Book: Коматоз. Рассказы



Коматоз. Рассказы

КОМАТОЗ

- Глянь-ка, Сашка, что-то не так на этом хуторе. – Крутанулся на своем коньке возле

замершего с биноклем у глаз Коновалова взводный Попилуха.

Коновалову горный аул тоже не нравился: не то что людей – собак не было видно. Но и

следов налета, пожара не отмечалось. А то, что народ тут еще недавно был, комэск не

сомневался. Он сам пару недель назад приказал оставить здесь одиннадцать бойцов, среди

которых лекарь Титыч с милосердной сестрой Наташей, да двое некрепких казаков для

охраны, а остальные – раненые товарищи. Большей же охраны Коновалов выделить не

мог, так как последний раз эскадрон пополнялся до штатных 174 сабель перед

переброской в Среднюю Азию. А с тех пор уж сколько геройствуют кубанские казаки в

вихре гражданской войны, то настигая, то улепетывая, и при этом теряя дорогих

товарищей.

- Да, что-то больно тихо. Слышь, Гришка, бери своих, да беги, глянь!

- Первый взвод! За мной, рысью! – пропел Попилуха, и те, кого он назвал взводом,

яростно взбодрили притомившихся коней.

Коновалов проводил взглядом полтора десятка всадников, вздохнул и, было собравшись

плюнуть, лишь поелозил пересохшим языком по обломкам зубов. Да пропади ж ты

вконец!

- Садык, давай за ними, переведешь, коли что… Эскадрон, в цепь! Пулеметы на гребень!

Да чтоб не выскакивать на яр, бисовы дети!

Солнце выжигало из цепи остатки влаги. Степные коньки сатанели от вынужденного

безделья. Казаки, тихо матерясь, следили за эскадронным. Всё может случиться: брызнет

свинцовой сечкой, и опять завертится кровавая «орел-решка».

- Слышишь, командир, в ауле воют! Идут… Наши кого-то гонят.

От аула приближались люди, которых нагайками гнали бойцы Попилухи.

- Это что они? Стариков гонят? – вытягивался в стременах глазастый Матвей Румянцев. –

Точно стариков. С какими-то арбузами…

Летящий галопом Гришка кричал с привизгом:

- Зарезали! Заре-езали-и, суки!

Ворвался в пенном бешенстве и заорал, раззявливая в крике и мате заросший рот:

- Зарезали, Сашка! Всех наших покончили, что баранов! И Наташку тоже, сволота!

Без команды казачья цепь вывалила на взгорок. У подножья склона пали старики, вытянув

перед собой на окровавленных руках одиннадцать голов. И крайний, в драном долгополом

халате, держал Наташкину голову с всколоченными волосами.

- Их-ху мать! Попилуха, секи! Всех бородатых – в расход!

- Командир, стой! Я скажу, скажу я, дай! – рвался к Коновалову Садык.

2

- Давай быстрей, кто это – бандиты? Кто резал? Шибче, Садык, душу выну!

- Командир! Старики-дехкане. Темные люди, они всего боялись. Ты ушел, аскеров с бабой

бросил, людей у тебя мало. Они боялись… Придут басмачи – всех кончать станут…

- Не тяни, Садык! Кто резал?

- Да сами они, сами! Боялись, командир. Темные люди, черные от горя люди. Молят: их

убить – аул не трогать. Они резали. Темные. Щади, командир!

- Я их… щади? – зашелся гусиным шипом Коновалов. – А они… как баранов? Наташу –

как барашка? За ноздри цепляли, божьи старцы? Рубай к чертям, Гришка! Всех зараз – в

расход!

Деды, съежившись под грязными халатами, спинами приняли удары низко свесившихся

казаков. Лишь двое в центре успели на миг поднять головы – и тут же скорчились,

выдавливая красную жижу на острые седые бороды.

Казаки сгрудились у трупов. Обмазанные кровью и грязью головы лежали как попало,

обмотанные серыми тряпками бинтов. Сквозь спутанные длинные пряди волос Натальи

черным проемом зиял искаженный, разверстый в муке рот.

От аула, о чем-то стеная, шла толпа. Запинаясь и падая, снова вставая, исходя единым

воем, надвигались женщины, дети и немногие мужчины в таком же рванье, что и те –

одиннадцать лежащих.

- Командир, не надо так, - зачастил Садык, с ужасом глядя на подсыхающее и

вытягивающееся лицо Коновалова. – Пощади, они темные люди. Люди они!..

- Люди, говоришь? – тихо бормотал Коновалов, вытягивая деревенеющей рукой клинок. –

Они… люди?

- Эскадрон! – заорал, дурея знакомым нетерпением. – Шашки вон! Секи их, казаки, всех

секи! – И встал в стременах, посылая коня в галоп, мертво сжав эфес опущенной до

времени шашки. Сзади топотом, визгом, свистом накатывала казачья лава.

Толпа остановилась, шарахнулась назад, стала распадаться в бока, вой перешел в

истошный крик. В этом крике слабо татакнули сзади пулеметы, сгребая в единую кучу

людское стадо. И смолкли.

Теперь пришло время резни.

…Еще хлопали отдельные выстрелы и нехотя поднимались в разных местах аула редкие

дымы, как наступило отупляющее отрезвление.

Обмякший, сгорбившийся Коновалов замер в седле. В повисшей руке – судорожно сжатая

стальная полоска с алыми потеками. На резкий визг и хлопнувший сзади выстрел он

обернулся не сразу. Тяжело перевел взгляд с корчившегося в пыли Садыка на Попилуху,

толкающего в кобуру наган.

- Ты чего, Гриша?

- А зарубить тебя хотел. Я и снизил.

- Ну и пускай бы.

- Брось, не вянь, Сашка! Давай, командуй, чего дальше.

- Дальше? – длинным, сдвоенным вздохом Коновалов протолкнул холодный комок в

груди. – Собирай эскадрон – уходим. Наших товарищей схороним по дороге.

3

Далеко, в стороне сгоревшего аула, коротко взрыднула собака. Вокруг трех небольших

костров, кто на корточках, кто влежку, расположились казаки. В центральном пятне

освещенные со всех сторон стояли Коновалов и Попилуха.

- Товарищи красноармейцы! – Коновалов обвел взглядом людское кольцо. – Я тут уже

слышал недовольство. Хорошо ли, плохо ли мы сделали – не о том суд. Они наших

товарищей порешили… А я хочу попытать, кто как мыслит дальше идти? Можно в

дивизию вернуться и честно все доложить. Только по совести ли там все будет? Я ведь за

себя не боюсь – вам ведомо…

- Да что там! Вон оно – Семиречье-то, рядом! Тоже ведь наши, - взвился чей-то голос в

темноте, и Коновалов про себя отметил, что это наверняка кто-то из новороссийских

«красно-зеленых».

К свету выступил тридцатилетний казак:

- Я вот думаю, неслед нам бегать, хвосты поджавши, как псам шкодливым. Поставили нас

биться с бандитами – и будем! А в полк донесение составить.

- Ясно. – Коновалов медленно, по-волчьи оборачивался в световом кругу. – Казаки, нет

нам дороги домой. Но в Семиречье или к китайцам не пойдем. Я вот что предлагаю. В

Верном слышал на митинге, что там, за горами, есть огромная страна – Индия, в которой

народ нещадно угнетается ихними эксплуататорами. И я думаю, что если мы им поможем

справиться с их паразитами, то через возгорание мировой революции, когда наступит

полная свобода, мы, может, и к родной Кубани прибьемся.

Казаки загомонили разом: «Добро… Ладно… Нехай так…» И только некоторые из

пожилых озадаченно качали головами.

Утром, скупо оделив патронами и харчами девятерых казаков, пожелавших вернуться в

полк, а также передав с ними раненых и донесение о единодушном решении бойцов

поднять знамя революции в Индии, Коновалов повел эскадрон на юг.

© Полина Любомудрова

4

А К К О Р Д Ы

В ее жизни всегда царил какой-то беспорядок дней, состоящих сплошь из

невероятных событий и приключений, и всякий раз, когда она заговаривала о своем житье-

бытье, возникало чувство необыденности, заставлявшее и восхищаться ее лихой жизнью,

и ужасаться.

Лилькина мать, рассудительная женщина с низким, хриплым голосом и мужской

основательностью в делах, окончила в свое время шесть классов и устроилась в заводскую

охрану, зарабатывая мало, не бывая дома по двое суток из каждых трех. Отца Лилька не

видела неделями – он работал проводником, подолгу находился в разъездах, а когда после

очередного рейса оказывался дома, пил так, что начинал путать явь со сном, сон с

похмельем. Все становилось для него равно непостижимо и сумрачно.. Один из таких

наездов и стал для него последним. Ушел он тихо, но многое изменилось после его

смерти.

«Он долго лежал у нас в прихожей. Мать накрыла отца одеялом, чтобы мы не

видели его красного распухшего лица и темной полосы на шее. Через два дня его увезли.

Это случилось осенью, в самом ее конце, только-только выпал снег. Мать и я поехали в

морг, но мне и минуты не выдержать было там. Я осталась у входа. Стою, темно уже,

снег этот валит… И еще лица – неясные, как в аквариуме: не поверишь, впервые

страшно стало»

После смерти отца мать стала выпивать. Нечасто, понимая, что четверых

ребятишек надо накормить, одеть, надо дать образование. Иногда ее словно

обволакивало что-то, она замолкала, исчезала на несколько дней. Появлялась обычно по

утрам без пальто, без шапки, в чужой обуви, злая на всех и вся.

А ровно через год, когда Лильке исполнилось пятнадцать, поздно вечером в квартиру

ввалился один из дворовых пацанов и , пошатываясь и бесцельно поводя глазами вдоль

стен, выдохнул: «Там, за сараями ваш Витька…»

Виктор, который больше других походил на отца и характером, и

внешностью, и даже интонацией, учился в ПТУ, получал специальность автослесаря. Он

и жил там, в общежитии, появляясь дома лишь по выходным. Витьку ждали, и еще

издалека было видно, как он вышагивает по переулку в темно-синем форменном костюме,

в фуражке, сдвинутой на затылок. Непостижимо, какие романтичные идеи порой

возникали в его голове: то собирал и вел всех на ночную рыбалку, то ведрами покупал квас

и выставлял их, ведра, во дворе на скамью, чтобы любой мог напиться. Он приводил

домой бродячих собак, а однажды привел слепого увальня сенбернара. Долго возился с

ним, выхаживал, но недоглядел – пропал пес.

У могилы брата Лилька в первый раз закурила – сигарету предложили подруги, а когда

вернулись с кладбища, Лилька впервые напилась. Мать, впуская ее ночью в квартиру,

ничего не сказала, а сама исчезла на неделю…

Прошло несколько месяцев. Неожиданно мать списалась с человеком, отбывающим

недолгий срок около поселка Буровое и вскоре засобиралась к нему на поселение.

Уволилась с работы, оставила двух младших ребятишек у матери мужа и с Лилькой, и со

всем скарбом поехала.


Все возвращается на круги своя, и Лилька, пропьянствовав месяц на Буровом (так, что

несколько раз попадала в реанимацию), вернулась в свой городок. Одно время жила у

старшей сестры в крошечной общежитской комнатенке. Когда все – Лилька, сестра, ее

муж и двое детей – укладывались на ночь, на полу некуда было поставить ногу.

5

Устроилась работать, но лишь номинально, и хорошо, если появлялась на заводе дважды в

неделю.

В конце зимы Лилька перебралась из общежития на прежнюю квартиру. Мебели здесь

почти не осталось, газ был отключен. С трудом раздобыла старенькую электрическую

плитку, но пользовалась ею очень редко. Кое-как соорудила себе постель. Сняла с петель

комнатную дверь, подложила под каждый ее угол по кирпичу, поверх набросала тряпья.

Днем Лилька отсыпалась здесь, а ночью с толпой друзей шаталась по городку. Подъезды,

бесхозные зимой дачи, подвалы, вокзал, детприемник стали для нее привычны так же, как

узда для коня.

Утром, еще в сумерках, она возвращалась домой. Небольшого роста, в фуфайке, с

вечным духом бражки, похожая на паренька, Лилька забиралась в квартиру через форточку

(дверь была намертво заколочена) и, не раздеваясь и не включая света, садилась за

пианино _ единственное, что осталось после отъезда матери. Играла Лилька всегда

негромко, чтобы не перебудить соседей. Песни подбирались сами собой: тихие, с быстрым

ритмом, редко – разудалые, с надрывом. Странно, но порой мелодия складывалась всего из

нескольких аккордов, и от этого становилась сочнее и динамичнее.

«Мать приучала нас к музыке, едва мы начинали ходить. Она и танцевать нас учила.

Поставит всех на стол, включит проигрыватель, и мы танцуем. Еще толком не

понимали ничего, а музыку уже душой чувствовали. Иногда, в самый разгар наших плясок,

заваливался пьяный отец, тоже начинал скакать по комнате, кричать чего-то. Стол

ходуном ходит, мы на нем болтаемся, как у козы вымя, а на пол спуститься не можем –

высоко».

Выкурив сигарету, чтобы успокоить голодный желудок, Лилька засыпала, а вечером

вновь к друзьям, на улицу. И летели замки со взломанных киосков, исчезали с веревок

вещи, сохнувшие во дворе, падали в снег сверстники, сбитые с ног из-за припрятанной

мелочи, отмеряли километры по ночным дорогам угнанные машины и мотоциклы…

В эти же дни Лилька изобрела способ одеваться прилично и разнообразно, почти

не имея одежды. Заключался он в следующем: у одной хорошей знакомой выпрашивалось

на несколько дней платье, взамен оставлялась юбка, добытая также, но у другой хорошей

знакомой. Никто не был обижен. Этот способ оправдывался еще и тем, что в результате

возник некий неформальный фонд: обменивались юбки, шарфы, галстуки, куртки – все,

что было возможным. Это практиковалось во многих местах и до Лильки, но она пошла

дальше – на основе этого обменного фонда образовалась община, или клан. Уже трудно

было определить владельца, сказать, кому что принадлежит.

«Понимаешь, у меня характер такой: своего мне никогда не жалко, все отдам, как

говорится, до последней рубашки. Но если у меня нет того, что есть у других, мне

обидно, и я готова убить, лишь бы отобрать.»

Чтобы наесться, Лильке достаточно было зайти к любому из друзей и распахнуть

холодильник. Иногда она ездила на вокзал, в деповскую столовую. Здесь за полтинник

кормили первым, вторым и третьим, причем невозможно было догадаться, из чего все это

было приготовлено. Даже был случай, когда мешая в тарелке густую горошницу,

подумала: «А завтра, наверное, будет гороховый суп. Разбавят остатки кипятком - и

готово.» Может быть, совпадение, но на другой день на первое был подан гороховый суп.

Время от времени, напившись, Лилька попадала в отделение милиции – «в клоповник»,

как говорила она. Там очень скоро трезвела (отчасти стараниями дежурного лейтенанта,

который выплескивал на Лильку всю воду из казенного графина) и затевала

импровизированные концерты, напевая и вытанцовывая вдоль высокого деревянного

барьера что-то отдаленно напоминающее джигу. Едва она замолкала, как из общей камеры

начинали колотить в дверь и кричать: «Пой еще, давай! Чтоб душа развернулась, а потом

опять свернулась!» Под утро Лильку обычно отпускали. Редко звонили в общежитие

сестре. Та прибегала, думая только об одном – чтобы дело оказалось неподсудным.

6

Вышло так, что осенью надо было ехать в Буровое. От матери давно не было вестей, и

Лилька собиралась уже уезжать, как внезапно пришла повестка из районного суда…

Суд, состоявшийся в сентябре, приговорил Богданову Лилию Владимировну к двум

годам лишения свободы в колонии общего режима, но исполнение приговора было

отсрочено. Следователь Звонарев, который вел дело, сказал после заседания: «Ох, Лилька,

сядешь ты когда-нибудь…. Или пристукнут тебя в темном углу».

Выйдя из здания суда, она долго кружила по улицам, пока не забрела на стройку. До

вечера сидела на бетонных плитах, сквозь щели в которых пробивались ржавые иглы

безжизненного городского сорняка, сидела ни о чем не думая. Потом съездила к бабушке,

та последнее время не вставала с постели, заходясь в астматическом кашле; забрала у нее

младших ребятишек, привезла домой. На следующий день принялась за ремонт в

квартире.

Вскоре пришло письмо от матери. Стали ждать ее возвращения.

П О С Л Е С Л О В И Е

Лилька сидит за пианино и сквозь зубы, сжимающие сигарету, что-то негромко

напевает.

-Лилька, сколько тебе лет?

-Шестнадцать, а что?

-Нет, ничего…Пой.

Я не знаю, где Лилька сейчас, что с ней. Не буду гадать, но верю, что она не

растеряется, не потеряется в этой жизни- не такой человек. Выдержит! Именно поэтому я

не называю настоящую фамилию своей героини.

1989 г, г.Мурманск.


© Полина Любомудрова

7

Коматоз. Рассказы

Духовное следствие

“Страх перед живыми” поддерживается государством,

а “страх перед мертвыми” — церковью.

Г. Спенсер.

Последний настоятель церкви Нижне-Туринского завода, Александр Иванович Адрианов,

родился в 1858 году.

В 1882 г. он закончил Пермскую семинарию и до 1894 года учительствовал. Сразу по

окончании семинарии был направлен учителем в село Усть-Гаревское, под Пермью, а в

1886 году стал заведующим Нижнетуринского училища. В этом же году в училище

поступила учительницей моя двоюродная прабабушка Александра Васильевна

Любомудрова. Вскоре они поженились, родили в браке троих детей.

Александр Иванович Адрианов был первым заведующим и учителем Нижнетуринского



двухклассного училища. Размещалось училище в двух зданиях, классы были оборудованы

четырехместными партами. Главные уроки – церковные, дети также обучались здесь

чтению, письму, счету, рукоделию. Применялись к детям телесные наказания за

ослушание и плохое прилежание. Учителя получали за работу ежемесячно 34 рубля.

Почетным блюстителем училища был купец 2-й гильдии Яков Васильевич Швецов.

8

Коматоз. Рассказы

6 января 1894 года «новопоставленный» диакон А.Адрианов был рукоположен во

священники Трех-Святительской церкви на место помощника настоятеля. А с 1896 года

назначен настоятелем Трех-Святительской церкви, в должности которого и состоял около

22 лет, вплоть до своего ареста большевиками в ноябре 1918 года.


Мне представляется, что Александр Адрианов был аполитичным человеком, но, что

называется, радетельным. Еще 25-30 лет назад многие жители Нижней Туры помнили и

рассказывали, как малышами были в буквальном смысле «приведены за ручку с улицы и

усажены за парту» лично о. Александром.

Постоянный член Совета попечения о народном образовании, о. Александр занимал еще и

должность духовного следователя округа. Кто такой духовный следователь? Это всегда

человек умный и сведущий. Когда корни происшествия уходили в недра самой

монастырской или церковной жизни, духовный следователь, с одной стороны, не

связанный формальностями общегражданского следственного процесса, а с другой

стороны, хорошо знающий все винтики церковного механизма, понимающий все нюансы

этого быта, наконец, имеющий неофициальные ходы к раскрытию правды, мог

совершеннее проследить некоторые доступные ему нити преступления, правильнее

представить картину события.

«За ревностное служение» о. Александр имел многочисленные награды: благословение,

набедренник, скуфья, камилавка, наперсный крест Св. Синода, орден св. Анны 3 степени.


9

В семейном архиве сохранились письма моего прадеда Павла Васильевича Любомудрова.

В октябре 1910 года он, будучи военным врачом и специалистом по внутренним болезням,

был командирован в Маньчжурию на подавление эпидемии чумы. Путешествовал он

поездом из Петербурга, в пути писал на почтовых открытках весточки семье, жене и

детям. Встрече с семейством Адриановых Павел Васильевич уделил много внимания в

этих записках, ведь Александра – родная сестра, а Сережа (старший сын Адриановых) –

племянник:


«Утром, около 10-ти часов, сплю себе наверху; вдруг слышу знакомый голос: «Господин

офицер!», а потом: «Дядя!» Привстаю, вижу – Сережа. Он недавно приехал из Петербурга

и в этом же поезде ехал в Верхотурье, вместе с Сашей. Ну, сейчас пришлось мне одеться,

умыться и здороваться, а потом угощались разными пряностями. Оказывается, Саша

хотела вместе со всеми еще накануне выехать, да опоздала на поезд. Вскоре приехали в

Верхотурье».

«На Вые (близ Туры) встретить выехал отец Александр Адрианов. Остальные все

попрощались, а он с мамой поехали до встречного поезда (в Верхотурье). Дорогой он

просил, чтобы я постарался устроить Сережу в Иркутскую семинарию. Доехали до

станции, где был встречный поезд. А он, оказывается, уже двигался. Так они и остались

без поезда. Придется ехать на лошадях. Дали мне кое-каких припасов, между прочим.

Саша банку с медом и маленькую - с паюсной икрой».

28 октября 1910 года. 7 с половиной часов вечера.

Выя… Крохотный земной клочок скорби, где в ноябре 1918 года был убит о. Александр

Адрианов.


Православное духовенство составляло отдельную группу лиц, ставших жертвами

гражданского конфликта 1917-1921 гг. Строго говоря, они пали от рук тех, кто по всем

признакам должен был быть их духовными детьми.

Обстоятельства ареста большевиками и убийства Александра Адрианова до сих пор

остаются белым пятном в истории Нижнетуринской церкви.

Было ли убийство о. Александра политическим? И да, и нет. Прежде всего, нужно

отвергнуть вариант, квалифицирующий это убийство как расправа с

контрреволюционером по официальному приказу большевистских властей. Но

идеологическое «оправдание» убийства Александра Адрианова давалось

коммунистической программой, объявлявшей своей задачей беспощадную борьбу с

духовенством как с реакционной частью населения.


Необходимо заметить, что о. Александр не был жертвой местных большевиков.

Летом-осенью 1918 г. по всему Уралу наблюдался подъем антибольшевистского движения.

Население среднеуральских заводов жило зажиточно, по сравнению с районами

центральной России. Многие занимались добычей золота и платины. Советы и Комитеты

бедноты, отряды милиции, продотряды с реквизициями и изъятиями вконец озлобили

население. С лета по Среднему Уралу начались стихийные выступления против Советов.

Так и в Нижнетуринском заводе 15 июля произошло «контрреволюционное» выступление

жителей завода. Многие участники подались в бега и, объявленные Гороблагодатской ЧК

«вне закона», жили по лесным покосам, хоронились по заимкам, старательским станам.

Параллельно активизировалась деятельность Сибирского правительства в Омске.

Объединённая русско-чехословацкая белая армия начала широкое наступление на Урале.

10

Ключевые позиции на железной дороге занимали станции Выя, Гороблагодатская, откуда

открывался путь на Пермь, а там и до Москвы рукой подать. Здесь проходил Восточный

фронт.

На станции Выя в составе 3-ей бригады 29 дивизии дислоцировались 17-й Петроградский

полк — 500 штыков, сформирован из рабочих петроградских заводов. Прибыл в Пермь в

октябре по просьбе командования 3-ей Армии. Полк боевой опыт получил только под

Верхотурьем. Кавалерийский эскадрон (мадьяр) — 100 сабель. Батальон матросов

«питерский беспощадный» с бронепоездом (одно 3х дюймовое орудие, 8 пулеметов) и

блиндированный поезд (8 пулеметов) — 120-150 чел.

Эти петроградские рабочие и матросы и распорядились жизнью о. Александра Адрианова,

сначала взяв в заложники, а затем убив перед самым наступлением белодобровольцев.


В 20-х числах ноября 1918 года палачи вывели о. Александра Адрианова за стрелку на

Нижнюю Туру, слева от главного пути. В Помянике Екатеринбургской епархии за 1918 год

сообщается, что 60-летнего настоятеля расстреляли, тело наскоро присыпали неожиданно

рано выпавшим снегом.

В РГБ попался источник "Известия Екатеринбургской епархии" конец 1918г., в нем есть

некролог на о.Александра Адрианова, написанный Виктором Старцевым. Где говорится,

что "о.Александр был расстрелян по приказу военно-полевого контроля, безчеловечными

извергами, в последние дни царствования красных на нижнетуринском заводе". Нашли его

спустя десять дней на станции Выя, с размозженным черепом и со скрещенными на груди

руками, что говорит о том, что перед смертью он молился, и смерть его была

стремительна. Вероятнее всего, мгновенная смерть наступила от выстрела в затылок с

близкого расстояния, когда на входе пулевое отверстие маленькое, а на выходе вырывает

огромный кусок. Вот и получился размозженный череп...


Тело перевезли в Нижнюю Туру, уже захваченную белыми войсками Северной колонны Н.

Казагранди. 29–30 ноября 1918 г. сибирские стрелки подполковника Н. Н. Казагранди с

блеском провели операцию на окружение 3-й бригады И. П. Вырышева в районе станции

Выя и полностью разгромили входящие в нее полки. К исходу дня 30 ноября овладели

Нижнетуринским заводом. Белые не уступали в ожесточении, после себя они оставили на

Вые целые «поленницы» из трупов красноармейцев.


После убийства А. Адрианова его жена, Александра, помешалась рассудком и вскоре

скончалась. Старший сын Сергей, который еще в 1915 году учился в Перми на курсах

миссионеров при семинарии, в 1919 году отступал с белой армией Колчака и погиб. Стоит

отметить, что полковым священником в эти годы при армии Колчака был протоиерей

Николай Любомудров, младший брат Александры Адриановой. Николай был расстрелян

позднее в Забайкалье, 26 ноября 1930 года, по обвинению в участии в монархическом

заговоре.


11

Коматоз. Рассказы

Сергей Адрианов, старший сын о. Александра

Дочь Анна (1888 г.р.) была замужем за священником Александром Мещеряковым. До

смерти о.Александра Адрианова он служил в Преображенском храме г. Надеждинска

(Серов), а после гибели о. Александра он сразу перевелся служить в Нижнюю Туру, где

служил до 1923 г. Потом они опять перебрались в Серовский район. Говорят, это была

принудительная высылка, из Серова семья уже не вернулась.


О младшем сыне в архиве есть лишь одно короткое упоминание: «Адрианов Александр

Александрович, лишен избирательных прав в Нижней Туре, сын попа». Кажется, он был с

каким-то «изъяном». Мама вспоминает, когда она в раннем детстве задавала много

нелепых вопросов, бабушка ей всякий раз выговаривала: «Ну что ты как Санушка

Адрианов».


Место захоронения о. Александра Адрианова неизвестно.


© Полина Любомудрова

12

БОЖЬЯ КОРОВКА

…потому что преимущество в любви.

Всё-то она одна, и пугается любого случайного скрипа, и так смешно семенит в своем

неподъемном рыжем тулупе – с работы домой, из дома на работу – носом снег клюет.

И придумывает свое счастье, а невзгоды не придумывает.


Однажды ранним утром вместе с большой кистью красного винограда в её доме, в

глубоком, расписанном голубиной гжелью блюде, очутилась божья коровка. Крохотного,

неброского, она едва углядела жучкаа, едва не погубила.

И вырвалось:

- Бедняжечка!

За окном – мрачный каменный город, поздняя осень, морось и слякоть, скоро дома и

людей – всё поглотит заполярная тьма. А тут, на столе – живое солнечное чудо в темных

крапинках, как в родинках. Что делать?

Вечером набрала номер знакомой учительницы биологии. Рассказала, смущаясь и вроде

как в насмешку над собой, что приютила у себя в доме, в баночке, божью коровку.

Положила ей лоскуток пеленки, виноградинку и каплю мёда на смородиновом листике. А

что едят божьи коровки?

- Ну, я думаю, что она насекомая, - сказала подруга, - значит, она хищница. Может,

бросить ей муху?

- Дохлую?!

- Почему…

- Я не знаю, осень, все мухи уже дохлые.

- Можно и дохлую. А давно это… у тебя живет?

- Сегодня принесла с рынка, в пакете с виноградом.

- Чудно. Теперь тебе веселее будет. Только коровки в спячку впадают, на всю зиму.

- Это если холодно. А если тепло сделать, она не будет спать.

Назвала божью коровку Дашей.

На ночь банка с жуком, или жучихой, кто разберет, переносилась в теплую кухню. А

вечером после работы она тихонько проверяла – остался ли еще виноград, да как вообще

Даше живется: спокойна ли она? Сыта ли? Тепло ли ей? А что еще нужно?

И чувствовала, что спокойна, что хорошо ей – даже когда Даша пряталась под лоскуток

и её не было видно несколько дней.

Так дожили до Нового года. Вечером пришли гости, и среди них знакомая учительница.

- Жива еще твоя пассия? – спросила. Взяла в длинные пальцы банку, крутила долго,

смотрела на свет, даже щелкнула ногтем по стеклу. И щурилась так, будто силилась

разглядеть в кристалле чью-то судьбу. Наконец выскреблась из-под подгнивших ягод и

листьев живая Даша – обычная, чуть позолоченная, крошечная, с мятыми темными

подкрылышками. Заперебирала едва видимыми усиками. Потом опять спряталась – за

соринкой.

- Живая… - разочарованно сказала биологичка. – Да у тебя талант, подруга.

И, глядя на виски в морщинках, на нелепый седой стожок разбросанных волос, почему-

то добавила:

- Да, талант дается в утешение.

11 января 2003 год.

© Полина Любомудрова

13





home | my bookshelf | | Коматоз. Рассказы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу