом? Он тоже доктор? — поинтересовался Эд, ловко наматывая спагетти на вилку. Я не могла не отметить про себя, какие чистые у него ногти и как ухоженно выглядят его руки.

— Мой брат сейчас на перепутье. Он думает, что его отозвали из семинарии.

— Отозвали? Что это значит?

— Он ушел, — сказала я, промокая губы бумажной салфеткой и надеясь, что в зубах не застряла зелень.

Эд откинулся на спинку стула, засунув руку в карман, словно этот жест помогал ему думать, — так некоторые мужчины трут в задумчивости подбородок.

— Похоже, самая интересная вещь в этой вашей религии то, что ты ей полностью отдаешься. У нас в колледже был парень, Фред Лейбовиц, единственный еврей на курсе. Так он ел мацу и всегда рассыпал повсюду крошки. Все знали, что мусорит именно он, поскольку больше никто не ел мацу. Забавно выделяться из толпы таким вот образом, да? Он как будто специально оставлял крошки, чтобы люди знали: «Тут был Фред».

— Ты именно поэтому заинтересовался музыкой? — спросила я, прежде чем отправить в рот очередную порцию спагетти. Одна из макаронин мазнула меня по щеке.

— Почему ты так решила? Считаешь, что моя музыка… тоже мусор? — Эд искоса взглянул на меня.

— Нет! — выпалила я с полным ртом, поэтому получилось что-то вроде «меп!». Торопливо проглотив, я добавила: — Я имела в виду, что ты хочешь выделиться из толпы с помощью музыки.

— Э-э… нет. Я вообще не знаю, как нужно выделяться. Когда я начал есть мацу и оставлять за собой крошки, люди запутались. Где бы они ни нашли мой мусор, они обвиняли Фреда Лейбовица, а я гордо заявлял им, что это сделал я.

Усмехнувшись, я заметила:

— Мой брат Бен, похоже, просто боится выделяться. Он боится, что может превратиться в ничто, поскольку до сих пор не может решить, кем хочет быть в этой жизни.

— Ничто — это не так уж плохо, — спокойно произнес Эд. — Ты знакома с китайским учением даосизма?

— Э… нет. А о чем оно?

— О пути к абсолюту.

— К какому абсолюту? Ты имеешь в виду Бога?

— Нет. Это ничто. Понимаешь, великое, таинственное и чудесное ничто.

— Как ничто может быть чем-то хорошим? — спросила я.

— Ты станешь тихой, спокойной, просветленной. Ты ничего не будешь хотеть, но все будет принадлежать тебе.

— Все? — удивилась я.

— Ага, — хихикнул Эд, качая головой. — Во всех смыслах этого слова.

— И как нужно стремиться к этому ничто?

Эд пожал плечами.

— Не стремясь ни к чему.

Я перестала жевать, обдумывая услышанное. Как все может стать совершенным? И как это все может принадлежать мне? Если я ничего не хочу, как же мне тогда управлять своей жизнью?

— Откуда ты все это знаешь? — спросила я после небольшой паузы.

— Ты имеешь в виду, что меня отчислили из колледжа? У нас теология шла профилирующим предметом. И я все еще люблю читать книги на эту тему, — ответил Эд, потянувшись за новой порцией соуса.

Я смотрела, как он наполняет тарелку красной массой, и думала, как же я ошибалась в нем. Эд работал санитаром, чтобы оплачивать счета и заниматься музыкой. Я вспомнила школьный дворик и девятилетнего Эдвина Клеменса, отпускающего в небо связку воздушных шаров.

— Это ведь твоя жизненная философия, верно? — сказала я, наблюдая за тем, как он наматывает спагетти на вилку. — Ты хочешь быть ничем… то есть ты ничего не хочешь и ни к чему не стремишься, ты просто ничто… — Я запуталась от волнения.

Эд засмеялся, но без злости, и продолжил откусывать свисающие хвостики макарон.

— Забавные у тебя комплименты.

— Я хочу сказать, что ты хорош сам по себе, без устремлений, — справилась наконец я.

Мы смотрели друг на друга. Мигающий отблеск свечи отражался на темной прядке волос, которая снова выскользнула у него из-за уха. Наступила неловкая тишина, потом мы одновременно улыбнулись. Наши вилки неожиданно столкнулись на середине тарелки.

— Упс, — сказала я.

Эд засмеялся.

— Ты не очень умеешь с этим обращаться, верно?

Глава 12

Уимблдон

Все твои взлеты и падения будут зависеть от взлетов и падений твоих пациентов.

Gaudeamus Igitur. Джон Стоун, доктор медицины

— Меня зациклило на лесбиянках, — сказала Алисия.

Было воскресенье, с прошлых выходных прошла неделя, и теперь мы сидели на «отбеливателях»[26] Уимблдона, предварительно выстояв два часа в очереди за билетами. Алисия произносила это слово как «ошшереть», на французский манер, Ди настаивала на правильном произношении.

— Буква «ч», — говорила она. — Неужели трудно запомнить?

Получилось так, что я зря тратила энергию и нервы, волнуясь за свою будущую невестку. На следующий день после того, как мы с Эдом готовили соус, Алисия позвонила мне и сказала, что она в порядке и приедет вместе с Роксаной и Ди, как только они снимут себе квартиру в северной части Лондона, а это случится где-то в конце недели. Но они прилетели раньше, несмотря на беременность Ди. Когда я сказала Алисии, что ее кузина на последнем месяце беременности, она ответила:

— Никто же не знает наверняка, когда ей рожать.

Это прозвучало так, словно если твердо верить, что Ди не на девятом месяце беременности, то она и не родит в самолете.

Ну что ж, это сработало, и вот мы здесь втроем, в основном благодаря Алисии. Она уговорила Ди выйти прогуляться, обещая купить ей солнцезащитные очки «Кэт Леди», хотя из-за своего положения Ди была явно не в состоянии смотреть теннисный матч на жаре. Я полностью разделяла ее настроение, но делать было нечего, и мы, обливаясь потом и мечтая о тени, сидели по обе стороны от Алисии, которая выискивала взглядом влюбленных женщин.

— Куда ни глянь, везде я вижу только их, — говорила Алисия, сдвинув очки от Джеки Онассис на кончик носа. — Помните тех женщин, что обнялись на прощание сегодня утром? Лесбиянки. В метро одна девушка попыталась подцепить меня. Да и нас наверняка считают лесбиянками, потому что с нами нет ни одного мужчины.

Я не понимала, как можно принять за лесбиянок девушек, которые спорят о том, кто из теннисистов самый симпатичный. Кипп Линус играл против Майка Марлина; правда, мы не слышали раньше ни об одном из них, однако считалось, что позже Марлин будет играть с Энди Роддиком.

— Большинство мужчин приходят в восторг, наблюдая за женщинами, которые ласкают друг друга, — сказала Ди.

— Это моя мать, Ди! Всех тошнит при мысли о том, что их родители занимаются сексом, а мне приходится бороться с отвращением, когда я представляю, что может вытворять моя мать в своей коммуне с другими женщинами!

— Боже, Алисия! Говори тише, — прошептала я, роясь в карманах в поисках солнцезащитных очков и не замечая, что очки у меня на носу.

Пока Ди жаловалась, что мы не увидим по-настоящему хороших теннисистов, а Алисия разражалась тирадами по поводу своей матери, большинство сидящих неподалеку зрителей смотрели только на нас.

— Неужели это так важно? — спросила я.

— Важно? — повторила Алисия, хмурясь. — Моя мама вышла замуж за отца, хотя знала, что она лесбиянка! Если бы она была честна сама с собой, я вообще бы не родилась.

— Больше всего на свете тетя Мэдди хотела родить ребенка. Она ждала тебя, — попыталась успокоить ее Ди.

— Ты-то откуда знаешь? Ты тогда еще не родилась, — пробурчала Алисия.

— Я все равно не понимаю, почему все это имеет для тебя такое значение. — Ди пожала плечами.

— Потому, Диотима, что я не росла с двумя мамочками, — едко сказала Алисия. — Я росла с папочкой и мамочкой. С мамочкой, которая даже не пыталась показать, что любит меня. Она вообще не хотела иметь ребенка и не могла дождаться момента, когда сможет бросить меня.

— Сколько лет тебе было, когда она переехала в Орегон? — спросила я, воспользовавшись тем, что люди вокруг нас начали аплодировать удачному удару Марлина, внезапно обогнавшему Линуса на одно очко.

— Восемнадцать, — ответила Алисия, едва слышно хлопнув себя по ноге.

— Восемнадцать, — повторила я, отворачиваясь от Киппа Линуса, который был на полпути к поражению. — Разве к тому времени ты не поступила в колледж?

— Но я тогда еще не уехала!

— Давайте уйдем отсюда, — предложила Ди.

— Но мы же только что пришли, — возразила Алисия. — Мы должны досмотреть матч.

— Я умираю от жары, а никто из них даже не популярен! — настаивала Ди.

— Я думала, тебе хотелось прийти сюда сегодня, Ди, — сказала Алисия. — Ты говорила, что, когда проснулась, почувствовала себя хорошо, тебе легко дышалось, словно что-то перестало давить на твои легкие.

Я вытерла вспотевшее лицо коротким рукавом футболки и посмотрела на Ди.

— Это было утром, тогда еще не было так жарко. И мы не стояли в очереди целую вечность. — Ди вздохнула. — Здесь слишком жарко, но я не могу вернуться домой к тому дикому беспорядку! Мамин способ распаковывать вещи — это открывать по коробке в день. Я не могу возиться с коробками, потому что я слишком толстая… А Кипп Линус отвратителен, — внезапно добавила она, глядя, как он снова пропустил мяч.

— Слушай, хочешь, я помогу тебе распаковать вещи? Просто попроси! Я могу помочь тебе сегодня же вечером, — сказала Алисия, словно ее предложение было панацеей от всех бед, включая высокую температуру. Потом она повернулась ко мне: — Как там твой поклонник?

— Мой кто? — подпрыгнула я.

— Твой поклонник Эд. Разведенный санитар.

— Я со вчерашнего вечера его не видела, — ответила я, поправляя на носу темные очки и притворяясь, будто наблюдаю за белокурой девушкой, погнавшейся за сбежавшим мячом. — Как ты думаешь, ты могла бы стать одной из этих подавальщиц мячиков?

— Я думаю, для этого нужно быстро бегать. А я ненавижу быстро бегать. — В голосе Алисии снова зазвучало раздражение.

— А что это за парень? — спросила Ди, наклоняясь вперед, чтобы посмотреть на меня и Алисию. — Он англичанин?

— Он из Америки и, к слову, великолепен, — сказала Алисия. — А Холли считает, что он недостаточно хорош для нее.

— Это было до того, как я узнала, что он играет в группе, — сказала я и, повернувшись к Ди, добавила: — Он поет в рок-группе под названием «Перпл Тангс». Он сам ее создал. И он очень увлечен музыкой.

Неожиданно для себя я заговорила так, словно зачитывала его резюме. Я была похожа на репортера. Похожа на дуру.

— И ты ему нравишься? — спросила Ди.

— Да, — ответила Алисия, прежде чем я успела открыть рот. — Он сказал, что она естественно привлекательна. А Холли видит, что Эд невероятно интересный мужчина, но парализована своим отношением к мужскому полу вообще. — Она скрестила руки на груди и, бросив на меня беглый взгляд, добавила: — А все из-за твоих родителей.

— Извини, но я думала, что это Ди собирается стать психологом, — сказала я.

— Все дело в контроле, — невозмутимо продолжила Алисия. — Твоя мать внезапно умерла. Твой отец живет в своем собственном мире, где тебе не нашлось места. Похоже, рядом с Холли Кэмпбелл нет человека, который мог бы изменить ее. В результате Холли Кэмпбелл сама контролирует свои чувства и свою жизнь.

Я открыла и тут же закрыла рот. Я хотела сказать, что Алисия ошибается, но вдруг испугалась, что она, возможно, права.

— Неужели ты никогда не хотела уступить хоть клочок своего поля боя? — спросила Алисия. — Слушай, ведь действительно приятно, когда мужчина на тебя так смотрит. Позволь ему увлечься тобой. Ты очень долго никого не интересовала и уже, наверное, забыла, как это — быть женщиной.

Кипя от возмущения, я не смогла ответить сразу же. Никто не интересовался мной? Может, рассказать ей о Мэттью Холемби, которого я очень даже интересую и который считает меня необыкновенно веселой даже тогда, когда я не пытаюсь шутить? И который, кстати, даже надоел мне своим интересом? Я только вчера получила от него письмо по e-mail, в котором он писал, что приедет проведать свою маму и сестру, пробудет в городе две недели и очень хочет со мной встретиться. Я все еще не была уверена в том, что у меня получится с Эдом, но это не имело значения — мы с Мэттью просто друзья.

— Если вам и доведется оказаться с ним в постели, ты не сможешь его контролировать, — заявила Алисия.

— Кого — Мэттью? — спросила я, уставившись на нее.

— Эда, — ответила Алисия. — Что еще за Мэттью?

— Мой бывший парень, — сказала я. Поскольку удивленное выражение не сошло с ее лица, пришлось пояснить: — Парень, который вырезал Бену аппендикс.

— Бадди Холли? Он был твоим парнем? — в голосе Алисии звучало сомнение. — Так или иначе, мы говорим об Эде. Ты не умрешь на месте, если уступишь ему. Ты ведешь себя так, словно симпатия — это инфекция, от которой нужно держаться подальше, а еще лучше — носить ее в стерильной коробочке для сэндвичей.

— Отстань от нее, — миролюбиво произнесла Ди.

— А с тобой что? — накинулась я на Алисию. — Ты тоже сбежала от своего мужчины. Ты собиралась выйти замуж, а как только столкнулась с маленькой проблемой, предпочла сбежать. И после этого ты возомнила, что можешь давать мне советы? — Я скользнула мокрой спиной по спинке кресла. — Кстати, имей в виду, что коробочки для сэндвичей не стерильны.

— Может, уйдем? — снова спросила Ди. — Мне действительно не очень хорошо.

— Я не сбегала от Бена. Я хотела повидаться со своей семьей. — Алисия снова нахмурилась.

— Тогда почему ты не хочешь, чтобы Бен приехал к тебе? Что происходит? — продолжала я. — Он не заслуживает, чтобы его игнорировали.

Алисия медленно кивнула.

— Ты права. Он не заслуживает… — Помолчав, она спросила: — Ну а если я сама не знаю, что происходит?

— Вот так ему и скажи! — воскликнула я в сердцах.

— Если я не попаду в тень, я скоро вырублюсь, — пожаловалась Ди.

— Ди, если хочешь, можем уйти, — согласилась наконец Алисия. — Просто скажи: «Я хочу уйти», и мы уйдем.

— Я хочу уйти, — вздохнув, прошептала Ди.

— Ой, перестань! — заявила, Алисия. — Давай сначала выпьем лимонада. А потом посмотрим на твое самочувствие.

Мы сидели за столиком для пикника под все тем же палящим солнцем и пили дорогущий лимонад, за которым пришлось выстоять в очереди сорок пять минут. Алисия ныла, пытаясь уговорить меня сходить к тренировочным кортам, где должен был, по ее мнению, разминаться Энди Роддик. Она надеялась с ним познакомиться.

— Я на все сто уверена, что он уже встречается с моделью или актрисой, — сказала я.

— У него могут быть и другие связанные с теннисом друзья, — возразила она.

— Ты ведь все еще обручена, правильно? — спросила я, на что Алисия промолчала.

— Кипп Линус встречается с моделью по имени Серенити Филдс, — сообщила Ди. — Он только поэтому и играет сегодня.

— Серенити Филдс, — задумчиво повторила Алисия. — Тебе стоит назвать ребенка Серенити. Меня саму должны были назвать Серенити, но мама, взглянув на меня после родов, решила, что мне больше подходит имя Алисия. Можете поверить в такую дурость? — Она бросила свой пустой стаканчик в сторону мусорного бака.

— Трудно поверить, — сказала я.

— Ты что, не собираешься подобрать это? — спросила Ди, показывая на упавший на землю стаканчик. — Здесь нельзя мусорить.

— Шутишь? Этот лимонад стоил мне шесть фунтов! Я заплатила за право мусорить! — распаляясь, заявила Алисия и тут же понизила голос: — Господи, мне нужно в туалет, а там такая очередь… Вы только посмотрите! Ди, я знаю, что ты составишь мне компанию. Беременные женщины всегда хотят писать.

— К тому времени как мне захочется, я могу встать и дойти до туалета, но я не выстою час в очереди.

— Тогда вот что: я пойду и займу место для нас обеих, — заявила Алисия. — Вы тут сидите и наслаждайтесь лимонадом, ладно? А когда подойдет моя очередь, я вам помашу рукой.

Алисия направилась в сторону туалета. Очередь к нему была не короче той, что мы выстояли перед уимблдонским стадионом. Мы смотрели, как Алисия пытается пробраться чуть ближе, чем ей полагалось бы стоять, и как несколько женщин сообща отталкивают ее к концу очереди. Даже сидя за столиком, я могла с легкостью прочитать реакцию Алисии на то, что очередь оказалась на десять метров длиннее, чем она думала: «Ни фига себе!»

Я посмотрела на Ди, которая неуверенно улыбалась.

— И о чем думала ее мать, когда не назвала ее Серенити[27]? — спросила я, кивая на Алисию.

Ди расхохоталась и забрызгала меня лимонадом.

— Я так спокойна, — продолжала я. — На прошлой неделе я медитировала…

Ди хохотала почти истерически.

— На прошлой неделе я медитировала и клянусь, что была на пороге просветления, когда какой-то хрен заслонил мне солнце!

Ди смеялась, всхлипывала, хватала ртом воздух, вытирая глаза:

— Ой-ой-ой-ой, перестань!

— Я объяснила ему, что нахожусь в шаге от того, чтобы превратиться в Святой Свет, поэтому он может сделать мне одолжение и свалить к чертовой матери!

— О-о-о-ой, — простонала Ди, сгибаясь пополам, и я тоже рассмеялась. Однако, похоже, Ди потеряла контроль над своей истерикой и досмеялась до боли.

— Ой… О Боже. Я обмочилась… — всхлипнула она.

Я перестала смеяться.

— Ди, ты просто обмочилась или у тебя отошли воды?

— Ой, я не знаю. Откуда мне знать? — Ее глаза расширились от страха. — О-о-о-ой, только не это.

Подошла Алисия, драматическим жестом срывая с рукава наклейку «Уимблдон» и бросая ее на землю.

— Уимблдонские очереди меня задолбали. Я больше не собираюсь стоять в такой длинной очереди! Все это стояние — сплошное издевательство! — Алисия наконец заметила, что с Ди не все в порядке, да и то лишь потому, что сестра одернула ее за выброшенный на землю мусор.

— Эй, что случилось?

— Холли думает, что у меня отошли воды!

— А они отошли? — спросила Алисия.

— Я не знаю! Я не знаю! Оно потекло, а не полилось… — Ди сжалась. — Из меня продолжает течь. Мне нужно встать… Помогите мне встать.

— Холли, это как? Что значит «потекло», а «не полилось»?

— В фильмах это всегда происходит, как прорыв здоровенного баллона с водой, — сказала Ди, отодвигаясь от столика.

— Холли, ты ведь врач! Что ты думаешь? — настаивала Алисия.

— Ну… — Я помедлила. Я так давно принимала роды… — В фильмах это действительно происходит, как прорыв здоровенного баллона с водой, — повторила я.

— Я смеялась, — с надеждой произнесла Ди. — Я просто смеялась и… — Она внезапно всхлипнула, схватилась за живот и наклонилась в сторону кортов. Через какое-то время она смогла продолжить: — Я не хочу… чтобы люди на меня пялились.

— Никто не пялится, ты в темных очках, — сказала Алисия, потом повернулась ко мне: — И что нам делать?

— Подсчитать время между предполагаемыми схватками, — ответила я.

— А как насчет… течения? — спросила Алисия, состроив гримасу.

— Возможно, она всего лишь описалась, — предположила я. — Она очень громко смеялась. — Ди, у тебя раньше бывали такие сокращения?

— Бывали, но совсем не такие. Не отдавались в спине и тазе. Стоило мне пройтись, и они исчезали.

— Хорошо, давайте пройдемся. Может, все наладится, — предложила Алисия, хлопнув в ладоши, словно судья в боксе.

Мы зашагали. Приблизительно через три минуты Ди снова схватилась за живот и застонала.

— Ди, ты чувствуешь голову ребенка? — спросила Алисия.

— Голову ребенка? — с ужасом переспросила Ди, словно сама мысль об этом приводила ее в паническое состояние. Я понимала ее, потому что приблизительно так же я чувствовала себя на первом году обучения медицине, когда в учебнике родовых патологий рассматривала жутковатые иллюстрации с изображением развития плода. Там было одно мерзкое фото, на котором волосатый комок высовывался из неопределенного вида отверстия, а когда я прочитала подпись к фотографии, мне стало ясно, что это называется «нормальное рождение».

Ди начала плакать.

— Успокойся, Ди. Из тебя все еще капает? — спросила я. Когда она кивнула, я решила, что пора начинать управлять событиями. — Давайте просто признаем, что у тебя начались схватки, и поедем в больницу.

Сквозь толпу уимблдонского стадиона мы пробирались медленно, поскольку Ди не хотела устраивать сцен и отговорила Алисию от разгона толпы воплями «Женщина рожает! Прочь с дороги!». На улице нам попался прекрасный полицейский, который, увидев, как Ди всхлипывает и обнимает свой выпирающий живот, мигом посадил нас в такси, отодвинув всех людей, которые ждали в очереди. Этот момент, со всеми оттенками истинной британской вежливости, напомнил мне о сестрах Фоссиль из «Пуантов» и о том, как полицейский помогал им поймать такси, когда Паулина стала знаменитой. Мне показалось, что из нас получились бы сестры Фоссиль. Алисия была бы Паулиной, после того как Паулина провела бы несколько лет в качестве голливудской примадонны. Я могла бы быть Пози, если бы Пози решила стать доктором. Ну а Диотима могла бы быть Петровой, если бы Петрова забеременела от кого-то из своей летной команды. В общем, жуткий бы получился вариант.


У нас оказалось больше времени, чем я думала. Ординатор в Лондонском университетском госпитале даже не стал разговаривать с нами, пока Ди не осмотрела средних лет женщина по имени Росси. Росси была из Тринидада, и ее напевная речь успокоила всех нас, даже Ди. Закончив сонограмму, Росси подвезла каталку, на которой лежала Ди, к монитору, где в течение тридцатиминутного сканирования собиралась наблюдать за состоянием плода. Алисия отправилась на поиски телефона, чтобы позвонить Роксане, а я ждала Ди в комнате с другими беременными женщинами, подключенными к мониторам. У меня неожиданно появилось чувство клаустрофобии, особенно после синхронизации сердцебиений в мониторах. Мне казалось, что все мы заключены в гигантской утробе. Странные ощущения заставили меня вспомнить о том, что мы с Беном делили мамину утробу, и от этого мне стало еще горше сознавать, что теперь я и брат настолько разделены.

Наконец из-за занавески появился ординатор, огромные очки которого придавали мужчине вид удивленного насекомого.

— Ладно, мальчишки, как у нас делишки? — спросил он, представившись доктором Виндмиллом и протягивая ладонь для рукопожатия.

— Виндмилл? — спросила я.

— Виндфилд, — поправила меня Алисия.

— Винг, ладненько? Вингфилд, — сказал он.

Почему-то это исправленное «винг» в его фамилии заставило нас с Алисией с воодушевленным одобрением дружно воскликнуть «О!». Фамилия начинала ассоциироваться с чем-то возвышенным и чистым[28].

Ди, скорее всего, согласилась бы с нами, если бы не согнулась в очередной схватке.

Вингфилд спросил, кто наблюдал Ди во время ее беременности, и, вместо того чтобы признаться, что она не ходила к врачу, Ди, отдуваясь и хватая ртом воздух, ткнула в меня пальцем.

— Я друг семьи, — немного растерявшись, произнесла я и подняла руки ладонями к Вингфилду, чтобы показать, что не имею никакого отношения к тому, что она не принимала витамины для беременных. — Я действительно врач, но мы лишь недавно познакомились…

Вингфилд кивнул и попросил нас отойти в сторону, чтобы он, закрывшись от нас занавеской, мог осмотреть шейку матки.

Выйдя в коридор, Алисия сжала кулаки и начала нервно притопывать ногой.

— Господи, ненавижу больницы, — сказала она с трагическим вздохом.

— А когда ты была в больнице? — спросила я.

Алисия смерила меня взглядом.

— Ты что, ни разу не смотрела моих новостей? — спросила она. — Ни разу? Ведь этот чертов «Live!» почти каждый вечер приходилось вести у пресвитерианского госпиталя. Аварии, перестрелки, утопленники… Тот Пасхальный Заяц из центра Робинсон Таун, которого избили и попытались утопить религиозные фанатики?..

— Стоять на тротуаре снаружи — это совсем не то, что находиться в самом госпитале, — возразила я.

— Мне хватило, — отрезала Алисия, снова начав притопывать.

Наконец доктор Вингфилд поманил нас обратно в палату с мониторами, за занавеску, отделявшую Ди. Мы смотрели, как он читает бумажную ленту с хроникой последних пятнадцати минут внутриутробной активности, а Ди, покрывшись испариной, кривится от боли.

— Отличные делишки, — решил Вингфилд, сложив распечатку по сгибам и бросив ее на монитор. — Все в порядке, мальчишки. Волноваться не о чем. У нее три сантиметра расхождения, положение минус два, пятьдесят процентов выполнено. И я счастлив от этого сердцебиения, понятно? Хорошая динамика, понятно? Никаких замедлений.

— Что он говорит? — переспросила у меня Алисия.

— Что ребенок в порядке. Он идет головкой вниз, и у него прекрасные тоны сердца. Шейка матки разошлась в ширину вот настолько, — я раздвинула пальцы, — и кости разошлись вот настолько, — я развела пальцы другой руки на несколько сантиметров. Давно мне не приходилось заниматься переводом акушерского сленга.

Алисия скорчила такую гримасу, что не оставалось сомнений — она не хотела знать всех этих подробностей.

— Так что, мальчишки, все будет отличненько, понятно? — Доктор Вингфилд довольно посмотрел на нас.

— Когда вы говорите «мальчишки», вы имеете в виду, что будет мальчик? — спросила я.

— П-простите великодушно, это у меня такая манера говорить. Я говорю «мальчишки» машинально, по привычке, понятно? — Он перевел взгляд на Ди и добавил: — Вы же хотели сюрприза, правильно?

— С-сюрприз, — произнесла Ди, изо всех сил сжимая поручни каталки.

— Ну так сюрприз и выйдет. Я сам его приму, вместо Росси, ладно? Ребенок великоват, судя по сонограмме, но волноваться не надо, понятно? Просто для акушерки он будет тяжеловат.

При этих словах занавеска отодвинулась и появилась Росси. Я подумала, что она собирается протестовать, но акушерка провела к нам Роксану. Сегодня она была в нейлоновом платье цвета фуксии, в котором ее кожа казалась еще более желтой, чем обычно, или же еще более экзотичной.

— Извините, а вы?.. — спросила Роксана у ординатора.

— Доктор Вингфилд. — Он протянул ей руку.

— Виндфилд?

— Винг — Вингфилд, — поправил он.

— О! — просветлев, воскликнула она.

— Я говорил мальчишкам, что ребенок в порядке, хотя и великоват. Но не слишком большой. Ничего необычного, понятно? Я сам хочу принять его, ладно? Теперь вам надо немножко пройтись, хорошо? Первый ребенок просто так не выйдет. Вам надо погулять, юная леди, — сказал он, отсоединяя живот Ди от монитора. — Головка мальчишки опустится ниже, шейка матки раскроется под давлением, понятно?

— Это мальчик? — спросила Роксана.

— Это образное выражение, — объяснила я.

— Неужели ты не знаешь пол ребенка, Роксана? — спросила Алисия с почти вызывающей улыбкой. — Ты же у нас медиум.

«Она больна, — подумала я. — И она все свои силы тратит на то, чтобы мы об этом не догадались».

Вместо того чтобы ответить Алисии, Роксана посмотрела на меня с таким удивлением, словно последние слова я произнесла вслух. Потом она отвернулась к доктору Вингфилду и спросила, что он имел в виду, говоря «мальчишка».

— Просто привычное выражение, понятно? — Он улыбнулся и ткнул пальцем через плечо. — Простите великодушно. Меня ждут другие пациентки.

— Мы вас позже позовем, — согласно кивнула ему Алисия, когда доктор исчез за занавеской.

— Это что, человек дождя? — спросила Роксана.

— Помогите мне встать, — попросила Ди. — Нужно помочь этому мальчишке выйти наружу.


Мы по очереди называли имена, прогуливаясь по коридору. Перебрав такие популярные, как Эшли, Бритни, Брайан и Мэдисон, мы отбросили их, даже не обсуждая, — слишком сложно было бы расти с именем человека, которого и так все знают, и выдерживать сравнения.

— Можно исключить названия штатов и городов, — сказала я. — Саванна и Дакота обычно превращаются в довольно милых людей, большинство времени проводящих в приемных больниц, поскольку всю жизнь воюют с последствиями трудного детства.

— Люси? — предложила Алисия.

— И Скай, — сказала я. — Еще одно плохое знамение. Самые тяжелые случаи часто называют Скай.

— Даниэль, — включилась в разговор Роксана. — Мне никогда не встречалась Даниэль, которая бы мне не понравилась.

— Ларисса, — сказала я. — «Ларисса» означает смех, так что с ней всегда будет весело.

— И она вырастет в потаскушку по кличке Липучка, — добавила Роксана. — Я знала Лариссу, которая попала в суд за то, что жевала жвачку, делая минет.

— Если это будет мальчик, я назову его Максимилиан, — заявила Ди.

— Но он вырастет диктатором! — воскликнула Роксана.

— Это все равно лучше шлюхи Липучки, — сказала я.

— Макс-один-на-миллион, — медленно произнесла Ди.

— А что, Серенити не обсуждается? — спросила Алисия.

— Милая, а какова вероятность, что в нашей семье родится кто-нибудь спокойный? — спросила Роксана.

Ди снова застонала и расплакалась. Когда очередной приступ боли скрутил ее, она буквально повисла на Роксане.

— Я чувствую, что мое тело мне не принадлежит! — в отчаянии воскликнула Ди.

— Оно принадлежит не только тебе, девочка, — ответила Роксана.

Я застыла от пришедшей в голову мысли. Конечно же, я каждый день встречала в госпитале людей, чье тело переставало принадлежать им, вот только я всегда отказывалась в это верить. Распухшее тело Ди было результатом ее собственных действий. Но только сейчас я поняла, что Ди может быть такой же гостьей в своем теле, как и ее ребенок.

— Если это девочка… она будет… — с усилием выдавила Ди, — Петрова…

— Петрова! Ты имеешь в виду Петрову Фоссиль? — спросила Алисия.

— Петрова даже танцевать не умела, — добавила я.

Мы смотрели, как Ди постепенно успокаивается после схватки. Она расслабилась и выпрямилась, вздохнув с облегчением. А затем, вытерев пот со лба, ответила:

— Петрова водила самолет и умела чинить автомобили. Я бы не отказалась от таких способностей.

Ночь мы провели в палате, отведенной Ди, ожидая и проверяя. Мне казалось, что мы похожи на группу людей в аэропорту, чей рейс отложили, и теперь они толпятся у табло в ожидании своего самолета. Приближался рассвет, а доктор Вингфилд все еще уверял нас, что первый ребенок сам по себе не появится на свет, и продолжал настаивать на этом даже после того, как я крикнула ему через коридор, что уже показалась головка.

— Не заставляйте ее тужиться! — закричал он в ответ с расстояния шести метров, из открытых дверей другой палаты. Оттуда доносились крики других рожающих женщин. — Простите великодушно, меня ждут пациентки. Росси позовет меня, когда у вас все подойдет к решающей стадии, хорошо?

Хорошо или не хорошо, но он исчез за дверями той палаты, из которой доносились крики. К счастью, Ди была слишком занята, чтобы прислушиваться к этой драме в коридоре. Когда я вернулась в комнату, где Ди лежала на каталке с разведенными ногами, Росси уже опустилась возле ее ног. Роксана, одетая в хлопчатобумажный халат, говорила дочери: «Милая, уже скоро. Осталось совсем чуть-чуть». Алисия пыталась натянуть защитные пакеты на ноги, чуть не свалив бедром поднос с блестящими стерильными инструментами.

— Ладно, Вингфилд… скоро будет, — сказала я. — Как только кто-то там родит…

— Ребенок сейчас выйдет, разве не ясно? — Росси кивнула в сторону коробки со стерильными перчатками, стоящей у раковины. — Мойте руки, — приказала она. — Вам придется принимать его, доктор.

Десять минут спустя я поняла, на что было похоже нормальное рождение — на съезжание по наклонной трубе в парке водных аттракционов. Малыш действительно выбирался в этот мир по узкому каналу, однако присутствие при этом великом прибытии заставляло нас забыть о том, кто, собственно, рождается.

Как только голова младенца вышла наружу, он сразу же выскользнул весь, как лодка, спускающаяся по бурной реке, — с всплеском крови и околоплодной жидкости, а все вокруг смеялись, кричали, плакали, и только я молчала, изо всех сил стараясь не уронить его.

— Ножками вверх, ножками вверх, слышите? Другой стороной вверх! — закричал появившийся в дверях доктор Вингфилд, когда я по ошибке подняла младенца вверх головкой.

— Зажим, зажмите пуповину, — почти пропела Росси, осторожно очищая синей клизмочкой рот и нос новорожденного. Он сморщил личико и заплакал.

— С днем рождения! — закричала Алисия. Все, кроме меня, вздохнули с облегчением. Внутри разлилось тепло, а в моих дрожащих руках сучил ножками и дергался маленький мальчик. Я же не могла дать ему вырваться: пусть на секунду, но он мой.

Тем временем кардиомонитор на опустевшем животе Ди выдал какофонию прерывистых звуков, похожих на радиопомехи, что прозвучало как праздничный салют, словно звезды и планеты присоединили свой голос к общей радости.

Я подняла ребенка, давая Ди рассмотреть его, а Роксана обрезала ножницами пуповину, чтобы освободить малыша. Затем Росси забрала мокрого, орущего мальчика и принялась вытирать его. Внезапно все закончилось.

В семь часов утра седьмого дня седьмого месяца этого года четырехкилограммовый Макс-один-на-миллион пришел в наш мир.

Глава 13

Стена Шепота

Предоперационный осмотр. Не спешите и не превращайте подготовку пациента в театральную постановку.

Оксфордский учебник клинической медицины

Прибыв послеполуденным поездом из Винчестера на вокзал Ватерлоо в Лондоне, я решила заняться наконец осмотром достопримечательностей, начав с самой дальней станции подземки и постепенно продвигаясь к центру Лондона от собора Святого Павла. С самой поездки в Уимблдон, после которой прошло уже две недели, я мечтала о Галерее Шепота, о которой узнала от Мэттью Холемби. Он рассказал мне, что в той части собора можно было пробормотать что-нибудь, стоя у одной стены, а собеседник, находящийся у противоположной стены на расстоянии тридцати метров, прекрасно все расслышит. Такое сверхъестественное явление — Галерея Шепота — помогало мне верить в близость божественного к обычным людям.

К сожалению, сегодня мне не удастся увидеться с Мэттью, несмотря на то что он находился на этой неделе в Лондоне и мы договорились встретиться с ним на Трафальгарской площади в десять часов утра. После ночной смены я решила подремать полчасика, чтобы набраться сил, и проснулась только через три часа. «А может, это знак судьбы? — подумала я, когда поезд метро подходил к станции Кеннон-стрит. — Может быть, мне суждено быть с Эдом?»

Выйдя из метро, я зашагала к Тауэрскому мосту.

Я прошла почти полпути к нему, прежде чем поняла, что иду не туда, куда мне нужно. Чтобы не заблудиться еще больше, я подошла к женщине в драповом пальто, похожей на бродяжку, и спросила у нее, как пройти к собору Святого Павла. Она указала в том направлении, откуда я пришла, и посоветовала идти до тех пор, пока не дойду до Лутгейт-Хилл.

— Ищи купол, не промахнешься, — посоветовала она.

Женщина оказалась права. Трудно было не заметить золотой крест на верхушке фантастического сооружения, окруженного внушительными зданиями с каменными колоннами, которые напомнили мне иллюстрации к истории Древней Греции. Собор был так велик, что, подойдя к нему, я не могла думать ни о чем другом, кроме сожаления о том, что он не помещается целиком в объектив моей камеры. Махнув рукой, я решила купить открытку, чтобы не чувствовать себя обделенной.

Поднимаясь по ступенькам к главному входу, я поймала себя на том, что потихоньку повторяю про себя коротенькую молитву: «Встреть меня, Господи. Встреть меня». Не то чтобы я хотела пообщаться с Богом так, как это удалось Бену, но было бы неплохо почувствовать… нечто. Я подумала о Мэттью и о том, как он говорил об истине, лежащей между двумя противоположностями. Вот на это я и надеялась — найти хотя бы что-нибудь истинное.


— Рик, тебе стоит говорить погромче, если ты хочешь, чтобы я тебя услышала! — завопила толстая американка с крайним раздражением.

Она находилась метрах в двадцати от меня, но благодаря строению Галереи Шепота ее вопли звенели прямо у меня в ушах. Мы прошли двести пятьдесят девять шагов внутрь купола собора Святого Павла и теперь находились над органистом, хористами в рясах и шумными туристами. Оказавшись здесь, можно было бы наслаждаться чистотой и тишиной…

— Рик, я тебя не слышу! Кричи, если потребуется! — вновь завопила американка.

Я задумалась над тем, как мне проверить, работает ли эта Галерея Шепота. Поскольку мне не к кому было обратиться, я огляделась по сторонам и внезапно услышала немецкий акцент: «Алло? Эй? Дас этот штука работать?»

Никого рядом с собой не заметив, я ответила:

— Да, она работает.

— Кто вы? — обрадовался голос с акцентом Арнольда Шварценеггера.

— Здесь! — Я замахала руками над головой. — Возле статуи святого Василия. А вы где?

— Я здесь! Здесь! Вы меня видеть?

Я пробежалась взглядом по окружности купола и наконец заметила блондина, стоявшего у противоположной стены и махавшего мне руками. Да уж, забавный способ знакомства — встретиться взглядами через тридцать метров.

— Я Иоганн из Германии!

— Привет, Иоганн. Я тебя вижу, Иоганн! — Я рассмеялась и помахала ему в ответ.

— Холли, — раздался глубокий баритон из-за моего правого плеча, и я подпрыгнула от неожиданности, когда, обернувшись, никого не обнаружила.

— Да? Я… — Только тут до меня дошло, что я не произносила в этом куполе своего имени.

— Ты, — ответил голос, на этот раз в левом ухе. — Это я, Холли. Обернись.

Я оглянулась, но не знала, куда именно смотреть, и все, что я слышала, это «Э-э-э-эй!» от Иоганна, вопрошавшего, здесь ли я и почему молчу.

— Иоганн, меня тут позвали. Мне нужно идти.

— Холли, я на другой стороне купола. Просто стой на месте, я сам к тебе подойду.

— Подожди, где ты? — спросила я, практически впечатавшись в стену, но ответа не получила.

Возникшей паузы хватило для того, чтобы бормотание, стоявшее вокруг меня, показалось мне тишиной.

— Холли.

На этот раз, когда я обернулась, за моим правым плечом оказался Мэттью Холемби.

От изумления и внезапного облегчения, испытанных мною в этот миг, я так вскрикнула, что мой голос явно побил рекорды вокальных способностей…

Однако Мэттью шагнул вперед и зажал мне рот ладонью, одновременно обнимая другой рукой за плечи.

— Это же собор, Холли. Нельзя кричать в соборе!

Но Мэттью не злился. Он улыбнулся и засмеялся, когда я кивнула, показывая, что буду тихой, после чего отпустил меня. Я обняла его. Крепко обняла. Я и не думала, что так обрадуюсь, увидев знакомое лицо. Увидев его лицо.

— Что ты тут делаешь? — прошептала я.

— Я же говорил тебе. Каждый раз, возвращаясь домой, я захожу в этот собор. А что ты здесь делаешь?

— Я… Играю в туристку.

— Но ты так и не пришла на Трафальгарскую площадь!

— Я проспала, — объяснила я. — И никак не могла успеть к тебе.

— Но утром я звонил тебе три раза! Никто не отвечал.

— Я сплю как убитая, если проработаю всю ночь, — извиняющимся тоном ответила я, но дело испортила улыбка, не сходившая с моего лица, так что сокрушенного извинения не получилось. — Если бы я услышала телефон, обязательно сняла бы трубку. А если бы мой будильник не отключился, я бы приехала… — продолжила я.

К счастью, Мэттью тоже улыбался.

— И что теперь, крошка? — спросил он. — Может, поднимемся на вершину?

Он произнес это с таким жутким американским акцентом, что я не могла не рассмеяться.


Следующие триста шестьдесят восемь ступенек дались нам нелегко. Мы пробирались вверх вместе с огромной толпой школьников, которые прижали нас к ограждению, и нам никак не удавалось оттолкнуться от перил. Наконец толпа немного рассосалась и мы шагнули навстречу ветру, оказавшись на третьем в мире по величине церковном куполе. Перед нами предстал великолепный вид на Лондон, на шпили его церквей, готические башни и бесконечные треугольные крыши.

— Ничего себе, как высоко! — закричал кто-то из детей, протолкавшись к краю.

Мы с Мэттью подошли к ограждению и увидели, как Темза проходит через весь ландшафт города, теряясь из поля зрения за огромным циферблатом на вершине переливающейся золотом башни.

— Эй, вот еще один Биг-Бен! — сказала я.

— Еще один Биг-Бен?

— Отражение часов Балтимора, — сказала я, сунув руку в карман за списком достопримечательностей, которые хотела увидеть. — Теперь его можно вычеркнуть.

— Вычеркнуть? С такой дистанции? — Мэттью непонимающе посмотрел на меня. Потом он взял у меня бумажку со списком и пробежал глазами по пунктам. — Ну что ж, тут большую часть можно вычеркнуть. Тауэрский мост, Вестминстерское аббатство… А Кромвел-роуд здесь зачем? Из-за Музея Виктории и Альберта?

— Музей? Нет. Я всего лишь хотела посмотреть на эту дорогу. Там жили сестры Фоссиль.

— Кто бы они ни были, — заметил Мэттью, — ты, вижу, решила посмотреть все достопримечательности по строгому плану.

— Я об этом думала немного иначе, — сказала я, протягивая руку за своим списком. В этот момент ветер вырвал листок из руки Мэттью, и мы оба проводили взглядом кувыркающийся в воздухе листок, похожий на взбесившуюся птичку.

— Вы мусорите! — заявил один из школьников, указывая на летящую бумажку.

— Это не мусор, это мой план на день! — воскликнула я.

— Извините, — сказал Мэттью, поправляя немного покосившиеся очки. — Он просто выскользнул у меня из руки.

Подхваченный порывистым ветром, листок с аккуратным списком вился вокруг купола. Он поднимался выше и выше и через мгновение, как мне показалось, мог украсить ветровое стекло низко пролетающего самолета. «Как же быстро выскользнувшие из наших рук вещи становятся простым мусором», — подумала я.

Мы молча стояли, глядя на темную грозовую тучу, появившуюся на чистом синем небе.

— Боже, — сказала я, — мне еще никогда не доводилось быть так близко к погоде.

Мэттью посмотрел на меня и, хмыкнув, внезапно расхохотался. Я ничего не могла поделать с собой и присоединилась к нему. Так мы и стояли, двое на вершине мира, и хохотали над капризом погоды.


От собора Святого Павла мы направились к метро и вышли из него на Трафальгарской площади, именно там, где должны были встретиться пять часов назад. Мэттью повел меня смотреть на львов, отмеченных, к слову, в моем списке, который теперь наслаждался свободным полетом над Лондоном.

— А что произошло за эти дни в Сент Кэтрин? — спросила я, когда мы ехали в метро, где нам повезло найти свободные места рядом друг с другом.

— Сейчас расскажу. Помнишь сиделку в интенсивной терапии, Швырли?

Я улыбнулась, понимая, что речь пойдет о Ширли.

— Она бросила курить, отчего превратилась в крайне нервную особу, этакую смерть всему живому. У Ванды новый парень, и теперь она разрисовывает ногти пурпурными сердечками. Мери Ворсингтон решила подать в суд на госпиталь, поскольку ей пришлось работать на два часа дольше, чем это положено при новой восьмичасовой рабочей неделе. Вот, кажется, и все. А вообще-то у нас все как обычно. Если не считать меня, потому что я только-только начал привыкать работать без тебя. Я скучаю по тем временам, когда можно было в любой момент зайти в палату интенсивной терапии и увидеть тебя.

— Я тоже по тебе скучала, — сказала я. И это было правдой. Мне было бы гораздо приятнее работать в реанимации Королевского госпиталя округа Гемпшир, если бы рядом со мной был такой друг, как Мэттью. Тогда бы мне не пришлось все решения принимать самостоятельно. Эд тоже хорош, но с ним я не могу поговорить на узкопрофессиональные темы. К тому же я еще не успела забыть, как легко становится, когда рядом Мэттью.

— Знаешь, встретиться с тобой вот так, посреди Лондона, — сказала я, — это вторая самая странная вещь, что со мной случалась.

— Всего лишь вторая? — спросил Мэттью со смешком. — Какая же тогда первая?

— В начальной школе в моем классе проучился три месяца один мальчишка… А теперь он работает в том же госпитале, что и я.

— А, — рассеянно произнес Мэттью.

Внезапно я почувствовала, что его присутствие заставляет меня оживать. Я была рада, что со мной Мэттью, а не Эд. «Спасибо, Господи, — подумала я. — Я очень рада этой гармонии». Я не была уверена, что именно так повлияло на меня — архитектура Лондона или разделенное одиночество?

— А с тобой происходили подобные странности? — поинтересовалась я.

Мэттью на секунду задумался.

— Со мной случалось нечто подобное раза четыре.

— Четыре? — спросила я, не скрывая разочарования. — И что было удивительнее нашей встречи?

— Каждый раз, путешествуя, я пересекаюсь с кем-то из тех, кого знал раньше. Во Флоренции я встретил девушку, с которой познакомился в любительском театре на каникулах в Оксфорде. В Кельне, в Германии, я повстречал свою старую няню. А однажды в метро я столкнулся со своим другом из старшей школы. Просто очередное подтверждение закона больших чисел. — Мэттью пожал плечами. Должно быть, я выглядела сбитой с толку его последними словами, и он объяснил мне, что, согласно принципам статистики и теории вероятности, среднестатистический человек должен встречать случайных знакомых не реже чем раз в месяц.

— Значит, ты знал, что увидишь меня? — спросила я. — Или кто-то сказал тебе, что я сегодня буду в соборе Святого Павла?

— Ага, Холли. Все это было подстроено. Я два часа поджидал тебя не в том месте, а потом притворился, будто случайно забрел в собор. — Мэттью рассмеялся. — Знаешь, я беру свои слова назад. Со мной не случалось ничего более странного, чем ты.


Как только мы вышли из метро, я тут же вспомнила о том, зачем мы сюда ехали, и воскликнула:

— Посмотри на этих львов!

Конечно же, они были не настоящими. Просто две большие черные статуи львов, чем-то напоминавшие Аслана из книги Клайва Льюиса[29], Золотого льва, который пожертвовал собой, чтобы спасти заблудшую душу Эдмунда. Они были такими величественными и прекрасными, что я забыла обо всем на свете и побежала к ним, распугивая голубей. За моей спиной раздавался голос Мэттью, который все время повторял «прошу прощения», и на мгновение мне показалось, что он извиняется перед голубями, а не перед туристами, кормившими их.

— Твое яблоко, — сказал Мэттью, подходя и вручая мне целлофановый пакетик с сочным, но уже помятым фруктом, который выпал из моего рюкзака. — Сегодня никаких трусиков на обед? — добавил он с улыбкой.

— Только еда, — ответила я, чувствуя, что краснею, и отвернулась к черному льву, который завис надо мной пятиметровой тенью.

Мэттью тоже посмотрел на льва, потом спросил:

— Давай?

— Что давай?

— Залезем на льва, — предложил он.

— Залезем… Я не смогу залезть на него! Он слишком большой!

— Да ничего не слишком. Давай, — сказал Мэттью, ласково подталкивая меня под локоть. — Я тебе подскажу, что делать.

Но мне требовалось нечто большее, нежели подсказки. Как только мы подошли вплотную к платформе, на которой отдыхал лев, стало ясно, что без трамплина нам ни за что не добраться до его спины. И потом, как Мэттью поможет мне, если я, воспользовавшись трамплином, могу перелететь через эту широкую спину? Лев сидел, словно мурлыкающий полуостров в море цемента.

— Я подсажу тебя. — Мэттью сцепил руки, показывая, как будет подбрасывать меня. — Ты, главное, получше ухватись за его спину.

— Получше ухватиться? Мне понадобится ремень безопасности и лебедка! А может, и страховочная сетка.

— Я не дам тебе упасть.

— Ты сказал «подсажу», а это равносильно падению оттуда. — Я беспомощно оглянулась. — А тут нет львов поменьше?

— Нет, нет и нет. И ты залезешь на этого льва! — сказал Мэттью.

— Когда вы на него наконец залезете? — раздался голос из-за моей спины. Мы обернулись и увидели женщину в полосатом топике и штанах цвета хаки. На этих штанах было такое количество карманов, что в них можно было спокойно отправляться в экстремальное сафари: я увидела карманы для еды, для емкостей с водой, для оружия и патронов с транквилизатором, словно дамочка собралась охотиться на каменных львов, а не забираться на них. — Мой парень хочет меня здесь сфотографировать, — заявила она, энергично жуя розовую жевательную резинку.

— Здесь три одинаковых льва, — ответила я.

— Да ладно тебе, Холли, — спокойно заметил Мэттью, кивая мне на широкую блестящую спину льва. Он снова показал мне свои сцепленные пальцы.

— А если я свалюсь оттуда? — спросила я.

— Пардон муа, — вмешался в наш разговор неопрятный мужчина с сальными волосами. Его небритые щеки делали его еще больше похожим на заговорщика, нежели вкрадчивый голос. — Вы забираться на него? Нет?

— Да! Или забирайтесь, или отвалите! Мой парень ждет внизу с камерой! — снова завелись Штаны Имени Сафари.

— Здесь три льва! — огрызнулся Мэттью.

Вся эта суета вокруг нас внезапно заставила меня запаниковать.

— Ладно, я уже насмотрелась, — сказала я. — С меня достаточно.

— В чем ваш проблема? — спросил небритый мужчина.

— Она боится упасть, — объяснил Мэттью.

— До земли оттуда слишком далеко, — добавила я, показывая на спуск с постамента, возле которого, среди голубей, стоял великолепный мужчина в узких джинсах и, судя по всему, собирался меня фотографировать. Его волосы были не такими темными, как у Эда, но, мельком посмотрев на его широкие плечи, я встала ровнее и попыталась избавиться от выражения испуга на лице. Потом я подумала, что это может быть фотограф из гламурного журнала, подбирающий иллюстрации к очередному «нельзя», и я снова ссутулилась.

— Да посмотрите вокруг! — воскликнула девица Сафари, возмущенно щелкая пузырями жвачки. — Все на них залезают. И никто не падает. Если бы тут пострадали люди, наверняка бы поставили запретительный знак.

— Это ошень просто, — произнес француз, беря меня за руку. — Вы упираетесь рука… Вы кладете ее ему на… — Он замолчал, видимо, забыв слово. — Подождите.

Мэттью и я замерли. Его глаза сияли, в моих же стояла паника.

— Вы берете свой рука, — продолжил мужчина, беря Мэттью за руку, — и кладете в ее ви.

— В мою… Куда?.. — в ужасе спросила я, потому что единственное слово на букву «в», которое приходило мне в голову, было «вагина».

Мэттью задохнулся от хохота, а я, ощутив слабость, поняла, что слишком поздно вырываться отсюда и ехать домой. Все словно сговорились посадить меня на этого льва.

— Вы беретесь за руки и кладете друг другу в жизнь, о’кей?

— Великолепно! — сквозь смех выдавил Мэттью. — Хороший вы человек!

— Особенно женщина. Протяните руки в его жизнь. Он не даст вам упасть.

Руки я держала при себе и, оттолкнувшись от Мэттью, вцепилась в львиный хвост, а потом быстро вскарабкалась на него. Когда я очутилась на спине Аслана, широко раскинув ноги, у меня вырвалось:

— Получилось!

Внизу стояли люди и копошились голуби, они смотрели на мой триумф и наверняка при этом завидовали.

— Посторонись! — воскликнул Мэттью и в ту же секунду приземлился у меня за спиной.

— Как фаш дела? — спросили снизу.

— Все помашите моему парню! — завопили Штаны Имени Сафари.

И мы помахали ее парню.

Во второй раз за сегодня я была действительно счастлива.


После того как мы надоели ожидающим внизу людям, Мэттью протянул мне руку и помог спуститься со спины льва. Он продолжал держать меня за руку, пока мы под воркование голубей пробирались сквозь толпу туристов.

— А там что? — спросила я, показывая на величественный дворец с колоннами у входа, который был по другую сторону площади. Рядом с Мэттью можно было не беспокоиться об отсутствии путеводителя.

— Национальная галерея.

— Ее не было в моем списке, — сказала я. — Но, может, все-таки зайдем?

Мэттью остановился и снова протер и поправил свои очки, не выпуская, однако, мою руку.

— Слушай, Холли, я уже и так опаздываю на одну встречу.

— Ой! — Я так расстроилась, словно этими словами мне нанесли рану. Я поняла, что соскучилась по Мэттью. Я ужасно по нему соскучилась. Но, к сожалению, он живет в Питтсбурге и мой единственный шанс погулять с ним был утрачен из-за того, что я сегодня проспала. — А мы еще увидимся?

— Надеюсь. Я пробуду в Лондоне несколько дней. Можно мне приехать к тебе в Винчестер?

— Можно, конечно, вот только я работаю именно тогда, когда у других людей отпуска…

— Ну… а может, нам сейчас не расставаться? Моя мама остановилась в «Конноте»[30]. Я должен был встретиться с ней за чаем… — Мэттью посмотрел на часы и добавил: — Пятнадцать минут назад.

— О, — сказала я, снова начиная улыбаться. — Это было бы прекрасно.


Мы добрались на метро от Чаринг-Кросс до Бонд-стрит, потом пересели на ветку Оксфордского цирка. Когда мы вышли из метро, Мэттью почти бежал, держа меня за руку, поскольку мы опаздывали уже на сорок пять минут.

— А почему твоя мать остановилась в отеле, если она здесь живет? — спросила я, задыхаясь от бега. Витамины в моем рюкзаке тарахтели в своей упаковке, как маракасы.

— Ей нравится навещать по выходным мою сестру — ходить с ней по магазинам, представлениям… Мама все еще живет в Эйлсбери, а моя сестра, Шарлотта, — в Эрлс-Корт.

Я прекрасно знала, что у меня нет шансов увидеть отца Мэттью за этим чаепитием, поскольку он был мертв уже около десяти лет. Мистер Холемби ездил на велосипеде из Эйлсбери в Оксфорд преподавать физику, и однажды на этих тридцати двух километрах, которые он проезжал каждый день, его сбила машина. Это была одна из первых вещей, связавших меня с Мэттью еще там, в Штатах. Я никогда не забуду того удивления, которое испытала. У кого-то еще погибли родители? Я помню, с каким облегчением выяснила, что ни один из нас не жалел другого.

— Ну что ж, мы на месте, — сказал Мэттью, заворачивая за угол Карлос-плейс, и я впервые взглянула на дом, к которому мы направлялись. Глашатай в высокой черной шапке и зеленом мундире стоял у входа, охраняя его, как солдат королевы лепреконов.

— Вот это — отель? — спросила я, останавливаясь и надеясь избежать внимания привратника. Он смотрел на нас так, словно мы осмелились штурмовать Букингемский дворец. — Я туда не пойду.

— Просто держись меня, крошка, и с нами все будет хорошо, — пробормотал на выдохе Мэттью. Я засмеялась, чувствуя головокружение и слабость, и позволила ему затащить меня вверх по ступеням, пройти мимо лепрекона, который настаивал на том, чтобы помочь нам, а затем мимо дорого одетых людей, снующих туда-сюда по мраморному вестибюлю с огромной хрустальной люстрой. Мы пробирались сквозь толпу к массивной конторке из красного дерева, но нас остановил не консьерж. Вместо него к нам бросилась седоволосая женщина в ярко-синем платье, которая повисла у Мэттью на руке.

— Милый, ну в самом деле! — сварливо запричитала она. — Я же сказала тебе, что у меня все спланировано! А теперь я опоздаю забрать Эдварда от няни, и твоя сестра снова будет вся в заботах!

— Я забыл о твоей программе, поскольку встретил друга, — сказал Мэттью. Он улыбнулся, кивнув в мою сторону, что, видимо, должно было сойти за официальное представление.

— А мне никто не объяснил, что у вас программа, — добавила я и протянула руку этой пожилой женщине, которая, как я догадалась, была его матерью. — Здравствуйте. Я Холли.

— Американка, не так ли? — Миссис Холемби изобразила рукопожатие и повернулась к сыну: — Она не такая, какой я ее себе представляла. Ты сказал, что она блондинка. Как и Грейс.

Грейс Эллингхем, поняла я. Первое серьезное увлечение Мэттью. Он порвал с ней, уезжая в Штаты на стажировку.

— Она светлая. Светлокожая, — уточнил Мэттью.

— А мне казалось, что ты сказал — блондинка.

— Я никогда не говорил о блондинке, мама.

— Ну что ж, приятно познакомиться с вами, — я специально повысила голос.

— Рада знакомству, — тускло отозвалась миссис Холемби, внимательно рассматривая мои джинсы и кроссовки, после чего снова переводя взгляд на мое лицо. Эта инспекция заставила мое сердце учащенно биться, я почувствовала себя не в своей тарелке, словно, переодеваясь утром в госпитале, я каким-то образом забыла надеть штаны.

Затем миссис Холемби обратилась к сыну и спросила, нельзя ли ей сказать ему пару слов наедине.

— Нет, — ответил он.

— Что ж, — помедлив, процедила сквозь зубы миссис Холемби, — наверное, мы не можем остаться здесь и выпить чаю, поскольку в такой одежде твою подругу могут попросить покинуть отель.

— О, простите, пожалуйста. Я могу сама уйти, — сказала я, пытаясь сделать шаг назад, но Мэттью, сжав мою руку почти до боли, не пустил меня.

— Все в порядке, Холли. Мы можем посидеть в баре. За угловым столиком, — сказал он, приобняв меня за плечи. И снова я позволила ему вести себя.


Чаепитие тянулось просто невыносимо. Мы, все трое, теснились за маленьким столиком в углу бара; скатерть, которой он был накрыт, прятала от чужих взглядов мои джинсы, но, к сожалению, не могла спрятать меня целиком. Я изо всех сил старалась, чтобы обо мне забыли, вжимаясь в высокую спинку викторианского стула. Это помогало мне не видеть миссис Холемби, но ничто не могло спасти меня от ее пронзительного голоса. К тому же мое положение на этом стуле делало весьма затруднительной процедуру доставания вкусностей со стола, не говоря уж о том, чтобы донести их до рта. Моя футболка вскоре покрылась крошками, но я упрямо продолжала таскать с серебряного подноса все новые и новые маленькие сэндвичи — со свежим огурцом и копченым лососем, крошечные ячменные розетки с изюмом и мини-пирожные со сливочным кремом и фруктами. Это была самая вкусная еда, которую мне доводилось пробовать, и я задумалась над тем, зачем я питаюсь все эти годы здоровой, но совершенно невкусной пищей. Господи, неужели я все равно заполучу свой первый инфаркт?

— А как насчет тебя, Холли? — спросил Мэттью, и я поняла, что слишком увлеклась проблемой гастрономических изысков, задумавшись о том, что лучше — джем, мед или взбитые сливки. Похоже, я умудрилась пропустить значительную часть разговора о литературе. Как оказалось, мы обсуждали известных авторов. И естественно, у меня из головы вылетели все когда-либо прочитанные книги, кроме «Пуантов». Но поскольку миссис Холемби подалась вперед на своем высоком стуле, подняв одну бровь (как ей это удается?), я решила, что от меня ждут упоминания о чем-то большем, чем чтение для начальных классов школы.

— Мм-м… — Я взяла свою чашку и сделала глоток, пытаясь выудить из памяти что-нибудь из того, что читал Бен. Он же выбрал профилирующим предметом английскую литературу. Он прочитал все, что только можно. — Мне нравится американская литература, — заявила я, потому что ею увлекался Бен, прежде чем бросил все ради Иисуса и Алисии. Я поставила чашку и решилась: — Мне нравится Вордсворт[31].

— Поэт Вордсворт? — спросила миссис Холемби.

— Да. Мне нравится его… — изобразив руками нечто похожее на книгу или на ловушку для небольшого животного, я пролепетала: — Собрание сочинений.

— Вордсворт британец! — воскликнула миссис Холемби. Судя по тону и громкости ее голоса, она была не против устроить мне сцену.

— Но Уитмен[32] точно американец, — сказала я, меняя воображаемую книгу в руках на вполне реальную чашку чая. Я сцепила пальцы вокруг чашки, словно защищая от ветра маленький огонек. Уже не было смысла скрывать отсутствие манер.

— О Боже, — с грустью произнесла миссис Холемби, но это больше относилось к Мэттью, чем ко мне. — Американцы такие эгоцентристы, — продолжила она. — Они считают, что все и вся, ставшее более или менее известным, принадлежит Америке.

Я посмотрела на Мэттью, посылая ему телепатический сигнал: «Не проговорись о «другом» Биг-Бене».

Его мать поинтересовалась, как у меня хватает времени на работу в больнице.

— Времени? — спросила я, опуская свою чашку. Но мои руки тут же замерзли и задрожали, поэтому я снова вцепилась в спасительный сосуд. — Но это же… моя работа.

— Вот именно. Я полагаю, что именно по этой причине вы не замужем и у вас нет детей. Сколько вам лет? — Миссис Холемби внезапно напомнила мне бабушку Еву. Правда не имеет значения. Это всего лишь правда.

— Тридцать. Но у моей мамы было двое детей, и она вырастила нас, несмотря на то что была врачом. В этом нет ничего невозможного, — ответила я.

— Ее мать даже уезжала в медицинскую школу, оставив их одних на несколько лет, правда же, Холли? — Мэттью взял с подноса еще один сэндвич с лососем и добавил: — Холли тогда ходила в детский сад.

— В третий класс, — промямлила я. — И моя мать уехала всего на несколько месяцев. Она вернулась прежде, чем мы заметили ее отсутствие. Словно она никуда и не уезжала.

— А кто о вас заботился? — насмешливо спросила мать Мэттью. Ее брови снова выполнили акробатический трюк.

— Моя бабушка, — ответила я и поспешила добавить: — И мой отец. Он был… прекрасен, полностью соответствовал маминым мечтам… Вот они и справились со всеми проблемами.

— Что ж, тогда вашу семью можно считать исключением. Обычно семьи врачей заканчивают разводом в суде. Неужели ты об этом не читал, Мэттью?

— Да, мама. Но мы с Холли даже не встречаемся. Не понимаю, зачем ты подняла эту тему?

Меня внезапно резануло то, с какой поспешностью Мэттью отказался от предположения о наших отношениях, заверив мать, что мы просто друзья. Конечно, я понимала всю глупость своей реакции — ведь это мне принадлежала инициатива порвать с Мэттью, — но мне хотелось, чтобы его отношение ко мне оставалось неизменным. А может, я очень хочу быть кому-то нужной и именно сейчас мои чувства сосредоточились на этом молодом человеке.

— Я лишь поддерживаю разговор, Мэттью, — ответила его мать. — Статистика — вещь весьма интересная.

— Ваш сын тоже увлекается статистикой, — сказала я, вспоминая самое начало, — когда Мэттью начал рассуждать о нулевой гипотезе, об упущенных шансах и о статистически обусловленных отношениях.

Мэттью улыбнулся мне.

Миссис Холемби посмотрела в пространство между нами, но спросила только одно:

— Еще чаю?


— Разговор с моей матерью — это что-то вроде стояния в очереди за потерянным багажом. Все уже разошлись, а ты стоишь и ждешь, хотя понимаешь бесполезность своей затеи. Я вижу уйму вещей, которые циркулируют вокруг меня, но моими они никогда не станут, — говорил Мэттью позже, когда мы вышли из отеля и направились через Гайд-парк. — Я прошу прощения. Мне не стоило обсуждать тебя с ней, — сказал он, обнимая меня за плечи.

— О, по сравнению с моей бабушкой она милашка, — ответила я.

— Правда? — с надеждой в голосе спросил Мэттью.

— Вообще-то нет, — призналась я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Мне жутко не понравилось, что миссис Холемби начала сравнивать меня с твоей бывшей девушкой.

— С кем, с Грейс? — спросил Мэттью. — О, на самом деле мама никогда не думала о причинах нашего разрыва.

— И мне не понравилось, как она начала копаться в наших с мамой отношениях.

— Она не понимает того, что женщина, занимаясь медициной, может быть еще и хорошей матерью, — объяснил Мэттью.

— У моей мамы был роман, — выпалила я ни с того ни с сего. Впервые я признала этот факт вслух, да еще при другом человеке. Бабушка могла верить, что это было всего лишь «увлечение», что Сильвия не была способна на измену. Но я не могла не признать, что в данном случае Ева ошибалась, несмотря на ее святую уверенность в том, какой чистой и преданной была ее дочь. В отличие от моей бабушки Мэттью не стал возражать.

— Когда? — спросил он.

— Двадцать один год назад. В медицинской школе. Я прочитала старое письмо ее парня. — Я опустила голову и украдкой вытерла глаза, чтобы Мэттью не заметил, что я плачу. Мы продолжали шагать по тротуару.

— И почему все это для тебя так важно сейчас? — спросил он, напомнив мне, как я сама спрашивала Алисию о том, какое значение для нее имеет ориентация ее матери.

Как объяснить, почему я не могла принять правду о своей матери? И почему я так болезненно переживала то, что ее сейчас нет рядом?

— Она моя мать. И она… должна быть безукоризненной. — Я знала, как наивно это звучит, поэтому добавила: — То есть… все могут изменять…

— Кроме твоей матери? — мягко спросил Мэттью.

— Она должна была… поступать правильно. — Мой голос сорвался на всхлип. Я остановилась и закрыла лицо руками.

— Возможно, у нее были причины. Возможно, ей было одиноко, — сказал Мэттью.

— Это ее не извиняет, — возразила я, вспомнив, как тоскливо стало в нашем доме, когда мама уехала, и как я перечитывала «Пуанты» раз за разом, пытаясь спрятаться от одиночества. Я делала это не только потому, что именно мама подарила мне эту книгу, а потому, что речь в ней шла о сиротах, которые нашли членов своей семьи, в то время как я сама оказалась брошенной. — Мне одиноко! — призналась я Мэттью. — И это просто часть жизни.

С тех пор как Макс появился на свет, я не могла ничего поделать с мыслью о том, как же больно людям расставаться друг с другом, и о том, что человек не должен быть одинок.

— Тебе не может быть так же плохо. По крайней мере ты знаешь здешний язык, — сказал Мэттью.

Я действительно могла сейчас дать себе волю и проплакать целую вечность, если бы его голос не звучал с напыщенной серьезностью, которая превратила мои всхлипывания в смех. Кроме того, когда Мэттью отвел мои руки от мокрого лица, я не могла позволить ему увидеть все то отчаяние, которое, если верить Бену, делает человеческое лицо жутким и неузнаваемым.

— Это называется шейным платком, — объяснил Мэттью, глядя, как я уставилась на шелковую ткань, которую он вложил мне в ладонь. Я чувствовала себя так, словно он предложил мне высморкаться в один из своих галстуков. — Давай. Не стесняйся. Как тебе твой новый госпиталь? — продолжил он, когда я все же набралась храбрости высморкаться в белую тряпочку.

— Все то же самое, понимаешь? — ответила я, промокая нос снова и снова, чтобы убедиться, что там не осталось ничего лишнего. — То есть все по-другому, поскольку я должна сама брать кровь на анализ и делать этот анализ, а еще делать инъекции, ЭКГ… но все то же самое. И я остаюсь все той же…

Мэттью засмеялся.

— А кем ты хотела стать?

— Я думала… что если уеду, то стану куда лучшим врачом. Но мне все равно не хватает умения. Каждый день. Я стараюсь больше слушать, — сказала я, вспомнив, как мистер Тимонс просил вытащить трубку, а Эд упрекнул меня, что я не слышала пациента. — Но я не могу сказать, что я хороший врач. И что мне с этим делать? — Я протянула ему скомканную тряпочку.

— Оставь себе, — сказал Мэттью. — Пожалуйста.

Мы дошли до угла улицы и стали оглядываться по сторонам, чтобы выяснить направление движения, когда я заметила надпись на дороге «Посмотри налево!». Я так и сделала, думая про себя, что была бы очень благодарна, если бы такие подсказки чаще попадались в нашей жизни.

— А что такое хороший доктор? — спросил Мэттью, когда мы добрались до противоположного тротуара, над которым нависли ветви огромного дуба. Пушистые ветки то опускались вниз, то снова поднимались вверх, и казалось, что дерево машет ими, как человек, рассказывающий эмоциональную историю.

— Хороший доктор должен любить всех, даже если кто-то ему и не нравится, — сказала я. — Он должен исцелять, а не просто обследовать и приспосабливаться к условиям.

— То есть… получается Иисус? — Мэттью внимательно посмотрел на меня.

— Ага, — ответила я и с грустью усмехнулась: — Он был хорошим доктором.

Мэттью улыбнулся, не разжимая губ. Судя по выражению его лица, он искренне забавлялся ситуацией, и я немного занервничала, чувствуя его настроение, которое, честно говоря, было очень заразительным.

— А кроме него, ты можешь назвать хоть одного хорошего доктора?

Я подумала об Ослере, который, если верить мистеру Денверсу, считал, что у молодых медиков не может быть другой влюбленности, кроме влюбленности в учебу. Ослер, наверное, был не совсем прав, решила я, покачав головой.

— Как бы то ни было, я все равно очень рад, что ты остаешься собой, — сказал Мэттью.


Когда мы дошли до входа в метро, Мэттью остановился, не обращая внимания на толпящихся вокруг людей.

— Слушай, у меня есть два билета на «Бадди», историю жизни Бадди Холли.

— О! — воскликнула я.

— Я понимаю, что влезаю не в свое дело, — сказал Мэттью, засунув руки в карманы, когда мы спускались по лестнице, — и порчу твои планы на день, но все же приглашаю тебя на спектакль.

— Да нет, ничего подобного, — ответила я. — Просто мне нужно свериться с расписанием.

В переходе метро играла музыка, а когда мы подошли ближе, то услышали, как парень с гитарой поет: «Я не хочу об этом говорить… О том, как ты разбила мне сердце…» Это мог быть Эд с его акустической гитарой. Глядя на парня, растрепанного и уж точно не такого привлекательного, как мой сосед по общежитию в Парчмент-хаус, я подумала, что Эд тоже может попрошайничать в метро, играя на гитаре. Несмотря на это, я все еще хотела, чтобы он прикоснулся ко мне…

Мэттью, не глядя на меня, спокойно произнес:

— Я не говорил тебе о дате.

Я поняла, что бормочу:

— Слушай, мне очень жаль, но я не могу прямо сейчас принять решение. Я пока привыкаю к новому госпиталю, а теперь еще и ребенок…

— Ты хоть понимаешь, что это не твой ребенок? — спросил Мэттью.

— Ну, это я знаю, — сказала я. — Но у моей тети не все в порядке с печенью, хотя вообще-то она не моя тетя… И мне нравится музыка Бадди Холли, но, честно говоря, я не хочу снова разочаровываться!

— Извини, но почему — снова разочаровываться? — спросил Мэттью одновременно смущенно и сердито. — Тебя на свете не было, когда он умер!

— Ты не смотрел «La Bamba»? Историю о жизни Ричи Валенса? Знаешь, судьбы Ричи и Бадди очень похожи. — Я говорила правду — это было действительно печальное кино.

— Ну, если ты не хочешь идти только потому, что все еще горюешь по Бадди Холли, но ко мне это не имеет отношения… — начал Мэттью.

— Может, это и глупо, — медленно проговорила я, чувствуя, как на лице появляется улыбка. Да это же идиотизм! Очаровательный англичанин приглашает меня в театр, а я заглядываюсь на музыканта в метро?

На Джубили-лайн прибыл поезд, на котором я смогу доехать до Грин-парка и затем пересесть на другой, идущий к Холловэй-роуд. И все это лишь для того, чтобы убедиться, что ребенок (который не совсем мой ребенок), тетя (которая не совсем моя тетя) и без пяти минут моя невестка (с которой мы, скорее всего, подруги) сейчас дома. А мой спутник должен будет сойти на Дистрикт-лайн, чтобы отобедать со своей сестрой в Эрлс-Корт. В глазах Мэттью застыл вопрос, и мне показалось, что он расстроен и смущен.

— Извини, но я сейчас просто не в состоянии… — начала я, но прежде чем я успела высказаться, Мэттью поцеловал свой палец и поднял его вверх.

Я застыла, не в силах двинуться. Ну и что он хочет сказать этим поднятым указательным пальцем? Что я — лучшая? Что я заработала очко? Туше[33]?

Что-то заставило меня повторить его жест и поцеловать свой указательный палец. Он потянулся ко мне. Наши пальцы соприкоснулись, совсем как в «Е. Т. «Е. Т. Инопланетянин», фильм Стивена Спилберга.[34].

Вот только наши пальцы не засветились, когда соприкоснулись, засветилось что-то во мне. Я вспомнила, какие мягкие и нежные у него губы. Я вспомнила, почему доверяю ему. Я вспомнила о том, что сегодня плакалась человеку, перед которым никогда не раздевалась.

— Отойдите от края платформы, — приказал механический голос метро, и я отдернула палец, словно он мог утащить меня на рельсы.

— Я напишу тебе по e-mail, — сказала я и запрыгнула в поезд за секунду до того, как его двери закрылись.

Глава 14

Состояние острой запутанности

После того как вы научитесь тому, что нужно делать, и тому, как это делать, возникнет вопрос — а нужно ли это делать.

Gaudeamus Igitur. Джон Стоун, доктор медицины

«Я влюбилась», — думала я неделю спустя. Нет, не в Эда и даже не в Мэттью, а в маленького мальчика, который попал в отделение неотложной помощи и с необыкновенной терпеливостью переносил осмотр. Это был пятилетний астматик, оказавшийся в госпитале после приступа удушья, который он заработал, играя на пыльном чердаке. Он напомнил мне малыша Ди, Макса, который мог бы стать таким в свои пять лет — те же тонкие волосы, те же большие удивленные глаза. Вот только губы моего пациента были, в отличие от губ Макса, почти синими, что меня очень беспокоило.

— Рори такой хороший мальчик, — сказала я, ероша ему волосы и вешая стетоскоп обратно себе на шею.

— Обычно да, когда не может дышать, — ответила его мать.

Я начала знакомить женщину с планом действий. Я собиралась прописать ее малышу ингалятор и первую в его жизни дозу изопентеноидов, как вдруг меня прервал крик, донесшийся из-за занавески. Прибыла реанимационная команда. Они привезли пациента, который «свалился» сорок пять минут назад. Я оборвала разговор, наскоро проинструктировала Марианн о дальнейших действиях с Рори и выскочила, чтобы помочь команде кода, состоящей из парамедиков и медсестер, которые сгрудились вокруг тела.

— Парень обедал с друзьями и подавился, после чего резко посинел и упал на пол. Друзья пытались ему помочь универсальными приемами, но безуспешно. Когда мы приехали, пришлось констатировать остановку сердца, — отрапортовал парамедик, после чего посмотрел на часы. — Асистолию[35] зафиксировали сорок пять минут назад.

Он также добавил, что пациенту ввели пять ампул эпинефрина, четыре дозы атропина и две дозы вазорелаксантов, лекарств, которые должны были наладить кровообращение. Медики занимались CPR[36] с того момента, как прибыли на место незадавшейся вечеринки. Пациенту постоянно делали искусственное дыхание, и по дороге он вспотел. Я надеялась лишь, что нам не придется снова его воскрешать.

— Есть данные о проблемах с сердцем? — спросила я.

— У нас нет.

«Это будет легко, — подумала я. — Все, что мне нужно сделать, это удостовериться, есть ли хоть одна ровная линия в ЭКГ пациента. Как только я увижу, что остановка сердца произошла на самом деле, объявлю время смерти».

Именно это мы и направились делать.

— Кто-нибудь возражает против моей кандидатуры на объявление? — спросила я минуту спустя, глядя на настенные часы, чтобы определить время смерти. Медики толпились у изголовья пациента, лицо которого покрылось испариной, и смотрели на меня с непониманием. На секунду мне показалось, что они просто не знают американского сленга, что «объявление» означает конец игры, пациент «вышел». Вот только он не вышел.

— Подождите! Минуточку! — Один из медиков фыркал и пыхтел. — Я уверен, что у него есть пульс.

— Нет, пульса нет, — тихо сказала я.

— У него есть пульс, доктор. У него определенно есть пульс, — подтвердил другой член команды реаниматоров, который держал руку на бедренной артерии пациента.

Я подошла к телу, чтобы убедиться самой. Глаза мужчины не реагировали на свет, пальцы посинели, но грудная клетка была все еще теплой, а сердце билось с такой необычайной силой, что мою руку буквально подбрасывало. Вот оно. Снова. Фейерверк в финале.

Я посторонилась, давая сестре Джемме возможность интубировать пациента и подсоединить его к дыхательному аппарату, затем стянула перчатку и направилась в комнату ожидания. Я не повторю той ошибки, которую сделала в Штатах. Этот мужчина был мертв еще сорок пять минут назад, до того как им занялась команда реаниматоров, и то, что его сердце все еще бьется, не означает, что он оживет. Я поговорю с его семьей и постараюсь убедить близких отказаться от искусственного жизнеобеспечения. Я не позволю Смерти смеяться последней.

— 11-я палата, возникли проблемы, — сообщила Марианн, хватая меня за руку, прежде чем я успела выбраться из «Аквариума».

— Маленький мальчик? Его нужно было научить пользоваться ингалятором.

Я повернулась и пошла за ней в 11-ю палату. Теперь Рори действительно задыхался — его маленькая грудь вздымалась и опадала с таким трудом, что мне впервые захотелось научиться исцелять наложением рук.

— Альбутерал в течение часа, — сказала я. — Подключите его к оксигемометру и давайте кислород. Он принял стероиды?

Марианн покачала головой.

— Их не принесли из фармации.

— Так сходи туда и сама принеси, — велела я и успокоила мать мальчика, пообещав, что скоро вернусь и осмотрю ее сына еще раз.

В коридоре я едва не столкнулась с мистером Деспопулосом, моим крайне болтливым, но абсолютно не от мира сего бездомным пациентом с синдромом Вернике-Корсакова — результатом разрушенного алкоголем мозга. Вообще-то мне нужно было бы вернуть его в палату, но мои мысли вертелись вокруг того, не забыла ли я, что еще можно сделать для маленького мальчика, поэтому я прошла прямо к двери приемной.

Двенадцать человек сразу вскочили на ноги, стоило мне только открыть дверь. С внутренним облегчением я заметила, что никто из них не держит кастетов и выкидных ножей. Они все выглядели взволнованными и раздосадованными.

— Здравствуйте. Мне нужно поговорить с семьей… — Я вдруг осеклась на полуслове. Я не знала имени пациента. До сих пор я даже не думала о его имени. Он был просто телом на каталке. О Боже. Помоги мне. Я взглянула на свой пейджер, делая вид, что меня вызвали.

— Извините, — сказала я, пятясь к двери и кивая им.

Закрыв за собой дверь, я повернулась и врезалась в Марианн, которая в это самое время подбежала ко мне.

— В аптеке нет орапреда, — прошептала она.

— Как его зовут? — спросила я.

— 11-я палата? Не знаю.

— Да не его. Пациента кода.

— Мистер Бодли. Ангус Бодли, — ответила Марианн.

— Понятно, — сказала я, направляясь назад, к дверям приемной. — Да, дай ему декадрон или солюмедрол, что угодно из стероидов, которые есть в нашей аптеке. Только поторопись, — добавила я.

Но Марианн не торопилась, а стояла и непонимающе моргала.

— Ты хочешь, чтобы мистеру Бодли ввели декадрон?

— Нет! Рори! Маленькому мальчику! — вскрикнула я, прищелкнув пальцами. — Кстати, этому парню разве не нужно быть в палате? — добавила я, показывая на мистера Деспопулоса, который крался в сторону главного выхода в одном больничном халате.

Марианн помчалась за ним, а я в который раз пересекла ту черту, за которой начинается «территория плохих новостей».

— Я бы хотела поговорить с семьей Ангуса Бодли, — произнесла я. В этот раз встали только четыре человека, которые и подошли ко мне: пожилая пара, мужчина, чей живот грозил оборвать пуговицы оксфордской рубашки и вырваться на волю, и брюнетка приблизительно моих лет.

Как только я открыла рот, чтобы сообщить им свое заключение, до меня внезапно дошло, кто такой Ангус Бодли. Это тот самый пациент, который как минимум раз в неделю жаловался на боль в груди. Мой первый пациент в Англии, которого я попыталась отправить на компьютерную томографию, даже не осмотрев его. Это Ангус Бодли, мужчина с «плохими нервами», не возвращавшийся в больницу с тех пор, как я прописала ему антидепрессанты. Я его даже не узнала.

— Он подавился до смерти, да? — спросил старший мужчина, прежде чем я снова открыла рот, но ничего не смогла произнести. Я чувствовала себя так, словно сама подавилась.

— Мы видели, как он посинел. Он смеялся, ел и вдруг… он уже не мог ни того, ни другого, — добавила седоволосая женщина, срываясь на рыдания.

Внезапно мне вспомнилась бабушка Ева и ее постоянные предупреждения о том, что за обеденным столом смеяться нельзя. Она была абсолютно права.

Я сказала им, что к тому моменту, когда мистера Бодли доставили сюда, у него сорок пять минут не было сердцебиения. И хотя сейчас его сердце бьется, у него нет шансов на восстановление нормальной жизнедеятельности. Его мозг слишком долго не получал кислорода.

— Но как такое может быть? — спросил мужчина в растянутой рубашке. — Он наконец-то справился со своими неудачами. Нашел новую работу, помирился с дочерью. — Он показал на брюнетку, которая кивнула в ответ. — Ангус даже наладил отношения с Люси.

— Его бывшей женой, — добавила пожилая женщина, прочищая нос.

— И у него прекратились нервные срывы. А теперь вот это… — недоверчиво закончил мужчина.

— Мне очень жаль, — сказала я, и мне действительно было жаль. Я была уверена, что сама сделала что-то такое, что привело к сегодняшней ситуации, или, точнее, чего-то не сделала, чтобы ее избежать.

— Вам придется спросить себя о том, чего бы хотел мистер Бодли, если бы мог говорить.

— Сделайте все возможное, — приказным тоном произнесла пожилая дама. — Медикаменты, дыхательная трубка — все возможное. Но никакого жизнеобеспечения!

— Мадам, аппарат искусственного дыхания относится именно к жизнеобеспечению, — сказала я. — К пациенту уже подключена аппаратура.

— И никаких больше уколов и толчков, верно, Луиза? — спросил пожилой мужчина, обернувшись к дочери мистера Бодли.

— Что именно вы имеете в виду под толчками и уколами? — спросила я, нахмурившись. Сейчас я думала о толстом трубчатом катетере, торчащем из шеи мистера Бодли, о меньших иглах для инъекций, которые были введены в его руки, и о гофрированной трубке аппарата, поднимающейся и опускающейся в момент наполнения его легких кислородом.

— Никаких шоков, — резко произнес он. — Никаких толчков в грудь. Я слышал, что вы иногда ломаете ребра, делая массаж сердца.

Уже немного поздно для…

— Ты что, не помнишь, сколько ребер он сломал, когда упал в шахту лифта? Он сломал себе почти все кости, но все равно выжил!

— Бабушка, это было тридцать лет назад! — воскликнула Луиза.

— Мой сын выдержит! — заявила бабушка. — Сколько инфарктов он пережил?

— Ни одного, — ответила Луиза. — У папы не было проблем с сердцем.

— Возможно, я перепутала его с Джеймсом, — неуверенно пробормотала бабушка.

— Кто из вас лицо, принимающее решение? — спросила я.

— Я, — четко произнесла молодая женщина. — Мой отец не хотел бы искусственного поддержания жизни.

Я провела семью из приемной в реанимацию, чувствуя себя главой похоронной процессии. Когда мы шли по коридору мимо «Аквариума», пациенты и персонал, похоже, глазели только на нас, и я ощутила заметное облегчение, отдернув занавеску, отделявшую 10-ю палату, и пропустив вперед семью. Однако, спрятавшись от внимательных взглядов и оказавшись в одной комнате с телом, я поняла, что боюсь на него смотреть. Ангус Бодли выглядел таким незнакомым — он лежал, уставившись в потолок, его грудная клетка двигалась в такт дыхательному аппарату, а конечности синели с каждой минутой. Он выглядел как труп, а не как человек, который умирает. Было сложно поверить, что это тот самый пациент, которому я когда-то помогла.

После того как семья собралась у каталки и попрощалась с ним, сестра Джемма выключила аппарат, а я вытащила эндотрахеальную трубку и сказала им, что осталось совсем недолго. Затем я с облегчением направилась к «Аквариуму», где Эд сортировал пробирки с анализами мочи.

— Ты в порядке? — спросил он, увидев меня.

— Да, я просто… — Я покачала головой, пытаясь сообразить, что еще я могу сделать. Может, я каким-то образом стала причиной того, что случилось? В конце концов, именно я прописала ему антидепрессанты, которые вернули его к жизни, и он снова стал смеяться и… подавился. — Мистер Бодли подавился и задохнулся, после чего у него случился сердечный приступ.

Глаза Эда расширились.

— Он умер?

Я посмотрела на часы.

— Ему недолго осталось. Я даже не стану заказывать для него отдельную кровать.

Тем временем из 11-й палаты появилась Марианн. Посмотрев на нее, я вспомнила о Рори, моем маленьком астматике, и направилась проверить малыша. К счастью, оказалось, что ему легче и спазмы наконец прекратились. Щеки малыша порозовели, и дышал он уже не с таким трудом. Я сказала его матери, что хотела бы понаблюдать Рори еще как минимум полчаса, задернула занавеску и развернулась, чуть не вступив в лужу ярко-красной крови на полу. Причиной появления лужи оказался мистер Деспопулос, который не догадался придержать повязку на ране, зиявшей у него на голове. Похоже, он даже не помнил той драки в баре, которая привела его сюда, как не помнил и о том, что у него еще и внутреннее кровотечение.

— Кровь из банка крови уже доставили? — осведомилась я у Марианн, которая шла мимо меня, черкая что-то в карточке.

— Сейчас принесут, — ответила она, не поднимая головы, и добавила: — А мистер Бодли только что выдал пятьсот кубиков мочи.

— Мне нужно продать все эти телевизоры, — сказал мистер Деспопулос.

— Ничего вам не нужно продавать. Вам нужно лежать в кровати, — приказала я, хватая его за руку и пытаясь оттащить назад, к его каталке.

— Я об этом позабочусь, — произнес Эд, появляясь в дверях, как только я прижала марлю к ране на лбу мистера Деспопулоса.

— Об этом парне? — спросила я, прижимая руку пациента к марле, чтобы освободить свою. На секунду мне показалось, что приклеить пластырем его руку к нужному месту, а самого пациента примотать тем же пластырем к каталке — просто великолепная идея. Но я справилась с искушением.

— О крови на полу. Эй, какие планы на вечер? — добавил Эд, когда я уже вышла за занавеску и собиралась направиться к «великой стене проблем». Я остановилась и притворилась, что слушаю, чтобы ему не пришлось кричать мне на весь коридор. Эд имел в виду свою группу, которая приехала в Лондон и на выступлении которой он хотел меня видеть.

— Не волнуйся, я рано верну тебя домой. По крайней мере, до рассвета. — Эд подмигнул.

А я все еще думала о моче мистера Бодли. Он не должен был мочиться, у него должны были отказать все органы, он же умирает… Я потерла виски и сказала, что мне все равно, когда возвращаться, я завтра не работаю.

— А я думал, что на отвратное действо явка обязательна, — пошутил Эд.

Он был прав. Я чуть не забыла: на завтра запланированы съемки «Важного происшествия». Вся неотложка будет забита актерами, которым придется притворяться пострадавшими во время взрыва метро, а врачи, медсестры и студенты будут делать вид, что спасают их. Интересно, чем при этом будут заниматься санитары, присутствие которых тоже обязательно?

— Я бы с удовольствием послушала твою группу, — ответила я, но тут же спохватилась: — Однако у меня есть планы. — Это был последний вечер, который Мэттью Холемби проведет в Англии, потому что ему пора возвращаться в Штаты. — Мне нужно быть в Лондоне. Я собираюсь посмотреть мюзикл про Бадди Холли.

— Так приходи после него. Мы будем неподалеку от Стренда, — сказал Эд, потянувшись за своей шваброй. Я поняла, что очень хочу увидеть его с микрофоном, а не со шваброй в руках.

— Наверное, приду.

— Мистеру Бодли понадобится кровать? — спросила Марианн, появляясь передо мной с карточкой. — Его жизненные показатели стабильны, но он все еще не реагирует на раздражители.

Прежде чем зайти к мистеру Бодли, возле которого продолжала дежурить семья, я украдкой заглянула за занавеску. Его жизненные показатели на мониторе действительно оказались нормальными, а когда я дотронулась до груди пациента, то ощутила, что она была теплой. Ну и что теперь?

— Ему недолго осталось, — сказала я его семье, снова ныряя за занавеску. По эту сторону я обратилась к Марианн: — Нет смысла переводить его наверх только затем, чтобы потом сразу же спускать вниз.

Неожиданно я подумала о том, что уже успела отправить домой маленького Рори с его стероидами и альбутералом, влить мистеру Деспопулосу две порции крови, чтобы восполнить то количество, что вылилось в его желудочно-кишечный тракт, зашить ему разрывы на коже головы, а мистер Бодли все еще не умер.

— Доктор Кэмпбелл, могу ли я отвлечь вас на минутку? — тихо спросил мистер Денверс, когда я пыталась вернуть моего заплутавшего алкоголика из очередной прогулки на его каталку за занавеской.

— Мистер Деспопулос, вам нужно оставаться здесь, — сказала я, аккуратно заталкивая его за занавеску и чувствуя себя фокусником, который пытается засунуть чертика обратно в табакерку.

— Как долго вы намерены занимать 10-ю палату этим телом? — спросил мистер Денверс, не повышая голоса.

— Сколько потребуется. Он еще не умер. Но я сказала его семье, что, поскольку его отключили от аппарата, он проживет лишь несколько минут.

— Не с повреждением ствола головного мозга, милая моя. Он может продолжать свое существование овощем, но это займет длительное время.

— Кто-нибудь хочет купить телевизор? — спросил голос за моей спиной. Чертов мистер Деспопулос! — У меня тут отличные телевизоры. Широкий экран. Плоский экран. Плазменный телевизор.

— Нет, спасибо, — ответила я, сокрушаясь, что этому человеку невозможно доказать, что он не работает в «Серкит-сити». Я вздохнула, потом поняла, что мистер Денверс все еще ждет ответа на свой вопрос. — Хорошо, хорошо. Я скажу им, что я ошиблась. И вывезу его отсюда.

— Почему бы просто не сказать им, что вы не знаете, когда он умрет? — спросил мистер Денверс.

Я моргнула. Такой вариант ответа не приходил мне в голову.

— Сказать им… что я не знаю? — растерянно повторила я.

— Доктор Кэмпбелл, вы действительно верите, что в состоянии контролировать его смерть?

Вот об этом я тоже не подумала.

— Скорее… нет, — неуверенно произнесла я, чувствуя, что невольно задержала дыхание. — Но разве мне не положено вести себя, словно так и есть?

— Это, милая моя, американский подход к делу, который приводит лишь к неоправданным ожиданиям. Беря на себя роль Бога, вы неизбежно подводите людей.

Я медленно кивнула.

— Поместите его наверху и обратите внимание на комфорт, — велел мистер Денверс, направляясь дальше. Через секунду он снова повернулся ко мне: — Да, и еще, доктор Кэмпбелл. Я жду вас завтра на нашем «Важном происшествии».

Я пообещала, что приду.

После этого я вернулась и поговорила с семьей, сказав им правду о том, что не знаю, когда умрет мистер Бодли. Их реакция удивила меня. Они не возмутились. Они только кивнули с пониманием, как будто и не ожидали от меня точного ответа о времени его смерти. Да и кто мог знать такое?


Когда я вернулась в Парчмент-хаус, из открытой двери в комнату Эда доносилась музыка, а это значило, что он где-то поблизости. Но его не оказалось ни в кухне, ни в гостиной, поэтому я решила спуститься в подвал и проверить прачечную. К сожалению, она тоже оказалась пустой и лишь глухой звук стиральной машины, в которой крутилось белье, свидетельствовал о том, что здесь кто-то недавно побывал. Когда я уже повернулась, чтобы уйти, мне на глаза попалась записная книжка, которая лежала на сушилке. Не задумываясь, я взяла ее и начала листать, думая о шпионке Гарриет и ее секретах.

Сразу стало понятно, что это стихи, множество стихов, а также музыкальных значков и нот. На внутренней стороне обложки было написано «Перпл Тангс в огне». «Автор этих текстов Эд», — мелькнуло у меня в голове, и я поняла, что не имею права читать это. Но искушение оказалось сильнее.

Первые несколько вещей не впечатляли. Была одна песня под названием «Больше не девушка», которую, очевидно, сочиняли с точки зрения Шалтая-Болтая до того, как он упал со стены. В другой песне, «Пожар в прерии», говорилось, что автор хочет быть похороненным в чистом поле, — она наверняка была навеяна воспоминаниями об Айове. Еще одно творение называлось «Губы, прекрасные губы», которое показалось мне глупой балладой.

Когда Сара улыбается,

Я вспоминаю первую встречу.

Внутри меня все сжимается,

Она наполняет меня вечностью.

Вот уж спасибо, что не дошло до описания других губ. Я пробежала глазами по строчкам песни «Чудак и группа», и она мне понравилась.

Можно мне быть твоим мазохистом?

Могу ли я стать частью твоего клана?

Могу ли играть с тобой, как ни с кем другим?

Эй, девчонка с трубой, я твой фан!

Я оценила прочитанное: скорее всего, Эд был женат на ком-то, и это была не девушка, а настоящая сволочь (теоретически — Сара), которая бросила его, разбитого и изломанного до такой степени, что он хотел своих похорон в прерии. «Она ему изменяла? — подумала я. — А как насчет другой женщины, той, которую он бросил перед отъездом в Англию? Она что, играла на трубе? И если Эд имеет какое-то отношение к мазохистам, то его работа санитаром…» Словно в ответ на мою последнюю мысль пальцы перевернули страницу, и я увидела песню «Синий код».

Мы познакомились в «Аквариуме»,

Чтобы обменяться пейджерами кода,

И пейджер запищал в твоей руке,

Как только ты взяла его.

Мое сердце застыло, потом помчалось вскачь.

Теперь оно у тебя в руках.

Твои глаза расширились от страха:

«Врачи отвечают на красный код?» —

Спросила ты.

«Только для того, чтобы научиться

Пользоваться огнетушителем», —

Ответил я.

И мы стояли в «Аквариуме

Ты, взволнованная и ожидающая

Такого рутинного и такого неизбежного

Синего кода.

Мое сердце подпрыгнуло, затем заколотилось от ужаса и волнения. Оно билось так сильно и быстро, что мне казалось, будто в моей груди работает мотор. Послышались шаги на лестнице, ведущей в подвал, и я, закрыв записную книжку, рванулась в сторону ступенек.

— Эй! — воскликнул Эд.

— Привет, — сказала я, задыхаясь. Мы стояли в крошечном пространстве пыльного лестничного прохода. Я могла протянуть руки, обнять его за шею и прижать к себе, чтобы поцеловать. Но я, конечно, не решилась.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

— Ищу тебя. Мне нужно было уточнить… план на сегодняшний вечер. Как добраться до бара?

— Думаешь, что сможешь прийти? — спросил Эд с улыбкой.

— Я этого не пропущу!

— Что ж, если ты появишься после десяти, ты пропустишь большую часть. Но это ничего. Все равно будет классно увидеть тебя там.

Когда Эд начал объяснять мне, как добираться, я почти ничего не слышала. Я кивала и, пытаясь запомнить текст песни, снова и снова повторяла про себя: «Мое сердце застыло, потом помчалось вскачь. Теперь оно у тебя в руках».


Вернувшись в свою комнату, я бросилась рыться в джинсах, ремнях, футболках и кофтах, которые были у меня в шкафу, и вскоре поняла, что абсолютно ничего интригующего из них не получится. Был коричневый свитер, который мы с мамой купили во время нашего последнего похода по магазинам. «Последняя одежда» — так я его называла. Но мне нужно было что-то более сексуальное. Например, маленькое черное платье для коктейля.

Сквозь стену пробился звук акустической гитары, и Трейси Чепмен снова завел «Быструю машину».

— Марианн? — позвала я и заколотила по тонкой перегородке между комнатами.

Голос Трейси стал тише на несколько порядков, но Марианн было слышно и так:

— Еще не тихий час!!!

— Я знаю, знаю! Можно тебя на секундочку?

Возникла пауза, такая длинная, что я начала сомневаться, услышала ли она меня. Но через минуту Марианн возникла на пороге, со скрещенными на груди руками и вызывающим выражением на лице.

— Что ты думаешь об этих вещах? — спросила я, отступая на шаг.

— Извини? — произнесла Марианн, и надменность вмиг сменилась искренним недоумением.

Я объяснила, что оказалась в весьма затруднительном положении, что мне придется сегодня идти сначала в ресторан, потом в театр, потом в бар.

— Вот это подойдет? — спросила я, показывая на свои джинсы и коричневую блузку на пуговицах.

Марианн не ответила, лишь подозрительно осмотрела мои вещи. Она даже оглядела комнату, словно остерегалась, что здесь повсюду натыканы скрытые камеры.

— Должно быть, подойдет, — произнесла я, отчего ее зеленые глаза расширились.

— Ты не можешь пойти в джинсах, — сказала она. — По крайней мере, не в театр. Тебя там и к двери не подпустят!

— Великолепно! — воскликнула я, думая, что как минимум один честный человек попался в моей жизни. — Я сниму джинсы. То есть… не сейчас, — поправилась я, глядя, как Марианн пятится к двери.

— А в этой блузке ты выглядишь как ковбой, — продолжила она.

— Помоги мне! — взмолилась я, показывая на шкаф.

Марианн медленно приблизилась к нему с таким же выражением на лице, с каким она обычно принимала пациентов в госпитале.

— Ладно… — сказала она с легким вздохом, осмотрев мою коллекцию рубашек. — Но это будет нелегко.

В результате я заняла у Марианн ее черные обтягивающие брюки и надела к ним свою черную блузку с V-образным вырезом, которая, похоже, изрядно села после стирки.

Приняв душ, я постаралась что-то изобразить из своих волос — узел, хвост, косу — и в итоге позволила им свободно виться. Потом я подкрасила губы, откопав в сумке наполовину использованный тюбик помады, о котором я забыла со времен выпускного в медицинской школе. Затем взглянула на часы и схватила сумочку. Мне необходимо было успеть на поезд до Лондона.


Четыре часа, обед и мюзикл — и я снова оказалась в метро в компании Мэттью. Мы ехали в вагоне, изо всех сил пытаясь сохранить впечатление от мюзикла, притопывая ногами под сиденьем и глядя куда угодно, кроме как друг на друга. Отражение в противоположном стекле выдавало его — Мэттью все еще мотал головой, подпевая про себя. Мы вышли на платформу, хмыкнули, чтобы прочистить горло, и задышали с облегчением. На лестнице мы с Мэттью наконец посмотрели друг на друга и вместе запели «That’ll Be the Day» Бадди Холли. Мы танцевали по пути из метро к Карлос-плейс и пели всю дорогу до «Коннота»: «Вот это будет день — О-о-о-хо-о-о… Вот это будет день…»

Поравнявшись с главным входом, Мэттью внезапно остановился и развернул меня к себе, взяв за руку, — это походило на танцевальное па.

— Холли Кэмпбелл, в черном ты выглядишь просто великолепно!

— Ну спасибо тебе большое, — сказала я, отступая назад, как в танце, и нечаянно толкая швейцара, который изо всех сил пытался провести нас хоть куда-нибудь, либо в бар, либо на улицу. Маленький человечек завопил так, словно я была автобусом, мчащимся по тротуару, а он не успел отпрыгнуть.

— Простите! — воскликнула я.

— Какой номер? — спросил портье, устремившись из-за конторки к красной ковровой дорожке, устилавшей лестницу, изогнутые блестящие перила которой казались сделанными самим Микеланджело.

— Двести восемнадцать, — сказал Мэттью, позванивая ключами.

— Двести восемнадцать, — покорно повторила я. Когда мы поднимались по лестнице, я громко (от ужаса) поинтересовалась, не делит ли Мэттью номер со своей матерью. Он уверил меня, что нет.

* * *

— Так это твой последний вечер, да? — спросила я, принимая у Мэттью бокал с шампанским, который он наполнил из бутылки, стоявшей в серебряном ведерке со льдом.

Я согласилась зайти к нему на рюмочку перед сном, хотя было уже десять вечера и мне нужно было быть на пути в Сохо. Я не собиралась оставаться на ночь в номере Мэттью, это было не по плану. Но я не ожидала, что проведенное вместе время окажется таким приятным, и не думала, что мне сложно будет попрощаться с ним.

— Да, мой визит завершается, — подтвердил Мэттью, садясь в одно из желтых кресел, стоявших напротив меня. Комната была такой огромной, что у дальней стены, под панорамным окном, свободно помещался мягкий уголок для отдыха.

— Ну что, — начал Мэттью, поднимая свой бокал, но тут же заметил, что я одним глотком успела опустошить свой бокал наполовину.

— Извини, — я неуверенно засмеялась и позволила ему наполнить мой бокал снова. Маленький бокал, в отличие от всего остального в этом номере. — Можно мне сходить на разведку? — спросила я, вскакивая со стула.

— Милая, ты можешь делать все, что хочешь, — сказал Мэттью, глядя на меня так внимательно, что, будь я трезвой, у меня бы сердце зашлось. А поскольку я выпила за обедом, то шампанское очень быстро ударило мне в голову. Я чувствовала себя великолепно. Мне следует чаще пить.

— Ты только посмотри! — восторженно произнесла я, показывая на лепнину под потолком, поблескивающую позолотой люстру и мебель из вишневого дерева. Я провела ладонью по боку огромного телевизора, потом продолжила удивляться, обнаружив, что в ванной пол выложен мрамором, а весь фарфор просто сияет белизной.

— И что, тебе приносят газеты каждое утро? — спросила я, снова садясь на кровать. Не отдавая себе отчета, я вдруг начала подпрыгивать на ней. Мне никогда не доводилось видеть такой огромной кровати. Она напоминала мне гимнастический зал, в котором могут заниматься как минимум десять девушек, не задевая друг друга.

— Каждое утро. — Мэттью улыбнулся мне. — Ты кажешься счастливой. А я очень люблю, когда ты так выглядишь.

— И какой же размер этой кровати? — спросила я, протягивая бокал за новой порцией шампанского.

— Королевский, я думаю, — ответил Мэттью, садясь рядом со мной, чтобы было удобнее наливать шампанское.

— Это больше, чем королевский размер. Это уже размер мании величия, — сказала я и подняла бокал, чтобы произнести тост.

— За Бадди Холли!

— За Бадди Холли, — тихо повторил Мэттью, хотя его бокал остался на столике в другом конце комнаты и ему нечем было поддержать тост. Его настроение вдруг изменилось, а выражение лица стало необыкновенно серьезным. Мне захотелось, чтобы он снова стал таким же, как тогда, когда мы пели и танцевали в метро.

— Я люблю Бадди Холли! — заявила я, сделав широкий жест рукой и при этом умудрившись вылить почти половину бокала с «Дом Периньон» на покрывало кровати.

— Да неужели? — спросил Мэттью, потянувшись, чтобы забрать у меня бокал. — И несмотря на это, ты не хотела идти?

— Просто иногда нужно небольшое подтверждение, — заявила я.

Мэттью пристально посмотрел на меня, и секунду спустя мы уже целовались. Сначала его губы прикоснулись к моим губам, язык переплелся с моим, а рука заскользила по моему лицу. Через мгновение я оказалась на спине, а он навис надо мной, раздвинув коленом мои ноги. Руки и губы Мэттью исследовали мое лицо, шею, груди. Господи, это было прекрасно. Даже больше, чем прекрасно.

— Я лежу на мокром пятне, — сказала я, пытаясь сесть.

— Мокром пятне? — повторил Мэттью хриплым голосом.

— Я разлила сюда шампанское.

Когда Мэттью попытался сдвинуть меня в сторону, я вывернулась из-под него и села на кровати, поправляя блузку.

— Думаю, мне пора уходить. Уже поздно.

— Ты уходишь? Сейчас? — спросил Мэттью, взъерошенный и обиженный. Я увидела, что он снял очки и без них выглядел необычайно привлекательным. — Я думал, ты завтра не работаешь.

— У нас запланирована отвратительная проверка в реанимации. Мне придется рано вставать. А тебе нужно не опоздать на рейс.

— Правильно. — Мэттью моргнул и опустил глаза, разыскивая свои очки. — Почему ты убегаешь от меня, Холли?

— Мэттью, ты уезжаешь в Америку завтра утром, — ответила я.

Он покачал головой и вздохнул.

— Ну конечно, ты права… Просто мне казалось… — Мэттью снова вздохнул. — Но ты права. Абсолютно.

Я позволила ему проводить меня до метро, однако не согласилась, чтобы Мэттью поехал со мной до Винчестера, как он предлагал.

— Ты уверена, что доберешься сама? — спросил он. — Ты ведь выпила.

— Я в порядке, — улыбнулась я в ответ и потянулась, чтобы погладить его по щеке, — очень уж озабоченным он выглядел. — И береги себя, ладно? — Я поцеловала его на прощание и нырнула в метро.

— Ты совершаешь ошибку, Холли, — догнал меня его голос, и я на секунду задумалась о том, что он имеет в виду мое направление. Если бы я действительно отправилась к станции Ватерлоо, я бы села на Виктория-лайн, а не Дистрикт-лайн, ведущую к Сохо.

— Ошибку? — спросила я, медленно поворачиваясь.

— Насчет тебя и меня. Ты делаешь ошибку второго рода[37].

— Что? — переспросила я, поскольку слишком много выпила, чтобы вспоминать курс статистики.

— Бета-ошибка. Худший вариант. Ты все еще придерживаешься нулевой гипотезы, а нулевая гипотеза оказалась неверной. Ты решила, что Мэттью Холемби и Холли Кэмпбелл слишком разные, слишком случайные люди, чтобы быть вместе.

Я моргнула. Я всегда думала, что худшим вариантом была альфа-ошибка, но не помнила, что это и почему я так считала.

— Люди умирают от бета-ошибок, — сказал Мэттью. — Курение приводит к раку? Нет, ни в коем случае. Никакой связи между этими понятиями. Давайте не будем делать выводов.

— Ну и что я делаю неправильно? Что я считаю неверным, хотя на самом деле оно верно? — Я поняла, что улыбаюсь. — Я не говорила, что мы статистически подходим друг другу, а мы… подходим?

Мэттью подошел ко мне и взял мое лицо в ладони.

— Нам просто нужна внешняя сила, которая подтвердила бы, что мы действительно подходим друг другу. Тогда, я уверен, ты смогла бы это понять.

— И что это за сила? — спросила я сонным голосом.

— Минус одна бета, — пробормотал он, целуя меня в лоб, после чего помахал мне рукой на прощание.

Когда Мэттью улыбнулся, я попыталась запомнить, как выглядят его зубы. Потом я повернулась к карте Лондонского метро, надеясь не заблудиться на пути к Эду.


Сохо оказался весьма оживленной частью города. Люди вытекали на мостовые из пабов и баров, заполняя Фритт-стрит и Олд Комптон-стрит. Они обнимались, смеялись, пили. Круговорот толпы напоминал вечеринку в общежитии.

Перед баром «Богема» шумели подвыпившие фаны, и я стала зигзагами проталкиваться между ними, подпрыгивая, чтобы рассмотреть направление, и настаивая на том, чтобы меня пропустили, поскольку иначе вечеринка не состоится. Девушка в диадеме, похожей на украшение невесты, стала возражать, но, к счастью, две подружки, удерживающие ее в вертикальном положении, положили конец нашему спору.

Через несколько минут я попала внутрь и, лавируя между уставшими от веселья людьми с бутылками пива в руках, направилась на звук музыки. В углу бара в одиночестве стоял Эд, он играл на акустической гитаре и напевал что-то вроде кавер-версии песни Мадонны. Поскольку он не мог заметить меня в толпе, я протолкалась к нему и положила руку на его плечо, когда он закончил песню.

— Холли! — воскликнул Эд и потянулся за чехлом для гитары, показывая, что закончил выступление. Он поцеловал меня в лоб и отступил на шаг, чтобы лучше разглядеть мой черный наряд.

— Вау, — резюмировал он.

— Я слышала, как ты поешь «Like a Virgin», — сказала я, пытаясь не выказать своего пренебрежения. — А я как раз в настроении для Мадонны.

— Спасибо, — сказал Эд, улыбаясь и кивая. — Но это была «Like a Prayer». Я не собирался играть «Like a Virgin».

Мы оба рассмеялись.

Музыканты «Перпл Тангс» внезапно ссыпались со сцены, и Эд, взяв меня под локоть, потянул меня в сторону от следующей группы, которая собиралась выступать. Девушки в зале уже вопили о «Свит Каролин».

— С кем ты? — спросил Эд.

Я ответила, что одна.

— Хочешь пива?

Я согласно кивнула и лишь после этого поняла, что пить мне не хочется.

Когда Эд ушел за пивом, я попыталась найти в баре место, где можно было бы постоять, никого при этом не толкая. Чувствуя, как у меня начинает кружиться голова, я огляделась по сторонам и стала искать хотя бы часть стены, к которой могла бы прислониться.

Эд появился рядом через несколько минут, неся «Гиннес» — себе большую кружку и лишь полпинты для меня.

— Я понял, что ты не очень хочешь пива, — объяснил он.

— Думаешь, что я уже пьяная? — засмеялась я, но Эд лишь улыбнулся в ответ и подтолкнул меня к столику у стены, возле которого стояли два стула. На стульях лежали брошенные пальто, поэтому мы просто облокотились на спинки стульев, как двое влюбленных, уютно устроившись друг возле друга.

Эд был так близко, что я то и дело задевала плечом его руку.

— Как твой мюзикл? — спросил он.

— Было здорово. А как твое шоу?

— Было здорово. — Он снова улыбнулся.

Фанатки вопили так громко, что самих музыкантов почти не было слышно, а их крики больше походили на речевку какой-нибудь группы поддержки.

— Я читала твои стихи, — выпалила я.

— Мои стихи? — изумленно повторил Эд. Он смотрел на меня с таким удивлением, что я на миг подумала, что ошиблась, что это были стихи Марианн. Может, это Марианн по секрету в меня влюбилась? А может, я вообще все неправильно поняла? Может, это касалось доктора, который ждал, когда мистер Бодли подавится до смерти и прибудет с командой кода.

— Ты что, подглядывала за мной? — спросил он.

— Нет, я просто спустилась в подвал, несла свое белье в стирку. То есть, вообще-то, не несла, — вспомнила я. — Я искала тебя и случайно увидела… страницу с той поэмой.

— В моей закрытой записной книжке.

— Ну, я думала, что это могут быть те песни, над которыми ты работаешь…

— Какая разница, что это за песни. Это моя личная собственность.

— Ну… наверное, — промямлила я. — Извини.

Эд не сводил с меня глаз. Я смотрела на него, изучая линию его губ. Он вспомнил про пиво, поднял кружку, глотнул и отставил ее.

— Ну и что ты думаешь?

— О… песне?

— О любой из них.

— О, прекрасно. Великолепно. Конечно, я не умею читать ноты, поэтому не могу судить… А кто такая Сара? — спросила я.

Эд вытаращился на меня.

— Я читала песню, которая называется «Улыбка Сары».

— Ты перепутала. Моя песня называется «Губы, прекрасные губы», — поправил он.

— Она твоя муза? — спросила я.

Эд хмыкнул и покачал головой.

— Она была моей женой.

— Так это с ней ты теперь в разводе, да?

Эд придвинулся еще ближе, и я подумала, что он хочет поцеловать меня, но вместо этого он просто понизил голос:

— Я и так слишком много сказал, однако хочу быть честным до конца: Сара умерла, но я ни при каких обстоятельствах не собираюсь разыгрывать эту карту.

— Разыгрывать… Какую карту? — спросила я, изо всех сил пытаясь проглотить «Гиннес». После шампанского пиво казалось горьким размокшим хлебом.

— Карту молодого вдовца, — пояснил Эд. — И я говорю тебе это только потому, что Железная Марианн наверняка все переврет.

Я почувствовала, что хмурюсь.

— Извини, но… неужели это типично — представляться молодым вдовцом, чтобы произвести впечатление на девушку? — спросила я.

Эд посмотрел на меня.

— Вообще-то да. Секс из жалости. Как монетка, брошенная в протянутую шляпу.

— И ты позволил бы женщине спать с тобой… из простого сочувствия? — Я бросила на него пронзительный взгляд.

Эд кивнул своей красивой головой и улыбнулся прекрасными губами… Если бы он еще и молчал!

— Бывало и такое.

Выходит, Марианн ошиблась, назвав тебя типичным сторонником единобрачия.

— А это на самом деле правда, что твоя жена умерла?

— Думаешь, я стал бы лгать на такую жуткую тему? — мрачно спросил Эд.

— Ну, я не знаю… — медленно произнесла я, представляя его в окружении толпы поклонниц, которые подкуплены и очарованы его грустной историей о вдовстве.

— От чего она умерла? — спросила я.

— Рак груди, — машинально ответил он, и я подумала, что это прозвучало немного отстраненно.

— Как она умерла?

— Остановка дыхания. — Эд опустил голову. — Но врачи говорили, что это ДВС-синдром.

Я задумалась. Диссеминированное внутрисосудистое свертывание — это отвратительная вещь, верная смерть. Но Эд работает в госпитале. Может, он просто видел такую пациентку и запомнил название болезни?

— А какими именно были обстоятельства ее смерти? — спросила я.

Эд поперхнулся пивом и снова отставил свою кружку.

— Ты мне не веришь?

Я нахмурилась, но промолчала.

— Знаешь, большинство людей получили бы по голове за такой вопрос о моей жене. Для нее все закончилось подключением аппарата искусственного дыхания, ясно? Ее раздуло в семь раз по сравнению с обычным видом… — Эд раскинул руки. — Как того Лизуна в «Охотниках за привидениями». Она стала такой же огромной, но бледной… И они не могли достаточно быстро перекачивать ее кровь, когда у нее обнаружился ДВС. С одной стороны кровати был аппарат для перекачивания крови, с другой стояла канистра с выкачанной из нее кровью. Сиделки меняли ее каждый день. Отец Сары не прекращал умолять их, чтобы они сделали все возможное и вернули его дочь к жизни. Он чувствовал свою вину, поскольку пытался закончить свои двенадцать шагов в Обществе анонимных наркоманов, но не мог совершенствоваться, пока она была подключена к аппарату. Однако у меня хватило сил на адвоката, и тот добился, чтобы меня признали принимающим решения и сообщили мне диагноз. Именно я сказал им остановиться. Прекратить все. — Эд взмахнул руками, как обычно делают рефери, показывая, что все в порядке. — Мы зашли в палату, и врачи отключили мониторы, все аппараты… Знаешь, это было похоже на прекращение работы целой фабрики. Все звуки вдруг исчезли. И это был конец… — Эд посмотрел на меня и промокнул глаза. — Теперь ты довольна?

— Эд, прости меня. — Я придвинулась к нему вплотную и обняла, прижавшись к его плечу. — Я никогда не хотела влезать в твою личную жизнь.

— Ага, как же. — Он смерил меня испытующим взглядом.

— Ну прости. Прости, что я заставила тебя разговориться. Прости, что прочитала твою записную книжку. И поверь, мне очень жаль, что так вышло с твоей женой.

Эд снова взглянул на свое пиво, поболтал его в кружке, потом спросил меня, что я об этом думаю.

— О твоей истории? Это ужасно. И грустно, — добавила я.

— Нет. О моей песне, — сказал он. — Той, что про тебя.

Я открыла рот, чтобы ответить, но ничего не могла сказать. У меня просто перехватило дыхание.

— Я… это… прекрасно.

Эд начал целовать меня, и это было так естественно, что я даже не удивилась. Он медленно наклонил голову, двинул плечом, чуть приподнял подбородок — и наши губы и языки встретились, нежно соприкасаясь. Но Эд вдруг остановился и неуверенно произнес:

— Может, это не лучшая идея.

Я схватила его за ворот футболки и притянула к себе. Я не хотела ничего слышать. Я хотела Эда Клеменса — прямо здесь и прямо сейчас.

Вот только твердые спинки стульев, угол стола, калейдоскоп веселящихся людей, света и музыки — все это было не слишком подходящим фоном, который мешал нам так же, как и наша одежда.

— Мы думаем об одном и том же? — спросил Эд, не отнимая своих губ от моих.

— Угу, — подтвердила я.

Мы не двигались, двигались лишь наши руки, наши губы…

— Может, уйдем? — предложила я.

Он снял мою руку со своей шеи и подхватил меня под локоть.

— Пойдем домой.

Глава 15

Следующее утро

С психодинамической точки зрения, самая важная часть опроса состоит в том, что врач и пациент должны достигнуть взаимопонимания.

Искусство и наука диагностики у постели больного

Когда я проснулась воскресным утром, у меня было такое ощущение, будто в мой левый глаз воткнули вилку, а мои плечи были почти прижаты к ушам. Я лежала на матрасе, с которого сползла простыня, и чувствовала во рту набившиеся с него катышки. Выпив немного воды и таблетку парацетамола, я снова рухнула на кровать.

В следующее пробуждение глаза открылись довольно легко. Сквозь тонкие занавески бил солнечный свет. Телефон звонил, мой пейджер пищал… «Я зажималась с Эдом, — внезапно вспомнила я. — Я и Эд…»

Я начала шарить по полу в поисках пейджера и через несколько секунд прочитала сообщение, что в отделении экстренной медицинской помощи не ждут моего появления, потому что сегодня не моя смена. Я прохромала к окну, чтобы взглянуть на поля, каменные церкви и дома Винчестера, расположенные на зеленых холмах. Это оказало бы умиротворяющее действие, если бы не доносившийся сюда рев сирен. «Я зажималась с Эдом», — снова попыталась осознать я, но в этот момент к сиренам присоединился телефонный звонок в холле.

Я вышла из комнаты и столкнулась в пустом коридоре с мистером Деспопулосом. Вместо больничного халата на нем были хлопчатобумажные штаны, белая футболка и больничный браслет. Я вчера сменила свое сексуальное черное обмундирование на такие же штаны и белую футболку. Мне не хватало только больничного браслета.

— Мистер Деспопулос? Разве вам можно здесь находиться? — громко спросила я.

— Мне нужно продать все эти телевизоры, — ответил он, разворачиваясь и уходя по коридору, словно давным-давно все объяснил. Я решила, что проще оставить его заниматься воображаемой продажей в общежитии, чем тащить на себе по улице в госпиталь.

В гостиной валялись газеты, на столике стоял недоеденный завтрак, а рядом лежала залитая кофе тетрадка с лекциями по истории религии. У Марианн будет сердечный приступ, подумала я. Комната выглядела так, как будто здесь произошла какая-то катастрофа, но я уже догадалась, что это всего лишь последствия пребывания в ней Эда.

Катастрофа. Это слово жалило меня, пока я спускалась в холл к звенящему телефону. В отделении экстренной медицинской помощи сегодня утром съемки «Важного происшествия». Сирены доносятся именно оттуда, от машин с актерами, залитыми фальшивой кровью, где наши парамедики притворяются, что спасают им жизнь. Я помотала головой, отгоняя мысли о настоящих пациентах и настоящих катастрофах, и потянулась за телефонной трубкой.

— Холли? Это ты? — спросил мой брат.

— Бен! Живой? — Мой вопрос прозвучал слишком мрачно для приветствия.

— Живой. А ты? — осведомился он. — У тебя ужасный голос. Была сложная ночь в госпитале?

— Н-нет, — сказала я, вспоминая о том, что я была полностью увлечена Эдом, но это все неожиданно кончилось. Он вдруг стал настаивать, что я слишком пьяна и мне следует отправиться в постель.

— Ты в порядке? — спросил Бен.

— Ага, — ответила я, массируя висок. — Но если честно, то не знаю. У меня тут небольшое похмелье.

— Как все прошло с Мэттью?

— С Мэттью? — Я выпрямилась.

По лестнице затопали чьи-то ноги, поэтому я развернулась спиной, прижав трубку к уху, и попыталась слиться со стеной. Похоже, сработало. Через минуту хлопнула входная дверь, и я, выглянув в боковое окно, увидела Марианн в мятой униформе. Она показалась мне какой-то взъерошенной и явно взволнованной. Она помчалась к госпиталю так, словно спасалась от пожара. Я хотела было крикнуть ей вслед, что все в порядке, что это просто представление, но потом вспомнила, что она знает. Но это же Марианн.

— Я встретился с Мэттью в забегаловке в Питтсбурге, это было на прошлой неделе. Он говорил, что собирается навестить тебя, — сказал Бен.

— Он собирался навестить свою мать, а не меня. — Я потянулась за единственным стулом, стоявшим у стены, — железным, с зеленым сиденьем, который, наверное, принесли из кухни, — и с облегчением опустилась на него.

— А как насчет тебя? Где ты, черт возьми, пропадаешь?

Бен сказал, что провел последний месяц в отпуске, выращивая овощи в монастыре штата Виргиния.

— Молился? — спросила я.

— Монахи молились. А я наслаждался тишиной.

— Почему ты туда уехал? — спросила я, зевая.

— Я нуждался в перерыве. Я был слишком напряжен, когда уезжал. Не мог спать, не мог есть. Стоило мне закрыть глаза, и я видел мятые газеты.

— Что это значит? — спросила я, потирая висок.

— Не знаю, что это значит. Просто так было. В моем воображении, в моей голове… От этих истрепанных газет я буквально задыхался. Наверное, все дело в той белиберде, о которой сообщала в ежедневных новостях Алисия. Я закрывал глаза и видел свои руки, пытающиеся разгладить эти газеты, но они были слишком мятые. И единственное, что я мог сделать, чтобы заснуть, — это представить себе холодный гладкий камень в моей голове. Но с тех пор как уехала Алисия, мне стало слишком сложно представлять себе этот камень. Я видел только собственные руки, которые снова и снова разглаживали эти проклятые газеты, и задыхался. Жуткий способ пытаться заснуть.

Я закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Когда это началось?

— Прошлой весной. После смерти мамы. И стало хуже, когда застрелили дядю Алисии и она уехала. Мне было жаль его, но в то же время все равно. Я был настолько взвинченным… А она стала совсем другой после смерти дяди. Она постоянно отталкивала меня, пока я не начал чувствовать себя тунцом.

— Тунцом? — спросила я, пытаясь избавиться от определенно рыбного привкуса в глубине глотки.

Бен напомнил мне свою теорию о тунце, которую он выдвинул в старшей школе. В места, где запрещено есть — библиотеки, классные комнаты, — учащиеся могли пройти с бубликами, крендельками (если они медленно жуют) и даже с сэндвичами. Почти все сэндвичи можно было пронести с собой, кроме сэндвичей с тунцом. Тунец не мог пройти незамеченным. Даже люди, которые обычно садятся на задние ряды и предпочитают рассказывать там анекдоты, обязательно встанут, сморщив нос, и поинтересуются: «Это что, тунец?» То же самое можно услышать и в обеденном зале, если кто-то оказался не в настроении. Тунец везде не при делах. И тунца тебе будут вспоминать еще долго, при каждом удобном случае.

— Ну как она могла заставить своего парня чувствовать себя тунцом? — спросила я. — Алисия же твоя невеста, а не развлечение на одну ночь.

— Моя невеста? — переспросил Бен. — Мы с ней не виделись в течение четырех недель.

Я не знала, что ответить на этот вопрос, и просто посоветовала поговорить с Алисией.

— Она остановилась у своей тети и кузины, — сообщила я. — Теперь у нее есть телефонный номер.

— Она знает, как со мной связаться, — угрюмо произнес Бен.

— Ты был в монастыре полтора месяца, — напомнила я.

— Она все еще носит кольцо? — спросил брат.

— Не носит. И мы должны вернуть его.

— Мы? — повторил Бен.

— Это мамино кольцо.

— Маме оно больше не нужно, Холли, — холодно заявил Бен. — Это мое кольцо. Это моя жизнь. Это моя проблема.

— Бен… — начала я, но осеклась. Мне хотелось рассказать ему обо всем: о мамином романе с Саймоном Бергом, о том, как она забыла нас и отказывалась возвращаться домой. Но я не могла. Если кольцо — это его проблема, то письмо, наверное, — моя.

— Мне нужно идти. У меня есть… проблема, требующая решения.

— Ты уверена, что у тебя все в порядке?

— Когда это я говорила, что у меня все в порядке? — спросила я.


Мы с Беном договорились созвониться позже, и я, повесив трубку, зигзагами направилась в свою комнату. Проходя мимо двери Эда, я подумала, спит ли он там? И что же все-таки произошло прошлой ночью? Мы ведь почти разделись в коридоре, почему он вдруг остановился?

Я не могла оставаться в общежитии, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний. Поэтому я приняла душ, натянула больничную униформу и выпила бутылку воды, после чего выскользнула из общежития и направилась к госпиталю. Проскочив через боковой вход, я зашла внутрь через «Соловьиное крыло».

— Как он? — спросила я у медсестры за конторкой.

Сестра Рене подняла глаза от карты, которую заполняла, и сфокусировала глаза на мне.

— Все еще с нами, — сказала она.

— А его семья?

— Они отправились обедать. Извините за такие слова, но вы выглядите отвратительно, доктор Кэмпбелл, — добавила она. — С вами все в порядке?

— В порядке, — ответила я, направляясь в палату мистера Бодли.

Пациент выглядел так же, как и вчера. Он лежал на спине, рот приоткрыт, глаза неподвижно смотрят в потолок… Или он уже покинул свое тело и теперь смотрит на себя со стороны и сверху — смотрит на нас обоих? Хочет ли он, чтобы я помогла ему поскорее умереть? Я подняла безвольную руку и сжала ее, но его мускулы не двигались, кроме, конечно, сердца и диафрагмы, которые продолжали сокращаться. По крайней мере, ему удобно.

— Простите, мистер Бодли, — прошептала я. — Простите, что подвела вас.

Если я действительно приехала в Англию, чтобы стать хорошим врачом, где же я допустила ошибку? Мне стало ясно, что если я не помогу хоть одному человеку до того, как придется ехать домой, то я просто неудачница.

«Расслабься, девочка. У тебя есть время. Ты еще не уезжаешь», — прозвучал голос в моей голове. Только на этот раз это был не мамин голос. Это был голос Роксаны.

Я почти видела, как она стоит рядом со мной: ее темные волосы убраны в сложную прическу, шелковое платье открывает одно плечо. Белки глаз и кожа Роксаны были желтыми, и мне стало стыдно, что я оставила ее в покое, хотя видела кричащие признаки болезни, появившиеся у нее за последний месяц. Ей нужно поставить ультиматум и срочно отправить на лечение. Я должна помочь Роксане, даже если мои усилия рассердят ее. Приняв решение, я почувствовала прилив сил и вышла в коридор.

Однако мое приподнятое настроение тут же испарилось, когда я увидела идущего мне навстречу Эда. Он притормозил лишь на секунду, потом снова зашагал. Его брови были мрачно нахмурены. Да, тунец в библиотеке — это ерунда, я только что притащила тунца в операционную…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Эд, поравнявшись со мной. В коридоре не было никого, кроме нас и разносчика, толкавшего тележку с чаем в противоположном конце крыла.

— Немного не в себе, — сказала я.

— Когда ты не появилась на этой утренней «катастрофе», я сказал Денверсу, что доктор Кэмпбелл простудилась. Я ужасно себя чувствую, — добавил он.

На секунду я подумала, что он имеет в виду мою болезнь. Потом поняла, что на самом деле я не простужена, что утром не было никакой «катастрофы», кроме разве что моих с Эдом отношений. Как я могла так вести себя с этим человеком? Неужели это было просто из сочувствия?

— Холли, ты будешь счастлива, узнав, что ничего не случилось, — сказал Эд.

— Ничего не случилось? — повторила я. — Как приятно слышать, что для тебя случившееся было «ничем». — Мой голос прозвучал громче, чем мне хотелось бы.

— Холли…

— Рада знать, что твои поцелуи в баре, на улице, в поезде… что они ничего не значили…

— Доктор Кэмпбелл, скажите на милость, что вы тут делаете? — разнесся по коридору громоподобный голос. К нам направлялся мистер Денверс, и белый халат за его спиной развевался наподобие плаща.

— Здравствуйте, сэр, — ответила я. Произнести это было легче, чем пытаться объясниться.

— Вы выглядите не лучшим образом, — заметил Денверс. — Отправляйтесь домой.

Прежде чем я успела кивнуть, он повернулся к Эду:

— Вы нашли старые рентгеновские снимки?

— В процессе, — ответил Эд и подождал, пока Денверс не исчезнет за углом, после чего потащил меня на лестницу. Как только железная дверь закрылась за нами, Эд положил руки мне на плечи и развернул лицом к себе. Я с горечью осознала, что мне уже не придется целовать эти прекрасные губы.

— Холли, конечно же, это многое значило, — сказал Эд. — Просто мне не нужны серьезные отношения. И то, что я тебя хочу, не означает, что я воспользуюсь случаем. Ведь я ничего не могу дать взамен.

— Но ты хочешь меня, — произнесла я, чувствуя, как стучит в висках.

— Господи, да! — воскликнул Эд, почти задыхаясь, отчего мое сердце сначала замерло, а потом понеслось вскачь. — Но это грозит обернуться чем-то серьезным… а я не могу… переживать такое снова, — Эд закончил свое признание и вздохнул.

Я медленно кивнула, думая о том, чего же я хочу на самом деле. Единственное, что приходило в голову, — это мое желание снова и снова прикасаться к нему.

— Я не знаю, чего я хочу, — пробормотала я, растерявшись. — И я не знаю, хочу ли от тебя чего-либо взамен.

— Ты поймешь, Холли. — Эд опустил руки и шагнул к стене. — Поверь мне.

Чувствуя себя проигравшей, я сползла по стене рядом с ним.

— Так, значит, это конец, да? Просто… прожитый и забытый момент? — спросила я. — В отличие от многих иных моментов нашей жизни?

— Многие иные моменты нашей жизни могут перерасти в отношения, — сказал Эд.

— Или в роман, — добавила я.

Эд повернулся и посмотрел на меня. Я думала о том, что стене неплохо бы стать полом, на который мы оба можем лечь.

— А какая разница? — спросил он.

— Понятия не имею, — отозвалась я. — Но ты наверняка прав. Нам не следует повторять то, что произошло этой ночью. Так будет лучше.

Эд потянулся ко мне и нашел губами мои губы. Поцелуй был таким страстным, что я снова почувствовала себя опьяневшей. Это ничуть не походило на прощальный поцелуй. И не могло им быть.

— Что это было? — спросила я, когда он отстранился.

— Не знаю, — рассмеялся Эд. — Мне просто захотелось снова увидеть твою улыбку.

И я улыбнулась. Мы разошлись в разные стороны, но я продолжала улыбаться самой себе, идя по лестнице, а затем и по коридору. Я не переставала улыбаться, когда вышла на яркий солнечный свет. И только оказавшись на слепящем солнце, я поняла, что солгала. Я хотела чего-то настолько серьезного, что оно было почти святым. Отрицать отношения было все равно что выучиться на доктора и не замечать болезней. Как нам увидеть правду, которая всегда где-то между двумя людьми?

Глава 16

Дыхательные упражнения

Атмосферный воздух наполнен жизненно важными элементами, кислородом, который, проходя через легкие, дает нам жизненные силы… Ни один тонизирующий препарат не окажет того влияния, которое дадут несколько глубоких вдохов чистого холодного воздуха.

Библиотека здоровья, 1927

Роксана выбрала место, которое называлось «Чез Сюзетт», на Тоттенхем-Корт-роуд. Там никто не говорил по-французски, кроме страстного артиста, чей голос звучал из динамика над нашей головой. Ресторан был немного темноват, как того требовала мода, а снаружи стоял великолепный сентябрьский день, небо сияло чистой синевой, и листья только начинали желтеть. Официантка показала мне столик, я уселась в полумраке, жалея о том, что не догадалась настоять на пикнике в Гайд-парке.

— Прости, я опоздала, — сказала Роксана, которая буквально через минуту появилась около столика и стала устраивать на стуле несколько магазинных пакетов, свою сумочку, детское автомобильное кресло и самого Макса, завернутого в одеяло. На его чепчике был прикреплен букетик цветов. Не удержавшись от соблазна, я вскочила, чтобы взять дергающийся сверток на руки. Макс пах, как свежий сливочный пирог.

— Я не знала, что мне придется нянчиться с ним после обеда. У Ди сегодня клиенты, Алисия устроилась работать в Вотерстоунс. Вот… Давай посадим его в автомобильное креслице, — предложила Роксана. — Ему будет удобно.

— Вотерстоунс? — спросила я только затем, чтобы подержать Макса на руках еще минуту. Он стал гораздо тяжелее с нашей прошлой встречи в палате для рожениц и теперь был пухленьким и круглым, настоящим крепышом, а не тем мокрым комочком, который норовил выскользнуть из рук. Держа малыша на руках, я смотрела на него и не могла понять, как мама смогла отказаться от меня ради изучения медицины.

— Это книжный магазин. Алисия устроилась кассиром, но предпочитает называть себя продавцом книг.

Рядом с нами возникла официантка, в туфлях на высоком каблуке, расклешенной юбке и с колечком в носу. Похоже, ее возмущала необходимость принести нам меню.

Нагнувшись, чтобы поудобнее расположить Макса в его креслице, я спросила, какие клиенты сегодня у Ди.

— Сумасшедшие, которые платят за то, чтобы им горячим воском удалили волосы на лобке. Сегодня у них гидромассажные ванны. Кстати говоря, ты прекрасно выглядишь, — добавила Роксана с улыбкой. — С каких пор ты начала пользоваться помадой?

— О, всего несколько недель тому назад, — ответила я, чувствуя, что краснею.

Глаза Роксаны расширились.

— Ты с кем-то встречаешься.

— Ну, что-то вроде того. — Я застенчиво улыбнулась.

— Вроде того! — воскликнула она. — Да ты влюбилась.

— Я бы это так не назвала, — засмеялась я.

Роксана усмехнулась, потом деловито осведомилась:

— Что лучше — красное или белое?

— Что, вино?

— Ты не пьешь? — спросила она, удивленная ужасом, который прозвучал в моем голосе. — Но уже почти вечер.

— Роксана… у тебя желтуха, — сказала я, чувствуя, как гора беспокойства, и так занимавшая большую часть моей головы, превращается в Большой Каньон. — Ты вся желтая.

— Да ладно тебе! Просто немного желтизны. Расслабьтесь, док.

— Роксана, — строго произнесла я. Признаться, мне не хотелось касаться этой темы так скоро, но если она собирается начать пить, то я не имею права ждать другого момента. — Почему ты не пришла ко мне?

— Мы же встретились, не так ли?

— Я серьезно, Роксана. Почему ты не пришла в госпиталь, где я работаю? Мы сделаем анализ крови и ультразонд. Ультразонд — это совсем не больно.

Вернулась официантка, еще более недовольная жизнью, поскольку чуть не споткнулась о креслице с Максом, стоявшее возле стола. Она поинтересовалась, не желаем ли мы «убрать это куда-нибудь», словно Макс был сброшенным пальто. Когда Роксана сказала, что он останется там, где и был, официантка непонимающе заморгала. Возможно, именно ее глупое выражение лица заставило Роксану зачитывать меню медленно и внятно. Она заказала графин охлажденного шардоне и два бокала. Я не стала возражать, но дала себе слово, что выпью столько, сколько смогу, чтобы спасти ее печень.

— Итак, ты мне не доверяешь, — сказала я, когда наша страдающая анорексией официантка скрылась из виду.

— Я не доверяю докторам, — заявила Роксана, читая меню. — Это не имеет отношения к тебе лично. Но какого черта мы говорим обо мне? Кто твой счастливчик? — спросила она, сменив тему.

— Он… санитар. — Я вдруг почувствовала, как вспыхнуло мое лицо. — И он играет в рок-группе.

Роксана рассмеялась.

— Великолепно! И как долго это продолжается?

— Несколько недель.

Официантка поставила вино на стол, не потрудившись налить его в бокалы или хотя бы поинтересоваться, будем ли мы обедать. Роксана сама налила вино в бокалы и приподняла свой, однако, похоже, ее больше интересовала я, чем возможный тост.

— Ты влюбилась, — сказала она. — Ты вся светишься.

— Я его едва знаю, — ответила я, касаясь бокала Роксаны своим и делая большой глоток под ее внимательным взглядом. Шардоне было легким, освежающим, с фруктовым ароматом. — Нельзя говорить о любви, когда ты только познакомился с человеком.

— Конечно, можно, — отмахнулась Роксана от моего заявления.

Но я не могла проигнорировать то огромное количество противоречивых чувств, которые меня обуревали, поэтому продолжала настаивать:

— На все нужно время. И я не могу позволить чувствам, таким как похоть, влиять на мое поведение.

— О Боже, Холли, — рассмеялась Роксана. — Все остальные просто влюбляются. А для тебя любовь — это диагноз.

Вернулась наша официантка, делая вид, что интересуется нашим заказом. Роксана выбрала пирог с сыром и шпинатом, я остановилась на салате «Никоши». По какой-то причине, стоило мне начать уточнять — «никаких анчоусов, никакого соуса», — официантка закрыла ручку колпачком и засунула ее в карман.

— Странно то, что мы с ним уже встречались, — продолжила я. — Ну, с этим парнем. Это было давно, нам тогда было по девять лет. И вот теперь, спустя столько лет, мы оказались соседями по общежитию. Неужели это какой-то знак свыше?

Роксана на минутку задумалась.

— Нет. Это просто милое совпадение.

Наверное, она заметила мое разочарование, поэтому поспешно добавила:

— Я имею в виду, черт побери, что все, с кем ты встречаешься, очень важны для тебя. Но стоит ли из-за этого связывать свою судьбу со старым знакомым? Нет. Послушай меня внимательно. Медиумы не могут знать, за кого ты выйдешь замуж, а если утверждают обратное, не верь им. Твоя мать говорит, что все в порядке, поскольку этот парень не оптимист. — Роксана задумалась над тем, что сказала, словно эти слова вырвались прежде, чем она успела осознать их смысл. — Забавно. Я и сама не особо доверяю чересчур веселым и бойким.

— Моя мать сказала тебе… — изумленно произнесла я, оглядываясь по сторонам. — Ты видела мою мать?

— Видела, — подтвердила Роксана. — Я просто не понимала, кто это, пока Клиффорд не привел ее с собой и мы не встретились.

— Клиффорд…

— Мой духовный проводник.

Ага. Он.

— Она счастлива? — спросила я.

— А с чего ей быть несчастной? — сказала Роксана, словно после смерти все обязаны радоваться. «Потому что я не с ней», — подумала я, но не произнесла этого вслух. К тому же я уже знала ответ на этот вопрос: для того чтобы быть счастливой, моей маме необязательно мое присутствие. Она прекрасно знает, как быть счастливой без меня.

А потом я поняла, что моя мама могла иметь в виду вовсе не оптимиста.

— Она не против того, чтобы я вышла замуж за оптимиста, — мрачно произнесла я. — А вот оптик ей бы не понравился. Офтальмологи их не особо любят.

Роксана рассмеялась, налила нам еще вина, после чего откинулась на спинку стула и заметила:

— У твоей матери было что-то вроде пунктика относительно самоконтроля, правда?

— Нет.

— Иногда, — настаивала Роксана.

— Никогда, — возразила я, пытаясь проглотить застрявший в горле колючий ком. — Просто она была очень гордой.

— Ты так злишься из-за вашей разделенности, — заметила Роксана.

— Она мертва. — Я отставила бокал немного резче, чем собиралась. — Что толку злиться на другую реальность?

Когда Роксана наклонила голову и искоса взглянула на меня, я начала подозревать, что Клиффорд заполнил эту паузу голосом в ее голове.

— Ты злишься на нее, — вымолвила она наконец.

— Это глупо, — ответила я. — Ведь мамы уже нет, как я могу злиться?

— Именно на это ты и злишься. На то, что она умерла.

— Нет, не на это. — Я покачала головой, неожиданно рассердившись. Да кто такой этот ее духовный наставник? — Я злюсь на маму, потому что она бросила меня, когда мне было девять лет. Потому что она влюбилась в кого-то, кто определенно не был моим отцом.

От изумления брови Роксаны превратились в две дуги.

— Моя мать была полной эгоисткой.

Принесли еду, в моем салате оказались и анчоусы, и соус, но я не стала отсылать его назад, пытаясь справиться с ощущением, которое нахлынуло на меня в связи с последней фразой: «Моя мать была полной эгоисткой». Такой же, как я сама.

Роксана не притронулась к пирогу, просто наклонилась ко мне и прошептала:

— Я рада, что ты признала правду насчет нее.

Я подняла взгляд от джунглей, раскинувшихся на моей тарелке, и встретилась глазами с Роксаной.

— Если твоя мать не была идеальной, возможно, и тебе не следует стремиться к совершенству.

Но я не хочу стать изменницей, как она. Я не хочу предавать людей, которых люблю.

— Ты так боишься совершить ошибку, — сказала Роксана. — Именно поэтому ты не позволяешь себе влюбиться.

Обдумав ее слова, я медленно кивнула. А еще я боюсь найти не те слова, сделать что-нибудь не то или, боже упаси, связаться не с тем человеком. Возможно, лучший способ никого не предавать — это просто не принимать никаких решений.

Но все равно это довольно грустно. Мама ошиблась, а мне придется стать исправлением ее ошибки? Я покачала головой и взялась за вилку, выкапывая из салата анчоусы и откладывая их в сторону. Продолжая размышлять, я вдруг подумала: «Мне не стоит здесь находиться. Я даже не помню, зачем пришла».

— Я знаю, почему ты здесь, — заявила Роксана.

Я перестала выковыривать из вареного яйца желтую серединку и подняла глаза:

— В Англии?

Она кивнула.

— И ты тоже это знаешь, хотя не хочешь признаваться даже себе.

Я перевела дыхание, не в силах отвести взгляд от ее голубых, окаймленных желтизной глаз. Наконец она продолжила:

— Ты хочешь избавиться от своей матери.

— Нет, я… я как раз, наоборот, хочу…

— Твоя мать означает для тебя боль. Но поверь, тебе не всегда будет настолько больно.

Я потеряла дар речи, совсем запутавшись. Неужели я хочу избавиться от мамы? Как только я перестану испытывать боль из-за нее, она уйдет, уйдет, уйдет и присоединится к дриадам Нарнии, уйдет на Елисейские Поля или в другой аналог рая, который она заслуживает.

Роксана перестала болтать вино в бокале и поднесла его к губам, отсалютовав мне:

— Ты приехала сюда в поисках любви.

— Нет, — сказала я, чувствуя, что мне надоели ее заявления. — Я бы не бросила свою страну только ради этого. В Штатах у меня было куда больше шансов. У меня даже был парень!

— Парень? — спросила Роксана, удивленно приподнимая брови. — А ты поставила его в известность, что он твой парень, прежде чем срываться с места и уезжать сюда?

— Конечно же! — воскликнула я, хотя и понимала, что вру. Я не знала, как обозначить наши отношения, и была слишком занята тем, что отрицала чувства, которые испытывала к Мэттью.

— Так почему ты бросила его?

Я помотала головой, чувствуя, как что-то щекочет мне глаза.

— Я просто хотела убраться подальше от Питтсбурга.

— Есть места и поближе, чем Винчестер в Англии, — заметила Роксана. — Скажи, ты спала с тем парнем?

— С Мэттью? — Я поперхнулась вином. — О нет. Мы не заходили так далеко. — Я отставила бокал. — Если исключить секс, гораздо легче правильно оценить человека. И уйти от него, понимая, что в одиночестве тебе будет лучше. А секс все искажает. Он словно церебральный паралич для отношений.

— Но именно поэтому секс и замечателен! — воскликнула Роксана с такой страстью, что ее наверняка услышали люди за соседними столиками. — Занятия сексом великолепны! — продолжила она так громко, что даже Макс пошевелился в своем креслице. Я покачала креслице ногой, чтобы снова убаюкать его.

Слова Роксаны о сексе заставили меня вспомнить родителей. Я ничего не могла поделать со своими мыслями о том, что мама вернулась летом после семестра, проведенного на скрипучем диване Саймона Берга. Вероятно, она все же пошла с отцом в постель, ведь мы с Беном тогда впервые услышали, как родители занимаются любовью. Мы все тогда поехали на побережье, и самым чудесным для нас было то, что с нами не поехала Ева. Впервые никто не принимал решений за нас. Мы поздно ложились и поздно вставали, а наши родители брали нас с собой каждый вечер, и мы ели жареные пирожки и мороженое на борту прогулочной яхты. В то время мы все были абсолютно счастливы. Неужели это состояние никогда не вернется?

— О Холли, — сказала Роксана, — я же не говорю про коитус, не говорю о пенисе в вагине. Меня это не интересует. Хотя, конечно, интересует… — добавила она, усмехнувшись. — Но я имею в виду влюбленность во всех ее проявлениях, когда перед человеком открываются новые перспективы. До сих пор ты не видела любви. Ты не можешь разглядеть ее без пары дополнительных очков. Но сейчас ты готова к этому. — Она отломила кусочек от корки пирога, улыбнулась и отправила его в рот. — Ты готова выйти за собственноручно установленные рамки. И ты, как мне кажется, хочешь влиять на чью-то жизнь.

Я посмотрела на Макса и на миг перестала возражать ей даже в мыслях.

— Ты просыпаешься каждое утро, думая о том, когда же ты станешь лучше, — продолжала Роксана. — И сюда ты приехала именно потому, что хотела стать самой лучшей и найти для себя самое лучшее. Но ты слишком боишься позволить этому лучшему найти тебя.

Я кивнула, издав звук, больше похожий на всхлип, чем на смешок. Когда я быстро вытерла глаза, Роксана, наклонившись вперед и взяв меня за руку, посоветовала не волноваться так сильно.

— Откуда ты все знаешь? — спросила я.

— Ты ведь тоже все знаешь обо мне.

— Неужели?

Она кивнула.

Я потянулась за бокалом и отпила вина, словно оно могло подсказать мне все ответы на все вопросы и озвучить их за меня.

— Я знаю, что ты беззащитна, хотя и притворяешься, что это не так, — метнув взгляд на Роксану, уверенно произнесла я.

— Конечно. Но разве не все мы таковы? Ты можешь сказать не только это.

— Я знаю, что ты никогда никого не любила, кроме своей дочери.

Она не возразила, но и не подтвердила этого.

— Включая и твоего мужа, — добавила я. — Ди для тебя куда важнее, чем он.

Роксана задумчиво смотрела на меня.

— И я знаю, что ты предпочла бы быть несведущей, но прекрасной старой леди, чем мудрой древней ведьмой.

— О-о-о! Да! — Она снова развеселилась. — И ты ведь знаешь…

— Знаю что? — спросила я.

— Ты знаешь, что я умираю.


Вернувшись в Парчмент-хаус, я уселась в кухне, пытаясь изобразить себе что-то вроде каши на обед. Я была одна, и мои мысли все еще крутились вокруг самой Роксаны и разговора с ней. И конечно же, вокруг моей мамы. Не важно, злюсь ли я на маму, мне все равно никогда уже не вернуть ее. И не имеет значения, хочу ли я помочь Роксане, потому что в ее организме происходит что-то плохое и с этим ничего уже не сделать. Я знала, что мне не под силу остановить этот процесс, — я могу всего лишь выяснить причину, как, впрочем, и в ситуации с моим прошлым. Точнее говоря, с маминым прошлым.

— Привет, женщина, — сказал Эд, входя в кухню. — Как дела?

Отвернувшись от своей здоровой пищи и увидев Эда — мускулистого, полураздетого Эда, — я тут же позабыла, о чем думала. Я вспомнила, как уверяла Алисию, что не совершаю резких движений, и тут же поняла, как мне этого хочется — не раздумывая, броситься в объятия Эда. Вместо этого я осталась сидеть на месте и заставила себя поинтересоваться, как прошел его вчерашний концерт.

Эд засмеялся и вытащил из холодильника «Маунтин Дью»[38].

— Да это был, в общем-то, не концерт. Мы просто играли в баре. Но спасибо, что спросила.

Он прикоснулся к моей щеке, и я невольно покраснела.

Именно в этот момент у двери материализовалась Марианн, словно карающий призрак мертвой медсестры. Она, полагаю, все видела: и его руку на моей щеке, и блаженное выражение у меня на лице. Не удивлюсь, если она смогла прочитать мои мысли.

— Как дела, Железная Марианн? — с приветливой улыбкой спросил Эд, убирая от меня руку.

— В общежитии существуют определенные правила относительно одежды, — заявила она, старательно отворачиваясь по пути к холодильнику, словно Эд был полностью раздетым, а не просто забыл накинуть рубашку.

— Прости. Я, наверное, так и не осилил свода правил, — сказал Эд, забавляясь ее замешательством. Потом он повернулся ко мне и спросил:

— Есть планы на текущий момент?

— Никаких планов, — ответила я, возвращая ему улыбку.

— Тогда пойдем со мной, — предложил Эд. — Я дам тебе кое-что.

— Позже, Марианн, — добавил он, когда я вслед за ним направилась к выходу из кухни.

Внезапно мне стало наплевать на то, что она подумает.


Как только мы вошли в его комнату, Эд повернул рычажок замка и закрыл дверь. Встав у меня за спиной, он одним плавным движением стянул через голову мою футболку и поцеловал меня в шею.

— И что ты собирался дать мне? — спросила я и засмеялась, когда вместо ответа на вопрос получила новую порцию поцелуев. Пока Эд расстегивал бюстгальтер и опускался к узлу на поясе моих форменных больничных штанов, которые через миг уже лежали на полу, я мечтательно улыбалась. О, все правильно.

И только когда я оказалась на его кровати, во мне вдруг проснулась неуверенность.

— Э-э-э… — протянула я, садясь на кровати.

— Расслабься. Ложись. Это просто массаж, — сказал Эд. — И лучше перевернись. Давай, перевернись, — настаивал он. — Тебе это не повредит.

Я почувствовала спазм в желудке, увидев на прикроватной тумбочке фотографию в рамке. Со снимка на меня смотрела привлекательная белокурая девушка, насколько я поняла, его бывшая невеста, а не умершая жена. Ники. У меня ушло много времени на то, чтобы заставить Эда назвать ее имя. «Ники, — сказал он в конце концов на одном дыхании. — А какая тебе разница?» Это было на прошлой неделе, в нашу первую ночь. «Забудь о ней. Она уже в прошлом, а ты нет», — подумала я, зарываясь лицом в подушку, чтобы не видеть лица на фотографии.

— Ты хоть можешь дышать? — осведомился Эд. Я слышала, как он смазывает руки лосьоном. Повернувшись лицом к стене, я уловила запах лаванды.

— Могу, — сказала я, напрягаясь, когда почувствовала его руки на своей спине.

— Можешь расслабиться? — спросил он. — Надеюсь, что тебе будет хорошо.

«Ди делает это ради заработка, — напомнила я себе. — С незнакомцами. Перед тем, как удалить им волосы на лобке».

— Дыши, — велел Эд, разминая мою спину.

— Хорошо, — отозвалась я и задержала дыхание.

— Да нет же! Тебе нужно расслабиться. Ты слишком многое держишь в себе. В тебе недостаточно места для такого багажа.

— И как мне расслабиться? — спросила я.

— Дыши, — повторил Эд, массируя мои ромбовидные и трапециевидные мышцы, потом опуская руки ниже.

— Дышать, — пробормотала я. — Это такой новый вид йоги.

— Дыхание?

— Ну, это весьма популярно, — пояснила я.

— Ты все еще напряжена. Дыши глубже, вдыхай и выдыхай, позволь телу расслабиться.

— Я попытаюсь, — сказала я, имея в виду, что попытаюсь позже.

— Не надо пытаться, просто делай это сейчас, — произнес Эд таким тоном, словно читал заклинание.

— Спасибо, мистер Мияги, — вежливо поблагодарила я.

— Мистер кто? — Эд на секунду замер.

— Мальчик-каратист, помнишь кино?

— Я цитировал самого Йоду. Думал, что его-то ты узнаешь, — сказал Эд.

Я внезапно расхохоталась, чувствуя, как расслабляется все внутри, от затылка до поясницы. Я продолжала смеяться и дышать, смеяться и дышать, пока мои суставы не расслабились, а мышцы не стали мягкими. Мое сердце колотилось, как мне казалось, прямо о ребра. Тем временем Эд продолжал разминать и гладить меня, словно тесто для хлеба, которое должно было вскоре подняться. Следующий взрыв смеха прозвучал подобно стону.

— Тебе станет лучше, — пообещал Эд.

И я поверила ему.

К тому моменту как я перевернулась на спину, у меня уже не было сомнений, что вот оно — время. Штаны и боксерки Эда нужно убрать прочь — он должен быть совершенно обнажен. И мне наплевать, санитар он или врач, шаман или дилетант. Мне тридцать лет, и пришло время исцелиться.

Глава 17

Почти вслепую

Если врач не знает, какое из двух направлений лечения выбрать, то любое из направлений будет выбрано им почти вслепую.

Оксфордский учебник клинической медицины

В восемь часов утра Дня благодарения я возвращалась в отделение экстренной помощи со второго этажа, где только что объявила о смерти пациента, еще одного «ушедшего», за которого мне приходилось отвечать. В то время как все остальные врачи в основном находились дома и спали, персонал нашего отделения ждал, когда то или иное почти бездыханное тело станет окончательно бездыханным, чтобы констатировать смерть. Иногда ее было довольно трудно определить.

— Что ж, доктор Кэмпбелл, — сказал, хмыкнув, мистер Денверс, когда я добралась до «Аквариума». — На этот раз пациент действительно умер?

Учитывая, что заведующий отделением экстренной помощи минуту назад прибыл в госпиталь, а у меня заканчивалась смена, я решила, что кто-то должен был ввести его в курс текущих дел и этим кем-то была я. Он не зря говорил скептическим тоном, поскольку мистер Аламеда был дважды признан мертвым с тех пор, как сестра Тереза, сиделка из «Соловьиного крыла», сказала, что пациент прекратил дышать в 6.45. В свой первый визит к пациенту мне пришлось проталкиваться к его кровати, поскольку около него дежурили восемнадцать членов семьи. Я вытащила стетоскоп из кармана, аккуратно приложила к груди больного, надеясь услышать сердцебиение. В его грудной клетке застыла отвратительная тишина, однако определить ее абсолютность мешали громкие всхлипывания в комнате. Посветив фонариком в зрачки мужчины, которые не реагировали, я повернулась к его близким и сказала, что мистер Аламеда, к сожалению… В этот момент мистер Аламеда прервал мою сочувственную речь, громко втянув воздух.

— …вот-вот нас покинет, — выкрутилась я. — Ему осталось совсем недолго.

Чувствовала я себя скорее стюардессой, которая обнаружила, что катастрофа неминуема, нежели врачом.

Во второй раз мистер Аламеда прекратил дышать в половине восьмого утра. Сестра Тереза наверняка подождала немного, чтобы удостовериться, потому что, когда я промчалась по ступенькам на второй этаж и вошла в палату пациента, мистер Аламеда был окоченевшим и синим, а его беззубый рот выглядел клювом замерзшей птицы. Его грудь наполнилась тишиной. Он был, без сомнения, окончательно мертв. И единственным звуком, который прозвучал в набитой людьми комнате, было бурчание в моем животе.

— Это же он, правда? — с надеждой спросил один из взрослых детей пациента после того, как раздался этот жуткий звук, выданный моим желудочно-кишечным трактом. Похоже, результат поедания оладий с кофе давал о себе знать вне зависимости от количества смертей окружающих. Я призналась родственнику пациента, что звук издала я и что на этот раз мистер Аламеда покинул нас навсегда.

Доложив об этих событиях мистеру Денверсу, я устало улыбнулась и сказала:

— На этот раз он покинул нас. Я тоже покидаю…

— Да, конечно, идите и отдохните, — велел мой босс, в то время как Марианн, записав на «великой стене проблем» очередную «основную жалобу больного» — рвоту с кровью, — протянула ему карту пациента.

«Круговорот продолжается», — подумала я, отдавая мистеру Денверсу свой пейджер, чтобы уйти. Что мне больше всего нравится во время дежурства в ночную смену, так это небольшой промежуток, когда щит ответственности уже снят с моей руки, но я еще не упала в кровать и шагаю в утреннем тумане вместе с другими людьми, которым только предстоит начать рабочий день.

Однако в это утро у меня не будет времени подремать, потому что мы с Эдом договорились отпраздновать День благодарения у Роксаны.


Вернувшись в общежитие, я приняла душ и отправилась подбирать вещи для выхода, разрываясь между желанием одеться тепло — на этой неделе был первый снегопад — и желанием выглядеть сексуально. Я остановилась на «последней одежде», моем шерстяном свитере шоколадного цвета, и высоких кожаных сапогах.

Когда в мою дверь постучали, я с готовностью распахнула ее, надеясь увидеть Эда, но вместо него столкнулась нос к носу с Марианн. Она сообщила, что меня ждут к телефону, и сбежала в свою комнату так быстро, что я ощутила себя прокаженной.

— Счастливого Дня благодарения! — воскликнул папа, как только я подняла трубку висевшего в холле телефона.

Я пожелала ему того же и поинтересовалась, холодно ли у них (у них было холодно) и купил ли он индейку (не купил). Мой отец родом из Иллинойса, так что, в отличие от бабушки, с ним можно нормально поговорить о погоде и праздничном меню. Ева же считает такие темы для разговора мещанскими.

— У нас будет бостонский цыпленок, — сказал папа. — Я не мог приготовить индейку, поскольку в кухне теперь нет стойки… К тому же у нас теперь нет и обеденного стола!

Я немного развеселилась, представив, как четверо мужчин, натянув чулки на головы, выносят через заднюю дверь верхние плиты формайки[39].

— А что произошло?

— Стойка исчезла, — ответил папа таким голосом, что мне стало ясно: он взялся переделывать нашу кухню и это, без сомнений, займет не один год. — А обеденный стол я отдал Роберте, — продолжил папа. — Ей нужен был стол. Честно говоря, я и представить тогда не мог, что доставка нового стола займет шесть месяцев. Интересно, сколько времени, по их мнению, человек может обходиться без обеденного стола? Стулья выглядели так жалко и одиноко, что я расставил их по разным местам.

— А почему ты не заберешь стол у Роберты на то время, пока ждешь прибытия нового? — спросила я, понятия не имея, кто такая Роберта.

— Это же День благодарения! Я не могу этого сделать! Она пригласила гостей. Она даже приглашала меня, чтобы я помирился с соседями, но я не собираюсь этого делать, поскольку добрая половина из них решила подать на меня в суд!

— Кто решил подать на тебя в суд? — спросила я, глядя, как Эд спускается по лестнице. Он был великолепен в своем оливково-зеленом свитере из шотландской шерсти. Его лицо засветилось от радости, когда он увидел мой свитер, превращенный в платье. Он протанцевал ко мне, заставив меня почувствовать себя сексуальной и вспомнить о Саймоне и Сильвии, которые занимались любовью на причале. Смогу ли я когда-нибудь стать такой беспечной?

— Городская общественность со мной судится, — ответил папа. — Они считают, что яхта, которая стоит в моем дворе, унижает достоинство всех остальных домов в нашем районе. Они говорят, что это нарушает законы Колумбии и что нельзя иметь в частной собственности плакучие ивы, бассейны во дворе или яхты! Я с ними в состоянии «холодной войны». Я ведь знал, что нужно было переехать в Аннаполис!

— То есть, как я поняла, ты не пригласил соседей на своего печально знаменитого барашка с фасолью?

— Черта с два они еще хоть раз придут ко мне на вечеринку! — зарычал папа.

Эд сделал знак «закругляйся», покрутив пальцем в воздухе. Или он просто угадал настроение папы.

— О, подожди-ка, — сказал папа прежде, чем я смогла закончить разговор. — Подними другую трубку, Ева, и нажми кнопку «разговор»…

— Холли, это ты? — раздался на другом конце провода голос моей бабушки. Сложно было поверить, что между нами океан, — ее голос грохотал, как близкая пулеметная очередь.

— Да, бабушка, — ответила я, чувствуя, как Эд начал массировать мои плечи, подкравшись сзади.

— Как у тебя дела? — спросила она.

Эд убрал мои волосы в сторону и начал целовать шею, поэтому я не стала кривить душой:

— Начинают налаживаться.

— Да неужели? — удивилась Ева. — Жаль, что я не могу сказать того же о твоем брате. У него ужасный период жизни. Я понятия не имею, что заставило его бросить семинарию.

— М-мм… — промычала я. Эд вплотную прижался ко мне, и я прекрасно чувствовала сквозь одежду его эрекцию.

— Холли? — позвала бабушка, но я не могла ответить, поскольку Эд развернул меня лицом к себе и запустил руку мне под свитер.

— Бен сейчас просто жалок. Твой брат решил выращивать овощи для людей. Появившись дома, он принялся рассуждать о работе за плугом. Он для этого учился?

— Он скучает по Алисии, — умудрилась ответить я, отталкивая Эда и одними губами произнося: «Это моя бабушка».

— По кому? — спросила бабушка.

— По Алисии. По женщине, с которой он обручился. — Я показала Эду на ближайший стул: «Сядь, хулиган».

— О, я уверена, что Бен выше этого. Ему лучше без нее, — заявила Ева. — Но твой отец! Твой отец стал жертвой Интернета. Он познакомился там с женщиной.

— Ева, я все еще на линии, — напомнил папа.

— Ты познакомился с женщиной, папа? — спросила я, скосив глаза на Эда, который помахал мне расписанием поездов.

— Она ходит на яхте и недавно похоронила мужа, умершего от рака. Я познакомился с ней в чате, — объяснил папа.

— Она может оказаться мальчишкой-тинейджером! И ты это прекрасно понимаешь! — вмешалась бабушка.

— Она арендует яхту в Чесапике[40], — не слушая Еву, восторженно произнес папа.


Когда я посоветовала отцу продолжать в том же духе, поскольку он заслуживает счастья, мои мысли снова переключились на Сильвию и Саймона. Может, и они заслуживали счастья? Я вспомнила, как Саймон советовал Сильвии прислушаться к собственному сердцебиению. «Но она забыла о своих детях», — сказала я себе. Сильвия, вероятно, была достойна того, чего хотела. Но не мама.


Спустя полчаса мы с Эдом ехали в поезде к Роксане. Похоже, настало время ознакомить его с моим планом.

— Я хочу, чтобы мы вместе уехали, — сказала я.

— Но мы уже уехали вместе. Мы ведь в поезде, — в голосе Эда звучало недоумение.

— Это не в счет. Я хочу настоящий уик-энд.

— Целый уик-энд? — Он рассмеялся, изобразив изумление. — С чего бы это?

Я пожала плечами и ответила, что точно не знаю, хотя на самом деле прекрасно знала, чем вызвано мое желание. Все дело было в мамином романе с Саймоном. Я перечитывала его письмо снова и снова, и с каждым разом оно становилось все менее раздражающим и все более интригующим. Если я не запишу то, что с нами случилось, я могу подумать, что это была просто сказка. Но это была реальность! Звезды танцевали над нами. И мы любили друг друга.

Если бы мы с Эдом могли вырваться из окружающей нас повседневности, то с нами тоже могло бы произойти нечто волшебное. Конечно же, я не думала о том, что уже вышла за пределы обычной для меня реальности, — я целый год провела в общежитии и теперь у меня есть свой собственный тайный роман с санитаром.

— И куда бы ты хотела отправиться? — поинтересовался Эд.

— Куда угодно, — сказала я и, чуть помедлив, добавила: — В Корнуолл.

— Именно в Корнуолл? — спросил он.

— Почему бы и нет? — Я, конечно, умолчала, что уже подыскала сдающийся в аренду коттедж на вершине холма, с которого открывался прекрасный вид. Мы могли бы провести там все выходные, причем за весьма умеренную плату.

— Если мы вместе уедем на уик-энд, ты позволишь мне любить тебя все выходные напролет? — Эд лукаво улыбнулся и положил руку между моими коленями. — Каждую секунду?

Я оттолкнула его, но несильно, и то лишь потому, что не хотела позволить завести меня прямо в поезде.

— Хочешь меня трахнуть? — тихо спросила я.

— Если бы ты позволила, я бы трахнул тебя прямо здесь, — ответил он.

— Почему ты так сильно хочешь меня? — Признаться, я понимала, что не услышу столь нужного мне ответа, — что он, дескать, очень любит меня и с того момента, как мы увиделись, не может думать ни о ком, кроме меня. Но я все равно приготовилась к тому, что Эд скажет: «Ты сексуальна, ты прекрасна, ты то, что надо».

Вместо этого Эд пожал плечами и, широко улыбаясь, ответил:

— Думаю, что тебе это поможет.

Я откинулась на спинку сиденья, не осознавая, что глупо таращусь на него.

— Что, черт побери, это означает?

— Я делаю тебя чуть более раскованной. Если бы ты действительно провела уик-энд в постели со мной, тебе удалось бы наконец расслабиться.

Я моргнула, не веря своим ушам. Мне хотелось разораться на него или рассмеяться.

— И это все? Ты только поэтому хочешь меня? — спросила я. — О, продолжай, милый. Это так заводит.

— Я серьезно! Я считаю, что хороший секс позволит тебе отвлечься от личных проблем и быть более внимательной к пациентам и их бедам… — Эд замолчал, рассмотрев, вероятно, потрясение, читавшееся на моем лице. «Что может быть дальше от любви?» — с горечью подумала я.

— Так ты хочешь… помочь мне… — медленно произнесла я, — стать хорошим врачом?

— Вроде того. Да, — ничуть не смутившись, ответил Эд.

— Вау, — вырвалось у меня. Я вдруг почувствовала, что вот-вот расплачусь. Но не на его плече и вообще не в его присутствии. Похоже, самым умным решением было превратить все это в шутку.

— Ты меня действительно завел. Я уже влажная.

— Ваши билеты, — хмуро потребовал появившийся кондуктор.


Когда мы подошли к входной двери, все остальные уже собрались в кухне. Роксана жарила индейку, Алисия делала картофельное пюре, а Ди разливала по формам тесто для тыквенного пирога. Весь дом пропах домашним хлебом и подливкой со специями.

— Привет всем! Познакомьтесь с Эдом, — объявила я, чувствуя некоторую гордость. Я никогда раньше не приводила своих парней домой на выходные. Пусть это и не совсем мой дом. И не совсем мои родные. А Эд не совсем мой парень…

— Мы знакомы с Эдом, — заявила Алисия.

— Я не знакома с Эдом, — сказала Роксана и вытерла руки полотенцем, после чего обменялась с Эдом очаровательным-без-сомнения рукопожатием. В обтягивающем красном платье из шелка она умудрялась даже свою желтизну преподнести как удивительный бронзовый оттенок, за который люди еще и доплачивают.

Я показала на маленькое и пухлое создание в колыбельке, стоящей неподалеку от кухонного стола.

— А это Макс.

— Привет, Макс, — сказал Эд, садясь на корточки и начиная ворковать с малышом. — Можно подержать его? — спросил он и, получив от Ди разрешение, вытащил мальчика из колыбельки, поднял к лицу и наградил эскимосским поцелуем. Когда Макс ответил Эду улыбкой, тот, похоже, был окончательно покорен. Он щекотал ребенка, проводя носом по его щечкам, и широко улыбался ему. Я смотрела на них, не в силах отвести взгляд. И не только я, как стало понятно, когда я посмотрела на остальных, — все, казалось, были просто зачарованы поведением Эда. Я поняла, что ревную четырехмесячного малыша, который даже не мой.

— Я мама Макса, — представилась Ди, помахав рукой, прежде чем я окончательно пришла в себя, чтобы познакомить их: — Ди.

— Привет, Ди, — ответил Эд, кивнув ей. Он сказал, что много слышал о ней и что Макс — самый лучший из малышей, которых ему доводилось видеть.

— Ты правда так думаешь? К сожалению, никто не верит, что он мой, из-за его светлых волос, — улыбаясь, произнесла Ди. — Винсент выглядел как настоящий инопланетянин.

— Винсент? — переспросил Эд.

— Инопланетянин? — добавила я.

— Я имела в виду — ариец, — призналась Ди, немного смутившись. — Он действительно необычно выглядит. У него шапка белых волос и обезьяний рот.

— И ты все равно хочешь вернуться к этому парню? — спросила Роксана, сжимая столовый нож с такой силой, что у меня мелькнула сомнительная мысль по поводу ее намерений. — К Винсенту Маленькому Члену?

— Мам, перестань. Прошу тебя. — Ди умоляюще посмотрела на Роксану.

— Я бы перестала, если бы ты все время не вспоминала о нем. — Роксана повернулась к Эду и объяснила, что отец Макса написал Ди письмо. — Он, видите ли, «очень сожалеет», что обращался с ней в Амстердаме, как настоящий засранец.

— Ему только двадцать четыре, это как семнадцать лет для девушки! Он ничего не мог поделать со своей незрелостью!

— Зачем мы снова обсуждаем это письмо? — вклинилась в разговор Алисия. — Я думала, это уже пройдено и забыто.

— Он нацист, — возмущенно произнесла Роксана.

— Он не нацист! — возразила Ди и задумчиво добавила: — Просто он недостаточно мотивирован.

— Эд, ты любишь артишоки? — спросила Алисия, откладывая в сторону толкушку для картофеля.

— Люблю, — ответил он, возвращая Макса в колыбельку.

— А ты умеешь их жарить? — продолжила она.

— Если готовить по рецепту, — сказал Эд.

— Может, я помогу? — спросила я, чувствуя себя забытой.

— Ага, — ответила Алисия, открывая ящик со столовым серебром. — Можешь накрыть на стол.

— Ладно. Здорово. — Я неохотно кивнула ей.


Позже, когда мы ждали, пока приготовится индейка и поднимется тесто для домашнего хлеба, я сидела с Эдом на ступеньках заднего крыльца и смотрела, как он курит. Он никогда раньше при мне не курил, хотя я иногда могла учуять от него запах табака, особенно после его выступлений. Было довольно неприятно наблюдать, как он вдыхает ядовитый дым; для меня это было как те реалити-шоу, в которых люди едят экскременты ради шанса выиграть миллион долларов.

— Мне очень нравится твоя семья, — произнес Эд, выпуская колечко дыма. — Я чувствую, что мог бы пробыть с ними целую вечность.

— Они, вообще-то, не моя семья. Но ты им тоже понравился, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос не звучал чересчур угрюмо. А чего, собственно, я хотела? Чтобы они возненавидели его? Внезапно я вспомнила, что чувствовала нечто похожее в классе миссис Сэндлер, когда Эдвин был еще ребенком. Накануне своего отъезда, прощаясь с нами, он заставил плакать нашу учительницу. Возможно, сейчас я переживала из-за того, что Эд понравился им больше, чем я. Или же мне хотелось, чтобы они его возненавидели, потому что он недостаточно сильно любит меня.

— Наслаждаешься вечером? — спросил Эд, выпуская еще одно колечко дыма.

— Да… я просто… немного размякла.

— Размякла, — повторил он. — Или впала в меланхолию?

Я улыбнулась, злясь на себя, и прижалась к его плечу. Когда он обнял меня, я постаралась не вдыхать тошнотворный запах табака.

Неожиданно позади нас открылась дверь и на крыльцо высунулась Алисия, чтобы сообщить, что ко мне пришли.

— Ко мне? — удивленно спросила я, и тут в поле зрения очутились знакомые очки Бадди Холли. — Мэттью? — опешив, вскрикнула я и вскочила на ноги. Рука Эда соскользнула с моего плеча. От волнения у меня перехватило дыхание и стало трудно дышать.

— Привет, Холли, — сказал Мэттью, который выглядел смущенным и немного нервным. Его каштановые волосы растрепались на ветру и торчали неаккуратными прядями, а на куртке под левой грудью я заметила небольшую дырку. Он был похож на мокрую курицу.

— Как ты нашел меня? — спросила я, подходя ближе, чтобы неловко обнять его и закрыть собой сидящего за моей спиной Эда.

— С помощью твоего брата, Бена. — Мэттью оглянулся, увидел, что все на него уставились, и добавил: — Я не хотел мешать…

— Ты вовсе не мешаешь, — улыбнулась ему Роксана, поднимаясь из-за кухонного стола. — Хочешь выпить?

Когда Мэттью покачал головой, к нему подошла Алисия и протянула руку. Казалось, она флиртовала, когда говорила моему бывшему парню, что они уже знакомы.

— Реанимация Сент Кэтрин, помнишь? — спросила она. — Я была с братом Холли, когда ты в прошлом году забирал его в операционную.

— У Алисии тогда были черные волосы, — пояснила я, поскольку Мэттью недоуменно моргал ей в ответ и молчал.

— Ах да, — понял наконец Мэттью. — Репортер. Четвертый канал, правильно?

— Алисия Акстелл, свежие новости для вас! — произнесла она с улыбкой, упирая руку в бедро. В этой позе она больше напоминала девушку с обложки «Плейбоя», чем ведущую новостей.

— Я очень давно не видел тебя по телевизору, — сказал Мэттью.

— Это потому, что она теперь работает в Вотерстоунс, — вмешалась Ди, подходя к нам и вытирая руки передником. Она представилась Мэттью, не обращая внимания на внезапно нахмурившуюся Алисию.

— Как насчет Эда? — спросила Алисия, кивая головой в сторону крыльца. — Мэттью уже знаком с Эдом, Холли?

На этот раз наступила моя очередь хмуриться. Ну почему ей так нравится быть провокатором? Когда Мэттью посмотрел через мое плечо, я повернулась и увидела Эда, который собирался войти в дом.

— Привет, — сонным голосом сказал Эд, хотя мы еще даже не пробовали индейку и было совсем не поздно.

— Привет, — ответил Мэттью, напомнив мне пилигрима, который пытается освоить фонетику американских индейцев.

Когда я поинтересовалась, приехал ли наш гость в Лондон, чтобы праздновать День благодарения, Мэттью ответил:

— Ну, мне не за что благодарить. — Потом, почувствовав на себе общее внимание, добавил: — Моя мать попала в больницу. Но с ней уже все в порядке.

Он подошел ко мне и, понизив голос, спросил, не пройдусь ли я с ним, пока не готов обед?

Я повернулась к Эду, но тот лишь пожал плечами.

— Давай, — сказал он. — Я подожду.

* * *

На улице было сумрачно, и небо казалось таким же темным, как и земля. Тротуары Лоррейн-авеню покрылись коркой черного снега, который, похоже, решил сгнить, а не растаять.

— Как ты? — спросил Мэттью, засовывая руки в карманы.

— Я в порядке. Я… да, в порядке, — сказала я, думая о том, что мне противно касаться или целовать Эда, когда от него несет табаком. — Вообще-то я не знаю, как я. Но гораздо более важно, как себя чувствует твоя мать.

Мэттью кратко сообщил, что с ней случился небольшой сердечный приступ, но ей сделали пластическую операцию на сосудах, и теперь все хорошо. Затем он перешел к более важной для него теме.

— Наша прошлая встреча была отвратительно странной. То есть я хочу сказать, что был рад тебя видеть и все прошло отлично, если не считать нашего расставания. Я не знал, как сказать тебе то, что мне хотелось тогда сказать…

— Слушай, я хочу быть с тобой честной, — заявила я, собравшись с духом. — Я вроде как встречаюсь с кем-то.

Мэттью моргнул.

— С кем-то? С психотерапевтом, что ли?

— Нет! — рассмеялась я. — Я хотела сказать — с парнем. Я встречаюсь с… этим парнем. Мне следовало упоминать о нем в своих письмах.

— Встречаешься, — произнес Мэттью, почесав затылок. — Значит, у вас серьезные отношения?

— Это не отношения, — выпалила я. — Я даже не знаю, как это назвать. Я просто не хочу ничего скрывать от тебя. Раз уж ты стоишь передо мной и пытаешься объяснить, что произошло во время нашей последней встречи.

— Ты влюблена в этого… парня?

Я подумала о том, как Эд говорил, что меня нужно как следует оттрахать, чтобы я смогла стать хорошим врачом.

— Я этого не хочу, — сказала я.

Мэттью рассмеялся. Он смеялся так громко, что ему стало плохо. Только когда он закрыл лицо руками и опустился на кромку тротуара, я поняла, что это уже не смех, а стон.

— Какого черта я тут делаю? — с горечью в голосе спросил он.

— Ты тут из-за матери, — напомнила я.

— Это не объясняет того, что я приперся на День благодарения к тебе и твоей семье.

— Эй, — сказала я, опускаясь рядом с ним и беря его за руку. — Я всегда рада тебя видеть. Иначе зачем бы я писала тебе все эти письма? Ты мой друг, и я…

— Друг, — мрачно повторил Мэттью, перебивая меня.

— Но ты ведь действительно мой друг.

— Ты же не спишь с этим парнем, правда? — внезапно спросил Мэттью.

Я замялась.

— Ну…

Мэттью снова застонал и схватился за голову, потом посмотрел на меня.

— Это тот парень был в доме?

— Мы с ним вместе учились в третьем классе, — сказала я.

— Но он был… то есть, он даже не… — Мэттью замолчал, потом продолжил: — Если вы с ним… вместе… то он, наверное, против… что ты сейчас со мной?

Я пожала плечами.

— Ну, ты же его видел. Ему все равно.

— Идиот! — воскликнул Мэттью.

— Ты вовсе не идиот!

— Я имел в виду его.

— Ну, он вполне… самодостаточен, я думаю. И он не переживает ни о ком и ни о чем.

— И о тебе он тоже не беспокоится? — спросил Мэттью, и я, признаться, немного растерялась. Потом он добавил: — Как ты вообще могла так вляпаться?

— Я ни во что не вляпалась! Я просто немного запуталась. — Я смотрела, как Мэттью поднялся с тротуара и зашагал прочь. — Куда ты идешь?

— Я даже не представляю, как принять все это, — глухо произнес Мэттью. — И не знаю, что думать о тебе.

— Обо мне?

Он помолчал, стоя рядом со мной и подыскивая слова, но в конце концов лишь покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. Любой ценой. Но сможешь ли ты быть счастлива?..

— Я не идеальна! — внезапно закричала я, чувствуя, как слезы брызнули из глаз. — И думаю, что это в порядке вещей!

— Да все в порядке. Абсолютно все, — внезапно решил Мэттью. — Однако мне в твоем порядке делать нечего.

— Неправда! — крикнула я, вытирая лицо.

Мэттью открыл рот, чтобы ответить мне, но, видимо, передумал.

— Мне действительно пора идти.

— Вот так просто? Ты появился только для того, чтобы устроить мне выволочку, а теперь уходишь?

Он ответил мне официальным наклоном головы и протянул руку, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу пальто. На самом деле она уже была застегнута.

— Всего доброго, Холли.


Обратно до дома я дошла довольно быстро. Снаружи я увидела Роксану, которая сидела на холодных ступенях, уставившись в темноту.

— Роксана? Что ты тут делаешь? Здесь холодно.

Она посмотрела на меня, и это было единственным ответом — взгляд голубых глаз с желтой каемкой белка.

— Роксана?

— Думаю, — вымолвила она наконец.

Я села рядом с ней на крыльцо, решив, что мне тоже не мешает подумать, но, в отличие от нее, вслух.

— Похоже, отношения с Эдом ведут в никуда. А Мэттью теперь меня ненавидит. Он ненавидит меня! — сказала я.

Роксана не ответила, и я посмотрела на нее, заметив, что красные пятнышки теперь рассыпаны по всей коже обеих ее рук. Я пригляделась. На шее Роксаны появились и другие пятна — неровные, синие и расцарапанные, словно она пыталась избавиться от зуда.

Наверное, Роксана почувствовала на себе мой изучающий взгляд и подняла на меня глаза, удивленно изогнув брови: что?

— Что? Ничего, — я постаралась ответить, не выдавая беспокойства. Было тихо, только смех Эда и девушек долетал из дома. Эда и девушек. Он был бы счастливее, если бы встречался с кем-то из них.

— Ты будешь рада, узнав, что я наконец-то проконсультировалась с врачом, — сказала она.

— Ты сделала это! Роксана, это же прекрасно, — обрадовалась я и тут же заткнулась, увидев ее лицо.

— В моей печени обнаружилась огромная неоперабельная «тень», которая оказалась раковой опухолью. Метастазы проникли в селезенку, диафрагму и легкие. Шесть месяцев — это все, что мне осталось.

«Приехали», — подумала я, делая глубокий вдох, как парашютист, собравшийся прыгать. Все мы находились в одном самолете, с мешками за спиной, и все прыгали один за другим: сначала мама с ее эмболией, потом мистер Бодли с асфиксией, а теперь еще и Роксана. Вот только что я делаю в этом самолете, если дико боюсь полетов и высоты?

— Они определили первичный очаг опухоли? — спросила я.

Роксана покачала головой.

— Они предполагают, что это печень, но клетки, взятые на биопсию… Как это называется, если врачи не могут сказать наверняка?

— Не дифференцированы?

— Именно.

«Все плохо, — подумала я. — Абсолютно все плохо. И кому какая разница, что Мэттью меня ненавидит, а Эд не хочет серьезных отношений? Роксана умирает. Но… мне нужно мыслить позитивно».

— Роксана, шесть месяцев — это среднее число.

— Я знаю. Некоторые живут меньше.

— Как насчет химиотерапии? — спросила я.

— Мне объяснили, что она не повлияет на продолжительность жизни. Химиотерапия положительно скажется на гистологии моей печени. А какого черта меня должно волновать, насколько хорошо будут выглядеть клетки моей печени на предметном стекле при аутопсии?

— Роксана, я знаю, что химиотерапия не действует на девяносто процентов людей, которые ее проходят. И все-таки это означает, что десять человек из сотни живут дольше шести месяцев! И ты можешь быть одной из этих десяти!

Она покачала головой.

— У меня проблемы с кармой. Я нарушила почти все заповеди.

— Ты не крала… — начала я.

— Я украла свою дочь, Холли! Я украла свою дочь только потому, что разозлилась на ее отца и не хотела, чтобы он радовался, глядя, как она растет. Я предавала. Я лгала.

— Но ты же никого не убила, — сказала я.

— Но я серьезно об этом подумывала, — ответила она, тихо вздохнув.

— Роксана, почему ты считаешь, что болезнь — это твоя вина? У всех нас проблемы с кармой!

— Не знаю. Я не знаю, — мрачно произнесла она. — Просто я уже давно чувствую себя нехорошо. — Она покачала головой и добавила: — И я не предполагала, что настолько больна. Но все это как-то связано. Честно говоря, я не очень удивилась, когда обнаружила истину.

Мне не нравилась мысль о том, что кто-то сам может спровоцировать у себя раковую опухоль. Иначе рак может оказаться у меня, у Бена, у папы, даже у Алисии…

— А раньше ты хоть когда-нибудь удивлялась? — спросила я, внезапно задумавшись над ее словами. Мне стало ясно, что талант медиума действительно не оставляет места для изумления — словно ты всегда знаешь, какой сюрприз тебе готовят на день рождения.

— Нет… Я… Нет, не могу сказать, что удивлялась, — медленно произнесла Роксана.

Я попробовала представить себе, что все те тысячи вещей, которые удивляли меня, превратились бы в рутину, если бы у меня был дар предвидения. Неужели места, о которых я только мечтала, стали бы для меня чем-то обычным и явным? Интересно, а рождение тоже можно было бы предсказать?

— А ты знала, что Ди будет похожа на тебя, прежде чем родила ее?

Роксана пожала плечами.

— Я знала, что она будет похожа на меня.

Я не могла представить себе, как можно ничему никогда не удивляться. Такое обделение эмоциями привело бы к обыденности и скуке, что у меня никогда не ассоциировалось с Роксаной. Со всей ее бесстрашной мудростью она должна была прожить невероятно интересную и насыщенную жизнь.

— Я еще никому не говорила, — призналась она. — И сказала тебе лишь потому, что ты и так знала диагноз.

— Понимаю.

Мы сидели рядом и молча смотрели в темное вечернее небо.

— Почему ты решила сходить к врачу? — поинтересовалась я.

— Бродила по магазинам, — мрачно ответила Роксана. — Притворялась, что ищу подарки на Рождество, а на самом деле подбирала себе одежду, чтобы встряхнуться. Женщина, которая явно переусердствовала с лаком для волос, подвела меня к прилавку с косметикой, сказав, что они раздают бесплатные очищающие средства. Звучало прекрасно, словно можно было сказать: «Очистите мою жизнь!» Я подошла к прилавку, взяла одно из карманных зеркал и внезапно увидела саму себя. До этого случая я не особо обращала внимание на свой внешний вид. Знаешь, как делают «портрет поколения», совмещая фото разных людей? Так вот, год назад у меня был мужчина, который говорил, что я похожа на голубоглазую Шер. И вот я увидела себя — этого упыря, что смотрел на меня из зеркала, — с морщинистой желтой кожей, желтыми глазами и ломкими волосами. Казалось, это был собирательный портрет Дьявола. И я настолько испугалась того, как изменилась за последний год и что могу быть больна, что уронила зеркало. И оно разлетелось на осколки.

— Роксана, это к семи годам несчастий, — сказала я.

— Я знаю. — Она кивнула, обнимая свои колени. — Если бы…

Глава 18

Спокойствие духа

В первую очередь следует научиться держать себя в руках. Даже при самых сложных обстоятельствах врач, на лице которого проявляется, пусть самое слабое, выражение недовольства или страха, может в любую минуту совершить непоправимую ошибку.

Сэр Вильям Ослер. Спокойствие духа

— Если бы мы участвовали в «Реанимации», у нас сейчас была бы вечеринка, — сказала я, закрывая карточку больного. — Мы бы ели хорошую еду и слушали забавную музыку. А может, среди нас появился бы ковбой со сломанным пальцем, который учил бы всех танцевать канкан. Мы бы не сидели здесь в пять часов вечера накануне Рождества.

— Ты что, шутишь? — Эд зажмурился, вбивая еще одну скрепку под потолок при помощи канцелярского пистолета. — Попади мы в шоу, тебе пришлось бы иметь дело с эпидемией оспы, аварией школьного автобуса и взрывом на аттракционах. И все это, заметь, произошло бы в Сочельник.

Он снял шапку и вытер ею вспотевшее лицо, как это обычно делают рабочие, которые ремонтируют железную крышу в жаркий день. Вот только шапка у Эда представляла собой красный колпачок с белым помпоном, а стоял он не на крыше, а на столе дежурной медсестры.

— По крайней мере, в ближайшие минуты эти украшения не отвалятся, — сказал он, рассматривая гирлянду из маленьких санта-клаусов и красных лент.

— Хорошая работа, — похвалила я, перегибаясь через верх стойки, чтобы стащить еще один имбирный пряник.

— Ты сегодня собираешься к Алисии? — спросил Эд, примеряясь, как бы поудобнее спрыгнуть со стола.

Я даже не успела предположить, что могли значить его слова, — неужели я не приглашала его еще три недели назад? — как задняя дверь отделения экстренной помощи с грохотом распахнулась и мы услышали крик. Повернувшись, я увидела медиков, которые везли каталку с молодой женщиной. Она визжала и плакала, и ее поведение для нашего тихого отделения казалось слишком оживленным.

— Что, черт возьми, происходит? — спросила я, отбрасывая пряник и быстро подбегая к ним. С первого, беглого, взгляда стало ясно, что женщина, к счастью, не попала в аварию и не стала первой жертвой эпидемии оспы — она просто была беременна.

Пока медики заталкивали каталку в дальний, отгороженный занавеской угол, я выяснила, что случилось: пациентке тридцать один год, схватки начались четыре часа спустя после того, как отошли воды, теперь они происходят каждые две минуты, и женщина жалуется на ректальное давление.

— Я принесу подкладное судно, — сказала Марианн.

— У меня будет ребенок, — закричала женщина, — прямо сейчас!

— Хорошо, только успокойтесь на секундочку, — попросила я, надевая перчатки с хорошо слышным щелчком и протягивая руку за смазкой. — Откиньтесь на спину и позвольте мне осмотреть шейку матки.

Женщину можно было назвать какой угодно, только не спокойной. Она извивалась от боли с такой силой, что сложно было даже раздвинуть ее ноги. Когда же мне удалось задрать юбку и протянуть руку под ткань, я все равно не смогла достать до шейки матки. Из вагины уже торчала голова младенца.

— Забудьте о подкладном судне, несите набор инструментов, — велела я. — Головка ребенка уже на выходе. Не тужьтесь пока, — предупредила я женщину, которая, скривившись от боли, тут же завопила так, что задрожали стекла.

Голова младенца выскочила наружу, замерев лицом вверх между ее ног. Выглядело это страшновато, словно явление синего зомби.

— Прекратите тужиться! — закричала я, безуспешно пытаясь размотать пуповину, которая обвилась вокруг шеи ребенка. Пуповина не поддавалась.

— Приведи Денверса, — сказала я Марианн. — Нет, дай мне кровоостанавливающий зажим и ножницы. И отсос. А потом приведи Денверса!

— Я приведу Денверса, — услышала я голос Эда откуда-то из-за моей спины.

Мое сердце колотилось со скоростью пулеметной очереди, руки дрожали от осознания того, что мне сейчас придется принимать решение. Как только я перережу пуповину — клац! — ребенок перестанет получать кислород и мне придется чертовски быстро вытащить его наружу. Но если его плечи застрянут, он определенно задохнется. Разрезав ножницами пуповину, я размотала ее, освободив шею ребенка, и пригнула его головку вниз. Он тут же выскользнул — сначала плечики, а в следующий момент и все тело. Ребенок свободен!

Я дрожала, удерживая посиневшего младенца между ногами его матери. Он не плакал. Он вообще не издавал ни звука.

Меня ослепила вспышка яркого света, когда я шагнула к закрытому кувезу, намереваясь положить младенца.

— Мальчик или девочка? — спросил новоявленный отец, держа у лица камеру, словно собрался из нее застрелиться, а не сделать несколько снимков.

— Это девочка. — Я поняла, что до сих пор этот вопрос волновал меня меньше всего. Трубочкой отсоса я очищала ноздри малышки, одновременно массируя суставом пальца ее грудную клетку. Я потянулась за кислородной маской, но тут услышала плач матери и сказала Марианн помассировать ей живот и вывести плаценту.

В тот момент, когда в комнату влетел мистер Денверс — белый халат, как всегда, плащом вился за его плечами, — ребенок издал первый звук, жалкий, словно кошачье мяуканье, но все же звук.

— Она… плачет? — спросила мать, на мгновение забыв о собственных слезах.

— Только что начала, — ответила я, снова используя отсос, чтобы избавить легкие младенца от мекония.

— Поздравляю! — воскликнул мистер Денверс, пожимая руки молодым родителям.

— Произошло удушение пуповиной, — пояснила я. — Мекониевая аспирация.

Денверс через мое плечо взглянул на новорожденную, которая уже порозовела и начала двигаться, и назвал ее «милой». Затем он вернулся к каталке и сказал родителям, что мы проведем неонатальный осмотр, после чего девочку поместят в педиатрическое отделение.

— Однако же я поздравляю вас. Ваша дочь выглядит превосходно!

— О, спасибо! Спасибо вам большое! — воскликнули родители почти хором.

— Молодец, — тихо сказал мне Денверс, прежде чем выйти из палаты.

Внезапно я поняла, что это была его первая похвала с момента моего приезда в Англию.

* * *

Выйдя из «Аквариума», я попыталась вымыть руки, но то и дело роняла мыло.

— Как хорошо, что это не ребенок, — пошутил Эд, поднимая в очередной раз вылетевший из рук брусок.

— Именно, — произнесла я, чувствуя себя такой слабой, что с удовольствием упала бы в обморок.

— Так ты все еще собираешься этим вечером ужинать с Алисией? — спросил Эд.

Я кивнула, пытаясь унять дрожь и дышать глубже. Я старалась уверить себя, что это не авария школьного автобуса и не эпидемия оспы, а всего лишь трудные роды. Но все ли в порядке с ребенком? Получал ли мозг новорожденной достаточно кислорода во время сложных моментов? Это выяснится лишь спустя некоторое время.

— Я могу немного опоздать. Алисия попросила меня привезти елку, — сообщил Эд.

Я подняла взгляд от своих намыленных ладоней.

— Привезти елку?

— Да. Я видел ее несколько дней назад на нашем выступлении. И она сказала, что у них еще нет елки.

— Алисия приходила на твое выступление? — спросила я, сжимая мыло, которое в очередной раз выскользнуло и улетело на пол. — Когда ты играл в Лондоне?

— Нет, это было в Эйлсбери, — со смешком ответил Эд, вновь нагибаясь за сбежавшим мылом. — В баре «Хобгоблин». Она приехала туда на поезде.

— Она явно ваша поклонница, — заметила я.

— Наверное. — Эд пожал плечами. — Эй, давай встретимся прямо у них? Не знаю, может, я опоздаю, но точно приду, поэтому предупреди их.

— Конечно, — озадаченно сказала я. Алисия целый час едет на поезде до Эйлсбери? А он покупает ей рождественскую елку?


Спустя два часа, согнувшись от пронзительного ветра, я пробиралась к дому Роксаны, идя через квартал, находящийся между станцией метро и Холловэй-роуд. Я хотела позвонить Мэттью и рассказать ему о новорожденной, о том, что я наконец-то все сделала правильно, но все еще неясно, будет ли малышка здорова. Однако мы не говорили с ним со Дня благодарения, и, скорее всего, он просто бросит трубку, услышав мой голос. Начались какие-то непонятные осадки, и я закрыла лицо руками, пытаясь определить, что же это может быть. Это не было похоже на дождь или снег и напоминало крупу, мелкую и плотную, которая больно била по коже.

Одетая в длинное черное платье, украшенное красными орхидеями, Роксана открыла дверь дома номер 55 по Лоррейн-авеню. В руках она держала бокал с чем-то явно алкогольным. В гостиной и кухне было темно, да и дверь за мной она закрыла подозрительно тихо. Никаких признаков приближающегося Рождества я не заметила, был только оставшийся за спиной непонятный то ли дождь, то ли снег. Кожа Роксаны с прошлого раза пожелтела еще больше. Будучи врачом, я должна была нести за нее определенную ответственность, но можно ли повлиять на Роксану? Если Роксана хочет уничтожить свою и без того отказавшую печень, то я слишком устала, чтобы изображать ворчливую совесть.

— А где все? — спросила я. — Можно включить свет?

— Где все? — с нескрываемым раздражением повторила хозяйка дома. — Прекрасный вопрос. Алисия заканчивает рождественский шопинг. Ди с Винсентом Оорспронгом уехали обратно в Нидерланды.

— Что?

— Прежде чем пускаться в объяснения, давай я налью тебе скотча.

— Ладно.

Она достала из буфета хрустальный бокал, наполнила его льдом из морозилки и объяснила, что ее дочь помирилась с Винсентом.

— Ди сказала, что он приехал в город и хочет жениться на ней. Похоже, они сбежали. Может, к этому времени их уже нет в стране.

— Она так и сказала: «Мы собираемся сбежать?»

— Она заявила мне, что хочет встретиться с ним и поговорить. — Роксана протянула мне бокал и добавила: — А под ее кроватью я нашла свадебный каталог.

— Роксана, люди не сбегают в больших и неудобных свадебных платьях. Винсент, очевидно, вернулся, чтобы попытаться уговорить ее. А Ди волнует сама идея свадьбы.

— Нет! Только не с ним! Не с этим ничтожеством! Ведь он даже не разговаривал с ней с тех пор, как она забеременела! Оорспронг — обычный неудачник! А Ди этого не понимает. Добавь воды, — посоветовала Роксана, когда я закашлялась, сделав глоток скотча.

— Но с чего ты взяла, что Ди собралась уехать в Голландию? — с трудом выдавила я. — Она собрала вещи?

Роксана молча смотрела, как я доливаю в свой бокал воду из-под крана. Потом она прикоснулась пальцем к губам, показала на меня и внезапно выскочила из кухни — должно быть, в комнату Ди, за новыми доказательствами побега. Я осталась стоять возле стойки, потягивая свой разбавленный водой скотч и глядя, как отражается в темном оконном стекле электрическая лампа. Я думала о новорожденной девочке, вспоминала о Мэттью. Господи, прошу тебя, пусть с ней все будет хорошо. Пусть она будет здоровой. И пусть Мэттью простит меня.

— Ни фига себе мороз на улице! — завопила вошедшая в дом Алисия и от души хлопнула входной дверью. — А можно как-нибудь поскорее уничтожить озоновый слой?

Я смотрела, как она подходит ко мне, и представила поезд, мчащийся в Эйлсбери, бар «Хобгоблин» и ее, приехавшую на встречу с Эдом.

— Что происходит? — спросила Алисия, ударом по кнопке включая в кухне верхний свет. — Ты что, с ума сошла — пьешь чай со льдом, когда такая холодина?

— О нет, это виски, то есть скотч.

— А кто-нибудь думал готовить? И где Ди?

— Винсент Оорспронг вернулся в город.

— Винсент Маленький Член?

— Ее рюкзак исчез! — закричала из другой комнаты Роксана. — И кое-что из одежды, красный свитер и зеленые вельветовые…

— Она могла надеть их, — вставила я и объяснила Алисии: — Роксана считает, что Ди и Винсент сбежали.

— И что теперь с рождественским ужином? — спросила Алисия, принимаясь обыскивать полки и холодильник. — Я не умею готовить!

«Она просто невероятна, — подумала я. — Бабушка была права: Бену без нее лучше».

— Я слышала, ты попросила Эда купить елку, — сказала я, скрещивая руки на груди. — Когда это было?

— Что? А, на прошлой неделе. Он сказал, что ты пригласила его к нам на ужин, и я решила попросить об услуге… Может, что-то тут разморозить? — спросила Алисия, открывая морозилку. — Как насчет этого милого окорока?

— А где ты встретилась с Эдом, когда попросила его привезти елку? — продолжала расспрашивать я.

Алисия повернулась и непонимающе уставилась на меня, потом ее глаза начали расширяться.

— Да что с тобой такое? Может, ты думаешь, что у нас было свидание? — поняла она наконец.

— Ну а зачем тогда ты целый час ехала на поезде? Чтобы послушать заурядную рок-группу?

— Господи, Холли, да я изнывала от скуки и решила, что лучше отправиться в бар, где я хоть кого-то знаю, чем напиваться в одиночестве! — воскликнула она и добавила: — В отличие от некоторых — не буду показывать пальцем — любителей скотча. Эд — милый парень. Я бы сказала, он классный парень. Но он меня не интересует.

Я не ответила, просто нахмурила брови, скорчив гримасу: «Ага, так я тебе и поверила».

— Он действительно мне не нужен, — тихо произнесла Алисия. — Мне нужен только Бен.

— И что это должно означать? — с подчеркнутой иронией спросила я. — Ты все еще любишь моего брата?

— Я всегда его любила. Просто я думала, что нам необходим перерыв. — Она пожала плечами. — Я звонила Бену несколько раз, но ни разу не застала его дома.

Алисия говорила настолько искренне, что я ничего не могла с собой поделать. Я поверила ей.

— Он тоже по тебе скучает, — неохотно сказала я.

— Бен сам тебе в этом признался?

— Я знаю брата, — ответила я. — Ему необязательно произносить это вслух.

Похоже, Алисия обдумывала услышанное, пока из другой комнаты доносилось хлопанье открывающихся и закрывающихся шкафов, а затем шум и грохот из кладовой.

— Я бы никогда с тобой так не поступила, — после небольшой паузы сказала Алисия, и мои брови поползли на лоб. Помолчав, она добавила: — Я бы не стала крутить с твоим парнем.

— Он не мой парень, — вздохнула я, глядя в пол. Я понятия не имею, что я с ним делаю. Вот только мне трудно смириться с мыслью, что мы вдруг не сможем проводить все ночи в одной постели.

— Да кто бы он ни был. Я все равно не стала бы крутить с парнем, который тебе нравится. Понятно? — на этот раз Алисия говорила немного громче. — Господи, я думала, что ты давно все поняла. За кого ты меня принимаешь?

Я подняла на нее глаза.

— Какая тебе разница?

— Потому что ты… ну, ты знаешь… Моя лучшая… — Алисия запнулась, — сестра Фоссиль.


Алисия и Роксана решили связаться с Ди по мобильному телефону, я же тем временем смотрела в окно на проезжающую мимо дома машину. Она скользила и визжала тормозами на обледеневшей дороге. До тех пор пока ее фары не скрылись из виду, я не могла спокойно вздохнуть. У меня было странное предчувствие, что сегодня ночью произойдет что-то необычное.

— Дозвонилась! — крикнула из комнаты Алисия, и в этот момент в дом вошла Ди, нагруженная несколькими пакетами с едой. Исчезновение ее зеленых вельветовых брюк и красного свитера объяснялось просто — она их надела.

— О-о-о… Мне звонят! Кто-нибудь, помогите с сумками… Может, кто-то… — бормотала Ди.

Я смотрела, как она спиной пытается захлопнуть дверь, которая открывалась под напором ветра и снежной крупы, и удивлялась тому, как ей удалось справиться со своей ношей в метро. К счастью, Ди крепко держала Макса, который заснул на ее левом бедре.

— Ди! Ты вернулась! — воскликнула я.

— Ага. Может, кто-нибудь?.. — Пластиковая бутылочка с молоком упала на коврик у двери, но, слава богу, крышка не отскочила.

— Что ты сказала Винсенту Оорспронгу? — строго спросила Роксана.

Ди так удивилась, что даже забыла о звонящем мобильнике, который держала в руке.

— Сказала ему, что он идиот, — просто ответила она, потом открыла свой складной телефон. — Алло?

— Это я, — голос Алисии был прекрасно слышен из другой комнаты. — Что у нас на ужин?


Мы собрались в кухне и наблюдали за Ди, возившейся с основным блюдом предстоящего рождественского ужина — домашней пиццей. Замешивая тесто, она рассказывала нам, как прошла встреча: вино к обеду, цыпленок с базиликом в томатном соусе… За все платил Винсент. Поскольку свободных столиков в ресторанчике не оказалось, они сидели на открытой веранде и ели, клацая от холода зубами. Винсент приехал без кольца с бриллиантом, хотя, учитывая, как он себя вел, ему следовало бы позаботиться об этом в первую очередь. «Он слишком переживал из-за таможенной пошлины, чтобы везти кольцо через аэропорт в Англию», — пояснила Ди. Между тем он не забыл привезти одежду для Макса, которая, правда, подошла бы новорожденному, но никак не шестимесячному ребенку. Винсент очень заинтересовался сыном, особенно когда рассмотрел, что у них одинаковые пухлые щеки и белые волосы. Он даже накормил Макса кусочком курицы, который выпал из сэндвича, испачкав ему рубашку, — это было первое знакомство Макса с мясной едой. Винсент сказал, что теперь он работает на старом месте Ди — в кофейне под «Скай Фиш» — и может сэкономить немало денег, поскольку вся та марихуана, которую он раньше покупал, достается ему бесплатно. К тому же Винсент нашел более дешевую квартиру на улице красных фонарей и впервые в жизни не зависит от отца в финансовом отношении. Поэтому, если Ди решит вернуться в Нидерланды этим вечером, они — Винсент, Ди и ребенок — смогут жить в собственной квартире, как настоящая семья… Но для начала ему нужно будет избавиться от Стефани.

— Стефани? — повторила Роксана. — Сестра Гая?

Ди не поднимала глаз от разделочной доски, на которой она разминала тесто; у нее были аккуратные пальцы, такие же сильные, как и ее голос.

— Она самая. Винсент живет с младшей сестрой Гая. Романтичное сожительство, — добавила она, пробуя тесто на эластичность и берясь за скалку.

— У Стефани невероятно неправильный прикус, — произнесла Роксана с такой злобой, что я возблагодарила небо за свое детское мучение с брекетами.

— Стефани все про меня знает, — продолжила Ди. — И она собирается съехать с квартиры, как только я приеду в страну. Винсент и Стефани вместе решили, что это будет для нас прекрасным выходом — просто попытаться стать семьей. Стефани даже вызвалась присматривать за Максом, что, по мнению Винсента, является героическим поступком.

Роксана хрустнула пальцами и покачала головой, но я была рада, что она не пытается завести обычный разговор о чокнутых нацистах.

— Однако это еще не самая неприятная часть нашего обеда, — сказала Ди, выкладывая тесто на смазанный оливковым маслом противень. — Самое ужасное началось после того, как Винсент спросил, может ли он легально поменять имя ребенка. Никто из семьи Оорспронгов не согласен с именем Максимилиан, и даже Стефани заявила, что это плохое имя, поэтому после семи месяцев пребывания в Голландии его можно будет перекрестить в Хеберта. Хеберт Оорспронг.

— Сукин сын! — воскликнула Алисия.

— Именно тогда я ему и сказала, что Максимилиан останется Максимилианом, мало того, он останется в Англии, со мной. Я заявила Винсенту, что он идиот и не заслуживает того, чтобы общаться с Максом. После этого я сказала, что мы удаляемся, поскольку нам еще нужно пройтись по магазинам перед Рождеством. — Ди намочила водой бумажное полотенце и выжала его. — Я встала и зашагала прочь, а Винсент кричал мне вслед. Он кричал, чтобы я остановилась или хотя бы подождала. Но я прижала к себе Макса и просто постаралась как можно скорее уйти оттуда.

Ди взмахнула полотенцем, словно белым флагом поражения, и накрыла им тесто.

— Ох, милая, — пробормотала Роксана. Ди начала всхлипывать, и Алисия, за неимением салфетки и платка, предложила ей другое бумажное полотенце. Я старалась не смотреть на Ди, но не могла отвести от нее глаз — она вытирала испачканные в муке руки, вместо того чтобы промокнуть лицо, — и чувствовала, что заглядываю в ее открытую душу. В это мгновение я вдруг поняла, что смотрю на свое собственное отражение. Входная дверь хлопнула, и по дому пронесся ветер.

— Готовьте место для елки! — услышали мы голос Эда.

Ди выпрямилась, сделав глубокий вдох.

— Давайте, убирайте ковер! Быстрее! Быстрее! — командовал он, втаскивая на середину комнаты полутораметровую елку. Ее нижние ветки, чтобы не цепляться, были подвязаны веревкой.

Я оказалась единственной, кто отреагировал достаточно быстро, и принялась сдвигать мебель. Алисия обошла стол и сказала: «Давай я помогу», но замерла, услышав слова Ди:

— Проблема в том, что Винсент не собирается возвращаться без Макса. Он угрожал, что явится к нам с полицией и что не успокоится, пока не найдет способ забрать малыша в Амстердам.

— Он не сможет этого сделать Макс — гражданин Англии. Это не так просто, — сказала Роксана.

— Что случилось, леди? — поинтересовался Эд, опуская покрытую снежной крупой елку, и внимательно посмотрел на нас.

— Приехал отец Макса, он хочет забрать своего сына, — объяснила Алисия.

— И поменять мальчику имя, — добавила я.

— А Ди послала его на фиг, — вставила Алисия.

— Никто нас никуда не заберет, правда, Мистер Очаровашка? — Эд подошел к малышу, сидящему у Ди на руках. Макс, одетый в красный комбинезончик, улыбался и болтал ножками, протягивая руки к Эду.

— Я чувствую себя полной дурой, — всхлипнула Ди, все еще обнимая сына. — Не могу поверить, что до последнего надеялась на лучшее. Мне казалось, что Винсент изменится ради меня. Наверное, я просто мечтала о нормальной жизни.

— О чем ты говоришь? Ты и так нормально живешь. У тебя есть Макс, — сказала Алисия. — Кому яичного коктейля? — спросила она, помахивая бутылкой рома, с которым собиралась смешивать яйца.

По скептическому выражению, застывшему на лице Ди, было видно, что это явно не тот ответ, которого она ждала, поэтому я предложила:

— Я могу присматривать за Максом в свободное время.

— Я тоже, — сказал Эд.

Ди крепче прижала к себе мальчика.

— О нет, я люблю Макса. Я люблю его. И я кормлю ребенка грудью, так что его нельзя оставлять на вас. Да я и не хочу. — Она вздохнула. — Я не знаю, что мне делать. Я думала, что, когда рожу ребенка, сразу станет ясно, как мне дальше жить.

Слова Ди напомнили мне о маме, о том, что, родившись, мы должны были заполнить некоторую пустоту в ее жизни. Неужели нас оказалось недостаточно? И что случилось с ней, окончившей старшую школу в шестнадцать, а колледж в девятнадцать? Почему она не могла понять, что не все в этом мире принадлежит ей одной?

— Мудрая женщина из Мантинеи сказала бы, что нам нужно стремиться забеременеть душой, — серьезно произнесла Ди. — Мне всегда нравилось это выражение. По-настоящему творческие, талантливые, мудрые люди обладают беременной душой, поэтому им не нужно рожать детей лишь для того, чтобы продолжить себя в вечности. Они полны и без этого.

— Мне бы хотелось обладать беременной душой, — откликнулась я и, взглянув на Ди, поняла, что она смотрит на меня с благодарностью. Но это выражение на ее лице исчезло, как только снаружи раздался звук приближающегося автомобиля, мотор которого заглох прямо у нашего дома. Она вздрогнула.

— Ребята, вы кого-нибудь ждете? — спросила я, подходя к окну.

Роксана вмиг оказалась за моей спиной.

— Это Винсент! — воскликнула она. — Закройте дверь!

— Он один? — спросила Ди, прижимая голову Макса к своей груди.

— Хотите, я пойду и выкину его? — предложил Эд.

— Эй, подождите минутку. Кажется, кто-то говорил мне, что Винсент довольно мелкий, — сказала я. — А этот парень высокий.

Незнакомец во дворе помахал рукой, здороваясь. Должно быть, он увидел, как мы сг