Book: Убийство в доме с привидением



Убийство в доме с привидением

Элизабет Ролле

Убийство с третьей попытки


Убийство в доме с привидением
Убийство в доме с привидением

Глава 1


Ален откатился под куст можжевельника и закрыл глаза — они невыносимо болели. «Бредовая затея», — обречённо подумал он, коснувшись пальцами воспалённых и опухших век.

Каким-то чудом ему удалось продвинуться к побережью, к Ла-Маншу, и от лагеря его теперь отделяли три дня пути, в течение которых ему дважды повезло: первый раз, когда он забрался на товарный поезд, а второй — когда спрятался под брезентом в кузове грузовика, заполненном большими мешками с чем-то мягким, на ощупь схожим с овечьей шерстью; он проковырял в одном мешке дырочку и засунул туда палец, движимый надеждой отыскать что-нибудь съедобное. Надежда не оправдалась, зато лежать среди этих мешков было удобно и тепло. Когда впереди показалось скопление огней, он на повороте соскочил с грузовика, решив, что оставаться в машине слишком опасно, и остаток ночи брёл туда, где, по его представлениям, было море.

Да, два раза ему повезло, но похоже, что это и всё. Конец. Что он, полуслепой и едва держащийся на ногах от слабости, может сделать? Даже если б он и добрался до побережья, итог один: его или поймают и водворят обратно в лагерь, или он умрёт. «Глупо умирать в конце войны, — подумал он, лёжа на спине и закрыв рукой глаза, — так, как он, особенно глупо». Такую историю хорошо рассказывать через много лет в кругу друзей в качестве забавного анекдота. Все бы смеялись и спрашивали: «Неужели это и в самом деле было? Нет, скажи, ты нас не разыгрываешь? Неужели ты и впрямь влип в такую историю?»

Однако сейчас ему совсем не смешно. И вряд ли доведётся когда-нибудь потом посмеяться над этим, потому что никакого «потом» для него уже не будет. Одна нелепость за другой — и вот он лежит здесь, на зелёном холме Англии, беглец из лагеря для немецких военнопленных, лежит и знает, что для него всё кончено. «Не надо было бежать, — вяло подумал он, — может быть всё-таки удалось бы доказать, что произошла ошибка».

Ален перебрался из тени на солнце (его знобило от незажившей раны в плече) и плотнее закрыл глаза… Всё началось с этих проклятых картин. Сидеть бы ему на месте и не дёргаться: если они сгорели, так уж сгорели, всё равно ничего не поправишь, так нет, понесло его проверять, правда ли принесённое Анри известие, что дом, где хранилась коллекция отца, сгорел. Конечно, эти картины, — всё, что у него есть, а вернее, было, однако помчаться из Парижа в район, где вот-вот начнутся бои (англо-американские войска уже открыли в Северной Франции второй фронт), было настоящим безумием. Если там ещё что-то можно было спасти, старый Поль сделал бы это без него. На старика можно положиться… если он жив, разумеется.

Он узнал, что дом сгорел дотла, раньше, чем добрался до места. До места-то он вообще не добрался. Ночная темнота, разорванная вспышками взрывов, стрельба, крики, бегущие по улицам немецкие солдаты, грохот над головой, огонь… Огонь преследовал его по пятам, он метался по тёмному незнакомому дому, натыкаясь на мебель и стены, в поисках выхода и под конец был вынужден совершить отчаянный прыжок с рушившейся под ногами лестницы. Падение его оглушило, но в общем прошло благополучно. Очнувшись, он побрёл назад к дому в надежде отыскать какую-нибудь одежду: пожар застал его спящим, и он был почти совсем раздет. И надо же ему было наткнуться на тот чемодан! Чемодан лежал перед ним совершенно целый, неповреждённый, будто кто-то специально положил его здесь, в двух шагах от рухнувшей стены; пыль и битый кирпич оседали на его чёрной глянцевитой поверхности.

Ален, не раздумывая, поднял ближайший камень и сбил замки: не оставаться же на улице голым. Идиотский поступок — надеть на себя неизвестно что. Правда тогда, в спешке, под обстрелом, когда шальная очередь каждую минуту могла задеть его, было не до того, чтобы разглядывать подвернувшуюся находку; к тому же у него слезились и болели глаза (он слишком долго пробыл в дыму, вблизи огня). Но всё же какое безрассудство! Немецкая форма — нелепость номер один. Нелепость номер два — стрельба. В сущности, он даже и стрелять-то из автомата не умел, видел, как это делается, но сам раньше ни разу не держал его в руках. В поисках укрытия он забежал во двор, наткнулся на бегущих впереди немцев, шарахнулся обратно, увидел, что сзади тоже бегут, почувствовал себя в ловушке, бросился к ближайшей двери, но она оказалась запертой, споткнулся обо что-то, упал и, обнаружив под рукой кем-то брошенный автомат, схватил его и дал очередь по нагонявшим его немцам. Хорошо хоть промазал… Он почему-то и мысли не допускал, что это не немцы.

После этого все его заявления выглядели смехотворно. А ещё бумаги, которые при обыске нашли в его карманах. Поди докажи, что он о них понятия не имеет…

Ален осторожно потрогал раненое плечо. Да, не повезло ему. Одно за одним… В том городишке он никого не знал; хорошее владение немецким и плохое английским — тоже очко не в его пользу. Объясняться поначалу пришлось на немецком, ранившие и взявшие его в плен солдаты — англичане — по-французски не понимали. Одно, другое, третье, а в результате — лагерь для военнопленных. К решению бежать его подтолкнули глаза. Он чувствовал, что слепнет: после пожара что-то случилось с глазами, они с каждым днём болели всё сильнее, и видел он всё хуже. Его охватывало отчаяние при мысли, что пока с ним разберутся, он совсем ослепнет. Рану на плече ему перевязали, однако он больше нуждался в хорошем окулисте, а окулиста то ли не было, то ли для него не сочли нужным искать. Бессмысленный побег — он знал это с самого начала. Удивительно лишь, как далеко ему удалось уйти… Но до Франции не добраться. По крайней мере, теперь нечего расстраиваться из-за картин, оттого, что они сгорели и у него нет ни гроша, хуже ему уже не станет. Куда уж хуже…

До его слуха донёсся какой-то новый звук. Посмотреть или нет? Смотреть было больно, особенно при таком ярком свете, как сейчас, но, с другой стороны, беречься уже нет смысла. Ален открыл глаза.

На соседний холм поднимался, чуть прихрамывая, высокий мужчина, вокруг него носилась крупная чёрная собака, а следом шла оседланная рыжая лошадь, поджарая и тонконогая; она то вскидывала голову, то опускала её вниз, к траве. Всё это Ален видел как бы сквозь пелену, окружающее расплывалось и было подёрнуто дымкой. Собака замерла, принюхалась и с громким лаем помчалась в его сторону. «Сейчас вцепится» — подумал Ален, увидев прямо перед собой оскаленную морду.

— Тимми, ко мне! — раздался возглас, морда исчезла, но лай слышался совсем рядом; пёс вёл к своей находке хозяина.

Через пару минут мужчина остановился возле него и удивлённо спросил:

— Кто вы? Что вы здесь делаете?

Судя по голосу (полагаться приходилось больше на слух, чем на зрение), англичанин был молод, ровесник Алена или чуть постарше.

— Гуляю, — не без лёгкого вызова ответил Ален. — Вышел прогуляться — погода хорошая.

Разумеется, с его внешним видом любые объяснения были бесполезны.

— И откуда же вы вышли, позвольте спросить? — оценив его юмор, иронически осведомился молодой человек.

— Издалека, — кратко ответил Ален, а про себя подумал: «Какого чёрта он пристаёт ко мне со своими дурацкими вопросами? Всё равно ведь сдаст в полицию».

Прислушавшись к голосу хозяина, пёс потянулся и лёг, не спуская, однако, настороженных глаз с Алена. Англичанин сел на старый кривой пенёк. Его тёмно-голубые глаза смотрели заинтересованно, без враждебности.

— Прогулка не пошла вам на пользу, — слегка усмехнулся он, оглядев Алена. — Откуда вы здесь взялись? Вид у вас такой, словно вы удрали из тюрьмы.

— Из лагеря, — ответил Ален, решив, что врать нет смысла.

— Любопытно… Вы немец?

— Француз.

Скверное знание английского не позволяло Алену выдавать себя за англичанина: понимал он почти всё, особенно если говорили не быстро, но сам изъяснялся плоховато и с заметным акцентом; не будь этого, он ещё попытался б что-нибудь изобрести и выкрутиться, но при создавшемся положении любая выдумка была бессмысленна.

— А в лагерь как попали?

— Это длинная история. Не смогу рассказать по-английски.

— Говорите по-французски.

— Вы всё равно позовёте полицию, — с горечью сказал Ален, морщась от рези в глазах. — Идите, я не убегу.

— Это-то я вижу. — Англичанин продолжал внимательно смотреть на Алена. — Что у вас со зрением? Вы ранены?

— Долго пробыл в дыму, в горящем доме.

Вопреки первоначальному нежеланию снова рассказывать свою историю (Ален делал это уже много раз и всегда с одним результатом), он всё-таки изложил прошедшие события. Реакция слушателя была не такой, как прежде: в его глазах вместо недоверия, к которому Ален уже привык, появилось сочувствие.

— А убежали вы зачем? Неужели вы всерьёз рассчитывали добраться до Франции? Без документов и без денег, да ещё в таком состоянии…

— Глупо, я и сам знаю, — Ален пожал плечами. — Впрочем, это не первая глупость, которую я сделал. Не всегда удаётся поступать разумно.

— Вы парижанин? У вас парижский выговор.

Ален обратил внимание, что его собеседник тоже перешёл на французский и говорит очень хорошо.

— Я родился в Париже.

В пристальном взгляде англичанина отражалось напряжённое усилие.

— У меня хорошая память на лица, и по-моему, я вас где-то уже видел… Давно, до войны. Чем вы тогда занимались?

— Изучал живопись.

— Хотели стать художником?

— Нет, сам я не рисую. Мой отец и дед перепродавали картины. Это наша семейная профессия.

— Вы почему-то сразу ассоциировались у меня со старинными картинами… А, вспомнил! Это было на распродаже коллекции Хеткота. Вы купили миниатюры Верхнерейнской школы, которыми я тогда заинтересовался, но, увы! с опозданием.

— Да, верно, я покупал такие миниатюры.

— Что же с вами делать? — задумался англичанин. — Вам нужен врач… На лошадь сесть можете?

Хорошим наездником Ален никогда не был, но в седле удержаться сумел бы и сейчас.

— Могу. Куда вы собираетесь меня отвезти? — встревожился он; ответ англичанина решал его судьбу.

— К себе домой. Вернее, к леснику. Дома у меня народу много, прислуга начнёт болтать… Лучше вам побыть у лесника. А глаза надо завязать, по-моему, яркий свет в таких случаях вреден.

Он достал платок, сложил его наискось и наклонился к Алену:

— Так не туго?

У Алена мелькнула мысль, не завязывают ли ему глаза, чтобы он не видел, куда его везут. Но потом он решил, что если б англичанин намеревался сдать его полиции, то спокойно сделал бы это в открытую, ведь оказать сопротивление он не мог.

— Но так мне будет трудно сесть на лошадь, — растерянно сказал Ален, когда повязка закрыла ему глаза.

Ничего не видя, он сразу почувствовал себя совершенно беспомощным.

— Я вам помогу. Дайте мне руку.

Англичанин заставил лошадь лечь, и Ален с его помощью сел в седло. Конь недовольно фыркал, но терпел чужого седока, поскольку хозяин держал поводья и шёл впереди. Мягкое покачивание убаюкивало. Ален ничего не ел уже третий день, голова у него кружилась и болела, временами резкая, пульсирующая боль появлялась и в плече; рана ещё не зажила, и ночёвки под открытым небом давали себя знать. Дорога, однако, оказалась недолгой.

— Приехали, — вскоре услышал он. — Слезайте, тут ровно. — Твёрдая рука англичанина поддержала его. — Идёмте. — Он пошёл первым, продолжая держать Алена за руку и приноравливаясь к его неуверенным, медленным шагам. — Здесь три ступеньки, осторожнее. Теперь порог. Всё, пришли. Садитесь, вернее ложитесь. — Он мягко подтолкнул его к кровати. — Я пойду поищу Джона.

Вскоре Ален услышал, как он с кем-то разговаривает. Сначала слов было не разобрать, потом говорившие приблизились.

— …приведу вечером. И покормите его, только смотрите, чтобы ему плохо не стало.

— Да, сэр.

Второй голос был очень низкий, и его обладателю было явно за пятьдесят.

— Надеюсь, никто сюда не сунется. На всякий случай поищите какую-нибудь одежду, а я вечером прихвачу что-нибудь подходящее. Лучше, чтобы никто его здесь не видел.

— Я всё понял, сэр.

— Разговаривайте с ним помедленнее, он английский знает не очень хорошо.

Звонко заржала лошадь, и Ален понял, что его новый знакомый уехал. Оставшийся, лесник Джон, накормил его, закрыл толстым одеялом, и Ален тотчас куда-то провалился. Сон был беспокойным, мешала резь в глазах. Когда его разбудили и сняли повязку, он увидел, что в комнате, кроме него, находятся трое: возле двери стоял высокий и широкоплечий пожилой мужчина, лесник, у стола сидел тот, кто привёз его сюда, а повязку снимал третий, лет шестидесяти, с точными и быстрыми движениями. Чутьё сразу подсказало Алену, что это врач. Обследовал он его глаза очень долго.

— Почему вы не обратились ко мне раньше? — ворчливо спросил он сидящего у стола молодого человека. — Запущенный случай, вот что мы теперь имеем, очень запущенный случай.

— Но что-нибудь можно сделать?

— А иначе зачем я здесь нахожусь? — по-прежнему ворчливо сказал доктор. — Если вы, сэр Этвуд, считаете, что я не в состоянии ничего сделать, то зачем, спрашивается, меня сюда привезли?

— Я вас сюда привёз, потому что вы прекрасный врач, — сказал тот, кого назвали сэром Этвудом, — хотя и ворчите по любому поводу.

Доктор фыркнул и вновь занялся своим пациентом, а потом спросил:

— Кому мне объяснять, что надо делать?

— Объясните мне, а я запишу для Джона.

— Во-первых, никакого света, свет его погубит. Во-вторых, точно соблюдать все мои инструкции. Я вам оставляю пять баночек, смотрите, — он достал из чемоданчика картонную коробку. — Хорошо, что вы заранее сказали, в чём дело, я захватил почти всё необходимое. Дайте, я сам напишу, чего и сколько, — он отобрал у Этвуда лист, на котором тот собирался писать, и заполнил его мелкими, ровными строчками. — Прочитайте. Понятно? — Этвуд внимательно прочитал и кивнул. — Дня через два надо будет его ещё раз посмотреть. А завтра пришлите кого-нибудь за лекарством, одного у меня с собой нет.

— В какое время вам удобнее?

— Утром, от десяти до одиннадцати.

К самому Алену доктор не обращался вовсе, очевидно считая, что тот вообще не понимает по-английски. Когда он собрал свой чемоданчик, Этвуд сказал:

— Джон отвезёт вас на станцию, я пока останусь здесь.

Все вышли, и Ален остался один, потом шум мотора возвестил, что лесник с доктором уехали. Этвуд вернулся в комнату.

— Вы поняли, что вам ни в коем случае нельзя снимать повязку? — спросил он по-французски, чтобы внести полную ясность.

— Понял, — подавленно подтвердил Ален; поведение врача придало его мыслям мрачное направление.

— Не переживайте раньше времени, — мягко сказал Этвуд. — Доктор Браун сказал, что слепота вам не грозит. Только теперь уж не делайте глупостей, помните, что свет вам очень вреден. Джон повесит здесь тёмные шторы, но всё равно сами повязку не снимайте.

— Что вы сказали про меня врачу?

— Не волнуйтесь, на него можно положиться. Он не будет задавать лишних вопросов, даже если кое-что показалось ему странным.

— Я вам очень благодарен, — смущённо сказал Ален; было непривычно говорить, не видя собеседника. — Когда мы встретились, я не сомневался, что вы сдадите меня в полицию.

— Со временем с вами разобрались бы, но ваши глаза… Здесь вы в безопасности, посторонних тут не бывает. По утрам я буду заходить к вам.

— Я причиняю вам слишком много хлопот.

— Ничуть. Мне рекомендованы пешие прогулки, чтобы скорее прошла хромота, и я каждое утро гуляю по два часа, а в какую сторону идти, мне всё равно.

Ален вспомнил его прихрамывающую походку, очевидно, лошадь он брал на тот случай, если разболится нога.

— Вы были ранены?

— Да. Ерунда в общем-то, но в первый раз прооперировали неудачно, и лечение затянулось. Между прочим, я до сих пор не знаю, как вас зовут.

— Извините. Ален Клеман.

— Филип Этвуд, — в свою очередь представился англичанин. — Сейчас займёмся вашим плечом. Доктору Брауну я всей правды не сказал, поэтому придётся обойтись собственными силами. Скоро придёт Джудит, она работала в госпитале и умеет делать перевязки.

— А она знает, что я бежал из лагеря?

Да, но вам нечего беспокоиться. Это моя невеста, и она будет молчать.

«Если меня здесь найдут, у него будут неприятности, — подумал Ален, — поэтому будем надеяться, что он знает, кому что можно говорить. А всё-таки плохо, что это женщина, женщины любят поболтать, просто так, без злого умысла».

Этвуд больше с ним не заговаривал, и по шелесту страниц Ален догадался, что тот читает. Резь в глазах немного утихла, зато усилилась боль в плече. Стремясь от неё отвлечься, Ален заставил себя вспоминать, о чём была последняя прочитанная им книга, но оказалось, что это была какая-то ерунда. Тогда он стал думать о том, как выглядит невеста Этвуда, а для этого в качестве отправного пункта понадобилось вспомнить, как выглядит сам Этвуд. Насколько тогда удалось разглядеть, у него были светло-каштановые волосы, красивое продолговатое лицо, безупречно правильное, пожалуй, слишком красивое для мужчины, такие лица нравятся женщинам, но зачастую вызывают пренебрежительное отношение со стороны мужчин, полагающих, что подобная внешность неизбежно сочетается с определённым, не заслуживающим уважения складом характера. Однако всякому, кто встречался с твёрдым и внимательным взглядом его тёмно-голубых глаз, становилось ясно, что эти глаза принадлежат человеку умному и решительному. Впрочем, Ален не был уверен, что Этвуд на самом деле выглядит так, как ему кажется сейчас. А его невеста представилась ему полной блондинкой маленького роста с улыбчивым лицом и ямочками на щеках.



Снаружи послышались шаги, и дверь открылась.

— Добрый вечер, — произнёс женский голос.

Ален сразу понял, что так говорить женщина, которую нарисовало его воображение, не может, однако вскоре ему стало не до этих размышлений: старые бинты присохли к ране, и перевязка оказалась очень болезненной.

— Следующий раз будет легче, — сказала Джудит, заканчивая. — Филип, подай мне ещё бинт. Придержи вот здесь. Теперь ложитесь и примите таблетки. Пусть Джон на ночь даст ему ещё две и утром тоже две. Я их кладу на полку. Ты дождёшься Джона?

— Да, — лаконично ответил Этвуд.

— Тогда я пойду, бабушка ждёт. До свидания, месье.

После её ухода Ален вновь от нечего делать стал думать, как она выглядит. Руки у неё были сухие и твёрдые, а пальцы очень чуткие, с тонкой, нежной кожей; роста она была большего, чем он воображал вначале, и лицо, скорей всего, тоже было иным, без всяких ямочек, её голос совершенно не соответствовал этим ямочкам.

На следующей неделе Алена дважды осмотрел доктор Браун и во второй раз сказал, что дела обстоят очень даже неплохо, хотя полного восстановления зрения он пока гарантировать не может. Ален воспрянул духом.

Следующим утром на это обратил внимание и Этвуд:

— Вы, я вижу, повеселели. А то Джон жаловался, что из вас слова не вытянешь. Не верил, что вы француз, говорит, французы — народ разговорчивый.

Ален пообещал, что больше не будет давать оснований для подобных сомнений.

Этвуд навещал его каждое утро, и, хотя между ними установились тёплые отношения, Алену казалось, что по натуре это человек сдержанный и замкнутый, почти такой же показалась и Джудит. От лесника он знал, что она гостит в доме Этвуда вместе со своей бабушкой, миссис Рэтленд. Женщина крутого нрава, так охарактеризовал её Джон, в его тоне слышались недоброжелательные нотки, однако больше он ничего не добавил, а Ален счёл неудобным выспрашивать. Впрочем, миссис Рэтленд была ему малоинтересна, гораздо охотнее он поговорил бы о Джудит Рэтленд, занимавшей его воображение хотя бы потому, что он каждый день говорил с ней, но не видел её. Какое-то смутное чувство, однако, удерживало его от того, чтобы напрямик спросить о ней. Ему нравилась эта затеянная с самим собой игра: вслушиваться в её голос и примерять к его интонациям ту или иную внешность и характер. Джудит приходила в одно и то же время (у Джона были часы с кукушкой), из чего он сделал вывод о её пунктуальности. Она всегда одинаково быстро и аккуратно меняла ему повязку и сразу после этого уходила. Пока шла перевязка, они обменивались парой-другой фраз, но длительный разговор не завязывался. Ален решил, что она вообще неразговорчива и почему-то вечно спешит к своей властной бабке. Постепенно облик Джудит из полной весёлой блондинки трансформировался в высокую, худую женщину с блеклыми красками и правильным, но невыразительным лицом, всецело подчиняющуюся бабушке, под влиянием которой она утратила свою индивидуальность. Этот новый облик прочно укоренился в его сознании; порой ему казалось, что в её голосе отражается какая-то внутренняя подавленность (возможно, гнёт миссис Рэтленд был чересчур суровым?), но всё это было так зыбко, что вполне могло оказаться лишь плодом его фантазии. Во всяком случае, ему ни разу не удалось добиться того, чтобы она рассмеялась, хотя на второй неделе он прилагал к этому все усилия. Пришлось сделать заключение, что она начисто лишена чувства юмора и вообще человек крайне скучный, непонятно только, зачем Филип Этвуд собирается жениться на такой особе. Два раза они приходили вместе; Ален вслушивался в их разговоры и потом думал, что так люди общаются после унылого десятилетнего супружества. Потом, правда, он сделал себе строгий выговор и мысленно приказал выбросить всё это из головы, однако выполнить решение оказалось очень трудно в основном из-за того, что ему было нечем занять себя.

В конце второй недели доктор Браун привёз тёмные очки и сказал, что ими можно заменить повязку. Её сняли вечером, когда солнце уже зашло. Алену показалось, что теперь он видит хуже, чем раньше, однако доктор немного успокоил его, заверив, что восстановление зрения ещё продолжается, и можно рассчитывать на дальнейшее улучшение.

Когда Джон, как обычно, повёз доктора на станцию, Этвуд сказал Алену, что собирается переправить его к себе домой.

— Из армии возвращается брат Джона, он живёт на ферме неподалёку и, конечно, сразу явится сюда. Ваше присутствие покажется ему странным, вам нельзя здесь оставаться. Дома я выдам вас за своего знакомого, которого пригласил в гости на недельку-другую. Думаю, в конце месяца появится возможность переправить вас во Францию. А насчёт очков скажете, что у вас с детства болезнь зрения и вы носите их в период обострения. Правду о вас знает одна Джудит. Поскольку выдать вас за англичанина невозможно, будете, как есть, французом. Перед войной вы приехали в Англию к родственникам и так тут и остались.

Хотя поведение Этвуда не давало для этого явных оснований, у Алена возникло ощущение, что Этвуд не очень-то доволен таким оборотом, однако элементарная порядочность не позволяет ему бросить на произвол судьбы человека, которому он начал оказывать помощь.

Следующие полчаса были посвящены деталям переезда и его дальнейшего поведения. Этвуд всё уже обдумал, и роль Алена сводилась к запоминанию получаемых указаний. Потенциальную опасность представляли лица, которые могли втянуть его в какой-нибудь неожиданный разговор. Таких было трое: миссис Рэтленд, Дорис Этвуд — мачеха Филипа, вдова — и мистер Хилтон, её родственник, приехавший с ней повидаться. Отец Этвуда погиб во время бомбёжки Лондона, сам он с начала войны находился в армии, а сейчас второй месяц после ранения жил дома. Переезд было решено обставить так, будто Этвуд на машине встретит его на станции с вечернего лондонского поезда. Потом Ален сообразил, что ему необходим хоть какой-то багаж, однако в этом оставалось лишь положиться на Этвуда. На следующий день он убедился, что предусмотрен и этот момент: в машине лежал довольно объёмистый чемодан.

— Надеюсь, вещи вам подойдут, — сказад Этвуд. — Кстати, я положил туда деньги на случай, если вам придётся спешно исчезнуть. Не думаю, чтобы возникла такая необходимость, но мало ли что… Из дома вам лучше не выходить, а в доме вряд ли кто-нибудь станет донимать вас расспросами. Вот только мистер Хилтон — я его впервые вижу и пока плохо представляю, что он за человек. Будьте с ним осторожнее.

Вдали послышался шум поезда, на котором якобы прибыл Ален. Этвуд выехал на дорогу, и машина, подпрыгивая на ухабах, двинулась вперёд.

— Я вам очень обязан, — не удержался Ален.

— А-а, бросьте, — Этвуд махнул рукой. — Война и так жестокая штука, и если можно что-то сделать…

Он не закончил, машина резко вильнула влево (Алена тряхнуло, словно они съехали в яму), а затем остановилась. Этвуд что-то пробормотал сквозь зубы, и Ален, несмотря на слабое знание английского, понял, что это ругательство. Этвуд открыл дверцу и вылез из машины.

— Опять эта проклятая тварь! — сердито сказал он, глядя на что-то сбоку от машины. — Специально она под колёса лезет, что ли? Рано или поздно её задавят.

Выглянув, Ален заметил маленькую и удивительно белую козу, которая стояла точно посередине дороги и потряхивала головой.

— Чего это она?

— Сумасшедшая, — серьёзно ответил Этвуд. — По-моему, она специально караулит возле дороги.

— А почему её не привязывают?

— Откуда я знаю… Она из деревни приходит, должно быть. Пошла вон! — Коза ответила «ме-е-е» и затрусила по обочине. Этвуд сел обратно, и машина тронулась. — Однажды я из-за неё съехал в канаву и потом целый час выбирался.

Ален рассмеялся.

— Что смешного? — спросил Этвуд, но сам тоже улыбнулся. — Первый раз, когда было темновато, я принял её за собаку.

— Интересно, встретить козу — счастливая примета или нет?

— Гм… По-моему, невелико счастье. А вы верите в приметы?

— Я нет, а вот моя мать обожала всякие приметы. Не то чтобы она верила им на самом деле, но знала множество, самых разных, таких, что кажется, и специально не придумаешь.

— И как там насчёт козы?

— Не помню. Может, что и было, только я уже забыл.

— Если вы хоть что-то помните, у вас найдётся вполне безобидная тема для беседы с миссис Рэтленд. Она большой знаток всяких примет и относится к ним вполне серьёзно, вам следует иметь это в виду.

Дорога пошла под уклон, и видимость резко ухудшилась. Из низины наползал туман, заволакивая всё вокруг рыхлой сероватой пеленой, вбирающей в себя контуры и звуки и растворяющей их в себе, превращая в смутные, размытые пятна и невнятные шорохи. Изредка раздавалось приглушённое шуршание задеваемых машиной веток растущего кое-где вдоль дороги кустарника. Эти высовывающиеся из тумана ветки походили на щупальца неведомого хищника, затаившегося в тумане в ожидании добычи.

— Далеко ещё? — спросил Ален.

— Уже почти приехали.

Дорога свернула вправо, открыв взору большой пологий холм. Клубы тумана медленно ползли от подножия вверх, но ветер, которого не чувствовалось в низине, относил его вбок, вытягивая длинным шлейфом. Вершина холма, казалось, надменно возвышалась над захваченными туманом окрестностями. На самой вершине стоял замок.

«Шли они, шли, и вдруг вырос перед ними из тумана замок, увитый плющом и со множеством башен, полный удивительных загадок и страшных тайн», — вспомнились Алену строки из много раз слышанной в детстве сказки, которую нараспев читала ему мать.

Он посмотрел на Этвуда.

— Через пять минут будем дома, — сказал тот.

Вскоре машина вынырнула из тумана и подъехала к воротам.

Глава II

Ален отодвинул штору и посмотрел в окно. Перед домом расстилалась залитая солнцем большая лужайка, на которую выходили дорожки старого, ухоженного парка, справа и слева виднелись массивные стены, способные выдержать любую осаду прошлых веков.

«Надо же, настоящий замок, — подумал он. — Вот уж не рассчитывал после лагеря попасть в такое место».

В дверь постучали, и вошёл Этвуд.

— Доброе утро. Вы уже встали? Тогда идёмте завтракать, заодно познакомитесь с остальными. — Вчера они приехали довольно поздно, Ален ужинал в предоставленной ему комнате один и никого из обитателей дома не видел. — Не забудьте сделать вид, будто Джудит тоже видите первый раз, — предупредил Этвуд. — Впрочем, вы ведь её раньше действительно не видели, — добавил он неожиданно таким тоном, что Ален насторожился.

Перед входом в столовую висело большое прямоугольное зеркало в старинной раме. Ален бросил взгляд на своё отражение и подумал, что после всех своих передряг выглядит вполне прилично, правда, тёмные очки в сочетании с бледноватым лицом, обрамлённым тёмно-каштановыми волосами, которые уже пора было постричь, придавали ему несколько болезненный вид.

Когда они вошли, остальные были уже в сборе. Внимание Алена сразу привлекла молодая женщина лет двадцати трёх — двадцати четырёх, такой красавицы он в своей жизни ещё не встречал. Брюнетка с удлинённого разреза карими, очень тёмными, издали кажущимися почти чёрными глазами под неправдоподобно длинными ресницами, с прямым носом и полными, хорошо очерченными губами, словно вышедшими из-под резца одного из тех ваятелей античности, чьи творения веками восхищают весь мир, с горделивой посадкой чуть откинутой назад головы, обрамлённой короной роскошных чёрных, но без синевы, волос, уложенных в простую и вместе с тем изысканную причёску; смуглая, с тёплым, нежным румянцем на щеках, высокой грудью и осиной талией, она мало походила на англичанку и казалась порождением знойного юга. Когда Этвуд представил их друг другу и Ален понял, что это и есть Джудит Рэтленд, он окончательно смешался и пробормотал что-то невнятное.

«Какой же я осёл! — пронеслось у него в голове. — Воображал чёрт знает что, то смешливую толстушку, то плоскую бесцветную жердь, а она так красива! Господи, если б я с самого начала знал, какая она! Что за чушь я тогда нёс, плоские шуточки, затасканные анекдоты! Что она теперь обо мне думает?.. Молчал бы уж лучше. А с Этвудом теперь всё понятно. Более красивую пару трудно представить.»

Однако вскоре он нашёл, что яркая внешность Джудит дисгармонирует с её сдержанной и холодноватой натурой; её глазам не хватало блеска, а голосу — живости и глубины чувств, недаром он, основываясь лишь на слуховом восприятии, составил представление о ней как о невзрачной и бесцветной особе. Впрочем, тот же внутренний холодок чувствовался и у Этвуда, на лице которого часто появлялось меланхолическое выражение. «В этом они тоже идеально подходят друг другу», — подумал Ален и, сделав внутреннее усилие, переключился на других. Единственной, кто оправдал его ожидания, оказалась миссис Рэтленд — высокая и словно высохшая старуха с резкими и властными чертами изборождённого морщинами лица; волосы её были совершенно седыми, а кожа имела нездоровый желтоватый оттенок. Третья женщина, Дорис Этвуд, выглядела лет на тридцать пять, Однако Ален решил, что на самом деле её больше. В её холёном лице было что-то неприятное, хотя он не смог бы сказать, что именно. Рядом с ней сидел её родственник, мистер Хилтон; представительный мужчина средних лет с рыжеватыми усами. Разговор с Аленом за столом ограничился несколькими вопросами, какие обычно задают новому гостю, затем перешёл на погоду и последние военные известия; говорил в основном мистер Хилтон.

После завтрака Этвуд заглянул в комнату Алена:

— Сегодня я получил письмо от своего двоюродного брата, на днях он сюда приедет. Генри — легкомысленное, но безобидное создание. Единственное, что плохо, это то, что он обожает знать всё про всех. Остаётся надеяться, что к вам он не будет чересчур приставать. В крайнем случае дайте ему понять, что он вам надоел, он не обидится. — Этвуд подошёл к камину. — А сейчас я покажу вам один секрет этой комнаты, я специально вас сюда поселил. Смотрите, — он повернул деталь украшавшей камин резьбы, затем нажал на стену слева от камина — часть стены отошла назад, образовав узкое прямоугольное отверстие высотой футов пять. — Это потайной ход. Там можно спрятаться, а можно и совсем уйти отсюда, он ведёт в старую, разрушенную часовню возле леса. Думаю, вам он не понадобится, но всё-таки… Теперь попробуйте открыть сами. Не туда, — сказал он, следя за напрасными усилиями Алена, — вправо надо, а вы влево крутите. Сила здесь не нужна, он легко поворачивается. Я освоил этот механизм в семь лет.

— Не страшно было?

— Одному, может, и страшновато, но мы вдвоём с Генри играли до тех пор, пока однажды не запутались. Там разветвления есть, но система простая: чтобы отсюда добраться до часовни, надо сначала два раза свернуть налево, потом три раза направо, а потом из трёх ходов пойти по среднему. Запомните на всякий случай. Мы с ним просчитались и долго крутились на одном месте. Все уже с ума сходили, никто не знал, куда мы девались. Отец потом велел запереть эту комнату, чтобы мы туда больше не лазили.

— Этот вход единственный?

— Точно не знаю. Возможно, есть и другие, но мне известен только один.

Потайной ход привёл Алена в восторг, и он решил обязательно обследовать его, не потому, что полагал, будто придётся воспользоваться им для бегства, а из чистого любопытства. Он вырос в прозаическом современном доме и сохранил нерастраченным мальчишеское восхищение перед такими вещами, как старинные ходы и подземелья, пусть даже без сундуков с сокровищами.

После обеда Этвуд и Джудит куда-то уехали на машине. Ален же принялся осматривать замок, а вечером вышел прогуляться по парку. Чувствовал он себя хорошо, плечо совсем не беспокоило, резь в глазах тоже прошла. Бродил долго, хотя от замка не удалялся, а когда вернулся, оказалось, что ужин он пропустил. Смущённый этим обстоятельством (ему не хотелось с первого же дня нарушать принятый в доме распорядок), он решил обойтись без ужина и лёг спать, однако от прогулки аппетит его разыгрался и, провалявшись полчаса, он снова оделся и направился на поиски кухни, рассчитывая поживиться там чем-нибудь съедобным. Время было позднее, и ему подумалось, что, наверно, все уже легли спать. Кухню удалось найти быстро по распространявшимся оттуда аппетитным запахам. Пожилая добродушного вида женщина вытирала посуду.

— Добрый вечер, — сказал Ален. — Не найдётся ли у вас чего-нибудь поесть? Я прогулял ужин и очень сожалею об этом.

Женщина, отложив тарелку, всплеснула руками.

— Что же вы, сэр, не позвали Глэдис? — Очевидно, это была та горничная, которая вчера приносила ему ужин в комнату. — А я решила, что вы не хотите ужинать. Как неловко получилось! Садитесь, сэр. Или принести вам ужин наверх, в вашу комнату?



— Лучше я здесь посижу, раз уж пришёл.

Кухарка оказалась симпатичной, и Ален был не прочь с кем-нибудь поболтать.

— Садитесь вот сюда, сэр, — она пододвинула ему большую круглую табуретку. — Надо же так случиться! Сэр Этвуд будет недоволен. Оставили его гостя без ужина! Сам-то он ещё не вернулся. Сейчас я вам подогрею утку. И пудинг есть, положить?

Ален кивнул. Чувствовал он себя здесь очень уютно. Отведав пудинга, похвалил его, а потом поделился рецептом своей тётушки, достигшей в кулинарном искусстве небывалых высот. Одним из любимых праздничных блюд его детства было тётушкино изобретение, наречённое «восточной вариацией английского пудинга»; его рецепт Ален мог без запинки изложить в любое время дня и ночи. Кухарка пришла в восхищение и, надев очки, записала советы Алена в большую пухлую тетрадь, где хранила свои гастрономические секреты.

— Часов около шести я видел направлявшегося сюда полного джентльмена в сером костюме. Не знаете, кто это? — поинтересовался Ален. Хотя дом Этвуда на первый взгляд был убежищем вполне безопасным, неизвестные посетители вызывали у него тревогу.

— Это доктор Ратли приходил, его к миссис Рэтленд вызывали.

— Она заболела?

— Ей стало плохо с сердцем почти сразу после того, как сэр Этвуд уехал вместе с мисс Джудит. Другого-то врача здесь нет, вот и пришлось за ним посылать.

— А он что, плохой врач?

— Кто его знает… Может и неплохой, да только сэр Этвуд его услугами не пользуется. Когда у него с ногой плохо было, врача из Лондона привозили. Не любит он мистера Ратли, вот что, — сообщила миссис Вуд, понизив голос; после полученного рецепта она прониклась к Алену доверием и сделалась словоохотливой.

— Наверно, тот в детстве его микстурами мучил, — пошутил Ален.

— Нет, сэр, тут другое дело… Слышали про историю с браконьерством?

— Нет, — ответил Ален, чувствуя, что ступает на скользкую почву. Его сведения о жизни Этвуда были крайне скудными.

— Лесник Джон поймал доктора на браконьерстве. Вообще-то сэр Этвуд смотрит сквозь пальцы, если кто из местных поохотится в его лесах, ну и они, конечно, тоже меру соблюдают. А тогда будто что-то нашло на него — подал в суд. Говорят, он потом наделал доктору каких-то неприятностей. Разное болтают… А Глэдис утверждает, будто её жених своими ушами слышал, как доктор сказал, что из-за сэра Этвуда вся его карьера полетела к чёрту. Люди-то любят языками почесать, — простодушно сказала миссис Вуд, очевидно не подозревая, что сама по этой части любого обставит. — Говорят, мистера Ратли в Лондон уже почти что пригласили, в больнице работать, да сорвалось дело. Он тогда мрачней тучи ходил. Конечно, Лондон не чета нашей деревне, да только не верю я, что сэр Этвуд приложил к этому руку. Зачем ему с доктором связываться? Ну, рассердился тогда из-за дичи и подал в суд, но чтобы и потом ставить доктору палки в колёса — нет, выдумки это, на сэра Этвуда такое совсем не похоже. Вы ешьте, ешьте, сэр, — спохватилась она, — Положить ещё?

— Положите, — сказал Ален. Есть он уже не хотел, однако любопытство удерживало его на месте, хотя, в сущности, ему не было никакого дела до счётов доктора Ратли с Филипом Этвудом.

Когда огни фар подъезжающей машины двумя яркими точками прорезали ночную темноту, Ален поднялся и, сказав «спокойной ночи» миссис Вуд, отправился спать. Ему приснился громадный кролик, большими прыжками несущийся по дороге, потом кролик превратился в козу, которая бодалась и кричала голосом миссис Вуд: «Браконьер, браконьер, в суд подам!» Проснувшись, он решил, что всему виной слишком обильный поздний ужин, и дал себе слово больше на ночь так не наедаться.

Дорис Этвуд и мистер Хилтон проявляли к Алену столь мало интереса, что он к концу второго дня совершенно перестал опасаться попасть впросак в разговоре с ними; оказавшись за одним столом, они обменивались парой-другой безлико-вежливых фраз, и на этом их общение заканчивалось. Наблюдая за собравшимися в столовой людьми, Ален пришёл к выводу, что они делятся на две группы: Филип Этвуд и его гости и Дорис Этвуд и её гости. Хотя Ален не заметил ни одного открытого проявления неприязни между Филипом и его мачехой, у него сложилось впечатление, что они питают друг к другу взаимную антипатию. «Обычная история, — подумал он, — молодая вторая жена при взрослом сыне — в таких случаях отношения редко складываются благополучно».

На третий день после полудня на дороге показалась запряженная серой лошадью коляска.

— Это Генри едет, — сказал Этвуд, прогуливавшийся вместе с Аленом возле дома. — Он, как всегда, не удосужился написать точно, когда приедет. Ему ещё повезло, что Джек согласился отвезти его на своей коляске, а то шёл бы пешком… Однако это не Генри, — недоумённо сказал Этвуд, когда коляска приблизилась. — Странно, кроме него я никого не жду. Ален, пойдите пока к себе, — добавил он с некоторым беспокойством.

Ален ушёл, снедаемый тревогой. Что, если это за ним? Проследили его путь до этих мест и ищут, куда он делся. Маловероятно. Он пробирался большей частью в темноте, а с машины спрыгнул на ходу и в безлюдном месте, так что вряд ли его кто-то заметил, но всё-таки… Он отодвинул край шторы и приоткрыл окно в надежде услышать, о чём говорит неожиданный посетитель. Самое начало он пропустил.

— …от мистера Харригана. Он говорил, прекрасная кобыла. Если вы её продаёте, я бы взглянул.

— Пожалуйста, мистер?…

— Грейсон, сэр, Эдуард Грейсон.

— Я охотно продам её, однако должен предупредить: у лошади скверный нрав. Я, собственно, поэтому и хочу от неё избавиться.

— Неважно, для меня это неважно.

— А, вы разводите породистых лошадей, — сказал Этвуд, решив, что Грейсон имеет отношение к конному заводу. — Тогда она вам подойдёт, родословная у неё хорошая. Пойдёмте посмотрите.

Этвуд и неожиданный визитёр направились к конюшне.

«Он покупает лошадь, всего-то, — с облегчением констатировал Ален. — Обошлось…»

Через четверть часа Этвуд вместе с Грейсоном вернулись из конюшни и остановились на том же месте.

— …какая досада! Ваша цена меня устраивает, однако пока не ясно, поправится она или нет, я не могу её купить. Сами понимаете, сэр, покупать хромую лошадь за такие деньги неразумно.

— Разумеется. Досадно, что она захромала, ещё вчера с ней всё было в порядке. Это вопрос нескольких дней, оставьте мне свой адрес, и я дам вам знать, когда она поправится.

— Благодарю вас, сэр. Что и говорить, лошадь изумительная. Очень жаль, что она повредила ногу, очень жаль!

— Поскольку это произошло, пока я ещё остаюсь её владельцем, у меня для огорчения больше причин, чем у вас, — сказал Этвуд.

Мистер Грейсон рассмеялся:

— Да, но у меня есть своя причина для огорчения. Дело в том, что я очень плохо переношу поезда. Очень плохо, — смущённо повторил он. — Я долго думал, прежде чем решился на эту поездку, а теперь получается, что все мучения впустую. Второй раз я не смогу приехать, после контузии поезда стали для меня настоящим кошмаром. Не представляю, как домой доберусь, а уж второй-то раз точно не поеду.

На круглом румяном лице мистера Грейсона отразились крайнее уныние и растерянность.

— Пришлите кого-нибудь, вы ведь лошадь уже видели.

— Да, но хотелось бы посмотреть, как она скачет.

— Тогда не знаю, что вам предложить, — сказал Этвуд. — Раньше чем через неделю она не выздоровеет.

— А нельзя ли мне подождать где-нибудь здесь? — спросил мистер Грейсон. — Отдохнуть недельку мне будет только полезно. Как тут насчёт гостиницы?

— До войны здесь была маленькая гостиница, но сейчас она закрыта. Попробуйте устроиться в деревне, возможно, кто-нибудь сдаст вам комнату.

— Обязательно попробую, — оживился мистер Грейсон. — Здесь чудесные места, и река есть, я видел. Обожаю ловить рыбу. Посидеть тихонько с удочкой — что может быть лучше? А если ещё и искупаться, так совсем хорошо! Знаете, сэр, я даже начинаю радоваться, что ваша лошадь захромала. Это с моей стороны эгоистично, но что делать! Не так уж часто удаётся пожить недельку в своё удовольствие.

Этвуд улыбнулся:

— Если снимете в деревне комнату, заходите.

Зайду непременно. А вы случайно не рыболов? — осведомился мистер Грейсон.

— Увы, должен вас разочаровать: нет. Кстати, здесь есть хорошие места для охоты. Если надумаете, я дам вам в провожатые лесника.

— Благодарю, но, к сожалению, этим предложением я не в состоянии воспользоваться: у меня больные ноги.

Этвуд смешался, поняв, что допустил бестактность; когда они шли, он обратил внимание на странную походку спутника, но потом забыл об этом.

— Извините, — смущённо сказал он.

— Ничего, ничего, — Грейсон махнул рукой, — мне даже приятно, что вы сразу не заметили. Так я съезжу в деревню, а там видно будет. До свидания, сэр, надеюсь, мы ещё увидимся.

— До свидания. Желаю вам приятного отдыха, — любезно сказал Этвуд, стараясь загладить свою оплошность.

Часа через два после ухода Грейсона на дороге вновь показалась та же коляска. Зная, что Этвуд ждёт своего двоюродного брата, Ален отнёсся к этому спокойно, однако в коляске вместо одного сидели два молодых человека, и он снова встревожился — кто это? Этвуд вышел из дома в тот момент, когда коляска остановилась у подъезда. С одним из прибывших, которого он назвал Генри, стройным юношей с приятным и открытым лицом, белокурым и голубоглазым, Этвуд поздоровался очень приветливо и дружелюбно, он был явно рад его приезду; со вторым тон его стал значительно холоднее, настолько, насколько хозяин дома мог себе позволить в отношении гостя, не нарушая границ вежливости. Генри то ли не заметил перемены в тоне Этвуда, то ли не придал этому значения и весело отрапортовал:

— Это я предложил Томасу поехать вместе со мной. Ничего, что мы тебя не предупредили?

— Разумеется, — суховато ответил Этвуд. — Рад вас видеть.

Обед в этот день прошёл очень оживлённо благодаря Генри Блейку, который обрушил на собравшихся лавину новостей об их общих знакомых. Держался он с подкупающей непосредственностью; его живость и жизнерадостность быстро завоевали всеобщую симпатию, даже суровая и мрачноватая миссис Рэтленд заулыбалась, а Дорис Этвуд и мистер Хилтон, вопреки обыкновению, приняли живое участие в общем разговоре.

Второй из прибывших, Томас, резко отличался от Генри как внешностью, так и манерой поведения, лишь одинаковая фамилия свидетельствовала, что они братья. У Томаса было квадратное лицо с тяжёлым подбородком, жёсткий взгляд и тёмные, коротко постриженные волосы. Немногие его замечания были сделаны с умом и к месту, а несколько медлительная, но уверенная речь являла резкий контраст с живой и беспорядочной болтовнёй Генри, перескакивающего с одного на другое.

После обеда Томас подошёл к Джудит и спросил, не хочет ли она прогуляться. Слышавший это, Этвуд бросил на Томаса откровенно враждебный взгляд. На холёном лице Дорис Этвуд, наблюдавшей эту сцену, появилась язвительная усмешка, её зелёные кошачьи глаза удовлетворённо перебегали с лица Этвуда на Томаса и обратно.

— Я уже гуляла сегодня, — спокойно возразила Джудит.

— Погода хорошая, — внезапно подала голос миссис Рэтленд. — Сходи ещё погуляй, хватит тебе со мной сидеть, молодым и развлекаться надо.

— Попозже мы с Филипом пойдём к Уоткинсам. Да, Филип? — сказала Джудит, подойдя к Этвуду и коснувшись его руки.

— Да, дорогая.

Томас пожал плечами и отошёл. Напряжённую обстановку разрядил Генри.

— У меня есть отличная идея! — воскликнул он. — Сейчас все мы идём купаться, а к Уоткинсам вы потом пойдёте, вы же к ним вечером собирались, ещё успеете.

Джудит вопросительно посмотрела на Этвуда.

— Соглашайся, Филип, — затормошил его Генри. — Я давно мечтаю искупаться в реке. В городе духота, пылища. Идём!

— Ты и без меня можешь пойти.

— А я хочу с тобой, — капризно сказал Генри тоном всеобщего баловня, привыкшего, что всем его капризам потакают.

— Хорошо, идём, — уступил Этвуд, — ты же всё равно не отстанешь.

— Я купаться не буду, — сказала Джудит. — По-моему вода ещё холодновата. Посижу на берегу. И тебе не стоит, а то потом опять нога будет ныть.

— Ерунда, — отмахнулся Этвуд, — у меня всё уже давно зажило.

— Может, тебе и правда лучше не ходить? — сказал Генри. — Я про твою ногу совсем забыл. Оставайся дома.

— Ну уж нет! Сначала зазываешь идти, а теперь — оставайся! — с шутливым возмущением сказал Этвуд. — Идти так идти, ничего со мной не будет. Сознайся, ты просто испугался, что я затащу тебя на глубину.

Генри подозрительно и с опаской уставился на него:

— А ты действительно собираешься меня топить? Пожалуй, зря я тебя позвал, — в голосе его послышалось запоздалое сожаление.

Этвуд рассмеялся:

— Тебе должно быть стыдно не уметь как следует плавать. Что за удовольствие барахтаться на мелком месте?

— О вкусах не спорят, кому что нравится, — важно изрёк Генри. — Я же не мешаю тебе плыть куда угодно, и ты меня не трогай. Беру тебя с собой только при условии, что ты торжественно поклянёшься не дотрагиваться до меня в воде. Обещаешь?

— А если нет? — насмешливо спросил Этвуд.

— Тогда иди без меня, — отрезал Генри. — Не желаю из-за тебя опять глотать воду.

— Когда это ты из-за меня наглотался воды?

— А у мельницы?

— У мельницы? Скажи спасибо, что я успел тебя оттуда вытащить.

— Из-за чего вы препираетесь? — спросила Джудит.

— Пустяки, не стоит вспоминать, — быстро ответил Генри.

— Раз уж ты заговорил об этом, то расскажи до конца, — возразил Этвуд. — Не хочешь? Тогда я расскажу. Однажды Генри решил научиться плавать и не нашёл ничего лучше, как плюхнуться в воду там, где раньше стояла мельница. Помнишь это место?

Джудит кивнула.

— Ни одному человеку в здравом уме не придёт в голову мысль там купаться, даже если он хороший пловец. Я спокойно лежал на берегу и читал и вдруг слышу его вопль. Когда он успел туда забраться, я не видел. В результате мне пришлось лезть в воду в одежде, только без ботинок, потому что его уже и не слышно было. А теперь у него ещё хватает нахальства утверждать, что я же и виноват.

Конечно, ты, — со смехом подтвердил Генри. — Кто меня без конца пилил, что я плохо плаваю. Ты. Вот я и решил усовершенствоваться.

— Усовершенствоваться! Ничего себе усовершенствовался!

— Ладно, не ссорьтесь, — вмешалась Джудит. — Филип, пообещай, что ты его не тронешь.

— Мы не ссоримся, — с улыбкой сказал Генри. — Правда, Филип? Так как, обещаешь?

— Клянусь сохранять между нами дистанцию минимум в десять ярдов, — торжественно произнёс Этвуд. — Достаточно?

— Это даже слишком, достаточно двух ярдов, — сказал вполне удовлетворённый Генри. — Джудит, возьмите с собой купальник, а то потом жалеть будете. Я уверен, что вода тёплая.

— Возьму, уговорили.

— Собираемся на лужайке, — распорядился Генри. — Смотрите, долго не копайтесь. Вы с нами пойдёте? — обратился он к Алену.

— Нет, спасибо, я боюсь простудиться, — соврал Ален. Помимо очков, в которых плавать было неудобно, он не мог раздеться из-за раны на плече.

— Посидите на берегу, пока мы купаемся.

— Генри, если человек не хочет, заставлять его насильно не следует, — сказал Этвуд; его выразительный взгляд призывал оставить Алена в покое и Генри отступил.

Все стали расходиться. В дверях Ален услышал, как Дорис Этвуд, идущая рядом с мистером Хилтоном, презрительно бросила:

— Что за нелепая затея: купаться после обеда. От Генри вечно один беспорядок.

Джудит, Этвуд и Блейки ушли. Ален посидел у себя, потом побродил возле дома, а затем решил наведаться к миссис Вуд и поболтать с ней. Припомнив ещё один затейливый кулинарный рецепт, он направился на кухню. Хотя его визиты туда выходили за рамки принятого в этом доме, где соблюдалась дистанция между хозяевами и прислугой, почтенная миссис Вуд была ему очень рада и, как прежде, словоохотлива. Постепенно Ален навёл разговор на Блейков.

— Надо же, и мистер Томас приехал. — Кухарка покачала головой. — Верно, забыли старое… Что уж теперь вспоминать, когда свадьба на носу. А раньше стоило им вместе оказаться, такое начиналось… Старый сэр Этвуд всё боялся, что дойдёт до беды.

— Вы про Филипа и Томаса Блейка говорите?

— Про них, про них, сэр.

— А что они не поделили?

— Известно что, сэр. Что могут не поделить два молодых джентльмена — красивую девушку, что ж ещё…

— Мисс Джудит?

— Её. Сэр Этвуд такое из-за неё вытворял… Раз она сказала, что любит красные розы, а дело-то поздней осенью было. И что вы думаете: утром весь луг перед её окнами был усыпан красными розами, видимо-невидимо. Вся округа потом об этом говорила. Представляете, весь луг в красных розах! А она хоть бы что… Она у дяди своего жила, мистера Аттерсона, родители её давно умерли. У меня дочка горничной там была, так уж я-то знаю. Мисс Джудит кроме цветов ничего от него не принимала. Раз он ожерелье ей хотел подарить, так она не взяла. Он тогда рассердился и сказал, что, если она не возьмёт, он его выбросит. Все думали, что он просто так это говорит, а он и правда выбросил. В окно, а это в летнем домике было, на самом берегу реки. Мистер Аттерсон потом ругал-ругал её за то, что отказалась взять, да что толку, ожерелье-то пропало. Кристина (это моя дочка, сэр) говорит, больно течение там быстрое, унесло ожерелье. Сколько мистер Аттерсон ни искал, так и не нашёл. А сэр Этвуд на следующий день как ни в чём не бывало в театр её пригласил. Упрямый, если уж чего захочет, обязательно своего добьётся. Поначалу соперников у него много было, но он постепенно всех отвадил. Мистер Аттерсон за него был, если б она дядю своего слушала, давно была бы леди Этвуд. А когда уже война шла, он самовольно удрал со службы и приехал к ней на день рождения. Ходили слухи, что эта поездка ему дорого обошлась: его тогда к ордену собирались представить и не дали. Отец страшно расстроен был. А по мне, ещё подумать надо, что дороже. Орден — это, конечно, хорошо, а хорошая жена ещё лучше. Орден свой он через год всё равно получил, только старый сэр Этвуд уже не успел этому порадоваться, умер к тому времени. А потом и мистер Аттерсон умер… Зато он своего добился, мисс Джудит теперь выходит за него замуж. Красавица, что и говорить! А всё-таки напрасно мистер Томас сюда приехал. Он ей никогда не нравился, но сэр Этвуд выходит из себя, когда на мисс Джудит смотрит мужчина. Как бы они опять не перессорились…

— Обойдётся, — рассеянно сказал Ален.

Нарисованный миссис Вуд образ не вязался с его представлением о Филипе Этвуде. Он вполне допускал, что Этвуд способен на решительные действия, однако не такого рода, как те, о которых говорила миссис Вуд: удрать со службы, чтобы приехать на день рождения Джудит, было безрассудством, достойным настоящего сорвиголовы, а Этвуд казался ему человеком недостаточно горячим и слишком рассудительным для подобных поступков, противоречащих его холодноватой и уравновешенной натуре. Правда, появление старого соперника вроде бы расшевелило его, и всё-таки у Алена сохранялось ощущение, что Этвуд из рассказа миссис Вуд и Этвуд, которого знает он сам, — два разных человека; здесь крылось какое-то непонятное противоречие.

Вечером Ален решил осмотреть потайной ход. Он успешно справился с механизмом и, прихватив оставленный Этвудом фонарик, вошёл внутрь. Изнутри плита открывалась и закрывалась совсем просто, и он закрыл её за собой без всяких опасений. Пройдя ярдов тридцать (разветвлений пока не было), он вдруг явственно услышал чьи-то голоса. Опешив от неожиданности, Ален машинально погасил фонарь и прижался к стене. Выждав (голоса не удалялись и не приближались), он осторожно двинулся вперёд и, пройдя ещё ярдов пять, понял, откуда идёт звук: на высоте его роста виднелось узкое, с палец шириной, отверстие, через которое проникал рассеянный свет. Однако увидеть ему ничего не удалось — с другой стороны там что-то стояло.

— Этот брак принесёт тебе несчастье, — раздался вдруг резкий голос миссис Рэтленд. — Одумайся, пока не поздно, потом жалеть будешь.

— Я уже всё обдумала, — спокойно ответила Джудит. — Я выйду за Филипа замуж.

— Глупое упрямство!

— Я его люблю, — прежним ровным тоном сказала Джудит, — и он меня любит, так почему же нам не пожениться? Я уже всё решила, бабушка, и давайте оставим эту тему.

Старуха что-то проворчала, а Ален на цыпочках отступил назад. Вот уж поистине непредвиденный итог исследований! Интересно, знает ли сам Этвуд, что отсюда слышно, как говорят в комнате миссис Рэтленд? Или это комната Джудит? Любопытное открытие… А ещё любопытнее, что миссис Рэтленд настроена против брака своей внучки с Этвудом. С чего бы это? Возможно, миссис Рэтленд считает, что он недостаточно любит Джудит? А кухарка говорила неправду?

«Будь у меня такая невеста, я бы носил её на руках», — Подумал Ален, и ему стало очень грустно.

Глава III

Гроза началась внезапно. Только что светило солнце, и вдруг задул сильный ветер, небо разом потемнело, хлынул дождь. Прямо над головой сверкали молнии. Ослепительный разряд полыхнул у самой дороги — молния ударила в дерево ярдах в двадцати от машины. Ехать дальше стало опасно, оставаться в машине — тоже: по обе стороны дороги росли высокие деревья, от которых при такой грозе следовало держаться подальше. Съезжать в низину Этвуд не стал, полагая, что в дождь наверняка там застрянет. Выключив мотор, он выскочил из машины и бегом бросился под навес возле дома у дороги, ведущей от железнодорожной станции к деревне и замку. Под навесом уже стояли, прячась от дождя, две женщины.

— Добрый день, — сказал Этвуд, отряхиваясь.

Старшая, худощавая шатенка неопределённого возраста, что-то около сорока лет, ответила на его приветствие, а младшая, ещё совсем юная девушка, тоненькая и хрупкая на вид, окинула его любопытным взглядом доверчивых голубых глаз и с некоторым запозданием сказала:

— Добрый день.

При этом она повернула голову и зацепилась волосами за выступ на поддерживающем навес столбе, пытаясь освободиться, сделала резкое движение, и её незатейливая причёска развалилась. Шпильки вывалились, а длинные, до пояса золотые пряди упали ей на спину.

— Ну вот, а я так старалась, — огорчилась она.

Этвуд невольно улыбнулся:

— Позвольте, я вам помогу.

Не дожидаясь ответа, он стал распутывать накрутившиеся на сучок волосы. Пальцы его быстро и ловко разматывали длинную прядь.

— Готово.

— Спасибо. Но я растеряла все шпильки… Как же теперь быть? — озадаченно сказала девушка.

Дом, возле которого они стояли, пустовал, здесь давно никто не ходил, и трава вокруг росла высокая и густая.

— Хорошо бы найти хоть две.

Она опустилась на колени и начала шарить в траве, Этвуд присел рядом и присоединился к её поискам.

— Одна есть, — он протянул ей свою добычу. — А вот и ещё.

Ей тоже удалось отыскать одну шпильку.

— Трёх мне хватит, — сказала она, поднимаясь. — Благодарю вас.

— Не за что.

— Вы очень любезны, сэр, — вступила в разговор вторая женщина. — У нас сегодня и так невезучий день, а тут ещё этот дождь. Далеко отсюда до станции?

— Если пешком, то далековато. Примерно час идти.

— Я натёрла ногу, — жалобно сказала девушка.

— Говорила я тебе: не надо надевать новые туфли. И ноги сотрёшь, и обувь по такой слякоти испортишь.

Девушка вздохнула и виновато посмотрела на свои изящные, но мало пригодные для таких условий туфли:

— Я пойду босиком.

Этвуд тоже взглянул на её ноги и хмыкнул:

— Я вас подвезу. Пешком вы на дневной поезд не успеете, а следующий в семь часов будет.

— Мы вам очень благодарны, — откликнулась старшая. — Кэт ещё и промокла, так и простудиться недолго, особенно если ждать до вечера. Надо было сразу под навес прятаться, а она, видите ли, под дождём прыгала, пока не полило как из ведра. Вот всё платье и намокло.

Кэт сильно смутилась и отступила к краю навеса, словно желая спрятаться.

— Там на вас попадают брызги, идите сюда, — позвал её Этвуд и спросил: — Вам, наверное, холодно?

— Нет, ничего, — ответила она, но по её тону было ясно, что на самом деле она замёрзла.

Этвуд снял пиджак и протянул ей.

— Наденьте, а то и правда простудитесь, ветрено.

Кэт нерешительно взяла пиджак.

— А вы как же?

— Я не вымок и не простужусь. Надевайте.

Однако она медлила; тогда он взял пиджак из её рук и сам набросил ей на плечи.

— Спасибо, — застенчиво поблагодарила она.

— Такой грозы давно не было, — заговорила её подруга. — Стоило нам выбраться за город, и вот, пожалуйста…

— А я люблю дождь, — сказала Кэт. — Только не такой, как сейчас, а мелкий и тёплый, и чтобы солнце светило.

Старшая, поджав губы, хмуро смотрела на окружавшие их со всех сторон водяные потоки.

— Льёт и льёт…

— Скоро кончится, такие ливни всегда бывают короткими, — Этвуд посмотрел на часы. — Время ещё есть, на поезд вы успеете.

Оглушительный раскат грома почти заглушил его слова. Девушка испуганно вздрогнула.

— Не бойтесь, — успокоил он её. — Здесь низина, сюда не ударит. Вон там действительно опасное место. — Он указал на высокие деревья на возвышении справа от дороги.

— Вы тоже на станцию ехали?

Не успел он ответить, как из-под ног у них вдруг выпрыгнула большая лягушка. Кэт ойкнула, отпрянула в сторону, поскользнулась на мокрой траве и удержалась на ногах лишь благодаря Этвуду, который её поддержал.

— Вы не думайте, что я боюсь лягушек, — покраснела она. — Просто это так неожиданно… И какая крупная!

Она следила взглядом за скачущей прочь лягушкой. В её глазах мир вокруг был таким же юным и свежим, как она сама. Она смотрела на лягушку, а Этвуд смотрел на неё, и на его лице отражалось сожаление о чём-то далёком и безвозвратно утраченном, утраченном преждевременно из-за войны; беззаботная и непосредственная юность, когда всё вокруг кажется прекрасным и удивительным — эта пора никогда не повторится. Что прошло, то прошло…

— Дождь уже стихает, — заметила старшая.

— Тогда едем.

Они направились к машине. Кэт в своих малопригодных для ходьбы по мокрой траве туфлях замешкалась, а вместе с ней и Этвуд. Первой к машине подошла старшая и, поскольку дождь был ещё довольно сильный, не стала их ждать, открыла дверцу и села на заднее сиденье. Когда Этвуд с девушкой добрались до машины, он распахнул перед ней переднюю дверцу, и ей пришлось сесть рядом с ним.

— А мимо замка мы будем проезжать? — спросила она, когда машина тронулась.

— Мимо замка? — Этвуд искоса бросил на неё быстрый взгляд. — Мы на станцию едем, замок в другой стороне.

— Как жаль! Во всём нам сегодня не повезло, правда, Хильда?

— Значит, не судьба, — отозвалась её спутница. — Мы из Лондона приехали, сэр, собирались отдохнуть дней десять. От города летом устаёшь. Хочется хоть несколько дней пожить в каком-нибудь тихом уголке. Красивые здесь места… Мои знакомые перед войной два лета подряд тут отдыхали и были очень довольны. К сожалению, гостиница оказалась закрытой, а мы на неё так рассчитывали…

— Её владелец в армии. Сейчас здесь вообще мало народу, — заметил Этвуд. — Видели пустые дома? Там, где мы от дождя прятались, тоже нет хозяев.

— Тётя Лина обязательно скажет: «Так я и знала!» — вставила Кэт. — Я про свою тётю говорю, — пояснила она, поворачиваясь лицом к Этвуду. — Когда я уговаривала её отпустить меня вместе с Хильдой, она целую неделю ворчала, будто мы на Северный полюс собрались, а потом заявила, что ничего у нас не выйдет. И верно, не вышло. Даже замка не увидели, а мне так хотелось! Я его на открытке видела — очень красивый. Он правда такой красивый?

Этвуд пожал плечами:

— Когда долго живёшь в одном месте, привыкаешь и как-то перестаёшь всё это замечать.

— А я всегда знаю, что мне нравится, а что нет, даже если вижу это каждый день. Смотрите, какой холм! С него должно быть далеко видно. Мы будем по нему проезжать?

— Нет, дорога идёт низом. Вы сюда разве не по ней добирались?

— По ней, — вместо Кэт ответила Хильда, — только Кэт так вертелась во все стороны, что всё перепутала.

Кэт смущённо примолкла, а потом спросила, есть ли у них в запасе четверть часа. Этвуд ответил, что есть, и она попросила остановиться.

— Что ты опять выдумала? — недовольно спросила Хильда.

— Я поднимусь на холм и посмотрю на замок. Тут напрямик совсем близко, я мигом сбегаю. Подождите меня, хорошо? Пожалуйста.

— Ты окончательно промочишь ноги и ещё, не дай Бог, упадёшь. Загорелось тебе увидеть этот замок! Сиди, без него обойдёмся.

В тоне Хильды прорвалось раздражение, вызванное неудачами этого дня. Кэт огорчённо вздохнула. Этвуд снова искоса посмотрел на неё:

— Вам очень хочется посмотреть на замок?

Девушка кивнула.

— Сейчас увидите, — сказал он, разворачивая машину. — Мы успеем доехать до места, откуда его можно хорошо рассмотреть.

— Вот здорово! Спасибо. Это будет замечательно. А на поезд мы не опоздаем?

— Здесь близко, успеем. Боюсь только, что действительность не оправдает ваших ожиданий, — добавил он, когда из-за поворота открылся вид на замок.

Кэт высунулась из машины. Её разрумянившееся личико сияло.

— Как красиво! Даже лучше, чем на открытке. А вам разве не нравится?

Этвуд посмотрел на свой дом, стараясь увидеть его глазами этой девушки, но он воспринимал замок иначе, не как ожившую картинку с открытки, а просто как дом, где он родился и вырос и теперь жил.

— Нет, почему же, — неопределённо ответил он.

— Знаете, когда я была маленькой, то иногда воображала, будто живу в настоящем замке. Было очень интересно.

Этвуда насмешило то, как она сказала: «Когда я была маленькой», — так, будто это было давным-давно. Он задумчиво посмотрел на неё и вдруг предложил:

— Если у вас ещё не пропало желание пожить в этих местах, это можно устроить.

Хильда, занятая своими мыслями и дотоле молча сидевшая позади них, встрепенулась:

— Мы были бы очень рады. Вы знаете, где здесь можно остановиться?

Этвуд замялся, подыскивая выражения, а потом с деланным спокойствием сказал, что приглашает их к себе.

— Вам же хотелось пожить в замке, — добавил он, обращаясь к Кэт. — Буду рад, если вам там понравится.

— В замке? Почему в замке? — в замешательстве спросила девушка.

— Потому что я там живу, это мой дом.

Кэт посмотрела на него со смесью растерянности и смущения, и лицо её залилось румянцем.

— Почему вы сразу не сказали, что живёте там?

Голос девушки прозвучал укоризненно. Её жизнерадостность сняло как рукой.

— Вы же не спрашивали.

Кэт опустила глаза и даже чуть отвернулась. Щёки её горели, она упорно смотрела вниз, чтобы не встретиться с ним взглядом. Её спутница тоже пришла в сильное замешательство, так что на скулах проступили красные пятна, и Этвуд подумал было, что его предложение показалось ей оскорбительным, но тут она сказала:

— Право, сэр, ваше приглашение так неожиданно… Ведь мы с вами не знакомы…

— Это препятствие легко устранить, — непринуждённо заметил Этвуд и назвал свою фамилию.

Та тоже назвала себя — мисс Хильда Брэдшоу — и свою спутницу — мисс Кэт Комптон.

Мисс Брэдшоу колебалась. С одной стороны, ей явно хотелось пожить здесь, а с другой — она, вероятно, сомневалась, прилично ли так легко принимать приглашение человека, с которым они едва знакомы.

— Нам неловко злоупотреблять вашей любезностью, — нашлась она наконец, как бы предоставляя право окончательного решения Этвуду, чем он не замедлил воспользоваться.

Обменявшись с ней несколькими взаимно предупредительными фразами (Кэт была очень немногословна и не поднимала глаз), Этвуд повернул машину к станции, чтобы забрать оставленные там на хранение вещи незадачливых путешественниц.

В дороге ему так и не удалось разговорить Кэт, она только лаконично отвечала на вопросы. Когда они приехали, он помог ей выйти из машины и, задержав потом её руку в своей, осторожно спросил:

— Вы на меня обиделись?

Она снова покраснела, кожа у неё была тонкая и нежная, с просвечивающими местами голубыми жилками.

— Нет.

Её «нет», как и тогда, когда он спрашивал, не холодно ли ей, на самом деле означало нечто другое, и он это понял.

— Пожалуйста, извините меня, — серьёзно сказал он. — Если бы я знал, что могу вас обидеть, то сказал бы, где живу в самом начале нашего знакомства. Правда, это выглядело бы несколько странно, — добавил он, усмехнувшись.

Кэт вспомнила, как он вбежал под навес, отряхиваясь от дождя, представила, что он в первой же фразе говорит, где живёт, и засмеялась.

Глава IV

Вечером Ален решил продолжить исследование ведущего в часовню хода. Миссис Рэтленд и Джудит сидели в гостиной, следовательно, можно было не опасаться, что они услышат его шаги. Он благополучно прошёл мимо того места, откуда повернул обратно прошлый раз — всё было тихо, однако вскоре он уловил чьи-то голоса. Он заколебался, идти дальше или нет, потом решил, что надо хоть раз пройти до конца, и осторожно, стараясь ступать как можно тише, двинулся вперёд. Голоса звучали всё отчётливее, и вскоре стало ясно, что это разговор Блейков.

— Долго ты будешь тянуть? — спросил Томас.

— Тебе легко говорить…

— Какая разница, сегодня ты спросишь, завтра или послезавтра? Наделал долгов, а теперь духу не хватает. Раньше надо было думать. Он уже столько раз оплачивал твои долги, что вполне может отказаться. Интересно, что ты будешь делать, если он не даст тебе денег?

— Тогда я пропал, — уныло ответил Генри. — Ты правда думаешь, что не даст?

— Ты без конца клянчишь у него деньги, и рано или поздно он пошлёт тебя ко всем чертям. Не в этот раз, так в следующий. Попроси, а там видно будет, терять-то тебе нечего.

— Зимой он сказал, что платит последний раз… И надо же мне было так попасться! Я был уверен, что дело выгорит.

— Твои затеи вечно кончаются одним и тем же: сначала ты уверен, а потом не знаешь, чем расплачиваться. Пора бы поумнеть.

— Без твоих нравоучений тошно! Лучше б меня в армию взяли… Не виноват же я, что из этого ничего не получилось.

— Ты всегда ни в чём не виноват. Я бы на месте Этвуда не дал тебе ни шиллинга, — отрезал Томас. — Ты как бездонная бочка: сколько ни давай, всё впустую. А меня ты зря сюда притащил, он меня терпеть не может так же, как и я его. Впрочем, раз Джудит здесь, я не жалею, что приехал.

— Ради Бога, оставь в покое Джудит! Ты ничего не добьёшься, только разозлишь Филипа.

— Ты, мой милый, о своих делах печёшься, а я — о своих. Не лезь в то, что тебя не касается.

— Она же выходит за него замуж.

— Это мы ещё посмотрим… интересно, зачем он пригласил сюда эту куколку?

— Ты о ком?

— О миссис Комптон. Пригласить двух незнакомых женщин в свой дом — на него это не похоже.

— Она очень хорошенькая, — заметил Генри.

— Но при Джудит…

— Что «при Джудит»? Господи, Томас, почему ты всё толкуешь превратно? Я вовсе не имел в виду, что он пригласил её, чтобы…

— А, перестань! — перебил его Томас. — Ты всегда готов его оправдывать, однако не станешь же ты отрицать, что Филип — бабник.

— Ты потому так говоришь, что он отбил у тебя Джудит. Если женщины обращают на него внимание, не его в том вина.

— Хватит! Когда ты изображаешь Филипа невинной овечкой, меня начинает тошнить. Раз он за тебя платит, превозноси его до небес сколько угодно, но только не при мне. Не желаю слушать.

«Неудобно получается, — думал Ален, вновь, как в предыдущий раз, поворачивая обратно, — будто я специально подслушиваю, лезу в семейные секреты. Чёрт с ним, с этим ходом, вряд ли он мне понадобится. Столько дней прошло, не станут меня здесь искать. Велика важность — один заключённый, наверно, давно рукой махнули. Странный, однако, ход. Строился не только, чтобы тайно попадать в замок, но и чтобы следить за теми, кто здесь живёт».

После ужина Генри подошёл к Этвуду и сказал:

— Филип, мне надо с тобой поговорить.

Слышавший это Ален догадался, о чём пойдёт речь, а на следующее утро обратил внимание, что вид у Генри подавленный, а Этвуд, вопреки обыкновению, держится с ним сухо и холодно. «Похоже, что денег он ему не дал», — подумал Ален.

Когда он вошёл в гостиную, там возле окна стояла Джудит. На ней было светло-сиреневое платье с рукавами до локтя и узким чёрным поясом, подчёркивающим тонкую талию. Ален невольно залюбовался её фигурой. В ней чувствовалась сила и гибкость, а когда она обернулась на звук его шагов, в движении её головы и плеч была особая, присущая ей спокойная грация, даже в спешке движения её оставались плавными, лишь лицо становилось напряжённым и сосредоточенным.

— Как ваше плечо? — спросила она, пользуясь тем, что они были одни.

— Спасибо, хорошо.

— Скоро все разойдутся, кто гулять, а кто в город собирается, в доме одна я с бабушкой будем.

— А вы почему остаётесь?

— Бабушка плохо себя чувствует, боюсь оставлять её одну. А вас плечо совсем не беспокоит?

— Иногда немного ноет.

— Знаете что? Если вас будут звать на прогулку, откажитесь. Когда они уйдут, я зайду посмотрю, как там дела.

Ален почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Ты спятил, сказал он самому себе, совсем спятил, не иначе. Что особенного она сказала? Что зайдёт в твою комнату? Подумаешь, какое событие! Она не раз меняла ему повязку, и её поведение вполне естественно. «Идиот!» — выругался он про себя.

— Сегодня тепло, — Джудит высунула из окна руку и пошевелила пальцами, ловя слабое дуновение ветра. — И ветра совсем нет. Если так пойдёт, вода скоро совсем прогреется.

— Вокруг замка красивые окрестности, — заметил Ален, чтобы поддержать разговор.

— Красивые, — согласилась она, и брови её почему-то дрогнули, будто она собиралась нахмуриться.

— Вам тут нравится?

Он встретился с ней взглядом, и ему почудилось, что в глубине её тёмных глаз промелькнуло какое-то странное выражение, однако длинные изогнутые ресницы тотчас опустились вниз, и она сказала безучастным тоном, который и прежде вводил его в заблуждение:

— Я вообще люблю жить за городом, ещё с детства.

— А я привык к Парижу. Не представляю себя в другом месте.

— К нам кто-то идёт, — заметила Джудит, взглянув на дорогу.

Ален увидел мужчину с удочкой на плече и узнал в нём недавнего гостя Филипа.

— Это мистер Грейсон. Он приехал покупать лошадь, а та захромала, и он теперь живёт в деревне, ждёт, когда она поправится. Он плохо переносит поезда и не захотел приезжать второй раз.

— Да, Филип рассказывал… Какая у него странная походка!

— У него болят ноги.

Мистер Грейсон вошёл в дом и вскоре вместе с Этвудом прошествовал к конюшне.

— Пришёл ещё раз посмотреть лошадь, — констатировал Ален.

Вскоре Дорис Этвуд с Хилтоном отправились в Лондон, остальные ушли на прогулку, включая присоединившегося к ним Грейсона: Этвуд пообещал показать хорошие места для рыбной ловли.

Когда Джудит начала снимать повязку, Алена от прикосновения её пальцев бросило в жар. Он ожесточённо проклинал самого себя, мысленно употребляя такие выражения, которые даже сгоряча не произнёс бы вслух, но это не помогало. Все его ощущения сосредоточились на этих прикосновениях; ему казалось, что лицо его пылает, он напугался, что она заметит его состояние, и в какой-то миг даже пожелал, чтобы она скорее ушла. Джудит склонилась над его плечом, и её чёрные волосы щекотали ему щёку, от причёски исходил слабый, но очень приятный аромат. Ален тщетно пытался сообразить, что напоминает ему этот запах. Духи и, конечно же, очень дорогие. Подарок Этвуда?.. Всё, хватит! Он недовольно тряхнул головой.

— Не вертитесь, — строго сказала Джудит.

Ален застыл в неподвижности.

— Всё, одевайтесь. Отлично зажило, я вам больше не нужна.

Ален чувствовал себя очень скованно и не нашёлся что сказать, кроме тривиального «спасибо», тогда как при иных обстоятельствах непременно сделал бы ей какой-нибудь комплимент вроде того, что, мол, в её руках всё приобретает целебную силу; он отнюдь не страдал излишней застенчивостью, однако в её присутствии всё заранее казалось ему глупым и неуместным.

Ушедшая на прогулку компания вернулась к обеду вместе с мистером Грейсоном. Ален подивился: как это он с больными ногами так долго ходил с ними, однако выяснилось, что они отвели его на излучину реки, где хорошо клевала рыба, и там оставили, а потом захватили с собой на обратном пути. Мистер Грейсон оказался человеком скромным, а с женщинами даже застенчивым, он внимательно слушал других, сам же говорил мало и смущался всякий раз, когда к нему обращалась представительница прекрасного пола.

После обеда все перешли в гостиную. Присутствие Грейсона, Кэт и Хильды разряжало обстановку, которая без них была бы напряжённой, поскольку у Этвуда в данный момент были натянутые отношения с обоими Блейками, а миссис Рэтленд явно что-то имела против него самого; Джудит была не в духе, вероятно, из-за плохого самочувствия своей бабушки, и то и дело бросала на неё тревожные взгляды. Она дважды подходила к её креслу и, наклонившись, что-то тихо спрашивала, а та всякий раз отрицательно покачивала головой. Томас держался поблизости от Джудит, однако она смотрела на него с ледяным равнодушием. Генри выглядел менее подавленным, чем утром, и болтал с Кэт, которая весело смеялась его шуткам. Алену пришла в голову мысль, что Этвуд пригласил её сюда ради Блейков, а точнее, чтобы отвлечь Томаса от Джудит. Пока его расчёт не оправдался, но кто знает, что будет дальше… «Прелестная девушка», — подумал Ален, слыша её беззаботный смех. Конечно, до Джудит ей далеко, но в своём роде она очаровательна. Весёлый и доверчивый ребёнок, готовый радоваться любому пустяку и привлекающий своей непосредственностью. К этому милому созданию все должны относиться доброжелательно, иначе и быть не может. В первый день Кэт держалась очень скованно, и Ален решил, что она чересчур застенчива, однако теперь она освоилась.

Этвуд некоторое время наблюдал за безуспешными стараниями Томаса завести разговор с Джудит, затем отвернулся, обменялся парой фраз с Грейсоном, потом оставил его в обществе Хильды и присоединился к Генри и Кэт. Алену хотелось подойти к Джудит, но он не осмелился и подсел к Грейсону и Хильде. Разговор оказался скучным: Хильда пространно рассказывала, как она устала от города, как ей пришла в голову счастливая мысль поехать сюда отдохнуть и как она добилась, чтобы Кэт (они живут по соседству, и она знает её с детства) отпустили с ней: надо же девочке чуточку развеяться и освежиться. Мистер Грейсон периодически кивал головой и говорил: «Да-да, вы совершенно правы». Наконец он откланялся. Когда он выходил, в гостиную вбежала большая пушистая чёрная кошка. Миссис Рэтленд вскрикнула. Этвуд открыл дверь и, выйдя в коридор, стал оттуда звать кошку, но та не обратила на него ни малейшего внимания и принялась тереться о ноги Генри.

— Генри, возьми её, пожалуйста, — сказал Этвуд.

Генри наклонился, но кошка ускользнула от него и перебежала к Хильде, полностью игнорируя старания Этвуда подозвать её. Джудит хотела помочь ему, но тут её резко окликнула миссис Рэтленд, и она села обратно, посмотрев при этом на Этвуда, а тот в ответ чуть пожал плечами. Генри выбрал другую тактику и, в отличие от Этвуда, подзывавшего кошку к себе, сам бросился ловить её, при этом опрокинул два стула, разбил вазу и налетел сначала на Томаса, а затем на Хильду. Миссис Рэтленд была всем этим явно недовольна. Наконец, кошке надоело крутиться между ног присутствующих, она вспрыгнула на колени Кэт и улеглась там с довольным мурлыканьем. Кэт погладила её, слегка придерживая другой рукой, чтобы не сбежала. Потом кошку взял на руки Этвуд (Ален ожидал, что она станет шипеть и царапаться, но та отнеслась к этому совершенно спокойно и даже продолжала мурлыкать) и вынес из гостиной. Миссис Рэтленд сразу после этого удалилась. Джудит проводила её, а затем, вернувшись, сказала извиняющимся тоном:

— Бабушка очень суеверна, она считает, что чёрная кошка приносит несчастье.

— А белая? — спросил Генри. — Если белая кошка сулит удачу, давайте перекрасим её и дело с концом.

Джудит улыбнулась, но было видно, что чувствует она себя неловко.

Вечером Ален вышел на прогулку. Он выбрал направление, противоположное тому, где находилась деревня, и, миновав парк, пошёл по едва приметной, заросшей тропинке. Слабый ветерок чуть шевелил высокую, давно не кошенную траву и листья редкого кустарника, за которым простирался большой луг. Дальше начинался лес; вдоль леса медленно шли двое. Девушку Ален узнал сразу по ярко-голубому платью, которое Кэт надела после обеда, а про мужчину сначала подумал, что это Генри, однако, приглядевшись, увидел, что волосы у него темнее, чем у Генри, — рядом с Кэт шёл Этвуд. Ален ускорил шаг, чтобы догнать их, однако вскоре передумал и свернул в сторону. Гулял он долго и, возвращаясь, снова увидел в парке голубое платье Кэт, но теперь с ней была Хильда.

— Он очень милый, — донёсся до него голосок Кэт.

«О ком это она говорит? — подумал он. — Если об Этвуде, то вот уж не сказал бы, что к нему подходит такое определение. Слишком он всегда сдержан и холоден, чтобы быть милым. Скорее, она говорит о Генри. Однако гуляла-то она с Этвудом…»

На следующий день Этвуд после завтрака предупредил Алена, чтобы тот не уходил из дома: на двенадцатичасовом поезде должен приехать доктор Браун. В начале двенадцатого Этвуд отвёз Алена в дом лесника, затем отправился на станцию встречать доктора; очевидно, он считал, что остальным обитателям замка незачем знать про этот визит. Осмотрев Алена, доктор разрешил ему снять тёмные очки и впредь прибегать к ним лишь при ярком солнце. Прервав выражения благодарности, доктор Браун ворчливо заметил, что лечение ещё не окончено и что для полного восстановления зрения необходимо в точности следовать всем его рекомендациям. Затем Ален вместе с Этвудом направились домой, а лесник повёз доктора на поезд. По дороге Ален несколько раз ловил на себе изучающий взгляд своего спутника, пока тот не бросил вскользь:

— Без очков вам лучше.

Тёмные очки действительно очень не шли Алену: у него было живое и выразительное лицо с открытым взглядом ясных карих глаз, отражающее общительность и темпераментность натуры, а тёмные очки, закрывая глаза и подчёркивая ещё не прошедшую бледность, делали его каким-то бесцветным и словно бы застывшим.

— Ален, вы говорили, что ваша семейная профессия — торговля картинами? — спросил Этвуд.

— Да, верно. Мой дед вообще антиквариатом интересовался, а отец — только картинами.

— Выгодное занятие?

— Как вам сказать… Хорошие картины стоят дорого, а покупателя на них не сразу найдёшь. Если есть возможность не спешить с продажей, можно неплохо заработать. Дед оставил отцу солидное состояние, а отец всё вложил в картины. Кое-что ему было жалко продавать, и постепенно у него образовалась собственная коллекция. Он рано умер, мне тогда было всего два года.

К ужину они чуточку опоздали, и, когда вошли, все уже сидели за столом. Джудит разговаривала с Генри; когда Ален подошёл к своему месту, она повернула голову и окинула его недоумевающим взором, словно сразу не поняв, что именно в нём изменилось, потом посмотрела внимательнее, а встретившись с ним взглядом, смутилась и отвернулась.

— А мы думали, вы всегда ходите в очках, — сказала Хильда.

— Периодами. Ношу, когда глаза болят, а сейчас лучше стало.

— Мы за вас очень рады, — улыбнулась Кэт. — Без очков вы совсем другой.

— Лучше или хуже? — тоже улыбнувшись, спросил Ален.

— Так вы намного симпатичней.

— Благодарю за комплимент.

— Очки здорово меняют лицо, — важно сказал Генри, — недаром все шпионы ходят в очках.

Ален внутренне напрягся, а Этвуд невозмутимо спросил:

— И много ты видел шпионов?

— Видеть не видел, а в романах всегда так пишут.

Сам того не подозревая, на помощь им пришёл Томас:

— Генри читает одну бульварную литературу, причём поглощает её в таких количествах, что диву даёшься.

— Я читаю то, что мне нравится, — вызывающе сказал Генри. — По крайней мере я не лицемер и не ахаю от восторга над модными вещами лишь для того, чтобы все считали, что у меня хороший вкус.

— Ты у нас вообще ходячая добродетель, — иронически заметил Томас.

Он произнёс это таким тоном, что для человека, посвящённого в финансовые дела Генри, намёк был совершенно ясен. Генри, не ожидавший от него такого подвоха, стушевался. Ален подумал, что Этвуд воспользуется случаем и сейчас добавит что-нибудь в том же духе, но тот не сказал ни слова.

После ужина все, кроме Кэт, которая ушла в свою комнату, сели играть в карты. Ален отговорился тем, что якобы не любит карт, а на самом деле решил поберечь глаза и не напрягать их в первый, проведённый без очков день. Ложиться спать было ещё рано и он уселся на софу, чтобы посмотреть, как играют другие, выбрав место с таким расчётом, чтобы хорошо видеть Джудит в профиль. Если б он сел напротив, она могла заметить, что её разглядывают, сбоку же ничто не мешало ему смотреть на неё сколько угодно. Непривычное освещение — на столе стояли свечи — рождало ощущение нереальности происходящего: он смотрел на изгиб её шеи, на чистый и чёткий профиль и чувствовал, что теряет голову. Да, теперь он понимал, что это значит, это выражение из некоей условности превратилось в точное определение того состояния, в котором он находился, состояния, когда всё, что не было ею, утрачивало свой смысл и цену.

— Вы не следите за игрой, — раздался сердитый, скрипучий голос миссис Рэтленд, которой выпало играть в паре с Этвудом. — С таким партнёром выиграть невозможно. С меня на сегодня довольно. — Миссис Рэтленд поднялась, опираясь на свою палку. — Не провожай меня, играй дальше, — сказала она Джудит и удалилась.

Оставшийся без партнёра, Этвуд тоже встал из-за стола и пересел на софу, к Алену. Прерванная игра возобновилась.

— Удачно сыграли? — спросил Ален, хотя после слов миссис Рэтленд вопрос был излишен.

— Нет, проиграл, — рассеянно ответил Этвуд. Некоторое время он смотрел на освещённый свечами стол и лица игроков, а потом сказал: — Ален, можно задать вам один неделикатный вопрос?

— Пожалуйста.

После такого вступления Ален ожидал чего угодно, но не того, что последовало.

— У вас есть деньги? — спросил Этвуд.

— Деньги? Нет. Всё, что у меня было ценного, это коллекция отца, а она сгорела.

— Жаль.

— Почему вы об этом спрашиваете?

Этвуд ответил не сразу.

— Из чистого любопытства, — сказал он наконец, однако Ален был уверен, что заданный вопрос преследовал какую-то определённую цель.

За столом всё было по-прежнему, карты сдавала Джудит. Ален следил, как движутся её руки, и потом заметил, что Этвуд тоже смотрит на неё. Джудит кончила сдавать, и игра началась.

— Ничего у вас не выйдет, — вдруг сказал Этвуд.

— Что не выйдет? — спросил Ален, леденея; было невероятно, чтобы Этвуд и впрямь подразумевал то, о чём в первый момент подумал он сам.

Этвуд встал, будто не слыша его вопроса, подошёл к Джудит и остановился за её спиной.

Глава V

Пробежав по аллее, Кэт влетела в беседку, где сидела Хильда.

— Хильда, знаешь, кого я встретила?! Ни за что не догадаешься! — Её голубые глаза сияли, щёки раскраснелись, она вся словно светилась от радостного оживления.

Хильда отложила журнал и нравоучительно сказала:

— Это не причина, чтобы так носиться. Упадёшь и расшибёшься — что я тогда скажу Лине? К тому же молодой девушке неприлично бегать вприпрыжку, словно мальчишка. Посмотри на свою причёску — вся растрепалась.

— Вовсе я не бегаю, — сказала Кэт, тряхнув головой. — И никто меня не видел, — непоследовательно добавила она.

— Так кого же ты встретила?

— Ника! Представляешь?!

— Какого ещё Ника?

— Ника Самнера! Который раньше жил рядом с нами, помнишь?

— А-а… Как он здесь оказался?

— Приехал к родственникам, они в деревне живут. Я так рада! Он стал совсем взрослый. А знаешь, о чём он меня спросил? Помню ли я, что обещала выйти за него замуж.

— А ты разве обещала?

Кэт звонко рассмеялась.

— Обещала. Дала клятву ждать его хоть сто лет и ни за кого другого замуж не выходить. Мне тогда было двенадцать лет, как раз в тот год они уехали из Лондона. Он меня сразу узнал! А я его — только когда он назвал меня по имени. Замечательно получилось, верно? Нам теперь будет так весело!

— Надеюсь, ты не пригласила его сюда? — обеспокоенно спросил Хильда.

— Не-ет, — протянула Кэт. — Я подумала, что это, наверно, не совсем удобно…

— Это было бы неприлично. Нельзя приглашать в чужой дом ещё и своих знакомых.

— Жалко, что нельзя. — Кэт огорчённо вздохнула. — Ник всем бы понравился. Ну ничего, мы с ним договорились встретиться у развилки. Он сказал, что будет меня ждать хоть до ночи.

— О-о! — Брови Хильды поползли вверх. — Напористый молодой человек. Он тебе по-прежнему нравится? Помнится, в детстве ты была от него без ума.

— Он же делал мне таких замечательных змеев! И отдавал своё варенье. Ой, я забыла сказать, что у него военная форма. Она ему очень идёт.

Тут обе они заметили неподалёку Этвуда, он стоял к беседке спиной и наблюдал за работой подстригающего кусты садовника.

— Я пошла, — сказала Кэт.

— Как, прямо сейчас?

Он же меня ждёт. Я вернулась только предупредить тебя, чтобы ты не беспокоилась, если я задержусь.

Она махнула рукой и убежала, на ходу заправляя обратно в причёску выбившиеся пряди. Хильда сложила журнал и направилась к дому. На дорожке показался идущий ей навстречу мистер Грейсон.

— Добрый день, — приветствовал он Хильду, а затем и подошедшего Этвуда. — Я заглянул посмотреть на лошадку. Простите за назойливость, сам знаю, что пока смотреть на неё нечего, но вот шёл мимо и думаю: дай зайду. Не утруждайте себя, сэр, я дорогу к конюшне хорошо запомнил.

Всё это Грейсон выговорил на одном дыхании. Очевидно, он горел желанием поскорее очутиться в конюшне, общество кобылы устраивало его гораздо больше общества Хильды, как, впрочем, и любой другой женщины.

— Красивые лошади — приятное зрелище, — сказал Этвуд. — Думаю, мисс Брэдшоу будет вам признательна, если вы возьмёте её с собой.

Мистер Грейсон онемел и воззрился на Этвуда, очевидно надеясь, что ослышался, но Хильда взяла его под руку и, насмешливо улыбаясь, спросила, в какую сторону идти. Мистер Грейсон подавил горестный вздох, с немым укором посмотрел на Этвуда и повёл Хильду к конюшне так, словно тащил свой крест на Голгофу.

Джудит сидела в гостиной и листала довоенные рекламы курортов. Только Ален расположился в кресле напротив неё, как вошёл Этвуд.

— Посмотри, Филип. Тебе нравится? — спросила Джудит, показывая фотографию белоснежного отеля на берегу неправдоподобно синего моря.

— Да, дорогая.

— Если ты согласен, я выбираю его. Как ты думаешь, теперь туда можно поехать?

Этвуд взглянул на подпись под фотографией.

— Почему бы и нет? — меланхолично сказал он. — Вряд ли там что-нибудь изменилось.

— По-моему, тебе не очень-то нравится, — заметила Джудит.

Этвуд встрепенулся, изучил снимок внимательнее и одобрительно кивнул:

— У тебя чутьё на хорошие места. Помнится, кто-то из моих знакомых хвалил этот отель. Хоуленд или Мэрш. Скорее Хоуленд.

— Если Дик хвалил, значит, можно смело ехать.

— Да, дорогая, — снова сказал Этвуд.

То, что он второй раз произнёс те же самые слова, почему-то вызвало у Алена раздражение. «Будто другого сказать нечего», — подумал он. «Да, дорогая», «нет дорогая» — противно слушать!

— Нет, дорогая, — сказал в этот момент Этвуд, отвечая на какой-то вопрос Джудит, который Ален прослушал.

Ален не выдержал, встал и отошёл к стене, делая вид, будто изучает висевшую там картину и стараясь не слушать их разговор. Джудит вскоре ушла. Этвуд стоял у стола и хмуро взирал на груду реклам, насвистывая сквозь зубы како-то мрачный мотив. Ален пошевелился — Этвуд резко повернулся в его сторону.

— А, это вы. — Очевидно, он думал, что Ален тоже ушёл, и он находится здесь один. — Обожаю старинные шотландские мелодии, а вы?

— Если вы имеете в виду то, что пытались сейчас воспроизвести, то я не нахожу в этом мотиве ничего привлекательного. Дикая мелодия.

Этвуд усмехнулся.

— А мне нравится. Подходящий мотивчик.

«Иногда он бывает какой-то странный», — подумал Ален, — а сегодня особенно. Возможно, у него неприятности. Интересно, что он подразумевал, говоря об этом мотиве «подходящий»? Подходящий для чего?»

Тем временем Этвуд, словно забыв об Алене или сочтя разговор исчерпанным, подошёл к окну и стал рассеянно смотреть на окрестности. «Он похож на ипохондрика, — подумал Ален. — Невесёлая у них будет жизнь. «Да, дорогая», «нет дорогая» — тоска». Ему тоже стало тоскливо.

Часа два он провёл у себя, а потом направился в библиотеку. Дверь комнаты Хильды была чуть приоткрыта.

— …совсем не понравился, и он Нику тоже, — донёсся оттуда голос Кэт, — а всё из-за козы. — Ален непроизвольно замедлил шаг. — Ник увидел козу и сказал, что это коза его родственников, которую надо отвести домой. Она постоянно убегает и бродит где попало. Мы её поймали и повели в деревню, а по дороге встретили Филипа. Он как увидел козу, страшно разозлился. Сказал, что давно хочет выяснить, кто её хозяин и почему она пасётся чуть ли не в его парке. Ник тоже вспылил, и они поругались.

Тут Ален осознал, что стоит и подслушивает чужой разговор, а за дверью раздался звук приближающихся шагов — он растерялся и вместо того, чтобы спокойно последовать своим путём, юркнул за угол и там остановился. Выглянуть он не осмелился, но по лёгкости шагов определил, что это Кэт. Девушка прошла в свою, соседнюю, комнату. Не успел Ален уйти, как в коридоре снова послышались шаги, и в дверь комнаты Кэт постучали.

— Я должен извиниться перед вами, — послышался затем голос Этвуда. — очень сожалею, что в вашем присутствии позволил себе лишнее.

Больше Ален ничего не услышал (Этвуд вошёл внутрь) и направился в библиотеку.

Утром он проснулся необычно рано. Спать больше не хотелось, он потянулся, сел и пошарил на столике, разыскивая взятый из библиотеки альбом, не нашёл, обвёл взглядом комнату и обнаружил его на подоконнике. Подойдя к окну, он увидел внизу Этвуда, причём за весьма странным занятием: набрав горсть мелких камешков, он один за другим бросал их в чьё-то окно. Интуитивно почувствовав, что Этвуду будет неприятно обнаружить, что его заметили, Ален отодвинулся под прикрытием шторы. Филип, отбросив оставшиеся в руке камешки, делал знаки, смысл которых был ясен и Алену: он звал кого-то выйти и показывал на место, где будет ждать — у застеклённого павильона. Ален из любопытства последил за подъездом, но оттуда никто не появился. В доме было ещё два боковых выхода, и через четверть часа он понял, что дальнейшее наблюдение бесполезно. До завтрака было ещё далеко, и он решил, пока все спят, сходить на реку. Купаться по-настоящему он ещё не мог и собирался только зайти в воду, так чтобы не намочить плечо. Прихватив полотенце, Ален вышел из дома и направился через парк к реке. По дороге на глаза ему попался искусственный грот, и он вошёл туда, привлечённый журчанием воды; грот он видел и раньше, но внутри не был. В рассеянном сумраке грота светилась большая чаша из очень светлого, почти белого камня, из её середины била тонкая струйка воды и, рассыпаясь мелкими брызгами, с тихим плеском падала обратно. «Наверно, здесь очень красиво, когда на чашу падает солнечный свет, — подумал он. — Надо будет зайти сюда вечером, когда солнце низко; тогда здесь должно быть светло».

К плеску воды примешался звук человеческого голоса. Ален шагнул к выходу: на тропинке появился Этвуд с Кэт. После секундного колебания он отступил назад: ему казалось, что встреча с ним сейчас будет неприятна Этвуду, и он решил подождать, пока они пройдут мимо.

Этвуд с девушкой остановились напротив грота. Кэт, в лёгком цветастом платье, слишком лёгком для столь раннего часа, зябко поёжилась.

— Холодно? — спросил Этвуд.

— Когда идёшь, ничего, а на месте — зябко.

Она стояла, помахивая ярким красным цветком на длинном стебле в левой руке, а правой безуспешно убирая со лба волосы, которые дующий ей в спину ветер бросал на лицо. Ален ожидал, что Этвуд после её слов снимет пиджак и даст ей, однако он вместо этого вдруг взял её за талию, привлёк к себе и стал целовать. Очевидно, для Кэт это явилось такой же неожиданностью, как и для невольного свидетеля этой сцены; вначале она растерялась, а затем упёрлась в грудь Этвуда руками и попыталась оттолкнуть его, но он держал её крепко и не отпускал.

«Похоже, Томас прав, — подумал Ален. — Тоже мне, Дон-Жуан. Она же ещё совсем ребёнок, нашёл кому голову кружить. А я-то в каком идиотском положении оказался! И выходить теперь уже поздно. Только б они сюда не заглянули!»

Между тем Этвуд оторвался от её губ и отпустил девушку. Несколько секунд Кэт молча смотрела на него широко раскрытыми глазами, её приоткрытые губы подрагивали, словно она собиралась разрыдаться. На лице Этвуда отразилось смятение.

— Простите меня, — виновато сказал он, коснувшись её руки, Кэт, вздрогнув, отступила назад, и Этвуд опустил руку. — Мне не следовало этого делать. Почему вы плачете? Я вас напугал? Не бойтесь. Если хотите, я уйду.

— Нет, — едва слышно вымолвила девушка.

Очевидно, Этвуд не совсем понял, к чему относится её «нет», в его движениях сквозила нерешительность. Он снова коснулся её рук, и на этот раз она их не отдёрнула, тогда он медленно обнял её и, не встречая больше сопротивления, покрыл её лицо быстрыми, короткими поцелуями.

Ален прикинул, удастся ли ему незаметно выскользнуть из грота и убраться восвояси, но Этвуд с Кэт стояли слишком близко. На лице Кэт появилась робкая улыбка, и она обвила его шею руками.

«Совсем вскружил девчонке голову, — думал Ален, когда они ушли, так и не обнаружив его присутствия. — Положим, я сам не ангел, но заводить роман на глазах у своей невесты… да и с кем? Её лет шестнадцать — семнадцать, не больше. Если захотел поразвлечься, нашёл бы другую. Жаль её — такая милая… Однако она ведь знает, что Джудит — его невеста. Может, она поэтому вначале чуть не заплакала? Оттого, что для него это не всерьёз? Или просто от неожиданности? А с Ником он не из-за козы поругался, а из-за неё самой, это и дураку ясно. Если она и правда не поняла в чём дело, то значит, она ещё совсем ребёнок».

Ален выждал минут двадцать, чтобы снова не столкнуться с ними, и пошёл обратно к дому: купаться ему расхотелось. Этвуда он всё-таки встретил, но уже одного, тот сидел на перилах увитой плющом беседки, и вид у него, к удивлению Алена, был подавленный.

— Доброе утро, — сказал Ален.

— Доброе утро. Рано вы сегодня встали.

— Ходил на реку, хотел искупаться, но потом передумал.

— Тёплая вода?

— Так себе. Слишком рано, ещё не нагрелась как следует.

— К полудню нагреется, — рассеянно сказал Этвуд.

День прошёл без происшествий. Дорис выглядела озабоченной и большую часть дня провела, как и раньше, в обществе мистера Эилтона. Генри до обеда дулся на Томаса, насколько он вообще был способен на кого-нибудь сердиться, а Томас открыто ухаживал за Джудит, которая игнорировала его с полнейшей невозмутимостью. Миссис Рэтленд, по наблюдениям Алена, заняла весьма странную позицию, ибо, не проявляя ни малейшей симпатии к Томасу, она тем не менее всячески способствовала тому, чтобы доставить Этвуду как можно больше неприятных минут. Этвуд, безусловно, был слишком умён, чтобы не понимать, к чему она клонит, однако держался с ней безукоризненно вежливо и предупредительно и избегал прямого столкновения с Томасом, предоставив Джудит самой разбираться с ним. Хильда дважды спрашивала Кэт, как та себя чувствует: девушка была непривычно притихшей. Как и накануне, заходил мистер Грейсон, однако до конюшни на сей раз ему добраться не удалось: едва он переступил порог, разразился сильный ливень, прекратившийся лишь вечером, и он, просидев в уголке гостиной три часа, отправился обратно, снабжённый непромокаемым плащом, высокими сапогами и подробной инструкцией, в каком месте переходить ручей, который при таких дождях разливался и превращался в маленькую речку. Этвуд даже предложил ему остаться ночевать, но Грейсон сказал, что его хозяйка будет волноваться и ещё, чего доброго, решив, что он ловил рыбу и утонул, поднимет шум. Когда уже начало темнеть, пришёл доктор Ратли; он регулярно посещал замок после того, как у миссис Рэтленд был сердечный приступ, и обычно приходил днём, но сегодня дождь вынудил его задержаться. Доктор пробыл у неё полчаса, оставил лекарство и удалился. Практика у него была скудная, и он сам приготовлял лекарства, совмещая обязанности врача и аптекаря.

«Странно, что после того, о чём рассказывала миссис Вуд, он всё-таки приходит сюда, — подумал Ален. — Хотя он ведь лечит миссис Рэтленд, а не Этвуда».

Часов в одиннадцать, когда Ален уже собирался спать, Этвуд пригласил его зайти к нему за глазными каплями, которые прислал доктор Браун. Пока Этвуд искал написанную Брауном инструкцию, которую он куда-то засунул, Ален вошёл в смежную комнату, спальню, привлечённый висевшей там картиной. Стараясь получше рассмотреть её, он привстал на носки, как вдруг что-то тёмное поднялось с пола буквально под его ногами. Ален отпрянул, задел рукой стоящий на столике графин, тот упал и разбился, а собака угрожающе зарычала.

— Что случилось? — спросил вошедший Этвуд. — Тимми, замолчи!

— Я тут ненароком разбил графин, — извиняющимся тоном сказал Ален. — Засмотрелся на картину и чуть не наступил на пса.

— Ничего страшного, Тимми, отойди. — Этвуд отпихнул собаку, которая лизала образовавшуюся лужу. — Ещё язык порежет осколками.

Он взял пса за ошейник и оттащил в сторону, тот отошёл очень неохотно — вероятно, хотел пить — и, подчиняясь приказу хозяина, улёгся возле кровати.

— Ваши капли там на столе, — сказал Этвул. — Инструкцию я нашёл.

Его слова заглушил прерывистый хрип. Они посмотрели на собаку: с ней творилось что-то странное: лапы судорожно подёргивались, изо рта текла пена. Она попыталась встать, но не смогла, рухнула обратно, повернулась на бок, дёрнулась несколько раз и затихла. Когда Этвуд с Аленом кинулись к ней, она была уже мертва.

Глава VI

Этвуд наклонился над разбитым графином и принюхался.

— Если запах и есть, то очень слабый, теперь уже не разобрать. — Он выпрямился, сел на постель и достал из тумбочки сигареты. — Курите?

Ален кивнул, и Этвуд протянул ему пачку. Некоторое время они молча курили, потом Этвуд, глядя на мёртвую собаку, сказал:

— Не будь вы столь неловки, я мог стать покойником.

— Там была обычная вода? — спросил Ален.

— Да.

— В чистой воде любой привкус сразу чувствуется.

— Я кладу туда варенье.

На столике, откуда свалился графин, стоял низкий, причудливой формы сосуд из тёмного стекла, похожий на осьминога, опирающегося на свои щупальца; в середине виднелся выступ. Ален снял крышку.

— Вишнёвое?

Этвуд кивнул.

— А воду кто меняет?

— Горничная.

— Вы могли сегодня и не пить…

— На ночь я запиваю этой водой таблетки, — сухо сказал Этвуд.

— Тогда другое дело, — произнёс Ален, а про себя подумал: «От чего он принимает лекарства?»

Этвуд потушил сигарету, принёс из ванной большое полотенце и, использовав его в качестве половой тряпки, тщательно вытер мокрое пятно и сгрёб в одну кучу осколки. Потом он с помощью двух газет осторожно переложил их с пола на третью газету, не трогая руками (любой порез в такой ситуации был опасен, так как неизвестный яд попал бы в кровь), а газеты завернул в полотенце, после чего сказал:

— Ален, мне понадобится ваша помощь.

— Да?..

— Приходите сюда, скажем, в час. Надо будет зарыть собаку, пусть думают, что она просто пропала.

— Вы собираетесь всё это скрыть? Но вас же хотели убить!

— Что вы предлагаете? Вызвать полицию? А с вами как быть в таком случае?

— Да-а, — потерянно протянул Ален. — Выходит, из-за меня ничего не сделать…

Этвуд искоса посмотрел на его расстроенное лицо и, вытаскивая вторую сигарету, сказал:

— Не будь вас здесь, я бы всё равно не обратился в полицию.

— Почему?

— Есть некоторые обстоятельства, — неопределённо ответил Этвуд, щёлкая зажигалкой. — Постарайтесь прийти сюда незаметно. Впрочем, в это время все уже будут спать.

Ложиться Ален не стал и в ожидании назначенного часа ломал голову над тем, кто подсыпал в графин яд. Сделать это мог любой из живущих в доме, комнаты Этвуда были расположены несколько в стороне от других, и зайти туда в отсутствие хозяина на две-три минуты ничего не стоило. Поначалу Ален решил, что преступник должен был знать, что Этвуд обязательно выпьет сегодня эту воду, то есть должен знать, что тот каждый вечер принимает какие-то таблетки, — это было уже кое-что, позволяющее ограничить круг подозреваемых. К примеру, сам Ален до сих пор Этого не знал. Однако потом он усомнился в правильности своих рассуждений. Во-первых, если Этвуд не скрывает специально того, что пользуется каким-то препаратом, то возможно, что он случайно обмолвился об этом при других или же посылал за лекарством прислугу. Ален вспомнил, сколько информации он получил от словоохотливой кухарки, и подумал, что строит свои заключения на ложной основе. Во-вторых, предположим, что преступник не был уверен, что Этвуд выпьет сегодня отравленную воду — что из того? Горничная вылила бы эту воду и налила свежую — никаких улик, и преступник мог спокойно повторить свой маневр. Ален поёрзал в кресле. Нет, так дело не пойдёт. Попробуем по-другому: мотивы. Кому нужна смерть Этвуда? Что мы имеем на этот счёт? Соперничество между Этвудом и Томасом Блейком, двое мужчин и одна женщина — классический треугольник. Отвергнутый поклонник с помощью яда избавляется от более удачливого соперника. Ален хмыкнул. Ладно, посмотрим, что ещё. Ещё — деньги, ибо Этвуд, очевидно, очень богат, по дому видно. Интересно, кому достанется его состояние, если он умрёт? Ален вскочил и зашагал по комнате. Решающий вопрос! Надо непременно это выяснить.

Ровно в час он вошёл в комнаты Этвуда. Труп собаки уже был завёрнут в тёмное покрывало. Они благополучно выбрались со своей ношей из дома и зашагали через парк. Этвуд шёл первым, уверенно обходя клумбы и кусты, потом сказал:

— Осторожно, нагните голову, — и нырнул прямо в заросли.

Ален с трудом пробирался за ним следом, стараясь не выронить свой конец ноши. Наконец Этвуд остановился:

— Всё, опускайте.

Они положили собаку на землю. Этвуд отогнул край покрывала, вытащил оттуда небольшую лопату и стал рыть яму. Когда она была готова, они положили туда тело собаки и забросали землёй.

— Хороший был пёс, — сказал Этвуд, когда земля была утрамбована. — Мне его подарили перед самой войной.

На обратном пути Ален отстал и потерял Этвуда из виду. Вокруг была кромешная тьма. «Хоть бы одно окно светилось», — подумал он про замок, но кругом виднелись одни тёмные кроны высоких, старых деревьев.

— Ален, Ален! — послышался голос Этвуда.

Обнаружив исчезновение своего спутника, тот повернул обратно.

— Я здесь, — отозвался Ален, ускоряя шаг. — Подождите, тут какие-то лианы…

— Какие ещё лианы? Стойте на месте.

Ален остановился, чувствуя, что вконец запутался в каких-то длинных и на удивление прочных растениях.

— Здесь плющ растёт, — сказал подошедший Этвуд. — Вы продираетесь через проволоку, по которой он вьётся — вот вам и лианы. Идите сюда, ко мне.

Выбравшись на открытое место, Ален отряхнулся, сбрасывая обрывки плюща.

Дайте мне руку, а то снова потеряетесь, — сказал Этвуд. — Идёмте.

Когда они подошли к дому, он спросил:

— Дальше сами дойдёте? Дверь я оставил открытой.

— А вы куда?

— Отнесу лопату.

— Я вас здесь подожду.

— Ладно, ждите. — Этвуд исчез в темноте.

«Надо спросить его про завещание, — подумал Ален, — только удобно ли это? А впрочем, почему бы и нет? Он же спросил, есть ли у меня деньги. Спрошу, когда придёт», — решил он.

Этвуд возник рядом совершенно бесшумно:

— Всё в порядке, идёмте.

Ален не тронулся с места.

— Филип, вам, может, неприятно, что я это спрашиваю, но при данных обстоятельствах… Скажите, если вы умрёте, кому достанется ваше состояние?

— А, вот вы о чём… Раз уж вы спросили, я отвечу, только ни к чему это. Генри и немного моей мачехе.

— Что значит немного?

— Двадцать тысяч, — уточнил Этвуд.

Если про двадцать тысяч фунтов он говорит «немного», следовательно, всё его состояние значительно больше, сделал вывод Ален. Игра стоит свеч, однако и двадцать тысяч — не пустяк, особенно если других денег у неё нет.

— У неё есть свои деньги?

— Нет.

— А на что она живёт?

— Я выплачиваю ей ежегодно определённую сумму, — нахмурился Этвуд, вопросы Алена ему явно не нравились.

— Мне кажется, вы не питаете к ней особой симпатии.

— В данном случае мои чувства роли не играют, — сухо отозвался Этвуд. — Она носит фамилию моего отца, этого достаточно.

«Он считает, что я лезу не в своё дело», — подумал Ален, но останавливаться на полпути он не собирался:

— А если она выйдет замуж?

— Тогда я буду счастлив забыть о её существовании.

— Значит, если она собирается выйти замуж, то ваша смерть ей на руку. Остаётся ответить на вопрос: собирается она замуж или нет? Вам на этот счёт ничего не известно?

— Вы полагаете, что она будет обсуждать со мной подобные намерения? — иронически осведомился Этвуд.

— Нет, но мало ли…

— Уверяю вас, если она выйдет замуж, я буду последним человеком, которого она поставит об этом в известность…

— Ясно. А Генри Блейк…

— Оставьте Генри в покое! — перебил Этвуд. — Смешно думать, что он способен кого-то отравить.

У Алена на сей счёт имелось особое мнение, однако было ясно, что Этвуд не расположен обсуждать этот вариант.

— Идёмте, уже третий час, — сказал он, прекращая разговор.

Они вошли в дом. Этвуд запер дверь, и они разошлись по свои комнатам.

«Интересно, кого подозревает сам Этвуд? — думал Ален лёжа в постели. — Дорис? В случае замужества она теряет всё, а ведь она ещё относительно молода… Однако фактически наследник Этвуда — Генри Блейк. И ему нужны деньги, а Этвуд денег ему не дал. Или дал? Как бы это выяснить?»

Заснул Ален уже под утро и в результате проспал завтрак.

— Сэр Этвуд распорядился вас не будить, — сказала молоденькая горничная, убирая постель. — Принести завтрак сюда?

Однако Ален отказался, обрадовавшись предлогу побывать на кухне и поговорить с миссис Вуд. Навести её на нужную тему не составляло труда.

— Она не настоящая леди, — презрительно сказала кухарка. — Сразу видно: не из того она круга, из певичек или что-то в этом роде. Сэр Этвуд потом сам не рад был, что женился на ней, да куда деваться… Разводы в их роду не приняты. Так и мучился.

— Они часто ссорились?

— Скандалов у них не было, врать не буду. Она-то поначалу горазда была истерики закатывать, да толку от этого не было. Ну, она поняла, что криком здесь не возьмёшь, и утихомирилась. Да и чего кричать-то? Денег у неё было вдоволь, наряды, развлечения — пожалуйста. Нет, внешне всё прилично было. А когда гости приезжали, она держалась как настоящая леди. Правда, один раз они крупно поскандалили, вот тогда много шума было.

Ален поинтересовался, отчего произошёл скандал, и миссис Вуд рассказала следующее. Всё началось из-за того ожерелья, которое Филип собирался подарить Джудит, а потом выбросил. Когда Дорис об этом узнала, она подняла крик: что, мол, сэр Этвуд вконец распустил сына и во всём ему потакает. Однако ожерелье принадлежало самому Филипу, а не его отцу, — досталось ему от деда. Дед его, мистер Уайт, отец покойной леди Этвуд, был человеком очень состоятельным и всё оставил ему. Филип потом долго не разговаривал с Дорис, а когда началась война, всё это отошло на второй план и забылось.

— Я тут двадцать восемь лет живу, так уж всё знаю, — с гордостью сказала миссис Вуд. — Да вы ешьте, сэр, ешьте, у вас всё уже остыло. Давайте я вам другого чая налью, горяченького.

— Спасибо, миссис Вуд. Замечательные у вас булочки, давно таких не ел.

— Вам нравится? Я очень рада. Мистер Генри до них тоже большой охотник. Когда он маленьким тут жил, то, бывало, каждое утро забегал на кухню и спрашивал, будут ли сегодня ореховые булочки.

— Они с братом совсем не похожи, — Ален перевёл разговор на Блейков.

Миссис Вуд и здесь оказалась в курсе и тотчас обрисовала все подробности. Оказалось, что Томас и Генри — братья только по отцу. Когда мистер Блейк познакомился с сестрой леди Этвуд, Рут Уайт, и стал за ней ухаживать, у него уже был один сын, Томас, хотя он и не был женат на его матери. Мистер Уайт был категорически против этого брака и, когда Рут всё-таки вышла замуж за Блейка, поклялся, что ни она, ни её дети не получат от него ни пенни, и сдержал своё слово, составив завещание, по которому всё досталось Филипу, а Генри — ничего. Рут к тому времени умерла, а мистер Блейк вернулся к матери Томаса и женился на ней. Новая миссис Блейк не жаловала Генри, и он подолгу жил в доме Этвудов; с Филипом он дружил с детства.

— Какие они тут игры устраивали, — сказала миссис Вуд с улыбкой. — Дым коромыслом!

Она ещё долго предавалась воспоминаниям, однако ничего нового Ален больше из неё не выудил.

«Получается, что Томас Блейк Этвуду вообще никто, — подытожил он, — двоюродный брат его — один Генри. Филип с детства дружит с ним, снабжает деньгами и сейчас не желает думать, что тот хочет его убить. Однако дал ли он ему денег сейчас? Помнится, Генри говорил Томасу, что Этвуд последний раз грозил, будто бы больше денег не даст, и что тогда положение его отчаянное. Как бы узнать, получил он деньги или нет? Если напрямик спросить у самого Этвуда, тот наверняка поинтересуется, откуда мне это известно. Неловко признаваться, что я подслушал разговор Блейков, когда изучал потайной ход».

И тут Алену пришло в голову, что в данной ситуации он имеет право воспользоваться этим ходом, чтобы последить за обитателями замка: ведь один из них был преступником. Ален чувствовал, что должен что-то сделать, поскольку именно его присутствие связывает Этвуду руки. Правда, Этвуд намекал ещё на какие-то обстоятельства… Как бы там ни было, надо сделать всё возможное, чтобы обезопасить Этвуда. Он решил действовать немедленно. Погода хмурилась, и все были в доме. Ален надел туфли на мягкой подошве, взял фонарик, запер изнутри дверь, создавая видимость, будто спит, и вошёл в потайной ход.

В комнате миссис Рэтленд (или эту комнату занимала Джудит?) было тихо, и Ален проследовал дальше. Блейки были у себя — он остановился, однако разговор шёл совсем не о том, что его интересовало, братья обсуждали события на континенте, потом перешли к общему знакомому, который был лётчиком и попал в плен, а затем Генри заявил, что его клонит ко сну и он поспит часик-другой. Разочарованный, Ален направился дальше, дошёл до первого разветвления и задумался, куда теперь повернуть. Чтобы добраться до часовни, следовало пойти налево (два раза налево и три раза направо, а затем из трёх ходов по среднему — так говорил Этвуд), но теперь его интересовала отнюдь не часовня. Он двинулся направо и вскоре оказался в тупике, вернулся обратно и повернул налево. Дойдя до следующей развилки, он обследовал правый ход и шёл по нему довольно долго, хотя ничего не слышал. Местами проход был очень узок, так что приходилось продвигаться боком, иногда менялась высота (один раз он больно стукнулся головой) и двигаться можно было только согнувшись. Решив, что надо достать план замка и прикинуть, где находятся эти ходы, Ален выбрался оттуда и пошёл к Этвуду. Сделав вид, будто заинтересован особенностями замка, он спросил, есть ли какие-нибудь материалы, относящиеся к его постройке. Этвуд отыскал ему объёмистую папку и сказал, что все сохранившиеся документы лежат здесь, но никаких разъяснений сам он дать не в состоянии, поскольку никогда этим не интересовался. Довольный удачей, Ален унёс добычу к себе и, рассматривая план, установил, что изученная им часть хода идёт мимо комнат, которые занимают миссис Рэтленд, Хилтон и Томас Блейк. Ещё дважды пускался он в путешествие по узким каменным коридорам, в результате чего сделался обладателем перерисованного со старого пергамента плана с указанием, кто где живёт, и с тонкой штриховой линией, проложенной вдоль стен и обозначавшей таившийся в их толще ход. С удовлетворением разглядывая результат своих трудов, он убедился, что прослушиваются все комнаты, предназначенные для гостей.

Во время пятичасового чая взор его то и дело невольно обращался к Генри Блейку. Очевидно, Этвуд это заметил, ибо после отозвал Алена в сторону и сказал:

— Я вижу, вы подозреваете Генри. Он, конечно, шалопай, но не убийца. К тому же он на днях попросил у меня денег, и я их ему дал. Согласитесь, что если б он собирался меня убить, просить было бы незачем.

Однако заявление Этвуда не убедило Алена, и перед сном он снова отправился послушать, что происходит у Блейков, оба брата казались ему подходящими кандидатами на роль преступника: Генри мог убить Этвуда ради наследства, а Томас — из-за Джудит. Томас был энергичней и целеустремлённей брата, и если попытка отравить Этвуда была их совместным преступлением, то организатором его является скорее Томас. Было уже довольно поздно, и Ален пожалел, что собирался так долго, Блейки, вероятно, легли спать. Когда он дошёл до комнаты Томаса, там было тихо, однако вскоре раздался какой-то шелест. Так продолжалось с полчаса (Томас читал газету или журнал), затем свет в комнате погас, послышался звук закрывающейся двери. Ален решил, что Томас пошёл к брату, и бросился туда, откуда прослушивалась комната Генри Блейка. Для этого ему пришлось проделать путь гораздо более длинный, нежели Томасу, которому надо было всего лишь пересечь коридор.

Однако вместо Томаса в комнате Генри был Этвуд и допрашивал брата:

— Ты почему хандришь?

— Так… Я, пожалуй, завтра уеду.

— Почему? Ты же собирался ещё неделю здесь пробыть.

— Надоел я тебе, вечно деньги клянчу…

— Глупости. Для тебя мне денег не жалко, — мягко сказал Этвуд. — Дед поступил с тобой несправедливо, и будь ты хоть чуточку серьёзней… — Он оборвал фразу, однако Ален догадался, что он хотел сказать. — Я тебя ругаю для твоей же пользы. Ты бы хоть обсуждал со мной свои сумасбродные идеи, прежде чем очертя голову кидаться на их осуществление. — Генри протяжно вздохнул. — Ладно, не буду больше, а то скажешь, что я опять тебя пилю. Война кончилась, и теперь я тобой займусь, — сказал Этвуд полушутя-полусерьёзно.

Генри заразительно рассмеялся: очевидно, он принадлежал к людям, не способным долго предаваться унынию.

— Собираешься сделать из меня что-нибудь путное? Поздно меня воспитывать.

— Ничего, постараюсь наверстать.

От последовавшего затем грохота Ален дёрнулся и ударился локтем о стену. Что там происходит? Он растерялся и не знал, то ли кинуться в комнату Генри — а для этого надо сначала выбраться из хода, — то ли оставаться на месте. Поднятый шум напоминал драку. Воображение Алена живо нарисовало жуткую картину: пока Генри заговаривал зубы Этвуду, Томас сзади подкрался к нему, и теперь они вдвоём убивают его, а он, единственный, кто мог бы помочь, стоит тут и бездействует.

— Филип, пусти! — раздался голос Генри. — Пусти, тебе говорят, а то получишь!

Снова послышалась какая-то возня, глухой звук падения чего-то тяжёлого и голос Этвуда:

— Сдаёшься?

— Ладно, сдаюсь. Надеюсь, ты не таким способом собираешься меня воспитывать? Сзади хватать, между прочим, нечестно. Вот так, приедешь в гости, а тебе чуть шею не свернут. Кто теперь здесь убирать будет?

— Тут и убирать нечего. Держи подушку и поставь на место кресло. Ковёр я поправлю.

— А куда делись мои ботинки?

— Посмотри под тахтой.

— Их там нет.

— Посмотри ещё раз, они наверняка туда отлетели.

— Я не слепой и прекрасно вижу, что ботинок под тахтой нет.

— Больше им некуда деться. Отойди, я сам посмотрю, — сказал Филип.

Несколько секунд тишины — и звон бьющегося стекла, протяжный скрип, фырканье, приглушённый вскрик. Это ещё что такое? Нервы Алена были напряжены до предела.

— Генри, ты же меня задушишь! — еле слышался голос Филипа.

— Согласен, что я победил?

— Обманным приёмом. Ладно-ладно, согласен, — быстро сказал Филип, поскольку действия Генри, очевидно, приобрели угрожающий характер.

— Тогда так и быть, вставай.

— Теперь сам будешь приводить всё в порядок, я палец о палец не ударю. И ты ещё рассуждал о честности! А набрасывать одеяло на голову человеку, который ищет твои ботинки, честно?

— Раз противник сильнее, необходима хитрость.

Оба расхохотались.

Убедившись, что мнимая драка сводится к дружеской игре, Ален успокоился. Из поведения Этвуда следовало, что он абсолютно уверен в невиновности своего двоюродного брата. Ален пошёл обратно, раздумывая о том, считает ли Этвуд Генри невиновным потому, что подозревает кого-то другого, или же просто потому, что любит его.

— Ты запер дверь? — раздался за спиной женский голос.

Ален остановился, соображая, чья там комната. Если он ничего не напутал, эту комнату занимает Хилтон. Но женщина?..

— Конечно, запер, не беспокойся.

— Тогда помоги мне расстегнуть платье.

Дорис, это её голос! Выходит, Хилтон её любовник. Ловко они устроились. Над этим стоит подумать…

— Надоело мне всё это. Ты должен что-нибудь придумать, — капризно сказала Дорис.

— Что тут придумаешь… Сама знаешь, какие нынче времена. Если б у нас было хоть десять тысяч, тогда другое дело, а так… Сетон меньше, чем за восемь, не продаст, его позиция твёрдая. Дело у него стоящее и покупатель найдётся. Ждать он согласился только до конца этого месяца, не дольше. Двое уже крутятся вокруг его конторы, разнюхали, что он собирается её продавать, и присматриваются. Уплывёт она у меня из-под носа…

Дорис грубо выругалась.

«И этим нужны деньги, — констатировал Ален, — причём нужны в самое ближайшее время».

— Послушай, Дорис, а если тебе поговорить с Этвудом? Вы с ним друг друга терпеть не можете, значит, он будет рад, если ты уедешь отсюда. Намекни ему, что всего десять тысяч — и вы расстанетесь ко взаимному удовольствию. Для него это не такие уж большие деньги.

Дорис презрительно фыркнула.

— Он не даст мне ни пенни. Для него вопрос заключается не столько в самих деньгах, сколько в принципе, а это ещё хуже.

— Тогда наше положение паршивое…

Они замолчали и погасили свет, и Ален ушёл. Подслушанный разговор навлекал на эту пару серьёзные подозрения, однако, если допустить, что накануне они подсыпали Этвуду яду, их разговор звучал довольно странно. Раз они уже решились на убийство, то, о чём они говорили, должно быть уже пройденным этапом, сейчас им следовало либо обсуждать неудачу, либо строить планы нового покушения. Правда, если убийство было задумано лишь одним из них, тогда другое дело… Конечно, Дорис. Хилтон пока рассчитывал договориться с Этвудом, а она знает, что договориться не удастся. «Яд подсыпала она, а если не она, то один из Блейков», — с этой мыслью Ален заснул.

Глава VII

За завтраком обнаружилось, что Эвуда в доме нет, и Ален встревожился, тем более что Кэт была здесь, а следовательно, он совершал свою ежедневную утреннюю прогулку в одиночестве. Наспех проглотив завтрак, Ален отправился на поиски, переживая, что не предложил Этвуду гулять вместе с ним; впрочем, он думал, что Филипу составит компанию Кэт. Теперь, когда выяснилось, что девушка здесь, эта прогулка представилась ему очень опасной. Этвуд ходил по два часа, как было предписано ему врачом, получалось час туда и час обратно; за час он уходил далеко от дома и обычно бродил по лесу. Если же учесть, что иногда он брал с собой лошадь и возвращался верхом, то значит, шёл от дома все два часа и за это время мог забраться чёрт знает куда; сегодня Филип тоже взял лошадь. Чем больше проходило времени, тем безрассудней казался Алену поступок Этвуда, отправившегося в одиночестве бродить по безлюдному лесу, где преступники легко могли замести следы. Ален понятия не имел, где искать Филипа, а привлечь на помощь других не решался: при этом пришлось бы рассказать и про отравленную воду, так как остальным отсутствие Этвуда пока не внушало никакой тревоги.

Ален решил отправиться в лес один. Тропинка вывела его на край большой поляны. На противоположной стороне мирно пощипывала траву осёдланная рыжая лошадь Этвуда, самого его не было видно. У Алена упало сердце. «Опоздал, — подумал он, — значит, с ним что-то случилось». Он бросился к лошади, на бегу разглядывая её в поисках пятен крови, и вдруг увидел Этвуда, неподвижно лежавшего на спине между корней огромного дерева. Невольно вскрикнув, Ален кинулся к нему, и был поражён, когда Этвуд вскочил и уставился на него:

— Это вы кричали? Что случилось?

— Ничего, — ответил Ален, переводя дух. — Я думал, что вы мертвы.

— Приятно слышать, что тебя приняли за покойника, — с иронией сказал Этвуд, отряхиваясь от приставших к одежде травинок. — Я прилёг, чтобы нога отдохнула, и задремал, — он посмотрел на часы. — О, уже почти одиннадцать! Неплохо я поспал. А вы решили, что перед вами мой труп?

— Да… Вы очень неосторожны. А если б за вами следили и вместо меня к вам подошёл убийца?

— Ей сюда не дойти, — сказал Этвуд, осёкся, бросил на Алена испытующий взгляд и махнул рукой: — Выкиньте вы это из головы. Поверьте, я способен защитить себя.

Ален понял, что спрашивать, кого он имел в виду, бесполезно: Этвуд не ответит. Итак, сам он знает, кто пытался отравить его. Женщина. «Но почему он сказал, что ей сюда не дойти?» — размышлял Ален, когда они шли обратно. Почему не дойти? Только миссис Рэтленд не в состоянии преодолеть пешком большое расстояние. Неужели она? Старуха за что-то недолюбливает его. Выходит, не просто недолюбливает, а ненавидит? Она против его брака с Джудит, какая-то причина у неё есть, и причина основательная, раз она решилась на убийство.

Когда они вошли в дом, Этвуд сказал:

— Вчера я наткнулся на одну любопытную для вас книгу, вы ведь архитектурой замков интересовались. Возьмите, она у меня на столе лежит.

Он направился в столовую завтракать, а Ален пошёл за книгой. Войдя в комнаты Этвуда, он поискал её на письменном столе, ничего не обнаружил, подумал, что, вероятно, Этвуд имел в виду тот маленький столик, который стоял в спальне, и прошёл туда. На столике лежал раскрытый журнал, и Ален поднял его, чтобы посмотреть, не лежит ли книга под ним, однако её и там не оказалось, а по полированной поверхности покатилась стеклянная трубочка с таблетками, наполовину уже пустая. Ален взял её и положил на место, при этом взгляд его упал на этикетку, и он машинально прочитал название. Оно показалось знакомым. Он напряг память — да, точно! Такие таблетки принимала его тётушка. Сильное снотворное. Итак, Этвуд употребляет сильнодействующее снотворное. В общем-то ничего необычного в этом нет, хотя в таком возрасте бессонница… Будь он серьёзно болен, но он вроде бы здоров…

Так и не найдя книги, Ален ушёл. Все его мысли в данный момент были сосредоточены на миссис Рэтленд. Раз сам Этвуд считает, что яд подсыпала она, следует держать её под наблюдением. Он проторчал около её комнаты полчаса, но старуха была одна, впрочем, здраво рассуждая, нелепо рассчитывать, что она станет обсуждать с Джудит убийство её жениха, и он решил, что дальнейшее пребывание здесь не имеет смысла, лучше обследовать до конца ход. Прежние его исследования кончались там, где из трёх ходов надо было идти по среднему. Добравшись до этого места, Ален, сам не зная почему, свернул направо. Завидев впереди слабый свет, он погасил фонарик и следующие ярдов пять прошёл, ощупывая стену рукой. Свет пробивался из очень узкой горизонтальной щели длиной меньше фута, расположенной на высоте, значительно превышающей человеческий рост. Засмотревшись на щель, он больно ударился коленом о какой-то выступ, и, ощупав его, понял, что это нечто вроде ступеней, по которым можно подняться к отверстию. В комнате кто-то был, оттуда послышались звяканье стекла и звук льющейся жидкости. «В доме, где замышляется убийство, любопытство простительно», — подумал Ален и стал осторожно взбираться наверх. Двигался он совершенно бесшумно, однако на третьей ступеньке нога его оказалась на каком-то камне, тот под тяжестью человеческого тела зашатался, и Ален с трудом сохранил равновесие. Когда он стал на последнюю ступеньку, щель оказалась как раз на уровне его лица. Он приник глазами к отверстию: перед ним была комната Этвуда. С той стороны щель была замаскирована лепным украшением, отчего заметить её не представлялось возможным. Этвуд стоял возле массивного старинного буфета с резными дверцами и наливал вино из бутылки в высокую хрустальную рюмку, вторая была уже наполнена. На диване сидела Кэт.

— Я, пожалуй, больше не буду, — нерешительно сказала она. — Лучше дайте мне яблоко.

— Боитесь опьянеть? Это очень слабое вино, почти сок.

— Тётя Лина не разрешает мне пить вино, — серьёзно сказала Кэт.

Этвуд рассмеялся:

— Вы всегда делаете только то, что она вам разрешает?

Девушка покраснела и взяла из его рук рюмку.

«Неужели он её спаивает? — подумал Ален. — Совсем рехнулся, что ли? А у меня-то хорошенькое положение! И как только они ничего не услышали, когда этот камень зашатался? Вдруг я снова на него наступлю, когда буду спускаться? Тогда уж непременно услышат. Этвуд сразу сообразит, что это я тут болтаюсь, он же сам недавно показал мне ход. Хорошо же я буду выглядеть! Докажи потом, что ради него стараюсь!»

Кэт быстро выпила вино и протянула Этвуду пустую рюмку. Было совершенно очевидно, что пить она не умеет и ею движет желание доказать, что она не ребёнок; насмешливое замечание Этвуда задело её.

— Ещё? — спросил тот.

Кэт храбро кивнула. Этвуд поставил перед ней на столик большое блюдо с крупными красными яблоками, Кэт выбрала самое большое и стала вертеть его в руках словно мячик. Этвуд взялся за бутылку и, не наливая, спросил:

— Может, что-нибудь другое?

Кэт подошла к буфету, заглянула внутрь и наугад ткнула в одну из выстроившихся в шеренгу бутылок.

— Вот это.

— Гм… Для вас это слишком крепкий напиток.

— А я хочу это, — заупрямилась она.

— Нет. Мне не нравится, когда женщины пьют виски.

— Тогда нечего было и предлагать, — обиженно заявила Кэт и уселась обратно на диван, чинно сложив руки на коленях.

— Положим, виски я вам не предлагал, — заметил Этвуд, с улыбкой глядя на неё.

Кэт, опустив глаза, сосредоточенно крутила яблоко, потом исподлобья посмотрела на него:

— Чему вы улыбаетесь?

— Вы очень забавно требовали виски.

Её личико вспыхнуло и приняло обиженное выражение. Этвуд подошёл к ней, сел рядом, взял её руку и, разогнув пальцы, поцеловал ладонь. Кэт прерывисто вздохнула. Одной рукой он держал её за запястье, а другой медленно поглаживал спускавшиеся на шею завитки волос. Девушка покорно отдавалась этой ласке, и её золотоволосая головка клонилась к его плечу. Этвуд обнял её и притянул к себе, и её губы раскрылись в ожидании поцелуя. Сначала он лишь целовал её, но вскоре её блузка как бы сама собой оказалась наполовину расстёгнутой.

«И свинья же он будет, если воспользуется тем, что девчонка совсем без ума от него! — изменяя мужской солидарности, подумал Ален. — В любом случае мне пора убираться, только как это сделать? Проклятый камень! Хоть бы заговорили они, что ли, было бы не так слышно».

Ласки Этвуда становились всё смелее, но вдруг он резким движением отстранил её от себя, а сам встал. Ален сперва решил, что он что-то услышал. Кэт, ещё словно в полусне, смотрела на Филипа с нарастающим недоумением.

— Вам лучше уйти, — сдержанно произнёс Этвуд.

Его холодный тон представлял резкий контраст недавнему поведению. Кэт выпрямилась и продолжала смотреть на него, всё ещё недоумевая.

— Вам лучше уйти отсюда, — повторил он.

Девушка встала и начала торопливо приводить в порядок блузку. Её пальцы путались и натыкались друг на друга, губы дрожали.

— Это всё, что я могу для вас сделать, — сказал Этвуд, и в его голосе прозвучала нотка безысходности, однако Кэт вряд ли уловила её.

— Замолчите! — крикнула она, задыхаясь от непролитых слёз, и подняла руку.

«Сейчас она его ударит», — подумал Ален.

У Этвуда была мгновенная реакция, и он успел бы перехватить её руку или уклониться, но он не шевельнулся, и Кэт наотмашь ударила его по лицу.

— Вам от этого стало лучше? — тихо спросил он.

Девушка, не отвечая, метнулась к двери, рванула ручку и выбежала вон. Этвуд стоял на месте, не делая ни малейшей попытки остановить её, а потом прошёл в спальню; лица его не было видно.

«Всё-таки я его не понимаю, — думал Ален, пробираясь обратно к себе. — В нём самом есть какое-то противоречие, его поступки непоследовательны. Жаль, что нельзя напрямик спросить его, почему он считает, что яд подсыпала старуха. Представляю, как бы он на меня посмотрел, задай я ему такой вопрос».

Когда позже он встретился с Этвудом в холле, тот спросил:

— Вы взяли свою книгу?

— Нет, я её не нашёл.

— По-моему, я положил её на письменный стол. Пойдёмте посмотрим.

Этвуд подошёл к столу — книги там, как и раньше, не было. Он посмотрел по сторонам.

— Интересно, куда она подевалась? Садитесь, сейчас найдём. Когда здесь убирает Кристина, это обычная история.

Ален уселся в кресло. Этвуд выдвинул средний ящик стола — книги там не оказалось, и подошёл к книжному шкафу; ящик остался незадвинутым. Со своего места Ален увидел там пачку банкнот и, пока Этвуд искал книгу, занимался тем, что рассматривал номер верхней банкноты попеременно то правым, то левым глазом, чтобы сравнить, видит ли теперь обоими глазами одинаково или нет; после пожара левый глаз болел сильнее.

— Вот, нашёл. — Этвуд извлёк книгу из шкафа и протянул ему. — Только не увлекайтесь, вам долго читать пока вредно. Здесь иллюстрации интересные, посмотрите.

— Спасибо.

Ален взял книгу, однако уходить не спешил. Вероятность получить от Этвуда информацию, которую он предпочитал скрывать, практически равнялась нулю, уловки, пригодные для миссис Вуд, с ним были бесполезны, но Ален не терял надежды и для начала спросил, не хочет ли тот поиграть в шахматы; накануне он видел, как Этвуд играл с Генри.

— Сейчас не могу, — ответил Этвуд, — мне надо съездить в Лондон и показаться оперировавшему меня хирургу. Предложите Генри, хотя должен предупредить, что шахматист он неважный.

Делать нечего — Ален, прихватив книгу, вернулся к себе. Сейчас Генри Блейк интересовал его меньше, чем миссис Рэтленд, и он отправился послушать, что происходит в её комнате. На сей раз там была Джудит.

— Опять эти ужасные письма! — воскликнула она, и Ален сразу почувствовал, что она сильно взволнована, — Я бы сжигала их, не читая. Всё равно я не верю ни одному слову.

— И напрасно! Ты не желаешь знать о нём ничего дурного и потому готова закрыть глаза и заткнуть уши. О себе подумать надо, серьёзно подумать. Посмотри, за кого ты собираешься выйти замуж! Он же негодяй, каких мало!

— Бабушка, не говорите так о Филипе!

— А как ещё? Я говорю так, как он заслуживает. Вспомни о той несчастной, которая из-за него отравилась! Или скажешь, он тут ни при чём?

— Мы не знаем толком, что тогда произошло.

— А тут и знать нечего! Когда молодая девушка сама травится, ясно, кто виноват. Ты упряма и защищаешь его вопреки очевидности. Подожди-подожди, сейчас я тебе докажу! Я написала мистеру Кэри и попросила разузнать, в чём там было дело.

— Это недостойный шаг!

— Я хочу знать правду о человеке, который собирается стать мужем моей внучки, — отрезала миссис Рэтленд. — Кроме меня, позаботиться о тебе некому, а сама ты Бог весть о чём думаешь! Так вот, мистер Кэри выполнил мою просьбу.

Последовала пауза. Старуха ждала, что Джудит спросит, что сообщил мистер Кэри, но не дождалась и была вынуждена сказать сама:

— Я была права, всё так, как я и предполагала: эта несчастная Мэй покончила с собой из-за твоего Этвуда. Он привёз к ней врача, а на следующий день она отравилась. Бедняжка наверняка была беременна. Конечно, она ему не пара, её родители — эмигранты из Бельгии, содержат маленький ресторанчик. Он с ней развлекался на досуге, а как увидел, что дело зашло слишком далеко, благородно удалился и предоставил ей выпутываться самой.

— Это неправда! Мало ли что говорит мистер Кэри! Это всего лишь слухи, и я им не верю. Не верю, и всё тут! — упрямо сказала Джудит. — Я знаю Филипа уже не первый год, он порядочный человек.

— Ты ему воли не давала, вот и всё объяснение его порядочности. Кроме той девушки, есть ещё кое-что!

— Что ещё? Опять какие-нибудь слухи? Мне нет до них дела.

— Это вовсе не слухи. У него в Лондоне есть любовница, некая Анна Райен. Она живёт одна с трёхлетним сыном, понимаешь?

— Вы хотите сказать, что это сын Филипа? Голос Джудит предательски дрогнул.

— Вот именно.

— Откуда вы это узнали? Мы живём здесь уже месяц, и вдруг вы говорите про эту женщину…

— Я получила письмо.

— От кого?

— Оно без подписи.

— Опять! Гнусная клевета, вот что это такое! Порядочные люди не пишут анонимных писем.

— Насчёт клеветы выяснить очень просто: съезди в Лондон и проверь всё сама. Запомни: её зовут Анна Райен. Адрес тоже указан, слушай. — Миссис Рэтленд громко и отчётливо зачитала адрес, повторив его дважды каким-то торжествующим тоном, словно сама реальность этого адреса доказывала и всё остальное. — Джудит, давай договоримся: если ты сама убедишься, что у Этвуда есть ребёнок, ты с ним порвёшь, и мы немедленно уедем отсюда. А если он будет тебя преследовать, предоставь это мне. Я поставлю его на место.

Разговор был прерван появлением горничной, и Джудит ушла. Ален тоже вернулся к себе. Голова у него шла кругом. Что за письма получает миссис Рэтленд? От кого они? И правда ли то, что в них написано? Он знал Этвуда слишком мало, чтобы иметь твёрдое суждение о том, что он за человек, с ним Этвуд проявил себя с лучшей стороны, однако каков он в отношениях с женщинами? То, чему Ален был свидетелем, говорило не в его пользу. Ведь дело касается Джудит — Алена охватило жгучее желание немедленно узнать правду. Адрес он запомнил… Он посмотрел на часы: до дневного поезда на Лондон оставалось полтора часа. Поехать или нет? В глубине души он понимал, что эта затея столь же бредовая, как и та, которая в конечном счёте привела его сюда, однако, как сказал он Этвуду при первой встрече, иногда не получается поступать разумно. В итоге от вопроса, ехать или не ехать, он перешёл к следующему этапу: если ехать, как сделать так, чтобы его отсутствие осталось незамеченным? Он вызвал горничную, сказал, что плохо спал ночью и сейчас ляжет, и попросил его не беспокоить — он поест, когда проснётся, затем вытащил из чемодана деньги, сунул их в карман, испытывая при этом некоторые угрызения совести, ибо деньги дал ему Этвуд, захватил фонарик, запер изнутри дверь и вновь вошёл в потайной ход. На сей раз он благополучно достиг часовни и выбрался наружу. Где станция, он знал. Времени было в обрез, пришлось поторопиться, а под конец он даже побежал и едва успел купить билет. В поезде Ален задумался, что будет делать в Лондоне. Явится к Анне Райен и… и что? Что он ей скажет? Надо нанести ей визит так, чтобы Этвуд ничего не заподозрил. Она его не знает, и опасности разоблачения практически нет, однако, всё же лучше, чтобы она вовсе не говорила потом Этвуду, что кто-то приходил к ней и расспрашивал. Заурядный эпизод, о котором тут же забывают… Что бы такое придумать? Идея! Он скажет, что приехал в Лондон по делам и заодно хочет отыскать своего знакомого, с которым потерял связь за эти годы. Перед самой войной приятель написал, что переезжает, и дал этот адрес. Если окажется, что она живёт там давно, он скажет, что вероятно произошла какая-то путаница. Надо будет завязать с ней разговор, а потом уже как получится, решил он. На вокзале Ален спросил, как попасть на нужную улицу. Она оказалась очень близко, и он пошёл пешком.

«Враньё всё это, — подумал он, поднимаясь по лестнице, — сейчас выяснится, что никакой Анны Райен здесь и в помине нет». «Райен», — прочитал он на двери и нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла миловидная русоволосая женщина лет двадцати пяти.

— Вам кого?

— Добрый день. Я ищу мистера Моргана. Он здесь живёт?

— Нет, в этой квартире только я живу. Вы ошиблись.

— А вы давно здесь живёте? Перед самой войной мой друг прислал этот адрес, он собирался сюда переехать. У меня больше нет о нём никаких известий.

— Вряд ли я смогу вам помочь, я уже во время войны здесь поселилась.

Ален изобразил полнейшую растерянность, всем своим видом взывая к её сочувствию, — она пригласила его зайти и провела в гостиную. Комната была большая и светлая, с двумя широкими окнами и камином. Убранство гостиной говорило о том, что её владелица обладает не только хорошим вкусом, но и средствами. На столе в широкой керамический вазе стоял роскошный букет едва распустившихся роз, рядом лежала красивая коробка то ли конфет, то ли печенья.

— Садитесь.

Едва Ален уселся, как в прихожей раздался звонок.

— Я сейчас, — сказала женщина, — это Джейн пришла. Подождите.

Она вышла, а Ален, заметив на стене возле камина две фотографии, подошёл к ним. На одной была снята хозяйка квартиры: на руках она держала маленького мальчика, большеглазого, с курчавыми волосами, тот улыбался и тянулся к кому-то, кто не попал на фотографию. Второй снимок был групповой, шесть человек в военной форме стояли полукругом, третьим слева был Филип Этвуд.

— Мама, мы видели вот такую собаку! — раздался звонкий детский голосок. — Огромную! Шерсть у неё очень длинная, а на лапах белые пятна. Я хотел её погладить, а Джейн не дала.

— И правильно сделала, — чужих собак нельзя трогать, они могут укусить. Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не подходил к чужим собакам! Джейн, поиграйте с ним в детской, тут один джентльмен пришёл, ищет своего знакомого. Джек, Джек, куда ты!

Не обращая внимания на призывы матери, Джек влетел в гостиную, одной рукой сжимая верёвку, к которой была привязана ярко-красная машина, а другой держа за ухо плюшевого зайца. У мальчика были голубые, как у Этвуда, глаза и вьющиеся светло-каштановые волосы. Увидев незнакомого мужчину, он остановился, склонил голову набок и чинно сказал:

— Здравствуйте.

Однако его благовоспитанности хватило ненадолго, заметив на диване огромного медведя, ростом с него самого, он тут же забыл об Алене и с восторженным воплем, бросив зайца и машину, кинулся к новой игрушке.

— Это папа принёс, да? — закричал он, хватая медведя за лапы. — Папа, да?

— Джек, как ты себя ведёшь! — Анна взяла его за руку, но он вырвался, забрался на диван и стал там прыгать. — Джек, сейчас же прекрати! Слышишь, что говорю! Мне за тебя стыдно.

Она взяла его на руки и понесла в другую комнату.

— Медведя дай! — требовал мальчуган. — Я буду с ним играть. А папа ещё придёт?

— Придёт, обязательно придёт. Не вертись, сейчас принесу твоего медведя. Джейн! — позвала она.

Через гостиную прошла худенькая девушка, вежливо поздоровалась с Аленом, забрала игрушки и скрылась в детской.

— Джейн, займите его чем-нибудь, — попросила Анна и вернулась к Алену. — Извините, что заставила вас ждать.

— Очаровательный малыш. Это ваш сын?

— Сын. Сладу с ним нет, беспокойный очень.

— Такой возраст… По-моему, он на вас не похож.

— В отца… Как, вы говорили, фамилия вашего знакомого?

— Морган. Реджинальд Морган.

Анна отрицательно покачала головой:

— Никогда не слышала. До меня здесь семья жила, отец, мать и двое взрослых детей, дочь и сын. Фамилию я их забыла, но кажется не Морган, другая. Вам лучше в соседней квартире спросить. Миссис Уинд тут давно живёт, лет десять. Хотите, я вместе с вами пойду? Она панически боится грабителей и чужих не впускает, одному вам придётся через дверь с ней объясняться.

— Буду вам очень признателен.

Анна пошла вперёд и, проходя мимо буфета, задела его рукавом — на пол упала пачка денег. Она наклонилась и подняла их, а Ален, заметивший, что одна банкнота отлетела под стол, достал её оттуда и протянул ей.

— Вот ещё одна, — сказал он, и тут в глаза ему бросился номер, он запомнил его, когда в комнате Этвуда рассматривал верхнюю банкноту из тех, что лежали в ящике письменного стола. Номер был тот же самый.

События выстроились в одну цепочку: слова Этвуда, что он едет сегодня в Лондон, его фотография на стене, совпадающий номер банкноты — всё это свидетельствовало, что миссис Рэтленд была права. Этвуд приходил сюда сегодня, привёз деньги и игрушку сыну, а к хирургу, вероятно, отправился после этого.

«Он поехал на машине, поэтому добрался быстрее. Вот была бы сцена, если б я явился сюда при нём, — подумал Ален. — Он открывает дверь, а там стою я. Представляю, что бы было…»

Мелодичная трель звонка заставила его вздрогнуть, он почему-то подумал, что это вернулся Этвуд. Анна вышла в прихожую, а Ален, чувствую себя в западне, заметался в поисках пути к отступлению. Окна открыты, но второй этаж… К тому же если кто из прохожих увидит, как он вылезает из окна, его примут за вора, а это крайне нежелательно. Однако голос в прихожей принадлежал женщине… голос Джудит! Как это он упустил из виду, что она может поехать тоже сегодня! Ален лихорадочно соображал, как избежать встречи. Успех его плана зависел от того, удастся ли сразу открыть входную дверь.

Женщины вошли в комнату, и как только они прошли мимо него, спрятавшийся за створкой двери Ален метнулся в прихожую, молниеносно открыл дверь (на его счастье, Анна только заперла её на засов) и, перепрыгивая через ступени, помчался вниз. Тут же ему пришло в голову, что хозяйка квартиры может решить, будто её обокрали, и он внутренне сжался, ожидая услышать за спиной крики «Держи вора!», однако всё было тихо. «Пронесло», — переводя дух, с облегчением подумал он, свернув за угол. Интересно, что придумала для объяснения своего визита Джудит? Тоже — якобы разыскивает кого-нибудь? Или выдаст себя, к примеру, за представительницу благотворительного общества? Лучше уж второе, два посетителя подряд, разыскивающие мифических знакомых, заставят хозяйку квартиры насторожиться. Ален быстрым шагом добрался до вокзала, тут ему повезло, поезд отходил через десять минут. Посмотрев расписание, он понял, что сюда они ехали на одном поезде и не встретились на платформе лишь благодаря тому, что он вскочил в вагон в последнюю секунду, а в Лондоне они затерялись в толпе, разошлись, и он опередил её.

Сойдя с поезда, Ален свернул с дороги (надо было добраться до замка незамеченным) и двинулся к часовне напрямик через лес. Летние сумерки сменились непроглядной тьмой, небо заволокло тучами, хлынул дождь. Мокрые ветки хлестали по лицу, ноги скользили. Ален потерял направление и шёл уже наугад. Через час он отчаялся отыскать часовню или хотя бы сам замок, вокруг был лес, ничего кроме леса с толстыми, уходящими ввысь стволами. Он остановился передохнуть и обдумать, что делать дальше, в какую сторону пойти. Припомнив рассказы лесника, в домике которого он жил вначале, Ален решил, что лес достаточно велик и потому лучше ждать рассвета на месте: он боялся забрести в болото. Обнаружилось его отсутствие или ещё нет? Вздохнув, он отправился искать подходящее местечко для ночлега. Слева темнел какой-то пригорок, он двинулся туда, однако подняться по крутому глинистому склону оказалось не так-то просто, дважды съехав вниз и основательно исцарапавшись, он пошёл в обход, рассчитывая найти более пологий склон, и неожиданно очутился прямо перед часовней. Протиснувшись в наполовину заваленную обломками рухнувшей стены дыру, к тому же прикрытую колючим кустарником, Ален, весь в грязи и до нитки промокший, наконец достиг подземного хода. Фонарик исправно освещал путь, и шёл он быстро, однако в мокрой одежде было трудно согреться, а исходивший от каменных плит холод пробирал до костей.

Едва он добрался до своей комнаты, как услышал, что в дверь настойчиво стучат.

— Ален, откройте! Ален! — это был голос Этвуда.

Ален растерялся. Ещё бы хоть десять минут… Пальцы от холода одеревенели, и расстегнуть пуговицы никак не удавалось, а стук становился всё громче, затем стих и сменился приглушённым звяканьем. Щелчок открываемого замка и дверь распахнулась — на пороге со связкой ключей в руках стоял Этвуд.

— Почему вы не отзываетесь? — спросил он, а разглядев Алена, воскликнул: — Ну и вид у вас! Где вы были?

— Я прятался в лесу. Днём мне показалось, что сюда идёт полицейский, и я воспользовался потайным ходом, чтобы скрыться, — сказал Ален первое, что пришло на ум. — Добрался до часовни и ждал, а потом заблудился. Темно и ещё дождь…

— Никакой полиции здесь не было, вам померещилось.

Раздевайтесь и ложитесь в постель, а я пока коктейль сделаю, вам надо выпить.

Пока Этвуд отсутствовал, Ален сбросил мокрую одежду, натянул пижаму и нырнул под одеяло.

— Пейте, — Этвуд протянул ему доверху наполненный высокий стакан, от напитка исходил сильный пряный запах. — Сразу согреетесь.

Ален сделал глоток, и у него перехватило дыхание.

— Что это за адская смесь? — спросил он, ловя открытым ртом воздух.

Этвуд рассмеялся.

— Это называется «Девятый вал». Пейте, первый глоток самый трудный, дальше легче будет. Зато не заболеете.

Ален с сомнением посмотрел на стакан, оценивая его вместительность.

— Это же чистый спирт!

— Нет, там ещё много чего есть. Проверенное средство, пейте.

Ален зажмурился и одним духом проглотил содержимое стакана — ощущение было такое, будто внутри у него растекается раскалённая лава.

— Жжёт?

Ален в ответ только помотал головой.

— Ничего, скоро пройдёт. Эта смесь валит с ног, но последствий никаких. Пьянеешь моментально, зато потом голова не болит и вообще никаких неприятных ощущений. Спите, завтра утром вы будете прекрасно себя чувствовать.

Голос Этвуда доносился откуда-то издалека, словно он сидел не рядом, а в соседней комнате. «Что это он бормочет?» — подумал Ален. Ему вдруг стало очень весело, появилось ощущение лёгкости, всё вокруг покачивалось и куда-то плыло, и сам он тоже плыл и покачивался, и это было очень приятно и весело. Как смешно, что он заблудился в лесу! А приключения в Лондоне — разве может быть что-нибудь забавнее? «Здравствуйте, мадам, я ищу Реджинальда Моргана». Ха-ха! Какой он, этот Реджинальд Морган? Коротышка с рыжими усами и толстой тростью, и обязательно в высоком, блестящем цилиндре. Он вынимает из цилиндра много разноцветных платков, как в цирке, один за другим, один за другим. Или нет, Морган — высокий и худой как жердь, крикливый господин с крючковатым носом, вылитый господин Пери, школьный учитель математики. Он-то и есть Морган! Вот кто Морган, теперь всё ясно! Только почему его фамилия была Пери, раз он Морган? Пери и Морган — как смешно! А ещё смешнее был тот человечек, у которого он спросил, как попасть на улицу… на какую же улицу? Как она называется? А, неважно! Он же нашёл нужный дом, нашёл и всё, и наплевать на разных там Морганов. Мадам тоже не знает Моргана и Пери не знает. К чёрту их всех! Он пойдёт к чёрной королеве, прекрасной чёрной королеве с тёмными глазами. Глаза, в которых таится ночь. Забыться на крыльях ночи… Качаться, как на волнах… Качаться… качаться…

Ален уже спал, когда Этвуд встал и, стоя, долго рассматривал его, потом пожал плечами и ушёл.

Проснувшись под утро, Ален не сразу сообразил, где он и что с ним, но потом в голове прояснилось. Он сел на постели и посмотрел на часы: без десяти пять. Голова слегка кружилась. Чем это Этвуд напоил его? Дьявольский напиток! Он сразу опьянел и, кажется, нёс какую-то околесицу. Ален потёр лоб, пытаясь вспомнить, что именно наговорил. А если он сболтнул что-нибудь лишнее? Если Этвуд догадался, где он побывал?..

Алену казалось, что больше он не заснёт, однако стоило ему снова лечь и закрыть глаза, как он тотчас же погрузился в сон.

Глава VIII

Утром Этвуд поздоровался с Аленом как обычно. Джудит за завтраком выглядела бедной и подавленной и на вопрос Генри о самочувствии ответила, что у неё болит голова. Выходя из столовой, Ален услышал, как миссис Рэтленд пригласила Джудит зайти к ней. «Вчера, вероятно, они ещё не успели поговорить о результатах её поездки», — подумал Ален. Упускать такую возможность было нельзя. Когда он добрался до места, то убедился, что его предположение оправдалось.

— …всё подробно, — говорила миссис Рэтленд.

— Я сказала этой женщине, что я из благотворительного общества, и предложила ей принять участие в сборе одежды для эмигрантов.

Голос Джудит звучал совершенно бесстрастно, так, словно то, о чём она говорила, лично её не касалось.

— Она была очень рассеяна и слушала меня вполуха. Сказала, что у неё только что был один джентльмен и она не понимает, что с ним случилось, куда он делся. Она позвала служанку и стала спрашивать её про этого джентльмена. Пока они говорили друг с другом, в комнату вошёл ребёнок. В руках у него был огромный медведь, и я спросила, кто купил ему такую замечательную игрушку. Он ответил, что папа. Я спросила, где его папа, а он подошёл к стене, показал на фотографию и сказал: «Вот он». Он показывал на Филипа.

— Там висела его фотография?

— Не его, а групповая, шесть человек.

— Но ребёнок указал именно на него?

— Да, я же сказала.

— Та-ак, — в голосе старухи прозвучало удовлетворение. — Теперь ты сама убедилась, что собой представляет твой Этвуд. Самоубийство той несчастной и ребёнок, чьё существование он от тебя скрывает — этого более чем достаточно. Завтра мы уезжаем. Нет, сегодня же. Иди собирай вещи.

Последовала пауза, потом раздался по-прежнему бесстрастный голос Джудит:

— Я никуда не поеду.

— Что?!

— Бабушка, постарайтесь выслушать меня спокойно. Я не оправдываю Филипа, однако всё это дело прошлого. Конечно, мне неприятно, что у него есть ребёнок, но я это переживу. Было бы лучше, если б он сам сказал мне правду, но и так его можно понять.

— Ты с ума сошла!

— Бабушка, у вас своё мнение, а у меня своё. Я выйду замуж за Филипа.

— Меня на этой свадьбе не будет, так и знай! — крикнула старуха.

Раздался скрип, тяжёлые шаги, сопровождаемые стуком палки, и хлопанье двери. Оставшись одна, Джудит некоторое время ходила по комнате, потом остановилась.

— Что же мне делать? — воскликнула она с ноткой отчаяния. — Я должна выйти за него замуж, должна! Мне нужны эти проклятые деньги.

Ален отпрянул от слухового отверстия. Так вот в чём дело! Вот что нужно ей от Этвуда — его состояние! Она выходит за него замуж ради денег! Его переполняла горечь. А он так любил её, она казалась ему такой недосягаемо прекрасной! Глупец! Наделил её качествами под стать внешности, а у неё их и в помине нет. Ослепительная красота, а под ней — трезвый расчёт и стремление получше устроиться. Этвуда она не любит и никогда не любила. Разгадала его натуру и вела тонкую игру, отказывала вначале, чтобы крепче привязать к себе: чем недоступнее, тем желаннее. Как всё это мерзко! А впрочем, сказал он себе с кривой усмешкой, брак по расчёту — вещь вполне заурядная, красота и деньги — обычный альянс. Возьми себя в руки и сумей это пережить. Твоё божество оказалось таким же, как тысячи других, вот и всё, и нечего из этого делать трагедию. Какая тебе разница, выходит она замуж за Этвуда по любви или ради денег, убеждал он себя, тебе-то какое дело! Так даже лучше, ясно, чего она стоит, и потому нечего из-за этого переживать.

Ален вышел из дома. На душе у него было так скверно, что дальше некуда. Будь он свободен в своих поступках, он тотчас покинул бы это место, чтобы никогда больше её не видеть. Уж лучше б она любила Этвуда! Пусть бы лучше любила… Но она любила только его деньги. Ален был настолько поглощён своими переживаниями, что не замечал ничего вокруг и в итоге натолкнулся на стоящего перед домом рослого молодого человека, который, задрав голову, смотрел куда-то вверх. Ален извинился, тот сказал «ничего страшного» и снова устремил свой взгляд наверх. Одно окно распахнулось, и оттуда высунулась золотоволосая головка.

— Ник, я сейчас! — крикнула Кэт, помахала рукой и исчезла. Через несколько минут она выбежала из дома и спросила: — Куда мы пойдём?

В это время в дверях показался Этвуд. Увидев их, он замешкался, однако был вынужден подойти, они стояли слишком близко, и он не мог пройти мимо, сделав вид, будто не заметил их. Он ледяным тоном поздоровался с Ником, тот ответил тем же, и Этвуд пошёл дальше. Было очевидно, что они питают друг к другу сильную антипатию, однако молодой человек явно пришёл сюда по приглашению Кэт — это лишало Этвуда возможности выставить его вон. Девушка ушла вместе с Ником, держа его за руку.

Побродив по парку, Ален вернулся в дом. Возле комнаты миссис Рэтленд суматошно носились горничные, одна вбежала туда, другая выбежала и крикнула кому-то, чтобы немедленно послали за доктором и чтобы тот обязательно захватил лекарство.

— Что случилось? — улучив момент, спросил Ален молоденькую горничную, которая по утрам убирала его комнату.

— Миссис Рэтленд потеряла свои таблетки, сэр. Она всегда носит их с собой, а тут у неё начался сердечный приступ, а таблеток нет.

Мимо них стремглав промчалась другая горничная и, распахнув дверь, влетела в комнату. Дверь осталась открытой.

— Вот они, мисс! — сказала она, протягивая Джудит стеклянную трубочку. — Я нашла их на лестнице.

Джудит схватила трубочку, вытряхнула на ладонь таблетки и наклонилась над лежащей на кровати миссис Рэтленд; лицо старухи было мертвенно-бледным.

— Бабушка, бабушка, вот ваши таблетки! Сейчас вам станет лучше.

Ввиду спешности за доктором поехал Генри, воспользовавшись машиной Этвуда, самого его в доме не было. Когда доктор Ратли прибыл, миссис Рэтленд уже слегка оправилась. Из её комнаты доктор вышел в сопровождении Джудит. Сидевший возле дома в обществе Хильды Ален через открытые окна нижнего холла видел, как они спускались по лестнице, а затем внизу остановились.

— В её положении надо быть осмотрительнее, — сказал доктор. — Почему она прошлый раз не сказала мне, что у неё осталась одна упаковка? Я бы принёс ещё. Ей всегда надо иметь две упаковки, одну держать под рукой, а другую где-нибудь в определённом месте, про запас.

— У неё есть вторая, но она куда-то переложила её и забыла. Я тоже не могла найти.

— Держите лекарство постоянно в одном и том же месте, и чтобы все знали, где оно. Хорошо ещё, что горничная вовремя нашла таблетки, иначе… Не хочу вас пугать, но сегодняшний случай мог кончиться очень печально. Завтра я зайду, а сегодня пусть она лежит в постели. Если что, доза прежняя — две таблетки.

На лестнице показалась Дорис.

— Добрый день, — сказал Ратли.

Дорис в ответ небрежно кивнула. Затем в поле зрения Алена оказался Генри и сообщил доктору, что машина его ждёт. Доктор любезно поблагодарил, и они уехали.

К часу все обитатели дома, кроме всё ещё гулявшей с Ником Кэт и Джудит, сидевшей смиссис Рэтленд, собрались в гостиной. Разговор зашёл об утреннем происшествии. Дорис сказала, что Джудит следует знать, где хранится лекарство, раз это так важно, и что она не понимает, как Джудит может быть такой легкомысленной. По мнению Этвуда, Джудит была совершенно не виновата в том, что миссис Рэтленд переложила свои таблетки и не сказала ей об этом. Генри красочно расписал, как он мчался за доктором и по дороге задавил курицу.

— Хорошо, что только курицу, — усмехнулся Этвуд. — Когда ты садишься за руль, задавленная курица — это меньшее из зол, которых следует опасаться.

Генри негодующе фыркнул, а Хильда спросила, часто ли у миссис Рэтленд бывают подобные приступы.

— Довольно часто, — ответил Этвуд, — но она сама знает, что надо делать, и обычно обходится без врача, надо только вовремя принять лекарство.

— У меня с сестрой то же самое было, — сказал Хилтон. — Когда начались бомбёжки, она по настоянию мужа уехала из Лондона к его родителям. Долго не соглашалась, а потом поехала. Села в поезд со всеми вещами, а одну сумку в суматохе украли. Она туда как раз все свои лекарства сложила. В поезде у неё начался сердечный приступ, и она умерла.

— Надо было в Лондоне оставаться, — сказала Дорис.

— Кто же знал, что так получится…

— Вообще ужасно быть больным, — заявил Генри. — По-моему, у таких людей искажается психика, они всё время прислушиваются к своим ощущениям и только об этом и думают.

— Вы преувеличиваете, — возразил Хилтон. — Моя сестра была совершенно нормальным человеком. Ко всему можно приспособиться и к болезни тоже.

— Смотря к какой. Лично я предпочёл бы быть мёртвым, чем неизлечимо больным, — стоял на своём Генри.

— Те кого боги любят, умирают молодыми — кажется, так говорили древние греки, — сказал Этвуд.

Кэт вернулась лишь к шести часам, Ник проводил её до самых дверей. Хильда встретила её очень сурово. Окна в их комнатах были открыты, и Ален, сидя у себя на подоконнике, слышал, как она отчитывает девушку. Кэт вяло защищалась, говоря, что просто погуляла с другом своего детства и зашла в гости к его родственникам, однако Хильда была неумолима и заявила, что она ведёт себя неприлично и что тётя Лина была бы возмущена её поведением. Под конец она сказала, что прежде была лучшего о ней мнения, а теперь видит, что она просто вертихвостка, ей бы лишь пококетничать, всё равно с кем.

— Не всё равно! — крикнула Кэт, и в её голосе зазвенели слёзы. — Не хочу никого видеть, хочу домой!

— А как же твой Ник?

— Он вовсе не мой! Не нужен он мне!

— А Этвуд? — помолчав, спросила Хильда, и Ален понял, что он не единственный, кто кое-что заметил.

— У него же есть Джудит, — жалобно сказала Кэт. — Она такая красивая…

Алену стало жаль девушку. Бедный ребёнок, подумалось ему, и надо же ей было попасть сюда. Всё-таки у Этвуда кое-какая порядочность ещё сохранилась, раз он тогда выставил её из своей комнаты. Хотя возможно, что он заботился в первую очередь о самом себе, осложнений с женщинами ему и так хватает.

В начале девятого Ален с книгой и пледом под мышкой вышел из дома, выбрал в парке местечко между кустами цветущих роз, сложил плед вдвое, расстелил его и улёгся. Заходящее солнце приятно пригревало спину, и вскоре он закрыл книгу, положил голову на руки и уже почти задремал, когда на аллее, вдоль которой росли розы, появился мужчина. Ален пребывал в состоянии полной расслабленности, когда лень шевельнуться, и даже не поднял головы, чтобы посмотреть, кто это: ему были видны одни движущиеся ботинки. Когда ботинки поравнялись с тем местом, где он лежал, рядом с ними возникли коричневые женские туфли. «Хильда, — лениво подумал Ален, — это её туфли».

— Мне надо с вами поговорить, — решительно сказала она кому-то.

От её голоса, напряжённого и от волнения хрипловатого, сонливость исчезла. Ален повернул голову: рядом с ней стоял Этвуд.

— Я вас слушаю.

— Позвольте задать вам один вопрос.

— Да?..

— Как вы относитесь к миссис Комптон? — в лоб спросила Хильда.

— Она очень милая девушка, — осторожно ответил Этвуд, очевидно прикидывая, что именно ей известно.

— Тогда я сформулирую иначе, — не отступала Хильда. — Она для вас что-нибудь значит?

— Я вас не понимаю, — холодно отозвался Этвуд.

— У девушек в её возрасте бывают такие странные фантазии… — Хильда, попавшая в щекотливое положение, принуждённо засмеялась. — Чего только не взбредёт им в голову!

— Весьма сожалею, если ненароком дал для этого какие-то основания.

«Лжёт без зазрения совести! — возмутился про себя Ален. — Делает вид, будто он ни при чём. Ну и денёк! — подумал он, когда Хильда и Этвуд, обменявшись любезностями, вероятно не совсем искренними, ушли. — Даже поспать спокойно не дадут, будто другого места нет для выяснения отношений, кроме как рядом со мной. Не хочу ничего знать! Скорее бы убраться отсюда».

После того, как он узнал, что Джудит выходит замуж за Этвуда ради денег, человечество представлялось ему жалким сбродом, и всё окружающее приобрело мрачный оттенок.

Ален провалялся на своём месте ещё час; когда он сложил плед и направился к дому, уже темнело. Идя через парк, он заметил за кустарником женскую фигуру в тёмной шали с золотистыми блёстками.

— …придётся его убрать, — донёсся до него приглушённый мужской голос.

Ален ускорил шаг. Всё, с него хватит. Он в сыщики не нанимался, и плевать ему на чужие разговоры. В конце концов, раз сам Этвуд так спокойно отнёсся к подсыпанному яду, он-то чего будет волноваться? И потом, все его усилия выяснить что-нибудь насчёт отравления пошли прахом. Он узнал массу разных вещей, но всё не о том. Узнал, что девушка по имени Мэй покончила с собой из-за Этвуда и что у него есть ребёнок; узнал, что Джудит мечтает завладеть его состоянием, а её бабка его ненавидит; что Дорис — любовница Хилтона и им обоим нужны деньги; что Генри Блейк тоже вечно в долгах, а Томас и Этвуд ненавидят друг друга. Только зачем ему всё это? Пусть грызутся между собой, ему-то какое дело? К Этвуду, каков бы он ни был, его привязывает чувство благодарности, об этом забывать нельзя, однако что он может сделать? Этвуд не любит, когда лезут в его дела, и в чужих советах не нуждается. Он же прямо сказал, что сам в состоянии постоять за себя. «В такой ситуации остаётся умыть руки», — думал Ален, сидя на подоконнике на первом этаже возле боковой лестницы; пристрастие к подоконникам он сохранил с детства, когда вечерами готовил уроки, пристроившись у окна своей комнаты, чтобы заодно наблюдать за происходящим на улице. Мать сгоняла его оттуда и заставляла пересаживаться к столу, но стоило ей выйти, как он тотчас вновь оказывался на своём излюбленном месте.

Снаружи было уже совсем темно. Ален поправил сползающий плед и услышал, что по лестнице кто-то спускается. Сам он сидел так, что при спуске увидеть его можно было лишь обернувшись, — Этвуд, не заметив его, дошёл до двери, открыл её и вышел наружу. «Куда это он отправился в такое время? — машинально подумал Ален и тотчас одёрнул себя: какое ему дело? — Пусть идёт куда хочет. Может, нашёл в деревне или на одной из ферм женщину, с которой не будет хлопот, и идёт к ней». Однако Этвуд остановился у самого дома, напротив окна, расположенного через два от того, где сидел Ален. Свет на первом этаже был уже везде погашен, и потому Этвуд не видел Алена. А тот различал его фигуру благодаря падающему из-за угла свету от центрального входа. Этвуд явно кого-то ждал. Ален слез с подоконника, собираясь идти к себе, уронил при этом книгу и нагнулся за ней. Выпрямившись, он напоследок ещё раз бросил взгляд на Этвуда и увидел на фоне кустарника за его спиной (тот стоял лицом к дому) пригнувшуюся тёмную фигуру с выставленной вперёд согнутой правой рукой, в которой что-то блестело. Ален ударил книгой по стеклу и крикнул: «Берегитесь!» Человек с ножом прыгнул на Этвуда, а тот, предупреждённый криком Алена, рванулся в сторону, но совсем уклониться от удара не смог, и нож скользнул по его плечу. Ален, распахнув окно, выскочил наружу и подбежал к Этвуду. Тот стоял, прислонившись к стене, с его левой руки капала кровь. Ален торопливо осмотрел его: Этвуд отделался длинным порезом от плеча до локтя. Рана была неопасной, однако Этвуд, похоже, находился в шоковом состоянии, нападавший же тем временем исчез в кустах.

— Филип, вы можете идти?

Этвуд очнулся.

— Да, конечно. Это был мужчина! — воскликнул он с выражением полнейшей растерянности, и Ален понял, в чём дело: Этвуд был ошеломлён нападением неизвестного, так как до сих пор считал, что на его жизнь покушалась миссис Рэтленд.

— Идёмте, вас перевязать надо.

Ален запер на засов дверь и вслед за Этвудом поднялся по лестнице. Придя к себе, Этвуд правой рукой достал из шкафа коробку с ватой и бинтами. Ален помог ему снять рубашку, продезинфицировал рану и наложил повязку, после чего Этвуд лёг на кровать, а Ален уселся рядом и спросил:

— Зачем вы вышли из дома?

Этвуд искоса посмотрел на него, потрогал повязку и после некоторого колебания сказал:

— Я думал, что меня ждёт Кэт.

— Почему?

Этвуду явно не хотелось отвечать на этот вопрос, однако после того, как Ален только что пришёл ему на помощь, открыто уклониться от столь прямого вопроса было невозможно, и он нехотя сказал:

— Кто-то бросил камешки мне в окно. Я сам бросал ей в окно камешки, поэтому подумал, что это она.

— А внизу вы никого не заметили?

— Нет, уже было темно.

— Кто же это мог быть?

— Понятия не имею.

— До сих пор вы подозревали миссис Рэтленд, — сказал Ален.

Этвуд, по-прежнему неохотно, кивнул:

— Я тогда понял, что вы догадались.

— Филип, скажите честно, вы считаете, что я лезу не в своё дело?

— Нет, почему? — неопределённо ответил тот.

— Тогда я хочу ещё кое-что спросить.

— Я знаю, что вы спросите, — сказал Этвуд, глядя в потолок. — Только лучше не спрашивайте. Именно вам-то я и не могу ответить.

— Ну тогда я пойду, — хмуро сказал Ален и встал, однако тут он вспомнил услышанный в саду обрывок фразы и решил, что должен поставить об этом в известность Этвуда.

Его сообщение произвело сильное впечатление.

— Этот голос вам никого не напомнил? — спросил Этвуд, приподнявшись на локте.

— Нет, они стояли далеко, я едва разобрал слова. Мужчину я совсем не разглядел, а женщина была в тёмной шали с золотистыми блёстками, — Ален задумался. — По-моему, я уже видел такую шаль прежде, только не помню, на ком, — он мысленно набросил шаль по очереди на каждую из живущих в доме женщин, но ни одна картина не вызвала в нём никакого отзвука. — Забыл, — сказал он с сожалением.

— Постарайтесь вспомнить, — настаивал Этвуд. — Если б мы узнали, кому принадлежит шаль, то наверняка определили бы и мужчину. Хотя вообще-то совсем необязательно, чтобы их разговор имел именно тот смысл, какой мы ему придали, — добавил он, поразмыслив. — Вы слышали слишком мало, чтобы судить наверняка.

— А на мой взгляд, вполне достаточно, но поскольку я всё равно забыл, на ком видел эту шаль, то спорить не о чем. Хотя постойте… да, точно, вспомнил! Шаль лежала на кресле в гостиной, там тогда все были, но кто её туда положил, я не заметил.

— А я такой шали вообще не видел.

Они помолчали, затем Ален сказал:

— На вашем месте я бы на ночь запирал дверь на ключ.

— Хорошо, я закрою. К тому же у меня есть револьвер. Вот уж не думал, что придётся в собственном доме принимать такие меры.

Ален подумал, что сейчас самое время посвятить Этвуда в то, что Хилтон — любовник Дорис; раз речь зашла о паре, они выдвинулись на первый план, однако как объяснить, откуда он это знает? Будь Этвуд с ним откровеннее, он честно сознался бы, что подслушивал, пользуясь потайным ходом, однако скрытность Этвуда удерживала его от такого признания, и вместо этого он сказал:

— Одну возможность мы упустили. Надо было сразу выяснить, кого из мужчин нет в доме. Он ведь удрал в парк и, если вернулся, то конечно же позже нас. Теперь-то поздно, но может, попробуем?

— Пустой номер. Во-первых, уже полчаса прошло, во-вторых, это вообще бесполезно. Генри взял у меня ключи и попросил не закрывать левую дверь на засов. Они с Томасом о чём-то поспорили насчёт часовни и пошли смотреть на неё при лунном свете.

— Интере-есное совпадение… — протянул Ален.

— Лично я никакого совпадения здесь не вижу, — возразил Этвуд. — К тому же совсем необязательно, чтобы этот человек жил здесь, — добавил он.

Ален подумал про доктора Ратли, и ему показалось, что Этвуд думает тоже о нём.

Идя к себе, Ален сообразил, что запер на засов дверь, через которую собирались вернуться Блейки, и пошёл вниз. Подходя к двери, он услышал, что снаружи кто-то дёргает за ручку. Ален бесшумно отодвинул засов, а затем резким движением распахнул дверь — кто-то отпрянул назад, затем из темноты раздался голос Генри Блейка:

— Ну и напугали вы меня! — Он подошёл ближе. — А я думал, что это проделки Томаса: запереть дверь и оставить меня на улице.

— Вы разве не вместе ходили?

— Мы пошли смотреть на часовню, но по дороге потеряли друг друга. Я думал, он и сам туда доберётся, ждал-ждал, но он так и не пришёл. Наверно, сбился с тропинки. Я-то здесь хорошо ориентируюсь, а он в темноте мог заблудиться. Вы не знаете, вернулся он или нет?

— Не знаю, — ответил Ален, а про себя добавил: «Но очень хочу узнать».

Генри направился к комнате Томаса, и Ален пошёл вместе с ним. Комната Томаса была пуста.

— Выходит, он и правда заблудился, — озабоченно сказал Генри. — Придётся идти его искать.

Едва он это произнёс, как раздалось хлопанье входной двери, затем на лестнице послышались шаги и появился Томас. Одежда его была в беспорядке, правый рукав лёгкой матерчатой куртки порван, а брюки на коленях испачканы землёй.

— А, ты уже здесь! — зло бросил он Генри, не обратив на Алена ни малейшего внимания. — Завёл меня в овраг, а сам смылся.

— Ты сам потерялся, я тут совершенно ни при чём, — стал оправдываться Генри. — Я тебя звал-звал, а потом пошёл к часовне и ждал там.

— Какая к чёрту часовня! Я едва выбрался из этого оврага, там ещё и сыро.

— Я не виноват, что тебя занесло в овраг. Надо было смотреть, куда идёшь. Что это за проволока у тебя на воротнике?

Томас пощупал воротник куртки, извлёк застрявший там обрывок проволоки и бросил его на пол.

— Так я и знал, что это проволока, — пробормотал он. — В парке тоже ничего не видно, а среди плюща вообще тьма египетская.

— Ты ещё и в плющ угодил!

Томас смерил брата негодующим взором и скрылся в своей комнате.

— Но я правда не виноват, что он залез в овраг, — пожаловался Генри Алену. Теперь он будет на меня злиться, будто я специально его бросил.

«А в самом деле, кто кого потерял? — размышлял Ален, придя к себе. — Генри говорит, что потерялся Томас. Томас мог намеренно отстать или свернуть в сторону, а затем вернуться и напасть на Этвуда. Однако возможен и другой вариант: Генри бросил Томаса и сам вернулся. Кто произнёс «придётся его убрать»? Что, если за внешностью очаровательного шалопая в Генри Блейке таится совсем другой человек? Однако любому из них следовало прятаться подальше от дома, чтобы потом делать вид, будто он блуждал в лесу. Зачем же он встретился с этой женщиной в шали? Или это был доктор Ратли? Ратли и женщина в шали… Кто она, эта женщина в шали?»

Глава IX

Утро выдалось тёплое и солнечное. Ален расположился в шезлонге в тени деревьев, вскоре рядом с ним устроилась Хильда.

— Вы случайно не видели здесь высокого молодого человека с военной выправкой? — спросила она, обмахиваясь шляпой с большими полями.

— Нет. А Кэт ещё спит?

— Уже ушла куда-то.

Она спрашивала про Ника, решил Ален. Думает, что Кэт ушла с ним, а это ей не нравится.

Из дома вышел Хилтон и направился в их сторону. Хильда приветственно махнула рукой.

— Доброе утро, мистер Хилтон. Рано вы сегодня встали.

— Доброе утро. Я всегда встаю в это время.

— О, в таком случае вы очень мало спите. Завидую людям, которые ложатся за полночь и встают рано как ни в чём не бывало.

— Я-то к ним не отношусь, — заметил Хилтон, — потому что ложусь рано.

— Надо же, а я думала, что вы принадлежите к тем счастливцам, которые мало спят и прекрасно себя чувствуют. Вы вчера так поздно здесь гуляли, а сегодня чуть свет уже на ногах.

Ален насторожился, внешне сохраняя рассеянно-скучающий вид.

— Я — гулял? Вы приняли за меня кого-то другого, я весь вечер был у себя.

— Неужели я ошиблась? — Хильда удивлённо подняла брови. — А я была совершенно уверена, что видела вас возле дома. Я ещё тогда подумала, как приятно, должно быть, прогуляться в сумерках, когда вокруг тихо и всё погружается в сон. Когда вырываешься из города, находишь в этом особое очарование. Я совсем было собралась пойти, но вы уже куда-то исчезли, а я побоялась одна заблудиться в темноте. Жаль, что в парке нет освещения.

— Я же сказал, что весь вечер был у себя, — с оттенком досады заявил Хилтон. — А освещение есть, но после того, как началась война, его перестали зажигать. Включают только лампу перед центральным входом.

— Да-да, такая светлая площадка получается. Когда я выглянула из окна, мне показалось, будто вы как раз там и прошли.

Хилтон уже с нескрываемым раздражением повторил, что вчера вечером не выходил из дома, и двинулся дальше; в руках он держал сложенный вдвое журнал.

«Вряд ли Хильда ошиблась, — подумал Ален. — Кого она могла принять за него? Томас и Генри, как и я сам, вошли через боковую дверь, к тому же Генри блондин и она не могла спутать его с Хилтоном. Томас, раз он застрял в плюще, шёл мимо беседки и к центральному входу мог попасть только минуя открытую боковую дверь — идти туда ему было совершенно незачем. Хилтона она видела, больше некого, однако он это отрицает. А зачем ему отрицать, если он ни в чём не замешан? Похоже, что напал на Филип он, а перед этим с ним была Дорис. Остаётся внести последний штрих — убедиться, что шаль с блёстками принадлежит ей».

Вскоре входная дверь снова открылась, и Дорис проследовала в том же направлении, что и Хилтон. Если б удалось послушать, о чём они будут говорить! Оставив Хильду в одиночестве, Ален небрежной походкой человека, которому нечего делать, направился по аллее, ведущей к гроту, но как только вышел из поля зрения Хильды, изменил направление и бегом бросился вслед за Дорис. Прячась за кустами и перебегая от дерева к дереву, он следовал за ней на почтительном расстоянии, одновременно озираясь кругом, поскольку не знал, с какой стороны появится Хилтон, и боялся, что тот его заметит.

Хилтон стоял возле нависающего над аллеей огромного вяза. Низко пригибаясь, Ален подобрался к ним довольно близко (убежищем ему послужили кусты боярышника), однако ветер относил их слова, и до него долетали лишь обрывки фраз.

— …не получилось… вчера… ждать больше невозможно, — говорил Хилтон. — Обязательно надо достать, иначе… письмо… попробуй…

— Я же говорила, что… бесполезно.

Дальше Ален не разобрал, сильный порывистый ветер не только относил прочь их слова, но и шелестел листвой вокруг него. Следующее, что он услышал, было:

— …нет выхода, придётся… — Это говорил Хилтон.

— Хорошо, но вряд ли получится, только если… буду твоей женой, но сначала…

— Попробуем, терять нам нечего.

Тут ветер стих, и Ален отчётливо услышал слова Дорис:

— Жаль, что Филипа не убили на войне, это намного упростило бы нам жизнь, а теперь приходится рассчитывать только на самих себя. Идём, уже пора завтракать.

Они ушли. Выждав, пока они скрылись из виду, Ален тоже пошёл к дому. «Дело дрянь, — думал он, — моё присутствие связывает Этвуда, из-за меня он лишён возможности обратиться в полицию, а эта парочка, судя по всему, не намерена мириться со вчерашней неудачей. Теперь ясно, что Дорис собирается выйти замуж за Хилтона». Ален решил, что как бы ни воспринял Этвуд его признание о том, каким образом он пользовался потайным ходом, скрывать правду насчёт Дорис и Хилтона больше нельзя.

Занятый своими мыслями, он шёл медленно и к завтраку опоздал, однако, войдя в столовую, заметил, что пустует ещё одно место. Кэт вошла парой минут позже него и, извинившись, села. Хильда встретила её недовольным взглядом, однако при других воздержалась от замечания. Беседа зашла о трудностях военного времени, о том, как сложно стало купить хорошую вещь. Этот разговор завёл Этвуд, вроде бы и не проявляющий к нему особого интереса, однако искусно вставляемые им замечания направляли обсуждение в определённое русло. Поскольку среди присутствующих большинство составляли женщины, выяснение трудностей вскоре приняло специфический характер.

— На днях я видел миссис Колридж, — вскользь заметил Этвуд, обращаясь к Джудит.

— Владелицу того салона, который стал модным перед самой войной?

— Да. Кажется, ты там тоже что-то шила?

— Да, одно платье.

— Какое?

— Зелёное с чёрной вставкой.

— Которое с кружевами на рукавах? — спросил Этвуд. Джудит кивнула. — Я помню, ты была в нём на карнавале у Хэрифордов. На тебе тогда ещё была индийская шаль, которую ты потом потеряла, помнишь?

Услышав про шаль, Ален понял, какую цель преследует Этвуд.

— Кстати, недавно я видел в гостиной красивую тёмную шаль с золотистыми блёстками, — продолжил тот с видом человека, болтающего о пустяках. — Это твоя?

— У меня такой нет, — ответила Джудит.

«Её он и не подозревает», — подумал Ален, — ему нужен предлог, чтобы заговорить об этой шали». Если владелица шали не догадается, что её видели в ней вчера вечером, то будет вполне естественно, если сейчас она скажет: «Это моя шаль».

— Это моя шаль, — сказала Кэт. — Тётя Лина подарила мне её на день рождения.

Ален удивлённо уставился на Кэт. Вот это номер! Тогда Хилтон отпадает. Они с Дорис говорили о своих денежных затруднениях, и только. Тогда кто же мужчина, который стоял с Кэт, а потом напал на Этвуда? А мотивы? Непонятно… Однако факт остаётся фактом: она стояла с кем-то в парке и обсуждала, как убрать Этвуда, а затем выманила его наружу известным её одной способом; она знала, что этот условный знак заставит его выйти из дома.

— Пойдёмте к леснику, — предложил Генри, когда завтрак подходил к концу. — Разведаем, как там насчёт охоты.

— Идите без меня, — сказал Этвуд. — Я вчера неудачно споткнулся и ударился о скамейку, теперь колено болит.

Хотя полученная им вчера рана была лёгкой, рука всё же болела, к тому же день был жарким, а он не мог снять пиджак, под одной рубашкой повязка стала бы заметна.

— Кто составит мне компанию? — спросил Генри.

Миссис Рэтленд сказала Джудит, чтобы та обязательно пошла, она прекрасно себя чувствует и обойдётся без неё. Как только Джудит согласилась, Томас сразу заявил, что тоже пойдёт. Последней к ним присоединилась Хильда.

— Ты с нами? — утвердительным тоном спросила она Кэт.

— Нет, я уже договорилась…

Хильда нахмурилась и, когда все встали, подошла к окну и бросила взгляд наружу. Высматривает Ника, отметил Ален. Ей определённо не нравится, что Кэт встречается с этим парнем. Кстати, надо бы посмотреть на него поближе. Ален тоже направился к окну и услышал, как Хильда сердито спрашивает Кэт:

— Это он тут вчера вечером бродил вокруг дома?

Кэт, покраснев, ответила, что Ник больше сюда не приходит, а ждёт её на дороге в деревню.

По этому вопросу стало ясно, что Хильда теперь считает, будто видела вчера не Хилтона, а Ника. Ситуация в корне менялась.

Блейки, Хильда и Джудит ушли к леснику. Кэт тоже ушла сразу после завтрака. Ален слонялся по дому, раздумывая, обязательно ли говорить Этвуду про Дорис и Хилтона, и в конце концов решил, что с этим можно немного подождать. Он пришёл в свою комнату и, устроившись в кресле, занялся обдумыванием нового варианта: Кэт и Ник. Слабовато насчёт мотивов. Какие у неё основания, чтобы настолько ненавидеть Этвуда? Он за ней ухаживал, а потом перестал — не убивать же из-за этого. А Нику вовсе незачем убивать Этвуда, поскольку тот сам отказался от девушки. Да, с мотивами плохо… А неудавшееся отравление? Наверняка оба покушения — дело одних и тех же рук, однако, когда Этвуду подсыпали яд, до размолвки между ним и Кэт было ещё далеко. Или причина совсем иная, а их короткий роман — одна видимость?

Около полудня явился мистер Грейсон и вместе с Этвудом отправился смотреть лошадь. Ален от нечего делать присоединился к ним.

Лошадь хромала значительно меньше.

— Ещё два-три дня, сэр, и она поскачет так, что любо-дорого посмотреть, — сказал конюх, похлопывая её по крутой шее.

Лошадь фыркала и косила глазом на незнакомых людей, Ален хотел было подойти поближе, но Этвуд удержал его.

— Осторожней, не подходите к ней близко, особенно сзади. Она чужих не любит.

Ален посмотрел, где Грейсон: тот стоял с другой стороны и сосредоточенно разглядывал кобылу.

— Замечательно, замечательно, — бормотал он, однако выражение лица у него при этом было крайне унылое.

— Вы чем-то недовольны? — спросил Этвуд, тоже заметивший это.

— Прекрасная лошадь, прекрасная. Ещё бы дня три… Очень обидно, что так получается. Видите ли, сэр, дело в том, что к миссис Мэллон, у которой я живу, приезжают родственники, и она попросила меня найти другое жильё.

— Это затруднение легко устранимо, — сказал Этвуд с улыбкой, казалось, Грейсон отчасти забавляет его. — Переезжайте сюда.

— Неловко как-то… — Грейсон смущённо переступил с ноги на ногу. — Навязался я вам…

— Вы нас нисколько не стесните, — приветливо сказал Этвуд. — Боюсь только, что вам здесь покажется слишком шумно. Зато до реки близко. Кстати, как ваши успехи? Много рыбы наловили?

Мистер Грейсон заулыбался.

— Не скажу чтобы много, но удовольствие получил огромное. Так приятно посидеть в тишине с удочкой, вмиг все дела забываешь. Это и есть настоящий отдых. Чудесные здесь места, не понимаю я тех, кто ездит отдыхать на какие-то там курорты. Столько хлопот, волнений, а зачем?

Ален едва удержался от смеха, своими рассуждениями Грейсон напомнил ему добродушную старую деву.

Через час после ухода Грейсона явился доктор Ратли. Пока он был у миссис Рэтленд, вернулись Блейки, Хильда и Джудит. Когда они вошли в холл, где Этвуд читал газеты, а Ален, по старой привычке устроившись на подоконнике, рассеянно смотрел на окрестности. Томас что-то тихо сказал Джудит. Её дотоле непроницаемое лицо вспыхнуло, и она наградила его гневным взглядом. Томас усмехнулся, повернулся и ушёл. Этвуд безмолвно наблюдал эту сцену, а когда Томас вышел, спросил:

— Хорошо прогулялись?

Джудит кивнула, а Хильда стала описывать, по каким красивым местам они шли; она, как всегда, говорила много, но на редкость неинтересно. Этвуд слушал её восторженные излияния краем уха, переводя взгляд с Джудит на Генри. Генри выглядел смущённым и вскоре ушёл, пробормотав, что устал. Между Джудит и Томасом что-то произошло, отметил Ален, и Генри чувствует себя неловко перед Этвудом, так как эту прогулку затеял он.

Спустя полчаса Ален, сидя у себя, услышал снаружи голос Кэт и выглянул в окно: так и есть, она прощается с Ником. Ален снова уселся в кресло, но вскоре решил, что проведёт время с большей пользой, если узнает, о чём сейчас говорят Кэт и Хильда; если последняя займётся выяснением отношений между её подопечной и Ником, это стоит послушать.

— …в молодости. Я была тогда совсем девчонкой, а он — студентом, — донёсся из комнаты Хильды её голос, — да ведь я тебе уже рассказывала. Сейчас мне кажется, что это было сто лет назад. А в деревне всё с тех пор осталось по-прежнему. Сама-то я, конечно, сильно изменилась, меня сейчас никто не узнает. Да и кому, кроме него, меня помнить? Я провела здесь всего два месяца. Это была моя первая любовь…

— Почему же вы расстались? — спросила Кэт.

Хильда протяжно вздохнула:

— Не всё так просто… были обстоятельства… что теперь говорить. Может, так даже и лучше. Посмотрела я на эти места, и хорошо. Будет что вспоминать.

— А с ним что стало?

— Он давным-давно отсюда уехал… Ты написала письмо тёте Лине?

— Ой, забыла! Сейчас напишу.

— Ты же обещала ей писать через день. Смотри, она обидится.

— Иду-иду. Сейчас сяду и напишу её длинное-предлинное письмо, вот такое, — сказала Кэт, и Ален будто воочию увидел, как она широко разводит свои тонкие руки, показывая, какое длинное письмо напишет тёте Лине.

Кэт вышла, и Ален вернулся к себе. Итак, Хильда в молодости провела в этих местах два месяца и была в кого-то влюблена. «Что это нам даёт?» — размышлял он. «Доктор Ратли! — мелькнуло у него в голове. — Если Хильда солгала, сказав, что тот человек уехал отсюда, если он здесь, и это доктор Ратли, то это уже кое-что! Ратли ненавидит Этвуда, какие между ними счёты, сейчас неважно, важно, что у доктора есть основания для мести. Хильда встречается с доктором, вспыхивает старое чувство, и она готова помочь ему отомстить за погубленную карьеру. Первая попытка — отравление. Для врача яд — самое подходящее оружие. Подсыпала яд Хильда. А может, он сам. Был ли он в тот день в замке? Надо выяснить. Потом они выманивают Этвуда из дома, воспользовавшись условным знаком между ним и Кэт (очевидно, Хильда видела, как он бросал камешки в её окно), и Ратли нападает на Этвуда с ножом. Они знают, что Ален был свидетелем нападения, поэтому на следующий день Хильда специально при нём говорит, будто видела вчера вечером Хилтона, а после делает вид, что это мог быть Ник. Отводит подозрение от настоящего преступника. Шаль… Не доказано ведь, что шаль тогда была на плечах своей владелицы, Хильда могла взять шаль Кэт или же у неё есть своя такая же. Итак, Хильда и доктор Ратли. Необходимо выяснить, где доктор провёл вчерашний день, и заняться этим следует Этвуду. Довольно им играть в молчанку, дело слишком серьёзно. Во всяком случае, лично он готов рассказать всё, что знает. Правда, не совсем всё — про свой визит к Анне Райен он говорить не будет, но это не имеет значения. И про Джудит он тоже говорить не будет…»

Этвуд был у себя. Лёжа на диване, он читал какую-то толстую книгу. Когда Ален вошёл, он заложил её листом бумаги и отодвинул в сторону.

— Что вы читаете? — спросил Ален.

— Уайльда.

От сильного порыва ветра задрожали стёкла. Ворвавшийся в приоткрытое окно ветер взвил занавеси, а бумаги со стола слетели на пол. Этвуд поднялся и стал закрывать окно. Ален тоже встал и заметил, что книга, которую читал Этвуд, валяется на полу, то ли он сам, то ли Этвуд задел её; падая, она раскрылась на заложенной странице. Он наклонился, чтобы поднять её, и едва подавил возглас изумления: на листе, который Этвуд использовал в качестве закладки, карандашом было нарисовано его собственное, Алена, лицо. Он оглянулся — Этвуд всё ещё возился с окном. Подняв книгу, Ален торопливо осмотрел лист со всех сторон: на обороте был изображён домик и около него лошадь, рисунок явно принадлежал ребёнку. Но его портрет!? Какое сходство! Тонкие, изящные линии — рука человека, прекрасно владеющего искусством рисунка. Быстро положив книгу на место, Ален подошёл к столу и стал собирать разлетевшиеся бумаги, думая о том, кому принадлежит поразительный рисунок. Он почему-то был уверен, что не Этвуду. Детские каракули на оборотной стороне листка подсказывали, откуда он взялся: из квартиры Анны Райен. Вероятно рисунок сделан самой Анной. Для чего? Она рассказала Этвуду о посещении странного иностранца, разыскивающего своего приятеля и потом исчезнувшего, Этвуд стал расспрашивать и она нарисовала его лицо. Если так, то Этвуд знает, что он был в Лондоне.

«Это самок ужасное, что могло случиться, — в отчаянии думал Ален. — Как объяснить, зачем я туда поехал? Но может быть, рисунок сделан кем-то другим здесь в доме? Однако откуда тогда детские каракули?»

Следовало заново продумать предстоящий разговор с Этвудом, и Ален ушёл к себе. Вспоминая вчерашний день, он отметил, что видел Этвуда примерно в час дня, когда все собрались в гостиной и обсуждали случай с миссис Рэтленд, а потом уже вечером, часов в девять — интервал вполне достаточный для того, чтобы съездить в Лондон и вернуться обратно, тем более, что, имея машину, Этвуд не был связан расписанием поездов.

«Так оно и было, — решил Ален. — Он, разумеется, был взбешён, однако после его возвращения из Лондона мы встретились, когда на него напали и я бросился ему на помощь. Как-никак, без меня сейчас он вряд ли был бы в живых, и поэтому сделал вид, будто ничего не знает и не стал со мной ссориться. Ситуация крайне неприятная…»

Ален тяжело вздохнул и уныло побрёл в библиотеку взять что-нибудь полистать на ночь, ему казалось, что сегодня он не заснёт. На обратном пути ему встретился Генри, тот затащил его к себе и с полчаса болтал о всякой ерунде. Мысли Алена были заняты предстоящим объяснением с Этвудом, и он воспринимал Генри как назойливо жужжащую муху. Отделавшись от него при первой же возможности, Ален вернулся к себе. Здесь его ждал сюрприз: в комнате кто-то побывал.

Глава X

Ален осмотрел всё внимательно — сомнений нет, кто-то рылся в его вещах. Его охватила тревога. Что это значит? Кого и почему заинтересовала его персона? Он отсутствовал почти час, этого времени хватит, чтобы обыскать всю комнату, но что здесь искали? Ален в смятении присел на подоконник. Взгляд его упал на стол: определённо книга об архитектуре, которую дал ему Этвуд, и папка с материалами, относящимися к строительству замка, прежде лежали иначе. Он соскочил с подоконника и раскрыл папку. Чёрт возьми! Кто-то разворачивал нарисованный им план дома со штриховой линией вдоль стен, обозначающий тайный ход. Если неизвестный просмотрел и другие документы из папки, где содержится упоминание об этом ходе, то несомненно догадался о смысле штриховой линии, тем более, что в углу листа Ален условно изобразил часовню, где этот ход заканчивался, и довёл штриховую линию до неё. Однако план, так же как и содержимое папки, не давал никаких указаний относительно того, как в этот ход попасть — для человека, производившего здесь обыск, ход остаётся недоступным. «Если только это не Филип, — подумал Ален, хотя думать так очень не хотелось. — Допустим, Этвуд догадался, как он использует потайной ход, и искал здесь подтверждение своей догадки. Вчера Этвуд узнал, что он ездил в Лондон, а сейчас убедился в том, что он подслушивает чужие разговоры».

«Положение хуже некуда! — подумал Ален. — Почему он не спросил меня напрямик, откуда я узнал про Анну Райен? Я бы сказал правду. А если это не Филип?..»

Ложась спать, Ален поймал себя на том, что соседство потайного хода вызывает у него неприятное ощущение собственной беззащитности, будто он лежит в доме, полном опасностей, с открытой дверью. Повертевшись с боку на бок, он оделся и вышел на улицу. Хотя все окна заселённых комнат были открыты настежь (ночь выдалась очень жаркая и душная), оттуда не доносилось ни звука, все уже спали.

«Один я здесь шатаюсь, — подумал он и тут сообразил, что боковая дверь, через которую он вышел, была незаперта, а в одиннадцать прислуга закрывала все двери. — Получается, кто-то вышел из дома раньше меня. Интересно посмотреть, кто это. Одно из двух: либо Кэт вышла на свидание с Ником, либо Хильда — с доктором Ратли. Если я устрою здесь засаду и буду следить за дверью, то наверняка выясню это… А ещё лучше найти их и послушать, о чём они говорят. Однако как их найти в такой темноте?»

Тишину прорезал крик ночной птицы, невдалеке послышалось хлопанье крыльев. Ален решил пройти немного в ту сторону, а если там никого нет, вернуться и ждать у входа; крадучись он двинулся вперёд.

— …или контрабанду, — донёсся из-за кустов орешника мужской голос. Ален застыл на месте. — Прячут где-то в доме. Тайный ход… — Дальше Ален не понял, говорили слишком быстро и тихо, его знания английского было недостаточно, чтобы воспринять столь быструю и неотчётливую речь, он разбирал лишь отдельные слова и куски фраз. — …нечего бояться… тайник… скомпрометирует. Мало времени… другой план… вне подозрений, всё будет выглядеть естественно… шантажировать… надо найти… попробую…

— Хорошо, — свистящим шёпотом ответила женщина.

Они старались говорить тихо, и как Ален ни напрягал свой слух, определить, кому принадлежат эти голоса, ему не удалось. Голоса смолкли, шорох веток показал, что они уходят. Как быть? Броситься вдогонку? Но он безоружен и, если дойдёт до стычки, шансы на их стороне. Он быстро пошёл обратно тем же путём, каким пришёл сюда, рассчитывая первым достичь двери и посмотреть, кто войдёт в дом. Напрасно прождав четверть часа, он убедился, что его опередили, и хотел открыть дверь, но обнаружил, что она заперта. Как попасть внутрь? Если поднять шум, то кто-нибудь, конечно, впустит его, но при этом те, кого он здесь выслеживал, могут заподозрить, что были в парке не одни и что их подслушивали. Ален обошёл вокруг дома, но на первом этаже все окна были закрыты, тогда он набрал горсть камешков и стал бросать их в окно Этвуда. Единственным звуком были удары камешков о стекло. «Если Филип уже спит, так его не разбудишь», — подумал приунывший Ален и вдруг почувствовал, что в спину ему упёрлось дуло револьвера. В следующую секунду револьвер отодвинулся, и над ухом раздался сердитый голос Этвуда:

— Это вы! Что за идиотская шутка?! Зачем вы бросали мне камешки?

— Извините. Я думал, что вы ещё не спите, и хотел попросить вас впустить меня в дом. Пока я гулял, дверь закрыли.

Этвуд тихо рассмеялся:

— А я чёрт знает что подумал, даже вышел через кухню, чтобы незаметно было. Рассчитывал застать противника врасплох.

— И застали. Я совсем не слышал, как вы подошли.

— Идёмте, раз вы уже нагулялись, — сказал Этвуд, пряча револьвер в карман. — Вы ведь любитель дальних прогулок. — В его тоне прозвучала ирония, и Ален в этот момент готов был поклясться, что тот знает о его поездке в Лондон.

— Ложитесь спать, уже первый час, — сказал Этвуд, когда они вошли в дом. — Спокойной ночи.

Он повернулся и направился к себе. Ален хотел было окликнуть его, чтобы рассказать о только что слышанном разговоре, но тот уже ушёл. Придя к себе, Ален лёг в постель, но теперь ему и подавно было не до сна. Если в ходе был тайник, где что-то спрятано, то спрятать это там мог лишь сам Этвуд. Может быть, содержимое тайника и есть подлинная причина покушений на него? Тогда его скрытность получает объяснение. Но если там находится нечто очень ценное, зачем он показал ему ход? Или тайник так замаскирован, что непосвящённому невозможно его обнаружить? А кто те двое, чей разговор он сейчас подслушал? И что подразумевалось под «другим планом»? Новое покушение на Этвуда или что-то, связанное с тайником?

На следующий день Ален сказал, что ночью плохо спал и потому сейчас ляжет, сам намереваясь тем временем тщательно заново обследовать тайный ход. Решился он на это после долгих колебаний: если тайник принадлежит хозяину дома (другой вариант был весьма сомнителен), эти поиски по отношению к нему являются актом чёрной неблагодарности, однако, с другой стороны, всё касающееся тайника настолько неопределённо, а опасность, угрожающая в первую очередь самому Этвуду, так велика, что он счёл себя вправе отправиться на поиски того, что, возможно, является стержнем странных событий. Взяв фонарь, Ален двинулся в путь. Когда он уходил из столовой, там обсуждалось, стоит ли идти на реку или не стоит ввиду того, что погода вроде бы портится, и потому он не знал, где сейчас находятся остальные: то ли всё-таки пошли гулять, то ли разошлись по своим комнатам; следовало соблюдать осторожность, чтобы странные звуки не привлекли их внимание. Больше часа Ален обследовал стены и пол, но ничего не обнаружил. Правда, если здесь был какой-нибудь скрытый механизм, замаскированный так же хитро, как вход сюда из его комнаты, то для непосвящённого шансов обнаружить его было очень мало. Он тщательно обследовал все подозрительные выступы и щели, но — тщетно. Ален уже порядком устал и подумал, что изучить таким образом ход по всей длине не удастся, даже если он будет ползать здесь все ночи напролёт. Он присел на корточки и опёрся спиной о стену — не самое удобное положение для отдыха, однако сидеть на каменных плитах было слишком холодно. Фонарик он пока погасил и положил рядом, от длительного напряжённого рассматривания при слабом освещении всяких выступов и щелей у него заболели глаза. Отдохнув, Ален протянул руку за фонарём, но его на месте не оказалось. Пошарил вокруг — безрезультатно. Шёпотом чертыхнувшись, он начал ползать вокруг, ощупью пытаясь обнаружить куда-то откатившийся фонарь. Под левой ногой раздался хруст стекла — фонарь был найден, но, увы, пришёл в негодность. Это раздосадовало Алена, однако он считал, что достаточно хорошо помнит план, чтобы выбраться отсюда даже в темноте. Он находился вблизи того места, где ход разветвлялся на три и средний вёл в часовню, идти туда было дольше, зато проще, и он решил выбираться через часовню. Касаясь правой рукой стены, Ален двинулся вперёд. Когда стена пошла круто вбок, он понял, что достиг разветвления и находится в круглом помещении с четырьмя ходами, по одному из которых он пришёл сюда, а три другие расположены напротив. Дальше очень просто: надо миновать один ход и пойти по следующему. Пройдя мимо первого хода, Ален нащупал стену второго и лицом ощутил слабое, едва заметное движение воздуха — верный признак того, что он не ошибся и этот ход ведёт наружу. И вдруг его пронзило острое ощущение опасности: слева от него кто-то был. Ален отпрянул в сторону, и в этот момент рядом раздался грохот выстрела. Ален бросился бежать, в три прыжка достиг первого поворота (всего их до часовни было три), чудом не расшибся в кромешной тьме, затем домчался до второго, ударился выставленной вперёд рукой о стену, но боли впопыхах не почувствовал и понёсся дальше. Третий поворот он уже увидел, на последнем, прямом участке кромешная тьма сменилась сумраком, позволявшим различать стены. Выбравшись наружу, он добежал до леса и бросился на землю под прикрытие густого кустарника. Отдышавшись, осторожно выглянул из своего убежища: никого. Ален сел и задумался. Сейчас, при ярком свете, всё происшедшее казалось чем-то нереальным.

«Кому понадобилось убить меня? — думал он. — И раз уж в меня стреляли, то почему не погнались следом? Скрыться там некуда, нескольких выстрелов даже вслепую, в темноте, было бы достаточно, чтобы меня прикончить. На кого была устроена засада, на меня или на кого-то другого? Если на меня, то зачем? Чтобы не лез куда не следует? А кто знал, что я туда полезу?»

Пока Ален шёл к дому, в голову ему приходили самые разнообразные идеи. Раздумывая, почему ему удалось убежать целым и невредимым, он счёл, что его не собирались убивать, а хотели только припугнуть. Невольно ему пришло на ум, что Этвуд до сих пор всячески избегал каких бы то ни было объяснений, а порой вообще вёл себя странно. Этвуд во многом оставался для него загадкой. Абсурдно или нет предполагать, будто от воспользовался таким оригинальным способом, чтобы отбить у него охоту совать свой нос в чужие дела? Через полсотни ярдов Ален всё же решил, что этот вариант выглядит дико, скорее на Этвуда-то и была устроена засада. Однако в темноте тот человек не мог заметить, что произошла ошибка и перед ним вовсе не Этвуд; но почему же тогда он позволил ему убежать?

Уже очутившись в своей комнате, Ален сообразил, что упустил из виду немаловажную деталь: устроивший засаду знал, как проникнуть в ход и умел пользоваться находящимся в его комнате механизмом. Кроме Этвуда, механизм известен Генри Блейку, поскольку в детстве они там играли, а раз Генри, то, вероятно, и Томасу. Итак, трое: Этвуд, Генри и Томас. Однако нельзя исключить и Хилтона с Дорис, она живёт здесь достаточно долго, чтобы узнать про ход. Подозреваемых опять было слишком много!

После случившегося у Алена не было ни малейшего желания ночевать в своей комнате, а чтобы занять другую, необходимо как-то объяснить хозяину дома желание переехать. Что же сказать Этвуду? Правду? Проклятая поездка в Лондон! Если говорить с Этвудом откровенно, то придётся сказать и о ней, тем более, что ему это всё равно известно. Как объяснить, зачем его туда понесло? Нельзя же признаться, что он влюблён в Джудит. Его поведение будет выглядеть более чем странно… А, наплевать, решил Ален, пусть думает, что хочет.

Он отправился к Этвуду, но того у себя не оказалось, тогда он пошёл в гостиную — Этвуд был там.

— Я хотел бы переехать в другую комнату, — подойдя к нему, сказал Ален.

— Пожалуйста. Вам там неудобно?

— Этот ход действует мне на нервы, — уклончиво сказал Ален, следя за выражением лица Этвуда, чтобы по его реакции определить, не он ли подшутил — если только подшутил — над ним сегодня.

Однако Этвуд спокойно предложил ему выбрать любую из свободных комнат, и Ален решил, что подозревал его напрасно. В этот момент к ним подошёл Хилтон, и Алену волей-неволей пришлось отложить разговор с Этвудом. Оставив того в обществе Хилтона, он пошёл выбирать себе новое жилище. Осматривая пустые комнаты, он вошёл в помещение, соседнее с комнатой Джудит, и вдруг отчётливо услышал резкий и хрипловатый голос миссис Рэтленд. Приблизившись к разделяющей комнаты стене, он обнаружил в ней дверь — комнаты были смежными, чем и объяснялась хорошая слышимость. Второй голос, более тихий, принадлежал Джудит. Тема спора между ними была прежней: Филип Этвуд. Старуха на все лады поносила его и предрекала Джудит всяческие напасти в случае замужества, а та своим спокойным и невозмутимым голосом отвечала, что любит его, что этот вопрос уже решён и незачем опять к нему возвращаться.

«Любит, как же! — подумал Ален. — Деньги она его любит, вот что. Сказала бы прямо, что хочет быть богатой».

— Ты ещё попомнишь ту цыганку, помяни моё слово! — крикнула старуха, после чего раздался стук её палки и хлопанье двери.

Воцарилась тишина, затем послышались какие-то странные звуки. Ален напряг слух — что это такое? Похоже на приглушённые рыдания, когда плачут, уткнувшись в подушку. Раздираемый противоречивыми чувствами, он замер, кусая губы. Узнав, что она выходит замуж ради денег, он внушил себе, что отныне презирает её, однако сейчас, слыша, как она плачет, он был охвачен жалостью и желанием утешить её. Какая бы она ни была, он не в силах слышать её рыдания. Что угодно, только бы она не плакала! Вместе с тем он не мог представить её плачущей, она всегда была столь сдержанной и спокойной, что зачастую это смахивало на равнодушие, и вдруг такой взрыв отчаяния!

За стеной раздался такой звук, будто что-то мягкое упало на пол («Похоже, она бросила на пол подушку», — подумал Ален), а затем зазвучал голос Джудит, и в этом голосе было столько горя, что никто не назвал бы его сейчас невозмутимым:

— Не могу я так больше, не могу! Я сойду с ума! Не могу же я сказать ей, что сама люблю другого.

«Всё, с меня хватит! — Ален выскочил из комнаты, даже не позаботившись ступать потише, впрочем, та, которая могла услышать его шаги, сама была в таком состоянии, что вряд ли обратила бы на это внимание. — Дурак, кретин и осёл! Ещё хотел её утешать! Нужны ей очень твои утешения! Пора уже понять, чего она стоит. Любит одного, а замуж выходит за другого. Выбрала, у кого банковский счёт солиднее. Это вдвойне мерзко! Нечего о ней больше думать!»

Однако мысли его невольно возвращались к услышанному. Получается, что тот, кого она любит, человек необеспеченный, во всяком случае, по сравнению с Этвудом. Кандидатура очевидна: Томас Блейк. Тогда её неприязнь к нему мнимая и предназначена лишь для отвода глаз, а раз так, то не Томас ли пытался убить Этвуда? А женщина? Это явно не Джудит, она не заинтересована в смерти своего жениха. А если Дорис намекнула Томасу, что пора избавиться от соперника, и они сговорились? Однако сегодняшний случай всё равно остаётся загадкой… хотя… Допустим, они каким-то образом что-то узнали про тайник, и Томас пошёл на разведку; на него самого Томас наткнулся случайно, выстрелил один раз, думая, что перед ним Этвуд, но преследовать не стал, растерявшись от неожиданной встречи. А оружие он взял с собой на всякий случай, чтобы чувствовать себя увереннее — мало ли что. Всё логично. Обдумывая новый вариант, Ален в глубине души чувствовал, что на самом деле всё это ему сейчас почти безразлично. Разозлившись на самого себя, он принял решение раз и навсегда, окончательно и бесповоротно разделаться со своей позорной слабостью и стал методично втаптывать в грязь тревожащий его сердце образ; с мрачным удовлетворением терзающего себя фанатика он думал, какая она лживая и расчётливая особа, стремящаяся подороже продать свою красоту; что ради денег она предала любовь и выходит замуж не за человека, а за его банковский счёт; что под обольстительной внешностью у неё нет ничего, кроме жадности, обмана и бездушия. Кончилось это самоистязание тем, что весь мир стал вызывать у Алена отвращение, собственная безопасность совершенно перестала его волновать, он попросту забыл о ней и в результате лёг спать на прежнем месте. Мысли лезли в голову самые мрачные и омерзительные. Он вспомнил про таблетки Этвуда и подумал, что с удовольствием проглотил бы парочку, чтобы заснуть и не просыпаться до самого утра.

Глава XI

Утром Ален чувствовал себя совершенно разбитым. Всю ночь ему снились бесконечные серые коридоры, по которым он блуждал неизвестно зачем, и проснулся он с тем же ощущением безысходности и уныния, какое было и вчера. Посмотрев на часы, он обнаружил, что до завтрака поговорить с Этвудом уже не удастся. Умывшись, он раздвинул шторы и выглянул в окно: день был под стать его настроению: затянутое тёмными низкими тучами небо льнуло к земле, всё было окутано серой дымкой, над рекой клубился туман, в воздухе чувствовалась сырость, хотя дождя ещё не было. Пока он брился, по стеклу поползли первые капли моросящего дождя. Летние грозы Ален любил, а в такую погоду ему хотелось задёрнуть шторы, растопить камин и сесть возле него с интересной книгой или рядом с приятным собеседником. Преодолев искушение вызвать горничную и попросить, чтобы завтрак принесли сюда (он не желал никого видеть и в первую очередь Джудит), Ален направился в столовую, твёрдо решив при любых обстоятельствах последовать затем за Этвудом и поставить точку над «и», даже если в результате Этвуд, разозлившись, предложит ему покинуть свой дом и выпутываться дальше самому. Подходя к столовой, он услышал жизнерадостный смех Генри, вызвавший у него глухое раздражение. Поздоровавшись, он отошёл к окну и сделал вид, будто рассматривает окрестности, чтобы не участвовать в общем разговоре. После прихода мистера Грейсона все оказались в сборе, за исключением миссис Рэтленд. Джудит обеспокоенно посмотрела на дверь, однако стука палки было не слышно. Последние дни миссис Рэтленд завтракала вместе со всеми, как казалось Алену, лишь затем, чтобы не упустить возможность лишний раз сказать какую-нибудь колкость Этвуду, однако ей ни разу не удалось спровоцировать его и добиться, чтобы он ответил тем же.

Пора было садиться за стол.

— Схожу посмотрю, почему бабушка задерживается, — извиняющимся тоном сказала Джудит и вышла.

Едва Ален сел на своё место, как в глубине дома раздался отчаянный крик. Этвуд молниеносно вскочил и выбежал вон, опередив Блейков и Алена.

Миссис Рэтленд сидела в кресле, неестественно запрокинув назад голову, левая рука бессильно свешивалась вниз, правая лежала на коленях, на ладони поблескивала стеклянная трубочка с таблетками. Она была мертва.

— Пошли кого-нибудь за Ратли, — сказал Этвуд подбежавшему Генри, а сам подошёл к Джудит и, невзирая на слабое сопротивление, вывел её из комнаты.

Джудит тяжело опиралась на его руку и шла, словно слепая, через несколько шагов она остановилась и хотела повернуть назад, но Этвуд удержал её. Они стояли лицом друг к другу, и он что-то тихо говорил ей, держа за руки, потом она уткнулась лицом ему в грудь, плечи её вздрагивали. Этвуд обнял её, продолжая что-то ласково говорить, наклонив голову и почти касаясь губами её виска. Остальные тоже вышли в коридор; Томас сделал было шаг в направлении Этвуда и Джудит, но Генри загородил ему дорогу и с несвойственной ему резкостью сказал:

— Оставь их.

Некоторое время все толпились возле комнаты умершей, испытывая чувство неловкости от того, что вроде бы надо что-то сделать, а сделать уже ничего нельзя, потом медленно, по одному разошлись. Томас тоже ушёл после того, как Этвуд увёл Джудит к себе. «В этом доме было столько попыток кого-то убить, а в результате смерть настигла больную старуху», — подумал Ален.

— Сколько ей было лет? — спросил Грейсон.

Только когда он заговорил, Ален его заметил.

— Не знаю. Больше шестидесяти, во всяком случае.

— Вам, молодым, все, кому за пятьдесят, кажутся стариками. Не такая уж она старая.

— У неё было больное сердце. По-моему, она жила на одних лекарствах.

— А-а, тогда понятно, — протянул Грейсон, близоруко щурясь и поглядывая на дорогу. — Это к ней местный доктор ходил?

— Да.

— Не вовремя я здесь оказался. Когда в доме смерть, чувствуешь себя лишним.

— Наверное, скоро все разъедутся, — рассеянно отозвался Ален. — Вам ведь тоже недолго осталось.

К ним подошла Кэт, на её личике была печать страха и горестного удивления. «Вероятно, это первая смерть, которую она увидела так близко», — подумал Ален.

— Это так страшно, — произнесла Кэт, глядя в сторону комнаты умершей. — Вчера мы разговаривали с ней как обычно, а сегодня её уже нет…

— Мы-то своё уже пожили, — грустно сказал Грейсон. — Хуже, когда умирают молодые.

— Доктор Ратли идёт, — Кэт с детским недоумением смотрела на приближающуюся фигуру доктора. — Зачем? Уже ведь поздно…

— Так полагается, — ответил Грейсон. — Он даст заключение. Идите-ка вы к себе, незачем вам слушать все эти невесёлые вещи.

— Да, я пойду, — девушка медленно направилась прочь, потом оглянулась и нерешительно сказала, обращаясь к Алену: — А как Джудит?

— Не беспокойтесь, — опередив Алена, ответил Грейсон, — с ней сэр Этвуд.

Кэт потупилась и ушла.

Визит доктора Ратли обернулся неприятной неожиданностью. Этвуд, Ален и Дорис находились в гостиной, когда туда торопливо вошёл Генри и с растерянным видом заявил: Ратли отказался дать заключение о том, что смерть наступила в результате естественных причин. Недостаточное знание языка помешало Алену полностью понять реакцию Этвуда в ответ на это сообщение, однако было похоже, что произнесённая им фраза состояла в основном из непечатных выражений. Дорис издала короткий смешок, судя по выражению её холёного лица, ситуация доставляла ей определённое удовольствие. Этвуд хмуро взглянул на неё, пробормотал: «Извините» — и вышел в сопровождении Генри. Дорис подошла к висевшему на стене огромному зеркалу и с удовольствием оглядела свою статную фигуру.

— Милейший доктор сильно рискует, — произнесла она, продолжая разглядывать своё отражение. Поправив прядь волос, она повернулась к Алену и добавила со странной улыбкой: — Однако порой так хочется доставить себе небольшое удовольствие.

«О чём это она?» — подумал Ален, а вслух спросил:

— Что теперь будет?

— Сюда явятся полицейские, — небрежно ответила Дорис. — Полицейское расследование в доме сэра Этвуда. — Её узкие губы скривились в иронической усмешке. — Вы не находите, что это забавно?

Уж кто-кто, а Ален этого не находил, её слова всерьёз обеспокоили его, надо было немедленно переговорить с Этвудом, однако у того была Джудит. Решив немного подождать, Ален пошёл к себе. Время тянулось невыносимо медленно, его грызла мысль, что, возможно, он попусту тратит драгоценные минуты, когда надо бежать отсюда. Впрочем, теперь перспектива быть пойманным пугала его значительно меньше, нежели раньше, в сущности, он с самого начала больше всего боялся ослепнуть, а сейчас это ему уже не грозило, что же касалось ситуации в целом, то, как говорил Этвуд, со временем с ним разобрались бы, и он верил, что справедливость восторжествует. Однако всё же лучше не попадаться в руки полиции, справедливость справедливостью, а недоразумения всякие бывают, к тому же его поимка наверняка грозит неприятностями и Этвуду.

Через полчаса Ален не выдержал и направился к нему. Возле лестницы он увидел Джудит — вероятно, она захотела побыть одна. Её лицо хранило следы слёз, и в руках она комкала платок, губы были плотно сжаты, но сейчас это не было выражением решимости или упорства, она сжимала их лишь для того, чтобы унять дрожь; во всём её облике появилось что-то беспомощное, словно разом исчезло то, что давало ей внутреннюю силу; щёки побледнели и запали, а взгляд ставших пугающе огромных глаз был полон безысходного горя. Такой взгляд Ален видел однажды у старика, стоящего возле дымящихся развалин рухнувшего от взрыва домика; вся семья, кроме него, погибла, а он стоял возле развалин и смотрел на обломки. Ален стал лихорадочно соображать, должен ли он подойти к ней, и если да, то что сказать. Он всегда чувствовал себя неловко в ситуациях, когда надо было выражать соболезнование, общепринятые в таких случаях фразы казались ему пустой формальностью, скорее выражением вежливости, чем подлинного сочувствия и, сталкиваясь с настоящим горем, он стеснялся произносить их, а сказать что-то другое можно только близкому человеку; Этвуд, конечно, говорил ей другое. Сделав над собой усилие, Ален уже приготовился произнести: «Я вам очень сочувствую», — но Джудит опередила его:

— Ален, вы знаете, что скоро здесь будет полиция?

— Да, я слышал. Может, мне лучше скрыться?

Она покачала головой:

— Вряд ли это будет разумно. Поговорите с Филипом.

— Я к нему и иду. Скажите, если всё раскроется, что ему грозит?

— Это повредит его карьере. Однако я уверена, что доктор ошибся и всё обойдётся. Бабушка была очень больна, она сама умерла… Пожалуйста, не говорите с Филипом про доктора, он и так вне себя. Сказал, что давно надо было пристрелить его.

— А он и правда мог бы это сделать? — зачем-то спросил Ален и смешался: «Какое ей сейчас до всего этого дело…»

— Да, — серьёзно ответила Джудит. — Филип может.

Отыскав Этвуда, Ален убедился, что Джудит нисколько не преувеличила: Этвуд действительно был вне себя, в таком бешенстве он его ещё не видел. На вопрос Алена, не лучше ли ему быстренько исчезнуть, Этвуд ответил отрицательно.

— Ваше бегство только насторожит полицейских. Оставайтесь и не нервничайте. Я уверен, что всё очень быстро кончится, и вряд ли они заинтересуются вашей личностью. Миссис Рэтленд наверняка умерла от сердечного приступа. Этот поддонок Ратли хочет сделать мне побольше неприятностей! Он не осмелился утверждать, будто её отравили, просто отказался написать заключение. Вот мерзавец! Сводит счёты со мной, а на других ему наплевать. Только итог будет не в его пользу, — мрачно сказал Этвуд, и в его глазах мелькнул недобрый огонёк.

Ален вспомнил рассказ кухарки о том, что Этвуд ещё раньше преследовал доктора и, по слухам, испортил ему карьеру. «Интересно, с чего это началось?» — подумал он. Какие счёты могут быть между заурядным сельским врачом и владельцем богатого имения? Этвуд не похож на человека, способного поднять шум из-за ерунды.

— Я убеждён, что этот инцидент вскоре будет исчерпан, — сказал Этвуд. — Естественная смерть, тут и говорить не о чем.

Несмотря на его заверения, что всё кончится благополучно, Ален чувствовал себя не в своей тарелке. А если отказ Ратли всё-таки имеет другие основания, нежели месть Этвуду? Если миссис Рэтленд действительно отравили и начнётся настоящее расследование? Но кому понадобилось её убивать? Не находя себе места, Ален бродил по дому, и ноги сами собой привели его к комнате умершей Уже пройдя мимо, он обернулся: дверь открылась, и оттуда выскользнула Джудит, сжимая в руке пачку писем. Она огляделась, но Алена не заметила (его закрывала большая каменная ваза на высокой подставке) и направилась к себе. Ален, не отдавая себе отчёта, зачем он это делает, вошёл в смежную комнату. Вскоре из-под двери потянуло гарью.

«Она сожгла те письма, которые миссис Рэтленд получала неизвестно от кого и в которых написано про Этвуда, — Подумал Ален. — Сожгла, чтобы они не попались на глаза полиции. Этвуд выглядит там на редкость неприглядно… Однако эти письма компрометируют не только Этвуда, но и их автора. Тот, кто пишет анонимные письма такого рода, не будет пользоваться уважением. Возможно, Джудит догадывается, кто их писал, и этот человек ей дорог. Томас Блейк! Он посылал письма миссис Рэтленд, чтобы расстроить брак Джудит с Этвудом. Старуха была против этого брака… Что, если она решила сама взяться за дело, швырнула Этвуду в лицо эти письма и сказала, что она о нём думает? А он взял и убил её!»

Ален сначала застыл, ошеломлённый собственным предположением и сам не понимая, как это пришло ему на ум, затем сердито тряхнул головой. Что за чушь! Нелепые домыслы, в которых нет ни крупицы правды — вот что это такое. «Прекрати воображать всякие глупости!» — приказал он себе, однако в глубине его души закопошился червь сомнения.

Прибыла полиция. Осмотрев тело, полицейский врач поговорил с Джудит, и она сказала, что бабушка была тяжело больна и такие приступы бывали у неё часто, а в последнее время она чувствовала себя особенно плохо: свидетелей тому после случая с потерей таблеток было сколько угодно. Врач заявил, что ввиду отказа лечащего врача подписать заключение о том, что смерть наступила во время сердечного приступа в результате естественных причин, придётся провести судебно-медицинскую экспертизу, однако лично он не видит ни одного подозрительного признака и не понимает, что побудило его коллегу поступить таким образом.

— Он сделал это из соображений, с медициной не имеющих ничего общего, — заявил Этвуд, сохраняя внешнее хладнокровие, однако по его напряжённому голосу чувствовалось, что он едва сдерживается. — У него есть кое-какие счёты со мной, вот он и воспользовался случаем.

— А-а, тогда понятно, — протянул инспектор. — Знаете, сэр, кто-то позвонил нам и заявил, что вы убили миссис Рэтленд.

С уст Этвуда сорвалось краткое, но выразительное восклицание.

Когда полицейские удалились, все вздохнули с облегчением. Хильда сказала Этвуду, что они с Кэт и так злоупотребили его любезностью и вечером уезжают. Этвуд предложил им задержаться до завтра, поскольку его машина барахлит и довезти их сейчас до станции нет возможности; дождь лил не переставая, и добираться пешком было немыслимо.

Было семь часов вечера, когда горничная передала Алену, что сэр Этвуд просит его зайти.

— По-моему, нам есть о чём поговорить, — сказал Этвуд, когда Ален вошёл в его комнату. — Садитесь. Я хочу вам кое-что рассказать. Мои семейные дела — тема не слишком интригующая, но если я не ошибаюсь, определённые моменты должны вас заинтересовать, — Этвуд усмехнулся, однако держался он, вопреки опасениям Алена, вполне дружелюбно. — Придётся начать издалека, чтобы вы поняли, в чём тут дело и почему мы с Джудит оказались в таком дурацком положении. Мы с ней давно познакомились, ещё до войны. Когда я её увидел, то сразу решил, что она непременно должна стать моей женой. Я подверг её и её близких настоящей осаде. Тогда я на всё был готов, о некоторых вещах сейчас и вспоминать смешно: мальчишество и глупое упрямство. Кое-каких успехов я достиг, только не тех, к которым стремился. Джудит неплохо относилась ко мне, но чтобы стать моей женой — об этом она и слышать не хотела. Я внёс разлад в её семью. Дядя её сделался моим горячим сторонником и всячески уговаривал её согласиться, а миссис Рэтленд была категорически против, хотя причина этого была крайне нелепой. Какая-то цыганка ещё в детстве сказала Джудит, что ей надо выйти замуж за блондина, иначе она будет несчастлива. Так как меня нельзя причислить к блондинам, миссис Рэтленд с первого взгляда невзлюбила меня. Она была умной женщиной, но когда дело касалось всяких примет и предсказаний, разубеждать её было бесполезно. Так всё это и тянулось… Десять месяцев назад мистер Аттерсон умер. У миссис Рэтленд и Джудит денег практически нет, а мистер Аттерсон был человеком состоятельным. Незадолго до смерти он составил такое завещание, что я потом себя день и ночь проклинал. Правда, намерения у него были самые лучшие. Он всё завещал Джудит, но при условии, что она выйдет за меня замуж. Если же в течение года она не станет моей женой, то имущество достанется другой его родственнице, некой Шарлотте Хик. На мой взгляд, такое завещание — запрещённый приём, я в любом случае был бы не рад этой неожиданной поддержке, а тут ещё и другое… К тому времени я понял, что не люблю её. Как бы вам объяснить… Мальчишеское увлечение, ослепление её красотой — ещё не любовь, но я сам долго не понимал этого. Если б не война, то понял бы ещё позднее… Когда сталкиваешься со смертью, на многое начинаешь смотреть иначе… В общем, мы оба оказались в ужасном положении. Получить деньги мистера Аттерсона она могла только будучи леди Этвуд, а ей были нужны эти деньги. Нужны для миссис Рэтленд, Джудит её очень любила. Миссис Рэтленд была тяжело больна, и врачи говорили, что ей необходимы вещи, которые стоят денег: хороший климат, курорты и тому подобное. Мы с ней попались в ловушку, сооружённую моими усилиями, хотя я, видит Бог, не подозревал, во что выльется симпатия ко мне мистера Аттерсона. В результате я решил, что должен жениться на ней, если она согласится выйти за меня замуж. Другого выхода у меня не было. Мои деньги были здесь бесполезны. Не мог же я предложить ей определённую сумму, чтобы не жениться на ней. Это бы её оскорбило, а денег она всё равно бы не взяла, тут и думать нечего. Мне приходилось делать вид, будто я по-прежнему влюблён в неё, иначе наш брак был бы невозможен. Она ни за что не стала бы моей женой, если бы узнала, что я больше не люблю её. В общем, мы решили пожениться, и каждый из нас честно играл свою роль. Правда, я-то знал, что она меня не любит. Когда я сделал ей предложение, она сказала, что относится ко мне как к другу, но если я хочу стать её мужем, то она согласна. Она жертвовала собой ради миссис Рэтленд.

«Она не выйдет за него замуж! Её не интересуют его деньги!» — билось в голове у Алена, он упивался этой мыслью со смесью восторга и раскаяния; сейчас ему казалось невероятным кощунством, что он посмел дурно думать о ней. Он — о ней?! Перехватив изучающий и чуточку насмешливый взгляд Этвуда, Ален густо покраснел и спросил:

— А как же мистер Блейк?

Этвуд улыбнулся, и по этой улыбке Ален почувствовал, что тот всё прекрасно понимает.

— Томас в моём доме успехом не пользуется. Я его вообще терпеть не могу, а Джудит тоже недолюбливает. Она говорила, что его настойчивость ей неприятна, поэтому я старался избавить её от его притязаний. — Этвуд достал пачку сигарет, предложил Алену и после того, как тот закурил, сказал: — Ален, я давно хочу вас кое о чём спросить.

— Да?..

— Каким образом вы узнали адрес Анны и зачем туда поехали?

«Я же знал, что рано или поздно он спросит меня об этом! Вот и дождался!»

— Адрес я случайно услышал, когда миссис Рэтленд говорила об этом с Джудит. Я очень сожалею, что так получилось.

— Не понимаю, чем Анна заинтересовала миссис Рэтленд, а уж тем более вас.

Ален почувствовал приближение критического момента, однако решил быть честным; от волнения он не уловил, что первая часть фразы Этвуда звучала довольно странно.

— По правде говоря, — объяснил он, глядя Этвуду в лицо, — я хотел выяснить, что вы собой представляете. Из-за Джудит. Миссис Рэтленд говорила про вас ужасные вещи. То есть не то чтобы ужасные, — спохватился он, — а такие, которые… — Он запнулся, не зная, как продолжить, и сказал: — Я решил проверить, правда ли это.

— Что — это?

— О таких вещах нехорошо умалчивать. Вы должны были сказать Джудит правду, раз собирались жениться на ней, — упрямо сказал Ален, хотя чувствовал, что Этвуд не из тех, кто позволяет другим указывать, что они должны и чего не должны делать.

— Какую правду? Что вы вообразили насчёт Анны?

— У вас ведь есть ребёнок…

Этвуд расхохотался так весело, что заподозрить его в притворстве было невозможно.

— У меня? В таком случае вам известно больше, чем мне.

— А сын Анны? Разве он не ваш?

— Нет, конечно. Это совсем другая история… Не знаю, зачем я вам всё это рассказываю, ну да ладно. Джек — сын моего погибшего друга Майкла Лоуза. Тяжёлое ранение, а среди нас не было врача — он умер у меня на руках. — Этвуд тоже достал сигарету, но курить не стал, повертел её, смял и бросил. — Мы с ним ещё в колледже вместе учились… Он просил меня позаботиться об Анне и сыне. Они не были женаты, хотя он очень любил её. У него была выжившая из ума богатая престарелая родственница, которая грозила, что завещает своё имущество благотворительным организациям, если он женится против её воли. Анна ей почему-то не нравилась, и он ждал… У него особых денег не было, и у Анны тоже. Я поклялся, что позабочусь о его семье. Когда я к ним пришёл, малыш принял меня за своего отца. Он был ещё слишком мал, а на мне была такая же форма. У нас не хватило духу разубеждать его. Анна говорит, что он теперь и на фотографии вместо Майкла на меня показывает и говорит, что это его папа.

— Вы догадались, что я там был, когда напоили меня своей дьявольской смесью? Я тогда совершенно опьянел и понёс какую-то околесицу.

— Я заподозрил, что вы где-то побывали, но мне и в голову не приходило, что у Анны. А потом она рассказала про странного посетителя и нарисовала его. Анна хорошо рисует, до рождения Джека она работала иллюстратором. Я собирался потребовать у вас объяснений, но вы в тот вечер спасли мне жизнь, и мне после этого было неловко припирать вас к стенке и уличать во лжи.

— Филип, мне, право, очень стыдно, что я так по-идиотски вёл себя.

— Ерунда, главное, что всё выяснилось.

— Не совсем всё…

— Вот как? Что ещё?

— Если я спрошу, какие у вас счёты с доктором Ратли, вы сочтёте, что я чересчур любопытен?

— Про Ратли мне противно говорить, — хмуро сказал Этвуд. — Наверно, местные здесь всякое болтают, но правду они не знают. Однажды я попросил его посмотреть одну девушку. Её родители — бельгийские эмигранты. Я часто заходил в их ресторанчик, отец её был занятным человеком и хорошо готовил, а Мэй прекрасно пела французские песенки. Когда народу было мало, она иногда садилась поболтать со мной. По-моему, она была очень одинока… Как-то она спросила, не знаю ли я какого-нибудь врача, и призналась, что ей нужна консультация, но чтобы об этом никто не узнал. Я, идиот, подумал, что она беременна. На самом деле она была неизлечимо больна и догадывалась об этом, однако она могла бы прожить ещё несколько лет, а этот выродок Ратли взял и выложил ей всё напрямик. Сказал, что она обречена. На следующий день она покончила с собой. Оставила родителям записку, что раз она всё равно скоро умрёт, то лучше уж сразу. Я потом спросил Ратли, зачем он так сразу сказал ей про болезнь. Сам-то я вначале думал, что это случайно получилось или что ей и без него всё было известно. Знаете, что он мне ответил? Я его ответ запомнил. Что эти паршивые иностранцы заполонили всю Англию, лезут всюду, как крысы, и нечего с ними церемониться. После этого я испортил ему карьеру. Он уже было устроился в лондонскую больницу, но я сделал так, что его туда не взяли. Он, как видите, тоже не упускает случая мне напакостить.

Этвуд бросил взгляд в окно и увидел бредущую по мокрой дорожке Джудит.

— А говорила, что ляжет, — пробормотал он, наблюдая за тем, как она идёт; хотя голова её была опущена, она не замечала того, что было под ногами, и медленно шла, ступая прямо по лужам.

То ли из-за непривычно опущенной головы, то ли потому, что он смотрел на неё сверху, Джудит показалась Алену маленькой и слабой, и его охватило горячее желание защитить её от всех невзгод и огорчений.

— Ну, чего вы ждёте? — сказал Этвуд, не оборачиваясь.

После секундной паузы за его спиной раздался скрип проехавших по полу деревянных ножек кресла и стук с размаху захлопнутой двери, а затем он увидел, как Ален быстрым шагом догоняет Джудит, вот они поравнялись и пошли рядом; Этвуд улыбнулся и отошёл от окна.

Глава XII

Когда Джудит ушла к себе, Ален, оставшись один, сообразил, что сам-то так ничего и не рассказал Этвуду, и вновь направился к нему. На сей раз он честно сознался, что использовал тайный ход, чтобы послушать, о чем говорят обитатели замка, в надежде таким образом выявить преступника; умолчал он лишь о том, что невольно оказался свидетелем сцены между самим Этвудом и Кэт, так же как и о своем пребывании в гроте, когда они останавливались возле него. Свой рассказ он закончил описанием того, как в темноте встретился с кем-то внутри хода.

— Фантастика какая-то! Тайник, контрабанда — ничего не понимаю, — сказал Этвуд. — Смею вас заверить, что никакого тайника там и в помине нет.

— Тогда с какой стати он пошел туда? И зачем он на меня напал?

— А вы уверены, что в вас действительно стреляли?

— Абсолютно уверен.

— И за вами не гнались?

— Нет, я бы услышал.

— Интересно, — задумчиво сказал Этвуд. — Здесь отсутствует логика. Поскольку узнать вас в темноте было невозможно, то вариант, будто в вас выстрелили, приняв за другого, а потом поняли, что ошиблись, придется отбросить. Однако, если вас хотели убить, почему выстрел был всего один? Поставим себя на место человека, с которым вы встретились. Ему следовало броситься за вами следом и сделать еще несколько выстрелов. Он наверняка уложил бы вас, укрыться там негде. Но он остался на месте, а поскольку ход сразу поворачивает, вы моментально стали для него недосягаемы. Вопрос: почему он остался стоять там, где стоял?

— Может, у него был всего один патрон?

— Нет, тут что-то другое. — Этвуд встал, походил по комнате, затем остановился напротив Алена. — Перескажите, пожалуйста, еще раз тот разговор про тайник.

— Любопытно, — сказал он потом. — Другой план, вне подозрений, все будет выглядеть естественно — вы уверены, что слышали именно это?

— Да.

— Скажите, как это звучало по-английски.

Они говорили на французском, поскольку Этвуд владел им гораздо лучше, нежели Ален английским. Ален повторил услышанные тогда слова по-английски.

— Перевели вы правильно… — Этвуд опустился в кресло и некоторое время сидел молча, а потом мрачно сказал: — Это мне не нравится… Это мне очень не нравится, — повторил он, нахмурившись, затем резко поднялся. — Совершим-ка мы с вами небольшую прогулку. Идите оденьтесь, я буду ждать вас под боковой лестницей.

— Куда мы пойдем?

— В деревню. Собирайтесь, я все объясню по дороге.

Ален торопливо оделся, чувствуя, как его охватывает лихорадочное возбуждение: у Этвуда явно был какой-то план действий.

Один карман плаща Этвуда оттопыривался.

— Вы взяли револьвер? — понизив голос, спросил Ален.

— Нет, это фонарь, когда пойдем обратно, совсем темно будет.

Они зашагали по размокшей дороге. Земля чавкала под ногами, темные лужи были едва различимы.

— Ален, вам придется сделать одну вещь, сам я, к сожалению, этого не могу.

— Что я должен делать?

— Вы зайдете к доктору Ратли и попросите какие-нибудь таблетки. Скажите, что у вас разболелась голова и вы пошли гулять, но голова у вас болит еще сильнее, вот вы и зашли к нему.

— А дальше что?

— Пока он будет доставать лекарство, постарайтесь разговориться с ним. Начните с чего угодно. Например, скажите, что я вне себя от визита полиции. Это доставит ему удовольствие, и он захочет узнать подробности. Говорите на любую тему, а в итоге постарайтесь выяснить, покупал ли кто-нибудь из живущих в моем доме какие-либо таблетки. Если да, то как бы заодно с таблетками от головной боли купите такие же.

— Зачем?

— Возможно, я ошибаюсь, однако боюсь, что нет, — угрюмо сказал Этвуд. — Думаю, что мы имеем дело с убийством.

Эта фраза совершенно ошеломила Алена. Неужели мнение Этвуда изменилось и он полагает, что миссис Рэтленд всё-таки отравили? Какой-нибудь хитрый яд, который трудно обнаружить? Но нелепо думать, что такой яд запросто приобрели у доктора Ратли, а он теперь ещё и скажет об этом!

Этвуд быстро шёл вперёд, было очевидно, что сейчас он не расположен отвечать на вопросы.

— Вон его дом, там два окна светятся, видите? — показал он, когда они подошли к деревне. — Я вас здесь подожду.

Этвуд поднял воротник плаща и сошёл с дороги. Когда он прислонился к росшему на обочине дереву, его фигура слилась со стволом и стала совершенно невидимой.

— Я вас тут не найду, — сказал Ален.

— Ничего, я увижу, как вы пойдёте.

Выполнить поручение Этвуда оказалось довольно просто. Доктор Ратли, пока искал таблетки, сказал, что в последнее время к нему очень редко обращаются за лекарствами и он даже забыл, где какое лежит. Ален ухватился за эту тему и быстро выудил из него всё, что было нужно. Прихватив то, что интересовало Этвуда (ими оказались безобидные таблетки с витаминами), он наспех поблагодарил доктора и отправился обратно. Вскоре ему стало казаться, что место, где он расстался с Этвудом, осталось где-то позади; он озирался и всматривался в растущие вдоль дороги деревья, и уже совсем было решил, что потерял своего спутника, когда тот окликнул его из темноты.

— Узнали? — нетерпеливо спросил Этвуд, подходя к нему.

— Да. Вот, я купил такие же.

— Дайте сюда.

Ален вытащил из кармана стеклянную трубочку и передал её Этвуду.

— Посветите мне, — попросил тот, сунув ему фонарь. При свете фонаря Этвуд торопливо высыпал несколько таблеток на ладонь и принялся внимательно рассматривать их, а потом с видом ещё более мрачным, чем был у него до сих пор, сказал: — Так я и думал. Кто их покупал?

Ален невольно чуть помедлил, а потом сказал:

— Их купила Кэт.

— Кэт?! Не может быть!

— Доктор Ратли сказал, что такие таблетки на днях купила Кэт, — виновато повторил Ален; он не понимал, что происходит, но чувствовал, что происходит что-то скверное.

На обратном пути Этвуд не вымолвил ни слова. Ален искоса поглядывал на него, но на лице Этвуда было такое выражение, что он не решился ничего спрашивать.

— Спокойной ночи, — сказал Этвуд, когда они вошли в дом, и быстро взбежал по лестнице.

Ален с негодованием смотрел на его удаляющуюся фигуру. Как? После их совместного похода к доктору Ратли, когда он блестяще выполнил поставленную задачу, его бесцеремонно отправляют спать — это возмутительно! Он всерьёз обиделся, что, однако, не помешало ему посмотреть, куда пошёл Этвуд: тот направился к комнате Кэт. Ален услышал, как он постучал в дверь и, когда Кэт открыла, сказал:

— Мне надо с вами поговорить. Пойдёмте в гостиную.

Ответа он не расслышал, зато увидел, как оба они пошли к гостиной. Возмущённый тем, что его отстранили от дел, Ален в качестве ответной меры устроился так, чтобы увидеть Кэт, когда она выйдет оттуда. Он абсолютно не понимал, какое значение имеет тот факт, что она купила у доктора Ратли безобидные таблетки, которые не причинили бы вреда и младенцу. Или Этвуд считает, что потом в эти таблетки ввели яд? Какие у него основания полагать, что миссис Рэтленд отравили? Кому понадобилось избавиться от старухи? Уж если говорить о мотивах, то они есть только у самого Этвуда: из-за неё он был вынужден связать себя браком с женщиной, которую не любил и которая его тоже не любила. Безнадёжно запутавшись в своих рассуждениях, Ален мысленно чертыхнулся. Почему он не понимает того, о чём, по-видимому, догадался Этвуд? Или тому известно что-то такое, о чём он не знает?

Минут через сорок дверь гостиной открылась и оттуда вышла Кэт. Она была заплакана и пробежала мимо Алена, даже не заметив его. Решив, что больше он тут ничего не узнает, Ален пошёл к себе. Через несколько минут в дверь постучали. Ален сказал «войдите» и увидел Этвуда.

— Я так и думал, что вы ещё не спите, — сказа он. — Покажите мне, пожалуйста, те бумаги, которые я вам дал. И ваш план тоже.

Он уселся в кресло и погрузился в изучение содержимого папки, а кончив листать бумаги, задумчиво сказал:

— Из всего этого нельзя понять, как туда попасть.

— Да, я тоже решил, что тот человек ещё раньше был знаком с устройством механизма.

Этвуд хмыкнул и, разложив на коленях план, долго и сосредоточенно разглядывал его, хмурясь и покусывая нижнюю губу, потом лицо его прояснилось, и он указал на нарисованное Аленом подобие часовни, куда упиралась изображавшая ход линия:

— Человеку, знакомому с окрестностями, легко догадаться, что это часовня. Сам-то я там сто лет не был, а вы — совсем недавно. Скажите, оттуда вход заметен?

— Нет, но если поискать, то найти можно, особенно после того, как я там лазил и обломал кусты.

— Тогда ему вовсе не обязательно знать, как попасть в ход из вашей комнаты, — заключил Этвуд, и Ален подивился, почему эта простая мысль не пришла в голову ему самому, он почему-то считал, что незнакомец шёл из замка.

— Да, действительно, — пробормотал он.

Этвуд отложил план, у него был вид человека, вполне довольного достигнутым. «Странно, — подумал Ален, — а как же Кэт? Или он выяснил, что заблуждался со своими подозрениями насчёт таблеток?»

— Похоже, вы уже не считаете, будто миссис Рэтленд отравили, — заметил он.

Ответ Этвуда поставил его в тупик.

— Я и раньше не говорил, что её отравили, — сказал Этвуд.

— То есть как это не говорили?

— Говоря о миссис Рэтленд, я не употреблял глагола «отравили».

— Тогда зачем вы посылали меня к доктору Ратли?

— Хотел проверить свои подозрения относительно таблеток.

— Это уж слишком! То отравили, то не отравили! Сдались вам эти таблетки, если её не отравили! И вообще, что за тайны мадридского двора?!

— А знаете, при мадридском дворе в определённом отношении было лучше, чем сейчас: в те времена каждый сам осуществлял правосудие. В наше время это, к сожалению, не практикуется, хотя бывают ситуации, когда…

Дверь, очевидно неплотно закрытая, открылась, и их обдало потоком холодного воздуха; обычно Ален спал с открытым окном, но поднявшийся ветер был слишком сильным, получался сквозняк.

— …прибегать к помощи закона бесполезно и надо действовать самому, — закончил Этвуд, затем вдруг встал и быстро вышел.

Удивлённый, Ален пошёл следом: Этвуд стоял в коридоре и озирался вокруг.

— Что случилось? — спросил Ален.

— Мне почудился какой-то шорох. Вы слышали?

— Нет. Это от сквозняка, я сейчас закрою окно.

В глубине коридора промелькнула женская фигура, но она шла с другой стороны, быстро пересекла коридор и скрылась.

— Спокойной ночи, — сказал Этвуд — уже второй раз за этот вечер — и устремился туда же, снова оставив Алена неудовлетворённым и негодующим из-за того, что он ушёл, так ничего и не рассказав.

Ложась в постель, Ален ломал голову над тем, как расценивать эту историю с таблетками. Ему казалось, что Этвуд противоречил сам себе, сначала дав понять, будто подозревает отравление, а потом сказав, что вовсе этого не думал. Он вертелся с боку на бок, сердясь на Этвуда и на собственную несообразительность, однако постепенно его мысли приняли более приятное направление: он подумал о Джудит.

Было уже за полночь, когда до его слуха донёсся шум мотора отъезжающей машины.

«Филип куда-то поехал, — подумал он, — мог бы и меня взять с собой… А ведь говорил, что машина не в порядке. Уже починили?»

Наконец он забылся беспокойным прерывистым сном.

Глава XIII

На рассвете Ален окончательно проснулся и, чувствуя, что больше не заснет, оделся и вышел на улицу. Он воспользовался боковым выходом, обратив внимание на то что, несмотря на столь ранний час, засов уже открыт. «Вероятно, засов открыл Этвуд, когда уехал куда-то ночью, — подумал он, — странно только, что он не закрыл дверь снаружи ключом, а оставил ее открытой». Ален направился взглянуть, на месте ли машина, вернулся Этвуд или нет? Подойдя к гаражу, он обнаружил, что машины нет, более того, двери гаража были сломаны. Ясно, что машиной воспользовался кто-то другой, а не хозяин. Самое простое и разумное, что можно сейчас предпринять, это выяснить, кто отсутствует. Ален решил начать с Кэт и постучал в её дверь, даже не придумав, что скажет, если она откроет. За дверью царила тишина. Он постучал еще раз, сильнее, и, не получив ответа, вошёл: комната была пуста и постель не смята. Так и есть, птичка упорхнула! Ясно, что одна она не добралась бы до машины, взлом гаража — дело рук мужчины; Ален подумал о Нике. Надо было поставить в известность об этом Этвуда. Полагая, что если Этвуд спит, то стука не услышит, так как между ними есть еще одна дверь, ведущая в спальню, Ален хотел войти, однако дверь была заперта. Он забарабанил в неё кулаком.

— Кто там? — раздался голос Этвуда.

— Филип, откройте! Это я, Ален.

Однако вместо того, чтобы открыть дверь, Этвуд сказал: «Подождите». Когда он, наконец, появился, Ален, бросив взгляд внутрь, заметил, что дверь в спальню закрыта. Закрыв перед его носом и вторую дверь, Этвуд спросил:

— Что случилось?

— Я обнаружил, что Кэт исчезла! — выпалил Ален, однако реакция Этвуда оказалась совсем не такой, какой он ожидал: Этвуд расхохотался и сказал с непередаваемой иронией:

— И вы разбудили меня только затем, чтобы сообщить, что Кэт нет в её комнате?

— Нет, не только. Ваш гараж взломан, и машины нет. В первом часу я слышал, как кто-то уехал на ней.

— На моей машине? Но ведь она неисправна! — Этвуд бросил взгляд на дверь, затем сказал: — Идёмте, посмотрим.

Они вышли наружу, и он вместо того, чтобы свернуть к гаражу, направился в сторону дороги. Сокращая путь, они напрямик, по газонам пересекли парк и, когда выбрались на дорогу, ноги их были мокрыми от росы. На земле отчётливо виднелись следы колес: когда машина проехала, земля была еще влажной, теперь она уже подсохла и следы шин затвердели. Этвуд очень быстро шагал между ними, то и дело поглядывая вперед. Дорога круто пошла вниз, а там резко поворачивала влево. Этвуд сбежал с холма и остановился на повороте, поджидая отставшего спутника.

— Смотрите, — сказал он, указывая на землю, когда Ален догнал его. — Видите?

Следы шин вместо того, чтобы повернуть налево, продолжали идти прямо и терялись в траве; ярдах в двадцати от дороги блестела река. Берег был высоким и обрывистым, быстрое течение билось о преграду и, крутясь, заворачивало в другую сторону.

— Больше мы их не увидим, — сказал Этвуд, глядя на темную воду. — Конец спектакля. Я ведь говорил, что машина барахлит. Должно быть, они подумали, что это какая-то незначительная неполадка, а там тормоза отказали. Они ехали очень быстро и на склоне еще больше разогнались, а внизу сразу поворот. На такой скорости, да еще когда земля сырая, повернуть трудно. Машину понесло по прямой… Я одного не понимаю: как он добился того, чтобы лошадь захромала? Хорошо заплатил конюху или изловчился сам повредить ей ногу?

— Вы думаете, что это мистер Грейсон?

Этвуд кивнул:

— Это мог быть только он. Помните свою встречу с ним в подземелье? Я всё думал, почему выстрел был всего один, почему этот человек не побежал за вами. Существовало лишь одно разумное объяснение: он не мог бежать, а стрелять с места бесполезно, ход там поворачивает, потом ещё два поворота. Он сам пришёл с той стороны и потому сообразил, что стрелять бессмысленно. А единственный, кто не может бегать, это Грейсон, у него больные ноги. Если б я не растерялся, когда он меня ранил, мы наверняка поймали бы его, с такими ногами ему не удалось бы от нас удрать. Он и ножом воспользовался потому, что стрелять так близко о дома для него было чересчур опасно: кто-нибудь мог выскочить на звук выстрела раньше, чем он успел бы скрыться. Ему надо было убрать меня без шума. Когда миссис Рэтленд умерла, я был абсолютно убеждён, что она умерла сама, — продолжил свой рассказ Этвуд. — Однако после того, как я сказал вам, что для беспокойства нет оснований и что расследования наверняка не будет, сам я почему-то засомневался. Вдруг Ратли отказывается дать заключение не только из вредности, вдруг её действительно отравили? Но зачем? Единственным человеком, кому её смерть была в определённом смысле выгодна, был я сам. Но потом я сообразил, что это не так, есть ещё одно лицо, которое выигрывает от её смерти. Помните, я говорил о завещании мистера Аттерсона? Если Джудит не выйдет за меня замуж, деньги получит Шарлотта Хик. Кто она такая, я понятия не имел и Джудит тоже, знали только, что она приходится мистеру Аттерсону дальней родственницей. Тогда мне пришло в голову, что одна из двух женщин, которых я пригласил в свой дом, может быть этой самой Шарлоттой Хик. Не то чтобы я сразу всерьёз заподозрил их, однако мне было уже не отделаться от этой мысли. Когда думаешь, не произошло ли рядом с тобой убийство, в голову всякое лезет… Раздумывая об этом новом действующем лице, я вернулся назад, к попыткам убить меня самого. Вы подозревали беднягу Генри на том основании, что он унаследовал бы моё состояние. Если б я обратился в полицию, они, вероятно, подумали бы так же, но я не верил, что Генри способен меня убить. Правда, оставались ещё Томас и моя мачеха. Однако, если в доме живёт Шарлотта Хик, ситуация в корне меняется. Когда один наследник убивает другого, это самый простой, но и самый опасный для убийцы ход, потому что его будут подозревать в первую очередь. А если убить человека, к которому вроде бы не имеешь никакого отношения, шансы остаться в стороне намного увеличиваются. Одним словом, я решил, что дело не во мне самом и что меня хотели убить лишь затем, чтобы Джудит не стала моей женой и тем самым лишилась наследства. Оригинальный ход, не правда ли? Разумеется, Шарлотта Хик действовала не одна, с ней был мужчина, который кинулся на меня с ножом. Однако, замышляя убийство, Шарлотта Хик не рискнула бы принять моё приглашение и поселиться в моём доме под вымышленной фамилией, ведь полиция стала бы проверять всех живущих здесь и выяснять, кто они такие. Конечно, полицейские в первую очередь заинтересовались бы Генри и моей мачехой — налицо мотивы для убийства: деньги. Ещё Томас, у него тоже есть причина: Джудит. Словом, Шарлотта надеялась, что на неё не обратят особого внимания. Все знали, что я сам пригласил её к себе, значит, её присутствие в доме случайно. Однако для неё было крайне желательно, чтобы фамилия Хик вообще не всплыла в этом деле. Она наверняка рассчитывала фигурировать в нём под другой фамилией. Из этого следует, что названная ею фамилия — настоящая, во всяком случае, она жила под этой фамилией достаточно долго. Напрашивается самый простой вариант: замужество. Я позвонил своему адвокату и попросил его срочно выяснить в Сомерсет-Хаус[1], была ли Шарлотта Хик замужем. Он пообещал сделать это в тот же день и вечером позвонить мне. Увлечённый своей новой идеей, я уже всё разложил по полочкам, но когда явилась полиция и полицейский врач сказал, что не видит никаких признаков отравления, я почувствовал себя последним идиотом. Но потом пришли вы и рассказали про этот разговор. Меня сразу насторожили слова про новый план и что это будет выглядеть естественно. Смерть миссис Рэтленд выглядела вполне естественной.

— Полицейский врач ошибся?

— Нет, не ошибся, однако её всё-таки убили. Когда мы с вами вернулись с таблетками, которые вы купили у доктора Ратли, я пригласил Кэт в гостиную. Едва мы туда вошли, как позвонил адвокат. Его звонок рассеял последние сомнения: Шарлотта Хик побывала замужем. Моя версия подтвердилась: она с тех пор жила под фамилией мужа. Адвокат ещё выяснил, что муж её в тот же год умер. По-видимому, не успев привыкнуть к своему положению замужней женщины и будучи ещё очень молодой, она предпочла, чтобы к ней обращались «мисс». А фамилию мужа она оставила, вероятно, просто потому, что «Хик» звучит не слишком красиво. Теперь всё это сыграло ей на руку. После звонка адвоката для меня стало совершенно очевидно, что миссис Рэтленд убили, чтобы расстроить мой брак с Джудит. Её убили довольно необычным способом, я даже не знаю, является ли это с точки зрения закона настоящим убийством. К тому же невозможно доказать, что всё произошло именно так. Я-то в этом уверен, но для присяжных моей уверенности маловато. Они подложили ей безобидные таблетки с витаминами, внешне точно такие же, как её собственные. В своём роде гениальное решение. Никаких следов. Ведь чтобы убить, не обязательно дать яд, достаточно не дать того, что человеку в этот момент необходимо. Всё очень просто: они заменили две верхние таблетки в трубочке миссис Рэтленд на две свои такие же. Можно было бы подменить все, но они старались не оставлять никаких следов. Я проверил верхнюю из оставшихся таблеток: это явно не таблетки с витаминами, которые вы купили у доктора Ратли.

— Как вы это определили?

— Отколол маленький кусочек и попробовал. Каким-то образом Шарлотта Хик узнала, что миссис Рэтленд принимает их по две. Может, слышала от доктора Ратли, а может, спросила у самой миссис Рэтленд. Вопрос-то безобидный! Проявила к ней внимание, поинтересовалась её здоровьем и к слову спросила.

— Я тоже слышал, как доктор Ратли говорил Джудит: доза прежняя, две таблетки. Когда он приходил после того, как миссис Рэтленд потеряла своё лекарство.

— Вот видите! Приступы у неё бывали часто, оставалось ждать. В тот вечер ей стало плохо и она приняла, как всегда, две таблетки, но они не оказали никакого действия, и она умерла, даже не успев позвать на помощь. Это очень сильнодействующее лекарство, две таблетки — предельная доза, и она не решилась принять ещё. Откуда ей было знать, что первые две — пустышки.

— Ясно… Хитрая выдумка! Начали они с того, что посылали миссис Рэтленд порочащие вас письма, затем стали действовать более решительно. Шарлотта подсыпала вам яд, потом выманила вас на улицу, а её сообщник попытался вас заколоть. После постигшей их неудачи они изменили тактику и убили миссис Рэтленд. Однако, по-моему, было проще с самого начала убить её, а вас не трогать.

— Для этого надо было знать, что Джудит выходит за меня замуж ради своей бабки. Очевидно, вначале они этого не знали, а потом догадались. Прежде она упорно отказывала мне, поэтому сам собой напрашивается вывод, что её теперешнее согласие связано с завещанием мистера Аттерсона. К тому же мы с Джудит, если понаблюдать внимательнее, мало похожи на влюблённую пару. Она говорила Ратли, что скоро у неё будут деньги, и тогда бабушка получит всё, что нужно. Вероятно, Шарлотта Хик это слышала и догадалась, что Джудит выходит замуж ради миссис Рэтленд.

— А что понадобилось Грейсону в подземелье?

— Поставьте себя на их место. Они дважды пытались меня убить. Первый раз можно было допустить, что я ничего не заметил, положим, я не пил в ту ночь, а утром горничная сменила воду. Однако второй раз всё было ясно. Спрашивается, почему я не вызвал полицию? Они решили, что в доме есть нечто незаконное. Вы чем-то привлекли их внимание, возможно, тем, что вы иностранец. Один из них пошарил в вашей комнате и нашёл план. После этого они решили, что вы — мой сообщник в чём-то противозаконном. Подворачивалось выгодное дело — шантаж, но для этого необходимы компрометирующие улики. Ради них Грейсон и полез туда. Когда он услышал, что кто-то идёт навстречу, он, скорее всего, решил, что это я. Думаю, он от неожиданности растерялся и в панике выстрелил. Ведь вы шли без света, для него это выглядело так, будто кто-то в темноте подкрадывается к нему. Он испугался, не попался ли сам в ловушку.

Разговаривая, они поднялись на холм и теперь стояли на вершине. Внизу приветливо блестела лента реки, и под лучами утреннего солнца представлялось невероятным, что она послужила кому-то могилой.

— Она казалась такой славной девушкой, — с сожалением сказал Ален. — Вроде бы знаешь, что внешность обманчива, а как дойдёт до дела, попадаешься, как дурак. Глядя на Кэт, никто бы не поверил, что она замешана в убийстве.

— Что касается Кэт, то она жива и здорова и, надеюсь, будет счастлива, — с полнейшей невозмутимостью сказал Этвуд. — Она выходит за меня замуж.

Ален уставился на него, а Этвуд рассмеялся:

— Что-то не слышу ваших поздравлений!

— Да, конечно… поздравляю, — растерянно пробормотал Ален, теперь ему стало ясно, почему Этвуд не впустил его к себе.

Этвуд критически оглядел его с ног до головы:

— А где подобающая случаю торжественность? Где всякие пожелания и тому подобное?

— Филип, пощадите! Честное слово, я исправлюсь, только давайте сначала разберёмся с Шарлоттой Хик.

— Кроме Кэт, в доме была всего одна посторонняя женщина.

— Хильда? Но таблетки покупала Кэт! И шаль тоже её!

— Насчёт таблеток я всё выяснил. Когда вы произнесли её имя, я, признаться, почувствовал себя очень скверно. А потом я подумал, что совсем необязательно, чтобы Шарлотта сама покупала таблетки.

— Почему вы, несмотря на шаль и таблетки, подозревали именно Хильду, а не Кэт? Вы знали что-то ещё?

Этвуд смущённо улыбнулся.

— Ничего я больше не знал, просто мне очень не хотелось, чтобы это была Кэт. После того, как адвокат сообщил, что Шарлотта Хик была замужем за мистером Брэдшоу, я напрямик спросил Кэт, зачем она купила у Ратли эти таблетки. Она сказала, что Хильда посоветовала ей принимать их, потому что от них улучшается цвет лица и тётя Лина будет довольна, если она по возвращении будет хорошо выглядеть. Ясно, что, когда Кэт купила таблетки, Хильда незаметно вытащила оттуда две штуки. Я вообще расспросил Кэт о Хильде. Оказалось, она жила по соседству с ними больше двадцати лет — очевидно, переехала туда как раз после смерти супруга. О её замужестве Кэт не знала, зато сообщила другую интересную деталь: тётя Лина недавно сказала, что ей кажется, будто Хильда собирается выйти замуж. Вот вам и мистер Грейсон! Перед тем, как пожениться, они решили обеспечить себя деньгами. Хильда сочла, что ей будет безопаснее приехать сюда вместе с Кэт. Кэт рассказала, что тётя Лина предлагала им поехать в другое место к её знакомым, но Хильда настаивала на своём, мотивируя это тем, что в юности у неё был здесь роман и ей очень хочется освежить свои воспоминания.

— Я слышал, как она говорила с Кэт о своём романе! Я тогда даже заподозрил, не доктора ли Ратли она имеет в виду. А всё-таки, несмотря на другую фамилию, ей было опасно жить в вашем доме, во всяком случае, опасней, чем Грейсону. Он-то вообще никак с вами не связан.

— Шарлотта вначале и не собиралась жить у меня, не могла же она заранее рассчитывать, что я приглашу её к себе. Она намеревалась поселиться в деревне и вообще устроиться так, чтобы избежать внимания полиции. Главная роль отводилась Грейсону. Однако её планы нарушились, и получилось так, что она оказалась в моём доме.

— А шаль?

— С шалью совсем просто: Шарлотта взяла шаль Кэт, вот и всё. Они иногда пользовались шляпками друг друга и прочими мелочами.

— Знаете, я вспомнил: когда доктор Ратли говорил, что доза прежняя, две таблетки, рядом со мной сидела Хильда. То есть Шарлотта, — поправился Ален.

— Нечто подобное я и предполагал. Кстати, имя у неё тоже было настоящее, её полное имя Шарлота Хильда Хик.

Они последний раз посмотрели на реку и зашагали к дому.

— Ален, всё, что я вам рассказал, останется между нами, — сказал Этвуд, когда они уже шли через парк. — Преступники мертвы, и пусть их смерть считается обычным несчастным случаем. Джудит легче думать, что миссис Рэтленд умерла сама.

— А Кэт? Что вы ей сказали?

— Только то, что Хильда с Грейсоном пытались убить меня. Это так на неё подействовало, что я не знал, как её успокоить. Про мой вопрос насчёт таблеток она начисто забыла.

— А если вспомнит?

— Что-нибудь придумаю.

— Всё-таки странно, что они бросились бежать, — заметил Ален. — Чего они испугались? Полицейские ушли, всё спокойно. Или Кэт после того, как ушла из гостиной, что-то сказала Хильде? Всё равно им следовало оставаться на месте. Бегство — это признание своей вины, а так её ещё доказать надо. Доказательств-то, по сути, нет. Да и вы не хотите связываться с полицией, в чём они уже успели убедиться.

— Они не полиции испугались, а совсем другого. Выйдя из гостиной, Кэт действительно встретилась в коридоре с Хильдой. Кэт утверждает, что не произнесла ни слова, но я представляю, какой у неё при этом был вид, притворяться она не умеет. Должно быть, она бросилась от Хильды прочь, как от привидения, она даже в своей комнате боялась одна оставаться из-за соседства с ней. Хильда встревожилась. Когда я заходил к вам, она пряталась где-то поблизости. Помните, во время нашего разговора от сквозняка открылась дверь? Очевидно, она не разобрала того, что говорилось при закрытой двери, и услышала лишь конец моей фразы. Это звучало примерно так: прибегать к закону бесполезно, надо действовать самому. Они решили, что я обо всём догадался и собираюсь сам свести с ними счёты. Такая перспектива их испугала, и они спешно удрали, даже побоялись остаться до утра.

— Теперь с ними покончено, — подытожил Ален.

— Да, теперь со всем этим покончено.

Подходя к подъезду, они увидели доверху нагруженную чемоданами и саквояжами коляску, возле которой стоял мистер Хилтон. «Неужели он прибыл сюда с такой кучей вещей?» — изумился Ален. Этвуд взирал на эту картину с не меньшим удивлением, однако через секунду ситуация прояснилась: в дверях появилась Дорис в сопровождении горничной, которая несла две большие шляпные коробки. Встреча с Этвудом не входила в её планы, раз она выбрала для отъезда столь ранний час, однако она была не из тех, кто приходит в замешательство от подобных мелочей. Дорис прищурила свои зелёные кошачьи глаза, язвительно усмехнулась и громко, отчётливо сказала:

— Как видите, я уезжаю.

— Мы решили пожениться, — смущённо кашлянув, вставил мистер Хилтон.

— Надеюсь, сэр Этвуд, что мы больше не увидимся, — не обратив на Хилтона ни малейшего внимания, продолжила Дорис, сейчас для неё существовал один Этвуд, она упивалась минутой, когда наконец могла позволить себе оскорбить его. — Вас интересует, какие вещи я беру с собой?

Она явно провоцировала его, стремясь напоследок насладиться скандалом. Этвуд молча отрицательно качнул головой. Он смотрел на неё взглядом, в котором не было злости, а было понимание и даже чуточку одобрения, и этот взгляд сбивал её с толку.

— Мне подвернулось выгодное дело, и Дорис не придётся жалеть, что она выходит за меня, — вновь заговорил Хилтон, тяготясь молчанием. — Мой старый приятель уезжает в Индию и продаёт свою контору. Цена немалая, но дело того стоит, через год-другой затраты оправдаются.

Сообщать всё это Этвуду было совершенно незачем, но мистер Хилтон чувствовал себя не в своей тарелке оттого, что хозяин дома застал их в момент отъезда, который выглядел очень некрасиво; уехать не прощаясь, пока все ещё спят, — так пожелала Дорис, однако план сорвался, и Хилтон старался хоть как-то сгладить неловкость и отвлечь внимание Этвуда о того факта, что они собирались покинуть дом без его ведома. Тем временем горничная сказала, что одна коробка, кажется, осталась наверху, и пошла за ней, а Дорис после её слов стала сосредоточенно оглядывать погруженные в коляску вещи, проверяя, всё ли взято, и мистер Хилтон, досадуя на задержку (ему хотелось побыстрее завершить неприятный инцидент), принялся рассказывать о том, как он искал компаньона, поскольку у него не хватало на покупку денег, и как сначала неудачи следовали одна за другой, а потом, когда он уже решил, что контора уплывает из его рук, он позвонил мужу своей покойной сестры только для того, чтобы узнать о здоровье племянников, и к слову упомянул о своих затруднениях, а зять совершенно неожиданно заявил, что хочет войти в долю, хотя прежде ничем подобным не интересовался. Этвуд вежливо слушал. Наконец горничная вернулась, а Дорис убедилась, что всё на месте, и переключилась на их разговор, а вернее, монолог Хилтона, разом прервала его и заявила, что пора ехать. Она собралась напоследок сказать какую-нибудь колкость Этвуду, но чересчур долго раздумывала, какую именно, и в результате не сказала ничего, ибо как хороший актёр почувствовала, что чересчур длительная пауза умалит эффект её слов, создав впечатление, будто она сразу не нашлась, что сказать; в действительности она медлила лишь от того, что вариантов было слишком много и она затруднялась выбрать. Вероятно, про себя она досадовала на то, что не продумала заранее последний разговор с Этвудом, так как рассчитывала уехать без него, однако её лицо сохраняло невозмутимо-презрительное выражение. Приподняв брови, она с демонстративным презрением оглядела замок, затем негромко, но выразительно произнесла:

— Наконец-то я от этого избавилась! — секунду помедлила, ожидая, не скажет ли чего-нибудь Этвуд, но он снова промолчал, и она села в коляску.

Мистер Хилтон густо покраснел, и его широкое лицо с рыжеватыми усами стало похоже на дешёвую, ярко раскрашенную маску. Извиниться за Дорис он не решился, пробормотал «до свидания» и тоже уселся в коляску.

— Желаю вам удачи, — сказал Этвуд вроде бы в ответ на его «до свидания», но глядя при этом на Дорис.

В её глазах засветилось любопытство, затем она усмехнулась, дерзко и весело, и велела ехать — коляска тронулась и вскоре скрылась за деревьями.

Этвуд продолжал стоять на месте. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на свой дом, и на его лице блуждала чуточку рассеянная улыбка человека, улыбающегося не собеседнику, а своим собственным мыслям. Ален бросил на него взгляд и подумал, что за последние сутки Этвуд сильно изменился; как только стало ясно, что ему уже не надо связывать себя браком с женщиной, которую он не любил, вся его меланхоличность и то, что Ален принимал за холодность натуры, бесследно исчезли; его движения, отличающиеся небрежной грацией спортсмена-любителя, приобрели живость, которой им недоставало прежде, эта же живость чувствовалась теперь и в его голосе, и в глазах, умных и насмешливых, а улыбка, дотоле имевшая иронический оттенок, сейчас была просто улыбкой счастливого человека, радующегося солнечному утру, чириканью чистящей пёрышки птахи на кусте и встрече с девушкой, в которую он влюблён.

Ален отыскал взглядом окно Джудит. Оно было открыто, и задернутые занавеси чуть колыхались от ветра. «Она еще спит», — подумал он. Потом она проснётся, посмотрит вокруг и увидит, что жизнь продолжается и надо сделать шаг ей навстречу, потому что нельзя жить, все время глядя назад, он верил, что она поймет это и тогда сама изменится, подобно Этвуду; это произойдёт не сегодня и не завтра, но такой день обязательно наступит, и он постарается, чтобы этот день наступил поскорее.


Несколько месяцев спустя Этвуд получил письмо. Ален писал, что они с Джудит поженились и очень счастливы, и если он окажется в их краях, то должен непременно навестить их, они будут очень рады его видеть, а если он приедет вместе с женой, то это будет совсем замечательно. Заканчивалось письмо следующими строками:

«Помните, Филип, вы спросили, есть ли у меня деньги, и я ответил, что нет? Оказывается, коллекция отца уцелела. Старый Поль, присматривающий за домом, еще до пожара на всякий случай спрятал все картины в подвал, где они и лежали в полной сохранности. Если б я с самого начала знал об этом, многое сложилось бы иначе».

Венец королевы


Убийство в доме с привидением
Убийство в доме с привидением

Глава I


Когда Гордон Трэверс вошел в холл, мистер Ландерс, более двадцати лет состоявший членом клуба и знавший всех его членов, сказал своему соседу:

— Вот человек, которым вы интересовались.

Оторвавшись от газеты, которую он читал, молодой человек живо поднял голову и с интересом посмотрел на вошедшего — высокого, хорошо сложенного темноволосого мужчину лет тридцати.

— Вы не могли бы представить меня ему?

— К сожалению, нет, для этого я недостаточно хорошо знаком с ним. Дождемся мистера Дженовера, он обещал прийти сегодня. Если сэр Трэверс к тому времени еще будет здесь, мистер Дженовер вас познакомит.

Молодой человек проводил взглядом неторопливо прошедшего в курительную комнату Траверса.

— Владелец коллекции Джакомо Росси, — пробормотал он по-французски.

— Вы истинный сын своего отца, Жан, — заметил мистер Ландерс — Драгоценности и еще раз драгоценности… Фамильное увлечение.

— Уверяю вас: лично я к ним совершенно равнодушен и приехал по поручению отца. Прошло больше тридцати лет, а он все не может успокоиться. Росси перехватил у него диадему, — знаменитый «Венец королевы», когда отец уже договорился о покупке.

— Так вы приехали сюда из-за этой вещицы! Сомневаюсь, что вам удастся купить ее. Сэр Трэверс человек очень богатый, едва ли он станет продавать диадему.

— Посмотрим… Расскажите мне что-нибудь о нем.

— Что именно?

— Меня интересует абсолютно всё. Понимаете, мистер Ландерс, когда покупаешь вещь, которую ее хозяин не очень-то хочет продавать, полезно узнать о нем как можно больше. Чтобы найти подход, как говорит отец.

— Вряд ли смогу быть вам полезным… От мистера Дженовера мне известно кое-что, но в основном о его отце, сэре Чарльзе Трэверсе.

— Наперед не знаешь, что пригодится. Буду вам очень признателен, если вы расскажете хоть что-нибудь.

Мистер Ландерс задумчиво посмотрел на собеседника. Жан был сыном Клода Древиля, друга его юности, с которым он был близок в Париже. Подумать только, что выдумщик и весельчак Клод потом буквально помешался на старинных драгоценностях и посвятил им всю жизнь. А сын у него милый мальчик. И деловой, кажется.

«Расскажу, что знаю, а там пусть сам решает, пригодится это ему или нет», — решил мистер Ландерс.

— Брак сэра Чарльза Трэверса с Джулией Росси был, как говорили, счастливым, но через два года она утонула во время шторма. Их сыну Гордону был тогда год. Через пять лет сэр Чарльз женился снова, на француженке. Она прожила с ним очень недолго, родила ребенка и вскоре после этого сбежала, бросив и сына, и мужа. Насколько сэр Чарльз обожал старшего сына, настолько терпеть не мог младшего, Джека. Когда сэр Чарльз умер, все его состояние досталось старшему сыну, младший по завещанию не получил ровным счетом ничего. Джеку тогда было пятнадцать лет. Однако Гордон Трэверс, в отличие от отца, относился к брату очень хорошо и не оставил его без поддержки. А через три года Джек умер, у него оказалась какая-то редкая болезнь крови. Говорят, его смерть сильно подействовала на Гордона Трэверса. Личная его жизнь тоже сложилась неудачно. Он женился и почти сразу развелся. Процесс получился довольно шумный. Необычайно красивая была женщина… И горячая. Его адвокат представил доказательства того, что она поддерживала связь со своим прежним любовником, и ей при разводе не удалось получить с Трэверса ни пенса. Она была в ярости. Ходили слухи, что то ли она сама, то ли ее любовник угрожали Трэверсу, но не на того напали… По натуре он человек замкнутый и малообщительный. Или стал таким. После развода живет в основном за границей. Он прекрасный спортсмен, держит яхту на Средиземном море, а зиму обычно проводит в горах. Здесь он появляется очень редко. Вам повезло, что вы застали его, однако, думаю, завладеть «Венцом королевы» вам не удастся.

Глава II

Разбрызгивая лужи, машина свернула на размытую проселочную дорогу. Ровное гудение мощного мотора сливалось с унылым шелестом дождя. По скользкой, глинистой дороге машина шла так же быстро, как по шоссе. Хотя впереди был крутой поворот, Трэверс не сбавлял скорость; он любил быструю езду, а в такую погоду и в столь поздний час на этой пустынной дороге опасаться было нечего. Неожиданно на самом повороте свет фар выхватил из серой дождевой мглы чью-то фигуру. Трэверс круто вывернул руль, машину резко бросило в сторону, развернуло, и, проехав юзом несколько метров, она остановилась на краю оврага. Рванув дверцу, Трэверс выскочил наружу. Из-за пелены дождя не было видно, куда исчез человек, которого удар машины сбросил с дороги.

— Вы живы? — крикнул Трэверс, наугад спускаясь по откосу.

— Да, — как-то нерешительно, словно говоривший был не вполне уверен в этом, отозвался дрожащий юношеский голос.

— Что с вами? — спросил Трэверс, наклоняясь к пострадавшему.

— Ногу больно…

— Я могу отвезти вас в больницу, но до города при такой погоде ехать больше часа. До моего дома гораздо ближе, и врач там есть. Будет лучше, если я отвезу вас к себе. Или вы хотите в город?

— Нет, — торопливо ответил юноша. — Не хочу.

— Никак не предполагал, что ночью кто-нибудь может идти по этой дороге, — сказал Трэверс, пристально всматриваясь вперед и объезжая неровности, чтобы толчки не причинили боли пострадавшему. Он сделал паузу, ожидая, что его пассажир объяснит, как оказался ночью в таком пустынном месте, но тот промолчал. — Осталось совсем немного, — вновь заговорил Трэверс. — Как вы?

— Ничего.

Вскоре машина плавно свернула на аллею, обсаженную высокими деревьями. Впереди виднелась темная громада дома.

— Разбудите доктора Уэйна и попросите прийти сюда, — приказал Трэверс вышедшему навстречу лакею.

Впервые он разглядел своего гостя в доме, когда тот, щурясь от яркого света, опустился на диван. Это был юноша не старше восемнадцати лет, среднего роста, худощавый, в поношенной одежде, к тому же насквозь мокрой. Пряди влажных светлых волос падали на лоб, лицо было испачкано землей и кровью из ссадин; из-под старых, стоптанных ботинок на полу растекались грязные лужицы.

— Потерпите, сейчас придет доктор, — сказал Трэверс.

Юноша на мгновение поднял на него глаза, оказавшиеся ярко-голубыми, затем вновь уставился на лужи возле своих ног.

Через несколько минут дверь открылась, и в комнату быстро вошел маленький полный человечек в круглых очках. Осмотрев пациента, доктор Уэйн весело сказал:

— Пустяки, молодой человек, сущие пустяки. Сначала займемся вашей ногой. Лежите спокойно. Гордон! — позвал он Трэверса. — Ему надо немедленно переодеться, иначе он схватит воспаление легких. Он же вымок до нитки.

— Я уже послал Джона за одеждой.

Доктор кивнул и принялся накладывать повязку, приговаривая:

— Все будет хорошо, сейчас вы ляжете спать, и все будет хорошо. С вашей ногой ничего страшного, всего лишь растяжение связок.

— Откуда он взялся? — спросил доктор у Трэверса, когда они вышли из комнаты.

— Я сбил его машиной.

— Сколько раз я предупреждал вас, что вы обязательно когда-нибудь попадете в аварию, — укоризненно сказал доктор. — Ни за что не сяду в машину, когда вы за рулем. Вам еще повезло, что вы не задавили его насмерть. И ему тоже, разумеется.

— У него ничего серьезного?

— Нет, только растяжение связок голеностопного сустава, ушибы и царапины. И еще огромный кровоподтек на бедре, как я понимаю, от удара машины. Удар был не сильный, он пострадал в основном при падении. Надеюсь, теперь вы станете осторожнее. Какая разница, приехать десятью минутами раньше или позже? Бессмысленная спешка! — Внимательно взглянув на Трэверса, доктор уже другим тоном спросил: — Вам дать чего-нибудь? Успокаивающего или снотворного? На вас лица нет.

— Нет, спасибо, не надо. Я и правда чуть не задавил его, он появился так неожиданно… На самом повороте! Это было как в кошмарном сне. Пустая дорога, и вдруг перед самой машиной — человеческая фигура.

— Я все-таки принесу вас снотворное.

— Не надо.

— Вас не переспоришь, — сердито сказал доктор и поправил свои круглые очки. — Спокойной ночи.

Доктор Уэйн появился в этом доме четверть века назад. Он был тридцатипятилетним преуспевающим врачом с прекрасной репутацией и большими надеждами на будущее, когда внезапная смерть одного из его пациентов показалась настолько странной, что доктора заподозрили в убийстве. Дело получило широкую огласку, падкие на сенсацию газетчики изобразили его расчетливым и хладнокровным убийцей, и, хотя в конце следствия выяснилось, что смерть наступила из-за оплошности медсестры, доктор Уэйн так и не оправился после этого испытания. Махнув рукой на карьеру, он оставил больницу и стал искать работу в каком-нибудь тихом местечке, где бы его никто не знал. Услышав, что сэру Чарльзу Трэверсу требуется домашний врач, Уэйн предложил свои услуги, произвел благоприятное впечатление и переехал в этот дом. Из-за уединенного образа жизни сэра Чарльза доктор Уэйн быстро стал для него гораздо большим, чем лечащий врач. Добродушный и покладистый, доктор был приятным собеседником для Трэверса-старшего и искренне привязался к Трэверсу-младшему, четырехлетнему Гордону, для которого, собственно, он и был приглашен: хотя мальчик рос здоровым, один внезапный обморок сильно напугал его отца, опасавшегося, что сын унаследовал больное сердце матери, и сэр Чарльз решил, что в доме необходимо иметь постоянного врача. Когда стало ясно, что эти опасения совершенно необоснованы, доктор уже настолько прижился в доме, что сэру Трэверсу и в голову не пришло отказаться от его услуг. Незаметно доктор Уэйн сделался как бы членом семьи и так свыкся с домом и его обитателями, что ему было трудно представить себя в другом месте. К тому же с рождением второго сына Трэверса, Джека, появился пациент, действительно нуждавшийся в его заботах, да и сам Трэверс с годами начал жаловаться то на печень, то на желудок. Когда Чарльз Трэверс умер и Гордон, в тот год закончивший Кембридж, вернулся домой, доктор сказал ему, что состояние здоровья Джека внушает серьезные опасения. Гордон сделал все возможное, но медицина оказалась бессильной. После смерти Джека дальнейшее пребывание доктора в доме Трэверса стало ничем не оправданным. Это мало беспокоило доктора Уэйна в материальном отношении — к тому времени он накопил достаточно, чтобы безбедно жить, не занимаясь практикой, однако необходимость под старость менять привычный жизненный уклад весьма огорчала его. Когда он сообщил Гордону о своем намерении покинуть его дом, тот стал уговаривать его отказаться от этой затеи. В итоге вопрос решился ко взаимному удовлетворению, и доктор об отъезде больше не заикался.


Утром доктор Уэйн зашел проведать своего пациента. Завершив осмотр, он сказал:

— Все в порядке, жара нет, дыхание нормальное. Из-за ноги придется вам недельку полежать, а там посмотрим.

Говорил он и делал все как-то рассеянно, время от времени пристально поглядывая на лицо больного, обрамленное волнистыми белокурыми волосами. Что-то озадачило доктора, он даже снял очки, тщательно протер их, надел снова, посмотрел еще раз; а выйдя из комнаты, пробормотал: «Наверное, померещилось».

После завтрака больного навестил Трэверс. Поинтересовавшись его самочувствием, он спросил:

— Кому-нибудь надо сообщить, что вы здесь?

— Нет.

Юноша повернул голову, и на его лицо упал мягкий дневной свет из приоткрытого окна. Трэверс вздрогнул.

— Вы… как вас зовут?

Юноша, смотревший куда-то вниз, бросил на Трэверса быстрый, внимательный взгляд, и в выражении его лица появилось что-то странное. Продолжалось это одно мгновение, и Трэверс не смог бы точно объяснить, что именно показалось ему странным.

— Джек… Джек Картмел.

Последовала довольно длинная пауза, затем Трэверс сказал:

— Из-за растяжения связок вам придется пробыть здесь неделю, а то и больше. Разумеется я возмещу вам все убытки. Вы работаете?

— Сейчас нет.

Складывалось впечатление, что расспросы ему неприятны.

В коридоре к Трэверсу подошел доктор Уэйн.

— Вы уладили эту неприятность?

— О чем вы?

— Ну, вы же на него наехали…

— Кажется, уладил, — рассеянно ответил Трэверс и подошел к высокому окну, выходящему в старый парк. Земля еще не просохла после ночного дождя, дорожки казались черными. Слабый ветер тихо и грустно шелестел в кронах огромных вязов. Доктор Уэйн несколько раз собирался заговорить, но каждый раз вместо этого лишь поправлял свои круглые очки. Наконец он решился.

— Гордон, вы заметили, что… — Доктор замялся. — Его внешность… мне показалось… — Он окончательно смешался и замолчал.

— Вас интересует, заметил ли я, что он похож на моего брата? — сказал Трэверс, продолжая смотреть в парк. — Да, конечно.

Глава III

Через неделю доктор Уэйн уехал встречать племянницу Алису Рамбюр, дочь своей покойной сестры, вышедшей замуж за француза. Алиса была девушка самостоятельная. После смерти родителей она продала свой дом и переехала сначала в Париж, а затем в Гавр. В последнем письме Алиса сообщила, что собирается выйти замуж за некоего месье Брюа, о подробностях обещала написать позднее, однако вместо этого известила, что приезжает в Англию, и просила встретить ее. Трэверс любезно предложил доктору привезти племянницу сюда, если это ее устроит. Доктор Уэйн был обеспокоен состоянием Джека Картмела, жаловавшегося на головокружение и боль в ноге, но, тщательно обследовав его перед отъездом, пришел к выводу, что ничего страшного нет, главное — не тревожить поврежденный сустав.

На столе возле дивана, где Джек располагался днем, лежало несколько книг, на ярких обложках которых были изображены заснеженные горные пики, пальмы, караваны верблюдов в пустыне, бурные водопады.

— Вы любите читать про путешествия? — спросил Трэверс.

— Люблю. Когда хорошо написано, кажется, что я сам везде побывал.

В руках у Джека была раскрытая книга, которую он читал перед приходом Трэверса, большая, толстая, с цветными иллюстрациями и довольно потрепанная.

— Вам она нравится? — спросил Трэверс, беря ее у Джека и медленно проводя ладонью по корешку. Это была любимая книга его брата, увлекавшегося описанием путешествий; даже перед смертью в бреду он говорил о каких-то экзотических странах, в которых в действительности никогда не был; очевидно, его расстроенное воображение питалось красочными картинками книги.

— Здесь много иллюстраций. С ними легче представить то, про что написано, — сказал Джек. — В тропиках на самом деле так красиво или это только в книжке?

— Не знаю, я не был в тропиках.

— А в горах? — Джек взял положенную Трэверсом книгу, полистал ее, нашел нужное место. — Вот в таких?

Высокие обрывистые скалы выглядели неприступными. Палец Джека упирался в самую высокую вершину.

— Бывал… У гор особая красота. Даже в самых мрачных скалах есть нечто притягательное. По фотографиям этого не почувствовать.

Джек вздохнул и закрыл книгу. Выглядел он значительно лучше, чем в первый день, хотя лицо сохраняло болезненную бледность.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил Трэверс, обратив на это внимание. — Может, вызвать врача из города?

— Нет-нет, не надо, — быстро сказал юноша. — Мне уже лучше.


Когда Джек начал ходить, опираясь на палку и сильно хромая, доктор Уэйн еще не вернулся: Алиса сообщила, что из-за непредвиденных обстоятельств задерживается, и он ждал ее в Лондоне.

Как только Джек смог вставать, его пригласили обедать в столовую. Кроме Трэверса за столом сидели еще двое: его секретарь Кейн Хелман и мистер Барнет. Худой, высокий Барнет держался со своей обычной рассеянностью и в разговоре почти не участвовал. Оживлялся он лишь в тех случаях, когда речь заходила о книгах, в особенности о книгах редких. Страсть к редким изданиям сыграла в его судьбе роковую роль: в сорок лет получив небольшое наследство, он сделался владельцем книжного магазина, однако сами книги интересовали его гораздо больше, чем коммерческая сторона предприятия. Особенно ценные издания он и вовсе не пускал в продажу, а годами хранил в специальном шкафу. Расстаться с полюбившейся книгой ему было так же трудно, как иному — с любимой женщиной. Несмотря на такое положение вещей, магазин продержался на удивление долго — десять лет, после чего Барнет полностью разорился. Потеря книг огорчила его неизмеримо больше, чем потеря капитала. Кто-то порекомендовал этого чудака Трэверсу, искавшему человека, который сумел бы привести в порядок его многотомную библиотеку. Барнет свободно читал на пяти европейских и двух древних языках; это, по мнению Трэверса, компенсировало некоторые его странности, носящие, впрочем, безобидный характер. Осмотрев библиотеку, где ему предстояло работать, Барнет откопал среди рукописей три-четыре, признанные им величайшими редкостями, и пришел к выводу, что происшедшая в его жизни перемена совершилась к лучшему. Тот факт, что эти книги ему не принадлежат, вряд ли был им как следует осознан и не имел особого значения, раз он мог ежедневно, ежечасно любоваться ими, изучать и расставлять по своему усмотрению. То, что за это занятие ему еще и платили, казалось мистеру Барнету превосходным и достойным удивления.

Однако полгода назад, — а жил он здесь уже три года, — произошел случай, вызвавший смех Трэверса, но нанесший Барнету душевную травму. Ален Рус, приятель Трэверса, заинтересовался принадлежавшей сэру Гордону средневековой рукописью, где упоминался кто-то из предков Руса, и Трэверс послал ему рукопись в подарок ко дню рождения. Для Барнета это явилось настоящим ударом. Он настойчиво отговаривал Трэверса от такого намерения и горячо убеждал, что можно подобрать другой подарок, которому Рус будет рад гораздо больше, чем рукописи. Когда же, несмотря на его отчаянные усилия, рукопись все-таки была отослана, Барнет долгое время ходил как в воду опущенный, а в разговоре с Трэверсом был настолько резок, что если бы это позволил себе кто-то другой, сэр Гордон попросил бы его немедленно покинуть дом. Постепенно их отношения вошли в прежнюю колею, но угроза лишиться еще какой-либо дорогой его сердцу книги с тех пор омрачала жизнь мистера Барнета подобно туче на горизонте. Мысль, что книгами могут распорядиться без его согласия каким-нибудь ужасным образом (под ужасным подразумевалось все, в результате чего книги ускользали из-под его надзора), была для Барнета мучительна. И те же книги являлись причиной его неприязни к Кейну Хелману.

Кейн был наполовину американцем. Когда его родители развелись, он вместе с матерью переехал в Англию, где закончил колледж, а затем нашел место секретаря у Трэверса. Молодой человек обладал непростительной, по мнению Барнета, привычкой брать сразу много книг и оставлять их потом в разных местах: в холле на первом этаже, в столовой, гостиной, а то и просто на подоконнике. Такая неряшливость выводила Барнета из себя, а когда он обнаружил один том в беседке в парке, то впал в настоящее исступление. Кейн в ответ на замечания с видом полнейшей невинности говорил:

— Неужели это я положил ее туда? Какая досада! Поверьте, мистер Барнет, я был совершенно уверен, что поставил ее на место. Не понимаю, как это случилось.

— А я не понимаю, как в ваши годы можно быть таким забывчивым. Скоро вы забудете, как вас зовут, — язвительно отвечал Барнет и удалялся, прижимая к груди спасенное сокровище.

В отличие от Барнета, Трэверс за три года ни разу не пожалел о выборе секретаря. Помимо деловых качеств, Кейн обладал хорошей спортивной подготовкой, зимой с удовольствием сопровождал его во время лыжных прогулок в горы и не принимал участия только в восхождениях на труднодоступные вершины.

За столом Джек оказался напротив Кейна. Непривычная сервировка смущала Джека и, боясь совершить какой-нибудь промах, он украдкой посматривал на соседей. Общего разговора не было. Трэверс и Кейн обменялись парой фраз, упомянув адвоката Трентона и железнодорожные акции, Барнет весь ушел в себя, что было его обычным состоянием. Джек нервничал, и поэтому есть ему не хотелось, к тому же относительно некоторых блюд он сомневался, сумеет ли благополучно справиться с ними, и предпочитал не брать их вовсе. Когда подали сладкое, Джек, успокоенный тем, что никто не обращает на него особого внимания, почувствовал, что голоден, и перепробовал все, съев при этом подряд пять булочек со взбитыми сливками. Когда он брал третью, дворецкий Джеймс Уилсон подумал, что хорошо воспитанный молодой человек вряд ли стал вести себя подобным образом; когда Джек взял четвертую, он решил, что хорошо воспитанный молодой человек определенно не стал бы вести себя подобным образом, а когда Джек потянулся за пятой булочкой, Уилсон сделал неопровержимое заключение, что тот вовсе не принадлежит к числу хорошо воспитанных молодых людей. Это его шокировало, и он утвердился во мнении, что таким людям здесь не место.

Встав из-за стола, Джек взял с блюда горсть засахаренных орехов и сунул в карман. Заметив насмешливый взгляд Кейна, он смутился, покраснел и не знал, что делать: то ли положить их обратно, что теперь казалось уже неприличным, то ли уйти с ними.

На помощь ему пришел Трэверс.

— В детстве я тоже обожал такие орешки и грыз их с утра до вечера, — сказал он, сглаживая неловкость. — У нас с вами, Джек, одинаковые пристрастия.

Барнет заметил, что засахаренные орехи употребляли еще в древние времена, например, в Египте, после чего Кейн вспомнил, что давно собирался почитать что-нибудь про Египет. Мистер Барнет беспокойно заерзал на стуле и пробормотал, что ничего интересного на эту тему в библиотеке нет. Однако Кейн не поддался и заявил, что придется ему самому заняться поисками, чем привел в ужас своего собеседника, представившего, как он варварски шарит на полках, внося беспорядок и опустошение. Оплошность Джека была забыта, и он спокойно удалился с орехами в кармане.


Проходя вечером через картинную галерею, расположенную в центре дома, а вернее сказать, замка, перестроенного на современный лад, Трэверс увидел Джека, медленно ковыляющего от одной картины к другой. Не отдавая себе отчета, зачем он это делает, Трэверс остановился и стал наблюдать за ним. Особенно подолгу Джек рассматривал портреты, то подходя ближе, чтобы разглядеть детали, то отступая подальше. Трэверс подошел к нему, когда Джек стоял уже у последней картины.

— Вам нравится?

— Хорошие картины, — задумчиво сказал Джек. — Только их слишком много. Когда сразу так много, все путается. Лучше, когда мало, чтобы на каждую смотреть подолгу, на каждое лицо.

— Лицо?

— Это я про портреты. Если долго смотреть, можно догадаться, о чем думает человек, которого нарисовали. Можно даже придумать, как он жил.

— Зачем? — спросил Трэверс, глядя на него с возрастающим любопытством.

— Так интереснее.

— И что же вам больше всего здесь понравилось?

Джек без колебаний указал на две небольшие картины, висевшие одна над другой.

— Те пейзажи.

На обеих картинах было изображено одно и то же: берег моря и гора со старинными белыми зданиями и стройными колоннадами храмов. На верхней все было окутано золотистой рассветной дымкой, сквозь которую пробивалось сияние белоснежного мрамора; море еще дремало в объятиях ночи, лишь один луч робко и нежно касался его волнистой поверхности; в воздухе было разлито радостное ожидание грядущего дня. На нижней картине море было мертвым, черным, гладким и неподвижным. Серые вечерние сумерки поглотили гору, и здания на ней напоминали могильные памятники; на самой вершине одна белоснежная колонна еще была освещена последним закатным лучом, но свет уходил, исчезал куда-то за край картины — печальная прощальная ласка перед вечной ночью. Обе картины принадлежали кисти неизвестного итальянского художника.

— Почему? — отрывисто спросил Трэверс, напряженно глядя Джеку в лицо. — Почему вам нравится именно это?

Здесь висели шедевры, созданные великими мастерами. Рядом с ними пейзажи живописца, чье имя затерялось в глубине веков, отступали на задний план, и из всех, кто бывал здесь, до сих пор они привлекали только одного человека: Джека Трэверса.

— Не знаю, — сказал юноша, опуская глаза. — Я не могу объяснить… Как они называются?

— «Восход» и «Закат», — нехотя ответил Трэверс — Это символы Греции, ее расцвета и гибели. — Он вдруг оборвал разговор, повернулся к собеседнику спиной и пошел прочь. Джек шагнул за ним, но Трэверс обернулся и холодно, даже враждебно сказал: — Спокойной ночи, мистер Картмел.

Лицо Джека стало хмурым.

— Мистер Картмел, — пробормотал он, когда Трэверс ушел. — Почему?

Глава IV

Ночью Трэверс внезапно проснулся. У него было ощущение, будто что-то разбудило его, но что? Он прислушался — все было тихо. Полежав неподвижно минут десять, Трэверс повернулся, устраиваясь поудобнее, и в этот момент его слух уловил слабый шум. Он доносился из-за стены, оттуда, где вот уже четыре года царила мертвая тишина. Четыре года назад в этой комнате долго и мучительно умирал Джек Трэверс; после его смерти никто не входил туда. Этого не могло быть, но ошибиться он тоже не мог: его тонкий слух уловил легкие, быстрые шаги. Отбросив одеяло, он встал и вышел в коридор. Дверь соседней комнаты была заперта. Трэверс еще раз потянул за ручку, постоял немного, потом вернулся к себе, зажег свет, открыл ящик маленького столика, достал старинную шкатулку и откинул крышку: на дне, покрытом тонким слоем пыли, тускло блеснул ключ. Было совершенно очевидно, что к нему давно не прикасались.

— Что за чушь, — произнес он, ставя шкатулку на место. — Бред какой-то.

Задвинув ящик, он насторожился — нет, ничего. Или все же кто-то быстро пробежал от двери запертой комнаты дальше по коридору? Трэверс снова выглянул в коридор: никого. Он уселся на постель. Положим, некто находился в комнате и заперся изнутри, когда он дергал дверь, а затем поспешно убежал. Но кто и зачем? Чем больше Трэверс думал, тем все это выглядело бессмысленнее и нелепее. В итоге он пришел к выводу, что никакого шума на самом деле не было, и лег спать.


— Как ваша нога? — осведомился он утром у Джека, продолжавшего сильно хромать.

— Болит немного.

— Вы бы поменьше ходили.

— Я хожу очень мало. — Джек замялся, а потом робко спросил: — Можно мне посмотреть библиотеку?

— Пожалуйста. — Трэверсу было неловко за вчерашнюю грубость, он чувствовал, что Джек уловил перемену в обращении и теперь не знает, как держаться. — Пойдемте, я вас провожу. Мистер Барнет не любит посетителей, но не принимайте его ворчанье всерьез.

Барнет после визита Кейна был в дурном расположении духа и, приди Джек один, попросту выставил бы его вон. При виде тысяч томов на лице Джека появился детский восторг.

— Сколько книг! Вот бы все прочитать! — воскликнул он, смутился и стал листать первую, попавшуюся под руки книгу.

К досаде мистера Барнета, это оказалась рукопись.

Он пристально наблюдал за действиями Джека, и, хотя при Трэверсе не пытался отобрать рукопись, было видно, что ему очень хочется это сделать. Наконец, не выдержав, он дипломатично сказал:

— Это для вас совсем неинтересно. Хотите, я дам вам детектив? На редкость увлекательный. Сейчас принесу.

— Спасибо, мистер Барнет, но я не люблю детективы, — сказал Джек, как-то весь разом погаснув.


Со дня на день должен был вернуться доктор Уэйн. Джек почти перестал хромать и только по лестнице поднимался и спускался с осторожностью, держась за перила.

Погода стояла сырая и холодная, видневшаяся из окна часть парка была пустынна; кроме двух конюхов, прогуливающих верховых лошадей, на дорожках не было ни души. Джек прижался лицом к стеклу, забрызганному снаружи каплями дождя, потом, приоткрыл одну створку — в комнату ворвался резкий, холодный ветер. Он поежился, закрыл окно, уселся на диван и взял книгу, открыл ее, но читать не стал; держа раскрытую книгу на коленях, он продолжал смотреть в окно. С севера надвигались низкие серые тучи, ветер усиливался, ветки деревьев гнулись с глухим звуком, похожим на отдаленный стон.

— Как холодно, — тихо произнес он, хотя в комнате было тепло. — Сыро и холодно…

Вечером лакей пригласил его к Трэверсу.

Пол и одна стена были покрыты огромным ковром в зеленовато-желтых тонах. На противоположной стене висела картина в старинной раме, еще одна — в простенке между двумя высокими узкими окнами. По обе стороны старинного камина в стену были вмурованы плиты с античными барельефами. Четыре больших кресла, вполне современные, обивкой в точности копировали расцветку ковра. Усевшись в одно из них, Джек утонул в его мягких объятиях.

— Вы пострадали из-за моей неосторожности, и я перед вами в долгу, — сказал Трэверс — Какая сумма будет достаточной, чтобы у вас не осталось неприятных воспоминаний об этом инциденте?

— Не знаю, — растерянно ответил Джек.

Пожав плечами, Трэверс вынул из бумажника несколько банкнот и протянул их ему. Джек встал, взял деньги и, не глядя, сунул их в карман.

— Завтра утром я поеду в город и подвезу вас. Или вам надо в другое место?

— Спасибо, — сказал Джек и быстро вышел.

— Странное создание, — пробормотал Трэверс, глядя на закрывшуюся дверь.


Утро наступило серое и холодное. Небо хмурилось, низкие, рваные тучи проплывали над мокрой землей.

Хотя Трэверс держал шофера, машину он обычно водил сам. Джек забрался на заднее сиденье, прижимая к себе старую, потертую сумку — единственную вещь, которая была при нем, когда Трэверс сбил его. Вид у него был подавленный, за всю дорогу он не произнес ни слова. Когда выехали на шоссе, начался дождь, такой же мелкий, как в ночь происшествия. На улицах людей было очень мало. Редкие, под зонтами, фигуры шли торопливо, прижимаясь к стенам домов.

— Куда вас подвезти? — спросил Трэверс.

— Мне все равно.

Решив, что Джек, погруженный в свои мысли, не понял вопроса, Трэверс спросил снова:

— Где вам удобнее выйти?

— Могу выйти здесь, — сказал Джек. — Какая разница…

Трэверс остановил машину. Вдоль улицы тянулись частные особняки. Трэверс с сомнением посмотрел на них, затем на Джека.

— Вы живете здесь?

— Нет.

— А где?

— Нигде, — сказал Джек, выйдя из машины и захлопывая дверцу — Какое вам дело…

Держа в руках сумку, которая, судя по тому, как он нес ее, была пустой, он пошел вперед. Дождевая пелена размывала очертания его невысокой фигурки, еще десяток шагов, и серая мгла поглотит его и он исчезнет в ней точно так же, как появился, вынырнув на дороге перед машиной Трэверса.

Машина рывком тронулась с места. Трэверс приоткрыл переднюю дверцу.

— Джек! Послушайте, Джек!

— Что вам от меня надо? — хмуро спросил Джек, останавливаясь.

— Идите сюда. Садитесь.

Теперь Джек сидел рядом с Траверсом. Нахохлившись, он молча смотрел прямо перед собой.

— Почему вы не сказали мне этого раньше? — мягко спросил Трэверс.

— Зачем? Вы же мне заплатили, чего же еще…

— Чем вы занимаетесь?

— Так… чем придется.

— А все-таки?

— Последний месяц служил в магазине, но оттуда меня выгнали.

— За что?

— Из-за одного недоразумения, — неопределенно сказал Джек.

— А потом?

— Потом хозяйка выставила меня из комнаты, потому что мне нечем было за нее платить. В городе работы я не нашел и хотел наняться на какую-нибудь ферму в пригороде. Я ехал на попутной машине, она сломалась, и я застрял на дороге.

Трэверс подумал, что тяжелая, требующая большой физической силы работа на фермах ему не подходит.

— Родственники у вас есть?

Джек отрицательно покачал головой.

— Родители умерли, а больше никого и не было.

После недолгого размышления Трэверс сказал:

— Мистеру Барнету нужен помощник помоложе, который вместо него лазил бы по полкам. Мне кажется, вы прекрасно справитесь с этой работой.

Барнет встретил Джека скептически. Не то чтобы он вообще был против помощника, однако Джек поначалу показался ему неподходящим для этой роли, и он выражал свое недовольство сердитым ворчаньем и резкими, порой даже грубыми замечаниями, которые беспрестанно делал Джеку. Однако юноша, очевидно, был не избалован хорошим отношением и поведение Барнета воспринимал без обиды, пропуская мимо ушей его выпады. С книгами он обращался очень аккуратно, а шкаф с рукописями по собственной инициативе не открывал вовсе, и мистер Барнет, ожидавший от него одних неприятностей, начал успокаиваться, а затем нашел, что в его присутствии есть и положительные стороны. Окончательно мир был заключен после того, как Джек заметил забытую — или оставленную нарочно? — Кейном книгу в холле на первом этаже, в то время как сам Барнет засмотрелся на почтальона и проследовал мимо.

— Подумать только! — с негодованием вскричал мистер Барнет. — Латынь! Что он понимает в латыни?! Наверняка дальше названия не продвинулся. Я давно говорил сэру Трэверсу: библиотеку надо запирать на ключ! О каком порядке может идти речь, если все берут, что хотят. — Кого он имел в виду под «всеми» было неясно, кроме самого Трэверса библиотекой пользовались только доктор Уэйн, Кейн да изредка живущий поблизости священник. — Скоро все растащат, — бормотал мистер Барнет, поднимаясь по лестнице. — Все, все. Если он и до рукописей доберется, тогда конец.

Сделанное предположение ужаснуло его, он живо представил Кейна, бросающего где попало драгоценные свитки, и глаза его засверкали праведным гневом. Больше всего мистера Барнета угнетала невозможность контролировать, что именно Кейн берет из библиотеки: помещение не запиралось, и Кейн мог зайти в любое время, даже тогда, когда самого его там не было. Правда, старинные рукописи хранились отдельно, в особом шкафу, который он закрывал на ключ, но если Кейн заинтересуется ими, Трэверс распорядится открыть заветный шкаф.

— Вот из таких и получаются настоящие разбойники! — воскликнул Барнет, толкнув дверь библиотеки.

— Почему? — спросил Джек, опешив от его крика.

— Как почему? Книги-то не его! — пояснил мистер Барнет, назидательно подняв палец. — А он ими распоряжается будто своими.

Джек едва удержался от смеха. Простая мысль, что книги не принадлежат Кейну точно в такой же степени, как и ему самому, мистеру Барнету никогда не приходила в голову. Как бы то ни было, Джек после этого стал пользоваться его доверием настолько, несколько это вообще было возможно.

С появлением Джека в доме что-то неуловимо изменилось, благодаря его присутствию иной стала сама атмосфера Живость и непосредственность соседствовали в нем c застенчивостью; встретив недоброжелательное отношение, он сразу терялся, однако в доме Трэверса один Кейн обращался с ним с некоторым холодком. Сам Трэверс относился к Джеку с явной симпатией, необычной для его замкнутой и сдержанной натуры, и даже разрешил завести собаку — маленького черного пуделя, хотя сам собак не держал. Потерявшая хозяина собачонка увязалась за Джеком в городе, куда он ездил по поручению Барнета, и он взял ее с собой, Рик, как назвал пуделя Джек, обладал общительным нравом и бесцеремонно лез в любую открытую дверь, кроме библиотеки, откуда Барнет безжалостно выгонял его. Из-за этого пудель вообще недолюбливал Барнета и встречал его звонким, сердитым лаем, а ко всем остальным относился весьма дружелюбно. Комнаты хозяина дома почему-то представлялись псу особенно заманчивыми, и он проникал туда при каждой возможности. Если Джек был занят и не обращал на него внимания, Рик отправлялся к Трэверсу, выделяя его из всех обитателей дома, преисполненный уверенности, что тот от этого в восторге. Был ли Трэверс рад оказываемому предпочтению, оставалось неизвестно, однако у него не хватало духа разочаровать Рика и выставить вон.

Мистер Барнет был доволен не столько тем, что получил помощника, сколько тем, что в лице Джека приобрел слушателя, безропотно внимавшего всем его речам, добрая половина которых сводилась к планам того, как сделать библиотеку недоступной для всяких невежд. Вскоре у Джека создалось впечатление, что идеальная с точки зрения мистера Барнета библиотека представляет собой неприступную крепость с громадными стенами и множеством хитрых ловушек и мрачных подземелий, предназначенных для тех, кто вознамерится добраться до драгоценных книг. Характер у Джека был покладистый, и он терпеливо выслушивал, все высказывания Барнета, никогда не показывая, что постоянное ворчанье ему уже надоело. Однако случалось, что Джек вдруг ни с того ни с сего становился угрюмым и молчаливым, разительно не похожим на самого себя. В такие минуты он стремился остаться один, если не считать пуделя, которого он ласкал, посадив на колени. Рик преданно тыкался мордочкой в его ладони и норовил лизнуть в лицо.


Как-то в субботу во второй половине дня Трэверс поехал в город, чтобы купить себе кое-что из обуви, а заодно посмотреть лыжное снаряжение. Джек тоже собирался в город, и Трэверс предложил подвезти его. Подъезжая к магазину, Трэверс решил, что сейчас самое время воспользоваться удобным случаем: он уже давно хотел дать юноше денег, чтобы тот купил себе приличную одежду, и долго обдумывал, как бы сделать это потактичнее. Опасаясь обидеть Джека, Трэверс даже подумывал, не сделать ли эти покупки самому, но потом отказался от такого намерения: приобретенные на глаз вещи могли не подойти.

Выйдя из машины, он сказал Джеку: «Пойдемте», и юноша, у которого были совсем иные планы (он хотел посмотреть новый фильм), отправился за ним, недоумевая, зачем он понадобился. Когда Джек понял, в чем дело, это его вовсе не обрадовало, он был смущен и растерян и думал только о том, как бы побыстрее уйти. Трэверсу пришлось положиться на самого себя и на мнение продавца, Джек же выступал в роли безмолвного манекена.

Усевшись в машину, Джек безрадостно уставился на кучу свертков на заднем сиденье.

— Вид у вас как на похоронах, — сказал Трэверс, бросив взгляд на его унылое лицо.

— Извините, — густо покраснев, сказал Джек и добавил: — Я вам очень благодарен.

— Не за что. Мне это доставило больше удовольствия, чем вам. — Трэверс усмехнулся, и усмешка эта была невеселой. — Иногда надоедает покупать все только для себя… — Он нахмурился, словно сожалея, что сказал это.

— Извините, — повторил Джек вконец упавшим голосом.

— Ну вот, вы совсем приуныли. Так не годится! Бросьте, лучше скажите, какой фильм вы собираетесь посмотреть.

Однако Джек, пропустив мимо ушей вопрос насчет фильма, продолжал сосредоточенно смотреть на покупки. Постепенно выражение его лица изменилось.

— Зачем мне столько вещей, — пробормотал он, — лучше б…

— Лучше б что? — спросил Трэверс, так как Джек оборвал фразу.

— Ничего.

Воспользовавшись тем, что возле перекрестка машина остановилась, Трэверс обернулся и сказал с улыбкой:

— По-моему, вы предпочли бы получить вместо этого что-то другое. Что именно?

— Я больше ничего не хочу, — нетвердо возразил Джек, колеблясь, и Трэверс понял, что был прав и тот действительно чего-то хочет.

— Джек, не заставляйте меня гадать. Что вы хотите?

— Это в другом месте продается…

— Где?

Название улицы было Трэверсу незнакомо, и Джеку пришлось объяснить, как туда добраться. Машина свернула с широкой улицы, по которой они ехали к магазину спортивных принадлежностей. Джек вдруг занервничал и сказал, что ему пора в кино, иначе он опоздает; однако когда Трэверс поинтересовался, во сколько начинается сеанс, выяснилось, что он этого не знает. Вполне невинный вопрос Джек воспринял почти враждебно, а потом неожиданно сделал попытку на ходу выскочить из машины, так что Трэверс едва успел перехватить его. Он рванул его за руку, и Джек шлепнулся обратно на сиденье.

— Ненормальный! Довольно мне с вами дорожных происшествий. Если хотите выйти, пожалуйста. — Трэверс затормозил, и машина остановилась. Джек продолжал сидеть на месте. — Что, опять передумали?

Джек, весь сжавшись, молчал.

— Что с вами? — мягко спросил Трэверс. — Я вас чем-нибудь обидел?

— Нет, — ответил Джек едва слышно.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем…

— Подвезти вас к кинотеатру или поедем дальше?

— Я в кино не пойду.

— Тогда поедем дальше?

Джек бросил на него странный взгляд и промолчал. Трэверс расценил его молчание как знак согласия. Длинная машина с трудом продвигалась по узким улочкам, и Трэверс уже забеспокоился, сумеет ли повернуть обратно, когда Джек сказал:

— Остановите здесь.

Слева виднелся маленький магазинчик с одной тусклой витриной. Джек посмотрел на витрину, и на его лице появилось выражение удовлетворения — вещь, которую он хотел, была на месте. Находившиеся за пыльным стеклом предметы поставили Трэверса в тупик. Там лежали: бритвенный набор, трость, дешевые стеклянные украшения, большая коробка с заводной игрушкой, пестрый свитер и индийская шкатулка. Крайне озадаченный, Траверс методом исключения остановился на шкатулке, но, к его величайшему изумлению, Джек застенчиво ткнул пальцем в тот угол витрины, где лежала игрушка. Трэверс постарался сохранить невозмутимый вид, несмотря на то, что смех буквально душил его, и прилагал титанические усилия, чтобы не засмеяться.

Для этого магазинчика, а точнее лавки, игрушка была дорогой. Она лежала здесь уже много лет, жители этого квартала обходились игрушками подешевле. В детстве Джек часто прибегал к заманчивому магазину и, прижавшись лицом к стеклу, с восхищением рассматривал сокровище, мечтая получить его в подарок на день рождения или на Рождество. Мечта так и осталась мечтой: игрушка была чересчур дорогой для его матери. После ее смерти, уже подростком, он продолжал порой приходить сюда; хотя сама игрушка была уже не нужна ему, острое желание получить ее от кого-нибудь в подарок сохранилось. Не понимая этой разницы, он начал копить на нее деньги. Набрав, наконец, нужную сумму, он пошел к магазину, но по дороге почувствовал, что покупка не принесет радости: надо было, чтобы ее купил для него кто-то другой. Кто-то другой… Но Трэверс?.. Имел ли он право принять этот подарок от Трэверса?

Когда коробка уже лежала в машине, заняв последнее свободное место на заднем сиденье, Трэверс все-таки не выдержал. Смеялся он долго и весело, как, наверное, не смеялся уже очень давно, потом, положив руку на колено насупившегося Джека, сказал:

— Не обижайтесь на меня, Джек. Эта покупка была самой замечательной.

Глава V

Поведение Алисы начинало всерьез беспокоить доктора Уэйна. Почему она не едет или, на худой конец, не сообщит, что раздумала ехать? Разговаривая по телефону с Трэверсом, он, вопреки добродушному нраву, без устали бранил Лондон, лондонские гостиницы и в особенности причуды своей племянницы, а Трэверс зачитывал ему очередную телеграмму Алисы, где она опять сообщала, что еще немного задержится. Сколько еще ждать ее, да и приедет ли она вообще? В глубине души доктор недоумевал, что племяннице понадобилось в Англии и зачем она просила ее встретить. Двадцатитрехлетняя Алиса Рамбюр была не из тех, кто нуждается в опеке, и настойчивая просьба встретить ее и непонятное промедление все сильнее тревожили доктора Уэйна. Одновременно он все больше сердился на племянницу за эти глупые телеграммы. Разве нельзя сообщить толком, в чем дело? Наконец в один из дней он увидел ее изящную фигурку среди пассажиров прибывшего в Лондон парохода. Алиса была утомленной и бледной и сразу спросила, успеют ли они сегодня сесть на поезд.

— Можно успеть, если заехать в гостиницу за моими вещами, а оттуда сразу на вокзал. Но к чему такая спешка?

Однако Алиса уже останавливала такси. Опомнился и отдышался доктор только в поезде, в который они влетели в последнюю минуту.

— Объясни мне: зачем мы несемся как сумасшедшие или как преступники, за которыми по пятам гонится полиция? — воинственно вопросил он. — Почему я, прождав тебя черт знает сколько, должен теперь бежать сломя голову, будто мне не шестьдесят лет, а двадцать? Что все это значит, хотел бы я знать?

Сейчас Алиса казалась еще бледнее, чем на причале.

— Просто я не люблю ночевать в гостинице. Извини, что причиняю тебе столько хлопот.

— Ну хорошо. А твой жених, месье… месье… прости, забыл его фамилию.

— Незачем вспоминать. Мы расстались, насовсем. Как говорится, не сошлись характерами.

«Ясно, — подумал доктор, — она рассорилась с ним перед отъездом, оттого и задержалась. Выясняли отношения».

— У тебя здесь какие-нибудь дела?

— Нет, просто хочу пожить здесь месяц-другой, посмотреть Англию…

— Надеюсь, вначале ты все-таки поживешь у меня.

— А владелец дома? Ты как-то писал, что гости у него бывают очень редко. Может, он будет недоволен моим приездом?

— Нет, сэр Трэверс вовсе не такой нелюдимый, как ты вообразила. Немного замкнут, но не более.

До дома они добрались к ужину. Сославшись на плохое самочувствие после дороги, Алиса от еды отказалась и удалилась в отведенную ей комнату.

К ужину пришел мистер Харт, местный священник, старый приятель доктора. Джон Харт появился в этих краях лет на пять раньше Уэйна. Ходили слухи, что попал он сюда из-за любовной истории, поговаривали и о внебрачном ребенке. Какова бы ни была причина, карьера его резко оборвалась, завершившись местом сельского священника; впоследствии, когда разговоры уже поутихли, стало известно, что отец лишил его наследства, оставив свое довольно значительное состояние дальнему родственнику. Это дало толчок новой волне сплетен, но постепенно и она стихла: невозмутимое молчание Харта и безупречность поведения были плохой пищей для досужих домыслов. С доктором его сблизила определенная общность судьбы: оба потерпели крах в начала карьеры. Харт получил прекрасное образование, и Сэр Чарльз, найдя его интересным собеседником, неоднократно приглашал к себе, так что вскоре тот сделался в замке своим человеком. Деятельность сельского священника во многом зависела от столь состоятельного человека, владевшего окрестными земельными угодьями, как Трэверс, однако, невзирая на эту зависимость, Джон Харт никогда не подлаживался к сэру Чарльзу, чем завоевал его уважение. После его смерти Харт наведывался в замок из-за доктора, вечерняя партия в карты у обоих уже вошла в привычку, хотя назвать их близкими друзьями было бы ошибкой. Харт принадлежал к людям, которых уважают, но мало кто любит. Была ли его сдержанность и некоторая душевная холодность следствием погубивших карьеру обстоятельств или природным свойством натуры, судить трудно. Что касается нужд прихода, то иметь дело с Гордоном Траверсом было намного легче, чем с его отцом: в отличие от сэра Чарльза Гордон не проявлял интереса к деятельности священника, но вместе с тем никогда не отказывал в деньгах на благотворительные цели, хотя сам ни разу не принял участия в подобных мероприятиях.

За ужином собрались все обитатели дома, кроме Алисы. Присутствие за столом Джека доктором было воспринято как нечто вполне естественное; мистер Харт увидел его впервые, и Джек ощутил на себе пристальный взгляд его темных, проницательных глаз. Очевидно, кое-что Харт о нем уже слышал — после ужина он подошел к Траверсу и торжественно, произнес:

— Сэр, вы сделали доброе дело!

Трэверс ответил крайне сухо — в данном случае его не интересовало чужое мнение, однако Харт продолжал говорить и отметил, что Джек производит очень приятное впечатление.

Прошло почти две недели со дня приезда Алисы. Все это время она либо сидела у себя в комнате с книгой, либо гуляла в парке и лишь однажды уезжала на целый день, чтобы пройтись по магазинам. Ее поведение мало согласовывалось с намерением посмотреть Англию; даже в доме она стремилась к одиночеству.

В воскресенье Алиса с утра ушла гулять в сопровождении Кейна. Барнет отправился в город покупать новые увеличительные стекла, необходимые для работы над старыми рукописями, — на днях он уронил свой ящик с лупами так неудачно, что все разбилось. С ним уехал и Джек, он ездил в город каждое воскресенье и возвращался, как правило, вечером. Настроение у него после этих поездок всегда портилось.

— Похоже, Картмел весь день смотрит самые скучные кинофильмы, — ехидно сказал как-то Кейн. — Оттого у него потом такая кислая мина.

Когда Алиса с Кейном поднялись на холм, откуда были видны ворота, через них проехала серая машина.

— Kтo это приезжал? — спросила потом Алиса у доктора.

— Какой-то француз, хотел купить бриллиантовую диадему «Венец королевы». Сэр Трэверс, конечно, отказался продавать.

Алиса изменилась в лице.

— Неужели опять? — прошептала она.

— Что ты говоришь? — не расслышал доктор.

— Ничего, — ответила Алиса и поспешно ушла.

К ужину вернулся Барнет, усталый, но довольный, осторожно неся под мышкой громоздкую коробку с новыми лупами; следом за ним явился и Джек. За ужином говорил один Барнет. Кейн затеял было легкую болтовню с Алисой, но та отвечала односложно и неохотно. Зато мистер Барнет не обращал ни малейшего внимания на то, слушают ли его, и с увлечением рассказывал о своих сегодняшних приобретениях и о том, какие мелкие детали он теперь сможет увидеть. Говорить ему никто не мешал, но никто и не слушал, только доктор иногда вставлял фразы типа «Неужели?» или «Не может быть!»

После ужина доктору пришла в голову удачная, как он полагал, мысль: он попросил Траверса показать Алисе бриллиантовую диадему. Трэверс вынул из кармана ключ — утром он по просьбе приезжавшего француза, сославшегося на мистера Дженовера, показал ему диадему и потом, заперев сейф, машинально сунул ключ в карман — и протянул его дворецкому.

— Принесите из сейфа черный футляр, он лежит в самом низу.

Когда дворецкий удалился, Алиса спросила:

— Вы доверяете ключ от сейфа с драгоценностями прислуге?

— Уилсон служит здесь тридцать лет, и у меня нет причин не доверять ему, — ответил Трэверс.

Алиса отрывисто рассмеялась.

— Эта вещь дорого стоит? — спросил у доктора Джек с внезапно пробудившимся интересом.

— Сам я в драгоценностях не разбираюсь, но слышал, что диадема очень дорогая, — сказал доктор Уэйн.

Минут через пятнадцать появился сконфуженный, красный дворецкий.

— Простите, сэр, — обратился он к Трэверсу, — я уронил ключ на лестнице, и он куда-то закатился. Пожалуйста, подождите немного, сейчас мы его отыщем.

И дворецкий исчез с удивительным для его дородной фигуры проворством. Прошло полчаса, а ключ все не находился.

— Пойду взгляну, где Уилсон его выронил, — сказал Кейн. — Наверное, он ищет не там, где надо.

К нему присоединились Алиса и Джек. Безрезультатные поиски продолжались еще около получаса, после чего были отложены до утра. Утром ключ нашелся сразу, его обнаружила убиравшая коридор горничная. Накануне поиски велись в основном на лестнице и под ней, куда, как предполагалось, ключ мог скатиться, верхний же коридор осмотрели один раз, бегло, поскольку дворецкий полагал, что уронил ключ на лестнице.

Когда Трэверс открыл футляр, вокруг него собрались все, включая священника, с которым доктор намеревался посетить фермера Бартона; тому было необходимо лечь в больницу, но Бартон упорно отказывался, и доктор надеялся с помощью священника уговорить упрямца.

То, что диадема стоит очень дорого, было ясно даже человеку, плохо разбирающемуся в драгоценных камнях. На фоне черного бархата бриллианты переливались всеми цветами радуги.

— Старинная вещь? — оживившись, спросил Барнет.

— Неужели вас интересуют не только старинные книги, но и старинные украшения? — пошутил доктор.

— Италия, семнадцатый век, — ответил Трэверс.

— «Венец королевы», «Венец королевы», — бормотал Барнет. — Ну да, точно, «Венец королевы». Эта вещь упоминается в исторических хрониках. Сейчас, подождите. Как же там написано… А, вот, вспомнил: она послужила причиной гибели двух родов. Каждый из них стремился завладеть диадемой до тех пор, пока они полностью не истребили друг друга.

— Мрачная история, — заметил доктор. — Утешает только то, что она закончилась три века назад и мы можем спать спокойно, — оптимистически продолжил он. — Нам, по крайней мере, не надо опасаться, что темной ночью отряд рыцарей, размахивая мечами, ворвется в замок, чтобы похитить сокровище и прекрасных дам.

— Сколько стоит эта диадема? — повторил Джек свой вчерашний вопрос.

— Я не оценивал ее, но это, безусловно, самая дорогая вещь из коллекции моего деда, — ответил Трэверс.

Джек, закусив губу, отошел к окну.

Глава VI

Через день к Трэверсу приехал доктор Бэрридж. Джеральд Бэрридж был хирургом и владел небольшой, прекрасно оборудованной клиникой, расположенной в пригороде, примерно посередине между городом и замком Трэверса. Живя близко друг от друга, Трэверс и Бэрридж познакомились тем не менее в Альпах, куда их привело увлечение альпинизмом. Во время бури они отстали от группы и добирались до лагеря вдвоем. Трэверс трудно сходился с людьми, но Бэрридж ему понравился, и он с удовольствием поддерживал это знакомство. Наиболее характерной чертой Джеральда Бэрриджа была невозмутимость и способность сохранять спокойствие при самых критических обстоятельствах; помимо этого он отличался редкой наблюдательностью и умением определять скрытые мотивы человеческих поступков: если бы он не стал хирургом, из него получился бы прекрасный психиатр.

На лестнице у подъезда кто-то стоял. Бэрридж прищурился — солнце слепило его. Еще минута езды, и по русым волосам он узнал Кейна. Секретарь сэра Гордона всегда прекрасно одевался, а сейчас в его облике, была даже некоторая щеголеватость. В руке он держал большую желтую розу, только что срезанную в оранжерее.

— Это вы меня встречаете с цветами? — улыбнулся Бэрридж.

Кейн засмеялся.

— Должен вас разочаровать, мистер Бэрридж, не вас. У нас гостит дама, молодая и красивая, и я намерен преподнести розу ей.

— Какое непостоянство! А что сказала бы леди Хильда?

Хильда Холдернесс была младшей дочерью сэра Саймона Холдернесса, в чьем доме Кейн последний год появлялся настолько часто, насколько позволяли его секретарские обязанности, и причина этих посещений ни для кого не была тайной.

— Хильда уехала в Италию до конца месяца, сказал Кейн, и на его красивом лице отразилось искреннее огорчение, но oн тотчас снова заулыбался. — Меня вероломно бросили, и я могу ухаживать за кем хочу… до конца месяца. Сэр Трэверс у себя, — добавил он, — а доктор с мисс Алисой — это его племянница — пошли в парк, но обещали скоро вернуться.

В аллее показались доктор с молодой женщиной. Бэрридж подождал их, и они вместе вошли в дом. Дворецкий сообщил, что сэр Гордон недавно ушел на конюшню вместе с Джеком.

— Кто это — Джек? — спросил Бэрридж у Кейна.

— Уилсон говорит про Картмела, его здесь все называют просто Джек, — пояснил Кейн. — Он помогает мистеру Барнету в библиотеке.

— Неужели Барнет добровольно впустил постороннего в свое святилище?

— Картмела взял сэр Трэверс. — Кейн замялся, потом добавил: — Видите ли, мистер Бэрридж, по словам доктора Уэйна, Картмел очень похож на покойного брата сэра Трэверса.

— А вам его присутствие, похоже, не нравится? — спросил Бэрридж, пригладив свою аккуратно подстриженную короткую каштановую бородку.

— Меня это не касается, — сдержанно ответил Кейн. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы обсуждать поступки человека, у которого находится на службе.

Когда Трэверс вошел в холл, сопровождавший его белокурый юноша, заметив гостя, отступил в сторону. Разговор с Кейном пробудил у Бэрриджа любопытство, однако он не мог оценить степень сходства Картмела с покойным Джеком Трэверсом: как и Кейн, он познакомился с Гордоном Трэверсом уже после смерти его брата. Во внешности Картмела Бэрридж не обнаружил ничего отталкивающего, что объясняло бы антипатию Кейна, наоборот, Джек показался ему симпатичным. Впрочем, вскоре внимание Бэрриджа переключилось на Алису. Неровность ее поведения и нервозность бросались в глаза. Приняв от Кейна цветок, она весело поблагодарила его, но вскоре отошла от остальных, хмурясь и словно не замечая ничего вокруг.

— Джеральд, мы бессильны развеселить мисс Алису, попробуйте вы, — сказал Трэверс.

Бэрридж предложил ей прогуляться по парку. Сначала они ходили вдвоем, и он рассказывал ей всякие забавные случаи из своей практики, потом к ним присоединились Трэверс с Кейном. Они посидели вчетвером в открытом павильоне, затем Бэрриджа позвали к телефону, и Алиса вместе с ним пошла к дому. Вскоре после их ухода Трэверс направился в сторону конюшни, и Кейн остался один.


Вечером Алиса вспомнила, что забыла в павильоне свою сумочку, и Трэверс послал за ней лакея. Получив сумку, Алиса открыла ее, пошарила в маленьком карманчике, затем перебрала все лежавшие там вещицы и растерянно сказала:

— У меня исчез браслет.

— Твой браслет с рубинами? Он же утром был у тебя на руке, — удивился доктор.

— Да, но когда мы гуляли, я оцарапала запястье и сняла браслет. Он лежал в сумочке.

— Значит, его украли, — изрек мистер Барнет. — Кто же бросает где попало сумочки с драгоценностями! Надо выяснить, кто там побывал после вас.

Произнесенное Барнетом слово «украли» произвело неприятное впечатление на присутствующих. Джек при этом быстро оглядел всех, и Бэрридж увидел в его глазах страх.

— Мистер Барнет, после мисс Алисы в павильоне оставались я и Кейн, — сказал Трэверс — Вы подозреваете нас?

— Нет, пожалуй, — подумав, без всякого смущения ответил Барнет.

— Благодарю вас, мистер Барнет, — иронически сказал Трэверс. — Кейн, вы чувствуете себя польщенным? Ваша, так же как и моя, порядочность подверглась сомнению, но вопрос все же был решен положительно.

Трэверс несомненно обладал чувством юмора, иначе Барнет давно бы лишился места. Кейн рассмеялся:

— Мисс Алиса, я уверен, что ваш браслет найдется.

Расстроенная Алиса поднялась к себе, чтобы переодеться к ужину; снимая костюм, она почувствовала в кармане жакета что-то тяжелое и обнаружила там браслет. Значит, браслет вообще не терялся и она совершенно напрасно поставила всех в неловкое положение? Девушка спустилась в столовую.

— Я нашла браслет, — сказала она, преодолевая смущение. — Оказывается, вместо сумочки я сунула его в карман. Мне очень неприятно, что так получилось.

— Я же говорил, что он найдется, — заметил Кейн.

Взглянув на Джека, Бэрридж увидел, что его лицо выразило облегчение.

Зайдя после ужина в библиотеку, Бэрридж обратил внимание на раскрытую папку с карандашными рисунками, лежавшую на столе возле окна, заинтересовавшись верхним рисунком, он просмотрел и остальные, а один разглядывал особенно долго.

— Чье это? — спросил он Барнета, который, услышав в библиотеке шаги, тотчас возник рядом, будто материализовавшись из воздуха.

— Это Джек рисует, сегодня он весь день тут сидел.

— Гордон, вы обратили внимание, что, когда пропал браслет, Картмел испугался? — спросил он, беря сигару.

— Нет, ничего подобного я не заметил. Вы, наверное, ошиблись. Чего ему бояться? Его в павильоне не было.

«Вот именно, чего ему бояться? — подумал Бэрридж. — Если бы он оставался там последним вместо Кейна, тогда понятно, но его там не было. Почему же он испугался, что его обвинят в краже?»

— Кстати, он хорошо рисует, — вслух заметил Бэрридж, меняя тему. — Он где-нибудь учился?

— Вряд ли… — В сущности, Трэверс мало знал о прошлом Джека; после того как они вернулись из города, Трэверс не задал юноше ни одного вопроса. — Я видел его рисунки, у него, безусловно, есть способности.

— Он рисует в основном лица, и по этим рисункам видно, как он относится к людям, которых рисует, — задумчиво сказал Бэрридж. — Например, по портрету Барнета сразу заметно, что Джек не во всем воспринимает его всерьез. — Закурив сигару, Бэрридж откинулся на спинку кресла. — А свой собственный портрет вы видели?

— Нет.

Бэрридж догадался, о чем подумал Трэверс, он был совершенно уверен, что тот никогда этого не спросит.

— Знаете, Гордон, — сказал он, попыхивая сигарой, — он мог бы показать вам ваш портрет.

Глава VII

Войдя в конюшню, Трэверс обнаружил, что стойло Халлы пусто, а оба конюха на месте.

— Кто на ней уехал? Кейн?

— Нет, сэр, Халлу взял мистер Картмел.

— Вы дали ему сесть на эту бешеную тварь?! Он же не умеет ездить!

— Сэр, он сам ее выбрал, — ответил конюх. — Я ему говорил, что кобыла с норовом.

Трэверс вскочил на рослого вороного жеребца.

— Куда он поехал? — спросил он сквозь зубы, вырывая поводья из рук конюха.

— К озеру, сэр, по розовой аллее.

От сильного удара хлыстом не привыкший к подобному обращению жеребец встал на дыбы. Трэверс ударил снова — захрапев, конь стрелой помчался по аллее.

— Красиво скачет, — сказал подошедший вместе с Кейном Бэрридж, любуясь распластавшейся в стремительном беге лошадью.

— Сэр Трэверс догоняет мистера Картмела, который уехал на Халле, — пояснил перепуганный конюх.

— На Халле? — крикнул Кейн. — Какой идиот дал ему Халлу?!

Он одним прыжком взлетел в седло приготовленной для него лошади (все они собирались на верховую прогулку) и помчался за уже исчезнувшим в конце аллеи Трэ-версом. Бэрридж держался в седле значительно хуже и, решив, что такие гонки не для него, остался на месте.

— Почему они всполошились из-за того, что Картмел сел на Халлу?

— Халла очень капризна, сэр, иногда начинает беситься ни с того ни с сего. Я предупредил мистера Картмела, но он уперся и все тут. На вид-то Халла смирная. И красивая, серая в яблоках, наверное, этим она ему и приглянулась. Не мог же я не дать ему лошадь, — оправдывался конюх.

Бэрридж вышагивал взад-вперед возле конюшни. Вынужденное бездействие тяготило его, и он уже решил было поехать тоже, когда на аллее наконец показался всадник на вороном коне. Жеребец тяжело поводил боками. Трэверс как-то неловко соскочил на землю, бросил поводья подбежавшему конюху и поморщился.

— Эта тварь задела мне руку копытом, — сказал он Бэрриджу.

— А Джек?

— Отделался легким испугом и синяками. Если вы рассчитывали заполучить кого-нибудь из нас себе в пациенты, вас ждет разочарование, — пошутил Трэверс. — Нам вполне хватит помощи мистера Уэйна.


В субботу вечером Кейн по дороге в город заехал в клинику к Бэрриджу, чтобы взять новый медицинский справочник для доктора Уэйна.

— Как у Гордона с рукой? — спросил Бэрридж.

— Мистер Уэйн сказал, что опасаться нечего. С рукой у сэра Трэверса все в порядке…

— Кейн, вы говорите похоронным тоном, и вид у вас мрачный. Что случилось?

— У нас творится нечто странное, — угрюмо сказал Кейн. — Картмел совершенно рехнулся, в него будто бес вселился. Весь вечер после истории с Халлой он был нем как рыба, а на следующий день с утра стал непрерывно хамить всем подряд, особенно сэру Трэверсу. И это после того как тот спас его! Без сэра Трэверса Халла затоптала б его, если не насмерть, то уж изувечила бы точно. Она его, конечно, сбросила. Я видел: он лежал на земле прямо под передними копытами вставшей на дыбы лошади. Его спасло лишь вмешательство сэра Трэверса.

— Вы не преувеличиваете? Может быть, все дело в том, что Джек недостаточно хорошо воспитан?

— Судите сами. Сегодня утром к нам зашел мистер Харт. Мисс Алиса была в светло-зеленом платье, и мистер Харт сказал, что оно ей очень к лицу. Вдруг Картмел громко заявил, что такой цвет любое женское лицо делает похожим на недозрелое яблоко. Это было очень грубо и очень глупо. Сэр Трэверс, желая обратить все в шутку, сказал, что у Джекам плохой вкус и он ничего не смыслит ни в цветах, ни в женщинах. На это Картмел ответил, что вряд ли представители рода Трэверсов имеют основания считать, что сами хорошо разбираются в женщинах. Это было явным оскорблением. Раз он так сказал, значит, он знает о разводе сэра Трэверса и о неудачном втором браке его отца. Сэр Трэверс даже опешил от такого нахальства. Тут вмешался доктор и с помощью мистера Харта кое-как это уладил. Доктор любит мир в доме… Если бы не он, сэр Трэверс, по-моему, выгнал бы Картмела. Парень сделался совершенно невыносимым, такого от него не ожидал даже я, хотя мне он с самого начала не нравился.

— Да? Почему же он не нравился вам с самого начала?

— Как вам сказать… У меня иногда возникает ощущение, что он какой-то не настоящий.

— Играет роль?

— Не совсем. Вернее, не всегда. По-моему, кое-что он делает в расчете на сэра Трэверса, чтобы произвести на него хорошее впечатление.

— Вы считаете это предосудительным? Он же находится у него на службе и живет в его доме.

— Да, конечно, но это не совсем то, о чем вы думаете. Мне трудно объяснить…

— Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать. Вы считаете, что он, как говорится, втирается в доверие?

— Кто его знает… Иногда на него будто что-то находит, и тогда он становится совсем другим. Как дикий волчонок.

— Делается грубым?

— Нет. Угрюмым и неразговорчивым, старается уйти куда-нибудь. Но такого, как сейчас, раньше не было.

— Вы наблюдательны.

Кейн улыбнулся, сразу став похожим на очаровательного пирата. Когда он держался на сугубо официальных позициях, то производил впечатление хорошо вымуштрованного и отлично знающего свое место секретаря, у которого собственное «я» запрятано так глубоко, что внешне никак не проявляется. Однако в доме Трэверса такая официальность от него не требовалась. Однажды Бэрридж в разговоре с Трэверсом сказал про Кейна, что он прекрасный работник и назвать его идеальным секретарем мешает лишь одно обстоятельство: иногда у него в глазах бегают чертики. Сначала при Бэрридже Кейн загонял своих чертиков в глубину, но потом почувствовал, что это необязательно.

— A мистер Барнет считает, что у меня склероз и вообще ослабление умственных способностей. Вчера за ужином он с присущей ему деликатностью так прямо и сказал. Сказал, что мне надо лечиться, пока не поздно, хотя, скорее всего, я уже опоздал. Настоятельно советовал не портить зрение и перестать читать, чтобы сберечь здоровье, а вернее, то немногое, что от него осталось.

— Кейн, вы опять положили какую-нибудь книгу в неподобающее место?

— Что вы, мистер Бэрридж! Я всего лишь взял в свою комнату рукопись, сказал Кейн, и его чертики неистово запрыгали.

«Рукопись! Бедный Барнет», — подумал Бэрридж, а вслух сказал:

— Что бы ни утверждал мистер Барнет, вы человек наблюдательный и с памятью у вас тоже все в порядке.

— Когда видишь человека каждый день, поневоле заметишь, какой он, — сказал Кейн уже серьезно. Нас в доме мало, и мы все друг друга хорошо знаем.

«А может, и не очень хорошо, — подумал Бэрридж. — Может очень даже плохо».


В воскресенье Джек исчез очень рано. От замка до шоссе напрямик было мили полторы. Все решили, что ему стыдно за вчерашнюю выходку и он пораньше ушел из дома, рассчитывая добраться до города на попутной машине, чтобы за завтраком ни с кем не встречаться. К полудню в доме остались лишь Алиса и Трэверс. Кейн уехал сразу после завтрака, вслед за ним доктор тоже уселся за руль своей старенькой машины, с которой ни за что не желал расстаться, и укатил на дальние фермы.

Кейн вернулся вечером чем-то сильно озабоченный и подавленный.

— Мне сегодня звонили? — спросил он дворецкого.

— Нет, сэр.

— А телеграммы не было?

— Нет, кроме утренней почты, сегодня ничего больше не приносили. Утром вам было письмо. Да ведь вы сами взяли его, сэр, — сказал Уилсону в чьи обязанности входило по утрам принимать почту и перед завтраком разносить ее адресатам; в промежутке между этими двумя моментами почта лежала в нижнем холле, и если кто-то вставал рано, то, проходя мимо, забирал свои письма и газеты сам.

Кейн сказал, что, уже поужинал, поднялся к себе и больше не показывался. Джека все не было. Вероятно, он намеревался пропустить и ужин. Его место за столом оставалось пустым и на следующее утро.

— Он вообще вернулся? — спросил доктор.

— Да, сэр, — ответил Уилсон. — Очень поздно вечером, я уже запирал двери. В холле было темновато, и он проскочил мимо меня очень быстро, но, по-моему, у него на лице была кровь.

— Джеймс, поднимитесь и спросите, будет ли он завтракать, — распорядился Траверс.

— Сэр, комната заперта изнутри, и он не отвечает, — вскоре доложил дворецкий.

Трэверс встал из-за стола и пошел к комнате Джека сам. Дверь была заперта. Он постучал — никакого отклика.

— Картмел, откройте! — Он постучал снова, громче. — Откройте!

— Сейчас, — приглушенно раздалось из-за двери. Щелкнул замок. На пороге стоял Джек, босиком, в одной пижаме. Шторы были опущены, и в комнате царил полумрак. — Можно мне сегодня не вставать? — тихо сказал он. — Я плохо себя чувствую.

— Вы больны?

— Вчера я споткнулся в парке и ушибся. Там было темно…

— Хорошо, лежите. Завтрак вам принесут сюда.

Узнав, что Джек сильно ушибся, доктор Уэйн после завтрака направился к нему, однако юноша заявил, что врач ему не нужен. Решив, что Джек отказывается от его помощи, стыдясь своего позавчерашнего поведения, доктор стал настаивать и добился своего. Во время осмотра он то и дело в недоумении поправлял свои круглые очки, а затем зашел к Трэверсу.

— Знаете, Гордон, какая получается история: Джек утверждает, будто упал, но на самом деле его избили, причем довольно сильно. Сначала он упорно отказывался от моих услуг, но я думал, что ему просто стыдно за позавчерашнее, и в конце концов заставил его раздеться. Его били, это абсолютно точно, ни о каком падении тут и речи быть не может.

— Значит, вчера в городе он попал в драку.

— Да-а, — нерешительно, протянул доктор Уэйн, — Попал в драку… Только вот что странно: руки у него совершенно целы. После хорошей драки на кистях обычно остаются следы, а у него ничего… Или его держали, или он сам решил, что лучше не сопротивляться. Поговорите с ним, Гордон! Почему он лжет, будто упал?

— Сомневаюсь, что он скажет мне правду.

— Если он кому-то и скажет правду, то в первую очередь вам. Все зависит от того, какова эта правда.

— На что вы намекаете?

Доктор тяжело вздохнул, словно готовясь исполнить тягостный долг.

— Гордон, вам этот мальчик нравится, и потому вы готовы защищать его. Мне он тоже симпатичен, но порой ставит меня в тупик. Не только сегодня… Он вообще какой-то странный, и мы о нем ничего не знаем. Или вы знаете?

— Нет. Вы считаете, что мне следовало детально выяснить его биографию?

— Не иронизируйте. Может, мальчик попал в плохую компанию. Прежние приятели… что-то не поделили, вспыхнула ссора, и они его избили.

— Допустим, что так. Чего вы от меня хотите: чтобы я выставил его вон или занялся его воспитанием?

В тех редких случаях, когда доктор Уэйн сердился, он становился похожим на взъерошенную сову, чему немало способствовали круглые очки в металлической оправе.

— От вашего воспитания никакого толку все равно не будет, — отрезал он и направился к двери.

— Доктор Уэйн! — Трэверс нагнал его и тронул за локоть. — Вы сердитесь, потому что не знаете, что делать, но ведь я тоже не знаю.

Доктор остановился, потом сконфуженно улыбнулся.

— Гордон, ваша ирония вечно сбивает меня с толку. Так что же мы будем делать?

— Ничего, — ответил Трэверс. — Самое лучшее, что мы можем сейчас сделать, это оставить его в покое. Если он захочет сказать правду, то скажет ее сам, а если не захочет, то бесполезно и спрашивать.

Джек встал на третий день. Поведение его сильно изменилось. Он никого больше не задевал, а перед Трэверсом даже извинился, но его прежняя общительность и жизнерадостность исчезли без следа. Он постоянно находился в угнетенном состоянии, избегал всех, в том числе и Трэверса, и целыми днями сидел в библиотеке или в своей комнате.

— Вы что-то совсем скисли, Джек, — сказал ему Трэверс. — Нельзя все время сидеть в четырех стенах. Поедемте со мной на озеро. На машине, — уточнил он, чтобы Джек не подумал, будто его приглашают поехать верхом. — Вода теплая, можно искупаться.

Джек купаться отказался и остался на берегу. Когда Трэверс поплыл к противоположному берегу, он лег на спину, раскинув руки, и стал смотреть на мелкие облака, похожие на стадо веселых курчавых барашков, наперегонки бегущих по лугу. Медленно жуя травинку, он старался ни о чем не думать. Слабый ветер трепал его волосы, приятно обдувал лицо. Лежать бы так и лежать… Озеро, окаймленное на дальнем берегу лесом, а с этой стороны лугами, было похоже на голубой лоскуток, затерявшийся среди бескрайней зелени. Хорошо бы и ему где-нибудь затеряться…

— Вы совсем не будете купаться? — спросил Трэверс, выйдя из воды. — Вода прогрелась даже на глубине.

— Я плохо плаваю, — нехотя сказал Джек и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в густую траву.

Одевшись, Трэверс сел рядом с ним.

— Джек, я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил он через некоторое время.

Джек судорожным движением оторвался от земли и сел.

— О чем вы, сэр?

Трэверс подождал, не скажет ли он что-нибудь еще, потом встал.

— Раз вы все равно не купаетесь, едем обратно.

Когда они вернулись, к Трэверсу подошел Кейн.

— Сэр, не могли бы вы отпустить меня на два дня? Я получил телеграмму, что моя тетя при смерти, и мне надо быть там.

— Да, конечно. Постарайтесь к воскресенью вернуться: приедет мистер Трентон и вы мне понадобитесь. Впрочем, если вам надо будет там задержаться, оставайтесь.

— Спасибо, сэр. В воскресенье я приеду.

Сев в машину, Кейн рванул с места с такой скоростью, что у доктора Уэйна округлились глаза.

— Сумасшедший! — воскликнул он. — В этом доме все будто помешались! Эта ваша манера ездить, Гордон. Дурной пример заразителен, раньше он так не ездил. Вас обоих нельзя подпускать к рулю!

— Но, доктор, я так больше не езжу, — защищался Трэверс, однако Уэйн одним взмахом своей руки разом отмел все возражения.

— Вы должны ему сказать, чтобы он не смел так носиться!


В хорошую погоду Трэверс перед завтраком обычно полчаса ездил верхом.

Лошадь шла размашистой рысью. Миновав парк, Трэверс выехал на лесную дорогу. Внезапно лошадь шарахнулась в сторону, испуганная шагнувшим с обочины на середину дороги человеком.

— Сэр Трэверс? — хрипло спросил он, шаря глубоко посаженными водянистыми глазами по фигуре всадника; одет он был, несмотря на теплую погоду, в длинное серое пальто с вытянутыми полами, покрытыми внизу грязными пятнами, и мятую коричневую шляпу с отвислыми полями; вокруг шеи обмотан узкий черный шарф.

— Что вам угодно? — холодно сказал Трэверс, сдерживая лошадь. — Здесь частное владение.

— Да-да, владения сэра Трэверса, то есть ваши, сэр. — Бродяга взмахнул рукой, обводя все вокруг широким жестом. — Большие владения, богатые. Очень богатые!

— Что вам надо? Милостыни я не подаю. И перестаньте махать руками, вы пугаете мою лошадь.

— Ха, милостыня! — осклабился оборванец, обнажив крупные, неровные зубы. — Вы, сэр, просто заплатите мне, и мы расстанемся ко взаимному удовольствию. Ко взаимному удовольствию!

Он громко расхохотался, считая свою фразу чрезвычайно остроумной.

— За что мне вам платить?

— Сэр, вы забрали у отца единственного сына. Разве это достойно джентльмена? Конечно, богатому джентльмену легко уладить маленькое недоразумение…

— Что вы несете?

Трэверс тронул коня, но бродяга вцепился в уздечку. Трэверс поднял хлыст.

— У вас живет Джек Картмел, — торопливо сказал бродяга, уклоняясь от удара.

Трэверс опустил руку.

— Какое вы имеете к нему отношение?

— Самое прямое. — Бродяга снова широко ухмыльнулся; его поведение являло собой причудливую смесь наглости и заискивания. — Самoe прямое, сэр: он мой сын.

Лицо Трэверса осталось бесстрастным.

— Во-первых, вы лжете. Картмел говорил, что его родители умерли. Во-вторых, с какой стати я буду вам платить, даже если это правда?

— Отрекся от родного отца! Как нехорошо! Но я его прощаю. Однако разве справедливо, сэр, что сын живет в полном довольстве, а у отца нет в кармане ни пенса? Сэр, восстановите справедливость! — Заискивающие нотки брали верх. — Мне надо так мало, а вы так богаты…

— Убирайтесь вон!

— Не горячитесь, сэр. Когда вы убедитесь, что я говорю правду, вы измените свои намерения. Так ведь для вас лучше будет.

— Вы мне угрожаете? — спросил Трэверс с холодным презрением.

— Как можно, сэр! У меня такого и в мыслях нет! Я про другое думаю. Уж очень хочется мне своего дорогого сыночка навестить. Любящему отцу ходить в гости к своему сыну — одно удовольствие. Прямо хоть каждый день! Да только боюсь, сэр, это будет вам неприятно. Я готов пожертвовать своими родительскими чувствами. Да, сэр, готов пожертвовать! Но мне будет так тяжело! Должно же мне быть хоть какое-то утешение. Вы же понимаете, сэр. Подумайте над моим предложением. Мы еще встретимся. Прощайте, сэр, а вернее, до свидания.

Он отступил на обочину, и застоявшаяся лошадь рванулась вперед по опустевшей дороге. Сделав круг, Трэверс вернулся домой.

— Пришлите Картмела в мой кабинет, — сказал он дворецкому, проходя через холл.

Войдя, Джек остановился возле двери.

— Идите сюда. Садитесь. — Трэверс указал рукой на кресло напротив себя. Джек уселся на самый кончик. — Джек, вы мне говорили, что ваши родители умерли. Зачем вы соврали?

Джек густо покраснел. Накануне от прислуги он слышал, что вокруг дома бродил какой-то оборванец и расспрашивал садовника, поэтому после вопроса Трэверса догадался о состоявшейся встрече.

— Мне было стыдно говорить… Он нас бросил. Давно, мне тогда всего три года было. Потом он изредка появлялся, требовал у матери деньги. Когда она умерла, он перестал приходить, потому что у меня денег не было. Наверное, он боялся, что ему придется помогать мне. Только у него я не стал бы просить. Потом я встречал его несколько раз в городе, но он делал вид, что не узнает меня. Я к нему тоже не подходил. Мы с ним чужие.

— Это с его помощью вы в воскресенье так споткнулись, что потом два дня лежали в постели?

Этот вопрос почему-то испугал Джека. Кровь разом отхлынула от лица, а в глазах появился страх, который он тщетно старался скрыть; он весь съежился и был похож на затравленного зверька.

— Нет, — выговорил он побелевшими губами. — Я сам упал. Споткнулся и упал.

Пожалев его, Трэверс не стал настаивать, хотя был уверен, что Джек лжет и в воскресенье он встречался с отцом. Должно быть, тот сначала обобрал его, а потом еще пригрозил, что явится сюда. Джек, конечно же, не хотел, чтобы тот приходил. Тягостный разговор завершился совсем уж скверно: отец его избил.

«Но чего он боится? — думал Трэверс. — Что я его из-за этого выгоню?»

— Не расстраивайтесь, Джек, вы тут ни в чем не виноваты, — мягко сказал он. — Однако будет лучше, если впредь вы будете говорить мне правду.:

— Да, сэр, — едва слышно вымолвил Джек и пошел к двери.

На пороге он обернулся и порывисто шагнул обратно, но Трэверс уже повернулся к нему спиной. Сникнув, Джек тихо закрыл дверь.

Глава VIII

Джек вставал, как правило, перед самым завтраком, поэтому его присутствие в дальнем конце ведущей к подъезду аллеи в половине восьмого утра было явлением необычным. Уже с полчаса он упорно кружил на одном месте. Издали заметив едущего на велосипеде почтальона, он сделал вид, будто возвращается с прогулки.

— Вы везете почту? — спросил он, когда велосипедист поравнялся с ним. — Давайте мне, я как раз иду домой и отнесу.

Завладев тем, что являлось целью его прогулки, Джек свернул под сень огромных вязов, обогнул замок и поднялся к себе через боковой вход по крутой винтовой лестнице, которой мало кто пользовался. Запершись изнутри, он начал просматривать почту. Газеты он сразу отложил в сторону, его интересовали письма. Адресованные Траверсу он тоже отложил, Барнету и мисс Рамбюр писем не было, доктору пришло письмо от какого-то медицинского общества, и один конверт был адресован Кейну Хелману.

— Из Америки, — вслух сказал Джек. — Не то… хотя… И это…

Он взял письмо доктора, аккуратно вскрыл его, прочитал и, досадливо хмурясь, засунул обратно, затем бросил взгляд на часы и с сожалением посмотрел на письмо Кейна: на него уже не хватало времени. Почту всегда привозили не позже восьми, и задержка могла вызвать подозрение у принимавшего почту дворецкого. Прячась в тени деревьев, Джек бегом вернулся обратно на то место, где встретил почтальона, и оттуда, не торопясь, по середине аллеи двинулся к подъезду.

— Вот почта, мистер Уилсон. Я гулял и встретил почтальона. — Дворецкий казался Джеку человеком не очень сообразительным, но на всякий случай он решил направить его мысли в другую сторону, а заодно кое-что выяснить. — Посмотрите, какая здесь интересная марка, — он показал письмо Кейна, отлично зная, что марки — давнее увлечение почтенного дворецкого. — Она серийная?

Уилсон взял письмо с поразительным для его дородной фигуры проворством.

— Нет, не серия, а жаль. Хотя марка интересная… Надо будет обязательно напомнить мистеру Хелману, чтобы он дал мне конверт, — озабоченно пробормотал он.

Все обитатели дома отдавали ему пустые конверты, и добытые таким способом марки составляли основную часть его коллекции.

— У вас много американских марок? — невинно спросил Джек.

— Мало, всего двадцать восемь.

— Это все от писем мистера Хелмана?

— Нет, он письма из Америки редко получает. У него там отец, но он ему раз в год пишет. Правда, в последнее время стал писать чаще, но все равно мало, — с откровенным сожалением сказал Уилсон. В душе он явно осуждал Кейна и его отца за отсутствие регулярной переписки, которая способствовала бы пополнению его коллекции.

— А-а, отец, — протянул, Джек, теряя интерес.

Уилсон пошел к лестнице на второй этаж. Джек рассеянно смотрел на его спину, пока тот поднимался, и вдруг в его голубых глазах появился страх.

«А почему бы и нет? — подумал Джек. — Откуда мне знать… Не такой он и медлительный, вон как письмо схватил!»

Пока Кейн отсутствовал, ему трижды звонили. И все три раза к телефону подходил Барнет — один аппарат стоял у секретаря, второй — в библиотеке.

— Что он зря трезвонит, только отрывает людей от дела, — сердито ворчал мистер Барнет. — Разве можно работать в такой обстановке? Я ему еще вчера сказал, что мистер Хелман вернется не раньше субботы. Сегодня только пятница, а он уже третий раз звонит.

— Может, это разные люди.

— Нет, один и тот же, я узнал его голос.

Этот голос Джек очень хотел услышать сам.

В субботу Кейн еще не вернулся. Трэверс, Алиса и доктор на рассвете уехали охотиться.

Помогая Барнету, Джек был очень невнимателен и путал все, что попадало ему в руки. Когда же он уронил ящик с карточками, и они все вывалились и рассыпались по полу, мистер Барнет потерял терпение.

— Вы мне сегодня больше не нужны. Идите и не мешайте, все равно толку от вас столько же, как от вашего никчемного пуделя.

В другое время подобное замечание огорчило бы Джека, но сегодня ему только это и надо было. Итак, Барнет сидит в библиотеке и, судя по всему, намеревается пробыть там еще долго, если не считать его, то второй этаж пуст, горничные уже закончили уборку. Выяснив, чем занимается дворецкий, и убедившись, что тот поглощен делами внизу и вряд ли в ближайшее время поднимется на второй этаж, Джек переступил порог комнаты доктора Уэйна. Первым делом он занялся столом. Выдвигая ящики, торопливо просматривал их содержимое и старался класть все обратно в прежнем порядке. Потом он открыл и осмотрел шкафчик с лекарствами и инструментами. Шкаф с одеждой отнял больше времени, он обшарил все карманы, но результат опять был неудовлетворительным. Проведя в комнатах доктора в общей сложности минут тридцать, Джек приоткрыл дверь, выскользнул в коридор, спустился вниз и проверил, как там Уилсон, а затем приступил к комнатам Алисы. Тут ему пришлось повозиться подольше; хотя здесь не было письменного стола, зато было множество всяких мелких предметов женского обихода. В обращении с ними Джек проявлял максимум осторожности: Алиса казалась наблюдательнее доктора, а он вовсе не хотел, чтобы она заметила, что кто-то рылся в ее вещах. Расправившись со шкафом, он вытащил большой чемодан, запертый на ключ. Чтобы открыть замок, Джеку понадобилось не больше минуты. Шарфики, белье, свитер… Вдруг его пальцы нащупали что-то твердое. Он приподнял стопку белья — на дне чемодана тускло блеснул вороненый ствол револьвера. Джек с недоумением уставился на него. Он весьма смутно представлял, что именно хочет найти, и сейчас тщетно старался понять, решает ли эта находка тот мучительный вопрос, который встал перед ним после прошлого воскресенья. Подозрения его против Алисы усилились, но не настолько, чтобы он перестал подозревать остальных.

Он потоптался возле двери Барнета, но войти не решился: его комната была совсем рядом с библиотекой. Джек испытывал страх, однако более сильное чувство заставило его продолжить свое дело. Обшарив спальню Кейна, он приступил к столу и дернул дверцу — стол оказался запертым на ключ. Обычный замок не был для Джека серьезным препятствием, но тут он услышал шум подъезжающей машины. Прячась за шторами, он выглянул в окно: у подъезда стояла машина Кейна. Быстро осмотревшись — не осталось ли следов его пребывания? — Джек выскочил в коридор и уселся на подоконник напротив библиотеки, приняв скучающий вид. Минуты через две мимо прошел Кейн, не обратив на него никакого внимания и даже не ответив на его «здравствуйте». Джек решил, что тетка Кейна умерла и поэтому он выглядит таким мрачным и сосредоточенным. Когда секретарь скрылся из виду, Джек пошел к себе и ничком бросился на диван. То, что он сделал, потребовало от него крайнего напряжения; после воскресенья он боялся всех обитателей дома, кроме Трэверса.

Охота из-за присутствия Алисы превратилась в развлекательную прогулку, и охотники вернулись без трофеев. Впрочем, доктор был плохим стрелком и редко попадал в цель, а Трэверс предпочитал охотиться на крупных африканских зверей и охоту в Англии не воспринимал всерьез.

Во второй половине дня Джек зашел к доктору.

— Мистер Уэйн, дайте мне, пожалуйста, что-нибудь от головной боли, — попросил он.

— У вас болит голова? В каком месте?

— Затылок, — наобум ответил Джек.

— Пожалуй, вам надо было подольше полежать, — озабоченно сказал доктор. — Вы, когда упали в воскресенье, головой не ударились?

— Нет. У меня совсем немного болит. — Избранный для визита предлог начал казаться Джеку неудачным.

— Сейчас я вам дам что-нибудь подходящее, — сказал доктор, открывая шкафчик.

— Вы много дичи настреляли? — воспользовавшись паузой, спросил Джек.

— Совсем ничего, но погуляли прекрасно.

— А мисс Алиса умеет стрелять?

— Только теоретически. Она в городе выросла, какая там охота.

— Ей, наверное, здесь скучновато.

— Напротив, ей тут нравится. Вначале она хотела поездить по Англии, а теперь совсем забыла об этом.

Джек насторожился.

— Путешествовать всегда интересно, — сказал он, побуждая доктора продолжить эту тему.

— Когда как, — философски ответил доктор Уэйн. У него была своя точка зрения на то, почему его племянница так долго живет в замке, и он колебался лишь в одном: Трэверс или Кейн? — Вот, Джек держите. Одну таблетку примите сейчас, а если не пройдет, на ночь еще одну.

В надежде услышать что-либо про Алису Джек собрался пожаловаться еще на какое-нибудь недомогание, но тут к доктору пришел священник, и он удалился, рассудив, что присутствие постороннего помешает направить разговор в нужное русло.


Кейн набрал номер адвоката Трентона, Трэверс попросил его позвонить и уточнить, к которому часу тот завтра приедет. Заканчивая разговор, он услышал в трубке слабый щелчок, будто опустили трубку параллельного аппарата в библиотеке: кажется, похожий звук раздался и в начале разговора. Кто-то подслушивал? Странно! Нервы Кейна и так были натянуты до предела. Ему надо было позвонить по своим делам, и его совсем не устраивало, чтобы этот разговор слышал кто-либо еще. Он быстрым шагом направился в библиотеку. Навстречу ему попался Джек, и Кейн окинул его подозрительным взглядом: уж если кто-то действительно подслушивал, то только он. Кейн мысленно выругался. В библиотеке никого не было, и секретарь стал звонить оттуда.

— Как ваша голова? — спросил Джека доктор вечером. — Вам надо побольше гулять.

Джек и в самом деле задумал прогуляться, но эту прогулку доктор Уэйн вряд ли бы одобрил.

Стараясь поменьше шуметь, Джек отодвинул засов и вышел наружу. Боковую дверь, от которой на второй этаж вела винтовая лестница, на ключ не запирали. Хотя он предварительно проделал этот путь днем, идти в темноте было трудно, ночью парк казался совсем другим. Выбравшись на открытое место, Джек двинулся быстрее. Он уже изрядно устал, а до цели — дома священника — было еще далеко. Мистер Харт часто посещал замок, и Джек внес его в список подозреваемых. Когда он, наконец, добрался до маленького одноэтажного дома, собственная затея показалась ему глупой. Что он тут увидит, если даже, перерыв все вещи и найдя револьвер, не сумел разобраться с теми, кто живет в замке? Свет в домике священника был погашен. Потоптавшись вокруг, Джек поплелся назад. Возле парка ему вдруг почудилось, будто сзади него кто-то идет. Похолодев от ужаса, он помчался сломя голову, не разбирая дороги и натыкаясь на деревья, сбился с тропинки, долго плутал, как потом оказалось, у самого дома, и едва успел проскользнуть к себе перед рассветом. Разболелась голова, и он никак не мог уснуть. Отыскав полученные вчера от доктора таблетки, он проглотил сразу две и в результате проспал завтрак. Будить его не стали — было воскресенье и Барнету он был не нужен, а доктор, вспомнив его жалобы на плохое самочувствие, сказал, что здоровый сон — лучшее лекарство.

Отправившись на утреннюю прогулку верхом, Трэверс отъехал от дома на полмили, когда увидел Картмела — старшего. Сейчас в его поведении было меньше наглости и больше заискивания.

— Сколько вам надо, чтобы вы оставили Джека в покое? — спросил Трэверс, стремясь побыстрее покончить с неприятным делом.

Картмел заколебался, боясь продешевить и в то же время спросить слишком много и не получить ничего.

— Пятьдесят фунтов, сэр. Для вас это такой пустяк.

— Если вы появитесь здесь еще раз, я обращусь в полицию, — сказал Трэверс, доставая деньги. Картмел смотрел на его бумажник жадным взором.


После того как Джек в одиночестве позавтракал, Трэверс попросил его найти сборник итальянских новелл и вместе с ним прошел в библиотеку. Вскоре туда заглянул Кейн и сообщил, что адвокат Трентон обещал приехать к семи часам.

— Вероятно, он останется ночевать, — сказал Трэверс. — Кейн, я вас очень прошу, если он опять примется за свое относительно «Венца королевы», постарайтесь как-нибудь отвлечь его от этой темы. С меня вполне достаточно прошлого раза.

— Вряд ли это удастся. Мистер Трентон заявил, что будет спать спокойно, лишь когда уговорит вас отправить «Венец королевы» в банк, либо, на худой конец, приобрести сейф самой современной конструкции и провести сигнализацию.

— Если мистер Трентон одержим манией грабежа, то это еще не основание для того, чтобы я превращал свой дом в подобие крепости в ожидании вражеского штурма.

— Однако в какой-то мере он прав, — осторожно заметил Кейн. — «Венец королевы» слишком дорогая вещь, чтобы хранить ее так, как она хранится здесь.

— Ерунда! Она находится в этом доме уже тридцать лет, и ничего с ней не произошло. Джек, вы нашли книгу?

— Нет еще. Сейчас найду, — ответил Джек, возобновив поиски. После того как Трэверс упомянул диадему, он напряженно прислушивался к разговору. — Вот, пожалуйста, сэр, — сказал он через несколько минут.

Трэверс взял книгу, а секретарь направился к двери.

— Кейн! — окликнул его Трэверс. Тот обернулся. — Если у вас еще остались дела, то завтра вы можете уехать.

— Какие дела? — нервно спросил Кейн.

— Я думал, что в связи со смертью вашей родственницы вам что-нибудь надо сделать.

— Ее уже похоронили, — с едва уловимым замешательством произнес Кейн и вышел из библиотеки, разминувшись в дверях с доктором Уэйном.

— А, вот вы где, — сказал доктор. — Джек, сегодня воскресенье, что вы здесь делаете?

— Я попросил его найти итальянские новеллы, — ответил за Джека Трэверс.

— Возьмите своего пуделя и идите погуляйте. Поспали вы вволю, теперь нужна хорошая прогулка, — продолжил доктор. — Если будете слушаться моих советов, то, ручаюсь, скоро забудете, что такое головная боль. Кстати, Рик утащил мой футляр для очков, если найдете, буду вам очень признателен.

— Рик унес ваш футляр? Отлично! — сказал Трэверс, и в его глазах вспыхнул насмешливый огонек. — Теперь вам придется купить новый. Жаль, что Рик слишком мал, чтобы утащить вашу машину.

Однако доктор не разделял этой точки зрения. Он с безмолвной укоризной посмотрел на Трэверса, но вступать в спор не стал, а лишь поправил очки и сказал, что это был еще совсем хороший футляр. Доктор привыкал к вещам, и ему было жаль расставаться с ними, как со старыми знакомыми. Уговорить его что-нибудь выбросить было чрезвычайно трудно, а если речь шла о коробках, футлярах, мебели и машине, то переубедить его было практически невозможно. Обычно мягкий и уступчивый, здесь доктор Уэйн проявлял непоколебимую твердость. Как-то Трэверс привез ему с континента прекрасный кожаный чемоданчик со множеством отделений, приспособленных специально для медицинских инструментов и препаратов. Доктор вежливо поблагодарил, но продолжал носить старый, гораздо менее удобный.

— Я вам еще нужен, сэр? — спросил Джек.

— Нет, — ответил Трэверс. Он мысленно искал какой-нибудь предлог, чтобы удержать Джека в доме и тем самым уберечь от встречи с отцом, который, возможно, находился где-то поблизости. — Похоже, скоро пойдет дождь, — сказал он. — Не стоит вам далеко ходить.

— Никакого дождя не будет, — возразил пребывающий в неведении доктор. — Посмотрите, небо совсем чистое. Идемте, Джек, вы проводите меня до фермы Бартона и подышите свежим воздухом.

До фермы было далеко, а Джек во время ночной прогулки надышался свежим воздухом с избытком и порядком устал, поэтому в парке он отделался от доктора, сказав, что с Риком лучше гулять возле дома, иначе он, чего доброго, потеряется. Доктор отправился на ферму один.

Около шести приехал Бэрридж, а ровно в семь появился адвокат Трентон, который всегда отличался пунктуальностью.

После ужина Трентон достал из портфеля папку и раскрыл ее — там лежало десятка два газетных вырезок из английских и французских газет.

— Я приготовил эти вырезки для сэра Трэверса, — сказал адвокат, бросая на того многозначительный взгляд. — С их помощью я надеюсь, наконец, одержать над ним верх.

— Право, мистер Трентон, вы столь основательно подготовились к сражению, что я уже сейчас готов сдаться, — ответил Трэверс с затаившейся в уголках губ усмешкой, — хотя не знаю, какой контрибуции вы потребуете.

— Вы все шутите, — осуждающе сказал Трентон, — но я намерен говорить вполне серьезно. Вот, посмотрите: я собрал здесь заметки о кражах драгоценностей в Англии и во Франции.

— И что же?

— А то, сэр Трэверс, что любой здравомыслящий человек на вашем месте давно бы отдал «Венец королевы» в банк. Держать такую вещь в каком-то старом, допотопном сейфе! Впрочем, должен вам сказать, что я не отношу вас к числу здравомыслящих людей, — заявил адвокат. — У нормальных людей с вашим состоянием всегда существует завещание. Вы представляете, сэр, что будет твориться вокруг вашего наследства?

— После моей смерти, вы хотите сказать? — уточнил Трэверс. — Если говорить честно, мистер Трентон, то не представляю. Эта картина почему-то не увлекает моего воображения. И потом, мистер Трентон, почему вы так горячитесь, словно собираетесь похоронить меня завтра или в крайнем случае послезавтра?

— Этот ваш альпинизм, — буркнул адвокат с некоторым смущением. — Всего можно ожидать.

— Вы чрезвычайно любезны. Смею вас заверить, что я постараюсь протянуть подольше хотя бы для того, чтобы не причинять вам лишних хлопот.

— Вы невозможны, сэр! — в сердцах воскликнул адвокат. — Только такой старый глупец, как я, мог согласиться заниматься вашими делами. Вы опять сбили меня с толку. Я говорил про «Венец королевы». Видите, сколько сообщений о кражах? Еще далеко не все попадает в газеты. Вот это, к примеру: ночью в доме сэра Чалмерса был взломан сейф, откуда грабители похитили деньги и драгоценности его супруги. Вот еще, пожалуйста: убийство и кража в особняке мистера Хоупа. Похищены драгоценности и убит лакей. Грабители проникли в дом, разбив оранжерею, что говорит об отсутствии сообщника среди прислуги, хотя… так, это неважно. Полиция принимает решительные меры — ну, это как всегда. Так, вот еще, послушайте. Франция: группа неизвестных лиц предприняла попытку выкрасть из дома известного коллекционера месье Дюрана уникальную древнюю чашу, отделанную драгоценными камнями. Еще сообщение: разыскиваемый полицией месье Брюа, подозреваемый в ряде краж — обратите внимание, сэр Трэверс, речь идет о кражах драгоценностей, — по некоторым данным, скрылся за границу.

— Брюа… Брюа, — пробормотал доктор Уэйн. — Где-то я уже слышал эту фамилию…

— Прочтите еще что-нибудь, мистер Трентон, — попросила Алиса. — Очень интересно.

Адвокат прочитал еще пять-шесть заметок, после чего Трэверс, слушавший с откровенной скукой, сказал:

— Надеюсь, мистер Трентон, коллекционирование подобных сообщений не превратится у вас в постоянное увлечение.

— А я, сэр, надеюсь, что вы, наконец, послушаетесь голоса разума и сегодняшняя ночь будет последней ночью «Венца королевы» под этой крышей.

На протяжении всего разговора взгляд Джека перебегал с адвоката на Трэверса и обратно. Последние слова Трентона заметно взволновали его, и он внимательно посмотрел Трэверсу в лицо.

Разговор о драгоценностях и кражах закончился; Кейн, адвокат и Трэверс перешли в кабинет. Потом адвокат, привыкший рано ложиться, удалился в приготовленную ему комнату, Кейн тоже ушел к себе. Бэрридж оставался ночевать и перед сном зашел к Трэверсу взглянуть на охотничье ружье новой марки — в этой области вкусы их совпадали, и год назад они с удовольствием охотились вместе в африканской саванне.

— Любопытный разговор затеял мистер Трентон, — заметил он, поглаживая ствол.

— Очень любопытный…

— Вот уж не думал, что вас привлекает уголовная хроника..

— Я имел в виду не совсем это.

— А что? По-моему, вечер был на редкость скучным.

— Напротив. Мистер Трентон действительно не сообщил нам ничего интересного, однако то, что осталось несказанным, представляет определенный интерес, — загадочно ответил Бэрридж.

Трэверсу надоело обсуждать поднятую адвокатом тему и все, с ней связанное, и потому, он не стал спрашивать, что означает эта фраза. Они поговорили об охоте, после чего Бэрридж ушел к себе и лег спать

Глава IX

В ночь на понедельник шел сильный дождь, прекратившийся лишь на рассвете. Утро было ветреным и холодным.

Первым в доме встал, как обычно, дворецкий Уилсон. Отперев центральный и правый боковой вход, он поднялся на второй этаж, чтобы открыть засов левой боковой двери, от которой винтовая лестница спускалась прямо в парк. Проходя по коридору, дворецкий заметил, что дверь кабинета Трэверса слегка приоткрыта. Он подошел, чтобы закрыть ее, но от сквозняка дверь распахнулась еще шире — и взору Уилсона открылась картина полнейшего беспорядка. Бумаги с письменного стола были сброшены на пол, посреди комнаты валялись грязный серый мешок и отмычка, а на вделанном в стену сейфе виднелись глубокие царапины. Однако дверца сейфа была закрыта. Дворецкий кинулся будить Трэверса. Вскоре обнаружилось, что в оранжерее выбиты стекла, а пол усыпан землей из разбитых горшков вперемешку с поломанными цветами.

Меньше чем через четверть часа после этого в холл вошел полицейский инспектор. Его встретил дворецкий.

— Инспектор Кроуз, — представился полицейский. — Мне необходимо поговорить с сэром Трэверсом.

— Как, вы уже приехали?! — воскликнул Уилсон, не сообразив, что, даже если Трэверс сразу же вызвал полицию, они все равно не могли приехать так быстро. — Сейчас я доложу сэру Трэверсу. До сейфа, кроме него, никто не дотрагивался, в оранжерее тоже все как было, — добавил он, стремясь показать, что тоже кое-что понимает в этом деле.

Худое лицо инспектора с глубоко посаженными серыми глазами выразило живейший интерес.

— Расскажите-ка, что у вас тут произошло.

— Значит, попытка ограбления, — изрек он, когда Уилсон окончил свой рассказ. — Это меняет дело… Доложите обо мне сэру Трэверсу.

Трэверс сам спустился в нижний холл.

— Чем обязан? — спросил он, окинув инспектора быстрым, внимательным взглядом. — Я не вызывал полицию.

— Инспектор Кроуз. Я пришел сюда в связи с другим делом, но ваш дворецкий сообщил, что в доме произошла кража.

— Не совсем так, инспектор. Сейф пытались открыть, но не открыли, таким образом кража не состоялась.

— С вашего разрешения я хотел бы осмотреть сейф.

— Пожалуйста, пойдемте, это на втором этаже. Вы говорили, что пришли сюда по другому делу, — сказал Трэверс, когда они поднимались по лестнице. — Могу я узнать, по какому?

— Местный священник ночью обнаружил неподалеку от своего дома труп мужчины. При опросе окрестных фермеров один из них заявил, что вчера утром видел, как вы говорили с человеком, похожим на убитого. Он видел это мельком и сам как следует его не разглядел.

По лицу Трэверса было трудно определить, какое впечатление произвело на него это сообщение.

— Когда я утром, примерно часов в восемь, ехал верхом, ко мне действительно подошел какой-то мужчина и спросил, как пройти к шоссе. Я объяснил, однако не знаю, тот ли это человек, который вас интересует. Если надо, я готов пойти взглянуть на него. Как его убили?

— Ударили по голове чем-то тяжелым и проломили череп.

Они подошли к кабинету Трэверса. Бегло осмотрев сейф, инспектор сказал, что пришлет своих помощников для детального осмотра, и направился в оранжерею. Затем, распорядившись ничего не трогать, он попросил Трэверса поехать с ним к священнику.


— Это он? — спросил инспектор, открывая лицо убитого.

— Да, — подтвердил Трэверс, — тот самый человек, который спрашивал, как добраться до шоссе.

К ним подошел взволнованный священник.

— Доброе утро, сэр Трэверс. Хотя сегодняшнее утро трудно назвать добрым. Вы уже видели?.. Я нашел его ночью. Услышал крик, выбежал, смотрю, кто-то, пригибаясь, бежит от большого вяза к оврагу. Тот человек скрылся, а этот, когда я подошел, был уже мертв.

К десяти часам Трэверс вместе с инспектором Кроузом вернулся в замок. Инспектор попросил нарисовать план дома, и Трэверс пообещал прислать своего секретаря. Через несколько минут в гостиную, где расположился инспектор Кроуз, вошел Кейн.

— Я секретарь сэра Трэверса. Мне поручено показать вам дом и дать все необходимые разъяснения. Я в вашем распоряжении, инспектор.

Пока его помощники работали в кабинете и оранжерее, сам инспектор в сопровождении Кейна прошел по первому и второму этажу, после чего вновь вернулся в гостиную.

— Итак, кроме прохода через оранжерею, в дом ведут еще три двери. Они на ночь запираются на ключ?

— Центральный вход и дверь справа, которой пользуется прислуга, дворецкий вечером закрывает на ключ. Он же закрывает левую дверь, но только на засов.

— У кого кроме дворецкого есть ключи от дверей?

— У сэра Трэверса.

— Если бы кто-то из прислуги захотел воспользоваться левой дверью, ему пришлось бы подняться на второй этаж, пройти через весь дом и снова спуститься?

— Совершенно верно. Эта дверь не соединяется с первым этажом.

— Сколько существует ключей от сейфа?

— Один, у сэра Трэверса.

— Он сказал, что хранит в сейфе деньги и бриллиантовую диадему. Сколько там сейчас находится денег и что это за диадема?

— Насчет денег не знаю, а диадема — это так называемый «Венец королевы». Вещь старинной работы, с круглыми прозрачными бриллиантами, один бриллиант — ярко-голубого цвета. Как я слышал, он стоит дороже, чем все остальные, вместе взятые.

Инспектор Кроуз приподнял брови.

— И такая вещь хранится здесь? Почему не в банке?

— Адвокат сэра Трэверса мистер Трентон давно уговаривал его поместить диадему в банк. Как раз вчера он проявил большую настойчивость в этом вопросе.

— Расскажите подробнее.

Рассказ Кейна о вчерашнем разговоре показался инспектору весьма примечательным.

— Значит, у тех, кто участвовал в вашей беседе, были основания считать, что диадема находится в доме последнюю ночь?

— Возможно, хотя лично я не думаю, что мистеру Трентону удалось убедить сэра Трэверса.

— Кто кроме вас и мистера Трентона присутствовал при этом разговоре?

— Все, кто здесь живет. Доктор Уэйн, его племянница мисс Рамбюр, мистер Барнет и мистер Картмел. Еще…

— Как вы сказали? — перебил его инспектор. — Картмел?

— Да, Джек Картмел. Он вместе с мистером Барнетом занимается библиотекой.

— И давно он ею занимается?

— Примерно месяц.

— Как он сюда попал?

— Его взял сэр Трэверс.

Инспектор хмыкнул, потом вежливо сказал:

— Пожалуйста, продолжайте.

— Еще был мистер Бэрридж, он вчера приехал немного раньше мистера Трентона.

— Владелец клиники?

— Да. Кроме нас там еще был дворецкий Уилсон, но он присутствовал не все время, а входил и выходил, пока мы разговаривали.

— Очень вам признателен, мистер Хелман, — сказал инспектор Кроуз, настроение его заметно улучшилось. — Теперь я хотел бы задать несколько вопросов сэру Трэверсу.

Трэверс в оранжерее наблюдал за действиями молодого полицейского, старательно изучающего следы учиненного разгрома.

— Сэр Трэверс, ваш секретарь сообщил, что у вас служит Джек Картмел. Каким образом он оказался в вашем доме?

— Я встретил его совершенно случайно. Он произвел на меня хорошее впечатление, и я предложил ему работу в библиотеке. Мистер Барнет — человек очень сведущий в своей области, но он уже немолод и одному ему тяжело справляться с книгами.

— Вы сказали, что встретили Джека Картмела случайно? Как это произошло?

— Я наехал на него, когда поздно вечером возвращался домой. Он упал с откоса и повредил ногу, и я привез его к себе домой, поскольку это произошло недалеко отсюда.

— Так… Скажите, сколько лежит в сейфе денег?

— Около шести тысяч.

— Значит, главную ценность сейфа представляет диадема?

— Безусловно.

— Где вы храните ключ от сейфа?

— В шкатулке, в своей спальне.

— Ее легко открыть?

— Не зная устройства, невозможно. Только сломать.

— Кому известно, как она открывается?

— Никому.

— Даже вашему секретарю?

— У меня не было необходимости поручать ему что-либо положить или взять из сейфа.

— Вы давали кому-нибудь ключ?

— Да, один раз недавно, дворецкому. Мы сидели на первом этаже, а ключ был у меня в кармане, и я попросил Уилсона принести футляр с диадемой, чтобы показать ее мисс Рамбюр. Уилсон выронил ключ, это было вечером, и в тот день ключа не нашли. Утром его обнаружила горничная.

— Благодарю вас. Кажется, с ограблением все ясно. Дело в том, что фамилия убитого тоже Картмел. Он дважды сидел в тюрьме за мелкие кражи и один раз проходил по делу о вымогательстве, но против него не было улик — пришлось отпустить. Я сам вел это дело и уверен, что он был к нему причастен. Теперь вы понимаете?

— Не совсем. Пожалуйста, объясните.

— Джек Картмел, его сын, тоже зарегистрирован в полиции. Один раз он был задержан за мелкую карманную кражу, второй раз попал к нам, когда в магазине, где он работал, пропали шестьдесят фунтов. Явных доказательств того, что деньги взял он, не было, и кончилось тем, что владелец магазина просто выставил его вон. Для обоих Картмелов кража такой драгоценности, как ваша диадема, слишком крупное дело, однако случай сам плыл им в руки. Попав в ваш дом, Джек Картмел услышал о диадеме и сообщил отцу. Они решили похитить ее. Вероятно, Картмел-младший намеревался завладеть ключом от сейфа или сделать слепок. Вчера вечером он услышал, что завтра диадему, возможно, отправят в банк. Он дал знать отцу, что надо действовать немедленно, и ночью впустил его в дом через ту дверь, которую закрывают только на засов. Они попытались открыть сейф, но что-то их спугнуло, и они убежали, бросив второпях мешок и отмычку. Раз они вместо того, чтобы воспользоваться дверью, бежали через оранжерею, я полагаю, что их что-то спугнуло со стороны винтовой лестницы. Затем Джек Картмел вернулся в дом, а его отец… Дальше мне пока неясно.

— Боюсь, что вы заблуждаетесь, — сказал Трэверс. — Кажется, я знаю, что спугнуло грабителя, однако это не согласуется с вашей версией. Ночью я проснулся оттого, что в коридоре возле моей двери скулил пудель, мешая мне спать. Я вышел в коридор, подозвал пуделя и направился вместе с ним по коридору налево. Собака принадлежит Джеку Картмелу, и я хотел впустить пса к нему. Когда я открыл дверь, то совершенно ясно увидел его спящим в своей постели.

— Но он мог уже вернуться или, наоборот, впустить своего отца позже.

— Когда я пошел обратно к себе, то перед библиотекой увидел силуэт человека, — невозмутимо продолжил Трэверс. — Он был высокого роста.

Картмела-старшего, так же как и его сына, никак нельзя было назвать высоким.

Глава X

Показания Трэверса не укладывались в созданную инспектором Кроузом схему.

— На кого он был похож?

— Я не разглядел его, коридор там делает поворот, и он сразу скрылся. Было темно, я включил свет только в своей спальне. К тому же у меня тогда не было оснований интересоваться, кто, кроме меня самого, вышел в коридор.

— Чьи комнаты расположены между винтовой лестницей и библиотекой?

— У самой лестницы — Картмела, потом моего секретаря, потом мои. Дальше, за поворотом, библиотека и комната мистера Барнета.

— А мистер Уэйн и его племянница?

— Они живут в другой части дома, справа от центральной лестницы. Там же находятся комнаты для гостей, где ночевали мистер Бэрридж и мистер Трентон.

— Но если человек, которого вы видели, и есть тот, кто ломал сейф, то почему вы ничего не слышали?

— Между моей спальней и кабинетом еще две комнаты. И к тому же собака производила много шума, скулила и царапалась в дверь.

Круг подозреваемых сузился. Высокого роста были Кейн, Барнет, адвокат и дворецкий, который слышал разговор о диадеме. Доктор Уэйн отпадал, Бэрридж тоже: маленький доктор еще мог назвать коренастого Бэрриджа высоким, но Трэверс, который был выше его на полголовы, — нет. Однако если один из четверых скажет, что проходил ночью по коридору, и объяснит это вполне безобидной причиной, показания Трэверса потеряют всякое значение.

Инспектор начал с Картмела. Джек был явно испуган, у него даже голос прерывался, хотя он изо всех сил старался взять себя в руки. Однако это ничего не доказывало: он уже знал о смерти отца. Сообщил ему об этом Трэверс, чем весьма раздосадовал инспектора. Джек сказал, что всю ночь крепко спал, в коридор не выходил и ничего не слышал, а на вопрос, когда последний раз видел отца, ответил, что месяца три назад встретил его в городе, но прошел мимо.

Кейн сообщил, что в коридор ночью не выходил; то же самое сказал и дворецкий. Мистера Барнета инспектор отыскал в библиотеке. Барнет сидел за рабочим столом и преспокойно занимался подклеиванием обветшавшей рукописи. Вторжение в его святилище постороннего в лице инспектора Кроуза было воспринято им как обычно, то есть с недовольством, которое он даже не считал нужным скрывать. После первых же фраз выяснилось, что мистер Барнет пребывает в полном неведении. Встав пораньше, он сразу направился в библиотеку и безвылазно просидел здесь все это время; когда в начале одиннадцатого его взор упал на часы, он удивился, почему его не позвали к завтраку, решил, что часы не в порядке, и тут же забыл об этом — подобные мелочи были недостойны его внимания. Появление полиции было расценено им как досадная помеха в работе, и он отвечал на вопросы инспектора Кроуза очень рассеянно, а то и просто невпопад, с сожалением поглядывая на рукопись, от которой его оторвали. Однако потом, сделав над собой усилие, он временно покинул свой книжный мир, и, прервав на полуслове начатую фразу, спросил, что же, собственно говоря, случилось, чем немало озадачил инспектора. Инспектор посмотрел на Трэверса, взглядом спрашивая, нормален ли его собеседник.

— Мистер Барнет несколько рассеян, — сказал Трэверс. — Мистер Барнет, ведь вам уже сказали, что этой ночью кто-то пытался открыть мой сейф.

Барнет отсутствующим взором уставился в одну точку, и было совершенно непонятно, что занимает его мысли; то ли события многовековой давности, о которых повествовала отложенная рукопись, то ли неудавшееся ограбление, о котором он только что услышал. Но вдруг он просиял и воскликнул:

— Я знаю, кто грабитель! Да-да, знаю! Я давно замечаю, что у него преступные наклонности.

— О ком вы говорите?

— О мистере Хелмане, конечно. Сейчас я вам все расскажу. В субботу я, как обычно, был здесь и хотел позвонить мистеру Эйнджелу и проконсультироваться относительно одного места из греческой рукописи. Я два раза поднимал трубку, но телефон был занят, мистер Хелман говорил с кем-то со своего аппарата. Оба раза я слышал только голос самого мистера Хелмана, так что, с кем он говорил, я не знаю, к его словам я тоже не прислушивался. Мне надоело стоять у телефона и ждать, пока он кончит, и я подошел к шкафу с рукописями. Когда я его открыл, один свиток упал и закатился за шкаф. Видите ли, между шкафом и стеной есть промежуток. Я протиснулся туда, и в это время вошел мистер Хелман. Он огляделся, но меня не заметил, потому что я был за шкафом, и направился к телефону. Я слышал его разговор: речь шла о деньгах, которые ему было необходимо срочно достать. Он сказал, что не хватает всего четырех тысяч, но ему эти деньги взять негде. Потом он помолчал, послушал, что ему говорят, и сказал: «Хорошо, раз другого выхода нет, я постараюсь. Мне очень не хочется идти на это, но раз так… Завтра или послезавтра все решится». Теперь ясно, что он задумал!

— Кому он звонил? Он назвал какое-нибудь имя? — спросил инспектор.

— Нет. Когда там сняли трубку, он сказал: «Вас беспокоит Кейн Хелман».

— Мистер Барнет, зачем вы подслушивали его разговор? — спросил Трэверс.

— Его разговоры меня не интересовали, но он так оглядывался, когда вошел… Я хотел посмотреть, что он будет делать в библиотеке, думая, что его никто не видит, — без всякого смущения пояснил Барнет.

— Сэр Трэверс, я должен допросить вашего секретаря, — заявил инспектор Кроуз.

— Я бы хотел при этом присутствовать. Вы не возражаете?

— Пожалуйста, но попрошу вас больше не вмешиваться. Вы совершенно напрасно информировали Джека Картмела об убийстве его отца.

— Я не подумал… Сожалею, что так получилось.

Вскоре после того, как инспектор и Трэверс покинули библиотеку, туда вошел Джек. Мистер Барнет встретил его лучезарной улыбкой и торжествующе сказал:

— Я разоблачил преступника! Недаром я всегда считал, что мистер Хелман закончит свои дни за решеткой! Я все слышал и вывел его на чистую воду. — И он повторил свой рассказ, упиваясь собственной проницательностью и не замечая, что Джек слушает его с нарастающим ужасом.

Тем временем инспектор Кроуз допытывался у Кейна, кому он звонил в субботу. Кейн сказал, что звонил адвокату Трентону, чтобы уточнить, когда он приедет, однако, когда инспектор стал интересоваться следующим разговором, готовность Кейна отвечать на его вопросы заметно поубавилась. Он заявил, что звонил по своим личным делам, и давать дальнейшие объяснения отказался. На вопрос, почему он, позвонив мистеру Трентону из своей комнаты, затем пошел к аппарату, стоящему в библиотеке, Кейн нехотя ответил, что, когда он говорил с адвокатом, ему показалось, будто кто-то слушал, воспользовавшись вторым аппаратом.

— И вы пошли в библиотеку, чтобы быть уверенным, что ваш разговор никто не услышит? Почему это вас так волновало?

— А вам было бы приятно, если б ваши разговоры слушал посторонний? — огрызнулся Кейн.

— Вы звонили женщине? — спросил инспектор Кроуз.

Трэверс понял, что он заманивает Кейна в ловушку, подсовывая ему объяснение, и напряженно ждал ответа.

— Да, — ответил Кейн.

— Назвать ее имя вы, конечно, откажетесь?

— Разумеется. С какой стати я буду посвящать вас в свои дела? — агрессивно сказал Кейн. Вопросы инспектора его раздражали, но опасности он пока не чувствовал, так как не допускал и мысли, что его разговор кто-то слышал.

— Вам все же придется посвятить меня в эти ваши дела, — тоже резко сказал инспектор Кроуз. — Вам было необходимо раздобыть четыре тысячи, и вы сказали, что завтра или послезавтра все решится. Эти деньги вы собирались взять в сейфе, так?

Кейн был настолько потрясен его словами, что даже не пытался как-либо замаскировать свою растерянность.

— Откуда вы узнали? — вырвалось у него, и его щеки залила краска то ли стыда, то ли смущения.

— В библиотеке в это время находился мистер Барнет. Он слышал весь ваш разговор, так что лгать не советую.

— Книжный червяк, — сквозь зубы пробормотал Кейн, затем лицо его приняло замкнутое и мрачное выражение и он угрюмо произнес: — Думайте, что хотите, ничего объяснять я не собираюсь. Скажу одно: к сейфу я не прикасался.

— Вас ждут большие неприятности, — сказал инспектор.

Секретарь упрямо сжал губы.

Подождите, — вмешался Трэверс. — Кейн, ваше поведение неразумно. Вы ведете себя так, будто специально стараетесь навлечь на себя подозрения. Послушайтесь моего совета: скажите правду!

Кейн ответил хмурым взглядом.

— Что я, по-вашему, должен объяснять? Да, мне нужны деньги. Если я скажу, зачем они мне нужны, от этого ничего не изменится.

— Предоставьте судить об этом мне, — заметил инспектор.

— Не упрямьтесь, Кейн, — уговаривал его Трэверс. — Я понимаю, неприятно посвящать посторонних в сугубо личные дела, однако раз уж так получилось, что мистер Барнет слышал ваш разговор, объясните, о чем шла речь. Вы же умный человек и должны сознавать, что таким поведением сами себе вредите.

Кейн слушал, опустив глаза, лицо его горело. Когда Трэверс кончил, он уже взял себя в руки и понял, что надо подчиниться обстоятельствам. Когда он заговорил, голос его звучал глухо и казался совсем чужим.

— Я звонил поверенному моего отца мистеру Блейку. Разговор шел о четырех тысячах, которых не хватало для того, чтобы он смог рассчитаться с кредиторами.

— Каким образом вы намеревались достать эти деньги? — спросил инспектор Кроуз.

Кейн исподлобья посмотрел на Трэверса, затем перевел взгляд на инспектора и, пересилив себя, сказал:

— Я собирался попросить их в долг у сэра Трэверса.

— Почему вы сказали, что все решится завтра или послезавтра?

— Я хотел сделать это после того, как отсюда уедет мистер Трентон. Мне было бы неприятно, если б он тоже узнал. Вам нужны координаты мистера Блейка?

Он вырвал листок из записной книжки, написал на нем адрес и телефон и, с размаху положив его на стол перед инспектором, молча вышел.

Объяснения Кейна не внесли никакой ясности. Он признался, что нуждается в деньгах, и вполне вероятно, что вместо того, чтобы просить в долг, решился взять их сам. Возможно, на диадему он не покушался и хотел взять только деньги. События могли развиваться следующим образом: пытаясь открыть сейф, Кейн услышал, как Трэверс вышел в коридор и пошел к лестнице. Испугавшись, он бросился бежать к библиотеке, так как путь в его собственную комнату был отрезан. А мешок и разбитая оранжерея — камуфляж, призванный внушить мысль, будто орудовал грабитель с улицы. Однако, что произошло дальше, оставалось неясным. Был ли взломщик сейфа одновременно и убийцей? Связь между Кейном и такой личностью, как Картмел-старший, выглядела весьма сомнительной. Кейну сообщник был не нужен.

Итак, у инспектора Кроуза было уже двое подозреваемых: Кейн Хелман и Джек Картмел. Показания остальных обитателей дома не добавили ничего нового. Доктор Уэйн сказал, что потрясен случившимся и понятия не имеет, кто мог это сделать, но совершенно ясно, что это кто-то посторонний: все живущие в доме — порядочные люди, и никто из них на воровство не способен. Сообщение инспектора об убийстве отца Джека Картмела и о том, что это был за человек, ошеломило маленького доктора. Он беспомощно заморгал, поправил очки и слабым голосом сказал, что Джек очень милый мальчик и несправедливо из-за отца подозревать и его самого. Когда же инспектор заявил, что Джек отнюдь не такая невинная овечка, доктор Уэйн совсем расстроился. Алиса Рамбюр сообщила и того меньше: накануне вечером она пожаловалась дяде на бессонницу, приняла снотворное и крепко спала до самого утра.

Инспектор Кроуз не видел, как, выйдя от него, Алиса в полном изнеможении от усилий, которые ей пришлось прилагать, чтобы сохранять внешнее спокойствие, прислонилась к стене, едва не падая в обморок. Доктор Уэйн, поддерживая Алису под руку, торопливо увел ее к себе.

Вновь осматривая дом, инспектор обратил внимание на то, что одна комната между винтовой лестницей и библиотекой заперта на ключ. Это была единственная запертая комната, и он поинтересовался, что там находится. Трэверс сказал, что эта комната его умершего брата и ею давно не пользуются. Инспектор попросил открыть ее, Трэверс воспротивился, однако инспектор настаивал, и он был вынужден уступить. Сходив к себе за ключом, Трэверс открыл дверь и, пораженный, застыл на пороге: на покрытом толстым слоем пыли полу отчетливо виднелась цепочка следов к окну и обратно. Инспектор Кроуз видел, что это открытие произвело на хозяина дома впечатление гораздо более сильное, чем попытка ограбления и убийство.

Убийство Картмела-старшего ставило инспектора Кроуза в тупик. Кем бы ни был вор, смерть Картмела оставалась совершенно непонятной. Он прикидывал и так и эдак, обдумывая даже совершенно фантастические версии вроде той, что Картмел, убежав из дома Трэверса, в темноте напугал священника и тот его ударил. Однако экспертиза подтвердила предварительное заключение, что удар был нанесен человеком высокого роста и большой физической силы — щуплый священник ни в коей мере не соответствовал этим характеристикам. Кто же убийца? Инспектор Кроуз долго ломал голову, прежде чем перед ним забрезжила дикая, на первый взгляд, догадка. Лишь один человек мог связать воедино ограбление и убийство, которое, однако, в таком случае нельзя было считать настоящим убийством, а скорее случайностью. Этим человеком был сэр Трэверс. Когда он, разбуженный собакой, вышел из спальни, что-то, возможно полоска света под дверью, привлекло его внимание, и он пошел к своему кабинету. Картмелы услышали его шаги. Будь на их месте люди более смелые и решительные, они дали бы ему войти и постарались убить, Картмелы же струсили, выскочили в коридор и бросились бежать. Джек хорошо знал дом и кинулся к оранжерее, поскольку Трэверс отрезал их от винтовой лестницы. Что же сделал в такой ситуации Трэверс? В отличие от Картмелов он — человек храбрый и решительный — погнался за ними. Возможно, он заскочил в кабинет и взял из ящика стола револьвер, иначе преследование в одиночку двух преступников, которые к тому же могли иметь оружие, было бы с его стороны совсем уж безрассудным. Картмелы выбрались из дома и помчались прочь. У большого вяза возле дома священника он догнал их. Известно, что Трэверс прекрасный спортсмен, а значит, человек очень сильный. Джек Картмел вообще, не в счет, вряд ли он пытался вмешаться в драку. Впрочем, настоящей драки, судя по телу убитого, не было, Трэверс сразу ударил Картмела-старшего по голове либо рукояткой револьвера, либо попавшимся под руку камнем. Вряд ли он стремился его убить, однако, разгоряченный погоней, ударил очень сильно. Хотя при подобных обстоятельствах это не грозило ему серьезными неприятностями, он предпочел избежать огласки и договорился с насмерть перепуганным Джеком, как все скрыть; одного из них и видел священник. Оба они вернулись в замок и кто-то из них, скорее сам Трэверс, уничтожил следы в оранжерее, чтобы нельзя было определить, сколько человек там пробежало. Недаром оранжерея выглядит так странно: множество разбитых цветочных горшков и, несмотря на рассыпанную всюду землю, ни одного отпечатка обуви. А следы на улице смыл дождь. Отпечатки пальцев на сейфе, кроме отпечатков самого Трэверса, разумеется, тоже отсутствовали. Затем Трэверс, опасаясь, что, если Джека Картмела арестуют, он не выдержит и расскажет, как все было, выдумал, что якобы видел в коридоре какого-то высокого человека, которого на самом деле и в помине не было.

Когда инспектор Кроуз изложил свои соображения начальству, то в ответ услышал недвусмысленное приказание выбросить эту чушь из головы. Вскоре дело было прекращено вовсе. Кроузу удалось выяснить, что нить тянется в высокие сферы, и он сделал вывод, что Трэверс пустил в ход свои связи, чтобы замять нежелательное расследование.

Глава XI

Хотя полиция в замке больше не появлялась, обстановка оставалась напряженной. Обычно вежливый и приветливый Кейн сделался угрюмым и раздражительным, а на мистера Барнета он смотрел так, будто собирался ближайшей ночью задушить его. Доктор Уэйн походил на человека, с минуты на минуту ожидающего трагического известия, и его не очень остроумных, но добродушных шуток было совершенно не слышно. Алиса тоже держалась скованно и настороженно. Один Барнет вел себя как ни в чем не бывало, не испытывая никакой неловкости перед Кейном. Хуже всех приходилось Джеку. Хотя показания Траверса отводили от него подозрения в краже, теперь его прошлое было всем известно, и ему казалось, что все смотрят на него с осуждением и презрением. Когда он брал в руки ценную книгу, во взгляде Барнета ему читалось: «А не собрался ли ты ее стащить?» К тому же сами показания Трэверса были для Джека загадкой еще большей, чем для инспектора Кроуза; он дорого дал бы, чтобы узнать, когда в его комнате появился пудель, которого он утром обнаружил мирно спящим в углу возле окна. Сильнее всего его угнетало молчание Трэверса, который после того как сообщил Картмелу о смерти отца, ни разу прямо не обратился к нему. Джек что угодно предпочел бы этому молчанию, однако у него не хватало смелости нарушить его первым. Однажды он все-таки предпринял робкую попытку заговорить с Трэверсом, но тот ответил так сухо и холодно, что Джек смешался.

Встречаясь друг с другом в столовой, все, похоже, старались побыстрее покончить с едой и разойтись; каждый предпочел бы есть у себя, за исключением, пожалуй, Барнета. Словно соблюдая безмолвный уговор, о случившемся никто не заговаривал, только Барнет однажды вдруг ни с того ни с сего заявил, что нынешняя полиция — люди весьма деликатные и знают границы, все эти ужасы насчет обысков, когда разрезают переплеты книг, — сплошные выдумки; страшно подумать, что было бы, окажись это правдой!

Однажды вечером Бэрридж с Трэверсом расположились в кабинете. Бэрридж сказал:

— Теперь понятно, почему Джек испугался, когда у мисс Алисы якобы пропал браслет. Мы не знали о его прошлом, но сам-то он знал и поэтому испугался, что в краже заподозрят его. С точки зрения психологий заблуждение вполне объяснимое. А помните заметки, которые читал мистер Трентон? В одной из них сообщалось, что грабители проникли в дом, разбив оранжерею. Не странно ли, что в вашем доме тоже разбивают именно оранжерею? Чтобы добраться оттуда до вашего кабинета, надо пробежать через весь дом. Гораздо проще выбить какое-нибудь окно на первом этаже.

Трэверс в ответ лишь пожал плечами. Кроме странных действий преступника или преступников, в этом доме имелась еще одна неясная деталь: Кейн, находившийся в весьма прохладных отношениях с отцом, старался любым способом избавить его от банкротства.

Несмотря на печальные последствия, нашелся человек, который заявил, что доволен случившимся. Этим человеком был адвокат Трентон, а доволен он был потому, что Трэверс сдал диадему в банк.

Как-то днем к доктору Уэйну зашел священник. Он принес книги, которые брал в библиотеке две недели назад.

— Мистер Барнет упоминал о редком издании Библии начала прошлого века. Как вы думаете, удобно будет, если я возьму ее домой на несколько дней? — спросил, он доктора. — Я мог бы посмотреть и здесь, но мистер Барнет… Вы же знаете, он будет стоять за спиной и с нетерпением ждать, когда я закончу. Признаться, меня это раздражает.

— Конечно, возьмите домой, здесь вы никакого удовольствия не получите. Мистер Барнет вообще был бы рад запереть библиотеку на замок и ничего никому не давать. Когда он появился, я первое время побаивался при нем заходить туда, — смущенно улыбнувшись, сознался маленький доктор.

По дороге к библиотеке разговор между доктором Уэйном и священником зашел о таинственном незнакомце, которого Трэверс видел в коридоре.

— По правде говоря, меня удивляет утверждение Гордона, будто человек был высоким, — сказал доктор. — Помню, как-то раз я отправился в библиотеку ночью. У меня была бессонница, а под рукой ничего интересного почитать не нашлось. Я сначала прошел мимо выключателя, но потом вернулся — в этом коридоре ночью без света ничего не видно, потому что деревья подступают к самым окнам. Заметить, что кто-то есть, еще можно, но определить, высокий он или низкий…

— Наверное, сэр Трэверс оставил открытой дверь своей спальни, а там горел свет, — продолжал священник.

Доктор Уэйн с сомнением покачал головой.

В библиотеке было душновато, и Джек, пока не было Барнета, устроил сквозняк, открыв окна и дверь. Услышав слова доктора, он погрузился в тягостные размышления и вскоре ушел к себе.

На следующий день утром Барнет пришел в библиотеку, собираясь поработать над рукописями. Открыв ящик с увеличительными стеклами, он увидел аккуратно заклеенный конверт без адреса. Барнет повертел его в руках и после некоторого раздумья вскрыл. Внутри лежал сложенный вдвое лист бумаги. Посередине листа на машинке было напечатано:

«Мистер Барнет, мне известно, что вы пытались похитить «Венец королевы». Мне нужны пятьсот фунтов, а вам — мое молчание. Приходите завтра в восемь часов вечера к старой башне. Деньги возьмите с собой.»

Барнет огляделся — в библиотеке никого больше не было. Он вложил листок обратно в конверт и сунул его в карман.


В доме было две пишущие машинки: одна, новая, стояла у Кейна, а старая, но еще вполне пригодная, пылилась в кладовке на первом этаже, где валялось всякое старье. Там ее случайно обнаружил Джек, перетащил поближе к окну, почистил и в свободное время забегал туда учиться печатать; перенести машинку к себе он постеснялся. Воспользоваться этой машинкой мог любой.


В субботу в час дня Трэверс уехал в город. Вернулся он около пяти. В шесть часов он зашел в свой кабинет, выдвинул средний ящик письменного стола и обнаружил, что из него исчез револьвер.

В семь часов вечера Барнет сказал, что у него сильно разболелась голова и поэтому он не будет ужинать, а пойдет прогуляться.

— Погода портится, — заметил доктор, посмотрев в окно.

— Скоро начнется дождь, вы вымокнете и простудитесь, — к удивлению доктора добавил Кейн, сидевший вместе с ним в нижнем холле; до сих пор он с Барнетом не разговаривал.

— Вы сами, мистер Уэйн, всегда твердите, что хорошая прогулка — лучшее лекарство, — возразил Барнет. — А что до дождя, так он соберется к ночи, не раньше. — И он бодро зашагал прочь.

От дома Трэверса до старой башни, как в окрестностях называли полуразвалившееся сооружение старинной кладки, ходьбы было минут сорок. Кроме Барнета, вечером никто из дома надолго не отлучался.

В воскресенье Трэверс нашел револьвер на прежнем месте. В обойме не хватало одного патрона.

В понедельник Алиса вышла к ужину в длинном вечернем платье темно-вишневого цвета; на руке у нее был браслет с рубинами, в ушах — старинные рубиновые серьги, крупные, но сделанные со вкусом, в такой же витой оправе, как и кулон, висевший на тонкой платиновой цепочке.

— О, вы, я вижу, любите старинные драгоценности, — сказал Трэверс.

Алиса вскинула голову и посмотрела на него со странным выражением, затем медленно обвела взглядом присутствующих, задержавшись на своем дяде, и неожиданно выбежала из комнаты. Доктор Уэйн собрался было пойти за ней, но потом передумал, безнадежно махнул рукой и опустился на свое место.

— Да… ну что же, — пробормотал он, уставясь в свою тарелку. — Ничего не поделаешь. Так… да…

— Я сказал что-нибудь не так? — спросил недоумевающий Трэверс.

— Нет-нет, вы здесь ни при чем, совершенно ни при чем, — ответил доктор — Женские капризы, нервы, знаете ли… Я, пожалуй, пойду, дам ей успокоительного.

На рассвете Трэверсу сквозь сон послышался шум мотора. За завтраком доктор Уэйн и Алиса отсутствовали. Доктор, усталый и смущенный, появился после полудня.

— Моей племяннице вдруг приспичило срочно уехать. Что толку спорить со взбалмошной женщиной? Я отвез ее в город. — Доктор постарался изобразить улыбку, но это у него не получилось. — Взбрело в голову уехать, и все тут. Конечно, она поступила невежливо. Я должен за нее извиниться перед вами.

— В этом нет нужды, хотя я не привык, чтобы мой дом покидали подобным образом, — сказал Трэверс.

— Я понимаю, что получилось некрасиво, — виновато произнес маленький доктор, поправляя очки. — Пожалуйста, не сердитесь, Гордон.

Глава XII

После поспешного, напоминающего бегство отъезда Алисы по вечерам к доктору Уэйну стал, как прежде, наведываться священник. Всегда отличавшийся прямолинейностью и твердостью суждений, он оказался единственным человеком, который после неудавшегося ограбления и загадочного убийства Картмела-старшего напрямик заговорил с Трэверсом о Джеке Картмеле. Мистер Харт порицал тех, кто готов взвалить на человека нераскрытое преступление на том лишь основании, что прошлое его не безупречно, и противопоставил этому поведение самого Трэверса. Трэверс вежливо слушал его рассуждения, однако было заметно, что эта тема ему неприятна; он ответил ничего не значащей фразой и перевел разговор на другое. Все они — доктор, Кейн, Барнет, священник и Трэверс — в это время были в бильярдной. Вошел Джек и сказал, что сэра Трэверса просят к телефону.

Разговор был коротким, ему сообщили, что расследование закончено и дело закрыто. Положив трубку, Трэверс с минуту барабанил пальцами по столику, затем круто повернулся и быстрым шагом направился обратно в бильярдную, где вместе со всеми остался и Джек. Войдя туда, он бесстрастным тоном сказал:

— Мистер Картмел, я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Будьте любезны сегодня собраться, завтра мой шофер отвезет вас в город.

Эти слова прозвучали как пощечина. Стараясь ни с кем не встречаться взглядом, Джек молча вышел. Остальные вскоре направились в столовую ужинать. Доктор, пропустив вперед священника с Кейном и Барнета, задержался в дверях, поджидая шедшего последним Трэверса.

— Гордон, зачем вы с ним так?

— Это мое дело, доктор. И поверьте, я сделал далеко не худшее из того, на что имел полное право.

Джек в столовую не пришел. Доктор послал за ним лакея — Трэверс нахмурился, но промолчал. В это время ему снова позвонили, и он вышел, а остальные, еще не успев сесть за стол, разбрелись по залу. Доктор обнаружил, что стоящий возле окна в большой кадке огромный кактус, доводивший до отчаяния садовника, кажется, собрался зацвести, и подозвал Кейна, с которым ежегодно заключал пари. С присущим ему оптимизмом доктор каждый раз заявлял, что в этот год кактус обязательно зацветет, а Кейн из духа противоречия утверждал, что нет. Тем временем Барнет уселся на первый подвернувшийся стул (им оказался стул доктора, слева от места Джека) и раскрыл принесенное в кармане миниатюрное издание, однако вскоре рассматривавший висевшую на стене картину священник спросил его мнение относительно одной детали, и ему пришлось подойти. Затем священник направился к столу и взял оставленную Барнетом возле прибора Джека книжечку, но, взглянув на обложку, положил ее и присоединился к доктору с Кейном. Доктор с жаром доказывал, что появившиеся на кактусе наросты, несомненно, являются бутонами, а Кейн, скептически глядя на предмет их разногласия, говорил, что лично он в этом сильно сомневается. Барнет задержался возле картины, потом вернулся к столу и стал шарить по нему, передвигая тарелки и графины, в поисках своей книжечки, которую священник положил вместо стола на стул; наконец он нашел ее, сел на свое место и углубился в чтение. Между тем мистер Харт остудил радость доктора Уэйна, сказав, что, как ему кажется, время цветения кактуса уже миновало. Доктор с этим не согласился, и они заспорили. Оставив их, Кейн подошел к столу и начал наводить на нем порядок.

Вернулся Трэверс. Одновременно с ним вошел Джек и, стараясь ни на кого не смотреть, уселся на свое место между доктором и Кейном. За весь ужин он почти ничего не ел, и только, уступив настойчивым увещеваниям доктора Уэйна, выпил немного сладкого фруктового коктейля, который подавали специально для него — среди собравшихся он был единственным любителем таких напитков.

Вскоре после ужина священник ушел. Кейн поднялся к себе, Трэверс с доктором задержались на первом этаже, затем тоже разошлись по своим комнатам.

Джек сидел на подоконнике напротив комнат Трэверса и, когда тот показался в коридоре, сделал несколько шагов навстречу; возле его ног вертелся пудель.

— Сэр, я хотел попросить вас: возьмите себе Рика, — потупившись, сказал Джек. — Он не будет вам мешать…

— Хорошо, оставьте собаку здесь, — сухо ответил Трэверс.

Когда Джек отвернулся и направился к себе, в глазах Трэверса мелькнуло выражение жалости, однако он тотчас нахмурился и плотно сжал губы.

— Рик, иди сюда, — позвал он, взявшись за ручку двери, но пудель, вильнув хвостом в знак того, что слышал, упорно продолжал скрестись в дверь Джека, которую тот закрыл перед его носом. — Рик, Рик! — Снова позвал Трэверс.

Пудель подбежал и, встав на задние лапы, ткнулся холодным носом в протянутую ладонь, но в открытую дверь не пошел, а снова подбежал к комнате Джека. Трэверс предпринял еще одну попытку зазвать собаку к себе, но ничего не добился и ушел. Пудель сел около двери своего хозяина и начал жалобно скулить. Джек не выдержал и впустил его. Радостно взвизгнув, Рик стремительно влетел в комнату, обнюхал все углы, словно проверяя, не произошло ли что-нибудь в его отсутствие, и улегся у ног хозяина.

— Глупый ты, — грустно сказал Джек. — Шел бы куда зовут, все равно завтра меня здесь не будет.

Он долго гладил своего мохнатого друга, потом начал укладываться. Пока Джек ходил по комнате, Рик следовал за ним по пятам, а когда хозяин уселся на разобранную постель, лег рядом на полу. Джек погладил его по голове и вдруг ничком бросился на постель, уткнувшись лицом в подушку; плечи его судорожно вздрагивали.


Среди ночи Кейн проснулся от собачьего лая. Лай доносился из спальни Джека, и Кейн сердито подумал, что любой порядочный человек немедленно успокоил бы свою собаку, чтобы она не мешала людям спать. Лай продолжался. Кейн чертыхнулся сквозь зубы, зажег свет и посмотрел на часы: было три часа. Так как утром Джеку предстояло покинуть замок, Кейну не хотелось идти к нему и ссориться из-за собаки. Он снова лег, но заснуть не удавалось — лай сменился протяжным, тоскливым воем. Это было уже слишком. Кейн встал, вышел в коридор и постучал в дверь Джека. Тот не отзывался. Пудель громко лаял у самой двери, Кейн даже слышал, как тот скребет когтями дверь.

— Картмел, вы что, совсем спятили? — сказал Кейн, открыв дверь.

Ему никто не ответил. В комнате было темно. Кейн пошарил по стене в поисках выключателя. Пудель, продолжая визжать и лаять, прыгал прямо на него, путаясь под ногами. Наконец Кейн нащупал выключатель и зажег свет: Джек, скорчившись, лежал на полу вниз лицом. Кейн бросился к нему и перевернул на спину: юноша был без сознания. Секунду секретарь тупо смотрел на него, затем кинулся к доктору Уэйну.

Близоруко щурясь (в спешке он забыл надеть очки), доктор наклонился над Джеком и приподнял его голову.

— Это отравление, — сказал он, выпрямляясь. — Давайте положим его на кровать. И разбудите Гордона.

Когда в комнату вошел Трэверс, доктор Уэйн торопливо рылся в стоящей возле кровати тумбочке, поднося к самому лицу всякие тюбики и баночки.

— Краска… и это краска, — бормотал он и одну за другой отбрасывал их прочь. — Куда же он его девал? Гордон, помогите мне, а то я без очков ничего не вижу. Где-то здесь должна быть упаковка от того, что он проглотил. Пузырек или что-то другое…

— Что значит проглотил? — спросил Трэверс, переглянувшись с Кейном.

— Это яд, — пояснил доктор, махнув рукой в сторону Джека. — Мне надо знать, что именно он принял.

Кейн во все глаза уставился на доктора.

— О Господи! Я подумал, что он просто съел что-то недоброкачественное.

— Кейн, сходите за очками, а я помогу доктору здесь, — распорядился Трэверс.

Он быстро перебрал содержимое тумбочки, пересмотрел тюбики и флаконы в ванной, но ничего подозрительного не обнаружил. Вернулся Кейн с очками, и доктор, озабоченно хмурясь, вновь склонился над Джеком.

— Он в тяжелом состоянии, пульс очень слабый. Яд он принял скорее всего вечером. Если бы знать, что он выпил… Как бы не было поздно… Кажется, мистер Бэрридж говорил, что у него работает специалист по ядам? — Доктор вопросительно посмотрел на Трэверса.

— Сейчас я ему позвоню, — сказал Трэверс и быстро вышел.

Узнав, в чем дело, Бэрридж сказал, что немедленно выезжает. Вскоре его машина подкатила к подъезду. Вместе с Бэрриджем из нее вышел высокий худощавый мужчина с серьезным лицом и в сопровождении Кейна сразу поднялся наверх.

— Хорошо еще, что Уоррен был сегодня дежурным, — сказал Бэрридж, сбрасывая пальто. — Я сам разбираюсь в ядах не лучше доктора Уэйна. — Он взялся за привезенный с собой чемоданчик. — Мы напихали сюда всего, что может понадобиться.

Они поднялись наверх и вошли в комнату Джека. Кейн тоже был там.

— Столько народу мне мешает, — отрывисто бросил Уоррен, даже не глядя на них: он был занят человеком, чья жизнь сейчас зависела от него.

— Гордон, вам и Кейну лучше отсюда уйти, — сказал Бэрридж, тронув Трэверса за рукав. — Нас здесь трое врачей, и вы тут совсем ни к чему. Пусть Кейн пока побудет в коридоре на тот случай, если нам что-нибудь понадобится.

Трэверс сделал знак Кейну, и они вышли. Секретарь устроился на подоконнике напротив двери. Трэверс тоже остался в коридоре; он стоял, повернувшись к окну, и глядел куда-то в темноту; лицо его хранило замкнутое и отсутствующее выражение. Однако, когда через полчаса Бэрридж вышел в коридор, он обернулся на звук открывающейся двери так быстро, словно все время ждал этого.

— Он пока без сознания, но Уоррен ручается за его жизнь, — сказал Бэрридж. — Как это случилось?

— Его пес лаял и не давал мне спать, — ответил Кейн. — Я пошел к нему и обнаружил, что он лежит на полу, как мертвый.

— Мы с Уорреном побудем здесь до утра, а там посмотрим.

— Может быть, отправить его в больницу? — спросил Трэверс.

— Уоррен говорит, что в этом нет необходимости. Кейн, идите спать, вы нам больше не понадобитесь.

Секретарь ушел.

— Собака спасла Джеку жизнь, — заметил Бэрридж. — Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы он оставался один до утра.

— Когда он отравился?

— Вечером. Вы думаете, он сам отравился?

Трэверс удивленно взглянул на Бэрриджа.

— Разумеется. А вы считаете, что кто-то из нас подсыпал ему яд?

— Для того, чтобы травиться, нужна веская причина.

— Это моя вина, — признался Трэверс. — Вчера я выставил его вон и, должен сознаться, сделал это довольно грубо. Не следовало говорить с ним так при всех, но я хотел избежать объяснений и поэтому специально отказался от его услуг в присутствии посторонних. Здесь и мистер Харт был… Если бы я знал, к чему это приведёт! Я ведь не предполагал, что на него это так подействует!

— За что вы его выгнали? Думаете, это он пытался украсть диадему?

— К сожалению, я не думаю, а знаю. Когда в ту ночь я вышел в коридор и открыл дверь его комнаты, Джека там не было. Его кровать была даже не разобрана — он еще не ложился.

— Полиции вы сказали, будто видели его спящим.

— Я, что называется, дал ложные показания. Они сразу заподозрили в краже Картмелов и могли засадить Джека в тюрьму.

— А дальше что было?

— Обнаружив, что Джека нет, я спустился по винтовой лестнице, чтобы проверить, заперта ли дверь. Засов был задвинут.

— Гордон, зачем вы туда пошли? Вы его в чем-то подозревали?

— Нет, я тогда совсем другое подумал. Его отец давно здесь крутился, один раз он избил Джека, когда тот в воскресенье возвращался из города. Джек это скрывал, сказал, что сам упал и расшибся. После этого он был какой-то запуганный. Отец держал его в страхе, и я подумал, что он принудил его встретиться с ним. Убедившись, что дверь закрыта и, следовательно, Джек в доме, я спокойно вернулся к себе и лег спать. Подумал, что он, вероятно, в библиотеке, ведь он любил читать и однажды я застал его там за полночь. Джек боялся отца и уступил его требованиям. Совершенно очевидно, что он впустил отца через ту дверь, которую запирали только на засов, после чего засов снова задвинул. Пока я ходил, они убежали из моего кабинета, так как услышали мои шаги и испугались, что я зайду туда. Воспользоваться винтовой лестницей они из-за меня не могли, а другие двери были заперты на ключ, поэтому они убежали через оранжерею. Впрочем, Джек остался, удрал только его отец. Или они выбежали оба, а потом, убедившись, что все тихо, Джек вернулся.

— А убийство?

— Мне кажется, дело было так: под вязом Картмела-старшего ждал сообщник. Картмел явился с пустыми руками, сообщник заподозрил, что тот утаил добычу и обманывает его. Началась драка, закончившаяся убийством. Я специально сказал Джеку о смерти отца до того, как инспектор стал его допрашивать, иначе он от неожиданности мог бы выдать себя, он и так был на пределе. Удрать он не решился, так как его бегство сразу вызвало бы подозрение. Возможно, он надеялся, что я не стану обращаться в полицию, раз диадема осталась на месте. Когда в доме появились полицейские, он стал сам не свой. Я-то видел, что он был таким еще до того, как узнал от меня о смерти отца, а инспектор, к счастью, добрался до него уже после этого, и его состояние можно было целиком приписать потрясению от известия об убийстве.

— Но Джек должен был догадываться, что вам все известно. Ведь он знал, что вы побывали в его комнате.

— Не обязательно. Он мог думать, что я впустил к нему собаку после того, как он вернулся к себе и лег. Я же не сказал, в котором часу это было. А насчет высокого человека он, вероятно, считал, что либо мне померещилось, либо там действительно кто-то прошел, но не хочет в этом сознаваться. Хотя не знаю… Может быть, он догадался, что я его покрываю. Иногда он так странно смотрел на меня… А вчера, когда я его выгнал, он, конечно, все понял.

— Почему вы выгнали его именно вчера?

— Мне позвонили и сказали, что дело прекращено. Тюрьма Джеку, таким образом, больше не грозила, и я его выставил. Все-таки он пытался меня обокрасть.

— Во всем этом есть одно «но», — задумчиво сказал Бэрридж. — По-моему, Джек не способен у вас украсть.

— Но вы же слышали, что говорил про него инспектор Кроуз!

— Я не утверждаю, что он вообще не способен на кражу, я сказал: у вас. У вас, Гордон, как мне кажется, он ничего не возьмет.

Вопреки логичности приведенных Трэверсом доводов, Бэрридж сомневался, что Джек хотел украсть диадему; точно так же он сомневался в том, что Джек пытался покончить с собой.

Трэверс, доктор Уэйн и Кейн делали вид, будто считают, что у Джека было обычное пищевое отравление.


На третий день после отравления Трэверс приехал из города довольно поздно. Он хотел заглянуть к Джеку, но дверь оказалась запертой. Трэверс подумал, что Джек, наверное, уже спит, и не стал стучать, но запертая изнутри дверь встревожила его. У него были ключи от всех помещений; взяв связку, он выбрал один, как ему казалось, от комнаты Джека, однако ключ не подошел. Стараясь не шуметь, Трэверс вставил в замок другой, повернул — замок тихонько щелкнул. Из глубины комнаты раздался такой звук, будто кто-то не то вскрикнул, не то всхлипнул, и снова стало тихо. Шторы в комнате были задернуты, и Трэверс ничего не видел. Он тихонько окликнул Джека. Не получив ответа, Трэверс всерьез забеспокоился и зажег свет: Джек сидел на постели и смотрел на дверь глазами, полными дикого страха. Увидев Трэверса, он перевел дух и, бледный, с каплями холодного пота на лбу, в изнеможении откинулся на подушки.

— Вам плохо? Почему вы не отзываетесь?

— Я не слышал. Извините.

На самом деле он слышал, но не узнал голоса Трэверса, и щелчок открываемого замка привел его в ужас.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Трэверс, присаживаясь рядом с ним.

— Хорошо, — ответил Джек, однако его болезненный вид явно противоречил этому утверждению.

— Рик без вас скучает и даже не хочет гулять. А мистер Барнет сказал, что он уже отвык лазить по полкам и хорошо бы вы поправились побыстрее.

Джек бросил на Трэверса быстрый взгляд, стараясь определить, что означает эта фраза. Трэверс держался так, словно того вечера, когда он объявил, что больше не нуждается в его услугах, не было вовсе. Он рассказал о новом фильме, сообщил, что видел в витрине магазина рекламу новых красок и что на улице сейчас холодно и сыро, а перед самыми воротами дорогу ему перебежал заяц. Джек внимательно слушал все эти пустяки, искоса посматривая на Трэверса, так, чтобы не встретиться с ним взглядом. Потом Трэверс сказал: «Спокойной ночи» и пошел к двери, но, уже стоя на пороге, обернулся:

— Джек, зачем вы запираетесь?

— Если открыть окно, получается сквозняк и дверь иногда хлопает.

Трэверс с сомнением посмотрел на массивную дверь.

— Сэр, а ключ есть только у вас? — будто невзначай спросил Джек.

— Да.

После ухода Трэверса Джек, пользуясь тем, что изнутри замок открывался и закрывался без ключа, запер дверь снова: он боялся вовсе не сквозняка. Лекарства, которые приносил доктор Уэйн, он выбрасывал.

На следующий день вместе с Бэрриджем приехал мистер Уоррен и оставил Джеку новый препарат. Джек поступил с ним еще более странно: он спрятал порошки в переплет толстого фолианта о географических открытиях прошлого века и потом по мере надобности извлекал их оттуда.

Пока Джек лежал в постели, Кейн занимался какой-то лихорадочной деятельностью, проявлявшейся в частых телефонных звонках и поездках в город; вид у него по-прежнему был мрачный и даже озлобленный. Когда Трэверс сделал ему пустяковое замечание, Кейн ответил так грубо, что присутствовавший при этом доктор Уэйн воззрился на него с крайним изумлением. Извиниться Кейн и не подумал, а выходя, с размаху хлопнул дверью. В тот же день он без объяснения причины заявил Трэверсу, что отказывается от места.

— По условиям контракта вы обязаны предупредить меня за месяц, — сказал Трэверс.

— Вы настаиваете на выполнении этого условия?

— Да.

Кейн, казалось, был готов послать его ко всем чертям, однако сдержался и промолчал.


Первый раз выйдя на улицу, Джек добрался до павильона в парке возле дома и, поеживаясь — его знобило, — уселся на скамейку. Вскоре туда зашел Трэверс.

— Здесь становится довольно мерзко, — сказал он после очередного порыва холодного, пронизывающего ветра. — Осенью Англия малопривлекательна. В Доломитовых Альпах скоро начнется лыжный сезон. Джек, вы умеете кататься на лыжах?

— Нет, — безучастно ответил Джек.

— Ничего, научитесь. Мистер Уоррен считает, что вам надо отдохнуть. Хотите поехать со мной? Вам там понравится.

Уехать, все равно куда — для Джека это было единственным выходом из захлопнувшейся ловушки. Но ехать вместе с Трэверсом…

— Вы теперь все время будете думать, что я… — Покраснев, он оборвал фразу, но Трэверс понял.

— Нет, — мягко сказал он, — не буду.

Трэверс полагал, что Кейн будет против этой поездки, однако тот согласился, и в Доломитовые Альпы они отправились втроем.

Глава XIII

По-настоящему лыжный сезон еще не начался, и отель в горах был наполовину пуст. Кроме Трэверса и его спутников здесь проживали пожилая супружеская пара из Англии, швед лет тридцати пяти, красивая молодая итальянка и двое приехавших вместе французов. Итальянка оказалась прекрасной лыжницей и пропадала в горах целыми днями. Французы были не прочь сопровождать ее, но ей больше приглянулся белокурый швед, с которым она уезжала сразу после завтрака. Французы, Луи Гюэ и Люсьен Демарль, тоже вставали рано. Позже всех поднималась супружеская чета — Элизабет и Джон Нокс. Спешить им было некуда, так как катались они плохо и часами топтались на площадке возле отеля. Обнаружив, что Джек стоит на лыжах еще хуже, они обрадовались, что теперь занимают уже не последнее место, и взяли над ним шефство. Им нравилось учить его, и мистер Нокс ничуть не смущался, если, показывая Джеку какой-нибудь прием, грузно падал в снег. Зачем эта пара приехала в горы, было совершенно непонятно, но супруги выглядели вполне довольными.

Несмотря на совместные лыжные прогулки, в поведении Кейна временами проскальзывала затаенная враждебность по отношению к Трэверсу. Иногда секретарь держался настолько вызывающе, что только безупречная выдержка сэра Гордона мешала разразиться скандалу.

Кроме супружеской пары и Джека, остальные обычно катались на лыжах и после обеда, Джек же, одевшись потеплее, устраивался на открытой плоской площадке наверху отеля и рисовал. Но пальцы быстро мерзли; тогда он надевал перчатки и просто любовался горами, а потом возвращался в номер и рисовал там или читал. Трэверс попытался дать ему несколько теоретических уроков катания на лыжах, но без особого успеха. Когда он обратился к практическим занятиям, то за час довел юношу до полнейшего изнеможения. Джек заявил, что незачем напрасно тратить на него время, ему вполне хватит площадки возле отеля, и с облегчением перевел дух, когда Трэверс оставил его в покое. Он тотчас вернулся в отель и рухнул в первое попавшееся кресло.

— Что, устали? — спросил хозяин отеля Эмилио Маненте, видевший через окно мучения Джека. Он владел отелем двенадцать лет и сносно говорил на английском, немецком и французском. Джек кивнул. — Синьор Трэверс взялся за вас слишком круто. Сам-то он прекрасный лыжник, приятно смотреть, как он ездит, одни повороты чего стоят.

— Повороты — это ужас, — сказал Джек.

Синьор Маненте рассмеялся. Отдышавшись, Джек поднялся на второй этаж в свой номер. Приняв ванну, он решил полчасика полежать и крепко заснул, хотя было еще утро. Так его и застал Трэверс.

— Джек, проснитесь, — он легко прикоснулся к его плечу, но Джек, что-то невнятно пробормотав сквозь сон, только глубже залез под одеяло. Однако Трэверс продолжал тормошить его, и Джек проснулся. — Довольно спать, пора обедать. Синьор Маненте говорит, что я вас совсем замучил. Надо было сказать, что вы устали.

— Я не устал, — соврал Джек. — Так, самую малость. — Он сел, потирая слипающиеся глаза.

— Можно? — спросил Трэверс, протягивая руку к лежавшей на журнальном столике папке с рисунками.

Джек ответил: «Пожалуйста» — и стал одеваться.

— Подарите синьору Маненте этот рисунок, он будет в восторге, — сказал Трэверс, разглядывая портрет хозяина отеля, которого Джек изобразил за стойкой бара. Он взял следующий лист и рассмеялся. — А это что такое? — Там тоже был нарисован Маненте, но в ковбойской шляпе и размахивающий лассо, сидя верхом на скачущей лошади.

— Забавно. Синьор Маненте — ковбой. У вас богатое воображение, Джек!

В папке было и несколько горных пейзажей, но они получились неважно, зато портреты обладали несомненным сходством и поразили Трэверса выразительностью. Джек изобразил всех постояльцев отеля, а итальянке пририсовал пышную прическу из локонов, хотя в действительности она была коротко подстрижена. Следующий рисунок Трэверс задержал в руках. Мягкая шляпа с широкими полями, низко надвинутая на лоб, плотно сжатые губы и прищуренные глаза, ниже — рука с револьвером. Кейн. Сходства здесь, как показалось Трэверсу, было меньше, чем в остальных портретах, так как лицу с чертами Кейна было придано жесткое выражение, совсем ему не свойственное.

— Почему вы нарисовали его таким? И с пистолетом? — спросил Трэверс.

— Так получилось, — неопределенно ответил Джек.

Он мог объяснить, почему изобразил итальянку с другой прической (так она казалась ему красивее), но что касается Кейна… Он придал лицу секретаря выражение холодной жестокости, словно примеряя на него маску — или наоборот, срывая ее? — чтобы посмотреть, насколько, она тому подходит.

Вечером Кейну позвонили. Он как раз вошел в холл, и Маненте замахал ему рукой, держа в другой телефонную трубку. У Трэверса заело крепление, и он возился с лыжами снаружи возле входа. Холл был пуст, а Маненте, когда Кейн взял трубку, ушел в кладовку у заднего выхода. Через минуту вошел справившийся с креплением Трэверс и, поставив лыжи у стены, подошел к стойке бара. Стойка была длинной, Трэверс и Кейн находились в противоположных концах, и Трэверсу вряд ли было слышно, что тот говорит, однако Кейн, оглянувшись через плечо, положил трубку возле аппарата.

— Синьор Маненте! — Услышав, что его зовут, Маненте вышел из кладовки. — Переключите аппарат на мой номер. — И Кейн быстро взбежал по лестнице на второй этаж.

Весь вечер он пробыл у себя и попросил подать ужин в номер.


Утром следующего дня Трэверс за завтраком сухо осведомился у Кейна, какой склон, западный или восточный, он предпочитает выбрать сегодня для прогулки. Кейн ответил, что западный, и Трэверс сказал, что в таком случае у них разные маршруты.

Хотя Кейн с Трэверсом катались порознь, к отелю они подъехали одновременно.

— Вам звонили, — сообщил Трэверсу хозяин отеля. — И вам тоже, синьор Хелман.

— Кто мне звонил, не знаете? — спросил Трэверс.

— Сейчас, я записал. — Маненте подошел к стойке и полистал блокнот. — Вам звонил адвокат Трентон и просил передать, что будет звонить снова, сегодня, а в какое время, я, к сожалению, не расслышал?

— А мне? — спросил Кейн, когда Трэверс отошел.

— Вам звонил мужчина, но ничего не передавал.

В три часа хозяина отеля по телефону предупредили, что на западном склоне ожидается лавина. Он сообщил об этом всем постояльцам, постучав даже в номер супружеской пары, хотя предполагать, что Элизабет и Джон Нокс отъедут от отеля дальше чем на полмили, было нелепо. Когда Маненте заглянул в номер Джека, тот спал — горный воздух с непривычки вызывал сонливость, впрочем, предупреждать его было так же излишне, как и Ноксов. Большинство трасс проходило как раз по западному склону, поэтому после обеда все остались в отеле. В четыре часа Трэверсу позвонили. Слышно было плохо, приходилось то и дело переспрашивать. Звонил адвокат Трентон.

— Да, я слушаю… Полиция? Зачем?.. Постарайтесь выяснить точно… Да, если сумеете. Обратитесь от моего имени к сэру Эссексу… Нет, мне значительно труднее, потом я объясню, почему… Да, мистер Трентон, вы поняли совершенно верно… Нет, я не смеюсь над вами. Мне вряд ли удастся узнать, хотя я постараюсь… Хорошо, но…

Разговор оборвался, кроме шума и треска было ничего не слышно, но Трэверс, по существу, уже закончил разговор. После этого звонка он покинул компанию французов и итальянки, с которыми перед этим смеялся над рассказом Гюэ о том, как в прошлом году у него на вершине горы укатилась вниз одна лыжа, и уселся у края стойки. Коротко бросив Маненте: «Коньяк», он стал вертеть рюмку, сосредоточенно думая о чем-то, судя по его нахмуренным бровям, малоприятном.

— Вы не видели, мистер Хелман уезжал после обеда? — наконец спросил он у хозяина отеля.

— Нет, синьор. Он у себя в номере.

Трэверс оставил пустую рюмку и поднялся. В этот момент на лестнице появился Кейн и, быстро сбежав вниз, сердито обратился к Маненте:

— Что у вас с телефоном? Мне срочно надо позвонить.

— Телефон не работает.

Кейн чертыхнулся и поднялся к себе, а через десять минут появился одетый в лыжные костюм и ботинки.

— На западный склон нельзя ехать, ожидается лавина, — на всякий случай сказал Маненте, хотя уже предупреждал его раньше.

Кейн кивнул и, подойдя к лыжам, небрежно бросил, махнув рукой в сторону восточного склона:

— Покатаюсь немного там.

Он уехал в половине пятого. Ровно через час раздался грохот лавины, промчавшейся по западному склону горы.

— Что это так грохочет? — спросил спустившийся в холл Джек. — Обвал?

— Прошла лавина, — пояснил ему хозяин отеля. — Я всех предупредил, вы в это время спали, и я не стал вас будить. Вы все равно не катаетесь на западном склоне, — добавил он, пряча под усами усмешку.

Джек оглядел холл, где собрались все постояльцы, и нерешительно сказал:

— Я видел, как мистер Хелман ехал по западному склону.

Грохот лавины еще стоял в ушах, и при словах Джека все невольно вздрогнули.

— Он сказал, что поедет по восточному, — возразил Маненте. — Мы все слышали. Вы ошиблись.

— Это был он, я узнал его по синему костюму, — стоял на своем Джек. — Он поднимался вверх по западному склону.

На миг в холле воцарилось молчание, нарушенное возгласом Маненте:

— Но он же знал про лавину! Он что, сумасшедший?

— Телефон, — сказал Трэверс. — Наверно, он поехал в верхний отель, чтобы позвонить.

Определяя путь Кейна, Трэверс внимательно разглядывал усеянный короткими пиками западный склон, над которым еще стояло снежное облако. Кейн, безусловно, торопился. Трэверс прикинул, куда бы добрался за час по этому маршруту он сам. Выводы были неутешительны: лавина должна была захватить Кейна. Из-за поломки телефона рассчитывать на помощь из верхнего отеля не приходилось. Оба француза и швед сразу начали одеваться. Маненте достал из кладовки веревки и фонари и, поручив горничной вызвать из города спасателей, когда восстановится связь, присоединился к ним. Дело шло к вечеру, а надежды на успех поисков в темноте было мало. Лавина засыпала накатанную лыжню, и идти было трудно. Достигнув конца зоны, по которой пронеслась лавина, группа разделилась: швед отправился в верхний отель за помощью, остальные спустились ниже и пошли назад параллельно прежнему пути, В свете заходящего солнца скалы отбрасывали длинные тени, и даже в бинокль не всегда удавалось разобрать, камень ли это или лежащий неподвижно человек.

— Посмотрите, — сказал Трэверс и передал бинокль Маненте. — Левее тех камней. Видите? По-моему, это сломанная лыжная палка.

— Да, верно. — Маненте хмуро потер перчаткой усы. — Там дальше вертикальный обрыв…

Палка лежала футах в десяти от обрыва — очевидно, Кейн увидел его и прилагал отчаянные усилия, пытаясь остановиться. Трэверс снял лыжи и осторожно подошел к краю. Перед ним зиял провал. Одна сторона его та, где они стояли, была вертикальная, а другая имела причудливую форму: сначала она уходила вглубь, образуя вверху острый угол с вершиной скалы, так что провал книзу расширялся; на высоте двадцати футов находилась длинная, довольно ровная горизонтальная площадка, от которой стена отвесно шла вниз. Трэверс лег на край и посмотрел на дно, а потом на площадку. Темный предмет, присыпанный сверху снегом, привлек там его внимание. Трэверс перебрался правее, потом левее, чтобы лучше рассмотреть его: солнце садилось, и площадка была покрыта густой тенью нависающей скалы.

— Похоже, это он, — сказал Трэверс. — Но как его оттуда достать?

Если бы Кейн был в сознании, ему можно было бы просто бросить веревку, привязав к ней камень, но сейчас кому-то следовало спуститься на площадку.

— Надо перебраться на ту сторону, а оттуда слезать по веревке, — предложил Гюэ.

— Не получится, — возразил Маненте. — Видите, как идет стена, — веревка пройдет мимо края площадки.

На всякий случай они громко покричали в слабой надежде, что Кейн очнется, но он не шевельнулся. Быстро темнело, а чтобы дойти до конца трещины и вернуться на это место по другой стороне скалы, нужно полтора часа.

— Он стоял на лыжах, когда сорвался с края, — сказал Демарль. — Иначе он рухнул бы вниз, а так съехал отсюда как с трамплина и упал туда или врезался в стену — смотря с какой скоростью ехал. Лежит он у самой стены.

Трэверс снова стал рассматривать площадку, потом без лыж поднялся немного наверх, постоял, внимательно глядя под ноги, затем спустился к остальным и сказал:

— Я вижу только один способ оказаться на площадке: прыгнуть отсюда на лыжах. — Французы переглянулись.

— Думаете, два трупа лучше одного? — сердито сказал Маненте, теребя усы. — Вы разобьетесь.

— Я умею прыгать с трамплина, — возразил Трэверс. — Единственная трудность заключается в том, чтобы точно рассчитать прыжок.

— Вы расшибетесь о стену или свалитесь на дно. Площадка слишком узкая.

— Зато она длинная. Я поеду наискось, тогда мне хватит места, чтобы затормозить. А вы бросите мне веревку.

Встав на лыжи, Трэверс тщательно проверил крепления и поднялся вверх по склону. Минуты две он стоял на месте, а потом сильно оттолкнулся палками и понесся по обрыву. Когда он перелетел через край, Маненте охнул и рванул свои усы.

— Все в порядке, синьоры! — закричал он, увидев Трэверса благополучно затормозившим на площадке. — Все в порядке! Давайте подходящий камень, будем бросать веревку. Скоро совсем стемнеет.

Между тем Трэверс опустился на колени возле Кейна и, сунув руку ему под куртку, уловил слабое биение сердца. Ощупав тело, он не обнаружил переломов: кровь была только на воротнике, возле маленькой ранки на шее.

До отеля они добрались без происшествий. Раздев Кейна, который все еще не пришел в сознание, Маненте, как человек достаточно опытный по части переломов и вывихов, установил, что ни того ни другого у Кейна нет. Сознание он, очевидно, потерял от удара при падении и, если бы пролежал на снегу до утра, то неминуемо замерз бы. Когда Маненте стал растирать его спиртом, Кейн очнулся.

— Ну, синьор Хелман, вы в рубашке родились, — заявил ему Маненте. — Вам дважды необыкновенно повезло: первый раз, когда вы удачно упали на площадку, а не свалились на дно, а второй раз, когда синьор Трэверс прыгнул за вами.

И Маненте красочно, как истинный итальянец, не жалея слов, описал спасательную операцию. Его рассказ сильно взволновал Кейна, но по причине, имеющей мало общего с красноречием Маненте. Когда тот кончил его растирать и накормил горячим ужином, Кейн попросил передать Трэверсу, что просит его прийти.

Глава XIV

Когда Трэверс вошел, Кейн, сдерживая волнение, официальным тоном сказал:

— Сэр Трэверс, из-за меня вы рисковали жизнью. Я не понимаю, зачем вы это сделали, потому что вы, конечно, считаете, что это я пытался обокрасть вас.

— Почему вы решили, что я подозреваю вас? — изумился Трэверс.

— Но это же очевидно! — воскликнул Кейн. — Ночью вы видели высокого человека. Среди присутствовавших при разговоре о диадеме высоких людей было четверо: я, адвокат, Барнет и дворецкий. Подозревать адвоката бессмысленно, он давно уговаривал вас отправить диадему в банк. Уилсон тоже мало подходит на роль грабителя, у него для этого и ума, и решительности маловато. Остаются я и Барнет. Я признавался, что мне срочно нужны деньги, и еще этот телефонный разговор. Конечно, из двух подозреваемых вы выбрали меня!

— Вас я никогда не подозревал, — сказал Трэверс. — Я знаю, кто пытался взломать сейф.

— Знаете?! Так вам известно, что украсть диадему хотел Барнет?

Кейн и Трэверс уставились друг на друга с одинаковым удивлением.

— Барнет? Он-то здесь при чем? А, понимаю! Вы решили, что раз сами непричастны к краже, то значит, преступник — мистер Барнет. Кейн, вы заблуждаетесь. Дело в том, что я вообще не видел высокого человека. Украсть диадему пытался Джек. Вместе со своим отцом.

И Трэверс повторил то, о чем раньше рассказал Бэрриджу.

— Тогда я не понимаю… — На бледном лице Кейна отразилось недоумение. — Решив, что вор — Барнет, я попытался получить доказательства этого и напечатал на машинке записку, которую затем подбросил ему. Я написал, что мне все известно, и потребовал пятьсот фунтов за молчание. Встреча была назначена на восемь вечера у старой башни.

Представив, с каким видом Барнет читал это послание, Трэверс рассмеялся.

— Вы зря смеетесь, сэр, — взволнованно произнес Кейн. — Зря, потому что он пошел на назначенную встречу.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что невиновный человек, получив подобное письмо, повел бы себя иначе — показал бы его другим с возмущением или со смехом. Такой, как Барнет, скорее с возмущением. Или он просто разорвал бы его и выбросил, потому что принял бы это за розыгрыш. Теперь представьте, что письмо получает преступник. Разумеется, он молчит о нем и идет на встречу, поскольку боится разоблачения.

— По-моему, все это чушь. Как он мог взламывать сейф, когда его пытались открыть Картмелы?

— Но вы же этого не видели! Вы заметили только, что Джека нет в его комнате. Он мог выйти по причине, не имеющей никакого отношения к краже.

— Но он лгал, утверждая, будто всю ночь спал!

— Ну и что? Когда появилась полиция, он испугался, что всплывет прошлое и его заподозрят в первую очередь, и со страху стал отпираться от всего подряд, даже от того, что ночью выходил из своей комнаты.

— Кейн, вы совершенно сбили меня с толку! А как же тогда убийство Картмела-старшего?

— Не знаю, но ведь вы тоже не в состоянии объяснить это. Версия о третьем соучастнике бездоказательна, с таким же успехом его мог убить и Барнет.

— Зачем?

— Возможно, тот что-то заметил, и Барнет убрал опасного свидетеля. Или другой вариант. Мне начинает казаться, что труп Картмела и разбитая оранжерея — звенья одной цепи, с помощью которой преступник хотел создать видимость того, что ограбление совершил посторонний. По-моему, дело было так. Барнет давно задумал украсть диадему и ждал подходящего момента. Возле замка он случайно встречает Картмела-старшего и узнает, что тот отец Джека. Такая сомнительная личность, да еще его сын живет в доме — это же настоящая находка! Под каким-то предлогом Барнет поздно вечером заманивает его к большому вязу и убивает. Потом бьет стекла в оранжерее, после чего пытается открыть сейф, но здесь его постигает неудача. Он книжный маньяк и вполне вероятно, что деньги были ему нужны на книги. Накупить редкостей или что-нибудь в этом роде…

— Какого числа вы подбросили ему свое послание?

— Одиннадцатого, в пятницу, а встречу назначил на двенадцатое.

— В субботу, двенадцатого, у меня из стола пропал револьвер.

У Кейна буквально перехватило дыхание, лицо раскраснелось, глаза блестели то ли от возбуждения, то ли от высокой температуры.

— Барнет взял ваш револьвер, чтобы убить автора письма! — воскликнул он. — А я еще подумал, не спрятаться ли возле старой башни! Он бы меня там прикончил, если бы заметил.

Трэверс скептически хмыкнул, но потом задумчиво сказал:

— Между прочим, в воскресенье я обнаружил револьвер на месте, но в обойме не хватало одного патрона.

Теперь лицо Кейна стало белым, с пятнами лихорадочного румянца на щеках. Трэверс потрогал его лоб.

— Вы по-настоящему заболели. Вам надо уснуть.

— Неужели вы думаете, что я способен сейчас спать? Вам, сэр, трудно меня понять. Вы никогда не испытывали такого чувства, а для меня время после ограбления превратилось в сплошной кошмар. Я постоянно ждал, что кто-нибудь открыто назовет меня вором.

— Поэтому вы и собрались уйти?

— Да, я больше не мог жить в такой обстановке. И еще я боялся оставаться в одном доме с Барнетом, чувствуя, что способен убить его. Когда я думал о том, что он же и передал мой телефонный разговор, меня просто трясло от бешенства. Однако, в кого же он стрелял? Увидел кого-то возле старой башни и пристрелил, приняв за автора письма?

— Глупости, никого же не убили.

— Вы в этом уверены? — зловеще спросил Кейн. — Он мог спрятать труп.

— Кейн, опомнитесь? Какой труп? В наших краях никто не пропадал, иначе мы услышали бы об этом.

Кейн пожал плечами.

— Есть люди, которых не будут искать. К примеру, тот же Картмел. Если бы его тело хорошенько спрятали, о нем никто и не вспомнил бы.

— Слишком много случайных совпадений, — возразил Трэверс. — Получается, что никому не известный человек оказался возле башни именно в то время, на которое вы назначили свидание. У меня такое ощущение, будто вы сами бредите и меня за собой увлекаете. До разговора с вами я был твердо убежден, что похитить диадему пытался Джек.

— Спросите его об этом прямо. Мне кажется, он что-то знает и кого-то боится. Если тогда ночью он видел Барнета и тот запугал его и заставил молчать, то и яд он выпил не по своей воле. Мистер Барнет пытался отравить опасного свидетеля.

— Одно из двух, — сказал Трэверс, подводя итог. — Или диадему пытался украсть Джек, а затем сам сделал попытку отравиться, или за диадемой охотился Барнет, и тогда Джеку яд подсыпали.

— Я помню ужин, после которого ему стало плохо. Вас позвали к телефону, и мы разбрелись по столовой. Доктор Уэйн показывал мне кактус, а Барнет сидел за столом. Знаете, он сидел не на своем месте, а на месте доктора, рядом со стулом Джека! И он зачем-то передвинул все на столе, в том числе и графин с фруктовым коктейлем, который пьет один Джек. Я это точно помню! Графин оказался возле моего прибора, и я потом поставил его на место.


Щадя Джека, Трэверс избегал упоминать при нем недавние события, но теперь его признание стало единственным, что могло внести ясность в окончательно запутавшуюся ситуацию. Трэверс направился в его номер. Джек при свете торшера что-то рисовал, с ногами забравшись в кресло.

— Обстоятельства вынуждают меня задать вам один вопрос, — мягким тоном начал Трэверс. — Я полагаюсь на вашу совесть. Хочу предупредить, что если вы солжете, то подозрение падет на невиновного человека. Скажите мне правду! Какой бы она ни была, я не стану упрекать вас.

Джек встал и беспомощно спросил:

— Что вы от меня хотите?

— Взять из сейфа диадему пытались вы?

Юноша низко опустил голову и после паузы ответил.

— Ваш сейф взламывал я.

Когда Трэверс сообщил Кейну, что Джек признался в краже, тот озадаченно спросил:

— Зачем же тогда мистер Барнет пошел на свидание? Да еще прихватил ваш револьвер?

— Люди такого типа способны на неожиданные поступки. И вы, и я плохо представляем, что он за человек. Он всю жизнь копается в книгах, а в реальной жизни смыслит, по-моему, крайне мало. Наверно, ему пришла в голову какая-то идея, и он решил воплотить ее.

— С помощью револьвера?

— Почему бы и нет? Впрочем, я выясню.

На следующий день все обитатели отеля спали долго, так как накануне все легли очень поздно. Последним проснулся Кейн. Чувствовал он себя совершенно разбитым, все тело ныло, вдобавок он простудился. После завтрака им занялся приехавший из города врач, а затем зашел Трэверс узнать о его здоровье. После нескольких общих фраз Кейн сказал:

— Сэр, я должен извиниться перед вами. Я вел себя совершенно недопустимо и очень сожалею об этом.

— Вы передумали уходить?

— Я был бы рад остаться, но вряд ли смогу… Обстоятельства личного характера…

— В настоящий момент я знаю о ваших личных обстоятельствах больше, чем вы сам, — сказал Трэверс.

— Кейн, не выдумывайте больше историй об умирающих тетушках, будьте со мной откровенны: каким образом вы достали деньги? Уилсон позвонил мистеру Трентону и сообщил, что за вами приходила полиция.

— Уже? — непроизвольно вырвалось у Кейна.

— Значит, вы этого ожидали? И потому отправились звонить в верхний отель? Я так и думал. Что вы натворили?

— Я ввязался в одну финансовую аферу. Деньги я достал, но потом все рухнуло.

— Чем вам это грозит?

— Не знаю… Эта операция была незаконной.

И Кейн рассказал суть дела. Выслушав его, Трэверс сказал:

— Если заплатить, все это еще можно замять.

— У меня нет денег, я все отдал отцу.

— Деньги я вам дам.

— Я не хочу, чтобы вы за меня платили, — упрямо сказал Кейн.

— А я не хочу, чтобы вас посадили, и на сей раз вы поступите по-моему, — отрезал Трэверс. — Если б я знал, во что вы впутаетесь из-за тех четырех тысяч, я бы сам вам их дал. Кстати, вы у меня их так и не попросили. Если говорить откровенно, ваш отец мне безразличен, однако теперь речь идет уже не о нем, а о вас. Связь восстановлена, и вы сегодня же переговорите с Трентоном. Ехать вы сейчас не в состоянии, вам надо отлежаться. Это и к лучшему, возможно, ему удастся уладить это дело до нашего возвращения. — Трэверс поднялся и уже стоя спросил: — Кейн, я давно хотел у вас узнать: чего ради вы так рисковали, стремясь спасти своего отца от банкротства? Ведь как-то вы обмолвились, что отношения у вас более чем прохладные.

— Сэр Холдернесс никогда не позволил бы своей дочери выйти замуж за сына банкрота, — застенчиво ответил Кейн. Трэверс улыбнулся.

— Вот оно что! Мне следовало самому догадаться, я же знаю Холдернесса.


Возвращение в Англию отодвинулось на более долгий срок, чем предполагалось: у Кейна поднялась температура, и он две недели пролежал в постели и еще неделю провел в своем номере, не выходя на улицу. Эти дни Трэверс катался сначала один, а затем вместе с красавицей-итальянкой, которая однажды утром предложила составить ему компанию. В свободное время он вовсю гонял на лыжах Джека. Тот вначале старался под любым предлогом улизнуть, но потом вошел во вкус и даже стал кататься по пологому склону позади отеля. Супружеская пара вновь заняла последнее место, и Нокс торжественно сказал:

— Молодой человек, вы делаете успехи. Если так пойдет и дальше, скоро вы будете кататься столь же хорошо, как и я в ваши годы.

Трэверс счел этот комплимент весьма сомнительным, но Джек был польщен.

При нем Трэверс больше ни словом не упоминал о связанных с диадемой событиях и предупредил о том же Кейна. Самого Джека его тайна волновала очень сильно, и порой он даже жалел о своем признании: мысль о том, что об этом узнает кто-то еще кроме Трэверса, повергала его в отчаяние.

Глава XV

Как только Трэверс со своими спутниками вернулся в Англию, к нему приехал адвокат Трентон. Начало разговора между ним, Кейном и Трэверсом протекало весьма бурно. Дело секретаря сэра Гордона изрядно потрепало Трентону нервы, и он отвел душу, ругая его и клянясь впредь ни за что не браться за подобные поручения. Когда Трэверс попытался вмешаться, адвокат заявил, что, вместо того чтобы защищать Кейна, он лучше бы подумал о себе.

— Мной вы тоже недовольны? — иронически осведомился Трэверс. — Я ведь сдал диадему в банк. Что еще я, по-вашему, должен сделать?

Адвокат негодующе воззрился на него, дав временную передышку предыдущей жертве, и тоном судьи, изобличающего преступника, изрек:

— Завещание. Где ваше завещание, сэр?

Трэверс призывно посмотрел на Кейна, но тот еще не оправился от доставшегося на его долю, поэтому Трэверс безнадежно вздохнул и приготовился самостоятельно отражать атаку. Трентон был прекрасным адвокатом, но когда клиенты пренебрегали его советами и вели себя, с его точки зрения, недопустимо, это приводило его в ярость.

Наконец он выпустил пары и деловито сообщил об итогах: благодаря его усилиям и деньгам Трэверса Кейну уже не грозили никакие неприятности.

Разбирая полученную за время его отсутствия корреспонденцию, Трэверс обнаружил письмо от Алисы.

«Сэр Трэверс, я должна извиниться перед вами за свой внезапный отъезд и объяснить, почему я так поступила.

Полгода назад я познакомилась с неким Арманом Брюа. Он часто бывал у меня, и я даже дала ему ключ от квартиры. Однажды он пришел чем-то сильно озабоченный и предупредил, что завтра уезжает за границу месяца на два, а то и больше. В тот вечер он никуда не хотел идти, и мы решили поужинать дома. Арман сказал, что хочет пирожных, и попросил меня сходить в кондитерскую напротив; сам он жаловался на боль в колене, говорил, что накануне поскользнулся и сильно ушибся. Через два дня после его отъезда я стала наводить порядок в квартире. Квартиру мне сдала женщина, которая переехала в пригород к сестре. Переезжая, она сложила ненужные ей старые вещи в большую кладовку и показала мне ее: кладовка была завалена всяким хламом, в том числе коробками из-под шляп и обуви. Как-то Арман открыл ту дверь, и я сказала ему, что там валяется всякое старье и я этой кладовкой не пользуюсь.

Однажды мне понадобилась коробка, чтобы сложить туда кое-какие хозяйственные мелочи, и я решила взять одну из тех, что лежали в кладовке. Коробки были свалены как попало и, когда я вытащила одну из них, рухнули. Выходя оттуда, я почувствовала, как под каблуком что-то хрустнуло, — случайно я наступила на одну коробку, завязанную веревкой. Я испугалась, что сломала какую-то вещь хозяйки квартиры, и развязала веревку, чтобы посмотреть, что произошло. Там лежали драгоценности. Мой дед был ювелиром, и я достаточно хорошо разбираюсь в драгоценных камнях, чтобы отличить настоящие от подделок. Драгоценности были настоящими! Это меня потрясло: среди хлама — украшения на десятки тысяч фунтов. Мне сразу стало ясно, что их оставила не хозяйка. Я заподозрила Армана, так как, кроме него, у меня никто не бывал. Очевидно, драгоценности были краденые, и, сочтя мою квартиру надежным тайником, он, пока я ходила в кондитерскую, спрятал их в кладовке. Я растерялась и не знала, что делать. Вскоре в газетах появилось сообщение о банде, занимавшейся кражей драгоценностей, и, к моему ужасу, там упоминался Арман Брюа. Я боялась полиции — вдруг они не поверят, что я ничего не знала? — но еще больше того, что кто-нибудь из тех явится ко мне и потребует драгоценности. Наверное, я поступила глупо, но я отнесла коробку с драгоценностями на почту и отправила ее в полицию, а сама покинула квартиру, сняла комнату в другом районе и решила побыстрее уехать за границу.

Скоро я обнаружила, что за мной следят. Пока я отсутствовала, мою комнату обыскали и переворошили все вещи. Очевидно, кто-то наведался в брошенную квартиру, обнаружил, что драгоценностей нет, и решил, что они у меня. На улице какой-то мужчина вырвал у меня сумочку. Я решила поехать к дяде, но боялась, что бандиты подумают, будто я взяла драгоценности с собой, и в дороге убьют меня. Что только я ни делала, чтобы ускользнуть от слежки! Когда в Лондоне я сходила с парохода, мне почудилось, будто в толпе мелькнуло лицо Армана. Не знаю, было ли это на самом деле или мне померещилось, но я впала в отчаяние. У меня есть старый друг, который преподает в Оксфорде. Сказав, что хочу пройтись по магазинам, я поехала к нему, чтобы посоветоваться, что делать. По некоторым причинам личного характера разговора у нас не получилось, зато я тайком взяла у него револьвер. Потом я немного успокоилась, но когда дядя сказал, что к вам приезжал какой-то француз по поводу бриллиантовой диадемы, я совсем потеряла голову. Дальше стало еще хуже. Когда ваш адвокат читал заметку, где фигурировал Брюа, мне хотелось провалиться сквозь землю. А когда все легли спать, ко мне пришел дядя: он вспомнил фамилию моего жениха, о котором я писала ему прежде. Я рассказала всю правду, и он заявил, что надо немедленно обратиться в полицию. Однако на следующий день, когда в вашем доме произошла попытка ограбления, он сказал, что теперь не знает, стоит ли обращаться в полицию: а вдруг меня заподозрят в причастности к этой краже? Мы решили подождать, пока найдут преступника, но его так и не нашли. Мне начало казаться, что все, в том числе и вы, подозревают меня. Сейчас я понимаю, что виной этому были мои расстроенные нервы, но тогда я больше не могла сдерживаться. Я покинула ваш дом и снова поехала к своему другу, чтобы вернуть револьвер. Мой друг зоолог, он предложил мне вместе с ним принять участие в экспедиции, и я уезжаю в Новую Зеландию.

Это письмо я пишу уже с парохода. В сегодняшней газете напечатано сообщение о суде над попавшимися членами банды и упоминается, что украденные при последнем ограблении драгоценности находятся в руках полиции, — я больше не представляю для них интереса. Надеюсь, мне удастся забыть этот кошмар. Пожалуйста, извините меня за то, что я причинила вам неудобства.


Алиса Рамбюр»


Прочитав письмо, Трэверс, встретив доктора Уэйна, сказал:

— Ваша племянница превратилась в настоящую путешественницу. Новая Зеландия — это, по-моему, очень увлекательно.

— Вы на нас сердитесь, Гордон? — спросил доктор.

— Нет, за что?

Доктор Уэйн просиял и с жаром сказал, что Алиса хорошая девочка, просто она запуталась, а сам он оказался никудышным советчиком.

В тот же день прояснилась история с пропажей револьвера. Будучи уверен, что оружие брал Барнет, Трэверс прямо спросил его, зачем он это сделал. Мистер Барнет выглядел больше удивленным, нежели смущенным.

— Как вы узнали? — наивно спросил он. — Я же положил его на следующий день обратно.

— Вам не кажется, что вместо того, чтобы задавать вопросы, следует объяснить, на каком основании вы копались в моем столе и взяли мой револьвер?

— Сейчас объясню. Я получил чрезвычайно странную записку с требованием пятисот фунтов за молчание о том, что я якобы хотел украсть бриллиантовую диадему. Встреча была назначена на субботу. В тот день я принес вам путеводитель по Венеции, который вы просили утром, но вас уже не было, и я положил книгу на стол в кабинете. Средний ящик был задвинут не до конца, и оттуда выглядывала рукоятка револьвера. У меня мелькнула мысль: вдруг записка не просто розыгрыш? Хорошо бы выяснить, кто ее написал. Писавший наверняка знал больше нас, но сделал неправильные выводы и стал шантажировать меня. Тогда, сэр, я и взял ваш револьвер.

— Вы собирались стрелять?

— Нет, конечно. Я пригрозил бы этому человеку револьвером, чтобы заставить говорить. Стрелять я вообще не умею. Правда, в библиотеке есть американское издание, нечто вроде справочника по огнестрельному оружию, и я внимательно изучил его в оставшиеся часы, но там как-то бестолково написано. Я боялся выстрелить случайно, поэтому, когда отошел от дома, проверил, как это делается. Вы знаете, сэр, у меня получилось! — сказал Барнет с гордостью. — Да, получилось. Оно выстрелило! Потом я дошел до старой башни, но там никого не было, хотя я ждал очень долго. Наверно, шантажист услышал выстрел, испугался и убежал.

Когда Трэверс пересказал объяснение Барнета Кейну, тот заметил:

— Представляю, какой была бы наша встреча, если б я пошел и мистер Барнет увидел меня там. Он и так из-за книг считает меня потенциальным преступником. А между тем сам из-за тех же книг способен на все, что угодно.

— Вы судите чересчур сурово, Кейн. Он, конечно, своего рода маньяк, но маньяк вполне безобидный, скорее просто чудак.


Через неделю после возвращения из Альп в четверг вечером в замке собралось много народу: Трэверс пригласил знакомых на охоту. Джек запер у себя пуделя, чтобы тот не приставал к гостям.

Рано утром охотники уехали. Кроме Трэверса и его гостей, в охоте принял участие Кейн; доктора тоже звали, но он отказался. Джек выпустил собаку погулять, а после полудня снова запер у себя, плотно закрыв дверь; сам он отправился в библиотеку. Спустя полчаса Джек с удивлением услышал доносящийся из коридора лай и вышел посмотреть, каким образом пудель выбрался из комнаты. Рик тотчас кинулся к нему. По коридору в это время шел дворецкий Уилсон.

— Зачем вы выпустили Рика? — спросил Джек. — Я специально его запер.

— Он все время лаял, и я решил, что вы про него забыли, — пояснил Уилсон, озабоченно поглядывая по сторонам; в доме давно не было столько гостей, и он беспокоился, все ли в порядке.

Джек отвел пуделя назад и вернулся в библиотеку.

Доктор Уэйн в одиночестве бродил по дому, ожидая возвращения охотников. Барнет, поручив Джеку приготовить краску, чтобы подправить стершиеся буквы в старинной рукописи, куда-то ушел и отсутствовал довольно долго.

Охотники вернулись к четырем часам: одновременно с ними пришел священник. После обеда один из гостей заговорил об имеющейся у Трэверса редкой рукописи, и все перекочевали в библиотеку. Джек, взяв Рика на поводок, отправился в парк. Выйдя на лесную дорогу, он отвязал собаку. Истомившийся, пес сразу куда-то умчался и на призывы хозяина отвечал издалека веселым лаем, но не показывался. Джек ловил его очень долго, потом махнул рукой и направился к дому. Рик догнал его уже в парке и, пока Джек пристегивал поводок, виновато тыкался холодным носом в его ладони и вилял хвостом.

Вечером священник ушел домой, а участники охоты остались ночевать в замке.

Надев пижаму, Джек улегся в постель и, поворачиваясь, услышал, как в кармане что-то зашелестело. Он сунул туда руку и нащупал маленький листочек бумаги. Включив торшер, развернул бумажку. Там была всего одна строчка: «Приходи в воскресенье на прежнее место». У Джека вырвался горестный стон. «Теперь-то что ему от меня надо? — думал он в отчаянии. — Ведь диадемы в доме уже нет». Ночь он провел без сна, обдумывая, кто положил в карман записку. В комнату заходил дворецкий, но только ли затем, чтобы выпустить лающую собаку? Он мог войти с совершенно иной целью, а пудель выскочил, как только открылась дверь, и если бы не он, Джек вообще не узнал бы, что Уилсон побывал в его комнате. Однако с таким же успехом это мог проделать и доктор. А Барнет? Чем он занимался, когда надолго уходил из библиотеки, поручив ему приготовить краску? Джек вертелся с бока на бок. Дворецкий? Барнет? Доктор? Или вообще кто-то другой, подложивший записку позже, когда закончилась охота? Совершенно посторонний человек не годился… Так кто же, кто?

Утром гости разъехались, а вечером, за ужином, доктор Уэйн предложил Джеку подвезти его завтра в город.

— Разве я говорил, что мне надо в город? — спросил Джек.

— А разве нет? Вы же по воскресеньям ходите в кино.

— Если поедете, я дам вам поручение, — подал голос Барнет. — Это не отнимет у вас много времени.

— Я, наверное, не поеду, — сказал Джек, внимательно глядя на него.

Мистер Барнет был явно разочарован, но из-за чего?

Все воскресенье Джек провел в доме. Спал он плохо и на ночь по-прежнему запирал дверь на замок, а ел только те блюда, которые брал еще кто-нибудь.

Неделя прошла без всяких происшествий. В субботу у Кейна зазвонил телефон, но когда он снял трубку, никто не ответил. Так повторялось еще дважды, и Кейн сказал дворецкому, что надо вызвать мастера и проверить аппарат. Вечером снова раздался звонок, Кейн в это время куда-то вышел и Джек снял трубку параллельного аппарата в библиотеке. В трубке молчали.

— Кого вам нужно? — спросил он.

— Картмел? — Джек замер, парализованный звуком этого голоса. — Завтра ты приедешь на старое место, иначе… Ты понял?

— Да, — прошептал Джек, но там уже повесили трубку, не дожидаясь ответа.

За ужином он был так подавлен, что Трэверс спросил, не заболел ли он. В город Джек поехал вместе с Кейном. Высаживая его у кинотеатра, Кейн сказал, что поедет обратно часов в восемь и предложил захватить его. Джек ответил, что доберется сам, а про себя подумал, что неизвестно, вернется ли он вообще в дом Траверса. Стоя у афиши, он подождал, пока машина Кейна свернула на перекрестке, и, подняв воротник пальто (его знобило, несмотря на мягкую погоду), двинулся прочь от кинотеатра. Постепенно улицы становились все более безлюдными; темные, старые дома угрюмо смотрели друг на друга грязными окнами. Многие из них были пусты — вскоре здесь должно было начаться большое строительство, и дома шли на слом. Джек свернул к одному из пустых домов и потянул пронзительно заскрипевшую ржавыми петлями дверь.

Глава XVI

Рик радостно запрыгал вокруг хозяина, не подозревая, что совсем недавно тот мысленно уже распрощался с ним. Сняв пальто, Джек уселся в кресло и погладил курчавую голову пуделя, но вскоре забыл о собаке, погрузившись в свои мысли.

«Что он от меня потребует потом? Почему спрашивал, как относится ко мне сэр Трэверс? Ему-то что до этого? Неужели он рассчитывает через меня выманивать у него деньги? Вряд ли… Много он таким способом не получит, а мелочиться не будет. В чем же дело? Раньше все было ясно, а теперь я ничего не понимаю. Какие у него планы? Он задумал что-то ужасное… Надо уходить отсюда, но куда я денусь? Он меня убьет. А может, он оставит меня в покое? — подумал Джек со слабой надеждой. — Убедится, чтo теперь пользы от меня никакой, и оставит в покое, а сам уедет отсюда. Куда-нибудь очень далеко, и я никогда его больше не увижу», — мечтал он, но в глубине души сознавал несбыточность своих надежд. Он слишком хорошо знал, с кем имеет дело.

Зима в замке проходила тихо и спокойно. Барнет уговорил Трэверса приобрести на аукционе две рукописи времен раннего христианства и теперь упивался ими. Погода была ветреная и холодная; Барнет, и прежде считавший прогулки бессмысленной тратой времени, все дни проводил в библиотеке. Доктор Уэйн тоже редко выходил из дома, предпочитая прогулкам на пронизывающем ветру тишину и уют своих комнат, а вечерами — беседы со священником, который заходил к нему почти каждый день. Очевидно, в это ненастное, холодное время одинокому священнику было неуютно в своем доме. Фырканье его старой машины по вечерам стало до того привычным звуком, что, если он задерживался, доктор то и дело подходил к окну на втором этаже, а дворецкий — на первом.

Вопреки обыкновению, Трэверс решил провести оставшуюся часть зимы в Англии. На Рождество он подарил Джеку дорогие швейцарские часы, которые тот боялся потерять или разбить, и продолжал носить старые до тех пор, пока Трэверс не спросил, чем ему не нравится подарок. Кроме часов Трэверс несколько раз покупал ему кое-что из одежды; сам Джек был к вещам равнодушен, и ему не приходило в голову приобрести то, без чего, по его мнению, можно было обойтись. Получая подарки, Джек всегда терялся, не зная, что сказать кроме тривиального «спасибо». Если бы об этих покупках узнал Кейн, то был бы очень удивлен. Он прекрасно знал, что Трэверс терпеть не может магазины, и если требовалось что-то купить, он обычно поручал это ему. Кейн удивился бы еще больше, если б увидел, как Трэверс бегает между вязами, играя с пуделем вместе с Джеком, — всего полгода назад это было совершенно немыслимо. Вечерами Трэверс иногда играл с Джеком в шахматы. Игроками оба были плохими. Джек с увлечением отдавался игре и искренне радовался, когда побеждал; Трэверс играл спокойно и был равнодушен к результату, но когда его взгляд падал на Джека, ерзающего от нетерпения в ожидании хода противника, в глубине его глаз возникало выражение, казалось, навсегда забытое со смертью брата, а в уголках губ появлялась мягкая улыбка.

Запертой комнаты в замке больше не существовало: после того как инспектор Кроуз вынудил Трэверса открыть ее, он не стал закрывать ее снова.

Доктор Уэйн, дворецкий, Барнет и священник по-прежнему занимали мысли Джека; Кейном он интересовался теперь гораздо меньше. После последней встречи в пустом доме, куда его вызвали телефонным звонком, Джек перестал опасаться, что его отравят, и вновь стал есть свои любимые блюда и пить сладкий фруктовый коктейль. Однако вопрос: «Кто из этих четверых?»— волновал его острее, чем раньше, потому что теперь он участвовал в игре, смысла которой не понимал, и оттого тревожился еще сильнее. Его действия постороннему показались бы весьма предосудительными. Джек старался любыми правдами и неправдами узнать какой-нибудь факт, который помог бы ему выбрать из четверых подозреваемых одного. Он подслушивал разговоры доктора, который стоял в списке на первом месте, и священника, следил за Барнетом, свел знакомство с молоденькой и чрезвычайно болтливой горничной и обиняками выведывал у нее подробности о дворецком Уилсоне. Хуже обстояло дело со священником — он жил в собственном доме, и относительно него возможности Джека были очень ограничены.

В начале февраля после долгого перерыва к ним заехал Бэрридж. Разговаривая с Джеком, он спросил, есть ли у него новые рисунки.

Джек днем зачитался интересной книгой и не успел выполнить поручение, данное ему Барнетом. Поэтому, принеся Бэрриджу папку с рисунками, он отправился в библиотеку.

— Взгляните, Гордон! — воскликнул Бэрридж, протягивая Трэверсу лежавший в самом низу лист. На нем было изображено лицо молодого мужчины с четко очерченными скулами, твердым, выступающим вперед подбородком и плотно сжатыми тонкими губами.

— Волевое лицо, но в нем есть что-то неприятное, даже отталкивающее, — заметил Трэверс. — Малосимпатичная личность.

— Человек очень решительный и очень жестокий, — сказал Бэрридж, внимательно вглядываясь в возвращенный Трэверсом рисунок. — Тонкие губы и этот подбородок…

— Дайте-ка мне еще посмотреть, — попросил Трэверс. — Странно… У меня такое ощущение, будто я его уже видел. — Он задумчиво повертел лист. — Нет, не знаю. Запоминающаяся внешность, если б видел, то узнал бы. А все же странно…

— Рисунок говорит еще об одном. — Бэрридж серьезно взглянул на Трэверса. — Джек этого человека ненавидит.

— Вы сгущаете краски, хотя оригинал действительно вряд ли способен вызвать симпатию. Мало ли кого Джек рисует, иногда людей, совсем ему незнакомых. Впрочем, можно спросить у него, кто это. — Трэверс позвонил и велел лакею позвать Джека, а когда тот вошел в комнату, сказал: — Джек, мистера Бэрриджа заинтересовало это лицо. — Он указал на рисунок, и у Джека вырвался невнятный возглас. — Кого вы тут изобразили? Это ваш знакомый?

— Нет, сэр. Просто человек из толпы. Я мельком видел его в городе.

Однако у Бэрриджа после ответа Джека окрепла уверенность в обратном: для виденного мельком человека из толпы рисунок был слишком выразителен. На следующий день Трэверс, которого не покидало смутное ощущение того, что в нарисованном лице было что-то знакомое, попросил Джека показать рисунок еще раз, чтобы проверить свое впечатление, но Джек сказал, что разорвал его как неудачный.


Один из соседей Трэверса намеревался продать свои земельные владения, и сэр Гордон подумывал, не купить ли их. По этому поводу он хотел посоветоваться с адвокатом Трентоном и пригласил его приехать.

— Досадно, что любой разговор он начинает своей излюбленной темой, — сказал вечером Трэверс, когда речь зашла о Трентоне. — Впрочем, теперь традиционная прелюдия сократится вдвое: вместо двух тем — диадемы и завещания — осталось одно завещание.

— Почему бы вам в самом деле не составить этот документ? — спросил доктор Уэйн. — Так все делают.

— У вас же есть какие-то родственники, — добавил присутствующий при разговоре священник. — Кажется, они живут в Лондоне?

— Да. Или, по крайней мере, жили там лет десять назад.

— А в Италии, по линии синьора Росси?

— Должно быть, есть. — Трэверс пожал плечами. — По правде говоря, и те и другие меня совершенно не интересуют, я их даже не видел.

— Тогда составьте такое завещание, чтобы им ничего не досталось, — пошутил доктор и засмеялся.

— Не понимаю, зачем люди вообще пишут это, — сказал Барнет. — Мне, например, абсолютно все равно, что будет после моей смерти.

— Вы так рассуждаете потому, что вы одиноки и, простите меня, больше интересуетесь книгами, чем людьми, — возразил священник, помешивая чай. — Обычно для каждого человека существует круг людей, чьи судьбы ему не безразличны. Вы, сэр Трэверс, поистине редкое исключение.

— Меня всегда забавляет, что мистера Трентона так волнует отсутствие завещания у сэра Трэверса, — сказал Кейн. — Принимая во внимание его возраст и возраст сэра Трэверса, это несколько странно.

— Просто мистер Трентон хороший адвокат и любит порядок, — вступился за него доктор Уэйн. — Гордон, напишите завещание хотя бы ради мистера Трентона, чтобы он, наконец, успокоился, раз все остальные вам безразличны. Хотя, по-моему, так не бывает, — добавил он, поправляя очки. — Человеку по своей природе свойственно испытывать симпатии и антипатии.

— Мистер Трентон насядет на вас с особым усердием, если вы соберетесь опять принять участие в каком-нибудь, как он выражается, альпинистском безумии, — с улыбкой сказал Кейн.

— Боюсь, мне придется сдаться, — шутливо ответил Трэверс, но вскоре о чем-то задумался и замолчал. Беседой завладел Барнет, который стал рассказывать бесконечные средневековые истории о кровавых событиях, связанных с завещаниями.

Джек вначале слушал вполуха, но потом тема разговора настолько захватила его и на его лице отразился такой ужас, что Кейн спросил, уж не увидел ли он привидение. Растерявшись, Джек ответил, что ему кажется, будто под столом кто-то есть. Кейн заглянул под стол и под дружный смех присутствующих извлек оттуда пуделя. Джек в душе был благодарен Рику за то, что тот вовремя туда забрался и избавил его от неловких объяснений.

В ближайшее воскресенье Джек поехал в город и оттуда отправил письмо, хотя мог положить его на столик для почты в доме Трэверса. Через неделю он снова уехал в город.

Глава XVII

Вечером Джек не вернулся. Шел сильный дождь, и Трэверс решил, что он остался ночевать в гостинице. Однако Джек не появился и в понедельник, и Трэверс забеспокоился: если бы его задержали в городе непредвиденные обстоятельства, он мог бы позвонить, но телефон безмолвствовал. После полудня Трэверс подумал о несчастном случае и поручил Кейну обзвонить городские больницы. Выяснилось, что в больницу святой Марии вчера вечером в бессознательном состоянии был доставлен молодой человек, по описанию похожий на Джека. Его нашли на западной окраине возле одного из пустых домов, предназначенных на слом. Сознание он потерял от удара по голове, в больнице пришел в себя, но продолжает молчать, поэтому его фамилия неизвестна.

Когда Трэверс вошел в палату, глаза Джека обратились к двери, но затем он снова отвернулся к стене и не произнес ни слова. Врач сообщил Трэверсу, что так он ведет себя все время после того, как пришел в сознание, хотя состояние его не настолько тяжелое: скорее, это вызвано причинами психологического характера, очевидно, он сильно испугался, когда на него напали. Так как опасности для жизни нет, дня через три его можно будет забрать домой.

И врач, и больница, переполненная из-за случившейся два дня назад на шоссе катастрофы, Трэверсу не понравились, и он тут же по телефону договорился с доктором Бэрриджем поместить Джека в его клинику.

— Гордон, поезжайте домой, — через три часа говорил ему Бэрридж в своем кабинете. — Я приставил к нему самую опытную медсестру, хотя, на мой взгляд, он в таком уходе не нуждается. Череп у него цел, сотрясения мозга тоже нет, а от синяков еще никто не умирал.

— Но почему он молчит?

— По глазам видно, что он понимает, когда к нему обращаются. Он может говорить, но не хочет. Лучше сейчас не настаивать и оставить его в покое. Поезжайте, а вечером я вам позвоню.

— А если сюда явится полиция, чтобы расспросить его? Они считают, что на него напал грабитель.

— Я скажу, что его пока нельзя беспокоить. Он все равно ничего им не скажет. А почему они решили, что его ограбили?

— При нем не оказалось денег, кроме мелочи.

Два дня Джек продолжал молчать. На третий день Бэрридж сообщил ему, что снова пришли из полиции, и он неожиданно сказал, что готов ответить на вопросы. В присутствии врача он заявил, что шел по улице и никого не видел, потом услышал сзади шаги, обернулся, но заметить ничего не успел, потому что его ударили по голове и он сразу потерял сознание. На вопрос, были ли у него с собой деньги, Джек ответил: «Да, были, шестнадцать фунтов». Полицейский был удовлетворен — версия об ограблении подтвердилась.

После его ухода Бэрридж спросил Джека, зачем он отправился в тот район. Юноша ответил, что просто гулял и шел куда глаза глядят. По тому, как он это сказал, Бэрридж понял, что другого ответа не добьется, но не поверил ни единому его слову. Во-первых, он сильно сомневался, что Джек случайно забрел на улицу с пустыми домами. Во-вторых, кроме раны на голове на его теле были следы, доказывающие, что его ударили не один, а несколько раз. Мало вероятно, что грабитель, оглушив свою жертву ударом по голове, стал бить ее еще, уже в бессознательном состоянии. И, в-третьих, странным было поведение Джека, его непонятное молчание. Однако Бэрридж воздержался от дальнейших расспросов, так как Джек, державшийся при полицейском внешне спокойно, потом разнервничался, сказал, что у него болит голова, и попросил оставить его одного. На четвертый день Бэрридж разрешил Трэверсу перевезти его домой. За те дни, которые он провел в больнице, Джек лишь однажды заговорил по собственной инициативе: он спросил Бэрриджа, приезжал ли к Трэверсу адвокат Трентон. Бэрридж слышал, что Трентон был в отъезде; похоже, это сообщение произвело на Джека положительное впечатление.

В замке Джек окончательно пришел в себя, но свою комнату покидал редко, ссылаясь на плохое самочувствие.

— Вы совсем захандрили, Джек, — как-то вечером сказал ему Трэверс. — Пойдемте, я вас выведу на прогулку вместе с Риком.

Джек вымученно улыбнулся.

В парке было мокро от дождя и растаявшего снега. Темные аллеи вились словно черные траурные ленты; тоскливо кричала одинокая птица. Джек поежился.

— Вы замерзли? — спросил Трэверс. — Тогда пойдемте обратно.

— Нет, мне не холодно, — тихо ответил Джек. — Погуляйте со мной еще немного.

Они бродили довольно долго, и эта прогулка почему-то начала беспокоить Трэверса. Джек молчал, а когда Трэверс попытался втянуть его в разговор, отвечал односложно, будто мысли его были заняты совсем другим. Несколько раз Трэверс замечал на себе его тоскливый взгляд.

Когда они вернулись, смеркалось. После сырости и холода в доме было особенно тепло и уютно.

— Посидите с нами, Джек, — сказал Трэверс, и юноша послушно уселся в кресло в том углу гостиной, где было меньше света.

Доктор, Кейн и священник обсуждали английские поезда. Разговор начал священник, сказав, что вскоре ему на день-два надо будет съездить в Лондон по делам прихода. Доктор тут же заявил, что он ему не завидует, поскольку ехать в поезде, особенно ночью, просто ужасно. Когда Кейн заметил, что английские поезда не так уж плохи, доктор стал с жаром отстаивать свою точку зрения, но ему помешал Барнет, появившийся в холле с гигантским фолиантом под мышкой.

— Вот книга, которой вы интересовались, мистер Харт, — сказал он, бесцеремонно встав между священником и доктором. — Она очень тяжелая, и, если вы хотите прочитать отдельные страницы, не стоит брать ее с собой. Я хорошо в ней ориентируюсь и помогу вам найти любое место.

Секретарь сердито посмотрел на вклинившегося Барнета и отошел: безупречно корректного Кейна раздражали такие манеры. Священник, Барнет, а вместе с ними и доктор занялись книгой, а Кейн заговорил с Трэверсом. Джек безучастно сидел в стороне, занятый своими мыслями. Барнет вступил в спор со священником по поводу каких-то действий церкви, относящихся к восемнадцатому веку, и говорил все громче и громче; мистер Харт не повышал тона, но, судя по выражению лица, речь Барнета сильно задевала его.

— Ваша самоуверенность равна вашему невежеству в этом вопросе, — сказал священник с не свойственной ему резкостью; он хорошо владел собой и умел сдерживаться, однако сейчас безапелляционные рассуждения собеседника вызвали у него сильное раздражение. Барнет в свою очередь высказался столь же резко. Решив прекратить спор, грозивший перейти в открытую перепалку, священник ничего не ответил, но на его скулах проступили желваки, тонкие губы плотно сжались, словно с трудом удерживая готовую вырваться гневную отповедь.

Джек сдавленно вскрикнул. Взоры всех присутствующих обратились к нему.

— Там, за окном… кто-то есть, — пробормотал Джек, избегая встречаться взглядом со священником.

Кейн подошел к окну и распахнул его.

— Вам померещилось, здесь никого нет. С чего вы взяли, что там кто-то был?

— За стеклом что-то мелькнуло…

— Какая-нибудь птица и ничего больше, — заявил доктор. — Снаружи до окна восемь футов.

— Значит, я ошибся, — ответил Джек, страстно желая, чтобы все перестали на него смотреть; он физически ощущал на себе пристальный взгляд священника, и этот взгляд жег его как раскаленное железо.

Когда Барнет возобновил прерванный спор, Джек решил, что священник теперь смотрит на своего собеседника, и украдкой бросил на него быстрый взгляд. Однако, к его ужасу, глаза Джона Харта были устремлены на него. Взгляды их скрестились. Хотя это длилось одно мгновение, Джеку показалось, что тот обо всем догадался. Продолжая разговаривать с Барнетом, священник неотрывно смотрел на юношу и мгновенно охладел к теме, только что столь сильно интересовавшей его. Прежде чем беседа закончилась, Джек встал со своего места и направился к лестнице на второй этаж. Мысль, что священник может обратиться к нему, повергала его в трепет, он был не в силах скрывать владевшие им чувства.

Войдя в свою комнату, он оставил дверь приоткрытой и застыл возле нее, прислушиваясь. Через полчаса в коридоре со стороны центральной лестницы раздались шаги. Джек рывком захлопнул дверь и защелкнул замок. Тяжелые, грузные шаги приближались, затем стали удаляться. Дворецкий, сообразил он, перевел дух и снова приоткрыл дверь. Еще через полчаса он услышал, как по лестнице поднимаются сразу несколько человек. «Вдруг он останется здесь ночевать?»— подумал Джек, похолодев. Лестница была ему не видна, но он слышал, как кто-то пошел по ней направо, туда, где жил доктор. Доктор Уэйн или кто-то другой? Комнаты для гостей были там же. Джек метнулся к окну. Нет, священник садился в свою машину.

Через два часа в доме все стихло. Джек, одетый в куртку, бесшумно выскользнул в коридор. Густой мрак скрывал его, однако в темноте мог затаиться и кто-то другой. Джек невольно шагнул назад и нащупал ручку двери, но потом усилием воли заставил себя остановиться. Больше всего в эту минуту ему хотелось вернуться в свою комнату и закрыть дверь на замок, но что дальше? Ему надо было уходить отсюда. Представив путь через глухо шумящий за окном старый парк, где за каждым стволом мог притаиться человек, он содрогнулся. Необходимо было что-то предпринять, чтобы обрести уверенность в себе. Крадучись, он двинулся направо, миновал комнаты Кейна, спальню Трэверса и толкнул дверь его кабинета. Потянув средний ящик стола, где хранился револьвер, Джек убедился, что ящик закрыт на ключ — после известных событий Трэверс стал запирать его. Ступая на цыпочках, Джек вернулся к себе, открыл шкаф и извлек из-под стопки рубашек отмычку. Замок стола он открыл по-прежнему в темноте. Нащупав холодный металл револьвера, Джек сунул его в карман куртки и торопливо вышел, даже не задвинув назад ящик, — его уже не заботило, когда обнаружится пропажа.

Он осторожно выбрался через окно первого этажа и, тщательно закрыв его, двинулся к конюшне. Замок гаража не был для него серьезной преградой, но водить машину он не умел. В конюшне его ждало непредвиденное препятствие: едва он начал медленно приоткрывать тяжелые двери, как услышал сонное бормотание спавшего внутри конюха. Джек замер, затаив дыхание. Поворочавшись, конюх затих. Джек не знал, что один из работников ночует при лошадях. Это нарушило его план: незаметно вывести лошадь оказалось невозможно, а идти пешком — далеко и жутко. Ему казалось, что один из тех, кого он до смерти боялся, обязательно бродит где-нибудь поблизости. Аллеи парка выглядели зловеще, то и дело мерещилось, что из-за ствола протягивается рука, чтобы схватить его. Прижимаясь к стене конюшни, он стоял в полной растерянности. Вдруг откуда-то со стороны донеслось тихое ржание. Джек метнулся прочь, решив, что едет кто-то чужой, но потом догадался: Халла. Последнее время кобылу держали в отдельной пристройке, поскольку она вела себя очень беспокойно и тревожила других лошадей. Джек вошел внутрь. Халла, выгибая шею, потянулась к нему, но Джек, хорошо знакомый с ее нравом, с опаской отступил назад. Однако выбора у него не было, и, помедлив, он приблизился к лошади и погладил ее по шее. Халла довольно фыркнула. «Может, и не сбросит, — с надеждой подумал Джек, — не всегда же она брыкается». Он пожалел, что не захватил сахара, погладил ее еще и надел уздечку.

Ночные прогулки Халле были в новинку, она тревожно всхрапывала, вскидывала голову и шарахалась от кустов, сгибающихся при сильных порывах ветра. Свернув с дороги, Джек направил лошадь напрямик к шоссе. На открытом пространстве кобыла успокоилась, но вскоре с крупной размашистой рыси перешла на галоп и помчалась что было сил. С ходу перемахнув через канаву, она вылетела на шоссе, и Джек с трудом повернул ее в нужном направлении. Быстротой Халла уступала только вороному жеребцу Трэверса. Все силы Джека были направлены на то, чтобы удержаться в седле, и он с ужасом думал, что будет, если навстречу из-за очередного поворота появится машина. Джек плохо представлял, сколько прошло времени, все его тело одеревенело от напряжения. Халла не слушалась поводьев, и у него не хватало сил справиться с ней. Наконец лошадь сама перешла на рысь, а через милю встала и, помахивая хвостом, повернула голову назад, кося глазом на всадника.

Не чувствуя своего тела, Джек неловко сполз вниз. Сделав несколько шагов на негнущихся ногах, он был вынужден сесть на обочину. Рубашка на нем была вся мокрая от пота, и на пронизывающем ветру ему вскоре стало холодно, несмотря на теплую куртку. Он заставил себя подняться, осмотрелся: слева от шоссе светились окна большого трехэтажного здания. Джек не мог точно определить, в каком месте он находится, но ему казалось, что клиника Бэрриджа должна быть поблизости. Ориентируясь на свет окон, он двинулся вперед, беря чуть правее, где, как ему казалось, стоял дом доктора. Скользя и падая, Джек пробирался напрямик — искать в темноте дорогу было занятием безнадежным. Халла шла за ним следом, и он слышал над ухом ее горячее дыхание. Джек предпочел бы от нее избавиться (она шла вплотную к нему), и он, скользя по влажной глинистой земле, боялся попасть к ней под копыта, но как только он потянулся к поводьям, чтобы привязать ее к дереву, лошадь, всхрапнув, отпрянула в сторону. Почувствовав приступ дурноты, Джек был вынужден на несколько минут опуститься на землю, однако свет, падавший из окон, придал ему сил.

От больницы до дома хирурга было совсем близко. Бэрридж проснулся от звона разбитого стекла. Послышался чей-то слабый голос. Он открыл окно и выглянул.

— Кто здесь?

— Откройте, пожалуйста…

Бэрридж буквально втащил совершенно обессилевшего Джека в дом.

— Извините, что разбил стекло, — пробормотал Джек. — Я подошел с другой стороны и боялся, что потеряю сознание раньше, чем доберусь до двери.

Включив свет, Бэрридж посмотрел на ночного гостя: одежда Джека была в грязи, руки испачканы мокрой землей, на ладонях виднелись глубокие царапины.

— Что случилось?

— Мне надо вам все рассказать… Только очень голова болит и все качается.

— Немедленно раздевайтесь, — велел Бэрридж. — Как вы сюда попали?

— На лошади. Я не умею водить машину.

Бэрридж нахмурился — хотя рана на голове у Джека зажила, езда верхом была явно преждевременной. Онемевшими пальцами Джек с трудом расстегнул куртку. Бэрридж пощупал его рубашку.

— Да вы весь мокрый! Снимайте все, я сейчас принесу сухое. Ванная вон там.

Бэрридж заставил его раздеться и закутал в теплый, длинный халат. Мокрую одежду он собрал в охапку, а когда взялся за куртку, Джек сказал: «Подождите» — и вытащил из кармана револьвер. Бэрридж внимательно посмотрел на оружие, затем перевел взгляд на осунувшееся лицо Джека, который в широком халате выглядел особенно измученным и беспомощным, и сказал:

— Я вас слушаю.

Глава XVIII

Джек невольно медлил, оттягивая момент, когда его собственные слова воздвигнут между ним и людьми, хорошим отношением которых он дорожил, стену отчуждения и презрения. Однако ради этого он сюда и явился…

— Все началось год назад, — сидя на диване, отрывисто заговорил он, не глядя на Бэрриджа. — Меня выгнали из магазина, где я работал. Из кассы исчезло шестьдесят фунтов, и хозяин подумал, что это я их украл. Этих денег я не брал, но в полиции тоже решили, что это моих рук дело. У меня уже были неприятности с полицией. — Джек поднял глаза и вызывающим тоном сказал: — Один раз я украл бумажник. — Он сделал паузу, ожидая, что скажет по этому поводу Бэрридж, но врач молчал. — Значит, вы уже знаете… Этот инспектор сразу выложил, что я собой представляю. Как только услышал мою фамилию, так сразу налепил на меня этикетку: карманник и вор. Просто и ясно.

— Вы преувеличиваете, — мягко заметил Бэрридж.

— Так оно и было, я же знаю. — В голосе Джека зазвучало ожесточение. — Меня выгнали из магазина и сказали, что я еще дешево отделался. Другой постоянной работы я не нашел. Иногда попадался какой-нибудь случайный заработок, но прожить на это было невозможно. Деньги кончились, а хозяйка комнаты грозилась меня выселить. Я был согласен на любую работу и вообще на что угодно. Мог бы и украсть, только очень боялся тюрьмы. Настоящим вором я не стал только потому, что боялся попасться. Однажды на улице ко мне подошел мужчина. Как его зовут на самом деле, я не знаю, мне он сказал, что его фамилия Тесбери. Он сделал мне странное предложение: пообещал заплатить пятьсот фунтов, если мне удастся попасть в один дом. Когда он объяснил, каким образом я должен это сделать, я испугался и отказался. Он ушел, а вечером хозяйка заявила, чтобы я или заплатил ей все, что должен, или убирался. Ждать она согласилась только до конца недели. Через два дня Тесбери пришел снова, и я согласился. Мы с ним отрепетировали, как это будет. Я стоял на дороге, а он вел машину. Потом мы наблюдали за дорогой, смотрели, как едет сэр Трэверс. Я снова струсил, потому что он всегда ехал очень быстро. Тесбери сказал, что другого способа попасть в дом нет, прислуга там не требуется. Я почувствовал, что, если откажусь, так просто он меня уже не отпустит. Он страшный человек. Вы видели его лицо на рисунке, помните? Вы еще спросили, кто это, а я ответил что случайный прохожий. Тесбери сказал, что я очень похож на умершего брата сэра Трэверса и что это сходство поможет мне остаться в его доме. Он описал вкусы и привычки Джека Трэверса и велел мне поступать так же. Это было подло, но я так боялся попасть под машину, что ни о чем другом вначале даже не думал. Все прошло по плану. Я понимал, что Тесбери хочет что-то украсть из дома сэра Трэверса. Прямо он этого не говорил, я догадался сам, он не тот человек, которому можно задавать вопросы. Я выполнял все его указания, даже про картины сказал сэру Трэверсу, что мне нравятся те две, которые нравились его брату. Вы считаете меня подонком?

— Будет лучше, если вы расскажете мне все до конца, — сказал Бэрридж, уклонившись от прямого ответа.

— Я расскажу, мне теперь все равно… После этих картин сэр Трэверс почему-то повел себя со мной очень холодно. Я решил, что совершил какой-то промах, но не понимал, какой. Мне взбрело в голову посмотреть на комнату человека, которому я старался подражать. Нога у меня давно прошла, хотя я притворялся, будто сильно хромаю. Тесбери научил меня пользоваться отмычкой, и ночью я открыл дверь запертой комнаты. Она была рядом со спальней сэра Трэверса, и он проснулся. Услышав, как он встает, я бросился к двери, закрыл ее изнутри и погасил свет. Сэр Трэверс подергал дверь и ушел к себе, а я убежал. Позже он предложил мне остаться в его доме, и я остался. С Тесбери я встречался по воскресеньям в городе. Он велел мне сделать слепок с ключа от сейфа, но при этом не торопиться и действовать наверняка. Потом я узнал, что представляет собой эта диадема… Я не хотел красть ее, но Тесбери… Я его жутко боялся, и у меня не хватало духу отказаться. Он меня не торопил, сказал, что безопаснее похитить диадему, когда сэр Трэверс зимой уедет кататься на лыжах. Тогда пропажа обнаружилась бы нескоро. Тесбери наверняка рассчитывал за это время скрыться, а на меня ему было наплевать. Когда я свалился с лошади и сэр Трэверс спас меня, я твердо решил не брать диадему и придумал, что надо сделать. Уйти из дома сам я из-за Тесбери боялся, поэтому стал вести себя так, чтобы меня выгнали. Я хамил всем подряд, особенно сэру Трэверсу в расчете, что он меня выставит. Тесбери я сказал бы, что меня рассчитали, потому что мистер Барнет отказался от моих услуг. Но когда я в воскресенье встретился с ним в городе, оказалось, что ему известно о всех моих выходках. Он был в ярости и избил меня. Хорошо еще, он не догадался, что я делал это специально. После этого мне стало ясно, что в доме у него есть сообщник. Он-то и сообщал ему обо всем, что там происходит! С тех пор я все думал, кто это, даже рылся в их вещах, но все без толку. Правда, в чемодане мисс Алисы я нашел револьвер, но ведь убивать Тесбери не собирался. Теперь про ограбление. Приехал адвокат и стал убеждать сэра Трэверса сдать диадему в банк. Если бы сделали так, то Тесбери остался бы с носом. Однако сэр Трэверс не собирался отдавать диадему. Поэтому надо было придумать что-нибудь такое, чтобы он все-таки увез ее из дома. Ночью я поцарапал сейф и положил на видное место отмычку и мешок, который взял в кладовке. Потом разбил оранжерею, чтобы все думали, будто влез грабитель с улицы. Мистер Трентон как раз читал заметку про такое ограбление.

«Так вот в чем загвоздка! — подумал Бэрридж. — По-настоящему вообще никто не пытался украсть диадему».

— Я очень боялся, что полицейские все равно заподозрят меня, — продолжил Джек, — но что мне было делать? Тесбери я боялся еще больше. Еще я думал, что, может, сэр Трэверс не станет обращаться в полицию, раз диадема осталась на месте. Что произошло с моим отцом, я не знаю. Последний раз я видел его до того, как попал в дом сэра Трэверса. Его смерть все запутала. Инспектор сразу вцепился в меня, он решил, что мы вдвоем пытались взломать сейф. Я здорово струсил и совсем потерял голову. Потом я вообще перестал что-либо понимать. Сэр Трэверс сказал, будто видел какого-то высокого человека. Но кого же? Ведь я был в его кабинете один.

— Это я могу объяснить, — сказал Бэрридж. — Впуская к вам ночью пуделя, сэр Гордон видел, что вас не было в комнате, и поэтому решил, что вы вместе с отцом пытались похитить диадему. Про высокого человека он сказал, чтобы отвести от вас подозрение и спасти от тюрьмы, так как считал, что вас заставил отец.

— Я чувствовал, что он подозревает меня… Самое ужасное началось, когда мистер Барнет рассказал о телефонном разговоре мистера Хелмана. Если бы его арестовали, мне пришлось бы во всем признаться. Тогда мне уж точно была бы крышка. Полицейские не поверили бы, что я не собирался красть диадему по-настоящему, и засадили бы в тюрьму. А если бы и поверили, то меня убил бы Тесбери. Когда все это кончилось, сэр Трэверс сказал, что больше не нуждается в моих услугах. Ясно, он считал меня вором. Конечно, лучшего я и не заслуживал…

Ужинать я не пошел, но за мной послали лакея. Я ничего не ел, лишь выпил немного сладкого фруктового коктейля. Его всегда пил только я. Наверное, он был отравлен. Сообщник Тесбери решил от меня избавиться, чтобы я уже не мог их выдать. Я подозревал доктора Уэйна. Это он послал за мной лакея, и он уговаривал выпить побольше. И яд ему легко достать или самому приготовить, ведь он врач. Все лекарства, которые он мне давал, я выбрасывал. Когда сэр Трэверс взял меня в Альпы, мне пришлось сознаться ему, что это я взламывал сейф. Он почему-то начал подозревать кого-то другого… Я очень боялся, что мое признание дойдет до Тесбери и тогда он меня прикончит. А так он считал, что это был или посторонний, или мистер Хелман. По-моему, он больше на мистера Хелмана думал. Временами я начинал надеяться, что он оставит меня в покое. Я ведь его не выдал, а диадема хранилась в банке. Но когда мы приехали обратно, кто-то подбросил мне записку. В ней мне было велено прийти в воскресенье на старое место, в пустой дом. Я и пойти боялся, и не пойти тоже боялся. Я вообще трус, — с горечью сказал Джек, — только и думал, как бы он меня не прикончил. Сначала я не пошел, но он позвонил по телефону, и я сдался. Он ничего мне не сделал, сказал, чтобы я продолжал жить у сэра Трэверса и все. В первый момент я обрадовался, но потом понял, что за этим что-то кроется. Тесбери придумал что-то новое. И я догадался! Догадался, когда они заговорили о завещании. Сэру Трэверсу давно следовало вышвырнуть меня вон, но он очень хорошо ко мне относился, и Тесбери думал, что, составляя завещание, он мне что-нибудь оставит. Он ведь очень богат, а близких родственников у него нет. Тесбери рассчитывал на значительную сумму. Такое завещание было бы для сэра Трэверса смертным приговором! Они убили бы его! — выкрикнул Джек, стиснув пальцы с такой силой, что из свежих ссадин выступила кровь. — Убили бы из-за меня! Когда я это понял… В общем, я сам впутался в эту историю и выпутываться тоже должен был сам. Мне всегда не везло… Не думайте, что я все на других сваливаю. Нет, я сам виноват, я же с самого начала знал, на что иду.

После разговора о завещании я послал Тесбери письмо. Он дал мне на всякий случай один адрес, говорил, что ему передадут. Сам-то он, конечно, там не жил, он очень хитрый… В письме я назначил ему встречу на том же месте. Без письма он туда не пришел бы, мы с ним не каждое воскресенье встречались, а ждать я боялся. Вдруг приедет адвокат, и они составят завещание? Когда Тесбери пришел, я сказал, что знаю про его план насчет завещания, и если другого выхода не будет, то расскажу все сэру Трэверсу. Он страшно разозлился и стал меня запугивать. Говорил, что мне никто не поверит и я попаду в тюрьму за ограбление, а потом пригрозил, что убьет меня. Я знал, что так оно и будет… Он схватил меня, я стал вырываться. Хотя он был намного сильнее, мне почти удалось проскочить в дверь, но он схватил мой шарф. Я начал задыхаться, обернулся и толкнул его. В руке у него было что-то длинное, вроде тонкой трубы. В доме валялось много всякого хлама: доски, битые стекла, разные железки. Тогда, он меня и ударил. Больше я ничего не помню. Очевидно, Тесбери выволок меня на улицу и там оставил. Он не хотел меня убивать, думал, что заставит поступать по-своему. Без меня-то он ничего не мог сделать. А деньги он вытащил, чтобы создать видимость ограбления. Он был уверен, что я не посмею его выдать.

Когда я очнулся, то пожалел, что он не убил меня совсем… Я не знал, что делать. Обратиться в полицию? Они вряд ли б нашли Тесбери, а если бы и нашли, что толку? Доказательств нет, одни мои слова. А я всего-навсего вор, кто станет меня слушать… Тесбери прав: кончилось бы тем, что меня посадили бы. Оставаться в доме сэра Трэверса тоже было нельзя. Я решил сбежать и уехать куда-нибудь подальше. Удрать я собирался этой ночью, чтобы к утру, когда меня хватятся, быть уже в поезде.

— Однако вместо этого вы явились ко мне, — заметил Бэрридж.

— Да, потому что вчера вечером я узнал, кто сообщник Тесбери.

— Кто?

— А вы мне поверите? — нерешительно спросил Джек. — О себе-то я сказал уже достаточно для того, чтобы меня отправили за решетку, а его вы все порядочным человеком считаете.

— Перестаньте, Джек. Во всей этой истории вы виноваты гораздо меньше, чем вам кажется.

Джек прерывисто вздохнул. Он отдал бы все на свете, чтобы услышать эти слова из уст другого человека.

— Священник, — сказал он. — Вчера вечером он заспорил с мистером Барнетом о каких-то церковных делах. Они почти ругались, и лицо у него стало злым и жестоким. Я узнал это лицо. Тесбери его родственник, может быть, даже сын. По возрасту подходит, ему лет тридцать — тридцать пять.

— Ходили слухи, что карьера мистера Харта пострадала из-за внебрачного ребенка, — сказал Бэрридж.

— Тогда это точно он! Наверное, все началось с того, что в городе я попался на глаза священнику. Его привлекло мое сходство с умершим братом сэра Трэверса, он рассказал про меня Тесбери, и они придумали, как это использовать. Мистер Харт потом сообщал Тесбери, как идут дела. Чего сам не видел, узнавал у доктора Уэйна, они же приятели. И яд мне подсыпал во время ужина он. После того как план похищения диадемы провалился, он решил, что будет безопаснее от меня избавиться, и ждал подходящего случая. А когда услышал, что меня выгоняют, больше ждать не стал, чтобы не рисковать. Когда я догадался, что это он, то, кажется, себя выдал. — Джек описал вчерашнюю сцену и свой ночной уход из дома. — Узнав про священника, я уже не мог просто убежать. Они нацелились на деньги сэра Трэверса и придумали бы что-нибудь другое…

— Я одного не понимаю, — сказал Бэрридж. — Зачем вы проделали этот сумасшедший путь верхом, вместо того чтобы рассказать все Трэверсу?

В глазах Джека появилось страдальческое выражение.

— Я не могу! Не могу сказать ему, что все время обманывал его! Этого он мне не простит.

«А говорил, что ему все равно, — подумал Бэрридж. — На самом деле ему далеко не все равно, и в этом вся беда, потому что неизвестно, как воспримет это Трэверс».

— Джек, давайте договоримся так: вы сейчас ляжете спать, а я позвоню Трэверсу, скажу, что вы у меня, и попрошу никому об этом не говорить. Даже если мистер Харт заявится туда с утра, о вашем бегстве он не узнает.

Несмотря на принятое снотворное, Джек спал очень беспокойно. Проснулся он в половине девятого, одежда его была уже вычищена и высушена. Выглядел Джек неважно, хотя утверждал, что чувствует себя нормально; от завтрака он, несмотря на уговоры, отказался. Бэрридж собрался ехать к Трэверсу и предложил Джеку пока оставаться здесь. Юноша сначала согласился, однако, когда Бэрридж обмолвился, что у него возникла одна идея насчет убийства Картмела-старшего и он собирается взглянуть на дом мистера Харта, вдруг решительно заявил, что в таком случае тоже поедет. Бэрридж стал возражать, но Джек стоял на своем.

— Я поеду с вами, — повторил он и потянулся за своей курткой. — Вдруг там будет и Тесбери… Получается, я все спихнул на вас, а сам буду тут отсиживаться.

Переубедить Джека не удалось, и Бэрриджу пришлось уступить. Надев куртку, Джек сунул в карман револьвер. Они сели в машину.

«Напрасно он со мной едет, — думал Бэрридж. — У Гордона великодушный характер, но его сдержанность — свойство чисто внешнее, по натуре он человек горячий. Лучше бы Джеку не встречаться с ним сразу после того, как он узнает правду. Чем сильнее Гордон привязан к этому мальчику, тем труднее будет ему простить его».

— Мистер Бэрридж, а зачем вам смотреть на дом священника? — спросил Джек. — Он не может быть убийцей. Полицейские говорили, что убийца должен быть высоким, а он с меня ростом.

— Понимаете, Джек, я все думаю, каким образом ваш отец оказался возле его дома. И вообще, где он провел ту ночь? Допустим, на следующий день он намеревался встретиться с вами и поэтому остался там, но где он ночевал? Всю ночь шел дождь, и очень сомнительно, чтобы он провел ее под открытым небом. Наверняка вечером он подыскал себе какое-то убежище.

— Вы думаете, он влез в дом священника?

— Нет, не в дом, а в сарай или какую-нибудь пристройку, куда легко забраться. Он устраивается там на ночь, а тем временем к священнику приходит Тесбери. Они говорят о вас и до слуха вашего отца доносится его фамилия. Естественно, это сразу привлекает его внимание, он хочет знать, о чем там говорят, и подбирается поближе. Они замечают, что кто-то подслушивает. Тесбери, как я понимаю, человек решительный и перед убийством не остановится. Потом они относят тело к вязу, и Тесбери исчезает, а священник выдумывает, что якобы видел какого-то убегающего человека. В эту же ночь вы инсценировали ограбление, полиция связала одно с другим, и все решили, что вы вдвоем пытались похитить диадему. Сейчас мы посмотрим на дом мистера Харта. Если там действительно есть какое-нибудь подходящее строение, расположенное достаточно близко к самому дому, то думаю, я прав.

— Там есть сарай, — сказал Джек. — Он одной стороной вплотную примыкает к дому. Я точно знаю, однажды ночью я сам туда ходил, когда следил за всеми, кто живет в замке, и за ним тоже. Там было темно, и я ничего не увидел. А когда шел обратно, мне почудилось, будто кто-то идет за мной следом. Я перепугался и побежал сломя голову.

— Если это был Тесбери, то ваша жизнь висела на волоске.

Машина свернула с шоссе на проселочную дорогу.

— Джек, вы оставайтесь в машине, — сказал Бэрридж, когда впереди показался дом священника, — а я зайду к мистеру Харту. По крайней мере узнаю, дома ли он. Машину я поставлю вон за теми кустами, так что вас он не увидит.

— Не ходите! Вдруг Тесбери тоже там?

— Вряд ли, но даже если так, он ничего не заподозрит.

Видя, что отговорить Бэрриджа не удастся, Джек сунул руку в карман, вытащил револьвер и протянул ему.

— Возьмите.

— По-моему, это излишне, — сказал Бэрридж, однако револьвер все-таки взял.

Снаружи дом казался вымершим. Бэрридж вошел внутрь, а Джек тем временем выбрался из машины и, прячась за кустами, стал подкрадываться к дому. Едва он остановился, как изнутри донесся глухой шум, словно от падения чего-то мягкого и тяжелого. Джек бросился туда и в дверях столкнулся с Бэрриджем.

— Я думал, вас убили, — сказал Джек, переводя дыхание.

«А он вовсе не такой уж трус, как сам говорил», — подумал Бэрридж.

— Со мной все в порядке, а вот мистер Харт…

— Вы его убили?

— Нет, он покончил с собой. Понял, что проиграл, и… На подоконнике лежал бинокль — очевидно, он наблюдал за машиной, узнал вас и видел, как вы передали мне револьвер. Этого было достаточно. Он сказал: «Теперь все» — и сунул что-то в рот. Яд. Такие люди не умеют проигрывать. Это была его последняя ставка… Он умер мгновенно. А Тесбери там нет, — добавил Бэрридж, хотя это и так было ясно.

Сев в машину, Бэрридж вынул револьвер и положил его на сиденье. От дома священника до замка езды было меньше четверти часа; он снова пожалел, что взял Джека с собой, но теперь делать было нечего. Бэрридж вышел из машины, Джек — тоже, перед этим опять сунув в карман куртки револьвер. В дверях показался доктор Уэйн, поздоровался с Бэрриджем, затем заметил Джека и уставился на него во все глаза, так как думал, что тот все еще спит в своей постели. При виде доктора Джек, до того колебавшийся, идти ли в дом или остаться возле машины, поздоровался и быстро пошел за Бэрриджем. Доктор Уэйн, поправив очки, озадаченно посмотрел им вслед.

— Я останусь здесь, — сказал Джек, когда они оказались в коридоре; было видно, что он страшно нервничает.

— Вы можете пока пойти к себе, — предложил Бэрридж, но Джек подошел к окну и встал там.

С беспокойством думая, чем все это кончится, Бэрридж уже подошел к двери Трэверса, когда Джек окликнул его:

— Мистер Бэрридж! — Тот обернулся. — Не надо меня выгораживать, — тихо сказал Джек. — Расскажите все как есть. Я и так слишком долго врал…

Когда Бэрридж кончил говорить, лицо Трэверса казалось еще белее, чем у Джека. Поймав его взгляд, Бэрридж понял, что напрасно взял юношу с собой.

— Гордон, вы сейчас не в состоянии судить здраво. Поверьте, он не настолько виноват, как вам кажется. В конце концов, он сделал все, что мог, чтобы оградить вас от опасности. Его при этом едва не убили, и он прекрасно знал, чем рискует.

— Извините, но это касается только меня.

— Вы будете потом жалеть, — предостерегающе сказал Бэрридж.

— Это мое личное дело.

Войдя в комнату, Джек порывисто шагнул к Трэверсу, но наткнулся, как на глухую стену, на полный холодного презрения взгляд.

— Вы хотели заработать пятьсот фунтов, — ледяным тоном сказал Трэверс. — Вы их получите. — Он бросил на стол чек. — Берите и убирайтесь.

Джек машинально взял чек, затем судорожно скомкал его и швырнул на пол.

— Мне не нужны ваши деньги!

— Слушайте, вы! — с яростью сказал Трэверс. — Показывайте свои актерские способности в другом месте!

— Гордон, прекратите! Вы сами не понимаете, что делаете! — пытался вмешаться Бэрридж, но на него никто не обратил внимания.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — вдруг странно ровным тоном, противоречащим отчаянию в его глазах, спросил Джек. — Насовсем?

— Кажется, я выразился достаточно ясно. Я не желаю вас больше видеть! Если пятисот фунтов для этого мало, я готов заплатить больше. Сколько вам надо?

«У него в кармане заряженный револьвер», — подумал Бэрридж, сам не зная почему, подумал на полсекунды раньше, чем увидел оружие у Джека в руке.

Трэверс понял, что он собирается сделать, лишь когда Джек приставил дуло револьвера к своей груди.

— Не смей! — отчаянно крикнул он, бросаясь к нему, но было поздно: Джек спустил курок.

Однако от крика Трэверса его рука дрогнула, и дуло револьвера отклонилось. Падая, он еще почувствовал, как кто-то подхватил его на руки, но уже не мог различить кто.

Он провалился в бездонную черную пропасть, прорезаемую вспыхивающими огромными, стремительно надвигающимися радужными пятнами. Мрак становился все плотнее, обволакивая его подобно густому, вязкому потоку и растворяя в себе его «я». Но, погружаясь в темноту, он чувствовал, что за его гаснущее сознание борется какая-то сила — чей-то голос упорно звал его назад, вырывал из цепких объятий забытья. Этот голос был единственной нитью, связывающей его с миром, который он покидал, и надо было сделать всего одно усилие, чтобы схватиться за нить, но что-то останавливало его, парализуя волю, и он скользил мимо. «Джек, Джек!» доносилось издалека, но он продолжал уходить, и голос звучал все слабее; еще миг — и оборвется единственная связь со всем тем, от чего он отрекся простым движением пальца, спустившего курок…. Но в этот последний миг в зовущем его голосе прозвучала такая боль, что из его сознания исчезло то, что, мешало откликнуться, и он стал вырываться из липкого мрака.

— Джек! — раздалось над ним совершенно явственно.

Он открыл глаза. Белый потолок… голая стена… Он скосил глаза туда, откуда слышал голос, и увидел Трэверса. Губы Джека дрогнули.

— Молчите, — торопливо сказал Трэверс, — вам нельзя говорить. — Джек опять посмотрел на потолок, затем перевел взгляд на Трэверса. Тот, уловив в его глазах вопрос, пояснил:

— Это больница Бэрриджа.

Веки раненого бессильно опустились, но потом, превозмогая дурноту, он снова открыл глаза и посмотрел Трэверсу в лицо. Тот понял.

— Простите меня, Джек. Вы ни в чем не виноваты. Не думайте об этом, все будет хорошо. Вам необходима операция, но Бэрридж ручается, что все пройдет отлично.

Трэверс лгал. По мнению Бэрриджа, шансов у Джека было очень мало, и бодрый тон давался Трэверсу с неимоверным трудом. Джек слушал так, будто вполне ему верил, но вдруг его покрытые кровавой пеной губы дрогнули, и он едва слышно произнес:

— Не огорчайтесь… из-за меня… что так кончилось.

— Джек, вы поправитесь! — воскликнул Трэверс, уже не в силах справиться с овладевшим им отчаянием; он чувствовал себя убийцей.

— Да, — почти беззвучно выговорил Джек. — И мы поедем путешествовать… в тропики… где пальмы… — Он уже наполовину бредил.

Двери операционной бесшумно закрылись.

Эпилог

Молодой мужчина неподвижно сидел возле мраморного надгробия, в руке его тлела забытая сигарета. Жар подобрался к самым пальцам. Вздрогнув, он очнулся и смял окурок, затем, встав, провел ладонью по мраморной плите, сбрасывая принесенные ветром травинки и лепестки цветов, постоял еще немного и пошел вниз, к дороге. На повороте тропинки он оглянулся. Заходящее солнце, пробиваясь через крону одинокого дерева, высвечивало высеченные на мраморе слова: «Гордон Трэверс… родился… погиб в… при восхождении на пик…»

Он приезжал сюда каждый год весной, в тот день, когда, разбившись на скалах, погиб Трэверс. В это время по всей долине расцветали яркие альпийские маки. Он много раз рисовал этот луг с виднеющимися вдали горами, то освещенный ярким утренним солнцем, то нахмурившийся под грозовым небом, но картин этих никому не показывал. Одна из них, запечатлевшая горы на фоне низкого, потемневшего неба, словно застывшего в ожидании первой молнии, висела в его комнате рядом с портретом Трэверса, написанным в тот год, когда они жили в Риме. Хотя он тогда еще только начинал учиться живописи, этот портрет удался больше, чем более поздние работы.

Как художник Джек Картмел был известен очень узкому кругу. Он никогда не участвовал в выставках, хотя друзья говорили, что это неразумно, и показывал свои картины только знакомым. Ни одну из них он не повесил в картинной галерее замка, хотя кое-что там все же изменилось: два полотна работы неизвестного итальянского мастера, символизирующие расцвет и упадок Греции, он перевесил в библиотеку, где любил сидеть вечерами. Иногда, дождавшись, когда все в доме лягут спать, он шел в кабинет, доставал из сейфа черный футляр и задумчиво смотрел на мерцающую в полумраке диадему.

Убийство в доме с привидением


Убийство в доме с привидением
Убийство в доме с привидением

Глава I


Пинком распахнув дверь, Нильс закричал с порога:

— Пит! Эй, где ты, Пит? Я сдал, слышишь? Где ты там?

Он заглянул на кухню — она была пуста, зато из ванной слышался звук льющейся воды. Нильс швырнул в угол сумку и стукнул кулаком по двери.

— Вылезай, довольно плескаться.

— Это ты? — раздалось оттуда. — Сейчас.

Через минуту дверь открылась, и из ванной вышел высокий сероглазый юноша в полосатом махровом халате с полотенцем в руках, которым он тер свои рыжеватые вихры.

— Сдал? — сразу спросил он.

— Конечно, сдал, — самодовольно ответил Нильс, развалившись в огромном кресле в своей излюбленной позе: свесив ноги через один подлокотник и упершись спиной в другой.

Его густые вьющиеся волосы цвета спелой пшеницы были взлохмачены так, словно он только что участвовал в ожесточенных спортивных состязаниях, а не сдавал экзамен по химии в одном из самых престижных университетов Англии — Кембридже. Несмотря на бессонную ночь, голубые глаза задорно блестели на густо усеянном веснушками открытом лице со слегка вздернутым носом.

— Долго он тебя мучил? — поинтересовался Питер.

— По всему курсу гонял, а все из-за тебя. Не дружи я с тобой, отделался бы вдвое быстрее. Всю душу из меня вытряс, чтобы не подумали, будто профессор Мортаг делает скидку друзьям своего племянника. Из-за его нелепой щепетильности я угробил на органику вдвое больше времени, чем следовало, — сказал Нильс, пытаясь носком левой туфли стащить правую.

— Ты зачем туфли снимаешь? — спросил Питер, заметив его манипуляции. — Кто, по-твоему, пойдет в магазин?

— Разве моя очередь? — притворно удивился Нильс.

— А чья же? Прошлый раз я ходил, и раньше тоже я. Теперь твоя очередь. Надо было зайти по дороге.

— Я думал, в холодильнике что-нибудь еще есть. — Нильс с унылым видом опустил ноги на пол. — Вчера там оставались ветчина и банка крабов.

— Ты же сам их съел, забыл? И джем ты прикончил, целую банку! Когда это ты успел?

— Не могу же я зубрить всю ночь без перерыва! А в перерывах надо чем-то заняться, чтобы не заснуть, — объяснил Нильс. — Ладно, я пошел.

Он вышел в прихожую, взял большую коричневую сумку и захлопнул за собой входную дверь.

Нильс с Питером жили очень дружно, все недоразумения между ними сводились к препирательствам по поводу того, чья очередь заниматься хозяйством или кто засунул неизвестно куда какую-нибудь вещь. Вселились они сюда шесть месяцев назад, до этого Нильс жил один, а Питер — с дядей, профессором Мортагом, преподававшим органическую химию. Отец Питера состоял на дипломатической службе и последние двенадцать лет вместе с семьей жил в Вашингтоне; полагая, что старший сын должен получить образование на родине, он отправил ничего не имеющего против Питера в Англию, сделав выбор в пользу Кембриджа из-за профессора Мортага. Профессор относился к племяннику с искренней симпатией, но, будучи старым холостяком, никогда не имевшим своих детей, чересчур серьезно, по мнению Питера, воспринимал возложенную на него обязанность присматривать за юным родственником. Оставив родителей на другом континенте и обретя свободу, Питер вовсе не желал вновь попасть под опеку и потому уговорил дядю разрешить ему поселиться вместе с Нильсом, объяснив, что вместе им будет удобнее заниматься. Профессор Мортаг воспринял этот аргумент весьма скептически, однако на переезд согласился.

В ожидании возвращения Нильса из магазина Питер улегся на диван и раскрыл кулинарную книгу, доставшуюся им в наследство от прежних жильцов. Когда они въехали, Нильс собрался ее выбросить, однако Питер заинтересовался иллюстрациями и, к удивлению Нильса, внимательно изучил ее, а затем задумчиво сказал, что было бы любопытно проверить, действительно ли все получается так, как здесь написано. Нильс счел его слова пустой болтовней и поэтому был потрясен, когда, придя однажды домой, застал его за приготовлением торта. Любивший вкусно поесть, Нильс, доедая последний кусок, заявил, что Питер подошел к вопросу не как простая домашняя хозяйка, а как настоящий ученый-химик. Успех и похвалы вдохновили Питера, и с тех пор он время от времени принимался сооружать очередной затейливо украшенный торт (специализировался он исключительно на тортах и достиг завидного совершенства); при этом он любил рисковать и питал склонность к смелым комбинациям. Нильс оставался стойким приверженцем его творений, несмотря на то, что раза два эксперименты Питера приведи к прискорбным последствиям для их желудков.

Вернувшийся Нильс, кроме сумки, принес еще объемистый мешок, доверху чем-то набитый. Зайдя на кухню, он рассовал по полкам свои приобретения, поставил опустевшую сумку возле вешалки и с мешком в руках вошел в гостиную. Усевшись в кресло напротив Питера, Нильс поставил мешок рядом с собой на пол, достал оттуда гроздь бананов, оторвал один, очистил и начал есть.

— Сладкие, — сказал он, покончив с одним и принимаясь за следующий. — Надо было больше взять. — Бананы были его слабостью.

Питер смерил мешок оценивающим взглядом:

— Куда уж больше!

— Бананы — это не еда. Так, одна видимость.

— Какой смысл тебя кормить? — заметил Питер, откладывая книгу. — Глядя на тебя, трудно понять, куда все девается.

Несмотря на то, что Нильс любил хорошо поесть, фигура у него была худощавая, он был ниже Питера и у́же в плечах.

— А ты хочешь, чтобы я растолстел? Тогда вставай и принимайся за торт. Я и ром купил для пропитки.

— С чего ты решил, что я собираюсь делать торт?

— Как это с чего? Надо же отметить тот факт, что, несмотря на происки твоего дяди, с экзаменами покончено. Сделай «Вавилонскую башню». Сливки я тоже купил. Вставай, довольно валяться! — Из них двоих Нильс был более подвижным и инициативным.

К радости Нильса, Питер не требовал, чтобы тот помогал ему, считая, что вреда от его помощи будет больше, чем пользы. Нильс включил магнитофон, великодушно поставил запись, которая особенно нравилась Питеру, и занялся уборкой: вся его комната была завалена лежавшими где попало учебниками по химии, конспектами и отдельными листками с формулами. Нильс дошел даже до того, что вынес в прихожую теннисные туфли и повесил на крючок ракетки (такой порядок обычно наводится лишь по большим праздникам), после чего заглянул на кухню и спросил:

— Сегодня в теннис будем играть?

Неугомонный Нильс вечно куда-нибудь тащил приятеля, сидеть на месте он не любил, а сейчас, после нескольких проведенных в четырех стенах дней, когда он готовился к последнему и самому трудному экзамену, его прямо распирало желание двигаться.

— Или торт, или теннис, — коротко ответил Питер, — что-нибудь одно.

— Лучше торт, — сделал выбор Нильс.

— Сними трубку, кажется, звонят!

— Тебя, — сказал Нильс, выключая магнитофон. — Твой отец.

Чем дольше Питер слушал, тем больше мрачнел, а когда положил трубку, вид у него был столь понурый, что Нильс отложил тряпку, которой вытирал пыль с книжного шкафа, и обеспокоенно спросил:

— У тебя дома что-то случилось?

— Дома — ничего, это со мной кое-что случилось, — скорбно сказал Питер. Нильс внимательно оглядел его с ног до головы, но не заметил никаких роковых изменений. — Вместо Флориды мне придется поехать в Шотландию. Отец решил, что кто-то из нашей семьи должен навестить мисс Прайс.

— Кто это?

— Наша очень дальняя престарелая родственница. Она регулярно пишет пространные письма, а отец имеет обыкновение читать их всем нам вслух. Пока я жил с родителями, мне иногда казалось, что она тоже живет вместе с нами.

— С какой стати тебе к ней ехать?

— Спроси моего отца! Ему, видите ли, взбрело в голову, что это будет ей приятно, а будет ли это приятно мне, его не интересует. Она написала, что была бы рада увидеть кого-нибудь из нас, вот он и решил, что я должен навестить старушку и пожить там.

Нильс был расстроен не меньше приятеля. Ему хотелось поскорее оказаться в Майами у своего американского родственника и опекуна Крэга. Нильс был с ним в прекрасных отношениях и охотно проводил там все каникулы; на этот раз он собирался ехать к Крэгу вместе с Питером.

— Мы же договорились! На тебя нельзя положиться! — воскликнул он с досадой.

— Я же не виноват, что так получилось, — удрученно сказал Питер. — Думаешь, мне очень хочется провести полмесяца в деревенском захолустье? Никуда не денешься, с отцом спорить бесполезно. Кстати, он сказал, что ты тоже можешь поехать, только ты ведь не захочешь…

— Удовольствие ниже среднего, — протянул Нильс. — Старушка, наверно, занудная. Раз она обожает сочинять длинные письма, значит, и поговорить любит.

— Может, все не так уж и плохо! Отец сказал, там еще много народу будет: два ее племянника — студенты из Эдинбурга и еще американец, который прошлым летом снимал у нее комнату. Сейчас он тоже собирается приехать.

— Она сдает комнаты?

— Нет, это в виде исключения. В прошлом году она писала, что один американец уговорил пустить его на пиру недель. Он увлекается археологией и заинтересовался старинными развалинами поблизости от ее дома. От города далековато и дороги плохие, а гостиницы там нет, вот она его и пустила.

— От него там веселее не будет, — ворчливо сказал Нильс, — Если он второй раз по доброй воле проводит летнее время в такой глуши, значит, он из тех ненормальных, которые восхищаются всяким старьем только потому, что ему много лет. По мне, камни не становятся привлекательнее оттого, что их приволокли римские легионеры. Он настоящий археолог или любитель?

— Понятия не имею. Его зовут Рональд Стентон, это все, что я знаю.

На унылом лице Нильса появилось некоторое оживление.

— Я знаю одного человека с таким именем! Но это вряд ли он, — добавил Нильс, поразмыслив.

— Почему?

— Тот, кого я имею в виду, не поедет в захолустье, он вовсе не археолог, а один из знакомых Крэга. Любит путешествовать, но по более интересным местам. Когда я видел его в последний раз перед Рождеством, он рассказывал о своей поездке по Египту и о египетских храмах.

— Видишь, интересуется стариной — может, это все-таки он и есть? Вдруг он обнаружил в развалинах следы древних сокровищ? — сказал Питер, улыбаясь, однако Нильс воспринял его слова серьезно.

— Ерунда! Стентон не станет тратить время на поиски сундука со старыми монетами. Он слишком богат, чтобы они интересовали его как деньги, а как историческая реликвия — тоже вряд ли. Во всяком случае, не настолько, чтобы он поехал в сельскую глушь во второй раз. Он же не профессиональный археолог! Нет, это не он, — заключил Нильс, — но я все же спрошу у Крэга. Крэг, должно быть, знает, где Стентон собирается провести это лето. Сейчас позвоню и все выясню.

Телефонный разговор с Крэгом длился довольно долго. Нильс начал с красочного описания своих успехов (он был не прочь похвастаться) и лишь потом, когда Крэг спросил, приедут ли они к нему, задал вопрос про Стентона.

— Похоже, это он, — сказал Нильс, когда разговор был окончен. — Стентон недавно уехал в Шотландию, куда именно, Крэг не знает. Вероятно, там не такая уж скучища, как нам кажется.

Питер воспрянул духом.

— Ты поедешь со мной?

— Так и быть, поеду, — милостиво согласился Нильс. — В худшем случае я могу в любой момент сбежать оттуда. Твоя старушка одна живет?

— С племянницей, дочерью покойной сестры. Ее родители умерли, когда она была совсем маленькой.

— Сколько ей лет?

Питер задумался, что-то подсчитывая в уме, затем сказал:

— Лет семнадцать.

— Надеюсь, она не считает, что все должны за ней ухаживать?

Питер выглядел несколько смущенным.

— Лучше я сразу тебе скажу… Девчонка не совсем… — Он запнулся, подыскивая выражение. — Как бы сказать… не то чтобы вовсе ненормальная, но немного отсталая. Замедленного развития, так про нее говорят. Туповатая, но тихая.

Нильс присвистнул.

— Болтливая старушка и сумасшедшая девчонка — отличная компания!

Питеру пришлось пустить в ход все свое красноречие и воззвать к дружеским чувствам Нильса, прежде чем тот нехотя повторил свое первоначальное согласие поехать к мисс Прайс. Питер просиял, а Нильс, отнюдь не разделявший его радости, протянул руку к тряпке, чтобы закончить уборку, но вдруг застыл, принюхиваясь, затем коротко, но очень выразительно произнес:

— Торт!

Питер ринулся на кухню, Нильс — следом с воплем:

— Сгорел?!

— Нет, в самый раз. Не мешай, я тебя позову, когда будет готово. Куда ты ром поставил?

— Вон там, сзади, за тобой.

Когда Питер отвернулся, Нильс быстро запустил ложку в снежно-белую массу, которой предстояло увенчать многослойное сооружение.

— Совесть надо иметь! — Питер отобрал у него ложку и вытолкал из кухни. — Иди отсюда. Ты собирался сходить постричься, как раз успеешь.

Нильс стал разглядывать себя в висевшее в прихожей большое овальное зеркало, прикидывая, надо ли стричься или можно еще подождать. Придя к выводу, что постричься необходимо, он направился в парикмахерскую, оповестив об этом Питера и потребовав, чтобы к его возвращению торт был готов.

Вечером, съев бо́льшую часть творения Питера, приятели занялись сборами.

Глава II

Нильс прищурился, потом прикрыл ладонью глаза, глядя против солнца на движущуюся по дорожке фигуру.

— Пит, иди сюда, — позвал он, узнав приятеля.

— А, вот ты где! — Питер расстелил плед рядом с шезлонгом Нильса. — Диллоны все купаются?

— Обещали прийти к ленчу. Спрашивали, будем ли мы сегодня играть в теннис.

— Будем?

— Лично я не буду. — Нильс передвинул свой шезлонг поглубже в тень. — Слишком жарко.

— Я бы сыграл, — сказал Питер, лениво пережевывая травинку.

— Предложи Стентону. Я видел, как он играл с Крэгом; если он будет в паре с тобой, Диллонам не поздоровится.

— Бесполезно, он же всегда отказывается.

— Сегодня согласится, — уверенно заявил Нильс, — Вчера Линда говорила, что к ним приезжают гости и ей надо будет развлекать их — значит, сегодня она здесь не появится и Стентону делать нечего.

Нильс и Питер жили у мисс Прайс пятый день. Когда они приехали, братья Диллоны и Рональд Стентон были уже здесь. С Диллонами они быстро подружились и обычно проводили время вчетвером. Стентон иногда тоже присоединялся к ним, но большей частью он гулял где-то, с Линдой Бэнвилл, чьи родители жили в доме за развалинами древней крепости, которую предание относило ко временам римлян. Мисс Бэнвилл оказалась страстной любительницей старины и целыми днями бродила там в обществе Стентона. Двадцатидвухлетняя Линда Бэнвилл обладала фигурой, позволяющей демонстрировать изделия самых взыскательных модельеров или красоваться на журнальных обложках; черноволосая, с блестящими карими глазами и здоровым румянцем, она привлекала свежими, яркими красками, а улыбка, от которой на щеках появлялись ямочки, делала ее еще очаровательнее. К тому же она держалась с подкупающей простотой, равно свободной и от кокетства, и от чрезмерной наивности. Впрочем, для того, чтобы нравиться, Линда Бэнвилл не нуждалась ни в каких ухищрениях. Когда приятели узнали, что Стентон познакомился с ней в свой прошлый приезд, они многозначительно переглянулись и Нильс с ехидной ухмылкой изрек: «Теперь ясно, за какими древностями он сюда явился».

Питер перевернулся на живот, подставляя солнцу голую спину.

— Смотри, кто-то приехал. — Нильс указал на остановившуюся возле дома машину.

— Наверно, брат мисс Прайс, мистер Диллон.

— Отец Майкла и Дэна?

— Да.

— Почему у нее другая фамилия? Они не родные?

— От разных отцов, их мать дважды была замужем. От первого брака родились мисс Прайс с сестрой, а мистер Диллон — от второго. Странно, что он приехал. — Питер махнул рукой, отгоняя назойливую муху. — Отец говорил, взаимоотношения у них довольно прохладные. Хотя, раз она пригласила Майкла с Дэном, она, должно быть, с ним помирилась.

— По-моему, мисс Прайс — безобидная старушка. Чего они не поделили?

— Недоразумение вышло из-за дома.

— Этого? — Нильс кивнул на большой старый дом.

— Да, этого. Он достался Диллону от его отца, а мисс Прайс после смерти своей сестры захотела уехать из города и купить какой-нибудь сельский дом. Диллону дом не нужен, он постоянно живет в городе и потому был не прочь избавиться от него. В результате она купила эту развалину, а потом была недовольна, что дом оказался менее приспособленным для жилья, чем казалось вначале. Сетовала, что благоустройство обойдется чересчур дорого. Она нам очень пространно писала про это, каждый год вспоминала свою неудачную покупку.

— Словом, братец ее надул?

Питер пожал плечами.

— Она же видела, что покупала. Очевидно, думала что ремонт будет стоить дешевле, но расчеты не оправдались. Она расстроилась и предъявила брату претензии.

— Можно было найти что-нибудь поменьше, — сказал Нильс, бросая взгляд на увитые плющом стены. — Зачем ей такая громадина? Одна башня чего стоит!

— Башня — самая старая часть дома. Сначала тут был настоящий замок, но его разрушили во время набега. Владельцы замка были воинственным родом и нажили множество врагов. Во время одного из сражений замку пришел конец, только башня уцелела. Остальное значительно позже достраивали, то ли отец Диллона, то ли дед.

— Откуда ты все это знаешь?

— Майкл вчера рассказывал.

Следующие четверть часа приятели лежали молча, затем Нильс, изнемогая от жары, предложил перебраться к дому, в тень высоких стен, в надежде, что там будет прохладнее. Едва они устроились на новом месте, как из открытых окон донесся мужской голос:

— …как она всегда утверждала, но никто не верил, что она когда-нибудь уедет.

— Ты думаешь, ее родственники будут рады? — Это был голос мисс Прайс.

— Наоборот. — В голосе мужчины явственно прозвучала ирония. — Миссис О’Рорк можно выносить очень ограниченное время, лично у меня в голове начинает гудеть после получаса.

— Ты несправедлив к ней, — осуждающе заметила мисс Прайс. — Она чересчур шумлива, это верно, но в общем довольно милая женщина… А как поживают супруги Грей?

— В очередной раз ждут прибавления семейства. Ричарду это уже не в радость, он едва справляется со всей оравой, а тут еще один. Когда я видел его на прошлой неделе, он был настроен очень мрачно.

— А Мэри?

— С ней я не встречался, но Ричард говорил, что она довольна и чувствует себя прекрасно. По сути, ему забот прибавится значительно больше, чем ей. Ты же ее знаешь… Ричард уже подумывает, не пора ли подыскивать новый дом, побольше, в прежнем им будет тесно. Кстати, насчет жилья: ты, помнится, была недовольна этим домом, — с некоторым смущением сказал мужчина. — Мне очень неприятно, что тогда так получилось.

— Не стоит без толку ворошить старое, — суховато ответила мисс Прайс.

— Видишь ли, тогда я находился в стесненных обстоятельствах и мне было бы трудно вернуть тебе деньги, но крайне неприятно, что ты раскаиваешься в покупке. Сейчас мои дела улучшились, и я готов возвратить тебе всю сумму.

— Ты предлагаешь выкупить дом обратно? — В тоне мисс Прайс сквозило удивление. — Зачем он тебе?

— Не то чтобы он был мне нужен, просто я хочу уладить это недоразумение, ведь ты недовольна покупкой. Если тут все как следует отремонтировать, дом вполне можно продать кому-нибудь, хотя бы Ричарду. Для такой большой семьи он будет в самый раз.

— Прошло столько лет…

— Извини. Мне следовало вернуть деньги сразу, однако, как я уже говорил, тогда у меня были серьезные затруднения.

— Я уже привыкла жить здесь, — после паузы сказала мисс Прайс, — хотя, конечно, это совсем не то, на что я рассчитывала.

— Я помогу тебе найти что-нибудь подходящее в городе. Ни к чему тебе жить в такой глуши, с больным сердцем лучше иметь врача под рукой, и содержать в порядке большой дом тебе тяжело.

— Мне помогает Урсула.

— Одной мисс Хендрон на такой дом маловато, тут трем-четырем служанкам дело найдется.

— Держать столько прислуги мне не по средствам.

— Вот я и говорю… Подыскать тебе дом поменьше? Или квартиру в городе? И Алисе была бы польза, а то она здесь все больше дичает.

За окнами все стихло, и Питер, перед этим выразительным жестом показавший Нильсу, что надо отсюда уйти, чтобы не подслушивать чужой разговор, лег на прежнее место.

— Именно из-за Алисы я никуда отсюда не поеду, — снова раздался голос мисс Прайс. Вопреки предположению Питера, решившего, что собеседники вышли из комнаты, они никуда не ушли, просто мисс Прайс долго обдумывала свой ответ. — Алисе лучше жить в уединении. В городе, среди людей, ей будет плохо. Ты же знаешь, Джон, бедная девочка не слишком сообразительна… Как бы не стали над ней посмеиваться, люди-то всякие бывают. Нет, никуда я не буду переезжать, доживу свой век здесь, недолго уж осталось.

— Дело твое, однако зря ты отказываешься. Мне было бы спокойней, если бы ты поселилась в городе. Слышала про Уайлдера? Тот, который прошлой весной снимал коттедж за домом Деккера. Оказалось, никакой он не Уайлдер, а известный контрабандист, занимающийся наркотиками. Полиция давно за ним охотилась, едва он вернулся в Штаты, как его арестовали.

— Надо же, а на вид вполне приличный джентльмен! Два сезона «Сиреневый коттедж» пустовал, и Джозеф был очень доволен, что у него появился сосед. По вечерам они играли в карты.

— Этот партнер доставил бы Деккеру мало удовольствия, если б он знал, что тот собой представляет. Такому прикончить человека все равно что комара раздавить.

— А казался очень обходительным джентльменом… Он и Линдой интересовался, она произвела на него сильное впечатление. Хорошо, что он пробыл у нас недолго.

— Потому я и говорю, что…

Продолжения фразы Нильс и Питер не слышали: покинув лужайку возле окон, они перебрались на другое место.

* * *

К ленчу за столом собрались девять человек: Майкл, Дэн, их отец, Нильс, Питер, Рональд Стентон, мисс Прайс, ее компаньонка мисс Хендрон и племянница Алиса Кэрол. Алиса сидела между тетей и мисс Хендрон — высокой, ширококостной особой лет пятидесяти с одутловатым лицом и рядом с ней выглядела особенно маленькой и невзрачной. Она по обыкновению уткнулась в свою чашку и сидела тихо как мышь, ни на кого не глядя и не произнося ни слова. Глаза ее постоянно были опущены, и Нильс не смог бы сказать, какого они цвета, хотя провел под одной крышей с этим созданием пять дней. Ее присутствие смущало Нильса, словно присутствие тяжелобольного, и он, в свою очередь, избегал смотреть на нее, заметив, что чужие взгляды приводят ее в замешательство; казалось, ей было хорошо только тогда, когда никто не обращал на нее никакого внимания. Худенькая, маленького роста, с неловкими, лишенными женской грации движениями, Алиса походила на нескладного подростка. Лицо ее отличалось болезненной бледностью, словно она совсем не бывала на свежем воздухе, губы тоже были очень бледными и часто подрагивали, будто она собиралась что-то сказать, но не решалась. В довершение всего она была начисто лишена вкуса и не умела использовать даже то немногое, чем наделила ее природа. У нее были длинные и густые русые волосы красивого оттенка, которые она заплетала в косу и укладывала на затылке, очень низко; эта прическа совсем не подходила к ее худенькому личику. Одевалась она постоянно в серые, наглухо закрытые платья с беленькими воротничками. Когда Нильс впервые увидел ее в этом нелепом наряде, а в такую жару странном вдвойне, то весьма удивился, но потом понял, что она ходит так и зимой, и летом. В первый же день мисс Прайс удрученным тоном сказала новоприбывшим, что чем меньше они будут обращать внимания на Алису, тем для бедняжки будет лучше. Приятели последовали совету. Нильс первое время чувствовал себя очень неловко, а затем привык; Диллоны не замечали ее вовсе. При виде этого тихого создания, бесшумно скользившего вдоль стен с вечно опущенным взором, у Нильса возникало ощущение, что она живет в каком-то своем мире, наглухо отгородившись от окружающего, с которым связана лишь через мисс Прайс. Несмотря на свой почтенный возраст, мисс Прайс сохранила живость движений, и ее румяное лицо выглядело намного здоровее, чем у племянницы. По меткому замечанию Питера, мисс Прайс олицетворяла собой домашний уют, сдобные булочки и длительные чаепития со словоохотливыми соседками.

Разговор за столом не клеился. Вероятно, мистер Диллон испытывал неловкость оттого, что его попытка исправить старое недоразумение потерпела неудачу. Майклу и Дэну, похоже, передалось подавленное настроение отца, и они, вопреки обыкновению, молчали. Братья были похожи друг на друга как два варианта — один погрубее, другой поизящнее — одной модели, выполненные в разных тонах: Майкл, старший, — темных, а Дэн — в светлых. Майкл был выше и массивнее, Дэн явно уступал брату в физической силе, однако более четкие и выразительные черты лица отражали живой, острый ум, и потому было трудно определить, кому из них принадлежит роль лидера. Рональд Стентон, высокий шатен с бронзовым загаром, полученным явно в других краях, был не в духе, очевидно, из-за отсутствия Линды Бэнвилл. Привлекательная внешность сочеталась в нем с умением говорить и слушать: в свои тридцать два года он многое успел повидать и обычно был приятным и интересным собеседником, однако сегодня держался замкнуто и был на редкость молчалив.

После ленча мистер Диллон уехал. Питер предложил Стентону сыграть в теннис, тот согласился. Стентон играл великолепно, и, как предсказывал Нильс, Диллоны проиграли. Середину дня все провели в доме, спасаясь от жары.

— Такого лета я не помню. Можно подумать, что мы находимся в Сахаре, — бормотал Нильс, слоняясь по комнате в поисках уголка попрохладнее. — Если так будет продолжаться и дальше, мне грозит тепловой удар.

Вечером все выбрались, из дома и расположились снаружи. Настроение у Стентона, судя по всему, улучшилось, и за ужином он охотно участвовал в общем разговоре. Ужинали в беседке впятером: Диллоны, Питер, Нильс и Стентон. Мисс Прайс считала, что вечером есть вредно, и пятичасовым чаем трапезы в ее доме заканчивались, исключение делалось только для гостей, ради которых она временно наняла кухарку, толстую и добродушную женщину, редко появлявшуюся за пределами кухни. Стол в беседке накрывали мисс Хендрон и Алиса. Глядя на тонкие запястья Алисы, Нильс подумал, что поднос с тарелками слишком тяжел для нее, и хотел было помочь, но вовремя вспомнил, как неудачно закончилась на днях подобная попытка (Алиса сильно смутилась и уронила все, что держала в руках), и сел обратно. За посудой Алиса пришла потом одна — мисс Хендрон, пока они ужинали, легла спать.

— Позвольте, я вам помогу, — сказал Стентон, когда она сложила все на поднос.

Рука Алисы дрогнула, однако на сей раз ронять было нечего, она уже поставила на поднос последнюю, тарелку.

— Не надо, — сказала она едва слышно, потом, словно спохватившись, заученно добавила: — Благодарю вас.

Стентон, очевидно, решил, что его помощь все же принята, взял поднос и направился на кухню, а Алиса пошла за ним следом. После ее ухода четверо молодых людей несколько минут молчали, охваченные каким-то тягостным чувством. Стентон вернулся — похоже, настроение у него снова испортилось — и заявил, что пойдет спать; за ним разошлись и остальные.

Спал Нильс плохо, часто просыпался, вертелся с одного бока на другой, вставал пить воду, открывал то окно, то дверь, которые от сквозняка закрывались, пока он не подпер дверь чемоданом, а окно — книгой.

День с утра обещал быть таким же жарким, как и накануне. Диллоны и Нильс с Питером пошли на реку, а Стентон остался дома. К обеду в доме мисс Прайс появилась Линда Бэнвилл.

— Как ваши гости, дорогая? — спросила ее мисс Прайс.

Линда скорчила забавную гримаску.

— К счастью, вчера вечером они уехали. Невероятно скучные люди. Я просто умирала от скуки.

— У нас интереснее, не правда ли? — с улыбкой заметила мисс Прайс.

— О, вне всякого сомнения! — воскликнула Линда. — Боюсь только, что я вам изрядно надоела.

— Что вы, Линда, я всегда вам рада. Так приятно видеть вокруг молодые и веселые лица. — Старушка вздохнула. — Глядя на вас, я и сама молодею.

— Спасибо, мисс Прайс, вы очень добры ко мне. Мама приглашает вас и мисс Хендрон сегодня на чашку чая. Она говорит, что вам, верно, будет, приятно посидеть в тишине и покое, она ведь думает, что гости превратили ваш дом Бог знает во что.

— Нет-нет, я очень довольна, что у меня столько гостей. А к вам я приду непременно. Да, Линда, раз мы с Урсулой уйдем, вам вечером придется быть тут за хозяйку. Вы знаете, что где лежит, а если нет, спросите у Алисы, на это бедняжка еще способна. Справитесь?

— Конечно, не беспокойтесь. — Щеки Линды раскраснелись, белые зубы блеснули в задорной улыбке. — Мы будем вести себя примерно, ничего не разобьем и вымоем всю посуду. Да, чуть не забыла! — Линда повернулась к стоявшему чуть поодаль Стентону. — Дайте, пожалуйста, мою сумку. — Порывшись в ней, она вытащила три мотка темно-серой шерсти, — Вот, мама вчера привезла из города. Вам такой цвет подойдет?

— Именно то, что надо. — Мисс Прайс взяла шерсть и поднесла к окну, чтобы лучше оценить цвет. — Я вам очень благодарна, Линда, и миссис Бэнвилл тоже. В мои годы самой выбраться в магазин становится проблемой. К зиме я свяжу Алисе кофту.

— Доктор Макинтайр как-то говорил маме, что вязать очень полезно для нервной системы — вам надо научить Алису вязать самой.

Старушка горестно покачала головой.

— Что вы, Линда, разве она сумеет! Я уже не раз пробовала, да куда там. Она с трудом освоила самую простую вязку, и то может вязать лишь прямое полотно. Сама свяжу, а она пусть носит. Долго ли связать кофту! Как раз к октябрю управлюсь, а то и раньше. Это у вас, молодых, время быстро летит, а для стариков оно медленно тянется, особенно вечером, вот я и повяжу на досуге, все веселее будет, чем сидеть сложа руки. Читать долго мне уже тяжело, глаза не те стали, а вязать — пожалуйста.

— Для глаз вам лучше что-нибудь посветлее вязать, — сказала Линда.

— Что ж поделать, если Алиса любит серый цвет. Свяжу, чтобы ей понравилось. — Мисс Прайс поправила очки. — Кто-то к нам идет! Не разгляжу, кто это. Линда, посмотрите, пожалуйста, кто там.

Линда выглянула в распахнутое настежь окно.

— Это мистер Деккер.

— Взгляну, как обстоят дела с обедом, — озабоченно сказала мисс Прайс. — Линда, если вас не затруднит, скажите Урсуле, чтобы поставила еще один прибор.

Мисс Прайс удалилась на кухню, а Линда отправилась разыскивать мисс Хендрон. Стентон остался в гостиной.

— Идем, пора обедать. — Нильс отложил журнал и повернулся к двери, соединяющей его комнату с комнатой Питера. — Пит, ты идешь?

Ответа не последовало. Нильс заглянул в комнату приятеля — его там не было. Полчаса назад они обсуждали конные состязания, которые на днях смотрели по телевизору, и Нильс удивился, что не слышал, когда Питер ушел, — дверь между своими комнатами они обычно держали открытой. Бросив взгляд на часы, он заторопился: мисс Хендрон не любила, когда к столу опаздывали, и встречала опоздавших весьма недружелюбно. В тот момент, когда Нильс уже протянул руку, чтобы открыть дверь столовой, там раздался пронзительный женский крик.

— Что, что это? — Дрожащим пальцем мисс Прайс указывала на что-то возле своего прибора. — Что это такое? — Голос ее прервался.

Кроме нее, в столовой находились Стентон и Питер. За спиной Нильса послышался топот ног бегущих Диллонов.

— Кажется, кто-то кричал? — спросил запыхавшийся Майкл.

— Что случилось? — раздался голос Линды. Она шла впереди пожилого полного мужчины с приятным, хотя и некрасивым лицом, в котором что-то — то ли выражение глаз, выдающее внутреннюю усталость, то ли линия крупного рта с чуть опущенными уголками — создавало ощущение, что перед вами человек, у которого жизнь не сложилась. — Мистер Деккер утверждает, будто слышал чей-то крик, — добавила Линда, подходя к столу.

Все столпились возле стула мисс Прайс; последней подошла мисс Хендрон. На белоснежной скатерти возле прибора мисс Прайс багровело огромное кровавое пятно, совсем свежее. Посередине пятна чья-то рука вонзила и стол окровавленный кинжал с узким и тонким лезвием.

— Более глупую и неуместную шутку трудно придумать, — холодно сказал Стентон и, взявшись за рукоятку, резким движением выдернул кинжал.

— Разрешите взглянуть. — Деккер протянул руку. — Любопытная вещица, — заверил он, повертев кинжал. — Вторая половина семнадцатого века.

— Откуда вы знаете? — подозрительно спросила мисс Хендрон.

— Здесь есть клеймо, посмотрите. Вам же известно, мисс Хендрон, старинное холодное оружие — мой конек. Да, несомненно, кинжал подлинный, а не современная подделка.

— Уберите эту гадость, — Мисс Прайс, стараясь не глядеть на кровавое пятно, махнула рукой в сторону пола и, тяжело опираясь на руку Деккера, заковыляла к окну. — Будьте добры, откройте пошире, мне душно…

Кинувшаяся к ней Линда тотчас распахнула обе створки.

— Вам плохо, мисс Прайс?

— Ничего, ничего, дорогая. Урсула, принесите, пожалуйста, мои капли.

Майкл услужливо пододвинул ей кресло, а мисс Хендрон опрометью бросилась за лекарством.

— Нельзя так шутить, молодые люди, — укоризненно сказал Деккер. — Такие проделки хороши друг с другом, а не с пожилыми людьми. Как это вам пришло в голову?

Четверо юношей переглянулись.

— Мы и не думали, — сказал Майкл, нахмурясь.

— Разумеется, — энергично подтвердил Питер.

Однако было видно, что Деккер им не верит.

— Только последний негодяй способен на такую безобразную выходку. — Звонкий голос Линды был полон негодования.

— Тише, детка, не волнуйся, — слабым голосом сказала мисс Прайс, — Мне уже лучше. Забудем эту неприятность. А где Алиса?

— Ее здесь нет, — ответил Дэн. — Поискать?

— Да, будь добр.

Дэн, хотя сам вызвался разыскать девушку, отправился выполнять поручение с откровенной неохотой: оба Диллона старались общаться с Алисой как можно меньше.

— Она у себя и сказала, что не будет обедать, — сообщил он, вернувшись.

Наконец все, кроме мисс Прайс, которая удалилась в свою комнату, перешли на застекленную веранду, где мисс Хендрон с помощью Линды снова накрыла на стол.

— А знаете, я уже видел однажды такой кинжал, — сказал Деккер. — Возможно, даже именно этот. Помните, мисс Хендрон, прошлым летом мисс Прайс любезно разрешила мне осмотреть подвал под башней? Там валялись пара алебард, сломанная шпага и два кинжала. Готов побиться об заклад, что сегодняшний — один из них.

— Не желаю слушать об этом безобразии, — сердито сказала мисс Хендрон, — Если у кого-то нет ни стыда, ни совести и он смеха ради готов до смерти напугать старую, больную женщину, то уж хоть вы, мистер Деккер, не говорите больше об этом.

Сразу после обеда почтенная компаньонка ушла к мисс Прайс.

— Примечательно, что это случилось именно сегодня, — задумчиво сказал Деккер после ее ухода.

— Почему примечательно? — спросила Линда, — Чем знаменателен сегодняшний день?

— Сегодня исполняется ровно триста лет со дня трагической кончины последних Уорбертонов. Вижу, вам это имя ни о чем не говорит. Мрачная история… Три веки назад в десяти милях отсюда возвышался грозный замок могущественного рода Уорбертонов. В здешних землях у них был лишь один соперник — проживавший здесь род Монтегю.

— Где здесь? — спросила Линда.

— Здесь. — Деккер повел рукой вокруг. — В том замке, который стоял на этом самом месте. От него осталась одна башня. Монтегю и Уорбертоны издавна были смертельными врагами и отняли друг у друга много жизней. Наконец последний барон Монтегю заявил, что хочет положить конец кровавой вражде. Главой рода Уорбертонов был тогда молодой Джон Уорбертон. Собственно, их было всего двое: он и его сестра Бренда. Бренда славилась красотой и обходительностью, и их замок был полон молодых рыцарей, мечтающих добиться ее благосклонности. Юный Уорбертон не стремился продолжать вековую вражду и охотно откликнулся на призыв соседа заключить мир. Затем Монтегю предложил Уорбертону породниться и отдать ему в жены свою сестру. Предание говорит, что Бренда противилась этому браку, однако в конце концов подчинилась желанию брата и дала свое согласие. Венчание должно было происходить в часовне замка Монтегю. Барон сказал Уорбертону, что не стоит устраивать пышную свадьбу и приглашать много народу: как бы родственники и приверженцы двух дотоле враждебных родов во хмелю не вспомнили старое и не затеяли ссору. И вот в тот злополучный день брат с сестрой прибыли в замок Монтегю в сопровождении немногих слуг. Слуг задержали во дворе и всех их убили, а Уорбертонов втащили в замок. Там Монтегю надругался над девушкой на глазах у связанного и беспомощного брата, а затем заколол его. Легенда утверждает, что перед смертью Джон Уорбертон проклял Монтегю и поклялся, что даже мертвым будет преследовать его и всех его потомков до тех пор, пока не испустит дух последний представитель ненавистного рода. — Помолчав, Деккер добавил: — Говорят, барон Монтегю умер при странных обстоятельствах: его нашли задушенным в собственной постели.

— А что стало с девушкой? — тихо спросила Линда. — С Брендой?

— Она выбросилась из окна, — вместо Деккера ответил Стентон.

— О, вы тоже знаете эту историю? Откуда?

— Слышал от кого-то, — неопределенно сказал Стентон. — Однако не станете же вы утверждать, — спокойно продолжил он, обращаясь к Деккеру, — что кинжал в стол всадил дух покойного Уорбертона? И что на столе была его кровь?

Деккер смущенно улыбнулся, отчего его лицо сразу покрылось сетью мелких морщинок, и развел руками.

— Я лишь обратил внимание на поразительное совпадение даты.

— К тому же нелепо думать, что объектом потусторонней мести станет безобидная мисс Прайс. Опасаться духа скорее следует Майклу с Дэном. — Линда скорчила забавную гримасу, показывающую, что ее слова следует воспринимать как шутку. — Дом достался их отцу по наследству, и они находятся в родственной связи с коварным бароном.

Дэн громко расхохотался.

— В наше время смешно говорить о привидениях. Уж чем-чем, а привидением меня на запугаешь.

— Вы, конечно, правы, но я бы не хотела жить в доме, с которым связаны всякие ужасы, — уже серьезно ответила Линда. — У меня слишком богатое воображение, мне снились бы кошмары.

— Мне пора. — Деккер поднялся. — Всего хорошего. — У порога он обернулся. — Не шутите больше так, молодые люди…

Питер негодующе фыркнул.

— Он нам не поверил!

— Вполне естественная реакция, — заметил Стентон.

— Что вы хотите этим сказать? — воинственно вопросил Дэн.

— Было бы странно, если бы мистер Деккер думал иначе, — бесстрастно произнес Стентон. — В доме гостят четверо студентов — кого еще считать шутником, если не кого-то из них? Ведь пятно и кинжал не могли возникнуть сами по себе. Автор этой неудачной шутки находится среди нас. Если только это шутка, — задумчиво добавил Стентон, и от его слов повеяло холодом.

— Кстати, о пятне, — сказала Линда с нарочитой громкостью, словно желая звуками своего голоса прогнать неприятное, тревожное ощущение. — Почему вы решили, что на столе была кровь, а не кисель, к примеру?

— Я проверил, — ответил Майкл. — Это была кровь.

Глава III

В четыре часа мисс Прайс вышла из своей спальни и сказала, что пойдет к миссис Бэнвилл. Мисс Хендрон заявила, что чувствует себя очень плохо и не в состоянии сопровождать ее. Мисс Прайс ответила, что в таком случае отправится одна; прогулка и чай у миссис Бэнвилл помогут ей лучше любого лекарства.

— Я провожу вас, тетя, — вызвался Майкл.

Перед уходом мисс Прайс сказала Линде:

— Вам все равно придется быть за хозяйку — Урсула легла в постель.

Дав Линде массу наставлений насчет ужина, мисс Прайс а сопровождении Майкла направилась к дому Бэнвиллов. Питер пошел к себе, сказав, что почитает часик. Дэн устроился в гостиной писать письма. Нильс, предоставленный самому себе, слонялся по дому, размышляя, чем бы заняться.

— Вы играете, мистер Стентон? — донесся до него голос Линды. — Сыграйте, пожалуйста.

Нильс остановился, решив послушать, хорошо ли Стентон играет. Стукнула крышка пианино, затем раздалось несколько протяжных звуков — Стентон перебирал клавиши.

— Вы будете разочарованы, — сказал он. — Пианист из меня весьма посредственный.

— А мне почему-то кажется, что вы хорошо играете, — возразила Линда.

— Сейчас вы убедитесь, что заблуждаетесь.

Девушка казалась взволнованной, а голос Стентона звучал спокойно. За эти дни у Нильса сложилось впечатление, что Стентон вообще по натуре человек флегматичный; прежде, у Крэга, он казался более живым.

— Что вам сыграть?

— Посмотрим. — Раздался шелест бумаги — Линда перебирала кипу старых нот, которые валялись, на пианино. Для чего они там лежали — непонятно, так же как неясно было для чего стояло само пианино, ведь из постоянных обитателей дома никто на нем не играл. — Вот это. Или нет, лучше это.

— Не надо, — вдруг сказал Стентон странно изменившимся, напряженным голосом.

— Что не надо?

— Оставьте ноты.

Последовала минута тишины, потом зазвучала музыка.

«Что он играет?» — силился определить Нильс и не мог.

Чарующие, нежные звуки… Это было словно объяснение в любви. У Нильса возникло чувство, что, слушая эту игру, он как будто присутствует при чужом интимном разговоре. Он тихо отступил назад и пошел прочь. Эта музыка была предназначена не для него. Однако перед тем как уйти, Нильс, не удержавшись, бросил взгляд внутрь: Стентон сидел спиной к двери, и он увидел лишь его затылок, Линда стояла, облокотившись о пианино, и смотрела на Стентона с нежной и чуточку растерянной улыбкой.

Выйдя из дома, Нильс обнаружил, что был не единственным посторонним слушателем игры Стентона: напротив открытых окон комнаты, за стволом старого дуба, стояла Алиса. Маленькие руки ее были сжаты в кулачки, рот полуоткрыт, а на лице застыло выражение величайшей муки.

«Лучше б это несчастное создание вовсе ничего не понимало, — с жалостью подумал Нильс, отступая в заросли боярышника, — Наверно, она сейчас думает, что никто и никогда не будет так играть для нее. Все же что он играет? Неужели импровизация? Может, он не флегматик, как я думал, а просто очень застенчив? До сих пор называет Линду «мисс Бэнвилл», хотя любому видно, что она ему нравится».

Когда Нильс вошел в гостиную, Дэн все еще писал письма.

— Все при деле, кроме меня, — констатировал Нильс.

— Я уже закончил, — сказал Дэн, складывая листы почтовой бумаги. — Сыграем в шахматы?

— Можно. — Нильс открыл доску, расставил фигуры и, взяв черную и белую пешки, завел руки за спину. — Которая?

— Правая.

Нильс разжал кулак: черная. Повернув доску белыми за свою сторону, он сделал первый ход. Для шахмат Нильс был чересчур непоседлив, играл плохо и обычно всем проигрывал. На сей раз ему, однако, повезло. Собственный выигрыш сильно удивил его, и перед тем как объявить мат, он долго разглядывал позицию на доске, опасаясь подвоха. Оба Диллона были сильными шахматистами. Если противником Нильса были Питер или Линда (Стентон в шахматы не играл и на устраиваемых турнирах присутствовал в качестве зрителя), он в начале игры тешил себя надеждой на победу, с Диллонами же заранее был готов к проигрышу, поэтому неожиданный успех поверг его в величайшее изумление.

— Кажется, я выиграл, — неуверенно сказал он.

Дэн хмуро взирал на доску.

— Как это я прозевал, — пробормотал он.

— Не все вам выигрывать, а мне проигрывать, — засмеялся Нильс.

Играть дальше он отказался, резонно полагая, что дважды подряд такого везения не бывает, и направился к себе.

— Пит, что ты делаешь? — спросил он, заглянув к приятелю через их общую дверь.

Комната была пуста, однако едва Нильс повернул обратно, как из коридора появился Питер и озадачил его вопросом:

— У, тебя случайно нет бинта?

— Какого бинта?

— Обыкновенного, чтобы руку перевязать. Перед обедом я порезался.

Питер отогнул манжету рубашки и сумрачно воззрился на обмотанный вокруг запястья платок, на котором проступила кровь.

— У меня бинта нет, но я спрошу у кого-нибудь.

— Не надо, — остановил его Питер, — лучше завяжи другим платком.

— Из платка настоящая повязка не получится, подожди, поищу бинт.

— Сказал, не надо! Если узнают, что у меня порезана рука, все подумают, что кровь на столе моя. Будут считать, что я порезался, когда втыкал кинжал.

Нильс присвистнул.

— Вот это да! А я и не подумал! Садись, сейчас что-нибудь сделаю.

Он достал пару чистых носовых платков, а Питер извлек из кармана брюк пузырек с йодом.

— На кухне нашел, — пояснил он. — Там никого не было.

Нильс помазал довольно глубокий порез и начал старательно, но неумело накладывать повязку.

— Как ты умудрился так здорово порезаться?

— Нож соскочил, когда я резал яблоко.

— А почему ты сразу не сказал?

— Когда сразу? Это как раз перед обедом было. Я кое-как приладил платок, чтобы кровь не капала, и пошел в столовую. Думал застать там мисс Хендрон или мисс Прайс и попросить йод и бинт, но там был один Стентон. Потом сразу за мной вошла мисс Прайс и не успел я рот раскрыть, как она увидела пятно на столе и закричала. Сам-то я до этого на стол не смотрел. Тогда я решил, что мне лучше помалкивать, и думал только о том, как бы платок не промок.

— Слушай, Пит, когда ты вошел в столовую, что делал Стентон?

— Ничего. Стоял и смотрел в окно.

— К столу спиной?

— Да, а что? Ты думаешь, он заметил пятно и кинжал раньше, чем мисс Прайс?.

— Нет… Если ты ничего не заметил, то и он мог не обратить внимания.

— А если он все же заметил и промолчал… В этом есть смысл только в том случае, если он это и сделал, что совсем нелепо. Стентон уже не в том возрасте, когда развлекаются подобным образом.

Разговор был прерван стуком в дверь.

— Войдите, — сказал Нильс, в то время как Питер торопливо натягивал пиджак: повязка получилась довольно неуклюжей и скрыть ее под рубашкой было невозможно.

Дверь открылась, и на пороге показался Майкл.

— А, вы оба здесь, — сказал он, не входя в комнату, — а я думал…

Он не закончил, смущенно улыбнулся, пробормотал извинение и вышел.

— Что это с ним? — удивленно спросил Питер.

Нильс в ответ лишь недоуменно пожал плечами.

Когда приятели вошли в гостиную, взволнованный Майкл что-то быстро и тихо говорил Дэну. Дэн выслушал брата с явным недоверием и насмешливо сказал:

— Майкл рассказывает страшные истории. Разыгрывает нас, а потом сам же будет смеяться.

Однако Майкл мало походил на человека, который собирается смеяться.

— Говорю тебе, я ничего не выдумываю. Когда вернется тетя, спроси у нее, если не веришь.

— О чем вы спорите? — спросил Нильс, усаживаясь в кресло-качалку.

— Он утверждает, — Дэн кивнул на брата, — что за ним кто-то следил.

— Майкл, расскажите нам по порядку, — попросил Питер.

— Сначала я хотел бы узнать, где Стентон.

— Здесь, наверное, — сказал Питер. — А какое это имеет значение?

— Стентон недавно точно был здесь, — заявил Нильс. — Я его видел, он играл на пианино для Линды.

— Нильс подтвердит, что я тоже сидел тут, — заметил Дэн, — а то ты, чего доброго, заподозришь, что это я подшутил над тобой.

— Тогда я вовсе ничего не понимаю, — нервно сказал Майкл. — До сих пор я все же думал, что это был кто-то из нашей компании. Дело в том, что, когда мы с тетей шли через развалины, следом за нами кто-то крался.

— Почему именно крался? — спросил Нильс, раскачиваясь в кресле. — Может, просто кто-то шел рядом, там же столько тропинок, а из-за кустарника и камней в двух шагах ничего не видно.

— Нет, просто идут совсем по-другому. Солнце светило вовсю, и, если б он не прятался, я непременно хоть раз увидел бы его. И еще: когда мы два раза останавливались, он тоже останавливался. И шел за нами очень тихо, шагов было не слышно, только иногда ветка хрустнет или камешки осыпятся.

— Собака за вами увязалась, и все дела, — сказал Дэн.

— Это был человек. — Майкл упрямо сдвинул брови. — Не могу точно выразить свое ощущение, но я абсолютно уверен, что за нами шел человек. Один раз я даже слышал его дыхание… У стены, которая начинается у красного камня. Мы были по одну сторону, а он по другую.

— Взял бы и посмотрел, кто там.

— Стена в том месте слишком высокая. Конечно, я мог бы забраться, но тетя здорово перепугалась, вцепилась в меня и не отпускала ни на шаг. Если б я и полез, он все равно успел бы скрыться в кустарнике.

Доводы Майкла поколебали скептицизм Дэна.

— Подведем итоги. — Дэн запустил пальцы в свою русую шевелюру. — Ты утверждаешь, что в развалинах следом за вами шел какой-то человек, причем шел, стараясь не попадаться вам на глаза. Все мы, то есть те, кого можно заподозрить в розыгрыше, в это время находились в доме: Нильс видел Стентона и Линду, а я играл с ним в шахматы. Гм… а вы, Питер, где были?

— В своей комнате. Нильс заходил ко мне после того, как ушла мисс Прайс, — ответил Питер, бросая на Нильса выразительный взгляд.

— Да, — не моргнув глазом, подтвердил Нильс, — перед тем как играть с вами в шахматы.

— Итак, у всех есть алиби… кроме мисс Хендрон. — Все четверо дружно улыбнулись, представив себе, как грузная компаньонка бесшумно крадется среди развалин. — Ее мы не будем принимать в расчет. Что же получается? — Дэн сделал эффектную паузу, откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу. — Очень просто! За вами увязался бродяга, мечтающий поживиться тетиным кошельком.

— Нас было двое.

— Потому он и не напал, а шел следом в надежде, что вы разойдетесь в разные стороны.

— Объяснение разумное, — сказал Питер. — Летом в развалинах бродяга даже поселиться может. Надо спросить Стентона, не встречал ли он там какую-нибудь подозрительную личность.

Когда Майкл повторил свой рассказ для Стентона с Линдой, те дружно заявили, что никого постороннего ни в развалинах, ни в другом месте не видели. На Стентона сообщение Майкла не произвело особого впечатления, но Линда восприняла его более серьезно и до ужина выпытывала у Майкла мельчайшие подробности.

— Тетя просила, чтобы после ужина мы с Дэном зашли за ней, — сказал Майкл, допивая компот. — Для возвращения в вечернее время одного меня она посчитала недостаточно надежной охраной.

Дэн встал из-за стола.

— Тогда пошли.

Майкл тоже поднялся.

— Из-за меня придется идти медленно, — сказал он извиняющимся тоном. — На обратном пути я на всякий случай пошарил в развалинах и ушиб колено, теперь побаливает.

— Оставайтесь дома, Майкл, — сказал Стентон. — С Дэном пойду я, мы проводим мисс Бэнвилл туда, а оттуда заберем вашу тетю.

— А Питер с Нильсом уберут со стола и вымоют посуду. — Линда задорно рассмеялась, и на ее щеках отчетливо обозначились ямочки. — Поручений хватит на всех! Идемте. Кто-нибудь видел мою кофту?

— Она лежала в гостиной на качалке, я переложил на диван, — сказал Нильс. — Принести?

— Спасибо, я сама, где-то там еще моя сумка. Дэн, возьмите с собой фонарик, скоро начнет темнеть, а у нас фонарь вчера перегорел.

— Надо было нам раньше собраться, — заметил Дэн. — Когда пойдем обратно, в развалинах точно будет темнеть, как бы тетя не стала там спотыкаться. Кто знает, где фонарь?

— Я спрошу у мисс Хендрон, — сказала Линда, — вы пока одевайтесь, уже прохладно.

Нильс с Питером занялись посудой, тем временем Линда собрала свои вещи. Фонаря она не обнаружила: дверь комнаты мисс Хендрон была заперта изнутри, и на стук она не отозвалась.

— Спит, должно быть. — Линда застегнула кофту и повесила через плечо сумку. — Я готова, только как же насчет фонаря?

— Надо спросить у мисс Кэрол, — предложил Дэн, не двигаясь с места и предоставляя сделать это другим; общаться с Алисой охотников было немного. — По-моему, она на кухне.

— Хорошо, я схожу, — вздохнув, отозвалась Линда и сняла сумку.

В кухне Нильс составлял грязную посуду с подноса на стол, а Алиса возилась возле раковины. Выслушав вопрос Линды, она, ни слова не сказав, вышла и, вернувшись вскоре с фонарем, так же молча поставила его на стол.

— Спасибо, — сказала Линда и, не обращая больше на Алису внимания, повернулась к Нильсу: — Мы пошли. Спокойной ночи. Завтра непременно сведу всех вас на реку, — добавила она уже в дверях.

— До свидания. Проверьте, горит ли фонарь! — крикнул ей вслед Нильс.

Линда махнула рукой в знак того, что все в порядке. Нильс пошел за оставшейся посудой, за его спиной раздавались тихие шаги Алисы. Наклоняясь над столом, он увидел ее лицо с широко раскрытыми глазами — два чистейших аквамарина, неправдоподобно ярких на бледном, словно бескровном лице. Она смотрела вслед удаляющейся Линде с выражением сильнейшей неприязни.

— Дэн, где вы? — крикнула Линда, подойдя к открытой входной двери, возле которой снаружи уже стоял Стентон.

— Он пошел сменить обувь, — сказал Стентон. — Боится далеко идти в новой паре.

— Давайте пойдем в обход развалин, — предложила Линда. — Будет немного дальше, зато там место открытое и тропинка ровная, и мы сможем идти быстрее.

— Неужели вы боитесь какого-то мифического бродягу? Даже в нашем обществе? — с улыбкой спросил Стентон.

Линда вспыхнула.

— Не смейтесь! У местных фермеров эти развалины пользуются дурной славой.

— Что же там происходит необычного? — с прежней насмешливой интонацией спросил Стентон.

— Слухи всякие ходят… Случается, забредшая туда овца бесследно исчезает, и собаки, говорят, порой воют там ночами.

Стентон иронически рассмеялся, затем сказал:

— Простите мой смех, если он кажется вам неуместным, однако должен заметить, что, как я убедился на собственном опыте, трудно отыскать сельский уголок, где бы не было своего «проклятого местечка». Как правило, это место связано со стариной: остатками древней постройки или хотя бы преданием о кровавой драме… На худой конец, просто место, которое в темноте выглядит зловеще. Человеческое воображение создает игрушки и потом тешится ими.

Линда покачала головой, и ее черные длинные волосы заколыхались.

— Не сочтите меня трусихой, но после рассказа Майкла мне не по себе.

— В его рассказе нет ничего страшного. Положим, за ними действительно шел какой-нибудь бродяга. Так неужели вы думаете, что он теперь засел в развалинах и караулит следующую жертву? Вас напугала игра собственного воображения. Этого бродяги, если он и существует, в чем я далеко не уверен, давно и след простыл. А развалины… до сих пор вы прогуливались среди них с удовольствием и находили это место очаровательным.

— Мне нечего вам возразить, но я ничего не могу с собой поделать. Как вспомню про то, как Майкл слышал чье-то дыхание по другую сторону стены…

— Вам мерещится шайка бандитов, которые сидят там в засаде и ждут не дождутся, когда мы попадем в их логово?

Линда вымученно улыбнулась. Стентон испытующе посмотрел на нее.

— А вы и вправду боитесь… Подождите немного, я сейчас вернусь.

Он ушел в глубь дома, и Линда увидела, как в окне его комнаты зажегся свет. Когда он вернулся, Дэна все еще не было.

— Надеюсь, теперь вы успокоитесь. — Стентон вынул из кармана пиджака большой револьвер, — Хотя на мой взгляд, это излишне.

— О! — Глаза Линды округлились. — Зачем он вам?

— Я много путешествую и отнюдь не всегда по местам столь же безопасным, как эти. — Стентон сунул револьвер обратно в карман. — Что-то Дэн задерживается.

— Извините, — подбегая, сказал запыхавшийся Дэн. — На шнурках затянулся узел, было никак не развязать, пришлось разрезать.

— За это вы понесете мою сумку. — Линда проверила, там ли фонарь, и передала сумку Дэну. — Не забыть бы нам потом вынуть оттуда фонарь, а то я так и заберу его домой. Держите.

— С удовольствием, — галантно сказал Дэн, беря сумку. — Бог мой, что у вас там лежит? — воскликнул он, взвешивая ее на руке. — Пара кирпичей или мешок песка?

— Сущие пустяки: три альбома по рукоделию, которые мисс Прайс возвращает моей маме.

— Альбомами надо было днем нагрузить Майкла, — с шутливым сожалением сказал Дэн, закидывая сумку на плечо. — Он у нас крепкий, вечно по утрам с гантелями носится и меня заставляет, а теперь улегся в кровать со своей ногой и изображает больного.

— Идемте быстрее, а то мисс Прайс уже, наверное, волнуется, — поторопила Линда.

Она больше не заговаривала о том, чтобы идти в обход, и они направились кратчайшей дорогой через развалины. Было еще достаточно светло, и шли очень быстро. Ничего подозрительного в развалинах они не обнаружили, хотя Линда беспрестанно озиралась по сторонам и прислушивалась. Когда они благополучно миновали развалины, она совсем успокоилась и даже стала подшучивать над своими недавними страхами.

Увидев, кто пришел, мисс Прайс облегченно вздохнула.

— Теперь я спокойна, с мистером Стентоном и Дэном я ничего не боюсь, — сказала она миссис Бэнвилл. — Майкл такой легкомысленный мальчик, хотел ловить того человека, а обо мне совсем не подумал. Каково бы мне было стоять там одной?

— Тетя, вам совершенно не о чем волноваться, — торжественно заверил Дэн. — Мы будем охранять вас с двух сторон.

Тут Линда стала рассказывать, как она вначале тоже боялась, а теперь убедилась, что Стентон абсолютно прав и никого в развалинах нет, и все смеялись. Потом миссис Бэнвилл заговорила о каком-то узоре из тех альбомов, которые они принесли, и обсудила с мисс Прайс способы вязки, сверяясь с рисунком. Когда же они, наконец, пустились в обратный путь и уже отошли от дома Бэнвиллов на сотню ярдов, Дэн вспомнил о фонаре, который они и впрямь забыли вынуть из сумки Линды, и побежал обратно, а мисс Прайс со Стентоном остались ждать его на месте. В результате, когда они подошли к развалинам, уже стемнело.

Глава IV

Мисс Прайс вышагивала между Стентоном и Дэном, при таком сопровождении она чувствовала себя в безопасности. Шедший первым, Дэн зажег фонарь. Тропинка была узкой, и они шли друг за другом. Внезапно Дэн остановился, мисс Прайс с ходу ткнулась ему в спину. Луч света заметался справа от тропинки, выхватывая из темноты переплетения ветвей и причудливые нагромождения камней.

— Что случилось? — спросил Стентон.

— Там кто-то есть, — не оборачиваясь, свистящим шепотом ответил Дэн.

— Вам почудилось, я никого не видел. Идемте дальше.

Дэн что-то невнятно пробормотал и медленно двинулся вперед. Мисс Прайс, к которой разом вернулись все страхи, судорожно вцепилась сзади в его левую руку. Дэн сошел с тропинки, чтобы идти рядом с ней, но, лишившись прикрытия и оказавшись лицом к лицу с тем неизвестным, что таилось где-то рядом в темноте, старушка перепугалась еще больше и застыла на месте.

— Тетя, вы лучше идите за мной, — сказал Дэн, занимая прежнюю передовую позицию на тропе.

Ярдов через десять он снова остановился.

— Дэн, вы долго будете топтаться на месте? — нетерпеливо спросил Стентон.

— Вы ничего не слышали?

— Ровным счетом ничего, если не считать наших собственных шагов.

— А мне показалось… Ладно, пошли.

Однако не успели они сделать и двух шагов, как теперь уже слева от тропы отчетливо раздался шорох осыпающихся камешков — кто-то шагал по тянущейся вдоль тропы насыпи.

— Теперь слышите? — прошептал Дэн.

— Оснований для паники нет, — спокойно произнес Стентон. — Если кому-то охота здесь шляться, нам-то что до этого? Дайте мне фонарь, я пойду впереди, не то мы застрянем здесь надолго.

Едва Стентон, обойдя охваченную ужасом мисс Прайс, протянул руку за фонарем, как вдруг из-за насыпи раздался дикий, нечеловеческий вопль и к их ногам скатился большой камень. Стентон быстро щелкнул выключателем фонаря, который продол