Book: В постели с тираном 2. Опасные связи



В постели с тираном 2. Опасные связи

Диан Дюкре

В постели с тираном

Книга 2

Опасные связи

Купить книгу "В постели с тираном 2. Опасные связи" Дюкре Диан

Нет в мире ничего более неотразимого, чем улыбка мужчины, поддавшегося своей свирепости – если не считать улыбки женщины, которая его любит.

© Perrin, 2012

© DepositPhotos.com Michele Piacquadio Anastasia Meleshkina, обложка, 2012

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2012

* * *

Предисловие с пристрастием

В глазах кубинцев Кастро – супермен, недаром он получил на острове прозвище Жеребец. Но одновременно он и тиран-любовник, вот уже четыре десятилетия обладающий своей страной как женщиной. Фидель приходит в неистовое возбуждение от того, что использует свой народ как самку. Может быть, ни один латиноамериканский диктатор не испытал это чувство так сильно, как кубинский вождь.

Из воспоминаний кубинского писателя-диссидента, чудом избежавшего расстрела и сбежавшего с Острова Свободы Карлоса Монтанера

Книга Диан Дюкре «Femmes de dictateur» («Женщины диктаторов»), получившая в русском издании иное название («В постели с тираном. Книга 2. Опасные связи»), напомнила мне эту цитату из публицистики непримиримого оппонента кубинского вождя. Возможно, потому, что вторая часть книги мадам Диан начинается с повествования о личной жизни Фиделя Кастро…

Велико притяжение символов! Люди-символы заставляют нас думать о них, словно мы были лично знакомы с ними. Фидель Кастро (доживший до XXI столетия в отличие от прочих коммунистических диктаторов такого масштаба) – фигура, обладающая магической притягательной силой, точно так же, как Ленин, Сталин…

Иногда одиозные исторические персонажи непостижимым образом возникают в нашем сознании, как во время сеанса спиритизма. Они появляются под влиянием фильмов, книг. Мы видим их такими, какими они запомнились нам в кинематографе, публицистике и беллетристике. И в этом смысле мы смотрим на них глазами летописцев: журналистов, писателей, кинематографистов, историков…

Перефразировав известное выражение, можно сказать, что одни книги освобождают нас от мыслей, другие делают нас свободомыслящими. Я думаю, что книга «В постели с тираном» Диан Дюкре – это яркий образный художественный манифест в защиту человеческих прав и свобод. Этот роман как бы побуждает читателей задуматься о вечных общечеловеческих ценностях, ставших культовыми в привлекающем нас завидным качеством жизни демократическом и правовом Евросоюзе.

Великий француз Александр Дюма-сын когда-то заметил: «Произведение, которое читают, имеет настоящее; произведение, которое перечитывают, – имеет будущее». Рискну предположить, что роман «В постели с тираном» будут читать и перечитывать.

Очень интересен женский взгляд на тиранов-мужчин моей фантастически литературно одаренной коллеги – журналиста с европейским менталитетом Диан Дюкре. Я, как журналист и писатель, долгое время работавший в условиях официальной советской цензуры, прочитал роман Диан Дюкре «В постели с тираном» с особым пристрастием. Тирания, диктатура – темы до сих пор болезненные, чрезвычайно чувствительные для всех стран бывшего Союза ССР.

Многие из нас очень хорошо помнят времена коммунистических вождей, знают о тирании и тиранах не понаслышке, поэтому книга Диан Дюкре, что называется, обречена на успех. Она не отпускает после прочтения, оставляет послевкусие, как хорошее вино. Несмотря на шероховатости в подборе фактического материала, отход от документалистики, она заставляет думать, рассуждать и делиться своими мыслями…

Тираны ХХ века – это часть нашей истории, в которой было все: и кровь, и слезы, и любовь. Как в романе «В постели с тираном. Книга 2. Опасные связи» Диан Дюкре, потенциальным бестселлером «Книжного клуба семейного досуга»…

Григорий Долуханов,

журналист

Фидель Кастро

Дон Фидель, или Каменный пир

Если он такой же руководитель, какой он отец, – горе Кубе!

Мирта Диас-Баларт, супруга Фиделя Кастро

Развод по-кубински

Сантьяго-де-Куба, 1944 год. На внутреннем дворе иезуитского колледжа «Вифлеем» разгорается ожесточенный спор.

– Я запрещаю тебе с ней видеться!

– Это, старина, мне может запретить либо ее отец, либо она сама, но отнюдь не ты![1]

Это уж слишком! Наглец явно заслуживает наказания, а потому Фидель – вспыльчивый и влюбленный – решает приструнить хама прямо сейчас. Однако соперник по фамилии Сан-Педро не ограничивается оскорблениями, он наносит несколько ударов «по-взрослому» – кулаками, и грубо отталкивает юного семнадцатилетнего поклонника прекрасной барышни. Унизительное поражение! Фидель, ослепленный яростью и подстрекаемый насмешками товарищей, которых все это очень сильно забавляет, куда-то убегает и затем появляется, выкрикивая угрозы, с пистолетом в руке, наводит оружие на второго поклонника той же красавицы… Но тут его – юношу, к которому давным-давно прицепилось прозвище «El loco», что означает «Сумасброд», – бесстрашно сваливает на землю один из преподавателей.

Фиделю – сыну крупного землевладельца, выращивающего сахарный тростник – с трудом удалось привыкнуть к нравам городской буржуазии. Он родился в 1927 году в семье галисийца, который приехал в процветающую бывшую колонию на поиски счастья. Фидель терпеть не может насмешек. Семейное поместье в местечке Биран малозаселенной провинции Орьенте, что в восточной оконечности острова, с детства было для него местом беспрестанных издевательств со стороны братьев и сестер. Четыре сестры то и дело объединяются против Фиделя, ведут себя по отношению к нему вызывающе, дают брату самые что ни на есть нелепые клички. Они развлекаются, заставляя его злиться, а он молча подолгу плачет.

Ситуация существенно не меняется и после того, как Фиделя отправляют учиться в Сантьяго-де-Куба. Он конфликтует с семейной парой, на попечение которой его отдали, и пишет в своих письмах: «Нам ничего не дают есть, мы постоянно голодны, дом очень некрасивый, хозяйка в нем какая-то апатичная; мы попусту тратим свое время»[2].

Фидель Алехандро Кастро Рус, тем не менее, в июне 1945 года блестяще оканчивает колледж – к превеликой радости своей матери. Лина Рус (типичная кубинка, которая робкой шестнадцатилетней девушкой устроилась на работу к Анхелю Кастро) к моменту выпуска сына почти утратила надежду на то, что ее неугомонный Фидель, которого несколько раз выгоняли из школы, наденет костюм абитуриента колледжа. Она, пожалуй, еще никогда не была такой жеманной, такой лучезарной, а еще столь тщательно причесанной и подкрашенной, столь элегантной в своем темном кружевном платье, – как в день, когда Фидель получал диплом. Вскоре сын даст ей еще один повод для радости – твердо решив изучать право, Фидель поступает в Гаванский университет.

В университетском городке, расположенном на возвышенности, отделенном от остальной части кубинской столицы, словно в недоступном для простых смертных святилище, Фидель быстро обретает свободу, которой ему так не хватало в иезуитском колледже. Жизнь здесь бурлит, что проявляется прежде всего в конфликтах, потрясающих Федерацию студентов, которая является своего рода преддверием властных структур и в которой толковым юношам без труда удается начать политическую карьеру. В ходе этих конфликтов участники обмениваются порой не только репликами, но и такими аргументами, как револьверные выстрелы, убийства и похищения людей. Причем расследования подобных преступлений обычно заканчиваются ничем. В этом беспределе крушатся надежды многих амбициозных молодых людей. Фидель – к его счастью – может рассчитывать на помощь нового друга, приехавшего в столицу из той же самой провинции, – Рафаэля Диаса-Баларта.

Этот студент, приближенный к диктатору Фульхенсио Батисте, готов оказать товарищу какие угодно услуги: как-то раз он даже прячет Фиделя в имении своих родителей после того, как слишком уж резкий выпад Кастро против существующей власти приводит к тому, что вольнодумца начинает разыскивать полиция. Пытаясь использовать энергию и безграничное нахальство этого не имеющего себе равных подстрекателя, Рафаэль предлагает ему встретиться со своим покровителем Батистой, доминирующим в политической жизни Кубы с 1940 года. «Он уж слишком демократичен», – отвечает Фидель, который во время своего пребывания в колледже «Вифлеем» попал под влияние иезуитов, в то время являвшихся ярыми приверженцами генерала Франсиско Франко. Фидель предпочитает использовать общительность своего друга для организации гораздо более важной встречи – встречи с сестрой Рафаэля, светловолосой Миртой. Эта красивая студентка, изучающая в университете философию, привлекла внимание молодого человека и заставила Фиделя поставить крест на образе жизни монаха-воина, который юноша вел с момента поступления в университет, полагая, что ему не следует тратить время на амурные дела: любовь подождет.

Пылкого вольнодумца, возможно, подкупило свойственное ее лицу задумчивое и слегка печальное выражение. «Она была очень красивой, но представляла собой девушку североевропейского типа, непохожую на обычную кубинку»[3], – вспоминает один из университетских друзей сеньориты Диас-Баларт. Мать Мирты и Рафаэля умерла, когда дети были совсем маленькими, и их отец – могущественный мэр города Банес – женился во второй раз, причем на женщине, которая повела себя как настоящий тиран. Мачеха стремилась держать под полным контролем буквально все аспекты жизни Мирты, и та – в отличие от трех своих братьев – смогла вырваться из-под этого контроля только тогда, когда нашла себе мужа. Если верить словам одного из ее соседей (явно влюбленных в очаровательную сеньориту), подыскать себе супруга ей было совсем не трудно: «Со светлыми волосами и зелеными глазами она была самой красивой из всех девушек, ну просто душечкой. Да, она была настоящим ангелом, а ее улыбка казалась лучом солнца… А еще она обожала танцевать»[4]. Мирта приглядывается к университетским друзьям Рафаэля. Добродушный и общительный брат знакомит ее с множеством потенциальных женихов, подходящих ей по социальному статусу. «Я даже познакомил ее с молодым и очень красивым инженером, который впоследствии стал мультимиллионером в Венесуэле», – вспоминает Рафаэль. Однако сестре никто не нравится.

В тот период Фидель еще толком не определился, какой тип женщины наиболее привлекателен для него. «Я и в самом деле не могу решить, кто же мне нужен – блондинка или брюнетка»[5], – констатирует он. Первые душевные волнения вызывают у него девушки, внешность которых является прямой противоположностью внешности Мирты. «Наши вкусы тянули нас скорее к девушкам довольно плотного телосложения, с хорошо развитыми бедрами. Мы были уж слишком примитивными в том, что считается эстетическим. Мы подходили к этому вопросу скорее с количественной, нежели с качественной точки зрения. В ту эпоху мы вряд ли стали бы восхищаться Венерой Милосской», – признается сам Фидель. Во время бесконечно долгих занятий в колледже «Вифлеем» он даже начал писать стихи, причем «El loco» на это вдохновили мысли об одной знакомой, у которой были большие ягодицы. Увлекшись сочинением панегирика, посвященного упитанной заднице, Фидель не заметил, как к нему подошел священник, бывший директором колледжа. Священник отобрал у юного поэта «произведение» и затем добрую четверть часа читал его. «Я почувствовал такой большой стыд и такие душевные муки, я был так сильно уязвлен этим вторжением священника в мои самые потаенные мысли, что уже никогда больше не писал стихов […]. То стихотворение имело отчасти эротический характер. Но в нем не было пошлости».

Фидель не станет поэтом. И в университете его ничуть не заботят юношеские разочарования: неожиданно для себя он влюбляется. «Мне, кстати, кажется, что это была любовь с первого взгляда», – вспоминает сестра будущего команданте, Хуанита. Обаяние юноши сразу же вскружило Мирте голову. «Я думаю, что она была им покорена, потому что он действительно был очень красив», – считает Хуанита. Впрочем, этому имеется и другое возможное объяснение. «Я склонен полагать, что она выбрала именно Фиделя только ради того, чтобы позлить нашу мачеху», – заявляет Рафаэль. Обручившись с Фиделем в октябре 1946 года, восемнадцатилетняя Мирта наконец получает возможность вырваться из-под обременительного контроля со стороны мачехи.

Фидель, пусть и влюбленный, отнюдь не спешит вести Мирту под венец. Лишь на следующий год он знакомит невесту со своими зловредными сестрами. Встреча происходит в колледже урсулинок, в котором Хуанита и Эмма принимают участие в представлении, посвященном греческим танцам. Фидель и Мирта приезжают им поаплодировать и хотят пригласить их на обед в город, чтобы познакомиться поближе.

– Мне жаль, Мирта, но я не могу пойти в ресторан в костюме гречанки, – качает головой Эмма.

– Не переживай, мы заедем к моему дяде и я дам тебе одежду. Придется, правда, остаться в греческих сандалиях, потому что моя обувь тебе не подойдет, – говорит в ответ Мирта.

Эти первые доброжелательные слова станут прологом к прекрасным отношениям между будущими родственницами. Эмма, одетая в шикарный сине-белый дамский костюм, одолженный Миртой, садится за стол вместе с молодой парочкой. Обе – и Эмма, и Хуанита – покорены новой знакомой, и число представителей семьи Кастро, оказавшихся под влиянием чар Мирты Диас-Баларт, возрастает до трех. Заручившись поддержкой сестер, Фидель подумывает о том, как официально представить Мирту родителям.

Наступают каникулы, и Фидель, его сестры и Мирта решают отправиться на поезде в Биран. Будущие свекор и сеньориты Диас-Баларт присылают Фиделю денег на дорогу. Однако он, погруженный в напряженную студенческую политическую борьбу, забывает своевременно забронировать билеты. В результате удается приобрести для невесты и сестер лишь жесткие места, расположенные рядом друг с другом. А сам он располагается вообще в другой части вагона. «Это было, конечно, настоящим мучением: уснуть мы не смогли, а потому прибыли в Биран изнуренными. Мирта тоже измучилась, но, будучи хорошо воспитанной, не жаловалась», – вспоминает Хуанита.

Лина Рус с радостью знакомится с Миртой – любезной студенточкой с изысканными манерами. Сеньора Рус пылает надеждой, что девушка отвлечет сына от сумасбродных идей: Фидель только что заявил матери, что хочет отправиться в Санто-Доминго и свергнуть тамошнего диктатора Трухильо. Революционер даже заявляет, что готов умереть ради этого. «Я знаю, что ты влюблен в Мирту – так же, как и она в тебя. Вы молодые, пришло время создать семью. Почему бы вам не пожениться?» Бракосочетание вместо смерти – ну чем не прекрасная альтернатива?

Получить согласие родителей Мирты намного труднее. Когда невеста, благосклонно принятая семейством Кастро, сообщает Рафаэлю Хосе Диасу-Баларту о помолвке, того охватывает неудержимая ярость. Функционеру кубинского политического режима прекрасно известно, по какой извилистой и опасной дорожке идет студент, возглавляющий университетский профсоюз. Шаткость положения Фиделя и его необычайная желчность не позволяют рассматривать молодого человека в качестве потенциального зятя, тем более что смутьян якшается с уличными шайками, а такие связи превращают студента в субъекта, от которого лучше держаться подальше. В общем, отец Мирты решительно настроен против ее брака. Уже открывшаяся было для Мирты клетка вот-вот может снова захлопнуться. Юная сеньорита начинает шантажировать своего несговорчивого родителя. Она заявляет, что, если он не согласится на ее брак с Фиделем, она удерет с первым встречным в Соединенные Штаты. Однако даже брат Мирты отказывается ее поддерживать. Рафаэль признает ораторский талант товарища, но успел заметить слабые стороны его личности: «Мирта, ты знаешь его очень хорошо, он человек талантливый, он обладает незаурядными способностями, но тебе известно и то, что он параноик! Он может подарить тебе меховое манто, но при этом буквально на следующий день сбросить тебя в проем лестницы с девятого этажа!»[6]

К счастью, подруги Мирты всячески поддерживают ее в выборе жениха. Они все ей открыто завидуют. Одна из девиц объясняет почему: «Он был очень красивым. Эдакий настоящий кубинский мужчина. Он был юным и производил на нас, юных, очень сильное впечатление»[7]. Преподавательнице английского языка этой сеньориты доводилось встречать Фиделя и Мирту в доме семейства Диас-Баларт: «Он и в самом деле был очень привлекательным. Он уделял много внимания Мирте, а нас попросту игнорировал».

Фидель сделал свой выбор и не станет от него отступать. Молодой человек проявляет настойчивость и ради осуществления своего замысла даже готов погрузиться в чуждый ему мир, – мир, в котором живет невеста. Он посещает «Американский клуб» и «Кубинский клуб», где собираются сливки общества. «Он приходил, чтобы потанцевать, но не танцевал»[8], – вспоминают его тогдашние друзья. Объяснение этому?.. Очень простое: «Он не был ни танцором, ни гулякой, слабо разбирался в народных танцах, а потому не любил ни румбу, ни пачангу»[9]. Он ограничивается лишь тем, что сопровождает Мирту к танцполу, а затем сразу же усаживается и вступает в разговоры о политике с мужчинами.



После долгих месяцев пребывания Фиделя в статусе жениха и надлежащего ухаживания за невестой напряженность в отношениях Фиделя и его будущего тестя неожиданно и резко ослабевает. Этому, возможно, немало способствовало следующее обстоятельство – хотя представители семейства Диас-Баларт и были самыми известными и уважаемыми в Банесе, денег у них имелось маловато, тогда как Анхель Кастро, пользующийся репутацией человека грубоватого и беспардонного (так сказать, деревенщина), был при этом весьма зажиточным сеньором.

Одиннадцатого октября 1948 года Мирта Франсиска де ла Каридад Диас-Баларт-и-Гутиеррес и Фидель Алехандро Кастро Рус венчаются, а затем проводят церемонию гражданского бракосочетания в доме родителей невесты. Сеньор Диас-Баларт, сопротивление которого было в конце концов сломлено, воспрял духом после того, как узнал, что новобрачным потрудился прислать роскошный свадебный подарок сам Батиста. «Это была парочка импозантных алебастровых светильников», – вспоминает Лина. «Они, должно быть, стоили Батисте немалых денег. Он, видимо, прислал их, чтобы вызвать к себе уважение. Однако вообще-то светильники были не очень-то и красивыми», – хмыкает она.

Батиста в то время живет в США. Этот настырный военный и его сторонники некоторое время назад установили на Кубе проамериканский режим. Более того, буквально списали новую кубинскую конституцию с конституции США. Заняв в начале 1930-х годов пост начальника генерального штаба кубинской армии, Батиста был своего рода серым кардиналом при быстро сменявших друг друга президентах, пока наконец – в 1940 году – не победил на выборах и не стал президентом сам. Проиграв выборы четыре года спустя, он удалился в покровительствовавшие ему Соединенные Штаты. Однако влияние, которое он приобрел, находясь в течение целого десятилетия у власти, перечеркнуть результатами всего одних выборов было невозможно, а потому в 1948 году его избирают в сенат Кубы. Батиста рассчитывает вернуться в верхние эшелоны власти и снова занять наивысший пост, которого, по его мнению, он очень даже достоин.

Отец жениха на свадьбу не приезжает: врач прописал постельный режим, и Анхель Кастро Аргис сетует на то, что у него нет возможности присутствовать на свадьбе своего щедрого на свадебные расходы сына. «Кастро, дорогой, не делай такое лицо, – увещевает супруга Лина. – Ты сам ухудшаешь свое самочувствие. Скажи себе, что это всего лишь еще одна поездка, о которой мы все будем помнить, что ее оплатил ты. Я отвезу десять тысяч долларов, которые ты подарил на свадьбу детям. Вот увидишь, это им очень понравится».

Свадьбу празднуют в «Американском клубе», на глазах у цвета гаванского общества. «Я была очень довольна. Впервые за долгое время видела Фиделя таким счастливым и влюбленным», – вспоминает Лина. Матери кажется, что в этот день ей удастся осуществить свой тайный замысел. Гвоздь программы – сообщение, что новобрачные вскоре отправятся в США проводить свой медовый месяц. Лина передает Мирте и Фиделю шкатулку с подарком мужа и ставит тем самым финальную точку в своих попытках отвадить сына от участия в политической жизни.

– Десять тысяч долларов! – изумленно восклицает Фидель. – Нет, мама! Папа сошел с ума! Я не могу взять такие большие деньги.

– Замолчи и возьми, Фидель. Твоему отцу ничуть не жаль для вас этих денег. Вы сможете отправиться в Нью-Йорк и поучиться там.

Мирта бросается на шею свекрови: «Это самый лучший из всех подарков, которые мы получили, и от него будет больше всего пользы».

К этим деньгам добавляется чек на тысячу долларов, который Батиста присылает в качестве своего рода благословения брачному союзу (о презенте трубят все местные газеты, посвященные светской жизни). Мирта и Фидель, одурманенные таким неожиданным наплывом подарков, сияя от радости, отправляются в маленький гаванский аэропорт. Их сопровождают двое вооруженных людей. Проблема в том, что Фиделя разыскивает главарь одной из шаек, с которой у студента имелись уж очень тесные отношения и с которой новоиспеченный супруг рассорился. Во всех ближайших аэропортах Фиделя наверняка поджидают люди этого главаря. Задача – свести со студентом счеты. Однако Мирта ничего об этом не знает[10].

Чета улетает в Майами-Бич, где поселяется в отеле «Версаль». Там они открывают для себя ранее неведомые им удовольствия. «Я впервые в жизни ел стейк на косточкe и копченого лосося – то есть то, чему радуется молодой человек с хорошим аппетитом»[11], – вспоминает будущий команданте. Первой совместной покупкой супругов становится легковой автомобиль «Линкольн» голубого цвета, на который они тратят две тысячи долларов и на котором решают отправиться в Нью-Йорк. «Не переживайте за нас, нам тут очень весело, – пишет Мирта родственникам со стороны мужа. – Мы тут не одни, Фидель предложил моему брату Рафаэлю и его жене присоединиться к нам […]. Когда Фидель устает, за руль садится Рафаэль, и все идет хорошо». Следует отметить, что это путешествие они совершают с шиком: например, останавливаются в отеле «Уолдорф-Астория». Супружеская жизнь начинается для Мирты весьма многообещающе, и ей кажется, что она приобрела не только долгожданную свободу, но и родственников, которые любят ее, как родную. «Твой отец – самый щедрый из всех людей. Мне никогда не давали столько денег», – не перестает восхищаться она.

Приезд в Нью-Йорк сопровождается всевозможными увеселениями и интересными открытиями. Кубинцы разъезжают по улицам, разбивающим город на идеальные квадраты. Фидель забавляет супругу тем, что ведет себя, словно ребенок у огромной рождественской елки. Интенсивность дорожного движения и динамизм жизни большого города вызывают у него восторг. Будущий команданте и его спутники останавливаются у Рафаэля на 82-й улице в Манхэттене. Фидель и Мирта, однако, приехали в Америку не только ради развлечения: они сразу же подают документы в университет.

Одно из открытий, которое в Нью-Йорке делает для себя молодой (ему 21 год) Фидель, – существующая в США свобода слова. Кубинец покупает в одном из книжных магазинов «Капитал» Маркса на английском языке, удивляясь при этом, как антикоммунистическое государство разрешает продажу на своей территории произведения, призывающего к уничтожению собственной экономической системы. Бытующие у американцев нравы кажутся революционеру очень странными. На территории Принстонского университета он ошеломленно наблюдает, как парочки студентов и студенток страстно обнимаются у всех на виду.

После пребывания в США в течение двух месяцев, полных открытий для Мирты и разочарований для Фиделя, чета отправляется на своем «линкольне» обратно на Кубу, отказавшись от мечты стать студентами американского университета. Однако поучиться в заграничном университете они по-прежнему хотят. Что там Нью-Йорк – Фидель заговаривает со своей супругой о Париже! «Следующий этап, Мирта, – это Сорбонна. Я намереваюсь ходатайствовать о выплате мне стипендии, чтобы мы смогли отправиться в Париж», – гордо заявляет он. Мирта, чувствуя себя на седьмом небе, тут же пишет родственникам мужа, твердо веря, что неординарные интеллектуальные способности ее супруга помогут Фиделю и ей оказаться в Европе: «Представьте, ему будет совсем не трудно выхлопотать стипендию. Я прыгаю от радости, думая о том, что скоро окажусь во Франции». Лина разделяет энтузиазм невестки. «Не переживай, даже если он и не получит стипендию, Мирта. Я поговорила со своим мужем, и мы поможем вам деньгами, чтобы вы могли осуществить эту мечту».

Однако после возвращения молодоженов в Гавану надежды женщин на то, что Фиделя удастся отвлечь от политической борьбы, быстро сходят на нет. Фидель предоставляет Мирте решать вопросы размещения их маленькой семьи в одном из отелей на улице Сан-Ласаро, сам же окунается с головой в деятельность так называемой Партии ортодоксов. Ее представители, стремясь к власти, делают ставку на высокую нравственность и надеются очистить кубинскую политическую систему от коррупции. Мирта не из тех женщин, которые будут вмешиваться в политическую деятельность мужа, а потому, когда он устраивает митинги и выступает с речами в кубинских провинциях, супруга сидит одна в автомобиле и ждет – ждет по нескольку часов[12].

Фидель и Мирта наконец находят себе жилье в квартале Ведадо на углу 2-й и 3-й улиц, и Фидель посещает занятия в университете как вольный слушатель. Он учится с фанатической настойчивостью. Мирта беременна. Она делится своими переживаниями с сестрами супруга, приезжающими к молодой чете в гости едва ли не на каждые выходные.

Лето 1949 года становится для Мирты идиллическим. Она проводит его вместе с мужем, свекром и свекровью в Биране. Все радуются, глядя на постепенно увеличивающийся живот, ожидая появления на свет маленького человечка. Будущий папа неустанно работает, чтобы обеспечить – как надеется Мирта – своей семье радужное будущее. Вечерами молодая чета отправляется на пляж, где их ждут Рафаэль и его приятели. Они пьют пиво, курят сигары и, играя в домино, беседуют о политике. Фидель горячится, кричит, спорит, а Мирта терпеливо слушает его – слушает до глубокого вечера. Лето завершает громаднейшая радость: первого сентября на свет появляется Фиделито. «Фидель буквально сиял от счастья», – вспоминает Хуанита. Все женщины, окружающие будущего команданте, а сейчас незаурядного студента, думают, что уж теперь-то у него наверняка пропала охота заниматься политикой. «Чего нам еще желать, Кастро? – спрашивает Лина у своего мужа. – У Фиделя есть сын, Фидель скоро получит диплом, он не проявляет интерес к политической жизни университета […]. Разве у нас нет всего, что нужно для счастья?»

Фидель так умело скрывал свои истинные пристрастия, что мать и в самом деле верила, что он только тем и занят, что сидит над книгами в библиотеке. В действительности же он даже умудрился подбить своего брата Рауля посещать заседания марксистских кружков университета и вступить в Союз молодых коммунистов. Будущий команданте проявляет все большую нетерпимость по отношению к режиму Батисты, он не позволяет Мирте принимать презенты от семейства Диас-Баларт, хотя такие подарки вообще-то пришлись бы молодой матери весьма кстати. Ей отчасти и импонирует чрезмерная порядочность этого мужчины, который ставит мораль превыше всего, однако приходится мириться с тем, что она может кормить своего ребенка лишь благодаря подачкам, получаемым от семейства Кастро.


Ты хотела увидеть Париж, и мы… не увидели Парижа

– Мирта, в Париж я не поеду. Моя судьба – не там. Я решил не поступать в Сорбонну и остаться здесь, на Кубе. Я выдвину свою кандидатуру для участия в выборах в парламент от Партии ортодоксов, я буду вести политическую борьбу и когда-нибудь приду к власти.

– Но, Фидель, ты не можешь вот так поставить крест на всех наших планах! Ты обещал нам – своим родителям и мне, – что мы поедем в Париж, чтобы ты закончил там магистратуру! Ты не можешь так поступать, Фидель… Послушай меня…[13]

Мечта о жизни в Париже в обстановке роскоши и свободы становится для Мирты неосуществимой. Заявление Фиделя для нее, как гром среди ясного неба. Разрыдавшись, она отчаянно пытается переубедить супруга. Однако эта попытка бунта в семье пресекается очень быстро: Фидель хватает один из светильников, подаренных Батистой, и с силой швыряет его об пол. Не дожидаясь, когда высохнут слезы его молоденькой жены, он оставляет Мирту одну и отправляется делать заявления для прессы и участвовать в митингах. «Фидель почти не приходит домой, его жизнь посвящена исключительно политике и деятельности Партии ортодоксов. Я чувствую себя брошенной. Мы с ним почти не общаемся, он проводит целые дни вне дома. Не знаю, как без ваших денег мы вдвоем с Фиделито смогли бы прожить», – пишет Мирта свекру и свекрови. Лина открывает для невестки кредит в нескольких магазинах Гаваны. Женщины даже отправляются вместе в один из них и покупают для молодой семьи кухонную мебель перламутрового цвета, которая приводит Мирту в восторг и на некоторое время отвлекает от тревожных мыслей.

Они с Фиделем больше никуда не ходят вдвоем: их постоянно сопровождают многочисленные друзья политика и – в еще большем количестве – его многочисленные подруги (такие, как, например, Марта Фрайде – богатая студентка, изучающая медицину и решившая стать соратницей этого харизматического молодого человека в политической борьбе). «В общении с женщинами он умел быть ласковым и очаровательным»[14], – благосклонно отзывается сеньорита Марта о будущем команданте. Фидель водит свой маленький «отряд» в «12 и 23» – кафе, которое пользуется большой популярностью в Гаване. Там его приверженцы обычно съедают по несколько бутербродов, а Фидель выступает перед ними с эмоциональными речами. Когда начинаются танцы, молодой политик продолжает сидеть на стуле, не выказывая ни малейшего желания пригласить супругу на танец. Они иногда посещают вдвоем кинотеатр «Рекс», однако и тут не обходится без политики: Фидель снова и снова водит Мирту смотреть фильм Чарли Чаплина «Великий диктатор» – «свой любимый фильм»[15].

Великодушие революционера позволяет ему собрать вокруг себя множество почитательниц из числа девушек, решивших принять участие в политической борьбе. Его обаяние сразу же пленяет и юную Кончиту Фернандес: «Он произвел на меня очень сильное впечатление, причем во всех смыслах этого слова […]. Он очень притягивает к себе, даже если и стоит к тебе спиной»[16]. Фидель научился быть привлекательным, и не только как интересный собеседник, но и внешне. Кончита покорена этим мужчиной, одетым в «пиджак и рубашку с большим полосатым галстуком». Будущий команданте интересуется женщинами и их судьбой в новом обществе, которое он хочет построить. Причем интересуется прекрасным полом так сильно, что в начале 1950-х годов от него рождаются два внебрачных ребенка. Оправдываясь за этот свой «грешок» перед матерью, Фидель ссылается на некую сверхъестественную силу: «Я почувствовал влечение к ней, едва только увидел, как она переходит улицу. Это было подобно удару молнии».

Последующие вскоре события придадут новый импульс и политической карьере Фиделя Кастро, и его семейной жизни. Шестнадцатого августа 1951 года лидер Партии ортодоксов, в рядах которой пытается выбиться в люди Фидель, стреляет себе в живот сразу же после своего поражения в прямом эфире на радиодебатах. Этот человек был своего рода крестным отцом Фиделя в политике, и надежды последнего стать депутатом парламента разлетаются в прах. Десятого марта следующего года, за несколько месяцев до президентских выборов, Фульхенсио Батиста и его сторонники-военнослужащие вступают – под радостные крики солдат – в главную казарму страны. В стране вводят режим чрезвычайного положения. В результате Батиста, не встречая сопротивления с чьей-либо стороны, оказывается в президентском дворце. Рафаэль Диас-Баларт звонит зятю и сообщает, что вошел в состав сформированного Батистой правительства. Сеньор Диас-Баларт предлагает Фиделю принять сторону Батисты. Молодой политик в ярости бросает телефонную трубку на пол и выбегает из дому, оставляя Мирту целую ночь мучиться бессонницей и переживать. Утром он пишет ей письмо в безапелляционном тоне:

Моя дорогая Мирта!

То, что произошло в течение последних нескольких часов, наглядно демонстрирует позицию твоей семьи – позицию, которая не соответствует тому, за что я борюсь. Я не могу позволить себе жить под одной крышей с врагами. Поэтому я решил не возвращаться до тех пор, пока не уедут твои братья.

В течение августа Фидель распространяет листовки, призывающие к всеобщей борьбе с Батистой. Подруги Мирты, посещающие двадцатитрехлетнюю домашнюю хозяйку, шокированы условиями ее жизни. Как-то одна из них интересуется, мол, нельзя ли пообщаться с Фиделем. Мирта отвечает: «Он проедет мимо тебя на машине и помашет тебе ручкой»[17]. Именно этим зачастую и ограничивается ее, Мирты, общение с супругом в течение дня. Свойственная молодой женщине веселость и оптимизм испарились, она больше не общается со своими родственниками. «Я целыми днями сижу дома с Фиделито, – пишет она свекрови, – а мой муж тем временем борется со всем тем, что олицетворяют собой мой брат и мой отец».


Соратницы по штурму казарм Монкада

Двадцать шестое июля 1953 года венчает чудесный кубинский вечер. Марта Фрайде дома и не ждет гостей. Девушка наблюдает, как несколько военных джипов проехали мимо, но вообще в Гаване спокойно. Неожиданно раздается настойчивый стук во входную дверь. Открыв, сеньорита Фрайде обнаруживает на пороге Мирту с сынишкой на руках. Она в состоянии шока. Бледная, не произнося ни слова, она протягивает Марте вечернюю газету. В ней написано, что Фидель и его товарищи попытались взять штурмом казармы Монкада в Сантьяго-де-Куба, втором по значению городе страны.



Судя по первым сообщениям с места событий, штурм был неудачным, и нападавшие понесли большие потери. Зная о бедственном положении, в котором вот уже несколько месяцев по вине Фиделя находится его жена, Марта с тревогой спрашивает у подруги: «Он хотя бы делал взносы в кассу социального страхования, чтобы ты в случае его гибели могла получать пособие?» Мирта с грустью признается, что ей об этом ничего не известно. Фидель ничего не сказал о готовящемся штурме, и она уже несколько дней не получает от супруга никаких известий. Затем женщины решают навестить семьи тех, кто вместе с Фиделем штурмовал казармы Монкада. Однако встречают их отнюдь не дружелюбно. Приходится выслушивать обвинения: «Фидель – убийца, из-за него погиб наш сын!» Кое-кто из матерей и невест соратников будущего команданте угрожает женщинам побоями.

Мирта с ужасом узнает из сообщений по радио, что некоторых участников штурма убили после ареста. Остается лишь надеяться, что Фидель остался в живых. Мирта решает облегчить судьбу революционеров. Заставить военных смилостивиться способен только священник, а потому Мирта организует сбор средств, чтобы снискать благосклонность архиепископа города Сантьяго-де-Куба и убедить его воззвать о милосердии к участникам штурма. Однако этого оказывается недостаточно. Решительные поиски выживших революционеров продолжаются. Единственное, чего удается добиться Мирте (по ходатайству ее отца) – обещания Батисты, что Фиделя не убьют при аресте.

Мирта с радостью демонстрирует родственникам со стороны мужа инструкцию, разосланную всем командирам: «Воинским подразделениям, разыскивающим участников нападения на казармы Монкада и прилегающие постройки. Фидель и Рауль Кастро должны быть схвачены и доставлены живьем».

Двух женщин, которые вместе с Фиделем участвовали в штурме и сумели выжить, тоже объявляют в розыск. Айде Сантамария некоторое время назад убежала из родительского дома и нашла пристанище в Гаване. Сеньорита сразу же прониклась симпатией к пылкому Фиделю Кастро и его борьбе за угнетенных. Квартира молодой революционерки вскоре становится одним из мест тайных собраний сторонников неугомонного Фиделя[18]. Айде познакомила своего нового политического кумира с лучшей подругой, и ту Кастро мгновенно очаровал. Лучшей подругой оказалась Мельба Эрнандес, закончившая университет и получившая диплом юриста. Эта сеньорита занимала в судебном ведомстве довольно высокий пост. «Еще когда вы в первый раз пожимаете руку Фиделю, он уже производит на вас незабываемое впечатление […]. Это необычайно сильная личность. […] Когда он со мной заговорил, я, будучи не в состоянии ему что-либо возражать, стала просто его слушать»[19].

Фидель Кастро умеет беседовать с людьми, а особенно с женщинами. Свои политические цели очевидно экстремистского характера он пропагандирует бархатным голосом. «Фидель говорил очень тихо, при этом он ходил туда-сюда, а затем, продолжая говорить, подходил к вам с таким видом, как будто сообщал что-то секретное», – вспоминает Мельба Эрнандес, которой Фидель скоро станет давать советы о том, что девушке следовало бы прочитать, ориентируя ее на «буржуазных» философов. Не обходится, конечно, и без обычного для таких случаев предупреждения: «Обязательно старайся думать собственной головой, потому что ты будешь находить то у одного, то у другого из них доводы, которые покажутся тебе убедительными, но ты должна, используя свой ум, давать им отпор».

За три дня до штурма казарм Монкада Фидель предупредил свою новую сторонницу о том, что скоро произойдет нечто значительное: «Мельба, собери самые необходимые вещи – вещи, которые ты можешь унести с собой. Ты будешь очень довольна, потому что там, куда мы направимся, ты снова встретишься с Айде. А теперь главное: ты возьмешь с собой вот это». Фидель показывает ей пальцем на ящик для цветов, в котором они спрячут ружья. Накануне штурма картина предстоящих событий немного проясняется. «Как только мы закончили гладить униформу, мужчины начали упражняться с оружием. Мы с Айде подошли к Фиделю, чтобы узнать, что делать дальше. Он сказал ждать […] до тех пор, пока не услышим новости. Мы почувствовали сильное разочарование. Мы были уверены, что пойдем с ними, и теперь казалось, что нас отодвинули на второй план. Я стала протестовать, говоря Фиделю, что мы такие же революционеры, как и они, и что несправедливо дискриминировать нас только потому, что мы – женщины. Фидель засомневался: я уколола его в уязвимое место»[20].

Чего хочет женщина, того хочет Кастро. Фиделя, Рауля, Айде и Мельбу задерживают и бросают в тюрьму для особо опасных преступников на острове Пинос. Здесь преданность двух революционерок своим идеалам подвергается суровым испытаниям. Как-то один из сержантов – человек явно садистских наклонностей – заходит в камеру и, демонстрируя женщинам только что вырванный человеческий глаз, заявляет: «Этот глаз принадлежал твоему брату. Если ты не признаешься и не скажешь, о чем он умалчивает, мы вырвем ему и второй глаз». Айде, которая очень любит брата, с гордым видом отвечает: «Если вы вырвали ему глаз, но он так ничего вам и не сказал, то и я не стану этого делать».

Тогда сержант хватает ее за руку (на руке Сантамарии следы от сигарет, которые сержант тушил о кожу девушки) и кричит: «У тебя больше нет жениха, мы его убили!» Айде невозмутимо отвечает: «Он не умер, потому что умереть за Родину – это значит жить вечно». Фидель, восхищенный ее стойкостью, видит в ней идеальную женщину: «Никогда раньше героизм и достоинство кубинок не достигали таких высот»[21].

Айде в тюремной камере снова и снова подтверждает свою преданность мужчине, который уже вошел в историю: «Я не помню ничего четко, но, начиная с этого момента, я не думала ни о ком, кроме Фиделя. […] Все остальное представляло собой облако из крови и дыма»[22].

Мирта не может сравниться с этой революционеркой, и правом на посещения заключенного супругой команданте почти не пользуется. Мирта, тем не менее, решила сделать все возможное для того, чтобы помочь мужу. Она, в частности, ходатайствует за него перед судьей Ньето, которому в сентябре 1953 года поручают заниматься делом Фиделя Кастро. «Единственное, о чем я прошу, – так это чтобы его не убивали, – умоляет она, – и тогда не важно, какой приговор вы ему вынесете – пусть даже сто лет, если хотите»[23].

Шестнадцатого октября 1953 года будущий председатель Госсовета предстает перед судом и, выступая с защитной речью, произносит свои легендарные слова «История меня оправдает!» История его, возможно, и оправдала, а вот судья Ньето – нет: он приговаривает революционера к двадцати годам тюремного заключения. Мирта охвачена горем: она отныне мать-одиночка, муж которой устроил большую бойню и теперь смывает в тюрьме кровь со своих рук.


Лучше бы почтальон вообще не приходил

Находясь в тюрьме, Фидель поддерживает обширную переписку со своими стойкими приверженцами. Ничуть не опасаясь, что его любовные письма станут достоянием гласности, он отправляет пылкие послания некой красотке. Эта влюбленная в него сеньора присылает в ответ роман Сомерсета Моэма «Пироги и пиво, или Скелет в шкафу». Внутри книги она прячет фотографию, на которой она запечатлена в декольтированном вечернем платье, причем в очень привлекательном ракурсе. Фидель не может сдержать чувств, и если письма товарищам по партии и революции посвящены исключительно политике, то для этой своей знакомой он разражается бесконечно долгими и страстными посланиями, в которых находит выход его потребность в пылкой любви.

Однажды письмо, адресованное любовнице Фиделя, приходит не страстной сеньоре, а Мирте. Фидель, в письмах обычно критикующий Мирту за методы воспитания сына, оставляющий без внимания проблемы бытового характера, с которыми сталкивается супруга, в этом письме изливает свою нежность и романтические чувства. Прекрасная незнакомка, которой досталось письмо, адресованное Мирте, не может удержаться от насмешек. «Вы только представьте, что Мирта за женщина! Фидель написал ей письмо, в котором нет ни романтики, ни даже юмора… А вот в строках, адресованных мне, все совсем наоборот…» – кичится она. Кто-то решил спровоцировать крупный скандал и умышленно поменял письма, тем самым вызвав у законной супруги приступ еле сдерживаемой ярости.

Ее гнев становится еще сильнее, когда она узнает имя таинственной незнакомки, которая оказывается ей очень даже близка. «Я поговорила с этой дрянью, я ей нагрубила, – сообщает Мирта родственникам мужа. – И как у нее хватает наглости цепляться за женатого мужчину? Самое же худшее – это то, что она тоже замужем!»[24]

Фидель, чтобы спасти брак, вынужден изъять у супруги вышеупомянутое письмо. Выполнение этой задачи он возлагает на преданную ему Мельбу Эрнандес. Когда Мирта приезжает к команданте в тюрьму, тот прилагает всяческие усилия, чтобы как можно быстрее добиться прощения. Эта встреча супругов необычайно волнительна. Мирта покидает Пинос в полной уверенности, что брак спасен и что в отношении к ней со стороны мужа что-то изменилось к лучшему. Однако в ближайшую субботу новость, прозвучавшая по радио, заставляет ее остолбенеть: она уволена со своей должности в правительстве Батисты за то, что брала взятки. В действительности она никогда даже и ногой не ступала во дворец диктатора. Фидель, который тоже услышал информационное сообщение, пишет ей: «Мирта! Я только что узнал из выпуска радионовостей, что «министр приказал уволить Мирту Диас-Баларт»… У меня в голове не укладывается, как тебя могло угораздить оказаться в числе служащих этого министерства».

Он подбивает ее напечатать в прессе язвительное опровержение и даже начать преследование в судебном порядке ее собственного брата, поскольку за данным инцидентом наверняка стоял именно он. «Действуй решительно и не пасуй перед сложившимися обстоятельствами […]. Я понимаю, что твоя боль и твоя тоска огромны, однако ты, безусловно, можешь рассчитывать на мое доверие и мою любовь». Революционер в интервью сообщает, что он в полном замешательстве, и говорит журналисту, пришедшему в тюремную камеру: «Передайте Рафаэлю, что я покончу с собой».

В тот же самый день отец и брат Мирты приезжают к ней с ультиматумом. «Шутки в сторону, Мирта. Бросай все это. Выбирай: или ближайшие кровные родственники, или муж». Загнанная в угол Мирта решает вернуться в свою среду и впоследствии покидает Кубу. Супруга команданте перебирается вместе с сыном Фиделито, которому уже пять лет, в Соединенные Штаты. Фидель в ответ брызжет от злости желчью: «Я не хочу даже думать о том, что мой сын проведет хотя бы ночь под одной крышей с моими самыми ненавистными врагами, что его невинные щечки будут целовать эти презренные Иуды». Между Миртой и Фиделем начинается открытая вражда.


Ожидание рассвета

Десятого марта 1952 года Наталия Ревуэльта оделась в черное. Услышанное этой идеалисткой по радио сообщение о перевороте Батисты заставило ее надеть траур, какой надевают вдовы, хотя муж этой юной зеленоглазой женщины – доктор Орландо Фернандес Феррер – жив и здоров. Чрезвычайные ситуации требуют чрезвычайных мер. Поэтому Наталия Ревуэльта отправляется в слесарную мастерскую и заказывает три копии ключа от входной двери своего дома. Один ключ она отсылает руководителю Партии ортодоксов, второй – кандидату в президенты, третий – некоему Фиделю Кастро. «Я немедленно получила ответ от первых двух. Они были явно мне благодарны. А вот от Фиделя я такого ответа, конечно, не получила»[25].

Отчаянно подыскивая человека, который помог бы ей реализовать патриотические идеи, Наталия (Нати) обращает внимание на харизматического Кастро. Она отправляет ему ключ от входной двери своего дома после того, как лишь однажды (во время студенческой демонстрации) виделась с ним. Примерно годом позже – в январе 1953 года – Фидель наконец-таки принимает ее косвенное предложение о сотрудничестве и стучит в дверь дома сеньоры Ревуэльты. Он предстает перед ней в наглаженных брюках и самой красивой своей гуаябере – традиционной кубинской рубашке. Едва Нати появляется в дверном проеме, как между ними тут же вспыхивает «любовь с первого взгляда, которая делает их глухими и слепыми»[26].

Нати угощает команданте ветчиной, зажаренной в ананасе – блюдом, которого тот не забудет никогда[27], – а политик рассказывает хозяйке, каким образом он намеревается организовать революционное движение. Фидель не может больше мириться с тем, что оппозиция оказывает лишь пассивное сопротивление режиму Батисты, и поскольку военный лидер пришел к власти насильственным путем, отнять эту власть у него следует таким же образом. Оживленную беседу прерывает приход Орландо, который вернулся домой из клиники.

Немного послушав энергичного идеолога, супруг Нати понимает, как ему в данной ситуации выгоднее поступить. Засунув руку в карман, доктор достает сотню долларов и протягивает ее умеющему быть убедительным политическому деятелю. Орландо догадывается, что гость сумел очаровать его порывистую Наталию и что ему, Орландо, лучше придерживаться одинаковых с Фиделем взглядов. «Если я вам понадоблюсь, можете на меня рассчитывать», – заявляет сеньор Фернандес Фиделю – мужчине с элегантными усиками – и покидает комнату.

Нати приглашает революционера в свой теннисный клуб, а Фидель в ответ зовет сеньору на студенческую демонстрацию. В клуб команданте, разумеется, не идет – он достаточно шастал по различным клубам с Миртой, чтобы угодить супруге. Зато Нати откликается на приглашение политика. Фидель через огромную толпу тащит ее к импровизированной трибуне, с которой произносит речь. Пока Орландо дежурит в больнице, Нати слушает Фиделя, пьянея от предвкушения бунта и необыкновенных приключений. Для жены Фиделя Мирты – как и для многих других – этот вечер становится вечером тревог. Фидель, возвратившись домой очень поздно, видит, что супруга возится с Фиделито, которого терзают приступы рвоты.

Несколькими неделями позднее дом Нати превращается в место собраний для Фиделя и его людей, поскольку у Айде Сантамарии деятельным и шумливым активистам собираться небезопасно. В этом «улье», где Нати что-то вроде пчелиной королевы, сеньора Ревуэльта начинает жить полнокровной жизнью. Она с самого начала полагает, что Фидель рано или поздно погибнет в ходе борьбы, и напряженность, создаваемая подобным ожиданием, вызывает у нее своего рода роковую страсть. Они вдвоем разрабатывают план: как только казармы Монкада падут, по радио будет оглашен манифест, а затем листовки с текстом раздадут населению. Нати тайно печатает манифест и держит копии наготове, чтобы в нужный момент лично распространить их по всей Гаване.

Именно она подбирает музыку, которая будет звучать до и после программной речи Фиделя: третья, «Героическая», симфония Бетховена, отрывки из произведений Прокофьева, Малера и Берлиоза. Главное же – супруга врача существенно помогает революционеру материально: она продает свои драгоценности за шесть тысяч песо и запускает руку в сбережения мужа по малейшей прихоти Фиделя. Нужна ли команданте комната, чтобы укрыться, или же машина, чтобы тайно куда-нибудь отправиться – Нати немедленно достает чековую книжку и удовлетворяет потребность Кастро в деньгах.

Перед отправлением в Сантьяго-де-Куба утром 24 июля будущий герой заходит к Нати с последними инструкциями: «Ты не должна покидать свой дом до рассвета в воскресенье. На это время назначен штурм. Если тебя до этого времени арестуют, нас всех разоблачат и затем схватят». Фидель ведет себя как никогда ласково по отношению к этому преданному ему «идейному единомышленнику». «Знаешь, мне будет очень трудно расстаться с тобой. Ты стала для меня очень близким человеком. Я не знаю, что будет с нами, но мне хочется, чтобы ты знала: я ставлю тебя на пьедестал в своем сердце». Команданте дает ей очень важное задание: если он, Фидель, во время штурма погибнет, она должна позаботиться о Мирте и о Фиделито. И среди революционной лихорадки в конце июля 1953 года Наталия Ревуэльта влюбилась в этого неугомонного борца.

В воскресенье в три часа ночи Нати, будучи не в силах подавить волнение и уснуть, курит сигареты и пьет черный кофе, чтобы дождаться рассвета. Она мысленно повторяет список политиков, оппозиционеров, издателей и журналистов, которым должна передать манифест – предмет своей особой гордости. Однако в десять часов утра она, как и другие приверженцы Фиделя Кастро, узнает о провале операции. Она бежит в ближайшую церковь и падает на колени перед алтарем, а затем в отчаянии идет на исповедь и рассказывает о своих опасениях священнику. Нати считает, что должна получить благословение и для себя, и для своих друзей, у которых, наверное, возможности его получить уже не будет. Доктор Феррер, догадавшись, что охватившее супругу волнение связано с причастностью к прогремевшим на всю страну событиям, нанимает своей бунтарке шофера и дает последнему поручение всячески оберегать Наталию.

Но чувство революционного долга по-прежнему будоражит пылкую сеньору. Переживая за судьбу мужчины, которого она любит и которого еще очень мало знает, Нати передает манифест персонам, фигурирующим в вызубренном ею списке. Люди, которых заговорщица пытается привлечь на свою сторону, принимают ее очень вежливо, однако советуют ей уехать куда-нибудь подальше и порвать отношения с этим никудышным политиканишкой, которого упрятали за решетку. Но Фидель вовсе не собирается допустить, чтобы эти прекрасные зеленые глаза удрали от него. Он срочно пишет письмо очаровательной мятежнице:

Нати, мое первое письмо (то, с которого мы начали эту замечательную переписку) было очень коротким, потому что мне нечего было сказать. Я был честным и не ожидал ничего в ответ. Я был твоим должником и отнюдь не твоим кредитором. Я не ждал ничего, а, наоборот, предлагал себя целиком и полностью[28].

Нати передает Фиделю перевод стихотворений Редьярда Киплинга, которые команданте обожает. А чтобы его глаза могли созерцать нечто не столь серое, как тюремные стены, она присылает ему калейдоскоп. «Мне становилось очень грустно при мысли о том, что он не может видеть солнце, небо и деревья». Нати удается привнести немного цвета в камеру с помощью статей о литературе и возрождении итальянского кинематографа, которые она частенько присылает Фиделю. Их переписка своего рода проявление невинной любви между женатым мужчиной и замужней женщиной. Они параллельно читают произведение Ромена Роллана «Жан-Кристоф» – очень популярный роман о пылком юном музыканте – и обмениваются впечатлениями об этом идеалисте, о целом ряде испытаний, через которые ему пришлось пройти, прежде чем он достиг столь желанной им гармонии. Произведение, весьма удачно подобранное Нати, взяло за душу Фиделя. Команданте проникается взглядами этого персонажа, предпочитающего одиночество заурядности и черствости окружающего мира. Для Нати же и Фидель, и Кристоф – «люди высочайшей духовности».

Зеленоглазая сеньора так близка революционеру психологически, что он изливает ей душу по поводу проблем в семейной жизни. «Я сказал Мирте, что тюрьма позволяет мне жить в стороне от мелких неурядиц и дает немного покоя. Я собираюсь написать в суд и обвинить его в том, что меня осудили только на двадцать лет, а не на двадцать пять»[29]. Из всего этого Нати делает вывод, что Мирта никак не заботится о муже, и передряги в супружеской жизни кумира-бунтаря дают сеньоре Ревуэльте надежду на счастье. Мирта ведь совсем не понимает своего талантливого супруга, а потому не может стать для него родственной душой.

Читая произведение Ромена Роллана, Фидель видит своим мысленным взором улыбку и сияющие зеленые глаза Нати: «Ты – на каждой странице, в каждой фразе, в каждом слове. Я хочу делить с тобой удовольствие, которое нахожу в этой книге. Значит ли это, что ты моя близкая подруга и что я никогда не останусь один?» Революционеру нравится ее находчивость, ее манеры. «Я вижу твои жесты и слышу твой голос. Скажи, откуда ты так много знаешь?» Фидель обнаружил в Нати прямую противоположность Мирте, хотя супруга, когда они познакомились, тоже страстно увлекалась философией. Прекрасная бунтарка не испытывает страха перед оружием, ее не пугают смелые идеи революции. Она думает, что нашла идеального, одаренного и высокоморального мужчину, который очень сильно отличается от ее мужа – постоянно занятого и равнодушного к ней. «Ты видишь людей такими, какие они есть, а не такими, какими они хотели бы быть», – пишет она Фиделю.

У них появляются планы на будущее, пусть даже это будущее и очень туманно: они вдвоем завоюют мир. «Мы изучим все и теоретически, и на практике. Я – терпеливо и спокойно – подберу самые лучшие произведения испанской, французской и русской литературы. Я сделаю то же самое применительно к литературе английской. Я займусь рутинными административными вопросами, экономикой и учениями об устройстве общества. Ты займешься музыкой. Тебе нравится такой замысел? У меня имеется пятнадцать лет – больше, чем нужно для того, чтобы все это осуществить». Бескорыстная любовь начинает трансформироваться в мечту о завоеваниях и господстве. Превосходство их идей станет очевидным для всего человечества – пусть даже Фиделю придется закрыть глаза на некоторые буржуазные неувязочки. Когда наступает Рождество, Нати пишет команданте, что купила для Фиделито игрушечную машину с проводным дистанционным управлением и зажигающимися фарами, коробку с игрушечными ковбоями и индейцами и ползунки. «Я пыталась найти точно такое же, но побольше, и для тебя, чтобы у вас с ним были аналогичные подарки», – шутит она. Известно ли зеленоглазой сеньоре, что Фидель в случае прихода к власти намеревается отменить празднование Рождества?

Ее роман с команданте, которому она всецело посвящала себя в течение зимы, вынудил ее запустить свою работу в компании «Эссо». Тайная страсть Нати и ее периодическая неявка на работу не остаются незамеченными со стороны ее коллег. Поскольку содержание конфиденциальных финансовых отчетов является тайной фирмы, начальники романтичной бунтарки решают доверить их кому-нибудь другому: Нати уж слишком радикально настроена и, по их мнению, не может оставаться честной.

У нее вызывает ревность тот факт, что Фидель отправляет из своей тюремной камеры превеликое множество писем другим женщинам. Однако команданте не собирается обсуждать с ней вопросы верности в переписке, и Нати взрывается. Фидель останавливает разразившуюся было бурю шуткой: «Если бы поддержание мира на земле поручили тебе, началась бы война». Он обещает, что будет всецело предан своей зеленоглазой соратнице. «Это письмо придет к тебе в день Рождества? Если ты мне и вправду верна, не забудь обо мне во время ужина. Выпей бокальчик, думая обо мне, и тогда я составлю тебе компанию, потому что тот, кто любит, не забывает». Год завершается взаимными заверениями в вечной любви.

Однако уже в начале нового года Фиделю начинает действовать на нервы изоляция от внешнего мира. Он ревнует и злится из-за того, что Нати проводит время не с ним, а, возможно, с другими мужчинами: «27 февраля 1954 года. Моя дорогая Нати! Мне не нравится читать, что твои письма коротки потому, что ты очень занята. Неправда! Неправда! Неправда! Это похоже на жестокую месть по отношению ко мне».

Эта – пусть и довольно послушная – вздыхательница не из тех женщин, которые будут во всем проявлять покорность, а потому вскоре сеньора начинает огрызаться. «Вспомни о том, что тебе пишет современная женщина – женщина с характером, родившаяся в эпоху атома и промышленной революции; женщина, принадлежащая к странному поколению, представительницы которого, чтобы поддержать свою экономическую свободу, почему-то обрекают себя на рабство тем, что устраиваются работать в какую-нибудь контору».

Продолжая свою игру в соблазнение, она пишет Фиделю, что общается с женщиной, которую тот хорошо знает, – с его собственной женой Миртой. «Ей всегда есть о чем мне рассказать, пусть даже она и держится по отношению ко мне, как того и следовало ожидать, сдержанно. Но кто бы мог ее в чем-то упрекнуть? Она добрая, нежная и никогда не говорит – по крайней мере в мой адрес – ничего такого, что можно было бы счесть оскорбительным. Если бы такое произошло, я, как ты прекрасно знаешь, тебе бы об этом сообщила. А может, и не стала бы никому об этом сообщать». Заставить объект своей страсти злиться – прием неизменно эффективный. «Я заказала элегантное шелковое платье», – приписывает Нати, прежде чем вывести: «Наташа».

Действительность же весьма далека от идиллии их взаимных заигрываний. Он – женат, она – замужем. Вышеупомянутый эпизод с обменом писем, достойный бульварных шуточек, позволяет Нати сделать вывод: ее личный интерес заключается в сохранении брака Фиделя. Для нее очень опасно навлекать на себя гнев семейства Диас-Баларт. Более того, развод Фиделя понудил бы Орландо в свою очередь потребовать развода у нее, Нати. Она советует своему возлюбленному быть по отношению к Мирте «добрым и ласковым»: «Если ты еще не писал ей письма с извинениями, сделай это прямо сейчас, чтобы ослабить чувство горечи и тоски, которое она испытывает. Пожалуйста, сделай это ради меня».

Мирта звонит ей по телефону, и это еще больше пугает Нати, а потому ее инструкции становятся более конкретными. «Прошу тебя прояснить для нее ситуацию, продемонстрировать ей, как она для тебя важна, заставить ее понять, что она была несправедлива. Я рассчитываю на то, что ты изменишь ее отношение ко мне, погасишь ее злость». Хорошо зная женскую душу, сеньора Ревуэльта дает Фиделю обстоятельные инструкции о том, как следует манипулировать супругой: «Вспомни, что гордость Мирты уязвлена и что она защищает то, что ей принадлежит. […] Все будет зависеть от твоего терпения, а потому самое главное – будь очень спокойным». Зеленоглазая бунтарка предлагает команданте своего рода краткое пособие мужа-обманщика: «Веди себя так, будто ты никогда даже и не слышал обо мне. Если вслед за мужчиной идет аж целая тысяча женщин, его жена простит это, если он не обращает на них внимания. Если же мужчина похвалит даже самую невзрачную из этих женщин, супруга воспылает ненавистью. Не заступайся за меня. Одна лишь мысль о том, что твоя любовь к ней не изменилась, может оказаться для нее вполне достаточной». Несмотря на все эти усилия Мирта несколькими месяцами позже подает на развод.

Май 1955 года. Поселившись во Флориде, в городе Форт-Лодердейл, Мирта, чтобы прокормить себя и сына, вынуждена работать на двух работах – официанткой в ресторане и на полставки преподавателем в частной школе[30]. Нати же по-прежнему живет в Гаване и с нетерпением ждет освобождения Фиделя, которого должны выпустить из тюрьмы через несколько часов. В ходе скандала, связанного с разводом Фиделя, брак сеньора Фернандеса и сеньоры Ревуэльты устоял, однако Нати стала вести себя более осмотрительно.

В юбке с широким подолом и белой кофточке с открытыми плечами, подчеркивающей тонкую талию, она отправляется встречать Фиделя, амнистированного Батистой благодаря вмешательству Лины. Фидель просидел в тюрьме на острове Пинос всего двадцать один месяц. Чтобы не вызывать подозрений у Орландо, Нати поднялась в этот день очень рано, но встречать Фиделя она пошла непосредственно перед его прибытием в порт Батабано. Сладкое предвкушение встречи сменяется горьким разочарованием: Фидель окружен фотографами и шумливыми студентами, выкрикивающими его имя. Организуется импровизированная пресс-конференция. Фидель, выступая перед объективами фотоаппаратов, обещает устроить в стране революцию. Сестры команданте провожают его к поезду, на котором он уедет в Гавану. С Нати он в этот день не встречается.

После долгих месяцев страсти на расстоянии Фидель и Нати наконец встречаются в Гаване – встречаются в скромной квартирке, которую сняли для Фиделя его сестры. И наконец они становятся любовниками. Однако чтобы удержать возле себя Фиделя, физической любви недостаточно. Вскоре возникают различные любовные интрижки, команданте активно компенсирует воздержание, на которое он был обречен во время многомесячного пребывания в тюрьме. Как-то днем сестра Кастро Эмма решает зайти к брату без предупреждения. Лучше бы она этого не делала. Она видит, что Фидель сидит на диване, а к его ногам прильнула женщина! И эта женщина страстно смотрит на Фиделя… Сцена кажется Эмме столь отвратительной, что она стремительно убегает прочь. На следующий день Фидель спрашивает сестру:

– Почему ты проявила подобную невоспитанность? Ты убежала, даже не поздоровавшись с моей гостьей.

– Я считаю неправильным то, что эта женщина, будучи замужем и имея детей, бросается к твоим ногам в знак своего преклонения перед тобой.

– Ты ошибаешься. Я – джентльмен. Между нами ничего не было и нет.

Фидель, по словам его сестры Хуаниты, чаще всего оправдывался именно таким образом: «Когда мы заставали его с влюбленными женщинами, он обычно увиливал именно так». Однако правда была такова: комната, обстановка которой состояла из стола и кровати, вскоре стала самой широко известной холостяцкой квартирой Гаваны. Через два месяца после освобождения Фидель покидает кубинскую столицу и Нати и отправляется за границу. Это не единственный сюрприз, который ждет зеленоглазую сеньору в этом году: она забеременела. «Я не говорила ни одной живой душе о том, что мы с Фиделем ждем ребенка. Я была уверена, что родится мальчик – своего рода олицетворение бессмертия Фиделя».

Мексиканский герой

Седьмое июля 1955 года, гаванский аэропорт Ранчо Боэрос.

Фидель вот-вот поднимется на борт самолета рейса 566, вылетающего в Мехико. Он настоял на том, чтобы его провожал Фиделито, хотя мальчик и не может улететь вместе с отцом в мексиканскую столицу. Поскольку Мирта боялась, что этот непредсказуемый вольнодумец может увезти ребенка силой, было заключено соглашение: Фиделито будет сопровождать адвокат под видом воспитателя. Стоя у самолета, Фидель в последний раз крепко обнимает сына и обещает, что когда-нибудь его, Фиделито, привезут к папе в Мексику. Обещание представляется довольно эфемерным, поскольку звучит из уст человека, который отправляется в неизвестную страну и который не имеет ни малейшего понятия о том, что с ним станет по приезде. В огромной мексиканской столице у команданте нет ни жилья, где он мог бы остановиться, ни каких-либо знакомых, если не считать брата Рауля, который ждет гостя. Есть лишь одно – твердое намерение начать «партизанскую войну».

Однако предполагать, что Мексика станет для Фиделя Кастро страной «ста лет одиночества» – значит глубоко ошибаться. Куда бы ни отправился Фидель, его там ждут женщины.


Мексиканский постоялый двор

Фиделя встречает Мария Антония – кубинская диссидентка, принимающая у себя в доме номер 49 по улице Эмпаран всех проживающих в Мехико противников Батисты. Эта ниспосланная Фиделю судьбой благодетельница замужем за бейсбольным игроком и посвящает свое время не какой-нибудь ерунде, а политике. Известие о приезде выдающегося человека, и к тому же верзилы ростом один метр девяносто сантиметров, распространилось с быстротой молнии, и два дня спустя небольшая группа людей собралась на «мексиканском постоялом дворе» Марии, чтобы послушать Фиделя. В этот вечер он, что вообще для него характерно, монополизирует и право выступать, и всеобщее внимание, причем разглагольствует с восьми часов вечера и аж до рассвета.

Вместе с остальными присутствующими его очень внимательно слушает молодой человек двадцати семи лет. Это Эрнесто Гевара, аргентинский врач-аллерголог, протопавший в своих «революционных ботинках» по горам от Аргентины до Мексики. Его покоряет ораторский талант Фиделя. Затем сеньор Гевара и его новый кумир беседуют вдвоем десять часов подряд. Аргентинец не может сдержать своего энтузиазма. Он признается одной из своих подруг: «Фидель – выдающийся политический лидер, причем лидер нового типа, скромный, знающий, к чему он стремится, отличающийся упорством и решительностью […]. Он сделает революцию. Мы с ним во всем друг с другом согласны. Только такому человеку, как он, я мог бы отдать все»[31]. Эта внезапная симпатия перерастает в тесную дружбу. Фидель и Эрнесто отныне общаются почти каждый день. Фиделю для его революции нужны врачи, и он сразу же предлагает Эрнесто участвовать в подготовке социалистического восстания, которое он хочет поднять не только на Кубе, а и во всей Латинской Америке.

Однако рвения нового друга оказывается недостаточно, чтобы поддерживать бодрость духа Фиделя. Пусть команданте удалось превратить поражение при штурме казарм Монкада в победу, он не может проделать такой же трюк по отношению к разводу с Миртой. Революционер снимает довольно убогое жилье в центре Мехико. Он пребывает в подавленном состоянии – состоянии, которое он пытается преодолеть при помощи посещений Марии Антонии. Она почти каждый день сажает за обеденный стол кубинца, который превратился в слабое подобие прежнего Фиделя.

К счастью, новый друг Эрнесто прилагает неимоверные усилия, чтобы вытащить кумира из самоизоляции, которую команданте заполняет изучением мексиканской революции, и перенаправить его внимание на Кубу. Кубинский политик может рассчитывать на присутствие трех молодых и красивых бунтовщиц, чтобы снова воспрянуть духом и взяться за дело. Гевара наведывается к Ильде Гадеа, метиске, в жилах которой течет перуанская и китайская кровь и которая снимает квартиру вместе с венесуэльской поэтессой Лусилой Веласкес. Мирна Торрес, дочь никарагуанского политолога и подруга Ильды, – третья и последняя женщина в этой маленькой, но очень сплоченной группке подруг Эрнесто Гевары[32].

Эрнесто предлагает организовать вечеринку у своих подруг. Однако приглашенный Фидель заставляет себя долго ждать, чем выводит из равновесия одну из трех женщин. Потеряв терпение, Лусила удаляется в свою комнату. Когда Фидель наконец появляется, две подруги пытаются заставить третью вернуться и развлечь гостя чтением отрывков из стихотворений, которые вскоре должны опубликовать. «Но она даже и слушать не захотела, когда мы попросили ее выйти к нам!» – вспоминает Мирна. «Ты прочтешь мои стихи, когда они будут опубликованы!» – кричит Лусила из своей комнаты.

Фидель не обращает внимания на то, что третья женщина не появилась. Команданте производит сильное впечатление на двух приятельниц. «Он был молодым, […] со светлой кожей, высоким и крепко сложенным, – вспоминает Мирна. – Волосы у него были блестящими и волнистыми, черного цвета. Он носил усы. Его движения были быстрыми, ловкими и решительными. Он не был похож на того лидера, которым его знали. Он больше напоминал какого-то чудаковатого буржуазного туриста. Однако когда он что-то говорил, его глаза страстно блестели и тем самым демонстрировали его революционный пыл».

В конце вечеринки Мирна, покоренная личностью Фиделя, загорается желанием примкнуть к числу его соратников. «Я спросила у Эрнесто, возьмет ли Фидель с собой женщин. Он посмотрел на меня и сразу же понял, что это означало. “Наверное, возьмет таких женщин, как ты, но это будет очень трудно. Почему бы тебе не поговорить непосредственно с ним?”» Однако она не осмеливается. Зато Ильда проявляет воинственность по отношению к напыщенному красноречивому кубинцу и не отказывает себе в удовольствии его кольнуть:

– Скажи, а почему ты находишься здесь, если твое место на Кубе?

– Очень хороший вопрос. Я сейчас вам все объясню[33].

Он отвечает в течение четырех часов, по истечении которых невеста Че тоже проникается его настроениями и выражает готовность присоединиться к вооруженной борьбе. Несколько дней спустя Гевара, в голове которого все еще звучат приведенные Фиделем Кастро доводы, беседует со своей юной подружкой о будущем. Сеньор Эрнесто спрашивает ее очень серьезно: «Что ты думаешь о безумной идее, которая засела в голове у этих кубинцев – вторгнуться на остров, полностью защищенный береговой артиллерией?»

Ильда прекрасно понимает, что ее жених спрашивает, следует ли ему участвовать в готовящейся операции. «Я понимала, какой риск представляла собой наша разлука и насколько это все было опасно». Тем не менее Ильда не может узурпировать Эрнесто для одной лишь себя. «Это, безо всякого сомнения, полное безумие, но именно поэтому мы должны это сделать», – смело отвечает ему невеста. Че обнимает ее, не скрывая радости. «Я-то согласен, но мне хотелось знать, что скажешь ты. Я решил присоединиться к тем, кто будет участвовать в операции. Мы находимся пока что на этапе планирования, но вскоре начнем практическую подготовку. Я отправлюсь туда в качестве врача». Заручившись одобрением Ильды, Гевара решает связать свою жизнь с жизнью возлюбленной навсегда.

Раньше они рисовали свое совместное будущее совсем по-другому: он намеревался изучить паразитологию, они планировали посетить сначала Европу, а затем Китай. А еще – Индию, о поездке в которую она мечтала с детства. Все эти планы, разумеется, были позабыты в тот момент, когда состоялась встреча с Фиделем. Начиная с достопамятного вечера, посвященного идеологическим вопросам, планы Фиделя становятся и для Эрнесто, и для Ильды их планами.


Женщина Че

Роман Эрнесто Гевары и Ильды Гадеа начинается отнюдь не идиллически. Двадцатого декабря 1953 года в Гватемале эта юная перуанка оказывается среди встречающих некоего аргентинца – двадцатипятилетнего врача, едва не погибшего в ходе боливийской революции. Гевара, констатировав, что важные демократические инициативы, за которые ратовало Национальное революционное движение Боливии, не затронули местных индейцев, открыто высказал свое несогласие с политикой нового режима и решил продолжить борьбу, но уже в Гватемале. Эта страна, большинство населения которой составляют индейцы, на тот момент переживала период глубоких социальных преобразований, которые привлекали множество политических активистов. Ильда – одна из активных участниц социалистического движения – имеет обширные связи в его крайнелевом крыле. Она – убежденная марксистка троцкистского толка. Эрнесто же – мечтатель, влюбленный в поэзию и очень мало интересующийся политикой как таковой.

Гевара, тем не менее, привлекает юную метиску. «У него были темно-каштановые волосы, обрамлявшие очень бледное лицо с красивыми чертами, которые делали еще более выразительными горящие черные глаза. […] Голос у Гевары был властным, но внешне он казался легкоранимым. […] Я заметила, что взгляд у него умный и проницательный, а его выступления – дельные». Их первая встреча, однако, оставляет у нее на душе неприятный осадок. Ильде кажется, что он «поверхностный, эгоистичный и закрепощенный». Ее мнение меняется после того, как она узнает у одного из своих друзей, что Гевара ненавидит просить помощи у посторонних и что в день их встречи он мучался от сильного приступа астмы. Ильда проникается определенной симпатией и сочувствием к чудаковатому аргентинцу, но, тем не менее, решает держаться от него подальше.

Геваре же молодая особа сразу очень понравилась. Он регулярно ей звонит и раз в три дня приходит в многоквартирный дом позади президентского дворца, в котором она снимает комнату. Как-то вечером в середине марта 1954 года он звонит ей по телефону, полагая, что она дома одна. Свойственный его голосу торжественный тон становится откровенно суровым, когда по раздающимся в трубке звукам Че осознает, что там какая-то вечеринка. Эрнесто хочет выяснить, что к чему, и отправляется к Ильде. Прибыв на место, он, к своему удивлению, видит, что женщина, за которой он настойчиво ухаживает в течение нескольких месяцев, танцует с другим мужчиной. Танцует с другим мужчиной! Он наблюдает за Ильдой из противоположного конца комнаты и затем громко говорит ей с сарказмом: «Не знал я, что ты такая фривольная… Ты и в самом деле любишь танцевать!» Тем не менее сеньор Гевара смело вручает ей написанное от руки стихотворение, в котором он делает метиске предложение выйти за него замуж. Поступок выглядит очень даже бестактным. Гевара, похоже, плохо разбирается в женщинах. «Это произвело на меня сильное впечатление, но я не смогла это продемонстрировать, потому что при этом он мне заявил, что у него были отношения с какой-то медсестрой в больнице». Ответ Ильды звучит оскорбительно: «Я сказала, что если он предпочитает эту свою медсестру, то может проваливать вместе с ней». Гевару такое заявление откровенно смешит. Он обещает Ильде бросить любовницу и просит метиску стать спутницей его жизни. В своей попытке оправдаться он совершает рискованный шаг, заявляя, что его слова о медсестре всего лишь выдумка, цель которой – «посмотреть, как она отреагирует». И Че выигрывает эту амурную схватку: Ильда в конце концов капитулирует и признается в своих чувствах. Однако она еще морально не готова к замужеству. Значение для нее имеет только политическая борьба. Эрнесто не сдается, он пускает в ход тяжелую артиллерию: заявляет, что Маркс и Ленин считали, что брак ничуть не мешает политической борьбе. Более того, жены этих коммунистов поддерживали революционную деятельность супругов.

Продолжая настаивать, Эрнесто приглашает Ильду перекусить, а затем отправиться в кино – исключительно чтобы посмотреть какую-нибудь комедию или же снятый на кинопленку балет «Ромео и Джульетта» в исполнении советской балетной труппы. Молодые люди усаживаются рядом на стулья и беседуют о многогранности творчества Шекспира. Однако их отношения станут более близкими не в Гватемале, а в Мексике. Через шесть месяцев после приезда Гевары в Гватемалу страна, вступившая на путь умеренных реформ, 27 июня 1954 года обрушивается в пропасть репрессий после того, как ЦРУ удается свергнуть ее президента Хакобо Арбенса. На политических активистов, приехавших в Гватемалу со всей Латинской Америки, устраивают грандиозную облаву.

Эрнесто спешно уезжает в Мексику и оттуда заваливает Ильду письмами, в которых просит девушку приехать. Ильда несколько раз откладывает путешествие, но в конце концов приезжает в мексиканскую столицу. Там она знакомится с молодой незамужней венесуэлкой, Лусилой Веласкес. Две одинокие женщины, оказавшиеся вдали от родного дома, решают поселиться вместе. Они подыскивают небольшую квартирку. Именно сюда частенько приходит Эрнесто. Он развлекает их рассказами о своих приключениях в качестве уличного фотографа. А еще он вместе с Лусилой читает стихи, и вообще троица неплохо проводит время. Однако любой их разговор рано или поздно сводится к революции.

Вечером 31 декабря 1954 года Лусила приглашает Ильду и Эрнесто встретить Новый год вместе. Эрнесто сообщает, что не придет, отговариваясь работой, и ограничивается лишь ужином с девушками между девятью и десятью часами вечера. Однако с Ильдой шутки плохи: она воспринимает уход Че как отсутствие интереса к ее персоне и решает порвать отношения. Метиска заявляет Геваре, что в любом случае пойдет на танцевальную вечеринку, которую устраивают ее друзья. «Очень хорошо, никаких проблем… Иди вместе с Лусилой», – вот и весь ответ Эрнесто. «Это обидело меня еще больше», – вспоминает Ильда. В перерыве между двумя танцами она знакомится с венесуэльским поэтом, который ведет себя по отношению к девушке гораздо более внимательно, чем надменный аргентинец. Венесуэлец предлагает встретиться на следующий день, и сеньорита Гадеа соглашается. Однако этой ее «измене» не суждено осуществиться: в девять часов утра в ее дверь стучит Эрнесто. Он принес новогодний подарок. После совместного завтрака он протягивает ей небольшую книгу в зеленой кожаной обложке с написанным его рукой специфическим посвящением:

Ильде, на случай, если мы когда-нибудь расстанемся: пусть квинтэссенция моих надежд и моей будущей борьбы останется рядом с тобой.

Эрнесто, январь 1955 года

Она сильно тронута. После того как Лусила покидает комнату, молодые люди дают волю чувствам. Недавняя ссора забыта. Ильда соглашается выйти за Эрнесто замуж, однако при условии, что это произойдет в марте, то есть примерно через год после первой встречи в Гватемале. «Ох уж мне эти твои даты! Почему нужно, чтобы это произошло ровно через год? Это ведь можно устроить прямо сейчас или в конце этого месяца!» – усмехается он, полагая, что одержал победу. Однако Гевара случайно оставляет у девушки небольшую книгу Эйнштейна, которую переводит. В книге лежит забытая Че фотография какой-то девушки в купальнике. «Я не знала, что это за девушка, однако очевидно это была не я», – в гневе констатирует Ильда. Она – без пяти минут невеста – возвращает фотографию своему ветреному жениху и заявляет, что окончательно порывает с ним. Однако и на этот раз Эрнесто удается отшутиться. В начале августа Ильда беременеет. Больше смысла откладывать свадьбу уже нет.


Свадьба лучшего друга

Восемнадцатого августа 1955 года в городке Тепотцотлан Фидель присутствует на свадьбе Эрнесто и Ильды. Несколько диссидентов, объединившихся под знаменем нового движения – «Движения 26 июля», которое Фидель основал незадолго до своего отъезда в Мексику, – тоже присутствуют на этой веселой и шумной вечеринке, любуясь новобрачными. Фиделя же больше всего интересует в данном мероприятии присутствие поэтессы Лусилы Веласкес. Он просит Ильду познакомить его с девушкой. Вернувшись со свадьбы, Эрнесто, чувствуя себя счастливым, готовит для маленькой компании жаркое. Фидель и Лусила оживленно болтают друг с другом.

Случай увидеться снова подворачивается им в октябре. Эрнесто и Ильда устраивают прощальную вечеринку для Фиделя, которому предстоит отправиться в Соединенные Штаты. Ильда готовит перуанское кушанье, а Лусила в свою очередь ставит на стол венесуэльское блюдо. Молодая чета приглашает на вечеринку и Мельбу Эрнандес, сдружившуюся с Фиделем со времен подготовки штурма казарм Монкада. Фидель благодарит искусных кулинаров, он восторгается гвоздем программы – проигрывателем виниловых пластинок. Команданте ведет себя по отношению к Лусиле с явным равнодушием и тем самым попадает в самую точку.

«Лусила очень сильно интересовалась Фиделем, – признается Ильда. – Мы думали, что между ними обязательно что-нибудь произойдет, потому что после того, как они снова встретились, они не раз ходили куда-то вдвоем. Однако у него так много времени стала отнимать политика, что все остальные вопросы отошли на второй план». Она лукаво добавляет: «А может, у него имелись и другие подружки».

В ходе вечеринки Лусила, решив проявить чуть больше решительности, спрашивает свою лучшую подругу: «Скажи, Ильда, а как тебе удалось захомутать Эрнесто?» Эта ее смелая фраза вызывает у всех присутствующих взрыв смеха. Все поняли, на что она намекает. Однако отвечает ей на ее вопрос не Ильда, а сам Эрнесто: «Ну, это произошло следующим образом: меня должны были арестовать и посадить в тюрьму, но она отказалась сообщать, где я нахожусь, а потому угодила за решетку вместо меня, и я потом из чувства благодарности на ней женился». Его шутка вызывает еще один взрыв смеха. Польщенный Эрнесто решает снова позабавить присутствующих. Он поворачивается к Ильде и с серьезным видом спрашивает:

– Скажите, а кто ваш дружочек?

– Это вы.

– Ну конечно же это я. Я – ваш дружочек на вечные времена, не забывайте об этом.

Отношения Фиделя и Лусилы становятся более близкими. Она все чаще видится и с Фиделем, и с его другом Че. Поэтесса отмечает, насколько крепки связи, которые соединяют двух мужчин: «Фидель без Че никогда не стал бы коммунистом, а Че без Фиделя остался бы марксистом-теоретиком, интеллектуалом-идеалистом»[34].

Отношения команданте и Лусилы могли бы стать идиллическими, однако прежние любовные связи Фиделя шлейфом тянутся за ним даже за границей. Через несколько недель после той чудесной вечеринки Фидель получает в посольстве США в Мехико туристическую визу и готовится активно заняться новым сбором средств в Северной и Южной Америке. Будущий председатель Госсовета Кубы рассчитывает по дороге в Нью-Йорк сделать остановку в Майами, чтобы встретиться с Миртой и Фиделито: он не видел их уже два года. Революционер надеется, что разговор с бывшей супругой с глазу на глаз поможет пролить свет на ту темную историю с взятками, которая привела к разрыву отношений. «Это была политическая уловка, Фидель, поверь мне, – умоляет его Мирта. – Я стала жертвой заговора со стороны своих ближайших родственников, воспользовавшихся сложившейся ситуацией. Но я по-прежнему тебя люблю».

Фидель за несколько дней восстанавливает отношения с женщиной, которая была для него его самой большой любовью, и предлагает ей улететь с ним в Мексику. Мирта, ничуть не колеблясь, соглашается воссоединиться с ним сразу после того, как он вернется из поездки[35]. Двадцатого ноября 1955 года в Майами Фидель выступает возле театра перед толпой кубинских иммигрантов, которые видят в нем своего спасителя, и с гордостью выставляет напоказ «трофей», захваченный в ходе внутрисемейной «войны», – шестилетнего Фиделито.

Вернувшись в Мексику, он ликует: «Мы с Миртой друг другу все объяснили. Она была жертвой своих ближайших родственников, и я ей верю. И я, вопреки всему, решил снова на ней жениться». Однако другая женщина, с которой в прошлом у Фиделя имелись отношения в Гаване, вдруг вторгается в его жизнь. Нати Ревуэльта присылает письмо, в котором сообщает, что он скоро станет отцом. Когда Фидель читает послание от сеньоры бунтарки, от которой не получал известий уже несколько месяцев, он поначалу чувствует волнение и растерянность, которые сменяются радостью по поводу приближающегося рождения ребенка: «Он хотел сына – сына, которого он смог бы воспитать так, как сам считает нужным»[36].

Поскольку Мирта так и не приехала, Фидель предлагает Нати перебраться к нему в Мексику и обещает на ней жениться. Однако она вынуждена отказаться: какая замужняя и при этом еще и беременная женщина бросит все ради своенравного любовника? Кроме того, Нати не сообщает Фиделю о том, что ее беременность сопряжена с риском как для матери, так и для вынашиваемого ею ребенка, и врачи потребовали, чтобы в предродовой период она пребывала в полном покое.

Девятнадцатого марта 1956 года у Нати рождается девочка, которой она дает имя Алина. Едва придя в себя после родов, она пишет Фиделю об этом радостном событии, а затем открывает бутылку шампанского и пьет вместе со своей матерью за славное будущее новорожденной. Фидель же, который находится в Мексике, не очень-то торопится праздновать: он опасается, что ребенок не от него. Команданте просит сестру Лидию (прозвище которой Perfidia – по-испански значит «коварство») отправиться домой к семейству Ревуэльта, чтобы определить, на кого же похожа новорожденная. Данный визит носит не совсем дружеский характер, однако Нати рада хотя бы тому, что процесс признания вроде бы начался.

– Как вы назвали малышку?

– Алина. Это имя похоже на имя «Лина», то есть на имя ее бабушки.

– А можно мне на нее взглянуть? Фидель попросил ее хорошенько осмотреть.

Лидия внимательно разглядывает девочку и узнает в ней черты Кастро. Глядя на ручки девочки, она заявляет: «Здесь, по крайней мере, есть три родинки, образующие треугольник». Затем, перевернув кроху на животик, она осматривает ее левую ножку. Все сомнения развеиваются: «Вот здесь, с тыльной стороны коленного сустава, есть пятнышко. Эта малышка – отпрыск рода Кастро».

Нати молчит с торжествующим видом. Посланница Фиделя протягивает ей – матери отныне признанного ребенка – пакет. «Держи, это подарок, который прислал тебе Фидель». В пакете – браслет из мексиканского серебра для матери и маленькие платиновые сережки для новорожденной девочки. Подарок этот пустяковый, однако он дает Нати надежду на то, что ее отношения с Фиделем будут восстановлены.

Но кубинский политик, по-прежнему находясь в Мексике, с нетерпением ждет новостей не от Нати, а от Мирты. Через год после их мимолетного примирения – в октябре 1956 года – в одной из гаванских ежедневных газет появляется объявление о том, что Мирта Диас-Баларт вышла замуж во второй раз. Фидель прячет боль за своим гневом и кричит всем, кто согласен слушать: «Я больше никогда не дам свою фамилию ни одной женщине, больше никогда! То, что совершила эта Мирта, – измена! Самая настоящая измена!» Снова используя одну из своих сестер в качестве посланницы, он добивается от бывшей жены согласия отправить Фиделито в Мексику, прежде чем Мирта уедет в свадебное путешествие в Париж[37].


Суровые будни

Фидель никак не может в это поверить. Восстание внутри его собственного восстания! Все явно стремятся его предать. И на этот раз один из его бойцов захотел покинуть команданте. Этот бедный крестьянин, беспрекословно – как и остальные – повиновавшийся Фиделю и молча сносивший тяготы многодневных маршей, которые заставляет совершать маленькую группу соратников кубинский революционер, сидит сейчас на камне и спокойненько курит сигарету. Боец устал до изнеможения и отказывается идти дальше. После предательства Мирты Фидель устроил для своих последователей самую настоящую – и весьма изнурительную – военную подготовку. И горе тому, кто захочет покинуть ряды борцов.

Столкнувшись с подобным слабоволием одного из своих людей, Фидель решает немедленно осудить изменника. «Предателя» сначала «заключают под стражу», затем он предстает перед «судом», но других оправданий, кроме усталости, он предъявить не может. Кастро произносит бесконечно долгую речь о том, что революция требует абсолютной дисциплины. Того, кто не способен ее соблюдать, следует уничтожить. Фидель настаивает на смертной казни. Брат Фиделя Рауль, выступая в роли прокурора, поддерживает команданте и требует казнить предателя, чуть не скатываясь до истерики. «Подсудимому» удается выжить лишь потому, что большинство товарищей проявляют по отношению к нему сострадание, а организаторы «суда» побаиваются в случае совершения убийства попасть под полицейское расследование.

Второй жертвой борьбы Фиделя за «чистоту рядов» становится его давнишняя соратница – Мельба Эрнандес. Ей как-то пришла в голову весьма опрометчивая и вредная идея покритиковать Че в тот момент, когда Фиделито находился с ними в одной комнате. Мальчик запомнил все слова, которые он услышал, и затем не преминул повторить их отцу. Фидель решает устроить для Мельбы «закрытый процесс». Он обвиняет ее в «происках». Суд проходит ночью, а именно между девятью часами вечера и семью часами утра. Выслушав защитительную речь обвиняемой, все присутствующие дружно объявляют ее виновной. Ей еще очень сильно повезло – поскольку она женщина, ее решают не расстреливать. «Однако имейте в виду, что Мельба в настоящее время исключена из всех наших планов», – заявляет Фидель.


Женщина, сочувствующая несчастным борцам

Мехико, 21 июля 1956 года.

Тереза Касусо – кубинская диссидентка, проживающая за границей – узнает из утренней прессы, что группу ее молодых соплеменников посадили в городскую тюрьму для иммигрантов. Их арестовали на одном из ранчо во время подготовки к операции, которая должна освободить Кубу от власти Батисты. Прочитав это сообщение, Тереза – идеалистка, сочувствующая несчастным борцам, – грустно улыбается. Изнывая от нетерпения, она ждет возвращения своей юной сонанимательницы Лилии, ночевавшей в прошедшую ночь где-то в другом месте. Сеньоре Касусо взбрело в голову встретиться с этими мужественными людьми. Однако посетителей к кубинцам не пускают. Лилия, к счастью, провела ночь не с кем-нибудь, а с фотографом, которому на следующий день как раз предстоит фотографировать угодивших за решетку кубинцев.

Лилия, элегантно одетая, отправляется вместе со своим парнем в тюрьму. Девушка похожа на манекен: ее «ресницы подкрашены, а взгляд выразительных зеленых глаз подчеркнут одеждой черного цвета, скроенной в той манере, которую она называет “итальянской модой”»[38]. Не поленилась она и сделать модную прическу. Тереза, в свою очередь, надевает платье – надевает его «впервые за много месяцев». Этих двух раскрасавиц встречают на большом центральном внутреннем дворе человек пятьдесят кубинцев. Один из заключенных отделяется от общей толпы и подходит к ним. «Он производил впечатление существа благородного, уверенного в себе, решительного – как огромный ньюфаундленд». Однако внимание женщин к этому человеку привлекает отнюдь не только манера поведения, которая почему-то напомнила подругам манеру поведения животного. «У него был в высшей степени невозмутимый вид, он внушал доверие и производил впечатление человека, с которым не пропадешь». Несмотря на одеяние каторжника, они угадывают в нем настоящего джентльмена. «Его голос был спокойным, выражение лица – серьезным, а манеры – приятными и обходительными. Я заметила, что он имеет привычку покачивать головой – так, как это делает чистокровная породистая лошадь».

Фидель заявляет, мол, для него большая честь, что две выдающиеся кубинки нашли время его навестить. Из сложившейся ситуации он пытается извлечь для себя выгоду и не упускает из зоны внимания самого интересного. «Когда он представлял мне одного за другим членов своей группы, он то и дело бросал долгие взгляды на Лилию. Я мысленно улыбнулась, подумав, что, несмотря на свою показную серьезность, он вел себя как какой-нибудь молодой человек, попавший под чары девушки». К несчастью для команданте, юная Лилия Амор привыкла к вниманию со стороны представителей сильного пола, а потому не проявляет ни малейшего интереса к взглядам, которые бросает на нее Фидель.

Но это не так уж и важно: найдется немало женщин, которые заставят команданте быстро позабыть об этой обиде. Тереза замечает среди узников Эрнесто Гевару, одетого в водолазку. Он углублен в чтение какого-то медицинского трактата. Сильно заинтересовавшись «доктором Геварой», Тереза завязывает с ним шутливый разговор, но тут неожиданно вмешивается «полная женщина с индейскими чертами лица». Ильда и их – ее и Эрнесто – дочь Ильдита тоже арестованы. Че тут же оказывается вовлечен в роль мужа и отца, а потому отправляет Терезу беседовать с Фиделем. Однако время приема посетителей заканчивается, и Тереза успевает лишь сунуть Фиделю свою визитную карточку, бормоча при этом, что, если команданте потребуется помощь, он может считать ее дом своим.

Двумя днями позже в пять часов вечера Тереза Касусо, открыв входную дверь и войдя в дом, видит, что на диване в ее гостиной сидит Фидель Кастро. Он с укоризненным видом качает головой: он ждет больше часа. Затем, восполняя потерянное время, он разглагольствует аж до одиннадцати вечера. В течение шести часов Тереза имеет хорошую возможность рассмотреть лицо революционера, проанализировать его лексикон, вдуматься в произносимые им фразы. У женщины появляется твердая уверенность, что этот человек освободит Кубу. На этот раз команданте ничего у нее не просит, он хочет всего лишь узнать мнение Терезы (сеньора старше Фиделя на пятнадцать лет) относительно сказанного за вечер. Жизненный опыт помогает Терезе догадаться, что у этой «наивной души» нет никакого конкретного плана и что команданте руководят лишь мимолетные порывы. «Я попыталась убедить его придумать какой-нибудь другой план освобождения Кубы, но он в конце концов меня переубедил». Что вызывает у хозяйки дома еще большую настороженность – так это детская наивность гостя. Фидель умышленно затягивает разговор, намереваясь дождаться прихода Лилии. Он выражает сожаление, что сеньориты Амор здесь нет. Наконец кубинский революционер уходит, и Терезу охватывают мечтательные и патриотические настроения, спровоцированные восторженными словами Кастро.

На следующий день Фидель приходит снова, но уже с одним из своих товарищей. Он хочет, чтобы Тереза взяла на хранение «два-три предмета». Не зная, во что она ввязывается, женщина ведет команданте на второй этаж и открывает один из шкафов своей спальни. Хозяйка спрашивает, подходит ли шкаф. «Вполне», – отвечает Фидель, расплываясь в широкой улыбке. Через несколько часов он, по ее словам, «с встревоженным, нетерпеливым и очаровательным видом» буквально «захватывает» ее жилище.

В этот вечер он возвращается в дом Терезы с целым арсеналом и десятком бойцов-партизан. Будущий председатель Госсовета Кубы заваливает спальню женщины оружием и боеприпасами. Тереза еще никогда не видела такого: револьверы, пистолеты, карабины с оптическим прицелом и штыком и другие типы вооружения. Все это привозят на семи нагруженных до предела пикапах. Лилия включает проигрыватель на полную громкость, чтобы соседи думали, будто здесь устраивают какую-то вечеринку. После того как люди Фиделя выгрузили и занесли все в дом, они уезжают, но сам Фидель просит убавить громкость, остается и до глубокой ночи беседует с сеньоритой Амор.

Тереза же, уже почти уснувшая, неожиданно просыпается от грохота: дно шкафа не выдержало тяжести и развалилось на части. Сеньоре Касусо приходится вытягивать предметы одежды, застрявшие между клинков и прикладов. Необходимо заново разложить тридцать тысяч патронов, ожидающих, когда ими в кого-нибудь выстрелят. Тереза направляется в гостиную и видит полусонную Лилию, которая слушает Фиделя, ораторствующего даже более воодушевленно, чем обычно.

Лилия в свои восемнадцать лет удивительно красива. Она для Терезы почти как дочь. Сеньорита Амор хорошо знакома с классической музыкой – прежде всего с произведениями таких композиторов, как Бах, Вивальди и Моцарт, – однако почему-то отдает предпочтение самой заурядной поп-музыке, чем сильно раздражает Терезу. Лилия каждый вечер приносит все новые и новые диски из музыкального магазина, в котором работает, и вынуждает подругу слушать испанские, французские и мексиканские песни о любви, часами рассуждая о том, насколько приятно получить от мужчины горячий поцелуй и насколько приятно танцевать, прижавшись щекой к щеке.

Оставив Лилию в объятиях Морфея, Фидель начинает диктовать статью, которую хочет опубликовать на следующий день. В ней команданте сильно расхваливает собственную персону, называет себя «величайшим руководителем» и «великим вождем». Тереза пытается уговорить будущего Героя Советского Союза не писать подобных вещей, не перегибать палку. «Поначалу он, похоже, разозлился, но затем взял себя в руки и объяснил, что это нужно для того, чтобы привить населению веру в одну личность. Он сказал, что ему и самому это не нравится, но что это необходимо сделать…» После описанных событий Фидель и его люди приходят в дом Терезы и покидают его, когда им вздумается, причем порой в самое вроде бы неподходящее время суток.

По мере того как текут недели, между Лилией и Фиделем завязываются и развиваются романтические отношения. Свойственная Лилии независимость и самоуверенность одновременно и очаровывают, и раздражают Фиделя. Команданте не выносит людей, которые ему сопротивляются. Он водит обеих женщин – и Лилию, и Терезу – в уютные и красиво обставленные рестораны, однако после захода солнца куда-то исчезает вдвоем с Лилией, оставляя старшую подругу ужинать в одиночестве.

Тринадцатого августа – в день тридцатилетия Фиделя – Тереза преподносит своему неугомонному бунтовщику дорогой подарок – немецкую бритву. Никогда еще поговорка «подарить расческу лысому» так наглядно не реализовывалась на практике. Фидель делает вид, что растроган, и говорит, что это единственное, что ему подарили, и что он будет хранить этот подарок до конца своих дней. Тереза отнюдь не ограничивается тем, что преподносит Фиделю ненужные подарки: связи позволяют ей обсуждать с Карлосом Прио Сокаррасом – бывшим президентом Кубы, свергнутым Батистой в 1952 году – вопросы финансирования операций, запланированных повстанцами. Обсуждение, правда, проходит нелегко, потому что Фидель обычно не жалел желчи в адрес этого политика, называл его «продажным» и призывал с ним покончить. Терезе, тем не менее, удается уговорить Карлоса Прио позабыть о старых обидах, она называет свергнутого президента своим «самым лучшим другом». Эти ее слова вызывают у Фиделя гнев, ведь ему необходимо всегда и во всем быть первым. «А как же я? – негодует он. – Кто теперь я? Второй самый лучший?»

Фидель и Лилия частенько встречаются в бассейне, чтобы вместе поплавать. Лилия входит в труппу водного балета клуба «Чапультепек». Девушкам этой труппы кто-то подарил открытые купальники «Каталина», переливающиеся в воде. Купальники были разработаны самыми лучшими французскими кутюрье. Когда Фидель видит свою юную подружку, выходящую из раздевалки в купальнике, который скрывает очень мало, у команданте перехватывает дух. При следующей встрече Кастро протягивает сеньорите Амор пакет: «Надеюсь, тебе это понравится. Меня уверяли, что это последний крик моды». Лилия заглядывает в пакет, и ее одолевает досада: подарок представляет собой закрытый купальник, причем скрывающий значительную часть тела. Намек Фиделя вполне понятен.

Тереза ведет напряженные переговоры с Карлосом Прио, а Фидель делает Лилии предложение руки и сердца, причем ловко подкрепляет слова подарками: абсолютно новый платяной шкаф и большой флакон французских духов.

Однако новые планы по части женитьбы отнюдь не перечеркивают намерение команданте вторгнуться на Кубу, и за весь сентябрь он проводит возле своей невесты не более нескольких минут в день. После месяца такого общения Лилия осознает, что у нее нет ни малейшего желания участвовать в военной операции, в ходе которой она может расстаться с жизнью. Фидель пытается удержать сеньориту Амор: в обществе собратьев по оружию он называет девушку «будущей первой дамой Кубы», теша тем самым ее тщеславие.

На следующее утро Тереза обнаруживает подругу с чемоданчиком, одетую для путешествия. Выясняется, что на Лилии намеревается жениться (причем немедленно!) ее бывший жених. Девушка поручает Терезе сообщить Фиделю о том, что она, Лилия, избрала другого. Эта новость для команданте все равно что ведро ледяной воды на голову. Однако Фидель уж в который раз сохраняет хорошую мину при плохой игре и выслушивает новость с нарочитым хладнокровием. «Он заставил меня прикоснуться к его ладоням, чтобы продемонстрировать, что они не похолодели и не дрожат. Он сказал мне, что уже понял, что Лилия не для него и что им лучше расстаться», – вспоминает Тереза. Эти заявления Кастро перебивает телефон. Звонят из аэропорта: Лилию вдруг охватили сомнения. Фидель берет трубку, слушает и спокойно просит ее о последнем одолжении – никогда не выдавать тех тайн, которые ей известны. На следующий день Лилия улетает вместе с бывшим женихом.


Цветок зла

Лилия Амор покинула дом Терезы Касусо, оставив после себя запах фиалки – запах своих духов. Девушка, создавшая из своей любви к цветам псевдоним[39], скрыла таким образом настоящие имя и фамилию. С тех самых пор под этим псевдонимом – «Лилия Амор» – истории и известна та единственная, кто на предложение Фиделя Кастро выйти за него замуж ответила отказом. От нее автору данной книги – уже в нынешнее время – удается узнать всю подноготную о жизни в Мексике (Тереза рассказала о Лилии отнюдь не все). «Меня зовут Исабель, и это не такое уж и плохое имя, но я предпочла бы, чтобы меня звали Клелия – как героиню романа Стендаля «Пармская обитель», олицетворяющую собой женственность; героиня эта – покладистая, скромная, непорочная и влюбленная»[40]. Единственную женщину, отказавшуюся выйти замуж за Фиделя Кастро, зовут Исабель Кустодио. На почти идеальном французском она рассказывает автору этой книги о том, что родилась в зажиточной испанской буржуазной семье, покинувшей Испанию, чтобы избежать ужасов войны между фашистами и республиканцами. И что стала в Мексике студенткой факультета философии и увлеклась Фиделем Кастро.

Тереза раскрыла далеко не все секреты не только об Исабель, но и о себе самой. Перед тем как уехать в Мексику, Касусо работала на Кубе комедийной актрисой и играла роли в написанных отцом Исабель пьесах, имевших определенную политическую направленность. Жизнь у подруг в те времена была совсем другой. «Тереза жила в квартале Ведадо. У нее был дом с садом и бассейном, были две собаки, шесть слуг, два автомобиля и множество часов, инкрустированных брильянтами. А вот детей у нее не было». Тереза, проникнувшись симпатией к юной Исабель, возила ее на своем автомобиле с личным шофером на бульвар Малесон, на котором имелось множество магазинов, и предлагала девушке купить все, что та захочет. «Но что мне нравилось больше всего – так это она сама, ее духи и ее большой портсигар из слоновой кости». Тереза отправилась вслед за этой девушкой модельной внешности в Мексику, и в 1956 году они стали жить в столице вместе. Однако Исабель совершила по отношению к подруге «грех упущения»: она забыла поставить сеньору Касусо в известность о зарождающихся чувствах между ней и Фиделем. Облаченная в красное шелковое платье с узором в виде цветов, с ярко-красными губами, в туфлях на каблуках того же цвета, с обильно накрашенными тушью ресницами и подрисованными бровями, Тереза – которая обычно ведет себя очень тактично – как-то раз устраивает подруге самый настоящий допрос.

– А что тут такого? – пожимает плечами Исабель в ответ на поток восклицаний со стороны подруги. – Я не понимаю, почему ты так злишься.

– А-а, ты не понимаешь? Я веду речь о твоих близких отношениях с Фиделем. Так вот, значит, что происходит!

Исабель, не имея ни малейшего желания давать пояснения, прошмыгивает мимо Терезы и убегает прочь. В конце концов, сеньора Касусо тоже думает только о Фиделе! «Она тоже все время находилась рядом с ним, поэтому следовать за ним означало следовать за революцией»[41], – вспоминает Исабель.

Нужно отметить, что Исабель приходилось подолгу сидеть у себя комнате в компании одних только книг, дожидаясь, когда же Фидель соизволит прийти. Он с самого начала их отношений расставил все точки над «i». «Я посвящаю себя революции, свержению тирана, а потому у меня нет возможности ухаживать за тобой по-настоящему. Поэтому вот мое предложение относительно бракосочетания: перед тем как отправиться на Кубу, мы поженимся. А до того, как это произойдет, мы… скажем так… будем заниматься здесь революционной работой».

Исабель, изучая в университете труды Руссо, Гоббса и Чорана, прониклась симпатией к бунтарям. «Он мне никогда ничего не навязывал. Наши революционные идеи всегда звучали в унисон». Встречается она с Фиделем нечасто, а если и встречается, то вынуждена выслушивать его долгие разглагольствования. «Но будьте уверены, что его речи тогда не были столь длинны, как те выступления, которые сделали его знаменитым после прихода к власти!»

Их отношения развиваются на фоне обысков, стычек с полицией и подпольных собраний. «Ощущение, которое, должно быть, испытывал Гермес, мчась в своих сандалиях с крылышками, – это как раз то ощущение, которое испытывала я, когда за нами гнались полицейские».

Однажды, когда Фидель в очередной раз разглагольствует перед своими приверженцами, раздается какой-то шум. Фидель хватает Исабель за руку, и они вдвоем бегут вверх по лестнице дома, где проходило собрание. Исабель даже понятия не имеет, почему они это делают. «На нас донесли. Кто-то рассказал, что мы прячем здесь оружие. Нужно разбежаться, пока нас не схватили полицейские». Фидель увлекает Исабель за собой на крышу. Как они смогут убежать? Перепрыгивая с крыши на крышу. Однако у Исабель начинается головокружение, высота ее пугает. Очень побледнев и задрожав, она изо всех сил кричит, что не сможет больше сделать и шага. Ее крики едва слышны из-за адского рева сирен и мегафонов, объявляющих о прибытии колонны машин. Фидель мечется между желанием дать деру и необходимостью помочь девушке, он обхватывает ее и пытается успокоить. Ничего не поделаешь, их схватят обоих. Исабель, полагая, что ее молодость и нахальство помогут ей выбраться из переделки, уговаривает Фиделя спасаться в одиночку и дает номер телефона одной из своих подруг, у которой он сможет ее найти. «Мы обнялись, и он очень пристально посмотрел мне в глаза – как будто спрашивая, приду ли я туда. Мои глаза ответили ему, что приду».

В другой раз, когда они едут в автомобиле, Фидель неожиданно заставляет ее с ним поцеловаться. Затем стаскивает ее на пол и накрывает своим телом. Грохот раздавшейся автоматной очереди кажется ей бесконечно долгим. Она, тем не менее, получает небольшое ранение. Ей приходится удирать вместе с Кастро по запруженным автомобилями улицам. Важная подробность: они никогда никуда не ходят без своей автоматической винтовки М16, а потому им трудно сойти за обычную парочку.

Однако наибольшие проблемы вызывают у нее не преследования со стороны полиции, а взаимоотношения с некоторыми людьми из ближайшего окружения Фиделя. Доктор Гевара относится к ней как к товарищу по борьбе довольно недружелюбно. Она, с его точки зрения, слишком буржуазна, использует слишком много духов, запах которых ему, астматику, вынести трудно. Че периодически выражает Фиделю свое мнение относительно Исабель.

– Я признаю, что в том, что ты говоришь, может быть немного правды. Я не могу этого отрицать…

– Ты не можешь отрицать… Ты не можешь отрицать!

– Да, я не могу отрицать. На меня обрушилась любовь, пусть даже я знаю, что момент неподходящий. Однако никто не имеет возможности выбирать, когда… и где…

– Это верно, что никто не имеет возможности выбирать, когда и где, но вполне можно выбрать, с кем! Она не настоящая революционерка! Она не собирается полностью отдать себя нашему делу, как это собираемся сделать мы!

– Хватит! Она станет моей женой, а значит, ей придется идти дорогой революции, как и всем остальным. […]

– Это пахнет предательством! Да еще и с девушкой из буржуазной среды! Она и секунды не продержится под потоком тех проклятий, которые обрушатся на нас…

– Хватит! Мы разговариваем на эту тему в последний раз. Мы будем поступать так, как решу я, и я не позволяю никому ни вмешиваться, ни даже высказывать свое мнение. Это моя жизнь и мое решение.

Исабель слушает стоя за дверью, а затем заходит с торжествующим видом и не отказывает себе в удовольствии бросить злорадный и надменный взгляд на Гевару. Эрнесто, пытаясь взять реванш, энергично рассказывает о том, как много молодых женщин влюбляются в Фиделя и следуют за ним едва ли не по пятам. Однако ревность в «военное время» считается недопустимой, и Исабель вынуждена молча терпеть этих невыносимых поклонниц Фиделя. «Одна лишь Мельба Эрнандес […] относилась ко мне по-человечески. […] Она улыбалась, когда разговаривала со мной, и всегда произносила мое имя ласковым голосом».

Приезд родителей Исабель внесет изменения в ее представления о своем будущем и посеет в ее сознании сомнения относительно того, действительно ли она хочет провести жизнь рядом с Фиделем. Мать рассказывает девушке о том, как после ареста ее мужа и отца Исабель она осталась в Барселоне одна-одинешенька и, чтобы скрыться от агентов Франко, была вынуждена нацепить на себя одежду убитого солдата. «Дочь моя, я сообщила тебе об этом эпизоде своей жизни, чтобы ты подумала, что это значит – идти вслед за мужчиной, который борется за свои идеалы и которого ждут тяготы и лишения».

Исабель вскоре ощущает это на собственной шкуре. В один прекрасный день ее похищают. К девушке подъезжает автомобиль, она вдруг чувствует запах хлороформа, и затем ее сознание затуманивается. Тереза звонит Фиделю и сообщает, что подругу похитили. Фидель тут же спрашивает, не звонили ли похитители и не требовали ли они какого-нибудь выкупа. Известие о похищении Исабель приводит всех в уныние. Один лишь Фидель ведет себя хладнокровно и пытается успокоить друзей своей нарочитой беззаботностью. Гевара же вновь начинает бурчать:

– Я всегда говорил, что эта девица навлечет на всех нас серьезную опасность…

– Хватит, Эрнесто, это нам уже известно, – перебивает Рауль. – Вспоминать об этом нет смысла. Что нам необходимо – так это найти какое-то решение.

– Какое еще решение? Мы что, передеремся друг с другом ради того, чтобы ее вернуть? Если мы и найдем ее, то уже мертвой…

– Замолчи! – кричит Фидель. – Нет никакого толка в том, чтобы трепать языком. Подождем новых известий, причем, если возможно, молча…

Когда похитители наконец звонят, Фидель, игнорируя мнение Гевары, едет вместе с двумя из своих людей забирать невесту. Он наталкивается на засаду, начинается перестрелка. Выйдя из нее победителем, он обнаруживает Исабель в бессознательном состоянии на земле: похитители вкололи ей сильный наркотик. Друзья Фиделя, прекратив все распри, пять дней подряд дежурят у изголовья ее кровати.

Придя в себя, девушка видит над собой осунувшееся лицо Фиделя. «Он приблизился и пристально посмотрел мне в глаза – так, как будто хотел что-то увидеть в их глубине. Мы несколько минут смотрели друг на друга […] молча. Затем он повернулся и вышел из комнаты, не произнеся ни слова». Любовь между ними больше не была безмятежной, и Исабель пришлось уехать. Цветок очень быстро завял на враждебной почве революции.

На следующий день после отъезда Исабель Тереза заходит в пустую комнату подруги и видит там Фиделя: команданте стоит возле лежащего на полу оружия и разглядывает автомат с таким восторженным видом, с каким мальчик разглядывал бы новую игрушку.

– Вот теперь у меня очень красивая невеста, – шутливым тоном говорит он.

– Другая невеста?

– Да! Революция.

Однако революция – невеста очень капризная. В начале ноября Терезу арестовывают. Ее держат за решеткой в течение недели и постоянно допрашивают. Но она скорее умрет, чем выдаст Фиделя, а потому женщина молчит. В тюрьме для иммигрантов, где она когда-то впервые увидела Фиделя, сеньора Касусо читает в одной из газет сообщение, и кровь в ее жилах стынет сильнее, чем от холода в жуткой тюремной камере, температура в которой – минус пять градусов Цельсия: «На Кубе началась революция». Когда Тереза выходит на тюремный двор, к ней приближается Мельба Эрнандес. Она улыбается и со слезами на глазах говорит: «Ну все, началось. Они уехали в воскресенье».

Куба – остров партизан и шпионов

Двадцать пятого ноября 1956 года Фидель выходит в море на борту яхты «Гранма» вместе с отрядом, состоящим из 81 бойца, который он сформировал в Мексике. Яхта направляется к Кубе. После нескольких дней пребывания в неизвестности и переживаний супруга Гевары не выдерживает. Она, ранее никогда не дававшая слабину, не пасовавшая перед трудностями, заливается слезами. Она уже не может сдерживаться. Ее муж считается погибшим. Она готовится уехать в Перу вместе с маленькой Ильдитой, думая, что Че исчез навсегда[42].

На другом конце планеты, в Париже, сердце Мирты тоже сжимается. О Фиделе сообщают, как о погибшем, и ей неизвестно, где находится Фиделито. Она прерывает свадебное путешествие и возвращается на Кубу. Она не знает, что Фиделито, который тоже должен был подняться на борт «Гранмы», остался на пристани под присмотром теток. «Не плачьте, – пытается утешить их семилетний мальчик, – мой папа не погиб. А если он и погиб, я убью Батисту, когда стану большим»[43].

Прежде чем подняться на борт «Гранмы», Фидель составляет письмо-завещание, в котором определяется судьба Фиделито. «Если при освобождении Кубы я умру, я хочу, чтобы мой сын […] жил в Мексике. […] Я хочу, чтобы он не возвращался на Кубу до тех пор, пока эта страна не обретет свободу или пока он не станет достаточно взрослым для того, чтобы за ее свободу бороться». В конце письма даются весьма конкретные инструкции: «Своим сестрам я даю поручение: они должны спрятать моего сына – если возникнет необходимость, то в горах. Его не следует отдавать Мирте».


Прозвище – Норма[44]

Тридцатое ноября 1956 года. Женщина по имени Селия Санчес в маленьком порту Никеро ожидает прибытия Фиделя Кастро на борту «Гранмы». Однако на горизонте пусто. Тело этой хрупкой тридцатисемилетней революционерки такое же угловатое, как и ее характер. Это она, сама находясь на Кубе, посоветовала живущему в Мексике Фиделю купить какое-нибудь небольшое старое судно и добраться на нем к условленному месту в юго-восточной части побережья острова. Она выбрала именно этот тихий прибрежный городок, заверяя, что будет ждать его там с небольшой группой, готовой к любому развитию событий.

Однако «Гранма», которую приобрел Фидель, предназначена для перевозки пятнадцати человек пассажиров, а отнюдь не восьмидесяти двух вооруженных бойцов. Селия ждет ночью вместе с повстанцами, джипами и оружием. В нескольких десятках миль от берега «Гранма», давно выбившись из графика движения и израсходовав почти все топливо, постепенно приближается к острову. Радиопередатчик на судне не работает. «Гранму» вскоре замечают с одного из разведывательных вертолетов Батисты. Фидель и его люди срочно – с опозданием на два дня – высаживаются на берег в двадцати пяти километрах от запланированного места рандеву и вскоре оказываются под огнем солдат Батисты, в результате только двенадцати революционерам удается остаться в живых. Они пытаются скрыться в труднопроходимых мангровых зарослях. Там их ждет новая напасть – тучи москитов, которых в этой местности полным-полно.

Селия, узнав обо всем от местных крестьян, спешит со своими людьми к месту событий, чтобы дать отпор солдатам Батисты и спасти выживших. Одним из первых она обнаруживает истекающего кровью и задыхающегося Эрнесто Гевару, который получил два пулевых ранения и у которого начался приступ астмы. Селия все предусмотрела: у нее с собой бинты и различные медикаменты, в том числе и лекарство для астматиков. Гевару удается спасти, но какова же судьба Фиделя?

Тревожное ожидание продолжается четыре дня, в течение которых представители режима Батисты заявляют, что лидер повстанцев уничтожен. Однако в конце концов Селии приносят радостное известие: Фидель жив и горит желанием с ней увидеться. «Селия закрывает лицо ладонями и плачет»[45]. Восемнадцатого декабря у подножия одной из гор массива Сьерра-Маэстра Селия Санчес впервые в жизни видит лицо Фиделя Кастро. «Я никогда не чувствовала ни волнения, ни смятения во время вооруженных схваток, – пишет она позднее одной из своих подруг, – но меня охватили именно такие чувства, когда я посмотрела на Фиделя […] и когда его сильные ладони схватили меня за плечи. Я от волнения не смогла произнести ни единого слова, он – тоже». В действительности же этот мужчина, отличающийся словоохотливостью, произносит единственное слово: «Наконец-то».

– Наконец-то что? Наконец-то ты можешь ко мне прикоснуться и… помочь мне в моей борьбе?

Фидель кивает и больше уже ничего не говорит. Он ошеломлен масштабностью работы, которую выполнила эта женщина. Селия создала целую сеть снабжения, благодаря которой он и его люди смогут выжить в гористом регионе Кубы, где команданте намеревается разместить свой штаб.

Мирта, примчавшись из Парижа, немедленно требует у оставшихся в Мексике сестер Фиделя вернуть ей Фиделито. Получив отказ, она не останавливается ни перед чем и организует похищение собственного сына. Как-то утром, когда ребенок гуляет с тетками по парку Чапультепек в Мехико, им преграждает путь черный автомобиль. Из него выскакивают вооруженные люди. Они хватают мальчика и за несколько секунд исчезают вместе с ним. Тетки обращаются в полицию, и им через некоторое время звонят из Министерства внутренних дел Мексики и сообщают, что Фиделито находится вместе со своей матерью в посольстве Кубы и что, следовательно, данное похищение не попадает под их юрисдикцию. На следующее утро в кабинете посла организуется встреча, цель которой – отобрать у теток документы мальчика. Мирта встречает сестер Фиделя резкими возгласами: «Бедные девочки! Несчастные! Видите, как все обернулось! Теперь вы проиграли, а я выиграла!» Послу приходится вмешаться, чтобы угомонить расшумевшуюся мать.

Фидель же может рассчитывать только на Селию. Эта дочь врача, которая старше Фиделя на семь лет, благодаря своей преданности общему делу и личному мужеству за очень короткое время завоевывает уважение повстанцев и – в первую очередь – их лидера. Он поселяется с ней в хижине, сооруженной на вершине горы. Стены хибары из глины, а крыша из пальмовых листьев. Внутри – кровать с соломенным тюфяком и единственный стул. Фидель спит на этой малюсенькой лежанке, а Селия – в натянутом прямо над нею гамаке. Еще в хижине имеется небольшая кухня и комнатка, кабинет Селии. Эта женщина становится для Фиделя личным секретарем, адъютантом и доверенным лицом. Узнав, что Батисте оказывает помощь правительство США, Фидель пишет ей:

5 июня 1958 года

Селия, я поклялся себе, что американцы заплатят за то, что сейчас делают. Когда эта война закончится, для меня начнется более масштабная война – война, которую я начну против них. Я осознал, что это и станет моим настоящим предназначением. Фидель[46].

Ему представляется возможность продемонстрировать свою решимость во время одного из крупных сражений, длящегося десять дней. В ходе схватки он отбивает яростные атаки войск Батисты, вознамерившегося положить конец росту численности, а заодно и влияния этих повстанцев левацкого толка, засевших в горах. И в самом деле, за двадцать пять месяцев ряды революционеров увеличились на пятьсот человек – и мужчин, и женщин. Впервые бунтари, возглавляемые Фиделем Кастро, дают отпор железному натиску войск Батисты и не отступают. На Селию производит огромное впечатление эта борьба, чем-то похожая на схватку Давида с Голиафом. Она пишет одной из своих подруг: «Ни один боец не был храбрее и великолепнее, чем Фидель во время сражения при Хигуэ. […] Я поняла еще тогда, что мы пойдем на Гавану! Маленькая революция стала революцией большой».


Ядовитая змея

Восьмого января 1959 года Фидель Кастро торжественно въезжает в Гавану на джипе, приветствуя толпы встречающих его людей. Ближайшие соратники тоже участвуют в этом торжественном въезде, расположившись справа и слева от него. Селия Санчес, сидя на заднем сиденье, ликует молча. Мирта наблюдает за происходящим вместе с несколькими друзьями и двумя маленькими дочками, которых муж позволил ей взять с собой. Новый супруг Мирты живет в собственном доме в квартале Арт-Деко неподалеку от пляжа Тарара. А когда Фидель поднимается в автомобиле и демонстрирует Фиделито, словно это часть его победы, она горестно восклицает: «Ах, бедная Куба! Если он такой же хороший руководитель, какой он хороший отец, – горе Кубе![47]»

Бывший штаб партизан, после бегства Батисты 31 декабря принявший на себя обязанности временного правительства Кубы, обосновывается в Гаване в номере люкс 2406 отеля «Хилтон». Это огромный небоскреб, возвышающийся над городом. Покидая Мексику, Кастро категорично заявил: как только Батиста будет свергнут, Терезе Касусо надлежит ближайшим авиарейсом прилететь к Фиделю. Однако когда Тереза приезжает в «Хилтон», ей приходится два дня блуждать по этажам в поисках команданте, а затем сидеть в ожидании в приемной перед его кабинетом. Из-за двери, за которую ее не пускает косматый, свирепого вида, охранник, до нее время от времени доносится голос Фиделя.

Тереза осознает, что утратила статус ближайшей соратницы и теперь, чтобы встретиться с кубинским революционером, ей нужно убедить в необходимости этой встречи некую Селию Санчес. Первый контакт с новой «ключницей» вызывает у нее недоумение: «Она – миниатюрная женщина непонятно какого возраста, манера поведения которой медлительная и уравновешенная». Селия благодарит Терезу за то, что та заботилась о Фиделе в трудные для него годы его жизни. «Думаю, что еще до встречи со мной она знала о моей привязанности к нему, которая имела исключительно братский […] и невинный характер». Глядя на выражение лица этой революционерки, Тереза чувствует, что лезть в чужой огород не следует.

На третье утро, пройдя своего рода проверку в ходе встречи с Селией, Тереза наконец может зайти в президентский номер на двадцать третьем этаже. Внутрь ее сопровождает лично Селия. Когда дверь открывается, Тереза видит Фиделя в униформе, раздающего распоряжения людям, стоящим рядом с Че Геварой. Она взволнованно смотрит на Фиделя, пытаясь узреть в его глазах выражение благодарности за те два года, которые ей пришлось из-за него провести в тюрьме. Фидель же лишь бросает на нее беглый взгляд («Так, как будто он видел меня не далее как вчера», – отмечает она). «Не уходи, я сейчас к тебе подойду», – говорит он, отворачиваясь, через плечо.

Затем он кричит мужчинам, замершим перед ним, «пойти и образумить торговцев» Гаваны. Тереза не узнает идеалиста и романтика, каким она знала Фиделя в Мексике. «Выражение его лица было жестоким и почти безумным […]. Затем он повернулся ко мне с трагической гримасой, которая, начиная с этого дня, станет его эквивалентом улыбки. Он надеялся получить у меня одобрение». Тереза, оторопев от происходящего и не сумев ответить на эту «почти улыбку», не знает, что и сказать. Фидель снова начинает отдавать распоряжения. Тереза, притворившись, что заинтересовалась видом из окна, выходит на балкон. Гевара, ощутив ее разочарование, идет вслед за ней и, улыбнувшись, обнимает за плечи. Тереза мысленно отмечает, что изменился не только характер Фиделя – изменилась и его внешность: нижнюю часть его лица скрывает борода, у него появилось брюхо, он кажется ей обрюзгшим. Более того, «за два года пребывания в горах Сьерра-Маэстра его зубы стали гнилыми».

На следующий день Фидель, облаченный в свою любимую полосатую пижаму, настоятельно просит Терезу рассказать о том, что происходило в последнее время в Мехико, а затем лично звонит в министерство иностранных дел и – в качестве первой награды за былые заслуги – просит назначить Терезу Касусо послом по особым поручениям. Он заявляет, что отныне она будет его советником по иностранным делам. Ее кабинетом станет ее номер в отеле «Хилтон», а ее служебным автомобилем – «Кадиллак», подаренный мэру Гаваны незадолго до того, как последнему пришлось срочно дать деру.

Команданте также предлагает Терезе заняться иностранными журналистами, которые – целой толпой – ждут в коридоре возможности взять у него, Фиделя, интервью. Селия одобряет эту идею, и Кастро поручает соратнице-секретарю помочь старой подруге Терезе переехать на этаж, на котором расположился сам Фидель. Однако гостиничные номера, находящиеся ближе всего к номеру революционера, заняты сестрами Селии (сама она спит в одном номере с Фиделем). Просьб об интервью появляется все больше, журналисты буквально не дают Терезе прохода. Выполнять возложенные на нее функции вскоре становится просто невозможно: команданте то и дело меняет свой распорядок дня, назначает встречи, но не приезжает на них, а если и приезжает, то зачастую с опозданием на несколько часов, не утруждая себя при этом извинениями. «В его номере люкс всегда царят беспорядок, напряжение и раздражительность», – отмечает Тереза. У нее нет возможности знать наверняка, придет ли он на встречу или нет. «Он был для нас капризной примадонной. Утром Селия давала мне своего рода метеосводку его настроения на этот день. Почти всегда – грозовое предупреждение».

Отель «Хилтон» в Гаване штурмуют не только журналисты, но и другие категории людей – в частности американские специалисты рекламного дела, предлагающие свои услуги по «созданию» образа Фиделя Кастро. Однако в этот период – февраль 1959 года – команданте, возглавившему вооруженные силы страны и ставшему премьер-министром, уже не нужно искусственно создавать себе имидж. Пост президента он отдал Мануэлю Уррутиа – юристу, который до этого был послом в Вашингтоне и который знает, как угодить американцам. Фидель в присутствии Терезы упрекает Селию в том, что она заставила его согласиться занять пост премьера, хотя он сам был против. Роль Селии после прихода повстанцев к власти существенно изменилась: она уже не адъютант, а заведующая канцелярией и даже первая леди.

Лину, мать Фиделя, беспокоит влияние, которое имеет на ее сына эта мало известная ей особа. «Кто-то пришел ко мне и сказал, что Фидель и Селия Санчес – это нечто гораздо большее, чем начальник и подчиненная. Он, похоже, женился в горах Сьерра-Маэстра in articulo mortis[48]». Кубинские законы и в самом деле позволяли обычному гражданину, которому угрожает смертельная опасность, провести импровизированную церемонию бракосочетания, и она должна быть признана законной. Поэтому женщины из окружения Кастро опасались, что Фидель в какой-нибудь очень опасный для его жизни момент связал себя подобным образом брачными узами с Селией.

Однажды, когда Хуанита, решив повидать брата, стучит в его дверь, ей открывает Селия. Фидель в этот момент находится в душе. Хуанита слышит, как он кричит на весь свой люкс: «Се-е-е-лия-а-а, принеси мне трусы!» Селия оставляет гостью одну и удаляется, чтобы принести Фиделю нижнее белье.

Сестры Кастро горят желанием вывести эту незнакомку из гор Сьерра-Маэстра на чистую воду. «Достаточно всего лишь увидеть ее, чтобы уяснить, что это непонятная и загадочная женщина. Что привлекло мое внимание, так это то, что она немногословна […]. Она не из тех, кто позволяет безнаказанно наступать себе на ногу», – замечает Хуанита.

Хотя Селия прекрасно говорит по-английски, она поручает Терезе отвечать на вопросы, задаваемые на этом «чуждом ей» языке: «Я не использую язык своих врагов».

Ревность всех женщин из окружения Кастро вскоре сконцентрируется именно на Селии Санчес, поскольку эта сеньора, которую Хуанита считает «лишенной какой-либо физической привлекательности», очень быстро превращается в цербера, решающего, кому встречаться с Фиделем Кастро, а кому – нет. «Она хотела, чтобы он принадлежал лишь ей одной и чтобы любой другой человек, желающий повидаться с ним, должен был испрашивать разрешения у нее», – сетует Хуанита. Вскоре начинаются склоки. Селия курит «Честерфилд» – американские сигареты, запрещенные новым режимом – и чувствует себя неловко, когда видит, что точно такие же сигареты курит и Хуанита. Хуаниту это забавляет, и она провоцирует эту свою «почти родственницу». «Я, чтобы ослабить напряженность, всегда предлагала ей пачку сигарет. Она смотрела на нее и мяла ее в руках, прежде чем сказать мне «спасибо». Затем она, стараясь даже не показывать вида, что злится, спрашивала меня тихим голоском: “А откуда это у тебя?”»

Держать под контролем женщин из окружения Фиделя – дело нелегкое. После торжественного вступления повстанцев в Гавану ежедневно происходит одно и то же забавное явление: исступленные женщины рвутся к мужчине, которого они считают своим героем. «Они кричали: “Я хотела бы провести с ним ночь и родить ему ребенка!”», – вспоминает Хуанита. Селия на всякий случай прилагает усилия к тому, чтобы ликвидировать все прежние связи Фиделя с женщинами. Однако она не может помешать поклонницам обитателя номера люкс 2406 окрестить Фиделя «кроликом». Объяснение этому самое простое: «Говорят, что он занимается любовью в такой же манере, в какой мочится, – не снимая ботинок, очень быстро, без ласк, и перед дверью при этом стоят сопровождающие его повсюду охранники», – вспоминает один из приближенных к Фиделю людей[49].

Фидель считает, что каждая минута его времени, потраченная на то, чтобы доставить физическое удовольствие этим интриганкам, – это проявление слабости, это неверность по отношению к революции.

Селия закрывает на это глаза и лишь пытается не допустить каких-либо связей команданте с женщинами, которые длились бы дольше, чем нужно для физического обладания. Как-то Хуанита приходит в кабинет Фиделя с одной из своих подруг. Фидель тут же – в очередной раз – становится жертвой «любви с первого взгляда». Через два дня подруга рассказывает Хуаните нечто весьма странное. Команданте во второй половине дня отправил своих охранников отыскать и привезти к нему эту женщину, однако между ней и Фиделем ничего не произошло. «Мы всего лишь поездили туда-сюда по Гаване! Мне казалось, что он от чего-то убегает». Хуанита прекрасно понимает, от кого Фидель в тот день пытался убежать: один из охранников сообщил Селии о том, что Фидель собирается тайно встретиться с какой-то сеньорой. «Зная, на что способна Селия, Фидель не захотел рисковать».

Однако больше всего хлопот Фиделю доставляют его прежние связи. Красивая и аристократичная Нати Ревуэльта – женщина с характером. Впрочем, ей есть из-за чего сердиться. Когда их – ее и Фиделя – дочери Алине исполняется три года, команданте является на празднование дня рождения малышки с парой чехословацких двухцветных туфелек и куклой в качестве подарка. «Вообще-то я подготовил аж два чемодана подарков, однако Селия – весьма некстати – что-то перепутала и раздала эти подарки детям солдат», – объясняет он в ответ на вопросительный взгляд детских глаз.

Нати довольно часто донимает Кастро – пытается с ним встретиться. Когда Фидель болеет, она вместе с дочуркой стремится навестить команданте в бункере, который соорудили на Первой улице. Однако несговорчивая Селия не пускает зеленоглазую сеньору Ревуэльту. И мать с дочерью остаются стоять – униженные – на тротуаре. Алина прекрасно помнит женщину, которую ненавидела в детстве, – женщину с «лошадиным хвостом, ниспадающим с ее маленькой головы».

От Нати Селия пытается избавиться при помощи подготовленного ею декрета: Нати дают поручение, для выполнения которого ей предстоит отправиться в Париж. Это, по замыслу Селии, отдалит сеньору Ревуэльту от Фиделя. «Это наверняка происки Селии», – комментирует Лина. Нати, формально став первым секретарем посольства Кубы в Париже, должна будет выведать секреты французской химической промышленности. Однако, хотя Фидель ее покинул, а Селия спровадила за океан, преданность идеалам имеет для самоотверженной Нати даже большее значение, чем раньше. С пятьюстами долларами в кармане и кое-какой одеждой в чемодане сеньора Ревуэльта вселяется со своей дочерью Алиной в один из отелей на улице Акаций. В течение нескольких месяцев она пытается убедить Андре Вуазена, специалиста по интенсивному скотоводству (этот метод привлек внимание команданте), посетить Кубу и создать на острове передовое сельское хозяйство.

Проведя год в Париже, маленькая Алина совершенно отвыкла от кубинской жизни. Между бывшими любовниками завязываются ожесточенные споры о том, как следует воспитывать девочку. Фидель ругается на чем свет стоит. Он настаивает, чтобы Нати покинула Францию. Чтобы хоть как-то утешить дочь, Нати везет ее отдохнуть на недельку в поместье в Биране, в котором родился Фидель. Однако тень Селии маячит и здесь. «Нам не разрешили туда войти. Туда теперь можно было попасть исключительно по официальному приглашению, выдаваемому Селией Санчес».

Сеньора Санчес подозревает всех поголовно женщин в том, что они хотят украсть у нее Фиделя. Как-то утром Тереза Касусо просыпается от громкого стука в дверь: это Селия, сильно нервничая, ищет Кастро. Санчес решила, что команданте может находиться у Терезы. Она заходит в комнату, чтобы лично убедиться, что сеньора Касусо одна, а затем, яростно перевернув все вверх дном, удаляется без объяснений. «Хотя все это выглядело довольно комичным, меня отнюдь не позабавили эти ее подозрения», – сетует Тереза.

Фидель не может обойтись без поддержки и одобрения со стороны этих сильных женщин. После очередной длиннющей речи Фиделя на телевидении Тереза периодически оставляет в его комнате розу, однако цветок появляется только в случае, если сеньора Касусо считает, что речь была успешной. Фидель радуется такому подарку как «ребенок, получивший хорошую отметку в школе». Если же выступление, по мнению Терезы, было неудачным, ваза остается пуста, и будущий Герой Советского Союза ходит мрачнее тучи.

Марта Фрайде, с которой Фидель дружил еще в университете, тоже становится жертвой всемогущей Селии. Сеньоре Фрайде в новом правительстве поручено заниматься вопросами здравоохранения. Однажды после рабочего дня она отправляется покататься вместе с Фиделем и Селией на лодке. Обнаружив, что Фидель, утомленный бессонной ночью, мирно спит, Марта, через некоторое время потеряв терпение, решает разбудить своего старого приятеля и начинает трясти его с фамильярностью, которая тут же вызывает недовольство у Селии.

– Как ты смеешь его будить? – возмущается она.

– Я пришла не для того, чтобы охранять сон Фиделя, а для того, чтобы побеседовать с ним о делах.

Марта, естественно, становится для Селии персоной нон грата. Впоследствии ее обвинят в шпионаже и посадят на три года в тюрьму. Однако к концу 1959 года натиск женщин, стремящихся пробиться к Фиделю, выходит из-под контроля Селии. Продавщицы магазина, в котором Тереза покупает себе одежду, хватают сеньору Касусо кто за руки, кто за плечи и бормочут: «О-о, позвольте к вам прикоснуться, вы ведь так близки к нему». Тереза характеризует первый год пребывания Фиделя у власти как год «сексуального недержания», а некоторые журналисты описывают сам приход Фиделя к власти как «сладострастную революцию».

Тридцать первого декабря 1959 года в десять часов вечера сеньора Касусо является со своими новогодними пожеланиями к Фиделю в его люкс в «Хилтоне». Фидель – в одной из комнат и, конечно, в компании с женщиной. Несколько минут она ждет, пока команданте закончит возню с гостьей. Затем он появляется с раскрасневшимся лицом и кричит Терезе: «Пошли, пошли со мной!» – и увозит сеньору Касусо в дом, где с некоторых пор обосновалась Селия со своими сестрами и где Кастро хранит свою самую лучшую униформу. Он хочет переодеться, прежде чем снова отправится в «Хилтон». Там уже готовится праздничный ужин. Селия отказывается ехать на торжество («Хотя она и надела уже вечернее платье, – вспоминает Тереза. – Она, видимо, ждала, когда он вернется»). Не выказывая явного недовольства, Селия спрашивает у Терезы, что стало с теми планами выйти замуж, которые у нее когда-то имелись. «Когда я ей сказала, что я их аннулировала, она ответила, что я права в том, что решила не выходить замуж, и что свобода – это самое лучшее из всего, что есть».

В этот вечер Терезе Касусо доведется стать сообщницей неверного Кастро, и через несколько месяцев на ней будет поставлен крест.


Юная Марита

Май 1960 года. В американской газете «Конфиденшл» опубликована статья, которая для Кубы равнозначна фитилю, поднесенному к пороховой бочке. «Фидель изнасиловал мою дочь»[50], – говорится в ней. Под статьей подпись: Элис Лоренц. Женщина рассказывает в статье о том, как ее двадцатилетнюю дочь Мариту похитил и изнасиловал Фидель Кастро. Первые же слова безутешной матери заставляют содрогнуться всю Америку. «Нет, Фидель, нет! Не позволяй им убивать нашего ребенка, не позволяй им убивать нашего ребенка!» Элис Лоренц пишет, что именно такие крики непроизвольно срывались с уст ее дочери, когда та – с 20 января – находилась в нью-йоркской больнице имени Рузвельта, восстанавливая здоровье после операции кюретажа[51], сделанной с целью предотвращения заражения крови. По утверждению Элис Лоренц, некий доктор Феррер по требованию Фиделя Кастро сделал аборт юной Марите, которая находилась уже на шестом месяце беременности. Однако несговорчивый доктор, согласившийся проделать эту процедуру лишь с дулом револьвера у виска, что-то напортачил, и девушку бросили в одном из номеров отеля, сочтя ее мертвой. Элис Лоренц в конце статьи обвиняет Фиделя Кастро – этого «преступника» – в том, что он угрожает ее дочери, что он «убьет ее и тем самым пытается помешать ей сообщить в прессе о том, что с ней произошло».

Элис Лоренц в юности жила во Франции, надеясь стать там комедийной актрисой. Она познакомилась с немецким моряком, капитаном Генрихом Лоренцем, и они обосновались вдвоем в Бремене. И как только молодому офицеру могло прийти в голову в Германии в середине 1930-х годов жениться на американке? В 1936 году Генрих Лоренц сидел на трибуне для почетных гостей во время церемонии открытия Олимпийских игр в Берлине, когда его подозвал Адольф Гитлер и спросил, не лучше ли подошла бы немецкому офицеру жена-немка. «Мой фюрер, я до сего дня еще не встречал в Германии женщин, которые были бы такими же красивыми и такими же умными, как моя супруга. Кроме того, она уже беременна»[52]. Такой шутливый ответ позабавил фюрера, и инцидент был исчерпан. Началась война. Однажды утром гестаповцы арестовывают Элис и ее пятилетнюю дочь Мариту и отправляют в концлагерь Берген-Бельзен. Обеим каким-то образом удается выжить, затем семья снова воссоединяется, и со временем Генрих Лоренц становится капитаном трансатлантического лайнера.

Двадцать седьмого февраля 1959 года втроем они совершают круиз по Карибскому морю на борту теплохода «Берлин»: Генрих и Элис решили побаловать дочь перед поступлением в Гейдельбергский университет. «Когда теплоход «Берлин», капитаном на котором был мой муж, зашел в Гаванскую бухту, его внезапно окружили кубинские катера, и на борт поднялись Фидель Кастро и вооруженные barbudos[53] – человек сорок», – вспоминает Элис. Капитан, не желая допустить каких-либо инцидентов, предлагает свое место за столом и свой ужин Фиделю Кастро. Он также представляет команданте супругу и дочь. После ужина Фидель уводит Мариту за руку на мостик, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Генрих Лоренц не может этому помешать. Стоя с Маритой на мостике, Фидель показывает ей огоньки, высвечивающие контуры ночной Гаваны. «Все это принадлежит мне, – шепчет он девушке на ломаном английском языке. – Куба принадлежит мне. Она очень красивая, не так ли? Тебе нравится то, что ты сейчас видишь?» Затем, прижав Мариту к себе, он решительно заявляет: «Я – Куба».

Страхи родителей Мариты развеялись, когда после нескольких дней отдыха у берегов Кубы они наконец-то отплыли в направлении Нью-Йорка. Однако они недооценили настырность Фиделя. «Кастро постоянно звонил по телефону из Гаваны. […] Он обещал ей золотые горы».


Любовь с первого взгляда посреди моря

Двадцать седьмого февраля 1959 года Марите Лоренц довелось познакомиться с руководителем Кубы гораздо ближе, чем могла предположить ее мать. Девятнадцатилетняя девушка стоит на мостике теплохода «Берлин». Она в приподнятом настроении и чувствует в себе смелость, которая раньше была ей неведома. «Я завела его в пространство между шлюпками, сказав, что хочу полюбоваться выстроившимися вереницей великолепными зданиями Гаваны […]. Мы обнялись, он зажал мое лицо в своих ладонях, а затем сказал: “Te quiero, mi cielo”[54]».

Прежде чем отпустить Мариту, Фидель узнал номер телефона в ее квартире на 87-й улице в Нью-Йорке и приказал принести ей десять стаканчиков мороженого со вкусом кокоса. Свою романтическую встречу с ней он закончил короткой заманчивой фразой: «Ты будешь королевой Кубы». Однако в этом даже не было необходимости.

Менее чем через две недели после этих событий Фидель отправляет свой самолет в Нью-Йорк. «Я была ошеломлена: почему он выбрал именно меня? Ведь стоит ему только захотеть – и любая женщина будет у его ног!» В аэропорте Гаваны Мариту ждут двадцать человек в униформе. Они отвозят ее в уже ставший знаменитым номер 2406 в отеле «Хилтон». Марита заходит в пустой люкс и видит густой туман из сигарного дыма. На полу – письма, документы и пластинки. Однако больше всего Мариту удивляет то, что повсюду разбросаны маленькие игрушечные танки и бронеавтомобили. Вскоре девушка понимает причину: «Фидель всегда оставался большим ребенком, он любит играть с миниатюрными моделями автомобилей и танков». Марита, все больше волнуясь, ждет более часа, когда же Фидель соизволит прийти, – ждет в том же коридоре, в котором несколькими неделями раньше Тереза ждала, когда ее примет команданте. Когда Фидель наконец появляется, он ставит пластинку с романтической музыкой и берет Мариту за руку. Более пятидесяти лет спустя Марита говорит об этой встрече, как о чем-то идиллическом: «Это самое лучшее из моих воспоминаний о пребывании рядом с ним. Я была в его руках, я лежала в кровати в отеле «Хилтон», я слушала песню “Piano Magico”[55]»[56].

Музыка была прервана пятью часами позже, когда в дверь забарабанил Рауль: он счел, что брат срочно нужен для решения государственных дел. «Не выходи из комнаты, жди здесь. Я тебя люблю», – шепнул Марите Фидель, прежде чем уйти. Однако день подошел к концу, а он так и не вернулся. На следующее утро Марита снова ждет Фиделя… Кастро в очередной раз использует чувства, которые он вызывает у представительниц прекрасного пола. Он назначает девушку своим личным секретарем. Длинные часы ожидания сменяются сортировкой писем, причем Марите – без особого энтузиазма – приходится читать восторженные письма женщин, адресованные Фиделю.

Марита пытается наладить отношения с Селией Санчес. Девушку интересует, бывают ли в распорядке дня ее любовника «бреши». «У него очень много работы», – вежливо, но уклончиво отвечает Селия. «Селия Санчес вела себя по отношению ко мне очень любезно, вежливо и очень учтиво. Единственной, кто когда-либо вел себя по отношению ко мне скверно, была американская актриса Ава Гарднер».

Марита и в самом деле перехватывает письмо Авы Гарднер – профессиональной голливудской актрисы. Красавица Ава приехала на Кубу вскоре после революции и поселилась на третьем этаже отеля «Насиональ». Весной 1959 года для нее была организована встреча с Кастро. Фидель вел себя более чем любезно. Он провел американку по всей своей штаб-квартире. Затем Кастро и Гарднер пили на балконе коктейли. Ава чувствовала себя польщенной. «Она с пафосом рассказывала о нем после своего возвращения, – вспоминает ее подруга Бетти Сикр. – Он произвел на нее очень сильное впечатление. Она говорила, что он полон хороших идей»[57].

Марита не может вынести того, что эта «женщина определенного возраста»[58] увлеклась Фиделем. Как-то раз утром, спустившись на лифте в вестибюль отеля, она видит сильно подвыпившую женщину, которая нажимает на все кнопки лифта подряд. Эта женщина поворачивается и заговаривает с Маритой напыщенным тоном. «Она подошла, пошатываясь, ко мне и сказала: «Так это ты та собака, которая живет с Фиделем и которая никого к нему не подпускает?» Затем она ударила меня ладонью по лицу!»[59]

Состояние алкогольного опьянения, возможно, не позволило Аве запомнить данное событие, зато Марита не может позабыть о нанесенной ей обиде. Когда во время следующего визита Авы к Кастро тот приносит для нее букет орхидей, Марита угрожает покинуть Фиделя. Однако Кастро умеет успокаивать разгневанных женщин. «Мы вскоре поженимся, ты согласна, моя маленькая немочка?» – спрашивает он у Мариты, вытирая ей слезы. Неделей позже он дарит ей золотое кольцо (18 карат) – своего рода подтверждение его обещания.

Однако при этом Фидель всячески волочится за иностранными актрисами, приезжающими на Кубу. Сильвана Пампанини – молодая, популярная и очень энергичная итальянская комедийная актриса – пользуется щедростью Фиделя: «Он приглашал меня везде и прислал такой огромный букет роз, что тот попросту не пролез в дверь фантастического номера люкс, который он предоставил в мое распоряжение. Когда же он понял, что я… что я в отношениях с ним была готова дойти до определенного рубежа, но не переступать его… он повел себя гораздо менее любезно. У меня всегда перед дверью стоял бородач с автоматом…» Кроме богатства, у Фиделя еще много козырей, с которыми он может заставить любую женщину почувствовать себя уникальной. «Он, разумеется, никогда не приглашал ни одну женщину с собой в горы Сьерра-Маэстра. Кроме меня. Во мне, по-видимому, имелось что-то такое, что тронуло его за душу»[60].

Не только одна Марита чувствует, что на нее давит тяжкий груз. Фидель, похоже, и сам придавлен грузом политической ответственности. Как-то раз ночью он будит свою юную подружку до наступления рассвета и отправляется вместе с ней куда-то на своем джипе.

– Что происходит? Куда мы едем?

– Понятия не имею. Мне просто захотелось куда-нибудь удрать.

Они едут до самых болот возле местечка Хирон, находящегося примерно в двухстах километрах от столицы. Фиделю приходится остановить автомобиль. У него, похоже, шалят нервы: он закрывает лицо ладонями. Наконец, нарушая тягостное молчание, он признается: «Я уже не знаю, что делать дальше». Марита молча его слушает. «Проблема заключалась в том, что врачи, учителя и экономисты драпали в Майами тысячами. Вся элита общества постепенно покидала Кубу, деловые круги относились к Фиделю враждебно». Марита советует команданте позвонить ее отцу и попытаться наладить диалог с властями США. Ответ Фиделя был довольно выразительным: «Он взял револьвер и выстрелил в аллигатора». Марита, зайдя в воду по колено вслед за Фиделем, пытается его образумить. «Это самое худшее из всего, что я помню. Он хотел заняться рыбной ловлей в этом местечке, называемом Сьенага-де-Сапата. Там очень много болот, которые кишели аллигаторами. Я очень сильно за него испугалась. Я боялась, как бы с ним чего-нибудь не случилось»[61].

Ночью у Мариты еще больше поводов для беспокойства, чем днем. «Когда он спал, я часами его разглядывала. Он мог в течение некоторого времени спать абсолютно спокойно, а затем вдруг – весь в поту – резко приподнимался и вскрикивал: «Где я?» Ему постоянно снились кошмары». Марита утешает его, как ребенка. Однако вскоре все ее внимание переключится на другое – совсем еще крошечное – существо: она беременна уже несколько месяцев.

Двадцать первого апреля Фидель приезжает в Нью-Йорк: его пригласили на международную конференцию. На всем пути от Центрального вокзала до отеля «Статлер» в районе Гарлем его машину сопровождает толпа, скандирующая его имя. Однако – всего после нескольких месяцев пребывания у власти на Кубе – американские власти встречают его довольно прохладно. Президент Эйзенхауэр не соизволил отложить партию в гольф для того, чтобы с ним встретиться, а потому выслушивать многочасовые разглагольствования команданте Кастро приходится вице-президенту Никсону. «Как бы ты ни старался, они все равно не станут тебе доверять», – заблаговременно предупредила его Марита. Сидя в своем номере в отеле, она терпеливо ждет возвращения Фиделя с конференции. Кастро возвращается, можно сказать, не с пустыми руками: вместе с ним в отель приезжают двадцать шесть симпатичных журналисток. «Он излучал энтузиазм. “Они все меня любят!”» Затем, глядя на себя в зеркало, он с явным воодушевлением добавляет: «Я похож на Иисуса. Я ношу бороду, у меня такая же походка, как у него, мне тридцать три года, как и ему». Марита же раздираема чувствами – любовь и страх от неожиданно нахлынувшего ощущения, что она сходит с ума. Другим женщинам удается тем или иным способом добиться возможности переговорить с Фиделем по телефону, и она не выдерживает, начинает ревновать. Провоцируя ссоры и горя желанием разорвать на части всех красоток, пытающихся переступить порог гостиничного номера, в котором обосновался Фидель, она орет ждущим в коридоре репортерам: «В этот люкс не зайдет ни одна! Здесь решаю я. Я – Марита. Фидель находится здесь в своих личных апартаментах. Это понятно?»

По произношению один из агентов американских спецслужб догадывается, что эта подружка Кастро – американка. Некоторое время спустя – в августе – с Маритой как бы случайно знакомится некий Фрэнк Стурджис. Этот агент ЦРУ, выполняющий особые поручения в Латинской Америке, уже успел поработать в Мексике, Венесуэле, Коста-Рике, Гватемале, Панаме и Гондурасе. Его главная задача – подрывная деятельность против режимов, которые могут угрожать господству США в Латинской Америке. В 1956 году он побывал на Кубе. Фрэнк вращается среди людей из ближайшего окружения Фиделя и Рауля. Однажды он, увидев, что рядом с Маритой никого нет, подходит к ней и шепчет на ухо: «Я могу тебе помочь, я знаю, кто ты такая…» Род занятий агента заставляет его поддерживать – пусть даже и грозящие всякими неприятностями – отношения с мафией (он даже фигурировал в записной книжке Ли Харви Освальда, предполагаемого убийцы президента Кеннеди). Специализируясь на различных темных делишках, мистер Стурджис также будет причастен к событиям, в результате которых в 1972 году разразится Уотергейтский скандал.

В один из вечеров в августе 1959 года в баре отеля «Ривьера» молоденькая любовница Фиделя Кастро встречается с одним из самых ушлых агентов американских спецслужб. У американца несколько иная версия относительно того, какой разговор состоялся у него с Маритой. По его словам, Марита тихонько спросила: «Вы можете помочь мне отсюда выбраться?»[62] Стурджис приступает к организации побега, и, конечно, он получает прямой доступ к Фиделю Кастро, который ему отныне обеспечивает Марита Лоренц. «Фрэнк сказал: «Возьми все документы, какие только сможешь». И я это сделала»[63], – признается Марита.

Пятнадцатого октября, когда Фидель находится в отъезде, Марита распоряжается подать ей завтрак в номер. После еды она вдруг чувствует слабость, ее движения замедляются, мысли – тоже. Находясь в полусонном состоянии, она понимает, что ее везут куда-то в автомобиле, что к ней подходит врач. Затем она – опять же как во сне – чувствует сильную боль и вскрикивает… Марита приходит в себя несколькими днями позже в номере отеля «Хилтон», но не в своем, а в каком-то другом. «Мой живот стал плоским и пустым, в нем уже не было ребенка». Один из самых близких товарищей Фиделя – Камило Сьенфуэгос – обнаруживает, что молодая женщина лежит в луже собственной крови. Не зная толком, как помочь, он со слезами на глазах пробует остановить кровотечение при помощи своих платков. Затем дает Марите поесть, время от времени пытаясь связаться по телефону с Фиделем. Он находит антибиотики и вызывает врача. У Мариты заражение крови. Ее отправляют в США и кладут в больницу. Почти в то же время Фрэнк Стурджис покидает Кубу и уезжает в Соединенные Штаты.

Именно тогда Элис Лоренц узнает, что ее дочь при смерти. Марита, закончив лечение, улетает в Германию – страну, где прошло ее детство, – чтобы обрести душевный покой. Однако она с ужасом наталкивается на статью своей матери, в которой та пытается изобразить ее жертвой жестокости и тирании нового хозяина Кубы. Марита неожиданно для себя оказывается в центре психологической войны между США и их бывшей колонией, решившей пойти по пути строительства коммунистического общества. Несколькими днями позже Камило Сьенфуэгос исчезает. Самолет, на котором он летел, сбивает одна из зенитных установок кубинской армии.


Опасное задание

Октябрь 1960 года. Джон Эдгар Гувер, директор ФБР, отправляет письмо Ричарду Бисселу, высокопоставленному работнику ЦРУ:

Во время разговоров с кое-какими друзьями Сэм Джианкана заявил, что Кастро скоро будет устранен. По его словам, он лично уже три раза встречался с теми, кто его убьет. Все приготовления завершены, вышеуказанные люди договорились с кем-то, чтобы тот положил смертельный яд в стакан или в еду Кастро»[64].

Марита Лоренц отдает себе отчет в том, что ей не удрать ни от ЦРУ, ни от Фиделя Кастро. Весной 1960 года ее завербовывает агент, которого зовут Алекс Рорк и который проводит очень большую работу по психологической обработке девушки. Ее привозят в учебный центр во Флориде и учат там обращаться с огнестрельным оружием. Ее подготовка проводится в рамках операции «40», цель которой – сдержать распространение коммунистических идей и усиление влияния коммунистов в странах, окружающих США, причем если надо, то и посредством физического устранения конкретных людей. Вскоре Марите сообщают ее задачу: она должна отравить Фиделя Кастро.

Для Мариты это злодейство имеет особую цену: ей обещают перевести на швейцарский счет два миллиона долларов. А еще из нее сделают героиню. Марита, уверенная в том, что Фидель ее бросил и что по его приказу был убит их ребенок, соглашается выполнить задание. Она уже на борту самолета авиакомпании «Кубана де авиасьон», когда ее охватывает тревога: ей ведь придется позвонить Селии Санчес и сообщить, что она, Марита, хочет увидеться с Фиделем. Селия наверняка подвергнет ее подробному допросу и постарается к Фиделю не допустить.

В ожидании встречи с Фиделем в номере отеля «Колина» Марита чувствует, как голова у нее идет кругом. «Если бы я увидела его в его люксе вместе с какой-нибудь женщиной, я, конечно, почувствовала бы такую ревность, что пристрелила бы обоих на месте, а затем выстрелила бы в себя». Возможно, «витамины», которыми ее пичкали в течение нескольких недель, имеют какое-то отношение к этим ее мыслям: «Это своего рода наркотик, от которого вы становитесь абсолютно аморфным. Не знаю, как вам объяснить… Вы становитесь не таким, каким были раньше… Вас все время уносит куда-то в сторону»[65].

Однако как только она оказывается лицом к лицу с Фиделем, месяцы тренировок, страхи и опасения тут же куда-то улетучиваются. В номере люкс 2406 она решает выбросить пилюли с ядом в унитаз. Марита снова попадает под действие чар своего любовника и со слезами на глазах бросается в его объятия. Проведя с Кастро последнюю ночь, она прощается с Гаваной и возвращается в Майами. Героини из нее не получилось.

– Вы в самом деле смогли бы это сделать, Марита?

– Нет, мои чувства были уж слишком сильными… Как бы я смогла его убить, если он не давал мне для этого никаких оснований? Я никогда не смогла бы этого сделать, я ведь не убийца… Я его любила.

Прощай, Гевара

Куба, октябрь 1967 года.

Куда я могу отправить тебе мое письмо? Ты ответишь, что я могу отправить его куда угодно, адресуя его какому-нибудь боливийскому подростку или какой-нибудь перуанской матери []. Я все это знаю, Че, ты сам меня этому научил, и это письмо будет не для тебя. Как тебе сказать, что я еще никогда так не плакала []. Я не могла в это поверить. [] Это невозможно, пуля не может прикончить то, что еще не завершено. Вы с Фиделем должны жить. Если вы не будете жить, то как же тогда смогу жить я? Вот уже четырнадцать лет, как умерли те, кого я очень сильно люблю, и сегодня я чувствую себя уставшей от жизни. Мне кажется, что я жила слишком долго, солнце больше не кажется мне таким красивым, как раньше, я больше не испытываю удовольствия от того, что вижу пальмы. Иногда [] мне хочется, чтобы мои глаза закрылись навсегда – так, как твои глаза[66].

Айде Сантамария не знает, куда отправить письмо, в котором излиты все ее страдания. Несколькими днями раньше – девятого октября – Эрнесто Че Гевара был убит боливийскими военными в маленькой школе деревни Ла-Игера. Геваре не удалось создать новый очаг революции в Боливии, он – преследуемый и без какой-либо поддержки – попал в засаду и не смог прорваться. ЦРУ и боливийская армия использовали шанс избавиться от неистового Че, стремившегося разжечь огонь партизанской войны по всей Латинской Америке. Он был схвачен и немедленно казнен. Чтобы иметь подтверждение личности убитого, палачи, прежде чем бросить труп в общую могилу, отрезали ему кисти рук.

Для Айде это страшный удар. Она, пережившая смерть брата и жениха во время штурма казарм Монкада, не могла выдержать этой последней потери: «Я не могу представить революцию без него. Как Фидель сможет обойтись без поддержки Че?»[67] – сетует она, беседуя со своей четырехлетней дочерью. Вскоре уйдет из жизни еще один из дорогих сердцу Айде людей: неисправимая курильщица сигарет «Честерфилд» Селия Санчес умирает 11 января 1980 года от рака легких. Фидель прилагает все усилия, чтобы спасти товарища по оружию. По распоряжению команданте Селию в обстановке строжайшей секретности везут в известную американскую клинику. Чтобы спасти соратницу и спутницу жизни, Кастро вынужден обратиться к своему вечному врагу.

Айде будит дочь, рыдая сильнее, чем в 1967 году, когда узнала о смерти Че: она подходит к кровати девочки, всхлипывая и проливая потоки слез. «Эх, Фидель… Дочь моя, кто теперь позаботится о Фиделе?»[68] Дружеские чувства Айде по отношению к Селии оставались неизменными на протяжении многих лет. Она постоянно повторяла своей малышке: «Если люди будут называть тебя по фамилии, говори, что твое имя важнее, что тебя зовут Селия в честь Селии Санчес и что именно так тебя и следует называть. Твое имя – самый прекрасный из всех подарков, которые я тебе дарила».

После утверждения на Кубе нового политического режима Селия становится доверенным человеком Фиделя. Платить по счетам, выставляемым отелем «Хилтон» (то сто тысяч долларов… то пятьдесят тысяч…), уже невозможно, и неразлучные Фидель с Селией обосновываются в одном из домов на 11-й улице. Это их секретное жилище превращается в настоящий рабочий кабинет. Самые важные документы обсуждаются именно здесь, причем иногда заседания затягиваются до рассвета. Обычно Селия отличается скромностью в одежде. Но грандиозные официальные церемонии, которые Санчес организует с целью представить Фиделя публике в наилучшем виде, скромностью не отличаются. Готовясь к таким действам, на которых Селия играет роль первой леди, женщина надевает роскошные вечерние платья и использует легкие духи – «Рив Гош».

За более чем два десятилетия совместной жизни в отношениях команданте и его доверенной особы только один раз случился кризис, да и то не из-за женщин, а из-за политики. Попытка Советского Союза прибрать к рукам Кубу, предпринятая в конце 1962 года, на некоторое время отдалила Селию от Фиделя. Накануне размещения на Кубе ядерных ракет средней дальности, нацеленных на Соединенные Штаты, могущественные покровители Фиделя потребовали замены личного секретаря Кастро на кого-нибудь из просоветски настроенных соратников. Команданте, однако, не стал мириться с попытками превращения Кубы в вассала СССР. Он заверил «старшего русского брата» в своих марксистских устремлениях, а затем, начиная с марта 1962 года, постепенно удалил из ближайшего окружения лица, навязанные Москвой. Фидель не может править без Селии, и он приблизил ее снова. С ней команданте пережил опаснейший кризис, который привел к противостоянию с президентом Кеннеди и который подверг нешуточной опасности мир во всем мире. Лишь Селия в столь тяжелой обстановке смогла дать Кастро разумные советы и оказать ему моральную поддержку.

Селия в последних письмах подруге Норе Петерс сбрасывает маску непоколебимо сильной женщины и признается, что отравляло ей жизнь в течение двух десятилетий, – это любовницы Фиделя. Марита Лоренц, по ее словам, была не более чем тривиальной «игрушкой». Тереза Касусо представляла собой секретаршу, которая была «достаточно умна и достаточно красива для того, чтобы претендовать на первое место, если бы только она не пресытилась его и нашей политикой». С этими и другими женщинами Селия знала, как следует себя вести. У нее была соперница, которой Санчес боялась. «Я ревновала к одной-единственной из женщин, встретившихся Фиделю на жизненном пути. Женщина эта – Нати. Эти индюшки у меня беспокойства не вызывали, а вот Нати – еще как. Мне даже кажется, что она заслуживала, чтобы он принадлежал только ей одной. И я ее тоже любила, я ее очень уважала. Однако я не могла его отпустить. Я его люблю. Более того, я не мыслю своей борьбы за будущее Кубы без него».

Любовь к Фиделю смешалась у Селии с любовью к революции, и ей пришлось избавиться от Нати и от других соперниц, чтобы сохранить идеал для себя. Однако цену за это она заплатила огромную. «Эх, Нора! Я не горела желанием стать революционеркой и, конечно, не горела желанием стать политиком […]. Мне кажется иногда, что бороться с Батистой, мафией и американским правительством было намного легче, чем совместить мою любовь к Кубе и мою любовь к Фиделю. Женщина не пресмыкается ни перед властью, ни перед деньгами, и ее, как это произошло со мной, не следует принуждать становиться революционеркой и политиком»[69].

Воспоминания о Селии в течение нескольких месяцев преследуют Айде. Однажды апрельским днем некий водитель врезается на своем автобусе в крыльцо посольства Перу. Он и несколько пассажиров, мгновенно выскочив, оказываются на территории посольства, то есть вне юрисдикции Кубы, они уже недосягаемы для Фиделя. Этот поступок – пример для других кубинцев, горящих желанием покинуть остров: они начинают в массовом порядке прорываться в посольства иностранных государств. Кастро, оставшись без Селии, неспособен помешать этому нарастающему бунту, в ходе которого кубинцы впервые осмеливаются поднять на смех «дядюшку Фиделя». Несчастных бьют кулаками и дубинками и издеваются прямо на улице. Данное событие шокирует Айде. Фидель уже не тот, каким она его знала. Сантамария пытается выступить в защиту недовольных кубинцев и ходатайствует о них перед братьями Кастро. Однако ее никто не желает слушать.

Двадцать шестого июля 1980 года, в годовщину штурма казарм Монкада, Айде Сантамария в своем кабинете засовывает ствол автоматической винтовки себе в рот и нажимает на спусковой крючок. Революция теряет последнюю «чистую душу».

Годом позже, в сентябре 1981 года, Фидель в последний раз встречается с Маритой Лоренц. После разрыва отношений с команданте она становится подружкой венесуэльского диктатора Маркоса Переса Хименеса. От этой связи у нее рождается ребенок. «Фидель был человеком ласковым и предупредительным. Маркос занимался любовью более эгоистически. Как только дело сделано, он говорил: “Большое спасибо, я чувствую себя уставшим, мне нужно уйти”», – вспоминает Марита, сравнивая этих двух мужчин. После двух десятилетий молчания она нашла в себе силы приехать на Кубу, чтобы повидать Кастро еще раз. Фидель сжимает ее в своих объятиях – не потому, что он испытывает какие-то чувства, а потому, что так положено по дипломатическому протоколу. Он давно ведет себя так, как принято в Советском Союзе. Марита заговаривает о том, как могли бы сложиться их отношения, если бы ее беременность не была прервана. Однако Фидель не хочет даже слышать о давнишних историях. Он предлагает Марите переехать на Кубу и наконец найти себе подходящего мужа. Пока он разглагольствует, Мариту охватывают ностальгические настроения. «Ты помнишь, Фидель?» Однако он на ее слова никак не реагирует. «Ты отдаешь себе отчет в том, что я сделала из любви к тебе?» Она кладет руку на его плечо, но ему пора уходить. Она задается вопросом, зачем она сюда приехала.


Секретная жена

Мирта, Нати, Тереза, Марита, Исабель и Селия исчезли из жизни Фиделя. Однако у Кастро всегда будет женщина, которая о нем позаботится. Однажды Фидель сказал своему другу Максу Леснику: «Мужчина, который, разведясь, снова женится, – не иначе как дурак»[70]. Тем не менее команданте все же решает жениться на женщине, которая живет в его тщательно оберегаемой от посторонних глаз резиденции уже около двадцати лет. «Только после смерти неразлучной с ним Селии – то есть после непоправимой утраты его жизни – в 1980 году он решает жениться», – рассказал автору этой книги бывший телохранитель Фиделя Кастро – Дельфин Фернандес[71].

Фидель познакомился с Далией Сото дель Валье в конце октября 1959 года, то есть тогда, когда произошел инцидент с самолетом, на борту которого находился революционер Камило Сьенфуэгос – тот самый Сьенфуэгос, который оказал первую помощь Марите, брошенной и истекающей кровью в одном из номеров отеля «Хилтон». Самолет рухнул в море неподалеку от прибрежного кубинского города Тринидад. На поверхности моря было обнаружено большое масляное пятно, и близкие Сьенфуэгоса срочно примчались в этот район в надежде отыскать самолет и его пилота. Далия – племянница чиновника, которому поручили руководить поисками – была прекрасной ныряльщицей. Высокая, с белоснежной кожей, она немедленно вошла в состав поисково-спасательной экспедиции в качестве водолаза. «Когда Фидель приехал в Тринидад, его познакомили с этой девушкой, и он сразу же в нее влюбился»[72].

Дельфин Фернандес сообщает более подробную информацию об этой загадочной спасательнице: «Далия представляла собой заурядную школьную учительницу, с унылой и запущенной внешностью. Ее волосы были плохо причесаны, а ногти – неухожены». Фидель после трех десятилетий безбрачия снова готов жениться, но не может быть и речи о том, чтобы делать из Далии первую леди: «Ей всегда приходилось находиться на втором плане. Она по требованию своего мужа избегала появляться на публике, тем самым являясь своего рода тайной Фиделя». Об их отношениях ничего никому не сообщалось вплоть до лета 2001 года, когда в газетах были напечатаны фотографии, на которых во время одного из официальных приемов рядом с Кастро маячила голубоглазая блондинка. «До этого никаких фотографий Далии не делалось. Именно мне поручили обнародовать эти фотографии и сообщить прессе, что у них пятеро детей», – рассказывает вышеупомянутый бывший телохранитель Фиделя Кастро.

Официальная пресса изображает таинственную Далию опытной садовницей, выращивающей экзотические розы в своем доме в Хайманитасе – престижном пригороде к западу от Гаваны. В этом жилище, окруженном со всех сторон тропическим садом, нет никаких излишеств. Обстановка состоит из комфортабельных диванов и простенькой деревянной мебели. Комнаты украшены приятными для глаза Фиделя картинами. По распоряжению команданте рядом с домом построили теннисный корт и баскетбольную площадку для пятерых его детей. Только лишь по имеющейся бытовой технике, которая на Кубе в большом дефиците, видно, что здесь живет кто-то очень важный.

Супруга Фиделя Кастро – женщина своенравная. «Она отправляет курьеров, чтобы те привезли ей одежду из самых лучших магазинов Парижа – «Шанель» или же «Диор». Она носит драгоценности и пользуется духами, хотя общается только со своими детьми и прислугой, потому что никогда не выходит на улицу», – рассказывает Дельфин Фернандес. Однако эта ее клетка не такая уж и золотая, какой может показаться: «Ей приходится молча сносить измены Кастро, о которых, к счастью, известно лишь очень узкому кругу близких людей». Этот брак отнюдь не заставил пылкого Фиделя остепениться. Подустав от спонтанных соблазнений и неуступчивых любовниц, он придумал для себя механизм получения удовольствия, о котором автору этой книги рассказал его вышеупомянутый бывший телохранитель. «Когда он видит на улице женщину и она ему нравится, он показывает на нее начальнику своей охраны – как показывают на рыбу на рынке, – и тот подает знак какому-нибудь из подчиненных, находящихся в автомобилях, едущих сзади. С этого момента начинается процесс предварительной проверки «жертвы». За ней начинают следить. После того как адрес установлен, выясняют, замужем ли она, и если замужем, то кто супруг. Если последний – член партии, ему поручают какое-нибудь ответственное задание, например отправляют в командировку за границу. После того как муж нейтрализован, к женщине с «обычной проверкой» являются сотрудники министерства здравоохранения. Под предлогом того, что на Кубе якобы начинается какая-то эпидемия, ее заставляют сдать анализ крови и сделать флюорографию. Если результаты удовлетворительные, ей сообщают – вдаваясь в красноречивую демагогию, – что руководитель страны выбрал ее в качестве близкой подруги. Все ее повседневные бытовые проблемы тут же решаются, ее материальные запросы удовлетворяются».

Фидель принял все необходимые меры для того, чтобы уберечь свою интимную жизнь от вмешательства извне – в том числе и от вмешательства его собственной жены, если та вдруг вздумает его ревновать: «У него есть в доме потайное помещение, известное под названием «комната 160», в которое не имела доступа даже Далия и в которой его всегда ждала красивая девица, готовая его удовлетворить».

Именно в этой резиденции Фидель и спасается от гаванской суеты, чтобы отдохнуть рядом со своей живущей в изоляции от внешнего мира женой. «Она, однако, очень коварная и терпеливая женщина, которая ждет подходящего момента для того, чтобы вырваться из его лап и начать командовать. Это наконец произошло во время болезни Фиделя в середине 2000-х годов», – рассказывает Дельфин Фернандес. Фидель, тем не менее, запрещает кому-либо называть Далию его супругой, то и дело повторяя, что он в своей жизни женился только один раз, но не уточняя при этом, на ком – на Мирте, на Селии или на революции.

Саддам Хусейн

Нефть в обмен на продовольствие

Я доверяю женщинам. Не верь мужчинам, они могут тебя предать. А вот женщины – преданные друзья, на которых можно рассчитывать. Если твоим другом является женщина, она тебя никогда не предаст.

Саддам Хусейн

Невеста «Тигра»

Багдад, зима 1993 года. Дворец Саддама Хусейна на правом берегу реки Тигр. В маленькой комнате, превращенной в медицинский кабинет, готовят инструменты для очень рискованной операции. Первая леди ждет. Вид у нее – решительный. Она непоколебима и не желает, чтобы ее руку уродовало это некрасивое родимое пятно. Скальпель тщательно стерилизуют, пятно вскоре будет удалено, шприц с обезболивающим средством уже на столе. Внимательно следя за тем, чтобы для высокопоставленной пациентки все было подготовлено идеально, доктор Ала Башир, тем не менее, забывает об одной маленькой детали. Операция проходит быстро и вроде бы легко. Однако врача смущает то, что из разреза уж слишком обильно сочится кровь. «Я забыл сделать ей местную анестезию, прежде чем начинать резать»[73].

Данный нюанс смущает его еще больше оттого, что Саджида ничего по этому поводу не сказала. «Она не издала ни малейшего крика, ни малейшего стона». Переживая за пациентку – и, возможно, уже волнуясь за свою собственную судьбу, – личный врач семьи Саддама Хусейна, как бы извиняясь, спрашивает:

– Было очень больно?

– Да… Однако если удается выдерживать общение с Саддамом, то можно выдержать и это.

Саджиде Тульфах, конечно, удалось выжить в ходе войны в Персидском заливе, которая постепенно подходит к концу. Американские бомбы почти год не падают на Багдад, войска сумели оказать агрессорам достойный отпор, хотя иракские потери живой силы составили двести тысяч, когда американцы вытесняли войска Хусейна из Кувейта. За безуспешную попытку превратить Кувейт в девятнадцатую провинцию Ирака пришлось заплатить очень высокую цену. Однако с завершением «Бури в пустыне» военные действия в Ираке не прекратились: вооруженные силы страны были брошены на подавление восстания шиитов на юге, а затем им пришлось сражаться с курдскими повстанцами на севере.

Третья война за четырнадцать лет пребывания у власти Хусейна сделала Саджиду невосприимчивой ни к каким мукам. Чтобы выжить, женщина превратила отречение от земных благ в повседневную процедуру, однако она никогда не отречется от Саддама, с которым знакома с детства.


Двоюродный брат Саджиды

Тикрит, 1947 год. Саддам Хусейн аль-Тикрити покидает родительский дом и находит пристанище у дяди по матери – Хейраллаха Тульфаха. Он твердо решил, что домой никогда не вернется. Десятилетний мальчик, еще до своего появления на свет оставшийся без отца, бежит из дому главным образом из-за отчима. «Моя мать снова вышла замуж. […] Но ей не повезло: Ибрагим аль-Хасан обращался с ней очень сурово. Конечно, так проявлялся менталитет этого сельского жителя […]. Я вставал очень рано и тут же отправлялся собирать хворост; это была моя ежедневная задача, как летом, так и зимой, какой бы ни была погода. Я также помогал матери пасти несколько имевшихся у нас коров и овец. Я старательно выполнял распоряжения Ибрагима аль-Хасана»[74]. Однако отношения между мальчиком и отчимом, частенько колотившим пасынка тростью, – отнюдь не идиллические, и у юного Саддама остается единственный выход: каждый день он старается как можно дольше находиться вне дома, чтобы избегать проявлений тирании отчима.

Сабха Тульфах – весьма энергичная женщина, которая всегда стремилась доминировать в семье. Она – бедуинка, перешедшая к оседлому образу жизни, но по-прежнему придерживающаяся обычаев кочевников. Сабха, например, гордится своими татуировками в виде маленьких кругов на щеках и носу. Она без тени смущения может пройтись по улице с обнаженными руками, хотя в сельской глубинке Ирака это считается бесстыдством. Когда-то даже ходил слух, что первый муж Сабхи – отец ее единственного ребенка – сбежал от нее, не сумев подчинить своей воле эту сильную женщину, которая получила в наследство от матери и бабки матриархальное мировоззрение. Сабха никогда не носила западную одежду, отказывалась фотографироваться. И была непреклонна в этом. Саддаму впоследствии не удалось даже уговорить тетку обессмертить себя на глянцевой бумаге, и племяннику пришлось пойти на хитрость: он разослал эмиссаров с целью отыскать художника, способного создать портрет человека без обязательного позирования. «Художник работал, спрятавшись за зеркалом, прозрачным с обратной стороны, чтобы Сабха даже и не подозревала, что ее рисуют», – вспоминает начальник протокольного отдела при Саддаме[75].

В доме дяди Тульфаха будущему премьеру Ирака живется гораздо лучше, в частности и потому, что там есть другие дети его возраста: девочки Саджида и Ильхам и их брат Аднан. Старшей из двух сестер как раз исполняется десять лет. Она вовлекает Саддама в свои детские игры, а вскоре они сделают вместе первый в своей жизни важный шаг – пойдут в школу.

Школа вызывает у маленького Саддама восторг, и вскоре он становится хорошим учеником. Однако за ним также закрепляется репутация заводилы, верховодящего среди одноклассников – детей именитых граждан. Саддам впоследствии расскажет одной знакомой семейной паре о своем первом дне в школе и о том, как он волновался относительно нижнего белья, которое на него надели в первый раз. «В тот день в школе он то и дело задирал свою дишдашу – традиционную арабскую долгополую рубаху с длинными рукавами, – чтобы продемонстрировать товарищам нижнее белье. Он думал, что это самое лучшее, что может быть у человека, и хотел его показать»[76].

Саджида тоже испытала, каково это – жить без отца. Хейраллах Тульфах – молодой, националистически настроенный военнослужащий, участвовал в борьбе против установленного в 1920 году протектората Великобритании над Ираком. Когда девочке идет шестой год, Хейраллах, пользуясь временным ослаблением англичан, пытается вместе с группой офицеров создать пронационалистическое правительство, ставя целью выдворить англичан из Ирака. Его арестовывают, и затем он пять лет сидит в тюрьме. Семье очень недостает отца, не хватает его зарплаты младшего лейтенанта, и Сабха едва сводит концы с концами в течение нескольких лет, что, однако, не сломит ее гордый дух.

Уволившись после освобождения в 1946 году из армии, Хейраллах Тульфах находит в Багдаде работу учителя. Он принимает в семью Саддама, своего племянника (мальчик – это все-таки рабочая сила), и в начале 1950-х годов обосновывается в квартале Аль-Харах, где соседствуют представители различных конфессий. Саддам по возможности подрабатывает – то продает сигареты, то зазывает клиентов для таксиста, то трудится официантом в кафе. Он хрупкий симпатичный подросток, которому иногда приходится отбиваться от приставаний мужчин, испытывающих физическое влечение к мальчикам.

Саджида ходит в христианскую школу Рахибат аль-Такдомах. Девочка учится очень хорошо. Сестры Тульфах растут суровыми девушками, поскольку Хейраллах воспитывает из дочерей настоящих бойцов. Они с детства заслушиваются рассказами своего героического отца, автора трактата под названием «Три вида существ, которых Аллаху не следовало создавать: персы, евреи и мухи» – настоящий программный документ юных иракских националистов. Иракцы, эти «пруссаки Аравии», должны, по его мнению, объединить арабский мир так, как пруссаки объединили всех немцев. Персы в этом трактате описываются как «животные, которых Бог создал похожими на людей», а мухи – как существа, глядя на которых «непонятно, зачем Бог их вообще создал»[77].


Дело жизни дяди Тульфаха

Саджида – свидетель первых политических порывов своего энергичного двоюродного брата. Саддам очень внимательно слушает поучения человека, заменившего ему отца. В 1952 году племянник участвует вместе с дядей в восстании против военного присутствия британцев в Ираке. Борьба за независимость считается у мужчин в доме дяди Тульфаха делом их жизни.

Стремясь идти по стопам своего наставника, Саддам двумя годами позднее пытается поступить в военную академию, но безуспешно. Саджида, мечтающая стать учительницей, продолжает учебу, а Саддам, махнув рукой на несбывшиеся надежды, становится главарем одной из подпольных молодежных группировок. В октябре 1959 года ему наконец предоставляется возможность отличиться. Прыткому юноше, не гнушающемуся вооруженных нападений, предлагают выполнить кое-какую грязную работу: пришедший к власти Абдель Керим Касем отказался от участия Ирака в предложенном Гамалем Абделем Насером проекте панарабской республики, тем самым нажив себе немало врагов. На него готовят нападение, для чего подбирают смелых людей. Задача Саддама – вести наблюдение и в нужный момент подать сигнал к началу. Покушение заканчивается полным провалом. Саддам – единственный, кому удается удрать (хотя пуля угодила в мягкие ткани голени). Переодевшись в женское платье, он покидает Багдад и отправляется в долгое путешествие через пустыню. Его путь лежит в Сирию. Саджиде уже не в первый раз доводится наблюдать, что мужчина вынужден покинуть дом из-за убеждений.

Некоторое время Хусейн кочует с бедуинами и вскоре добирается до Каира. В столице он живет на небольшие подачки сочувствующих идеям Насера. Он возобновляет учебу и поступает в лицей в очень престижном районе Докки. Позднее ему удается поступить на юридический факультет Каирского университета. Период подпольной деятельности, похоже, остался позади, и новоиспеченный студент проводит свободное время, попивая чай на летних площадках кафе «Индиана» и «Триумф», за шахматами разглагольствуя о социализме и арабском единстве. В эту пору своей жизни, как вспоминает один из близких Саддаму людей, он был тихим, робким, не склонным к общению с незнакомыми людьми[78]. За ним не замечалось никаких амурных делишек. «Я очень редко ходил на увеселительные мероприятия и тратил все свое время на чтение», – скажет он впоследствии. Впрочем, будущий премьер Ирака считает, что пора бы налаживать отношения с противоположным полом. Через несколько месяцев после приезда в Каир он пишет отчиму, что намерен жениться. Саддам сообщает, что решил, кто станет его супругой, – двоюродная сестра Саджида Тульфах. Реакция отчима на это известие более чем восторженная: «Слава Богу, мальчик поступил замечательно! Ведь брак во всех семьях, придерживающихся религиозных норм, во всей нашей стране – а тем более брак, заключаемый в юном возрасте – предотвращает распутство и защищает от искушения»[79]. Счастливый отчим немедленно отправляется к Хейраллаху, чтобы передать предложение Саддама, которое сразу же принимается.

Причины такой поспешности заключаются в следующем. Саддам влюблен в другую свою двоюродную сестру, которую пообещали другому мужчине. «Он говорил и думал о том, что женится на ней, это была его юношеская любовь. Саджида же была для него все равно как сестра. Ему было тяжело любить ее как женщину»[80], – вспоминает один из друзей Саддама. Это влечение Хусейна могло привести к распрям среди родственников. Согласно бедуинскому обычаю, называемому «подарок отца», Хейраллах пообещал старшую дочь своему приемному сыну еще когда те были детьми. Было бы предательством и оскорблением по отношению к щедрому опекуну Саддама, если бы юноша отверг «подарок» и предпочел другую девушку.

Этот брак, можно сказать, заключен «по почте», однако при этом имеется и западный элемент: будущий премьер прислал невесте обручальное кольцо. Поскольку их разделяет расстояние в 3000 километров, о брачной ночи, конечно, не может быть и речи. Тем не менее один из близких Саддама организует празднество по поводу помолвки, пусть и без участия невесты. Такого рода мероприятия не редкость в среде иракцев, вынужденных покинуть родину и жить за границей[81]. Затем Саддам устраивает для себя самого что-то вроде медового месяца: он едет в одиночку поглазеть на пирамиды, а потом совершает прогулку на судне по Нилу.

Саджида находится в Багдаде. Она присутствует при ссоре, которая приводит к распрям внутри клана Тикрити и даже к его расколу: Хейраллах и его двоюродный брат Хасан аль-Бакр оспаривают друг у друга пост главы новой партии «Баас» (Возрождение), занимающей лидирующие позиции в стране. В феврале 1963 года государственный переворот, подготовленный и совершенный совместными усилиями партии «Баас» и ЦРУ, положил конец правлению Касема – «предателя интересов арабов». Саддам возвращается на родину, чтобы «по-настоящему жениться на Саджиде».

Они наконец празднуют заключение брачного союза, причем по западному образцу, и позируют перед нанятым фотографом. Саджида украсила свой наряд брошью и сережками. На ее лице легкий макияж, темно-коричневые волосы подстрижены довольно коротко и свободно спускаются к плечам. Саддам слегка улыбается. Он ради такого случая сбрил усы. Шею будущего лидера сжимает классический галстук.

Молодожены селятся в квартале Рагиба-Хатун, в очень современном маленьком доме с решетками на окнах, с крытой террасой и клумбой с розами. Однако совместная жизнь длится недолго: в ноябре Саддама арестовывают. Военные решили, что обойдутся без партии «Баас». Если изгнание в Каире было для Саддама не очень-то обременительным, то теперь приходится маяться в настоящей тюрьме. Саджида уже вынашивает их первенца. Саддам вынужден общаться с молодой женой через прутья решетки. Саджида часто приходит навестить супруга и приносит ему то, в чем он нуждается больше всего, – книги. Однако главная ее задача – помогать Саддаму поддерживать связь с Мишелем Афляком и Хасаном аль-Бакром, которые разработали план побега Саддама. Проявляя мужество, достойное бойца, и изобретательность, Саджида прячет сообщения, адресованные мужу, в одежду новорожденного Удея, а наиболее важную информацию – в его пеленки.

Саддаму удается сбежать из тюрьмы в июле 1966 года – после того, как он пробыл за решеткой около двадцати месяцев. На этот раз будущий премьер обходится без помощи жены. Когда его везут из тюрьмы в здание суда, он приглашает своих охранников позавтракать в кафе. Дождавшись, когда они сконцентрируют все свое внимание на поглощении щедро предложенной им еды, он выскальзывает из кафе через заднюю дверь[82].

Саддам в подполье. Его задача – помочь Хасану аль-Бакру подготовиться к путчу с целью захвата власти. На этот раз будущий премьер со своей задачей справляется: в 1968 году его дядя захватывает власть в стране. Саддам становится министром образования и пропаганды, а также председателем Совета революционного командования (это был очень важный пост: тот, кто его занимал, считался потенциальным преемником руководителя страны). Саддам всецело отдается работе, уделяя очень мало внимания Саджиде и трем своим детям (в 1966 году у Саджиды рождается сын Кусей, а в 1968 году – дочь Рагад).

Хотя финансовое положение семьи Саддама значительно улучшилось, Саджиде приходится одной заниматься домашним хозяйством. Она сама покупает электробытовые товары. «Она, очень робкая и немногословная, заходит в магазин в черной абайе[83] – одеянии, скрывающем все тело – и ограничивается лишь тем, что показывает пальцем на предметы, которые она хочет приобрести, говоря при этом, что Саддам придет и заплатит за них позже», – вспоминает шурин продавца[84].

Всецело посвящая себя политической карьере, Саддам вскоре начинает добиваться в этой новой для него роли больших успехов. Он стремится завоевать репутацию лидера, исповедующего передовые идеи. Его манера одеваться становится образцом для окружающих: он обычно носит костюм с галстуком, а еще уделяет особое внимание своей обуви, неизменно изысканной, которая всегда начищена. В вопросах моды Саддам грамотно уделяет внимание деталям: он надевает то светлый в полоску костюм, то пиджак с четырьмя пуговицами, то костюм из ткани «пепита», то темный пиджак и запонки. Все это дополняется целой коллекцией галстуков, которые он меняет в зависимости от того, с кем предстоит беседовать, причем он не стесняется надевать галстуки самых ярких расцветок. «Он всегда был очень элегантным. Он питал особое расположение к изделиям французских кутюрье. Он гордился тем, как подбирает галстуки к своим рубашкам. Его обувь обязательно была кожаной. А еще он, нарядившись, использовал немного одеколона», – вспоминает его архитектор-ливанец Фавзи Чалхуб[85], отмечая при этом, что Саддам «мог менять одежду по три раза на день». Со стороны это могло казаться обыкновенным стремлением к элегантности, однако в действительности Саддам ведет себя так умышленно, противопоставляя свою внешность и манеру одеваться традиционной внешности и костюму власть имущих на Ближнем Востоке. Тем самым будущий премьер пытается создать себе имидж, более привлекательный для зарубежных дипломатов.


Дендизм и панарабизм

Дядя и отец будущей супруги Саджиды дал Саддаму возможность получить образование и обрести высокий социальный статус. Теперь Хусейн взрослый, и ему нужно создать имидж примерного мужа и отца. Рождение в 1972 году Халы дает ему возможность выставить себя напоказ в роли современного главы семьи. Редакции газет не скупятся на хвалебные статьи по поводу того, что у лидера социалистической революции родилась дочь, и даже публикуют на всю газетную страницу фотографии молодых родителей и малышей. Саджида – женщина скромная, высокообразованная, заботливая по отношению к своим детям и трудолюбивая – преподносится иракским женщинам, живущим в условиях нового политического режима, установленного в стране Хасаном аль-Бакром, в качестве примера для подражания. «История наших отношений такая же, как и у многих других людей», – говорит, однако, Саддам Хусейн о своей семейной жизни, давая интервью газете «Аль-Мара».

Саддам не забывает о том, что он выходец из среды бедных крестьян. Недостаточно быть добропорядочным главой семьи – нужны крепкие связи с видными молодыми людьми из высших слоев багдадского общества. Вскоре после рождения Халы Саддам решает расширить круг своих знакомых. Как-то раз некая парочка молодоженов устраивает вечеринку на реке Тигр. Они нанимают судно, танцуют, хохочут и пьют спиртное… Кто-то из гостей просит капитана причалить к острову.

«Когда мы сошли на песок, – вспоминает одна из приглашенных женщин, – мы с удивлением обнаружили молодого мужчину, который нас там ждал и двинулся нам навстречу. Он был одет в белый костюм. Его рубашка и обувь тоже были белыми. Он весь буквально сверкал при свете луны. Мы начали спрашивать друг у друга, кто это такой. […] Позади него стояли двое мужчин, которые ответили: «Это Саддам Хусейн». Мы все переглянулись, но никто из нас его не знал. В конце концов только я одна решилась задать вопрос громким голосом: “А кто такой Саддам Хусейн?”»[86]. Один из мужчин выводит эту группу из затруднительного положения, сообщив им, что перед ними – вице-президент Ирака. Саддам был прав: он еще неизвестен золотой молодежи страны, и ему необходимо превратить ее в своего союзника.

Он пожимает всем руки и предлагает выпить несколько бокалов. Их быстро приносят с одного из речных судов, которые будущий премьер разместил по всему периметру острова. Вскоре шампанское льется рекой. «Его очарование вскоре пленило каждого из нас, и мы замечательно провели вечер», – вспоминает Алия Сальби, жена того, кто в результате этой встречи станет несколькими годами позже командиром президентского самолета Саддама. Хусейн побеседует с каждой из парочек, познакомится со всеми лично. Его тактика сближения весьма специфическая: «Он начал с парочек, в которых женщины были особенно красивы. Он потанцевал в первую очередь со всеми имевшимися в нашей группе блондинками». Вице-президент постарался подружиться с каждым из мужчин, не забывая при этом об их женах: «Он никогда не проникался доверием к мужчине, если перед этим у него не получалось проникнуться доверием к жене этого мужчины». Дружба с Саддамом – это подарок, отказываться от которого нельзя. Хусейн очень часто устраивает встречи. Своих друзей он приглашает в яхт-клуб, куда он иногда приходит с Саджидой, хотя она, как вспоминает Алия, «была не очень-то общительным человеком».

Как-то вечером Саддам и Саджида, побывав на ужине, примерно в одиннадцать часов заходят в дом одного из своих друзей. Саддам усаживается в гостиной и, балагуря, в течение трех часов рассказывает о своих увлечениях – в частности об охоте – и о своих идеалах. Однако главный смысл такого общения не в словах: «Я всегда буду помнить его глаза. Они всматривались в каждого из нас, они внимательно нас разглядывали». В тот же вечер он присылает терпеливо слушавшим его коллекционное охотничье ружье – присылает в знак своей дружбы. По мнению Саддама, ружья – это нечто такое, что наиболее близко сердцу мужчины-араба. Только на втором месте его жена, а следом – его лошадь. Саддам, это доподлинно известно, приходил на вечеринки со своим ружьем чаще, чем со своей женой.

Подобные ночные прогулки Хусейна – повод пообщаться с любовницами. Как-то вечером он рассказывает новым друзьям о своей последней любовнице – Ханахе. «Она была для него не просто его подругой, а той, о ком он говорил, что она исполнит все его желания. Он поведал нам, как он ее убил. Она встретила другого мужчину, и Саддам стал ревновать. Он явился к ней домой и лично убил ее из своего пистолета, а еще убил ее мать, которая спала в своей кровати». Хотя не было обнаружено малейших следов этого – предполагаемого – убийства, Саддам любит о нем рассказывать: его друзья ведь должны его не только любить, но и бояться, и вышеизложенное становится одной из легенд его жизни, которой он пичкает людей так же щедро, как и подарками.

В июле 1979 года вице-президент Хусейн, войдя во вкус элитарной жизни, начинает вести себя еще активнее. Он расхаживает по улицам ночного Багдада, заходя в гости то к одним знакомым, то к другим. Еще он частенько звонит друзьям посреди ночи с сообщением, что скоро зайдет в гости, и просит при этом срочно пригласить каких-нибудь общих друзей. Он много пьет: «Его любимым брендом виски был «Чивас Ригал». Он прихватывал с собой несколько ящиков этого напитка каждый раз, когда отправлялся на какой-нибудь праздник». Саддам обожает танцевать, а особенно под западную музыку. «Он никогда не уставал танцевать, хотя и не был очень хорошим танцором», – вспоминает Алия.

Однажды июльским вечером Саддам является в гости к своим друзьям и, пребывая в игривом настроении, заявляет им: «Этот старик мне уже надоел» (имеется в виду Хасан аль-Бакр). Хусейну не нравится, что его дядя по поводу каждого своего политического решения советуется со слепой предсказательницей. Факт, что эта женщина, живущая в квартале Аль-Дубдже, по этой причине обладает огромным политическим влиянием, выводит будущего премьера из себя. «Он заявил, что приказал привести ее из дворца и лично ее убил». Правда это или выдумка, но Саддам умеет пощекотать нервы близким людям, он знаток человеческой психологии. «Она знала слишком много секретов», – мрачно добавляет Хусейн. Такими заявлениями вице-президент добивается нужного эффекта: «Мы любили его, он был обворожительной личностью, но при этом еще и боялись, а потому не могли ответить отказом ни на одну его просьбу».


Феминист по имени Саддам

Саддам уверен: успех у жен его друзей ему обеспечен, а поэтому он активизирует усилия по завоеванию политических симпатий представительниц прекрасного пола. Выставляя напоказ свой благополучный брак с Саджидой, он пытается утвердиться в роли советника иракцев по вопросам семейной жизни. Свои советы относительно семейного счастья он излагает в газетных статьях. «Самое важное в браке заключается в том, что мужчина не должен допускать, чтобы женщина чувствовала себя угнетенной только потому, что она – женщина, а он – мужчина», – заявляет он в газете «Аль-Мара» в 1978 году.

Саддам хочет завоевать сердца иракских женщин, поднимая вопросы эмансипации: «Полное и окончательное освобождение женщин от всех ограничений, наложенных на них в прошлом в эпоху мракобесия и гнета, – одна из фундаментальных целей нашей партии и революции […]. Женщины ведь составляют половину общества. Если женщина не будет свободной, высокосознательной и образованной, наше общество останется недоразвитым и не будет свободным»[87]. Он подытоживает свои размышления на данную тему в одном решительном заявлении: «Презирать женщину – это значит предавать революцию». На одном из своих первых митингов он провозглашает, что пытаться быть «опекуном женщин» означает «вредить родине и народу». Саддам редко использует слово «женщина», не добавляя при этом ласковые определения, как «обожаемая», «уважаемая», «возвышенная», «самоотверженная».

Этому явному феминисту удается создать в сознании многих иракских дам культ своей личности. Он для них не просто политический лидер, а их близкий родственник. Поэтесса Сагида аль-Мусави воспевает эту зарождающуюся привязанность: «Он – друг и образец для подражания, он – домашний очаг, он – сын страны. Саддам – это сердце, зажженная свеча, воспоминание, слеза, земля и ее народ из чистой воды, украшенной розами. Саддам – это весь Ирак»[88].

На съезде Всеобщего союза иракских женщин Саддам произносит пламенные речи, настойчиво призывая мужчин «уважать своих супруг и принимать во внимание их нужды». Неожиданно прилетев на вертолете к одному из местных руководителей, он видит, что тот – растолстевший, плохо побритый и – самое ужасное – не очень-то заботящийся о гигиене рта. Вице-президент реагирует мгновенно, он собирает всех и торжественно заявляет: «Нужно посадить вас на диету, побрить и почистить вам зубы. Подумайте о своих женах – иракские женщины не должны терпеть такое![89]» Всем партийным функционерам и в самом деле незамедлительно предписывается соблюдать диету, причем первым начинает это делать сам Саддам. Через некоторое время вышеупомянутый местный руководитель сбросит тридцать килограммов, Саддам – двенадцать.

Хусейн дает и другие советы относительно гигиены тела. Как-то, выступая по иракскому телевидению, он заявляет: «Мужчина не может являться ни на партийное, ни на семейное собрание, если от него пахнет потом! Пусть ежедневно принимает ванну! Женщины же должны принимать ванну дважды в день, потому что их запах более тонкий, чем у мужчин, и более заметный. А если женщина не умеет пользоваться зубной щеткой, то пусть чистит себе зубы пальцем».

Однако затем Саддам – какими бы ни были его взгляды – ведет себя менее прогрессивно в вопросах как равенства, так и гигиены. Его заявления в течение года становятся более умеренными. Внедрение революционных принципов в жизнь откладывается на более поздний срок. Саддам, готовящийся встать во главе государства, не может позволить себе, заигрывая со слабым полом, отвернуться от пола сильного. Он высказывается уже в более традиционном стиле: «Женщина должна подчиняться своему мужу, поскольку он является главой семьи и опорой дома, и в данных его ипостасях последнее слово за ним». Консерватизм теперь звучит и в его заявлениях относительно роли женщины в обществе: «Если мужчина проявляет себя в армии, то женщина проявляет себя в воспитании детей. Эти две задачи являются взаимодополняющими и относятся к фундаментальным обязанностям человека по отношению к обществу». Требование усиления «опеки над женщиной» – это надуманная проблема. Это может «исказить понимание правовых вопросов, и тогда агентам империализма будет к чему придраться». С другой стороны, если быть слишком щедрым по отношению к женщинам, то это может парализовать революцию.

И цель достигнута. Шестнадцатого июля 1979 года Саддам Хусейн становится главой государства, совершив дворцовый переворот и отстранив своего дядю Хасана аль-Бакра от власти. Заигрывания Саддама с иракскими женщинами отныне проходят на самом высшем уровне.


Саддам и его почитательницы

«Вы всегда в моем сердце: я слушаю ваш красивый голос, и мне кажется, что вы находитесь рядом со мной. Я вижу ваши глаза и вашу улыбку, и мне кажется, что вы смотрите на меня и улыбаетесь […]. Не проходит и дня, чтобы я не подумала о вас, – и утром, когда я просыпаюсь, и вечером, когда я ложусь спать. Своими успехами я обязана вам: вы ведь настоятельно порекомендовали нам, школьницам, хорошо учиться. В этом году меня объявили лучшей ученицей класса»[90].

Эта юная ученица лицея Ашти Марбен пишет новому президенту о своей любви и преданности. Как и многие иракские женщины, девушки и девочки, она 16 июля 1979 года видит на экране телевизора лицо нового сильного лидера страны. Представительницы прекрасного пола, собравшись перед черно-белыми телевизорами, живо комментируют высокое качество сшитой на заказ одежды Саддама. Этот мужчина с «такими блестящими глазами, с улыбкой вступающий в конфронтацию с великими державами мира, чтобы отвоевать наши богатства, сразу же покорил мое сердце», – отмечает Ашти.

Заигрывания Саддама со слабым полом не оставляют равнодушными юных телезрительниц, и те ждут его выступлений по телевидению с бóльшим нетерпением, чем очередной серии популярных сериалов. Он ежедневно появляется на экранах телевизоров, обращаясь к иракцам «медленным, бесстрастным, мелодичным» голосом[91].

Политические симпатии смешиваются у Ашти с другими, более романтическими чувствами. Она сравнивает самых могущественных мужчин планеты: «Среди моих кумиров был Фидель Кастро, потому что он вел себя очень скромно и ездил по своей стране на джипе, вступая в разговоры с простыми людьми. Мне также нравились германский канцлер Вилли Брандт и французский президент Валери Жискар д’Эстен. Он выиграл президентские выборы, и я этому ничуть не удивилась, потому что он был гораздо элегантнее своего соперника. Тем не менее моим абсолютным кумиром был наш президент Саддам Хусейн, который далеко превзошел всех государственных деятелей, а особенно в том, что касается элегантности и обаяния».

Саддам Хусейн очень силен по части завоевания симпатий прекрасной половины населения страны. Возможно, тайна его привлекательности кроется в его взгляде: «Он – хищник! У него самые красивые в мире глаза: они нежные, как шелк», – восторгается вышеупомянутая почитательница Саддама. Другая представительница прекрасного пола – Сельма Мушин, супруга иракского политического деятеля и гуманиста, – познакомившись с Саддамом еще во время его пребывания в Египте, тоже впоследствии обратит внимание на «сногсшибательные глаза» президента Ирака: «Его улыбающиеся глаза контрастировали с его униформой. Он смеялся вместе со всеми, но не сводил взгляда с меня. «Он не может быть плохим», – сказала я себе. Под его взглядом, однако, человек чувствует себя уязвимым»[92].

Мужчины робеют под этим взглядом, который очень трудно вынести и который пронизывает насквозь. «Невозможно было смотреть ему прямо в глаза. Они были очень красивыми, женскими, однако в них имелось что-то необычное, делавшее их жуткими – даже когда он улыбался»[93], – вспоминает Фавзи Чалхуб.

Не только его глазам, но – еще даже в большей степени – всему его лицу вскоре приписывается очень много необычного. «Солнце светило на нашего президента […]. Меня вдруг так очаровал вид его ушей, что я уже больше не слушал, о чем он говорит. При свете солнца мочки его ушей стали прозрачными – как будто были сделаны из серого воска», – вспоминает его личный врач Ала Башир. Саддам очень много внимания уделяет своей внешности. Когда президент начинает седеть, его личный врач не придумывает ничего умнее, кроме как посоветовать ему сбрить усы и бакенбарды. «Саддам пристально посмотрел на меня […]. Уж лучше бы я вообще ничего не говорил, тем более что мне ведь было известно, что он красит свою шевелюру и свои усы».

Но, может, истинная причина привлекательности Хусейна кроется в его обостренном ощущении моды, его четырех сотнях брючных ремней, его кожаной обуви – такой узкой, что у него появляются мозоли, прежде чем она разнашивалась. Саддамом восхищаются даже не склонные к похвалам политики: Жан-Мари Ле Пен очарован этим «арабским де Голлем»: «Каждый раз, когда я его видел, он неизменно был шикарно одет – в мягкий, как шелк, голубой льняной костюм с идеально подобранным галстуком. Он всегда был очень элегантным и отличался весьма изысканной учтивостью»[94]. Гардероб Саддама – такой же неисчерпаемый, как и его нефть – дал повод для «обвинений в дендизме». Его личный портной – армянин Саркис – организует доставку из крупных европейских столиц одежды самых модных фасонов.

У Саддама имеются свои правила относительно того, как следует обращаться с женщинами и им угождать. Он доводит эти правила до уровня философии: «Женщины любят иметь больше, чем им реально нужно. Зайдите на рынок в любой день – и вы это заметите. Они никогда не бывают довольны тем, что нашли. Это у них нечто врожденное, причем не имеет значения, глупые они или умные, из деревни они или из Багдада. И пытаться заставить их измениться – бесполезно»[95].

О том, насколько привлекательным Саддам Хусейн сумел быть для женщин, можно судить по шутливой фразе его близкого друга Абу Худы аль-Кобейси: «В него влюбилась даже его собственная сестра!»[96]

Саддам выставляет себя в самом лучшем свете, и его обаянием восхищаются не только в Ираке, но и за его пределами. «Ему очень нравилось находиться в окружении женщин. Как-то вечером в конце 1979 года его начальник канцелярии позвонил мне и сказал, что они организуют вечеринку. Шофер отвозит меня во дворец, и я вижу там семерых великолепных женщин-бразильянок. Одна из них некоторое время назад послала нашему президенту письмо, в котором написала, что ей очень нравится все то, что он делает в Ираке, и что ей хотелось бы с ним встретиться. Саддам в ответ пригласил в Ирак и ее, и всех ее подруг и позаботился о том, чтобы для них устроили туристические экскурсии», – вспоминает Фавзи Чалхуб.


В кабинете Саддама

Но не все иракские женщины имеют возможность познакомиться со своим новым президентом настолько близко. В феврале 1979 года обстановка в соседнем Иране становится неспокойной. Шаха Мохаммеда Резу Пехлеви сменяет воинственный аятолла Хомейни, намеревающийся экспортировать соседям свой вариант революции, причем иранские революционеры на эмансипацию женщин смотрят совсем по-другому.

Саддам, частенько посещавший элитные охотничьи клубы столицы вместе с Саджидой, изменит свою ночную жизнь. «С той поры он будет предаваться развлечениям исключительно в семейном кругу, внутри дворцов, и с гораздо более узким кругом участвующих. Саддам не хотел давать исламистам повод для нападок на его слишком либеральные и прозападные нравы»[97], – вспоминает Ияд Афляк, советник президента Ирака и сын идеолога и одного из основателей партии «Баас» Мишеля Афляка. Поэтому оказаться в непосредственной близости от Саддама Хусейна женщины могут только лишь в его личном кабинете во Дворце республики.

Ашти Марбен – юная почитательница Саддама Хусейна, написавшая ему письмо – неожиданно получает возможность приблизиться к своему идолу. Она моет голову, обливается духами, делает легкий макияж. Девушке известны вкусы Саддама: он любит, когда от женщин пахнет духами, но неодобрительно относится к тем, кто использует слишком много косметики. «Стоя в трех или четырех метрах от него, я пожирала его глазами. Он был намного красивее, чем на фотографиях! Он был таким элегантным! […] У меня по телу побежали мурашки – как будто разделявший нас воздух был наэлектризован. От него исходила, достигая меня, неукротимая сила. Эта огромная сила притягивала, пронизывала меня и заставляла вибрировать каждую клеточку моего тела». Неожиданно Саддама заслоняет от нее какая-то женщина. Супруг этой дамы хочет жениться на другой. «Только вы один можете вернуть мир в мою семью», – умоляет она президента. «Я с ним поговорю», – великодушно отвечает Хусейн. Снова оказавшись лицом к лицу с Саддамом, Ашти не в силах пошевелиться. «Подойди поближе и поприветствуй меня», – бодро говорит он, вставая и выходя из-за стола. Саддам приближается и заключает девушку в свои объятия. «Я положила голову на его плечо и почувствовала, как моя щека коснулась ткани его костюма, – вспоминает Ашти. – Я вдохнула запах его духов. Это были райские духи!.. Это были не какие-нибудь обычные благовония и не лосьон, используемый после бритья, а настоящие райские духи, от которых я опьянела. Мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок от удовольствия». Саддам пускает в ход свое обаяние.

– Я получил твое письмо. Ашти – это курдское имя?

– Я не курдянка, я христианка.

Саддам – с плохо скрываемой досадой – заявляет в ответ:

– Курды, христиане и арабы – мы все иракцы, между нами нет никакой разницы.

Прежде чем выпроводить Ашти, Саддам дарит ей фотографию, на которой он указывает дату их встречи: 18 сентября 1980 года. Впрочем, это был не единственный его подарок: по его распоряжению для нее подготовили небольшую коробку с надписью позолоченными буквами: «За особые заслуги». Внутри лежат швейцарские позолоченные настенные часы с черным циферблатом, на котором изображен портрет Саддама. Он также положил в коробку тысячу динаров банкнотами.

Саддам, принимая у себя в кабинете женщин, ведет себя с ними гораздо терпеливее, чем с мужчинами. Единственное нерушимое условие – не следует обсуждать его политику. «В его кабинете позволялось и плакать, и повышать на него голос. Он относился к этому спокойно», – вспоминает Сельма Мушин, у которой, надо отметить, о визите в кабинет президента осталось горькое воспоминание. В просьбе, с которой она обратилась к Хусейну, не было ничего романтического: ее мужа – политического деятеля, которого предшественник Саддама собирался назначить на пост министра иностранных дел – посадили в тюрьму, ничего не сообщив его родственникам. Молодая супруга узника слегка подкрасила губы и напудрилась перед тем, как ходатайствовать за своего мужа.

– Я знаю, зачем ты пришла – просить за своего мужа, – говорит Саддам. – Он – никчемный человек, он не заслуживает того, чтобы быть на свободе.

– Это ваше мнение, Ваше Превосходительство. Что бы вы ни сказали, я соглашусь с вами и подчинюсь вам.

– Я считаю, что твой муж ведет себя надменно. Он думает, что все знает.

Саддам встает и, обогнув письменный стол, подходит к собеседнице. То, что происходит потом, похоже на страшный сон, который все никак не удается забыть. «Он грубо обхватил меня за талию и принялся обнимать и ласкать. Он непрерывно меня везде щупал, в том числе и мои интимные места – грудь, бедра. Затем он мне сказал: “У тебя хорошее тело, береги его, заботься о нем, ты – красивая”». Он произносит эти слова тихим голосом. На протяжении десяти минут Сельме приходится терпеливо переносить то, что ее тискает Саддам.

– Вы знаете, кто я такая? – бормочет Сельма, пытаясь его отвлечь.

– Конечно. Саддам Хусейн знает каждого иракца, – говорит он, смеясь.

Она обещает отдаться ему, если он прикажет выпустить ее мужа из тюрьмы.

– У меня нет необходимости испрашивать у тебя разрешения, чтобы взять тебя, если я тебя захочу. Будет ли он в тюрьме или на свободе, как только я захочу тебя, я овладею тобой, – говорит в ответ Саддам.

Впрочем, он оставляет гостью в покое, а, решив проявить милосердие, отпускает. Он даже приказывает отвезти Сельму домой на белом президентском «Мерседесе». Шофер ограничивается тем, что с понимающим видом говорит пассажирке: «Ты можешь курить». Мужа Сельмы вскоре – неожиданно для самого узника – освобождают. «Саддам в действительности не хотел мною овладевать – он хотел всего лишь унизить меня из-за моего мужа и заставить меня и моего мужа почувствовать, что он, Саддам, обладает властью и над ним, и надо мной»[98], – вспоминает Сельма. «Я была не в его вкусе – маленькая, черноволосая. Ему нравились высокие блондинки», – добавляет она.

Саддам Хусейн умеет использовать женщин. Они, иногда выступая в роли орудия его дипломатии и пропаганды, являются верными союзниками. Он любит окружать себя сотрудницами, доверяет им ключевые посты. Как-то в министерство здравоохранения, деятельности которого Саддам уделяет большое внимание, обратилась некая женщина-врач по имени Мабуза. Она заявила, что изобрела мазь, излечивающую болезнь, от которой умирает много солдат на фронте, – гангрену. Ее не восприняли всерьез и стали над ней насмехаться, и она решила обратиться к самому президенту. Саддам поспешно ей отвечает: «Я по своему опыту знаю, что очень много новых и прогрессивных идей – таких, как ваша, – с трудом преодолевают бюрократические барьеры, имеющиеся в нашей стране»[99]. Он приказывает секретарю оказать всяческое содействие этой «ученой», чтобы как можно быстрее начать извлекать пользу из ее изобретения.

Мабуза, сопровождаемая личным телохранителем президента, отправляется в кардиологический центр, который носит имя Саддама Хусейна и которым руководит профессор Салех. Она мажет своей мазью национального героя – генерала, у которого обе ноги омертвели. Руководитель центра относится к изобретению очень настороженно и втихаря отдает мазь на анализ, в ходе которого выясняется, что препарат не только не дает никакого эффекта, но еще и представляет собой питательную среду для различных вредоносных бактерий. Шарлатанку тут же выдворяют из центра, но она, не угомонившись, идет жаловаться прямо во Дворец республики. Директора кардиологического центра вскоре увольняют, и Мабуза получает собственную исследовательскую лабораторию. Ноги генералу ампутируют.

Когда женщины не приходят к Саддаму сами, он «вербует» преданных сторонниц во время своих многочисленных визитов в университеты и в партийные органы. Он находит применение их талантам и назначает их на должности в соответствии с их способностями. Кроме восхищения, которое они выражают по отношению к президенту, Саддам пытается добиться от них каких-либо дел на пользу государства.

Год 1980-й начинается для Саддама весьма благоприятно. Президент считает, что Хомейни попытается захватить иракские территории, на которых проживают шииты – в том числе и святой город Надаф. Поэтому, воспользовавшись временным ослаблением иранских вооруженных сил, вызванным устроенными Хомейни «чистками», Саддам решает нанести упреждающий удар. Двадцать второго сентября 1980 года Саддам объявляет войну извечному врагу иракцев – Ирану, используя в качестве повода давнишний территориальный спор относительно реки Шатт-эль-Араб, образованной слиянием Тигра и Евфрата. Как ни странно, период первых месяцев войны с Ираном был в жизни Хусейна одним из самых счастливых. Он почти каждый вечер отправляется куда-нибудь развлекаться. На увеселительных мероприятиях для него изо всех сил стараются и танцовщицы, и певицы. Певицы, надрывая легкие, садятся ему на колени и исполняют традиционные крестьянские меланхолические песни, которые берут президента за душу. «Мы уходили с его увеселительных мероприятий с мигренью, вызванной бедуинской музыкой и жаркими спорами о войне […]. Ему хотелось, чтобы в такое время все находились вокруг него», – вспоминает Алия Сальби.

После начала войны с Ираном все больше иракцев призывают в армию и отправляют на фронт. Эта война станет еще одним поводом для активизации заигрываний президента Саддама Хусейна с иракскими женщинами. Чтобы крепко удерживать страну, втягивающуюся в беспощадную войну, ему необходимо найти многочисленных сторонниц и провести с ними соответствующую работу. К мерам, направленным на искоренение многоженства, и к предоставлению женщинам права на развод добавляется право голоса на выборах. Идеализация женщины найдет свое проявление при создании Музея мучеников: одна из экспозиций в нем посвящена женщине, погибшей от иранской ракеты вечером того же дня, когда она вышла замуж. Платье новобрачной и ее обувь являются частью этой экспозиции. Погибшая изображена устремляющейся в рай. Заигрывания Саддама с прекрасным полом Ирака дают свои результаты. Поэтесса Сагида аль-Мусави восхваляет руководителя страны: «Саддам подобен реке, текущей, неся добро, между огнем и светом, Саддам – это наш ключ от рая». Внимание хозяина Ирака обращено уже не на западные державы, а на иракские границы. Он меняет костюмы, сшитые в соответствии с самыми последними веяниями западной моды, на одеяние, в котором он будет ходить вплоть до того момента, когда его свергнут, – оливково-зеленую полувоенную униформу партии «Баас».

Президент сильно занят проблемами, связанными с ведением изнурительной войны с Ираном, поэтому уделяет все меньше внимания делам клана Тикрити. Обязанности главы семьи все чаще приходится исполнять Саджиде.


Образцовые девочки

Хотя Саджида и не мелькает рядом с супругом во время его ночных прогулок и на прочих мероприятиях, на которых спиртное льется рекой, она, тем не менее, является значимой фигурой в процессе восхождения Саддама к вершинам власти. Эта бывшая образцовая ученица стала сначала учительницей, а затем директрисой одной из школ совместного обучения[100], и занимала эту должность вплоть до захвата Хусейном власти в стране. Саджида оставляет пост руководителя учебного заведения, которое пользуется авторитетом у багдадской элиты и в котором обучаются отпрыски лучших семей страны, только для того, чтобы помогать супругу выполнять его новые функции. Она пытается придать убедительность смелой политике, проводимой Саддамом относительно образования женщин. Одна за другой вырабатываются и реализуются программы ликвидации безграмотности, ими вскоре охвачены девяносто пять процентов населения. Все девочки должны ходить в школу. Женщинам открывается доступ в вооруженные силы и в военные академии, а некоторые даже становятся летчиками-истребителями.

По мере того как Саддам отдается своей безудержной страсти к политике, Саджида посвящает себя своим дочерям и жизни во дворце, где она решительно и властно распоряжается на официальных приемах. Разнообразные шикарные мероприятия устраивают часто. Гости, приглашенные на грандиозные танцевальные вечера во дворце, с почтительным видом подходят к первой леди, и та приветствует их легким кивком головы и равнодушной улыбкой. Оркестры играют национальные мелодии, под которые жены министров танцуют вокруг Саджиды. Они стараются показать ей своих дочерей, достигших брачного возраста, в надежде на то, что она заприметит их в качестве невест для двух своих сыновей – Удея и Кусея, – самых видных женихов Багдада.

Пока дамочки из высшего общества толкутся вокруг Саджиды, их дочери танцуют вокруг Рагад и Раны. Старшая из дочерей Саджиды – решительная молодая женщина, преподающая идеологию партии «Баас» в школе при дворце. Дочь командира президентского самолета Саддама – Зайнаб Сальби – вспоминает об «образцовых девочках» Хусейна: «Рана, очаровательная средняя сестра, была моложе меня на два года. Хала была моложе на семь лет, она представляла собой избалованного ребенка, и все знали, что она любимица Саддама». Во время устраиваемых в президентском дворце увеселительных мероприятий девочки дурачатся и наблюдают за всем, что происходит вокруг. «Я помню, как Рагад шла по залу, излагая свое мнение о таких пустячных вещах, как мода. Я вместе с другими девочками шла, семеня, вслед за ней – так, как будто она была Саддамом, а мы были ее телохранителями».

Мода наряду с различными сплетнями является излюбленной темой разговоров. Латиф Яхиа, одноклассник Удея, вспоминает, как выглядела первая леди, появляясь на публике во время организуемых во дворце увеселительных мероприятий: «Единственное, что заботило эту женщину больше, чем ее одежда, – так это как бы приобрести побольше драгоценностей. Во время ее редких появлений на подобных мероприятиях драгоценности были главной темой ее разговора. Она могла подолгу восторженно рассказывать о том, откуда у нее появилось то или иное кольцо и в каком городе, возможно, были куплены те или иные серьги»[101].

Дочерям Хусейна в период войны запретили покидать территорию страны. Они не могут ездить за покупками в Лондон и Париж. Чтобы как-то утешить девиц в таком горе, им привозят каталоги с четырех сторон света: нужно всего лишь ткнуть пальцем в какой-либо фигурирующий в каталоге предмет, чтобы его срочно доставили. В президентском дворце происходят какие-то странные события, связанные с платьями. «Одна из самых модных женщин – Тамара – часто замечает, что кто-то берет ее одежду, иногда возвращая, а иногда и нет. Одно из платьев уже нельзя больше надевать, потому что портной распорол его по швам, а затем снова сшил, так как ему приказали изготовить точь-в-точь такое же». Каждый приход тех или иных женщин в гости к дочерям Саддама становится своего рода показом мод, и каждый наряд активно обсуждается. «Это был просто скандал, если кто-то надевал одно и то же два раза подряд», – вспоминает Зайнаб.


Супруга президента

Саджида тоже стремится не отставать от моды. Она заказывает для себя наряды тем женщинам, которые имеют возможность отправиться куда-нибудь за границу – например, жене командира президентского самолета Алие Сальби. Некоторые из дам, покупавших что-то для Саджиды, жалуются, что первая леди не очень-то торопится вернуть потраченные деньги. Наконец в один прекрасный день Хусейн дает супруге разрешение съездить за границу в компании двух своих тетушек. Он выдает каждой десять тысяч долларов на то, чтобы они себе что-нибудь купили, а заодно и поразвлеклись. Саджида со «своими подкрашенными ресницами, которые у нее очень сильно изогнуты и которыми она совсем не моргает», хочешь не хочешь, а должна поддерживать авторитет. И поддерживает она его при помощи собственных шикарных нарядов и драгоценностей, а также при помощи регулярных подарков своим любимицам.

В начале 1981 года жена президента прилетает в Лондон в компании двух десятков приближенных и совершает «набег» на фешенебельные магазины Бонд-стрит (прежде всего «Гермес»), тратя при этом сотни тысяч фунтов стерлингов. Вроде бы утолив свою жажду по части нарядов и украшений, она, тем не менее, в следующем месяце летит в Америку в компании с представителем Ирака в ООН[102] на борту великолепного самолета «Боинг-747», недавно купленного в США для президента Ирака. Пол в салоне украшает бело-зеленая ковровая дорожка с президентскими эмблемами. В самолете две раздельные спальни, обставленные современной мебелью. В президентском люксе огромная кровать, большой стол со стульями для совещаний, личный письменный стол президента и ванная. На таком самолете Саджида вылетает в Нью-Йорк, и на этот раз с тремя десятками спутников и спутниц, верховодит в компании ее очередной любимчик – Хусейн Камель аль-Тикрити. Саджиде в Нью-Йорке приходится весьма по вкусу магазин «Блумингдейл», и она тратит в нем баснословные суммы.

Разлука, по-видимому, сближает высокопоставленных супругов, и Саддам с Саджидой беседуют по телефону каждый день. Возможно, Саддам подобным образом просто выведывает о поведении Хусейна Камеля, цель поездки в Нью-Йорк которого – тайно закупить боеприпасы для войны с Ираном, поскольку боевые действия затягиваются на непредвиденно долгое время, а имевшиеся у Ирака арсеналы быстро опустели. С американскими подставными фирмами подписываются контракты, по которым в Ирак – несмотря на наложенное властями США эмбарго – будут поставлять оружие и боеприпасы. Хотя Саджида и не руководит данными переговорами, она, тем не менее, находит неплохое применение тем щедрым взяткам, которые платят иракской делегации американские фирмы, горящие желанием получить выгодные контракты[103].

Эти вроде бы нелепые поездки за «шикарными шмотками» дают Саддаму возможность отправить свою супругу куда-нибудь подальше и воспользоваться одиночеством. Именно в это время разражается первый скандал по поводу внебрачных связей Саддама. Президент изменяет жене с сотрудницей Министерства информации и связи – чувственной женщиной, любительницей тенниса.

Попытки Саджиды стать обычной домохозяйкой, как другие женщины, оканчиваются ничем. Как-то она, например, решила выращивать дома помидоры. Однако очень неудачно выбрала место и посадила рассаду под открытым солнцем – там, где вообще не бывает тени. Напрасно шесть телохранителей, которым она поручила ухаживать за растениями, поливали ростки – помидоры скоро завяли. Саджида, разгневавшись, засадила телохранителей, ничего не соображающих в огородничестве, на десять дней под арест.


Клан Тикрити

А вот другая рассада – но скорее сорняки – во дворце росла быстро. Дочери Саддама и Саджиды ведут себя, как образцовые девочки, зато Удей и Кусей доставляют окружающим очень много беспокойства, и Саджида мучается с сыновьями, которых она воспитывает одна. Саддам, по-видимому, довольно сильно подорвал душевое равновесие мальчиков, заставляя их присутствовать еще с пятилетнего возраста при казнях неугодных режиму людей.

Удей всячески пытается произвести сильное впечатление на своих школьных товарищей. Приезжая в школу на самых шикарных машинах – например на «Порше», – он иногда заставляет шофера припарковать автомобиль прямо посреди школьного двора, а то и приказывает ему заехать ступенек на десять вверх по лестнице, потому что ему лень по ней подниматься.

Учителя думают не столько о дисциплине школьников, сколько об обеспечении безопасности Удея. Один из школьных товарищей сына президента описывает обстановку в классе: Удей и Кусей «охранялись уж слишком тщательно, и это стесняло остальных учеников, причем их родители не могли даже и подумать о том, чтобы перевести своих детей в другую школу»[104], потому что это было бы воспринято как личное оскорбление. «По части разгильдяйства они всегда были самыми первыми», – вспоминает о детях Саддама их школьный товарищ.

Однако эксцентричность сыновей Хусейна не ограничивается обычным нежеланием учиться. В строгом учебном заведении, в котором ученики обязаны носить школьную форму, соблюдение дресс-кода – самое последнее, что волнует президентских отпрысков. Удей иногда заменяет свой ремень банданой, в которую он кладет пистолетные пули. «Как-то он даже явился на занятия в шляпе из стеблей бамбука. Учитель, естественно, ничего не сказал, а мы сделали вид, что ничего не замечаем»[105], – вспоминает бывший одноклассник Удея. Во время экзаменов Удей командует в классе: «Учитель был вынужден ему подчиниться и дал классу еще пятнадцать минут на подготовку. Удей закончил за шесть минут и потребовал, чтобы другим не позволили больше готовиться».

Первенец Саджиды растет, видя перед собой пример своего отца и уже с юных лет пытаясь ему подражать. В 15 лет мальчик начинает курить сигары и требует, чтобы у него был точно такой же письменный стол, как у его отца. Он поступает в Багдадский университет. Учебой он себя не утруждает, но, тем не менее, легко получает диплом, достигнув прекрасных показателей: 98,5 балла из ста возможных. Тем немногим преподавателям, которые не поставили ему наивысшую отметку, приходится затем иметь дело с иракской службой безопасности.

Именно в эту пору, в силу существующей внутри клана Тикрити этики и учитывая «шалости» Удея, принимается решение о заключении брачного союза: Удей должен жениться на дочери Барзана – брата Саддама. Брак с двоюродной сестрой, однако, очень быстро покатится по наклонной плоскости. Вместо того чтобы проводить вечера с молодой супругой, непослушный сын Саддама увлеченно гоняется по улицам за симпатичными девицами. Удей весьма далек от того, чтобы быть идеальным зятем. «Он не хотел жениться. У него в голове была совсем другая девушка»[106], – вспоминает один из близких к сыну президента людей. Удей очень часто бывает сильно пьян, и у него имеются свои любимые «охотничьи угодья» – в частности дискотека на крыше отеля «Мелия-Мансур» и окрестности одного очень популярного в Багдаде заведения, в которое захаживает багдадская золотая молодежь и вокруг которого он накручивает круги в своих нарочито роскошных автомобилях. У него на реке Тигр имеется баржа, богато украшенная древесиной деревьев ценных пород в викторианском стиле (эту баржу бросили английские войска, когда им пришлось покинуть Ирак после провозглашения независимости страны). Он использует ее в качестве своего частного клуба, в который приводит всевозможных девиц легкого поведения. Чтобы произвести на них впечатление, он стреляет из автомата Калашникова в воздух. Вечеринки далеко не всегда заканчиваются мирно: то и дело поступают сообщения о драках, стрельбе и даже похищениях и изнасилованиях девушек.

После всего лишь трех месяцев семейной жизни несчастная супруга – Саджа – находит себе убежище у своей свекрови Саджиды. Ее быстренько отправляют в Швейцарию, где ее отец занимает пост представителя Ирака в ООН. Саджида решила, что пусть уж лучше невестка живет подальше от Удея. Мать теперь знает, что ее сын попросту не способен быть хорошим мужем, и больше не пытается его ни на ком женить, тем более что у супруги ее второго сына – Кусея – родился ребенок, а значит, у Саддама и так уже есть внук.

Младший сын не допускает никакой эксцентричности в одежде: он носит строгие английские костюмы, сшитые на заказ. Раньше казалось, что из двух сыновей Саддама и Саджиды этот более эгоистичный, но теперь складывается впечатление, что он способен стать достойным преемником отца. Удей и Кусей ведут себя абсолютно по-разному. Женившись на девушке из уважаемого и не опозорившего себя никакими скандалами клана, Кусей вскоре получает диплом специалиста по праву и политическим наукам. Если ему на каком-нибудь занятии становится скучно, он, в отличие от Удея, просто молча встает и с надменным видом покидает аудиторию. Саддам уделяет больше внимания своему младшенькому, тем самым провоцируя между двумя братьями соперничество. «Кусей знал, что он любимец, ему не нужно было искать этому подтверждения», – вспоминает Латиф Яхиа.

Тем не менее и Кусей может отчебучить что-нибудь из ряда вон выходящее, тем самым приводя в уныние своих родителей. Однажды ночью в 1984 году пьяный Кусей в одном из столичных отелей вступает в ссору с подвыпившим дипломатом из Саудовской Аравии. Саддам отнюдь не в восторге от этой стычки сына с представителем могущественного южного соседа, и президент сажает младшего сына в тюрьму. Удей, забыв о соперничестве с братом, лично приходит в кабинет начальника тюрьмы и требует освободить Кусея. Получив отказ, старший брат выпускает из автомата Калашникова длинную очередь в пол – прямо под ноги чиновника. Начальник тюрьмы, ставший гораздо более сговорчивым, немедленно освобождает Кусея. Братья побаиваются отца, оба находят убежище у ближайших кровных родственников Саджиды и ждут, когда гнев Саддама утихнет. Для надежности они, дожидаясь прихода родителя, решают забаррикадироваться при помощи мешков с песком, а Удей еще и держит наготове свой автомат.

Саджиде внутри клана постоянно приходится выступать в роли примирительницы. Она, к примеру, часто заступается перед мужем за своих все более неуправляемых сыновей, пытаясь защитить их от отцовского гнева. Однако вмешательства матери не достаточно для прощения юных дикарей. Однажды Луай – сводный брат Саджиды – в ответ на какое-то замечание своего преподавателя очень сильно разозлился и, схватив руку требовательного педагога, сломал ее. Реакция со стороны Саддама была незамедлительной. «Он вызвал к себе Луайя и приказал в качестве наказания сломать руку и ему», – вспоминает Ияд Афляк. Руководствуясь собственным пониманием справедливости, Саддам идет еще дальше: «Я наблюдал на видео: трое мужчин его били, а врач следил за тем, чтобы рука у него была поломана именно в тех местах, в которых он сломал руку преподавателю».

Могущественный президент Ирака иногда уже даже и не знает, каким же образом ему восстановить дисциплину своих распоясавшихся родственников. «Если ваша собачка юная и маленькая, вы можете ее отшлепать и наказать различными способами. Однако когда она уже выросла и стала большой, вам следует хорошенько подумать перед тем, как вы начнете ее бить. Она ведь может вас укусить. А теперь представьте себе ситуацию, когда вокруг вас целая сотня собак», – скажет как-то раз Саддам своему личному врачу.

Однако именно Саджида станет причиной первой распри, которая подорвет единство клана Тикрити. Личный секретарь Удея рассказывает об одном эпизоде, произошедшем в том же 1984 году. Предметом ссоры на этот раз была рука Рагад. Барзан – брат Саддама Хусейна и, кстати, глава наводящей на всех ужас службы безопасности «Мухабарат» – пришел просить руки старшей дочери Саддама для своего сына. Получив отказ, Барзан тут же заявляет, что уйдет со своего поста. Ему прекрасно известно, что такое решение Саддама вызвано упорным сопротивлением Саджиды, желающей выдать дочь за одного из своих любимцев. «Саджида хотела, чтобы это был Хусейн Камель, который тогда входил в ее ближайшее окружение. Она предпочитала его любому другому кандидату со стороны Барзана»[107], – вспоминает один из секретарей Удея. Всем ближайшим родственникам известно о весьма благосклонном отношении первой леди к этому молодому человеку. Ильхам отмечает, что Хусейн Камель «околдовал Саджиду». По ее словам, он «сумел вызвать к себе симпатии жены президента, да так, что он вскоре стал ее протеже и предметом споров между нами […]. Я несколько раз пыталась предупредить сестру, что этот тип очень опасный, но толку от этого не было»[108].

Рагад ничуть не сетует, когда ей объявляют имя будущего супруга. Она позволяет себе поставить всего лишь одно условие: жених должен позволить ей закончить учебу. Ее будущий муж тоже ставит условие: по ребенку за каждый год учебы.

Несколько месяцев спустя начинаются приготовления к свадьбе Рагад. В результате будет заключен один из самых удачных брачных союзов. «Ее платье было образцом высокой моды, пошитом в ателье Нины Риччи. Я лично сопровождал Рагад, когда она ездила заказывать его в Париж, – вспоминает бывший начальник протокольного отдела президентской администрации. – Это было великолепное платье, расшитое мелкими жемчужинами, причем шили его вручную тридцать пять портних». Платье платьем, но нужны еще и украшения, достойные дочери президента. «Ей понадобилось всего лишь три минуты на то, чтобы выбрать себе у ювелира Аль-Арбаша, являвшегося поставщиком всех монарших семей стран Персидского залива, ожерелье из изумрудов, рубинов и светло-желтых бриллиантов». Остальные детали наряда – повод для трехдневной поездки в Кувейт, во время пребывания в котором Рагад и ее спутники живут в столичном отеле «Меридиан».

Хусейн Камель, сочетаясь законным браком со старшей дочерью Саджиды, добивается того, чтобы ее младшая дочь Рана вышла замуж за его родного брата. Благодаря этим брачным союзам он становится одним из наиболее влиятельных людей страны. Его, зятя первой леди, вскоре ставят во главе вооруженных сил, хотя у него почти никакого образования, а уж тем более образования военного.

Происки Саджиды приведут к более кардинальным перестановкам в правящей элите страны. Барзана, некогда являвшегося одной из ключевых фигур в вездесущей службе безопасности, изгоняют. «Меня полностью от всего отстранили, причем не только в политической жизни, но и в жизни социальной и семейной»[109], – сетует он одному из близких ему людей. Долгое время ему приходится скрывать от Хусейна свое намерение заново жениться: он собирается сочетаться законным браком с красавицей Дженан. Она – вдова бывшего руководителя службы разведки, которого в свое время обвинили в связях с ЦРУ[110]. Во время церемонии Саддам ведет себя невозмутимо, однако Саджида не выдерживает и выражает свое неодобрение. «Это тяжелый удар для всей семьи, потому что он женится на вдове предателя», – сердито говорит она свидетелю жениха. Однако недовольство первой леди вызвано не только этим. Новая жена Барзана критически относится к правительству страны. Ее откровенно прозападные и проевропейские взгляды и заявления делают ее чуждой существующему в стране режиму. Хусейн, решив разобраться с этой проблемой, вызывает троих своих братьев и предъявляет Барзану ультиматум: «Или развод, или ты больше не будешь нашим братом»[111]. Барзан упрямится.

Его отправляют на несколько лет в своего рода ссылку, назначив представителем Ирака в ООН в Женеве. Затем Саддам возвращает своего несговорчивого брата в Багдад и назначает его министром иностранных дел. Однако у его жены обнаружен рак, а потому она вынуждена остаться в Швейцарии, где ей оказывают медицинскую помощь. Барзан просит у Хусейна разрешения вернуться к супруге, но он нужен и самому Саддаму. Супруга Барзана умирает в одиночестве на берегу озера Леман. «Барзан обиделся на президента за то, что тот не дал ему возможности находиться у ее изголовья», – вспоминает один из близких к Барзану людей[112].


Маленькая победа над врагами

Конец лета 1988 года. Саджида видит мужа в таком эйфорическом настроении, в каком не помнит его со времен его первых успехов на посту главы государства, то есть почти десять лет. Узнав, что 20 августа мирный договор с Ираном наконец подписан, Саддам ликует. Ему удалось сдержать натиск иранцев на Басру и вынудить Хомейни заключить мир на условиях, согласно которым все возвращалось к довоенным границам. Эту маленькую победу Саддам изображает как триумф. Он постоянно улыбается, важничает и то и дело принимает у себя представителей других арабских стран, приезжающих засвидетельствовать свое почтение. Несколько раз он даже присоединяется на улице к толпе и танцует народный танец, который исполняют только по праздникам[113]. Его роль спасителя Ближнего Востока, похоже, укрепляет и его супружеские связи: никогда еще Саджида не пользовалась таким авторитетом в мире.

В августе Саддам устраивает в своем дворце официальное празднование «победы». В дворцовых садах по традиции организуются одновременно два праздничных мероприятия, на которые приглашены гости: одно, на котором верховодит сам Саддам, – для мужчин; второе, на котором в роли хозяйки выступает Саджида, – для женщин. На лужайках столы ломятся от мяса, иракских национальных блюд и экзотических фруктов. В изголодавшемся Багдаде таких банкетов не устраивали несколько лет. На сцене поют и танцуют цыганки в ярких пестрых платьях зеленого, красного, желтого и фиолетового цветов. Их черные до талии волосы подрагивают в такт барабанам оркестра. Вырядившиеся по поводу праздника цыганки – с оголенными руками, накрашенными ярко-красной помадой губами, щедро напудренными щеками и подведенными черной тушью глазами – оглушительно звенят огромными серьгами и импозантными браслетами. Как только их выступление, предназначенное для дам, заканчивается, они тут же направляются туда, где находятся мужчины. Саджида отличается завидным самообладанием и, глядя на это, остается спокойной.

– Одному только Аллаху известно, что они там сейчас будут делать, – ироническим тоном говорит Рагад.

– Может, петь и танцевать? – спрашивает Зайнаб Сальби.

– Мужчинам нравятся цыганки, а мой муж сейчас там, на празднике, устроенном для мужчин[114].

Зайнаб удивляет подобная откровенность, отнюдь не свойственная ее собеседнице. Она очень хорошо знает Рагад: они когда-то учились в одном классе. Дочь научилась от своей матери Саджиды никогда ни на что не жаловаться. Ей всего лишь 20 лет, а у нее уже трое детей.


Дядя Саддам

Саддам не отказался от стремления к семейному счастью. По телевидению демонстрируют, как он – отец семейства – идет к детям со слезами умиления, которые, возможно, не являются притворством. Саддам воссоздает вокруг себя – как только у него появляется такая возможность – утраченное семейное единство.

Президент дарит близким друзьям «дачи» рядом с одним из своих жилых комплексов, стремясь, чтобы его окружали только наидостойнейшие. Семья командира президентского самолета, Сальби, входит в число избранных. В полукилометре от «дач» находится обнесенная по всему периметру высокой стеной резиденция самого Саддама. Он частенько приезжает сюда в конце дня, чтобы выпить пару стаканчиков. Соседи в любой момент вынуждены быть готовы принять его в качестве гостя, соответствующим образом одевшись, хотя ожидание президента зачастую оказывается напрасным. Инструкции относительно такого общения «в кругу родственников и друзей» весьма строгие: следует встречать Саддама восторженно, обнимать его и говорить ему приятные слова, усаживаться рядом с гостем и всячески демонстрировать свою радость – огромную радость! – по поводу приезда. Еще необходимо пытаться вызвать у него смех. «Иногда он был очень печален, и нам тогда приходилось выражать сочувствие по поводу его грусти сразу же, как только мы замечали в его глазах слезы. Это обычно случалось с ним, когда он говорил о своей любви к Ираку», – вспоминает Зайнаб, дочь четы Сальби. Саддаму никогда не удавалось заставить так же радушно вести себя по отношению к нему членов собственной семьи.

Хусейн иногда выступает в роли организатора досуга подростков из избранных семей. Он устраивает выступления пианистов и соревнования по рыбной ловле, в ходе которых присуждает баллы юным участникам, награждает победителей и, конечно, аплодирует им. Некоторые музыкальные произведения, как например вальс «На прекрасном голубом Дунае», могут растрогать его до слез. «Когда кто-то делал что-то такое, что вызывало у него восхищение, он пристально смотрел на него своими блестящими глазами», – вспоминает Зайнаб.

Однажды Саддам приезжает к Сальби за рулем красного спортивного автомобиля. На голове гоночный шлем. Пока родители Зайнаб и ее подружек отдыхают, Хусейн предлагает прокатить девчонок. Те быстро усаживаются на сиденья, Саддам включает радиоприемник на полную громкость и мчится по пустынным дорогам с такой скоростью, что у девочек захватывает дух. Он ведет себя раскованно, то увеличивая, то уменьшая скорость автомобиля в такт музыке. «Он – вежливый и дружелюбный – был очень гостеприимным, он нас веселил и уделял нам все свое внимание, когда мы были подростками», – вспоминает Зайнаб. Президент показывает девочкам свои рыбацкие домики, свои бункеры, которые построены «на всякий случай» и в которых он угощает их фруктовыми соками и содовой. Гвоздь программы – посещение одного из самых больших его судов. «Девочки, вспомните об этом месте, когда будете выходить замуж, – говорит он им. – Вы сможете использовать его для своей брачной ночи».

Иногда Саддам объявляет во второй половине дня, что хорошо бы поплавать, и, разумеется, все должны открыто выражать по данному поводу восторг и составить ему компанию. Саддам – хороший пловец, и он любит это демонстрировать. Ничто не может помешать ему покрасоваться. Даже если одна из девочек забыла свой купальник. «Ничего страшного, поднимись в мою спальню и надень какой-нибудь из моих купальных костюмов, а потом надень футболку, – тут же предлагает он. – А если ты стесняешься надевать мой купальный костюм, надень мою дишдашу! Здесь ведь очень-очень красиво, ну же, иди!» – настаивает он. Идиллия должна быть полной, никто не должен отлынивать!

Саддам так и не сумел положить конец распрям в собственной семье и тем не менее активно выступает в роли примирителя в семьях приближенных к нему людей. Как-то, когда в семействе Сальби между мужем и женой разгорается ожесточенный спор, их дочь выбегает из дома и находит себе убежище в мечети. Заметив, что девочка выскочила, Саддам подзывает к себе вспыльчивых супругов: «Зайнаб попыталась заставить вас кое-что понять. Она ушла и своим уходом хочет привлечь ваше внимание. Она хочет, чтобы вы помирились. Вы должны сделать это хотя бы ради нее», – советует он.


Строптивый сын

Восемнадцатого октября 1988 года, когда в Ираке еще празднуют «победу» над Ираном, в президентский комплекс приезжает Сюзанна Мубарак, в ходе официальных встреч ставшая подругой Саджиды. Хосни Мубарак отправил супругу с визитом в Багдад, посланница передает президенту и его семье наилучшие пожелания. На протяжении всего времени ее пребывания в Багдаде она и Саджида живут в одном из покоев Дворца республики. Однажды ночью дворецкий и личный дегустатор Саддама Хусейна Камель Ханна, изрядно захмелев на очередной массовой попойке, решает отпраздновать день рождения кого-то из своих друзей в одном из особняков поблизости от загородной резиденции Саддама Хусейна. У Камеля Ханны с Саддамом особые отношения, дворецкий уверен: его не будут ругать за эту маленькую вольность. Ему, христианину, родившемуся в окрестностях Тикрита, Саддам доверяет целиком и полностью, а это в Ираке большая редкость.

По обычаю ликование участников празднества находит свое выражение в беспорядочной пальбе в воздух из автоматов Калашникова. Это вызывает недовольство у Удея, считающего, что подобное развлечение позволительно только ему. Сын президента присылает к Камелю Ханне одного из своих людей с требованием прекратить стрельбу под предлогом того, что шум мешает спать Сюзанне Мубарак. Гуляки, выслушав посланца, попросту выдворяют его и продолжают стрелять в воздух. Удей в этот вечер сильно пьян, он решает лично восстановить тишину и спокойствие. Отпрыск Хусейна неожиданно появляется перед веселой компанией в черной дишдаше и с тростью из слоновой кости, на конце которой массивный серебряный набалдашник в виде головы змеи с разинутой пастью. Кутилы мгновенно замолкают, воцаряется тишина. «Этот праздник – дело частное, вы вмешиваетесь буквально во все. Не могли бы вы побыть где-нибудь в сторонке хотя бы одну ночь?» – заявляет Камель Ханна в ответ на оскорбления со стороны президентского сына. «Ты, пес, как ты смеешь так со мной разговаривать?» Удей замахивается тростью и наносит Камелю сильный удар по голове. Верный друг и слуга Саддама падает замертво. Удей, еще даже не поняв, что натворил, уходит прочь, угрожая, что сообщит о дерзости дворецкого отцу.

Лишь на следующее утро первенец Хусейна осознает всю тяжесть содеянного. Отец звонит сыну по телефону и расспрашивает о событиях прошедшей ночи. Удей с трудом пытается что-то вспомнить, но Саддам перебивает его и говорит: «Ты его убил. Ты сдашься полиции и получишь то, чего заслуживаешь». Хотя президент говорит это спокойным голосом, Удей осознает, что ему впервые в жизни придется испытать на себе гнев отца по-настоящему. «Я задушу его собственными руками!» – крикнул Саддам супруге, узнав о том, что его сын убил Камеля. Саджида, поняв, что гнев Саддама сам по себе не угаснет, действует очень быстро. Не зная, на кого можно было бы рассчитывать в Ираке, она немедленно звонит королю Иордании Хусейну и вопит в телефонную трубку: «Удей убил Ханну, и теперь Саддам хочет убить Удея!» Участливый король Иордании срочно летит в Ирак, чтобы уладить конфликт, разразившийся в семействе президента. Удей, понимая, что над ним сгущаются тучи, теряет самообладание и всячески пытается избежать наказания. Для начала он проглатывает целый пузырек снотворного и падает на пол на глазах охранников. Те отвозят сына главы государства в бессознательном состоянии в больницу. Удею делают промывание желудка, и он быстро приходит в себя. Выйдя из больницы на следующий день, непутевое чадо Саддама запирается у себя дома и открывает огонь по любому, кто пытается приблизиться. Лишь приход Саджиды без телохранителей и в сопровождении одного лишь Кусея заставляет его успокоиться.

Удея сажают за решетку. Хусейн всячески пытается загладить вину своего сына перед ближайшими родственниками Ханны: он, в частности, принимает их в президентском дворце со всевозможными почестями. Саджида же каждую ночь спит в камере Удея. Впрочем, Саддам и сам хочет продемонстрировать своему сыну, что он от него не отказался, и в подтверждение этого проводит целую ночь перед дверью его камеры. Хусейн строит из себя сурового отца сорок шесть дней, а затем Удея выпускают и отправляют в Швейцарию в качестве представителя Ирака в ООН. От него требуют, чтобы он пробыл в Европе по крайней мере несколько лет. Удей в очередной раз поступает так, как ему вздумается – он возвращается в Ирак через три месяца, делая по дороге остановки в Париже и Стамбуле, где ведет себя весьма развязно и где у него возникает множество конфликтов с полицией.

Саддам тем временем понял, почему Удей ненавидел Камеля Ханну. Причина та же, по которой Ханну ненавидела Саджида и вся семья Тульфах. Именно он, Камель, представил Хусейну женщину, которой в течение нескольких лет Саддам оказывал знаки внимания и благоволил и которую он недавно взял к себе в качестве второй жены. Эта женщина – блондинка и шиитка по имени Самира Шахбандар.

Война блондинок

Багдад, 1984 год.

Саддам на протяжении нескольких недель не думает ни о ком другом, кроме молодой женщины, которую увидел на приеме, устроенном авиакомпанией «Иракские авиалинии» в связи с прибытием купленного в США самолета «Боинг-747». Эта молодая авиакомпания, созданная на нефтедоллары Саддама, организует грандиозные торжественные мероприятия. Главный инженер компании Нуреддин аль-Сафи, желая продемонстрировать всем и каждому свой успех, настаивает на том, чтобы на мероприятии присутствовала его жена Самира. Президент Ирака лично приезжает осмотреть «Джамбо Джет», являющийся своего рода символом экономического взлета страны. Однако торжества как таковые вскоре перестают интересовать Саддама: он увидел нечто гораздо более интересное.

Его и раньше привлекала красота сестер Шахбандар. В 1982 году ему пригнали из США только что купленный президентский «Боинг-747», и Саддам отправился осматривать новенький самолет. Заметив среди находившихся на борту людей светловолосую и голубоглазую молодую женщину – Амель, сестру Самиры, – он пришел в восторг: «А вот это – настоящая красавица». Ее муж, авиационный инженер, такому комплименту в адрес супруги отнюдь не обрадовался: страсть Хусейна к блондинкам была широко известна.

Обе сестры происходили из семьи торговцев-шиитов, некогда приехавших из Ливана в Ирак и обосновавшихся в Багдаде. Они были прямой противоположностью семье, из которой происходил Саддам, – семье бедных крестьян-суннитов. Обе женщины очень удачно вышли замуж за военных летчиков, которые затем уволились из военно-воздушных сил и заняли должности высокопоставленных инженеров в недавно созданной авиакомпании. Красивые и изысканные, ухоженные, с европейскими прическами и нарядами и аристократическими манерами, эти две дамы представляют собой нечто такое, чего у Саддама еще никогда не было.

Хусейн начинает ухаживать за Самирой – красивой сорокалетней особой, с которой он почти незнаком (хотя «Саддам знает всех иракцев»). Он присылает в подарок своей пассии духи, предметы одежды, драгоценности, автомобили. Самира поначалу отказывается от подарков, которые представляют собой очевидные намеки. Однако несколькими неделями позже, во время пребывания ее мужа где-то за границей, она уже не может устоять перед настойчивыми проявлениями знаков внимания со стороны президента страны: «Это был самый могущественный в Ираке человек, и он держал в руках букет цветов и коробку шоколадных конфет. Он не мог вымолвить ни слова. Когда я увидела все это, я сказала себе: “Этот человек меня по-настоящему любит”»[115].

По словам этой дамы, к тому времени являвшейся матерью троих детей, ее сердце дрогнуло именно от цветов, а не от автомобилей и других шикарных подношений. Воспоминание, которое осталось у нее о той ее встрече с Саддамом, самое что ни на есть идиллическое. По словам приближенных, Саддам обратил внимание на Самиру и был покорен ее красотой во время пикника, организованного для младшей дочери президента Халы. Разумеется, Хусейна пленила не одна только внешность женщины: Саддам любит женщин образованных и независимых. В этом Самира – на высоте: она – офтальмолог и обучает своей профессии студентов.

Саддам и Самира начинают встречаться с невероятными предосторожностями, скрывая отношения от вспыльчивых родственников Саддама. Хусейну нравится ощущение того, что он малоизвестен для партнерши. Президент вырос вместе с Саджидой, она для него как сестра и потому знала его как облупленного. Ему трудно поддерживать интимные отношения с женщиной, которую он знает с детства.

Саддам, впрочем, не боится представлять Самиру ближайшим соратникам и друзьям. Через некоторое время после первой встречи с Самирой он загорается желанием привести свою возлюбленную в гости к чете Сальби. Зайнаб становится свидетелем запомнившегося ей на всю жизнь спора между президентом Ирака и собственной матерью. Та, проявляя верность Саджиде, отказалась приглашать к себе любовницу Саддама. «Я услышала, как она произнесла имя – «Самира». Ее голос при этом был острым, как нож мясника. «Джурба!» – крикнул он, и его рык прогремел на весь дом. Это было ужасное слово, грубый эпитет по отношению к чужаку». «Джурба» вообще-то означает «экзема». Саддаму было из-за чего повышать голос: «Мама сказала, что Самира сейчас подружка дяди Саддама и что он хочет, чтобы мы все были друзьями. Однако мои родители терпеть не могли Самиру».

У сестер Шахбандар, по правде говоря, была очень неприятная привычка говорить слащавым и неестественно детским голоском. Однако даже кротким голосом вполне можно произносить ядовитые фразы, и Самира произнесла именно такие, грубые, фразы, узнав, что ее не хотят приглашать в гости. Фразы были настолько оскорбительными, что Саддам отправляет ее лично извиниться перед четой Сальби. Однако «папа был так сильно возмущен, что он даже не захотел открыть дверь. Он отказывался впускать Самиру в наш дом». Саддам, позвонив чете Сальби, «вправил им мозги», и пара согласилась приехать к нему во дворец на ужин, который он устраивал для Самиры.

После ужина на лужайке были расставлены большим кругом стулья, и к каждому из приглашенных был приставлен слуга в военной форме на тот случай, если кому-нибудь вдруг захочется еще чего-нибудь съесть или выпить. «Дядя Саддам в этот вечер пребывал в очень веселом настроении, Самира находилась рядом с ним. Она смеялась и всячески перед ним заискивала, наглядно демонстрируя моим родителям, какие у нее отношения с ним […]. Когда мы смотрели на нее, она флиртовала с ним и, чтобы показать, что стоит выше всей этой так называемой элиты, шептала что-то на ухо Саддаму и проводила пальцами по его бедрам». Чета Сальби чувствовала себя очень неловко, тем более что среди присутствующих были дети Самиры. Сама же Самира вполне раскованна: она единственная, кто называет Хусейна по имени, и только ей одной позволено присутствовать, когда он выпивает с друзьями-мужчинами. Как-то раз она в шутку шлепнула его, отчего головной убор президента упал на пол – поступок, который у арабов считается оскорбительным. «Он начал лупасить ее изо всех сил своим головным убором, который, возможно, был таким же твердым, как кожаный ремень. Она же принялась целовать его ладони и его ноги, что доставило ему много удовольствия. Он продолжал ее лупасить, а она продолжала его целовать, а мы стояли и смотрели», – вспоминает Зайнаб. Саддам обожал подобные невинные игры, дававшие ему возможность на время забыть о клане Тикрити и о своей супружеской жизни. «Он часто говорил о том, насколько сильно ему нравится, что иногда она ведет себя, как девушка-подросток, а иногда – как зрелая женщина. Он говорил, что ему с ней очень легко», – вспоминает начальник протокольного отдела.

Вскоре Саддам перестает скрывать свое увлечение Самирой от всех и даже от ее мужа, которому не остается ничего, кроме как закрыть на все глаза. «Каждый раз, когда приезжал Саддам, ему приходилось покидать дом, освобождая место Саддаму, – вспоминает одна из подруг Самиры. – Он говорил, что не хочет больше жениться на красивой женщине, а то у него ее потом украдут».

Саддам, опасаясь не столько возможных соперников, сколько покушений с использованием бактериологических средств, заставляет свою новую подружку пройти всестороннее медицинское обследование: «Он развлекался только с иракскими женщинами и всегда сторонился женщин из западных и других арабских стран. Он опасался, что ЦРУ, КГБ или какая-нибудь другая разведывательная служба подошлют к нему шпионку или, хуже того, женщину-носительницу вируса СПИДа, которого он ужасно боялся», – вспоминает начальник протокольного отдела президентской администрации.

В 1986 году Саддам берет в качестве второй жены женщину, к которой он не может отнестись как к мимолетному увлечению. По словам Самиры, развестись с мужем-инженером ее заставил Саддам. Он, утверждает Самира, приказал выкрасть несчастного супруга и держал его под замком в течение нескольких дней – ровно столько, сколько нужно для оформления развода. Компенсацией для отставленного мужа стала должность директора авиакомпании «Иракские авиалинии». Бытует мнение, что брак Самиры не был счастливым и что она делала все возможное, чтобы стать женой Саддама[116]. Однако зачем Саддаму узаконивать свои отношения с ней, тем самым рискуя навлечь на себя гнев клана Тикрити?

После прихода Хомейни к власти и развертывания исламской революции в Иране Саддам начал опасаться вероятных последствий сунно-шиитской разобщенности. «Это, возможно, и подтолкнуло его к тому, чтобы жениться на Самире – чтобы подать пример сближения», – вспоминает один из близких к Саддаму людей[117].


Тайна, ставшая явью

«Это был хороший муж, – вспоминает Самира, – он любил покупать мне золото и драгоценности». Ее материальные запросы выполняются еще до того, как они сформулированы. Любовь, естественно, не исключает корысти, но по поводу нежных чувств вторая супруга Саддама почему-то помалкивает. «Я знала, что, если бы я сказала Саддаму «нет», он бы меня убил», – говорит она.

Еще до того как Саддам познакомился с прекрасной шииткой, он пытался подражать элите страны и заигрывать с этой элитой, стараясь не ругаться на людях и искоренить свой простонародный крестьянский акцент. Однако после знакомства с Самирой Саддам меняется: «Он прекратил свои усилия и стал разговаривать на простонародном языке и тогда, когда общался с ней, и тогда, когда обращался к своему окружению», – вспоминает Зайнаб.

Его вкусы по части внутреннего убранства помещений также претерпевают значительные изменения. Он избирает местом для резиденции фешенебельный район в центре Багдада, где живут генералы и ответственные партийные работники. Его новый двухэтажный дом, окруженный садом из пластиковых деревьев и с комнатой для прислуги, весьма своеобразен и выдержан в стиле 1960-х годов. Бар забит бутылками красного итальянского вина высших марок, коньяка и виски, которые он обожает. На втором этаже находится гостиная с телевизором и диванами. На диванах желтые, розовые и голубые подушки. В ванной комнате – джакузи. Огромная кровать, частично скрытая в алькове, с зеркалами по обеим сторонам[118] и со светильниками, которые поддерживают женские изваяния. На стене картина – светловолосая женщина с оголенным бюстом, которой угрожает зеленый демон и которая указывает пальцем на усатого мифического героя. На стенах также фотографии, где Саддам Хусейн запечатлен со светловолосой женщиной: они стоят рядом друг с другом и улыбаются.

Внутри клана Тикрити кое-кто уже некоторое время подозревает, что Саддам тайно женился. Обсуждать данную тему запрещено. Только сестра Саджиды, Ильхам, вышедшая замуж за Ватбана, второго брата Саддама, кое о чем, похоже, знает. Она пытается открыть Саджиде глаза, но… «но Саджида отказывается меня слушать», – откровенничает она с Ала Баширом. Сам же Саддам все отрицает. В конце концов в 1986 году Саджида признает, что между Саддамом и Самирой Шахбандар имеются близкие отношения, но при этом слухи о женитьбе не подтверждает. Она не хочет в это верить, хотя весь Багдад в курсе дела. Ильхам набирается мужества: «Я рассказала все своей сестре, поскольку ни один из моих братьев не осмеливался этого сделать. Саджида, слушая то, что я ей говорю, стояла молча, как мраморная статуя. В конце она ответила, что нет никаких подтверждений того, что ее муж женился во второй раз, хотя Самира раздавала приглашения, которые она подписывала как супруга Хусейна».

Попытки Саджиды выведать что-нибудь по этому поводу у Саддама ни к чему не привели, однако тайна все равно раскрыта. Саджида чувствует себя униженной. Она подавлена и пренебрегает собственным здоровьем. По словам бывшего начальника протокольного отдела президентской администрации, Саджида, чтобы выразить свое неодобрение к происходящему, «удаляется в свой дворец в шестидесяти километрах от Багдада». Саддам вынужден публично покаяться, потому что он не может позволить себе потерять женщину, которая находилась рядом с ним практически всю его жизнь. Президенту как никогда раньше необходимо сохранить иллюзию, что его семья сплочена, поэтому он отправляется со своими ближайшими родственниками на север Ирака. Журналистов приглашают запечатлеть, как он и его супруга в черных меховых пальто шагают по снегу, держась за руки, и как он, Саддам, поддерживает Саджиду, когда супруга оскальзывается на льду. Однако эта совместная «прогулка» не искупает его вины в глазах спутницы жизни. Ревность первой леди усиливается.

Обнаружив, что Саддаму нравятся золотистые кудри, Саджида немедленно красится и делает прическу а-ля Мэрилин Монро. Новый, золотисто-желтый цвет ее волос своего рода вызов Хусейну: она знает[119]. Супруга номер один объявляет войну тем, кто за ее спиной принимал коварную соперницу. Вскоре после того, как чета Сальби согласилась встретиться с Самирой, Саджида напрашивается к ним на ужин, причем вместе с дочерьми. Алия проводит целый день у плиты, готовя сабази – восточное блюдо, своим умением стряпать которое она очень гордится. Хозяйка подает кушанье в первую очередь Саджиде. Взгляд первой леди становится суровым. «Хм, Алия, ты приготовила сабази так, как его готовят в Иране», – сердито заявляет она. От такой фразы вполне может похолодеть кровь в жилах, если живешь в стране, в которой можно пропасть бесследно и за гораздо меньшую провинность. Саджида напоминает Алие, что та родом из Ирана и что в Ираке ее всего лишь терпят.

Саджида уязвлена поступком Саддама, ее статус первой леди шатается. Ранее единственная супруга президента частенько упоминалась во время президентских приступов самовосхваления, она неизменно пользовалась исключительным вниманием и покровительством со стороны Саддама. Она привыкла к тому, что с супругой Хусейна не шутят, и не переносит выпадов в свой адрес. Сабихе аль-Мударрис доводится ощутить это на себе. «Моей золовке было семьдесят лет, и она являлась одним из самых пожилых адвокатов и телеведущих страны»[120], – вспоминает Амаль аль-Мударрис. Саджида повадилась звонить этой заслуженной журналистке по малейшему поводу и делать замечания: то ее тон был уж слишком категоричным, то рассуждения скучноватыми. Сабиха несколько раз пошутила по этому поводу, беседуя в коридоре с коллегами, с которыми она давным-давно работала. Женщина при этом имела неосторожность сказать, что Саджида «не достойна быть первой леди Ирака»[121]. Одна из ее сослуживиц не преминула донести. Реакция следует незамедлительная: все готовящиеся Сабихой передачи отменяются, а саму ее увозят агенты службы безопасности. «Они арестовали ее за то, что она критиковала Саджиду, и подвергли ее пыткам. В ходе допроса она снова обругала Саджиду». Журналистке воздалось за эту критику: «Ее повесили, а ее язык отрезали и отправили ее родственникам».

Самира, конечно, тоже вызывает у Саджиды гнев. Первая леди – осмеянная жена – решает обратиться к самому старому и весьма уважаемому мужчине клана – Хейраллаху, – чтобы попросить его повлиять на своего зятя. Саддам отвечает Хейраллаху решительным отказом: его вторая жена останется с ним, и он не потерпит давления со стороны назойливых родственников. В лице Самиры он обрел тихую гавань, рядом с ней можно отдохнуть от политики, и он не позволит отнять у него новую супругу из-за каких-то там бедуинских обычаев. Хейраллах советует дочери покинуть семейный очаг, и та поселяется неподалеку от жилища своих дочерей. Так начинается своего рода окопная война. Все дружно ненавидят Самиру.

Брат Саджиды Аднан, также знакомый с Саддамом с детства, выражает свое неодобрение его поведения. Эти двое мужчин всегда были близки друг другу. При содействии именно этого толкового офицера Саддам постепенно взял под контроль вооруженные силы страны после того, как двадцать лет назад вышел из тюрьмы. Аднан привил Саддаму вкус к виски «Олд Парр». В самый разгар войны с Ираном брат Саджиды был переведен в Генеральный штаб и затем попал в число тех, кого восхваляли после «победы» над Ираном. Во время проведения послевоенной демобилизации его программы реадаптации военнослужащих, получивших серьезные ранения, сделали из него национального героя[122]. Теперь же ему следует оказать поддержку сестре, и он навещает ее каждый день. Ни Саджида, ни ее отец уже больше не появляются на еженедельных собраниях клана. А тут еще Удей убивает Камеля Ханну, и это вносит полный разлад во внутриклановые отношения.

Хусейн, зная о вспыльчивости, свойственной представителям его клана, боится за Самиру. Он отправляет ее в Европу, опасаясь, как бы с ней не свели счеты в Ираке. Однако он и сам жаждет мести, а потому решает наказать своего тестя: он конфискует все предприятия, которыми тот завладел путем мошенничества. Саддам ставит крест на экономической империи Хейраллаха, однако уже на следующий день, выступая по телевидению, президент с иронией восхваляет этого человека как самого выдающегося бизнесмена страны.

Несколькими месяцами позже все ближайшие родственники Саддама усаживаются в вертолеты и отправляются на север Ирака на очередное празднование победы над Ираном. Каждая группа родственников летит на отдельной машине. Данное событие освещает телевидение. Вскоре после взлета вертолет, в котором находится Аднан, по непонятной причине падает и разбивается, в результате Аднан – знаменитый герой – погибает. В ходе назначенного расследования выясняется, что причиной катастрофы были технические неполадки. Во время похорон, превратившихся в событие общенационального масштаба, ощущается большая напряженность. Удей с искаженным лицом несет гроб. Церемония похорон заканчивается скандалом. По словам Латифа Яхиа, Хейраллах бросил в лицо Саддаму: «Ты сломал жизнь моей дочери и убил моего сына. Я обещаю тебе, что месть моя будет ужасной»[123]. Но все изменится во время войны с Кувейтом.


«Буря в пустыне»

Багдад, второе августа 1990 года.

Саддам, пьянея от того, что официально называется триумфальной победой над Ираном, начинает новую военную кампанию, цель которой – аннексия Кувейта. Он руководствуется впечатлениями, оставшимися у него от недавних переговоров с послом США в Багдаде Эйприл Гласпи. Двадцать пятого июля хозяин Ирака тайно встречается с представительницей страны, оказывавшей ему наибольшую поддержку во время конфликта с Ираном. В ходе встречи Саддам задает множество вопросов, намереваясь прощупать свою собеседницу. Используя личное обаяние, он пытается побольше у нее выведать. Когда он открыто и прямо спрашивает посла, положительно ли воспримут Соединенные Штаты вторжение иракских войск в Кувейт, на лице Эйприл Гласпи появляется выражение, которое кажется Саддаму одобрительным – и это определяет дальнейший ход событий в регионе. Саддам думает, что гримаса посла выражает согласие и поддержку. Возможно, он привык трансформировать свои вопросы в утверждения.

Хусейн развязывает вторую за время своего правления войну, представляемую иракской и мировой общественности как оборонительную операцию, направленную на защиту чести иракских женщин. Саддам излагает свои цели в этой войне в открытом письме президенту Египта Мубараку, пытающемуся выступить в роли посредника: «отстоять честь арабских женщин» в отношении «лидеров с беспутным поведением»[124]. Кувейтцы, по его мнению, проявили крайнее неуважение к иракским дамам, обозвав их «шлюхами». Саддам, по-видимому, и в самом деле очень сильно переживал за честь и благополучие иракских гражданок. Он впоследствии даже посвятит им роман, в котором сплетутся эротика и политика, – «Забиба и царь».

В древние времена в Месопотамии Забиба – «дочь народа» – встречает царя, «страдающего от одиночества». Царь этот правит страной, простирающейся от Тикрита до Мосула. Юная Забиба покоряет его красотой и красноречием: «Он, живший в своем дворце, в котором все происходило в соответствии с определенными утомительными ритуалами, был прельщен простотой поведения этой молодой женщины. Это была, как ему показалось, женщина, созданная самой жизнью, хорошо знающая окружающие ее реалии и наделенная от природы острым и незаурядным умом». Царь страстно влюбляется в Забибу. Ему нравится в ней буквально все: «Это нормально, что муж с ревностью относится ко рту своей жены, потому что он – объект желания, – пишет он. – Это одна из прелестей, привлекающих мужчину или же его отталкивающих. Умная женщина пользуется ртом для того, чтобы привлечь к себе мужчину, установить над ним свое влияние и удерживать затем его в своих сетях!»

Забиба жалуется царю, что ее муж относится к ней так, как будто «она нанялась к нему удовлетворять его сексуальные потребности», и ведет себя так, «как ведет себя баран посреди стада овец». Великодушный царь отвечает ей, что «желание женщины должно приниматься в расчет. Без женщины нельзя ничего сделать. Разве женщины не составляют половину общества? […] Что произошло бы, если бы они попытались выступить против второй половины, на которую они оказывают большое влияние?» Общаясь с этой простолюдинкой, которая согласилась выйти замуж только ради того, чтобы перестать быть бременем для своего отца, царь проявит свои мужские слабости. «Она прижмет его голову к себе и покроет его макушку, лоб и ладони поцелуями. Когда она попытается наклониться, чтобы поцеловать ему ноги, он ее удержит и заставит выпрямиться. Их тела прижмутся друг к другу, почти сливаясь в единое целое. Он поцелует ее переносицу. Она заплачет, и ее слезы станут стекать на щеки царя». Царь избавит эту женщину от ее скверного мужа… Увы, где-то неподалеку от любви всегда находится политика. Забибу изнасилуют варвары – изнасилуют ее семнадцатого января. Царь станет неустанно мстить им за то, что они надругались над этой «дочерью народа»[125].

Семнадцатого января 1991 года в небе над Ираком появляются американские бомбардировщики. Начинается операция «Буря в пустыне». Узнав о том, что Соединенные Штаты отправили войска на помощь Кувейту, Саддам негодует по поводу такого, как он считает, предательства. Президент укрывается в одном из своих дворцов.

Вечером первого февраля 1991 года американцы в очередной раз бомбят Багдад, постепенно превращая его в руины. Саддам, пытаясь добраться на автомобиле до бомбоубежища, попадает в аварию. Личный врач Хусейна, прибыв посреди ночи в больницу, видит, что Хусейн бледный и весь в крови: его автомобиль столкнулся с другим автомобилем в темноте, в которую погружается город во время американских авианалетов. У Саддама изранено лицо: под левым глазом виднеется глубокий до скуловой кости порез. Порез есть и на подбородке (усы, к счастью, не задеты). А еще подушечка одного из мизинцев держится на одной лишь коже. Врач производит операцию под местной анестезией, стараясь выполнить выдвинутое Саддамом одно-единственное требование – не накладывать повязок на лицо. «Понимаете, я завтра встречаюсь с Примаковым, и мне не хотелось бы выглядеть израненным на фото, которые будут транслироваться телевизионными компаниями всего мира». Президент Ирака не должен выказывать ни малейших признаков уязвимости, а особенно перед членом Президентского Совета СССР, занимающимся в этом Совете вопросами внешней политики.

Однако Хусейна в данной ситуации волнуют не только политические проблемы. Как только необходимые швы были наложены, президент отводит своего хирурга в сторону и просит срочно отправиться еще в одну багдадскую больницу. «Там находится гражданка, которая тоже пострадала во время столкновения автомобилей. Прошу вас сделать для нее все, что только можете», – говорит он. Перелом правой скулы, порез на левой стороне лица – примерно такой же, как у Саддама – эти подробности дают врачу возможность понять, кто находился вместе с Хусейном в машине. Принимается решение сделать операцию на следующий день, однако тут же возникает проблема с бензином: в баке автомобиля врача осталось слишком мало горючего, и он не может вернуться домой. «Раздобудьте ему пятьдесят литров бензина», – приказывает не называющая своего имени «гражданка» охраннику Хусейна. Эта деталь позволяет сделать вывод о том, что отношения между этой женщиной и Саддамом были весьма близкими. Когда Самира Шахбандар возвращается к себе домой – с перевязанной головой и в сопровождении охранника президента, – ее соседям тоже все становится понятно. Один из них сообщает о произошедшем Удею, и тот тут же делится новостью со своим братом, злясь по поводу того, что ему опять приходится слышать об этой женщине, захомутавшей его отца. «Не болтай об этом, – говорит в ответ Кусей. – Вообще ничего об этом не говори».

Несмотря на то что отношения Саддама и Самиры не афишируются, внутри клана то и дело вспыхивает пламя ненависти. Удей несколько раз пытается напасть на сына шиитки от первого брака. «Как только он выходил из дому, за ним начинал слежку один из людей Удея», – вспоминает Ала Башир. Самира стремится решить эту проблему кардинально: «Я сказала Саддаму, что хочу, чтобы мой сын на некоторое время уехал куда-нибудь далеко, чтобы он отправился на отдых за пределы Ирака». Однако Хусейн знает, что разлука с сыном будет действовать на Самиру угнетающе. После долгих обсуждений и споров он ставит ей свои условия: «Если он покинет Ирак, то никогда даже и не хнычь при мне по поводу того, что его нет рядом с тобой». Чтобы заставить ее осознать, какое ощущение пустоты впоследствии охватит ее, если она настоит на своем, он идет еще дальше: «Это был самый ужасный день моей жизни. Мой муж сказал мне, что я уже никогда больше не смогу ни поговорить со своим сыном, ни увидеть его».

Двадцать третьего февраля США переходят к завершающей стадии своего натиска на Ирак – операции «Сабля пустыни». Наземное вторжение американских военных длится сто часов. Саддам оказывается в безвыходном положении. Он потерпел поражение. Иракские войска обстреливают врага ракетами «Скад». Но Хусейн предпринимает это скорее, чтобы как-то спасти свою честь, а не для того, чтобы реализовать мечту о собственном величии. Вторжение в Кувейт обошлось Саддаму очень дорого: Ирак потерял около двухсот тысяч солдат и впервые на международной арене вынужден признать свое поражение. Однако Саддам рискует потерять и Самиру: она после отъезда сына замыкается в себе и сильно худеет. Перед своим мужем она старается выглядеть бодрой, но, общаясь с личным врачом Хусейна, она не выдерживает и начинает откровенничать: «Когда я с ней виделся, она неизменно говорила мне о нем. Она так никогда и не смогла свыкнуться с тем, что он уехал»[126].

Саддам сделал Самиру несчастной, выполнив то, о чем она его просила. Он пытается ослабить душевные муки женщин щедрыми подачками и осыпает подарками и жен, и дочерей: «Если они хотели сделать себе пластическую операцию, то, пусть он поначалу был против, но, если они настаивали, в конце концов он им уступал. Он всегда уступал своим дочерям», – вспоминает личный врач Саддама. Заставлять женщин улыбаться Саддаму нравится даже больше, чем одерживать военные победы. Он полагает, что использует для этого безошибочные приемы. «Когда я уходил от него, он давал мне рыбу, цыплят и множество других продуктов, заставляя меня все это взять и приговаривая при этом: “Женщинам всегда нравится, когда им дарят подарки. Даже если у них дома полно всякой всячины, приноси им подарки – и они будут счастливы”». Преданный врач Саддама как-то раз спрашивает у своего хозяина, какое место занимают женщины в его жизни, и получает однозначный ответ: «Я доверяю женщинам. Не верь мужчинам, Ала, они могут тебя предать. А вот женщины – преданные друзья, на которых можно рассчитывать. Если твоим другом является женщина, она тебя никогда не предаст».


Пакостные родственники

Появление у президента Ирака второй жены слегка подорвало имидж и ослабило статус Саджиды, потому что теперь президент заботится не только о ней одной. Однако эта женщина, роль которой, казалось, ограничивается тем, что она фигурирует на официальных фотографиях или же организовывает для своего мужа пышное празднование дня рождения 28 апреля каждого года, в действительности старалась избавиться от той исключительно символической роли, которую ей хотели навязать. Она в течение двух десятков лет активно выступала как миротворица внутри клана, и иногда ей даже приходилось резко одергивать родственников, особенно в тех случаях, когда дело касалось ее статуса и ее прав.

Одна почтенная тетушка Саддама умудрялась навязывать свою волю во всех вопросах, касающихся организации жизни во дворце, и чаще всего добивалась исполнения абсолютно всех своих желаний. Будучи в преклонных летах и превратившись в параноика, она вбила себе в голову, что ее хотят убить, и заставила охранников перекрыть улицу, на которой жила. Допускались только те, кто представлял обоснованное объяснение своему маршруту. В результате автомобилистам приходилось делать большой крюк, и так продолжалось до тех пор, пока по улице не решила проехать Саджида. Когда охранники старой тетушки преградили ей путь, ее охватила безудержная ярость. Она пригрозила беднягам, что, если они не уберутся с ее пути, их запихнут в багажник ее автомобиля и затем отвезут под ее личным контролем в тюрьму. Охранники, испугавшись, позволили ей проехать, но на них обрушился гнев престарелой тетушки Саддама. Взволновавшись по поводу того, что она больше «не защищена», она набросилась на охранников, и им пришлось снова перегородить улицу. Саджида возвращалась по этой же улице, и ей снова преградили путь. Первая леди держала свое слово и привела угрозу в исполнение, и ее телохранители тут же запихнули незадачливых охранников в багажник, а затем несчастным пришлось помаяться недельку в тюрьме. Больше никому не запрещали проезжать по улице, на которой жила престарелая тетушка Саддама.

Саджида и ее сестра Ильхам после нескольких десятилетий пребывания в среде высокопоставленных сановников, в которой процветает коррупция и постоянно сталкиваются чьи-то личные интересы, решают и сами заняться кое-каким «бизнесом» в сфере здравоохранения. Повод для этого – решение Саддама снабдить иракские больницы оборудованием для магнитно-резонансной томографии. К Ильхам обращается некая американская компания-производитель с просьбой надавить на соответствующие иракские инстанции, чтобы те сделали заказ именно у них. Оборудование предлагается поставлять по очень высокой цене – из расчета, что обе сестры получат немалые комиссионные. Хотя Ильхам и Саджида отнюдь не страдают от недостатка денег, но все же ввязываются в эту авантюру. Непонятно, зачем дамам, у которых имеется прямой доступ к нефтедолларам президента Ирака, все это нужно. Может, у Саджиды внезапно случился приступ алчности. А может, Саддам урезал финансирование первой леди, которая теперь для него хотя и первая, но уже не единственная жена…

Чтобы окончательно оформить данную сделку, им нужно положительное заключение какого-нибудь из приближенных к Саддаму врачей. Ала Башир, преданный Хусейну и за много лет работы завоевавший полное доверие президента Ирака, получает от сестер предложение выступить в роли неподкупного эксперта. Однако, несмотря на настойчивость дам, подготовивших от его имени рекомендательное письмо, которое нужно всего лишь подписать, Башир даже под угрожающим взглядом телохранителя Саджиды отказывается принимать участие в махинации. Поживиться за счет комиссионных от такой сделки первой леди и ее сестре так и не удается: авантюра заканчивается ничем.

Внутри президентского дворца Саджида руководит жизнью ближайших родственников Хусейна, поскольку ее супруг очень занят государственными делами и войной и возложил решение многих внутриклановых вопросов на нее. Унаследовав от отца непреклонный нрав и настойчивость, она остается верна своим принципам и бедуинским традициям клана Тикрити и заставляет соблюдать порядок всех обитателей дворца. Она – хранительница обычаев. Последний из инцидентов, возникших по этому поводу, явно затмевает собой все предыдущие.

Как-то вечером 1995 года во время одной из оргий, организованных на личной барже Удея, этот своевольный сын Саджиды, расстреляв за вечер из новенького автомата немало патронов, сильно опьянел не только от алкоголя, но и от запаха пороха. После нескольких лет мира и спокойствия, последовавших за подавлением восстания шиитов и курдов (подавления, спасшего режим Хусейна от краха после поражения в войне с Кувейтом), единственная вечеринка приводит к новой вспышке взаимной ненависти и вражды.

Один из братьев Саддама, Ватбан, пародирует своего племянника, изображая его сильно выдающуюся вперед челюсть и копируя его всем известное косноязычие. Буквально несколькими секундами позже между многочисленными телохранителями Удея и Ватбана начинается перестрелка. Ватбан (он вообще-то министр внутренних дел Ирака) получает серьезное ранение, в результате которого у него отнимается нога. Наблюдая это безумие, Рагад и Рана решают покинуть баржу вместе со своими мужьями. Позднее два зятя Саддама и их супруги объявляют, что уезжают на конференцию в Болгарию. В действительности же они направляются в соседнюю Иорданию, остановить на границе их никто не решается. Прибыв в Амман, они бросают сопровождающих их людей, берут такси и приезжают в один из отелей, в котором их уже ждут сотрудники ЦРУ. Это предательство, совершенное «образцовыми девочками», приводит к грандиозному скандалу.

Своим поступком дочери Хусейна и их мужья предают не только конкретных политических деятелей, но и государство в целом. Хусейн Камель, муж Рагад, возглавлял могущественное Министерство военного строительства, а потому ему известны все тайны реализуемых по распоряжению Саддама программ перевооружения. Его брат – муж Раны – был начальником президентской охраны. Он был настолько близок к президенту Ирака, что несколько лет назад после автомобильной аварии во время хирургической операции держал руку Саддама.

После бегства дочерей Саджиды ее здоровье, по словам Ильхам, ухудшилось. «Из-за этого я даже не осмелилась ее упрекать, поскольку в нашей семье было принято прощать, и внутрисемейные связи считались для нас очень важными независимо от того, что мы занимали в своей стране очень высокое положение». Однако Саджида старается не подавать виду, хотя Саддаму известно, какие душевные муки испытывает его супруга. «Она склонна держать все внутри себя. Она ни о чем не рассказывает, а особенно когда дело касается ее семейной жизни».

Вышеописанное бегство приносит страдания всем, в том числе и самим беглецам: пребывание за границей оказывается для них не таким приятным, каким они его представляли. Зятья Саддама, привыкшие жить на широкую ногу и абсолютно не ограничивать себя в расходах, недовольны. После того, как ЦРУ выжало из бывших иракских чиновников все ценные сведения, к ним начинают относиться в Иордании, как к прокаженным. Кровь, которой они замарали руки во время подавления восстания шиитов и курдов, не позволяет сделать из них мучеников, пострадавших от существующего в Ираке режима. Разница между их прежней и нынешней жизнью настолько велика, что у Хусейна Камеля через несколько месяцев начинаются серьезные психические расстройства. Саддам направляет беглецам множество посланий, уговаривая их вернуться и обещая их не наказывать. В конце концов те решаются.

Двадцатого февраля 1996 года Рагад, Рана и их мужья пересекают иордано-иракскую границу. Пограничник впоследствии вспоминает, что увидел «плохо выбритого мужчину, который был одет в пижаму и вел себя так, как будто спал на ходу». Такое состояние не помешало зятю Саддама Хусейна прихватить из Аммана пистолет, который у него при пересечении границы конфисковывают. Удей встречает беглецов и забирает обеих сестер, тогда как мужей Рагад и Раны привозят – каждого отдельно – в президентский дворец, где их ждет Саддам для серьезного разговора. Он подтверждает свое намерение простить родственников, но ставит условие: они должны немедленно развестись с его дочерьми. Зятья, несмотря на снисходительное отношение к ним, отвечают категорическим отказом.

Двумя днями позже, во время религиозного праздника, Саддам заявляет: «Я дал обещание не подвергать их наказанию». Тем самым он подтверждает свое предыдущее решение перед лицом клана. Однако ситуацию меняет фраза, которую произносит Али Хасан аль-Маджид – соратник Хусейна с самого начала политической карьеры президента: пусть Саддам простил предателей, «но ведь это дело семейное». Клан в который раз навязывает свои правила.

Удей приводит Рану и Рагад к матери, встреча получается не очень-то радостной. «Я помню, как моя мать внезапно ссутулилась, как будто на ее плечи навалился тяжкий груз. Она попыталась взять нас за руки и что-то нам сказать. «Девочки мои, меня подкосило горе», – машинально повторяла она[127]», – вспоминает Рана. После завершения встречи с Саддамом зятья отправляются к своей сестре в пригород Багдада, прихватив множество всякого оружия, которое они берут с собой не зря: после того как Саддам выражает одобрение «приговору», вынесенному Али Хасаном аль-Маджидом, принимается решение напасть на «предателей» ближайшей ночью.

В пять часов утра дом со всех сторон окружают готовые напасть вооруженные люди. Братья отвечают на требование сдаться тем, что бросают в осаждающих свои национальные головные уборы, которые они надели, готовясь умереть. В арабском мире это считается жутким оскорблением – оскорблением еще более ужасным, чем швырнуть в человека обувь. Наказание за это – смерть. Братья не желают отдавать свои жизни задешево, и штурм длится более трех часов, в течение которых Удей и Кусей, зная, что отец их все равно простит, наблюдают за сведением счетов через окошко припаркованного неподалеку автомобиля. Впоследствии во время похорон предателя Хусейна Камеля «Саддам запретил всем плакать, сказав, что тот, кто прольет хотя бы одну слезу, будет убит»[128], – вспоминает один из близких к Саддаму людей. Рана, страдая кататонией, целую неделю не может ни есть, ни пить, ни даже разговаривать. Она лежит неподвижно на диване своей матери, способная лишь дышать и плакать. «Избалованные дочери, никогда не несшие никакой ответственности, и любимые супруги, желания которых исполнялись столь же поспешно, как приказы Саддама, – это закончилось для нас навсегда», – вспоминает она.

Рагад и Рана привыкают к нелегкой судьбе вдов, но самой подавленной из всех выглядит, пожалуй, Саджида: «Начиная с этого дня моя мать уже никогда не была такой, какой она была раньше», – приходит к печальному выводу Рана. Убить ее любимца – человека, которого она выбрала в качестве мужа для старшей дочери, – это значит серьезно опозорить ее перед кланом, и виноват в этом ее позоре ее муж. Саджида чувствует себя брошенной. У нее начинаются проблемы с психикой, а несчастья продолжают сыпаться.

Когда неполных шесть месяцев спустя в Удея, в очередной раз отправившегося на «охоту за девушками», стреляют из автомата Калашникова перед входом в одно из злачных заведений, Саддам обвиняет Саджиду. Узнав о случившемся от Ала Башира, первая леди прибегает к лежащему на больничной койке сыну. Она, всегда степенная с безупречной прической, бежит растрепанная по коридору больницы и вопит: «Он убьет моего сына!» Она считает, что супруг виноват в том, что иракцы ненавидят Удея. «Я знаю, что это закончится плохо», – снова и снова повторяет она врачу[129].

Саддам и Кусей приезжают навестить выздоравливающего Удея. Когда Кусей спрашивает о самочувствии брата, Саддам заявляет: «Ты должен быть морально готов к самому худшему». Преданность Саддама общенациональным интересам вполне может заставить его пожертвовать многим. «Это была умная мать, она знала, что жизни ее детей угрожает опасность и что в Ираке уже больше никто не может чувствовать себя в безопасности, – вспоминает Ала Башир. – И она предпринимала немало усилий для того, чтобы скрыть свое горе».

Саджида, похоже, больше не в состоянии держать под контролем клан Тикрити. Уследить за Удеем становится все труднее и труднее. «Как-то раз он попросил меня составить документ, осуждающий одного из высокопоставленных чиновников, но я отказался это сделать, – вспоминает доктор Башир. – На следующий день в газете, которой он руководил, целая страница была посвящена критике в мой адрес. Там рассказывалось о том, какой я плохой человек. Мне не хотелось на это как-либо реагировать, однако неделей позже, когда я пришел к Саджиде, она была очень сильно взволнована. Она сказала мне: “Я спросила Удея, и он ответил, что он тут ни при чем. Зачем так поступать? Зачем вести себя подобным образом по отношению к людям, которых уважают и ценят?”»

Судьба «образцовых девочек» трагична. И это результат политики их отца, который ведет себя по отношению к своей стране так, как ведет себя по отношению к своей семье отец, а по отношению к своей семье – так, как ведет себя человек с железным характером. Если бы Рагад имела возможность выбирать себе судьбу, то она, по ее словам, все бы изменила. «Мой отец Саддам был бы обычным адвокатом, а моя мать Саджида – учительницей. Я росла бы рядом с ними так, как растут обычные дети. Мне были бы чужды и эгоизм, и все те проблемы, которые возникают у человека, имеющего власть. Мы были бы счастливой семьей, сталкивающейся только с теми трудностями, с которыми сталкиваются все другие семьи».


Семейная иллюзия

Саддам, которого иногда считают предателем интересов своего клана и которому очень часто доставляет большие хлопоты и этот беспокойный клан, и его, Саддама, упрямая жена, нашел в Самире отдушину. Он очень дорожит второй женой.

Годы войны оставили свой отпечаток не только на поврежденных взрывами зданиях Багдада. С тех пор как ближайшие родственники Хусейна узнали о появлении рядом с ним Самиры, ее жизнь стала жизнью цыганки: у двери постоянно стоят чемоданы с вещами. В начале 2000-х годов ей наконец удается обосноваться в простеньком доме с незатейливой меблировкой возле подвесного моста через Тигр.

Ее встречи с Саддамом непродолжительны. «Он никогда не проводил целую ночь с женщиной – будь то со своей женой, будь то со своей любовницей», – вспоминает бывший начальник протокольного отдела президентской администрации. Самира скрашивает свое одиночество тем, что с утра до вечера смотрит передачи по спутниковому телевидению. Однажды она смотрит сюжет о пластических операциях. «У меня начало появляться много морщин на лице и шее», – вскоре жалуется она Ала Баширу. На следующую пятницу ей назначают операцию. Поскольку пятница на Ближнем Востоке является нерабочим днем, операцию проводят, можно сказать, тайно, и пациентку сразу же после приезда в больницу быстро отводят в палату, предназначенную для Саддама и его ближайших родственников. После процедуры врач задает обычный для данной ситуации вопрос:

– Ваш муж об этом знает?

– Нет.

Правило в подобных случаях действует простое: Саддама необходимо немедленно информировать о любой медицинской манипуляции для членов его семьи. Врач, предполагая большие неприятности, не успевает даже придумать оправдание, как вдруг в коридоре раздаются шаги президента Ирака. В палату заходит очень взволнованный Саддам. Он начинает расспрашивать Ала Башира, и тот, лукавя, говорит, что Самира пришла удалить жировик, появившийся у нее за ухом. «Это был всего лишь небольшой жировик», – врет добросердечный врач, объясняя, почему он удалил немного кожи, а заодно говорит, что ему пришлось сделать то же самое и с противоположной стороны шеи, чтобы впоследствии не было ничего заметно. Саддам, успокоившись, улыбается врачу, но не произносит при этом ни слова.

Самира пользуется послеоперационными посещениями врача как поводом хоть с кем-то общаться. «Я все еще не понимаю, как ему удалось достичь того, что он достиг, если принять во внимание те примитивные и убогие условия, в которых он вырос», – говорит она врачу, расчувствовавшись и восхищаясь мужчиной, за которого вышла замуж. Два ее старших сына и бывший муж живут у нее дома, однако делиться своими чувствами она с ним, конечно, не может. Еще у нее есть внучка, которую Самира очень любит и постоянно требует, чтобы ей давали возможность видеться с малышкой. Бабушка при встрече обожает подбрасывать ребенка в воздух, чтобы заставить его смеяться. Но летом 2000 года их встречи становятся редкими. Два красных чемодана, постоянно находящиеся возле входной двери, напоминают Самире о том, что она является женой Саддама Хусейна лишь время от времени. «Я должна каждый вечер быть готова к тому, что за мной приедет охранник. Мне неизвестно, когда именно он захочет меня увидеть и в каком доме мне предстоит провести ночь. Люди считают меня хорошо устроившейся в жизни женщиной, но в действительности моя роль ограничивается всего лишь этим».

Режим Хусейна под угрозой. После первых ударов, нанесенных Биллом Клинтоном в декабре 1998 года с целью уничтожения военных объектов, иметь которые Ираку запрещено после войны в Персидском заливе, президент Джордж Буш-младший решает вторгнуться в Ирак 19 марта 2003 года. Саддам сопротивляется всего лишь несколько недель. На этот раз ему не удастся превратить свое поражение в победу.

Дальнейшая судьба Саддама и Самиры во многом определится девятого апреля – в день падения Багдада. Саддам впервые откровенничает с Самирой и признается, что его предал один из его близких людей. «Он приехал туда, где я пряталась, очень подавленный и грустный. Он отвел меня в боковую комнату и расплакался». Саддам призывает ее не бояться, однако эти слова – слова плачущего мужчины, пустившегося в бега – вряд ли могут подействовать на нее убедительно.

С колонной автомобилей Самира уезжает к сирийской границе. Маленький ресторан и маленькая мечеть станут местом их последней встречи. Прятаться женщине не в новинку – она, будучи женой Саддама на протяжении многих лет, только то и делала, что пряталась. Саддам приходит к ней, переодевшись бедуином. «Не спрашивай меня о том, что будет со мной. Я хочу, чтобы ты была в безопасности». Эта встреча длится недолго. Прощальный подарок – пять миллионов долларов наличными и чемодан с драгоценностями («на тот день, когда они будут тебе действительно нужны»). Он в последний раз берет ее за руку и прижимает ее ладонь к своей груди… Самира проплачет всю дорогу до Дамаска. Она утешится лишь тогда, когда откроет чемодан: в нем – десять килограммов золотых слитков. По ее мнению, это доказательство его любви к ней. Саддам «сделал» ей новый ливанский паспорт – на имя «Хадиджа».

Что касается Саджиды, то она никогда больше не увидит Саддама. «Этой женщине довелось увидеть, как убивают ее братьев, ее сыновей, ее внука и ее мужа… Я сомневаюсь, что у нее хватало смелости заниматься какими-либо преступными делами, – вспоминает Ияд Афляк. – За свой брак с Саддамом она заплатила слишком высокую цену. Нет такого траура, который в полной мере соответствовал бы ее горю». Эта шекспировская героиня ушла со сцены публичной жизни и вернулась к жизни в глуши – вдалеке от дворцов.

Греческая любовница

После падения режима Саддама Хусейна ЦРУ и Пентагон пререкаются друг с другом относительно таинственной греческой любовницы Саддама. ЦРУ относится к слухам о ней скептически (все известные американской разведке любовницы Саддама были родом из Ирака), но Пентагон, наоборот, заявляет, что существование этой любовницы «является подтверждением полной неспособности ЦРУ добывать разведывательные данные, которые находятся у него прямо перед глазами»[130]. Этим службам не удается прийти к единому мнению о том, действительно ли существовала эта женщина – женщина, с которой автор данной книги встретилась в одном из населенных пунктов Швеции и которая живет вдалеке от посторонних глаз. Она, предмет неутихающих споров, касающихся режима Хусейна, открыла автору дверь своей маленькой квартирки, по обстановке которой и не скажешь, что ее обитательница когда-то жила в роскошном президентском дворце Саддама.

«Я не знаю, почему наши отношения продлились так долго. Саддам не знал, что такое любовь, его никто не любил даже тогда, когда он был молод. А вот меня он любил, и именно это и придавало мне силы. Власть, конечно, сыграла свою роль […]. Я не принадлежала к числу его ближайших родственников, к его клану, и именно поэтому, как мне кажется, он чувствовал себя рядом со мной в безопасности»[131].

Об этой женщине, которая называет себя «гречанка Мария», неизвестно никому из тех некогда близких Хусейну людей, которых удалось опросить автору этой книги. Они все как один заявляют, что такой женщины в жизни Саддама попросту не существовало. Однако президент, как известно, всячески скрывал, что у него есть любовницы. «Гречанка Мария» выглядит уверенной в себе и много пережившей женщиной, которая не ищет личной славы, а просто хочет рассказать историю своей жизни – историю, правдивость которой все еще подвергается многими людьми сомнению. «Ни один из членов семьи Саддама не явился, чтобы заявить мне прямо в лицо, что я – лгунья».

Бывший начальник протокольного отдела президентской администрации Ирака сообщает в своих воспоминаниях о существовании тайной любовницы, которую Саддам «называл всегда не иначе как “шакра”, что означает “блондинка”».


Суматоха в субботу вечером

Багдад, 1969 год.

«Начиная с этого момента она принадлежит мне, и никто другой не имеет права смотреть на нее с интересом»[132], – заявляет Саддам сопровождающему его Барзану. Братья шумно ворвались на танцевальную вечеринку, устроенную в доме Арута аль-Хайата – портного-армянина, обслуживающего багдадскую элиту. Саддам сразу же обращает внимание на импульсивную светловолосую девицу – Парисулу Лампсос.

Жена портного решила на славу угостить в этот вечер пришедших в ее дом. Она рассчитывает удивить их табуле[133], которое прекрасно готовит Елена – ее соседка-гречанка. Одна она обслуживать гостей не успевает, а потому просит свою услужливую соседку дать ей в помощь свою дочку. Юная Парисула – ей шестнадцать лет – охотно соглашается помочь: ей хочется посетить вечеринку. Она надевает платье в розовую клетку – обтягивающий лиф, расклешенная юбка. Это платье – последний писк западной моды 1960-х годов. Парисула повязывает волосы лентой и дополняет наряд золотыми браслетами на запястья и лодыжки и серебристыми туфельками. Капля любимых духов – и девушка демонстрирует результат матери. Та недовольна: «Чтобы подавать табуле, ты так вырядилась? Это нехорошо, такой наряд не годится»[134]. Однако девушка, взяв блюдо с табуле, поспешно перепрыгивает через низенький заборчик в своем легоньком платье.

Затем она, подчиняясь указаниям хозяйки дома, аккуратно раскладывает еду по тарелкам. Арут в ожидании гостей включает проигрыватель, и по всему дому разносится «Strangers in the Night»[135]. Кто-то приглашает Парисулу танцевать и затем начинает кружиться с ней в вальсе. Вечеринка начинается как нельзя лучше. И тут вдруг появляются два брата Тикрити. Арут бросается встречать уважаемых гостей. Саддам, недолго думая, хватает зависшую в воздухе руку девушки, которая только того и ждет. Он, танцуя, делает с ней круг по залу.

Из двух братьев ей понравился Саддам. Она сразу же обратила внимание на его голубой шелковый костюм, белую как снег рубашку, на фоне которых его черные волосы кажутся еще более черными. «Я никогда раньше не видела таких невероятных карих глаз. Они блестели, как металлические». Она осмеливается поделиться с ним своими впечатлениями: «У вас дикие глаза и очень холодный взгляд». Перед ней не кто иной, как Саддам Хусейн, но она об этом не знает, и Саддам смеется. Ему нравится дерзкое поведение этой светлоглазой девушки, которая не боится его – не боится человека, которого боятся все. Она не боится ничего – ничего, кроме того, что ее мать узнáет, что она танцует с незнакомцами.

Он обхватывает ее руками и прижимает к себе. Она вскрикивает. «Я была одновременно и испугана, и возмущена». «У тебя красивые глаза», – говорит он Парисуле, выпуская ее. Однако эта блондинка не Мишель Морган, и она заносчиво отвечает, что ей больше не хочется танцевать. Саддаму в этот раз не удалось подчинить ее. Он подзывает Арута в надежде, что тот будет более многословным, и расспрашивает его о незнакомке и ее ближайших родственниках.

В этот вечер гостям подают одно из самых изысканных блюд – карпа. Задняя часть головы рыбы считается у арабов самой вкусной, ее называют «подарком рыбака». Предложить кому-нибудь отведать ее – значит почтить этого человека. Саддам отрывает рыбе голову и, повернувшись к Парисуле, говорит: «Открой рот». Этот символический поступок удивляет присутствующих. Хозяйка дома, начиная сердиться, смотрит на юную девицу взглядом, говорящим, что той пора убираться. Парисула и в самом деле встает, чтобы уйти, но Саддам пытается ее удержать. «Вы мне не муж и не жених, я не обязана вас слушать», – отвечает она в воцарившейся гробовой тишине. Лишь смех Саддама позволяет присутствующим вздохнуть спокойно и не подавиться с перепугу костью.

Саддам – дерзкий щеголь – идет вслед за девушкой до двери ее дома.

– Если моя мать там, она тебя убьет, – предупреждает его Парисула.

Он в ответ смеется и заявляет:

– Не переодевайся, оставайся в том, в чем ты сейчас […]. Возвращайся быстрее, пока я не передумал.

Бросив последний взгляд на нахала, Парисула поспешно входит в дом.


Смеющиеся усы

Парисула все еще не знает, что мужчиной со смеющимися усами, который произвел на нее сильное впечатление, был Саддам Хусейн. Ее родители – греки по национальности – переехали в Ирак из Ливана в 1956 году, когда дочери было три года от роду. Ее отец – Ставрос Парисис Лампсос – обосновался вместе с женой и восемью детьми в зажиточном багдадском квартале Аль-Садун: поскольку его работа связана с нефтяным бизнесом, ему удобнее жить именно здесь. Парисула получает хорошее образование в имеющихся в иракской столице интернациональных частных школах, изучает французский.

Несмотря на весьма «прозападное» образование и воспитание, она выходит из дому не иначе как в сопровождении двух из семи своих братьев. Они втроем частенько захаживают в частный клуб «Аль-Вийа», клиентуру которого составляют представители золотой молодежи Ирака – страны, переживающей период очень быстрого развития. В этом клубе пьют спиртное, танцуют и даже купаются в бассейне. Девушки приходят туда для того, чтобы обратить на себя внимание видных молодых людей.

Саддам, ничуть не стесняясь, звонит Парисуле домой. Она, сказав, что он набрал не тот номер, кладет трубку. Вскоре он звонит во второй раз. На этот раз трубку поднимает мать Парисулы. Саддам тут же придумывает повод для этого своего звонка: он говорит, что является членом клуба, в который ходит Парисула, и что хочет вернуть ей книгу, которую девушка якобы там забыла. Голос мужчины, который не называет своего имени, вызывает у матери Парисулы кое-какие подозрения, и она с нескрываемой тревогой передает трубку дочери. «Мы скоро снова увидимся, – говорит Саддам девушке. – Твоя подружка Фариаль заедет за тобой и привезет тебя ко мне». И в самом деле, несколько часов спустя – как будто случайно – Фариаль заходит к семейству Лампсос и предлагает Парисуле отправиться вместе в клуб и выпить там кока-колы. Направляются же девушки совсем в другое место. Они вскоре оказываются возле шикарного дома в центре Багдада и проходят через гараж в сопровождении следующих за ними по пятам телохранителей. Затем подружка Парисулы оставляет ее одну перед огромной деревянной дверью, украшенной богатой резьбой. За этой дверью – гостиная, в которой «восседает» Саддам. «Я нервно и смущенно улыбалась», – вспоминает Парисула.

– Не клади больше трубку, когда я звоню, – говорит ей человек со смеющимися усами.

– А кто вы такой, чтобы мне приказывать?

– Я – Саддам.

Парисула вспоминает, что ее при этой встрече охватили смешанные чувства. «Когда я об этом вспоминаю, я краснею, потому что я вела себя очень глупо. Единственное, что имело значение, – так это то, как он на меня смотрит и прикасается ко мне. От каждого его ласкового прикосновения меня охватывала дрожь». Он снова говорит ей: «Я – Саддам, и этого для тебя достаточно. Тебе нет необходимости знать что-то еще. Тебе вскоре станет известно, что Саддам находится везде, куда ты идешь, и что бы ты ни делала, я об этом узнáю». Он, наклонившись, целует ее в щеку и говорит ей: «Теперь ты можешь идти, мне всего лишь хотелось с тобой увидеться». Он гладит девушку ладонью. Воспоминание об этом прикосновении навсегда врежется в память Парисулы.

В течение двух последующих месяцев девические чувства Парисулы укрепляются – чему способствуют трудности, связанные с организацией ее встреч с Саддамом. Саддам устраивает свидания через посредничество Фариаль, которая усыпляет материнскую бдительность при помощи подарков, в том числе тортов и прочих сладостей. Подруги как-то оказываются в резиденции вице-президента, хотя Парисула все еще не осознает, с кем она имеет дело. Она всего лишь видит интерьер в европейском стиле, а также виниловые пластинки, которые они с Саддамом слушают на проигрывателе «Пионер» возле мини-бара, где полно всякой всячины. В этот вечер хозяин устраивает небольшую вечеринку. Звучат песни Элвиса Пресли и Пола Анки. Гости наконец уходят, и Парисула остается наедине с Саддамом. Становясь более настойчивым, он обхватывает ее за талию и уводит в соседнюю комнату. Девушка с восхищением смотрит на белоснежную кровать, на которой лежит алая роза. «Мне хотелось, чтобы все было настолько идеальным, что понравилось бы европейке. Тебе это нравится?» Все и в самом деле идеально. Роза помогает Саддаму сломить последнее сопротивление Парисулы. «Я никогда не забуду эту ночь. Это было все равно как пересечь границу между двумя мирами».

Он ведет себя по отношению к ней очень нежно и даже говорит, что любит. «Я думала, что покорила его сердце, но сердца-то у него и не было». Она осознает, что отдалась мужчине, который отнюдь не собирается на ней жениться. Более того, никто другой не захочет вступать в брачный союз с девушкой, которая потеряла девственность. За этой ночью следуют другие подобные ночи. В клубе ходят слухи об их связи, которые некоторое время спустя достигают и семейства Лампсос. Отец Парисулы напрямик у нее спрашивает:

– Это правда, что ты встречаешься с Саддамом Хусейном?

– Нет.

– Ты знаешь такого политического деятеля – Саддама Хусейна?

– Нет, я знаю другого Саддама, обычного офицера.

– Тебе известно, какая репутация у этого человека? Его руки в крови.

– Нет, он не такой…

– Твой самолет вылетает завтра рано утром. Ты отправишься к нашим родственникам в Ливан, будешь ходить в школу в Бейруте. Собирай чемоданы.


Прыжок волка

Наказание длится не более года. Родители Парисулы, полагая, что ее шашни с Саддамом в прошлом, разрешают вернуться в Багдад. Она снова частенько захаживает в клуб, где собирается молодежь из среды буржуазии, и ей – блондинке – удается вскружить там не одну голову. Сиропу Искандариану – молодому богатому повесе, владеющему миллионным состоянием – посчастливилось сломить ее стремление к свободе: он делает предложение, и родители уговаривают девушку это предложение принять. Вскоре у нее рождаются две девочки. Личное состояние Сиропа позволяет ему и жене жить на широкую ногу: они ездят на белых «Мерседесах», дома у них целый штат прислуги. «Я в то время жила как принцесса», – вспоминает Парисула.

Саддама она, похоже, позабыла. «Он всегда делал прыжки, как волк», – вспоминает гречанка уже в нынешнее время. Однажды вечером Сироп и Парисула смотрят вместе со своими девочками телевизор и видят на экране перечень имен и фамилий тех, имущество кого по решению иракских властей подлежит конфискации. Один из первых в этом списке – Сироп Искандариан. Чуть позже Сироп узнает, что за ним должны прийти сотрудники «Мухабарат». Ему приходится срочно покидать Ирак. Однако при Саддаме бегство из страны равносильно признанию своей вины. «У тебя должны быть синяки, Пари, чтобы мой отъезд выглядел обоснованным. Ты позвонишь своему отцу и скажешь, что я тебя избил. Он заберет тебя, ты поедешь к нему». Прежде чем ударить Парисулу, Сироп просит у нее прощения. «В эту ночь мой муж уехал навсегда», – вспоминает Парисула. Обосновавшись в Ливане, он занимается подготовкой развода, и Парисула получает по почте документы, в которых ей нужно всего лишь поставить свою подпись.

Несколькими месяцами позже в дверь Парисулы стучится телохранитель Саддама. Ему приказано доставить светловолосую гречанку в президентский дворец. «Я знала, что этот момент когда-нибудь наступит». Отправляясь к человеку, который вообще-то сломал ей жизнь, она, сама не зная почему, надевает платье, которое ей очень идет. Подойдя к автомобилю, она останавливается и ждет до тех пор, пока телохранители не выходят из машины и не открывают ей дверцу. Это ее маленькая победа над Саддамом. Прибыв в президентский дворец, она останавливается перед входом: «Если ты хочешь, чтобы я вошла, тебе придется подойти к двери и пригласить меня». У телохранителей перехватывает дыхание. Саддам пристально смотрит на нее, а она избегает его взгляда и старается при этом выглядеть как можно более самоуверенной. Он пытается задобрить ее комплиментом, громко говоря ей из дальнего конца комнаты:

– Шакра, ты еще красивее, чем раньше.

– Так многие считают.

Саддам, решив пойти на уступки, пересекает комнату под взглядами своих телохранителей:

– Добро пожаловать, Парисула. Может, зайдешь?

Парисула в ответ улыбается: на Саддаме прекрасно подогнанный форменный китель. Она мысленно говорит себе, что будет сопротивляться. Эта их игра – своего рода шахматная партия – обещает быть напряженной. Саддам делает первый ход по диагонали: он предлагает ей перекусить. Однако есть ей совсем не хочется. Саддам делает второй ход: он предлагает что-нибудь выпить. Парисула с лукавой усмешкой просит «Мартини-Драй» – напиток, который она пила во время их последней встречи. Она пытается перехватить инициативу, замышляя поставить Саддаму мат при помощи хода, который затронет одну из его слабостей – семью: «У меня двое детей, они ждут меня у моей матери». Саддам, загнанный этой фразой в тупик, переходит в контрнаступление: он неожиданно прижимает ее к себе. Она чувствует себя в его объятиях маленькой и побежденной. Кроме того, ее очаровывает его запах. Саддам понимает, что преимущество снова на его стороне. «Ты сюда вернешься», – говорит он ей. Это не вопрос, это утверждение, после которого ставится точка. Степень свободы женщины иногда определяется всего лишь знаком препинания. Их интимные отношения возобновляются, но наивностью с ее стороны уже не пахнет. Чувства уже не бесплатные. Ненависть и страсть породили страх.


Трудная судьба любовницы

Став объектом тайной слежки со стороны иракских спецслужб, не имея больше возможности покинуть страну и переживая за жизнь близких, Парисула понимает, что она должна быть неизменно привлекательной для Саддама и постоянно его чем-то удивлять. Прежде всего, ему необходимо знать, что она ему принадлежит, но при этом чувствовать, что она оказывает ему сопротивление. «Все другие, услышав фразу «Я – Саддам», падали к его ногам. Я же могла сказать в ответ: «Да, ты – Саддам, ну и что из этого? Я – Парисула». Это заставляло его рассмеяться, он становился более раскованным». Парисула играет роль матери, любовницы и доверенного лица Саддама в зависимости от того, что ему в тот или иной момент нужно – чтобы его утешили, приласкали или выслушали.

Вскоре начинается война с Ираном. Женщинам, проживающим в Ираке, но не являющимся его гражданками, предписывается либо покинуть территорию Ирака, либо принять иракское гражданство. Это жесткое требование вынуждает Парисулу уехать в Грецию. Оставив в Ираке кое-какое имущество, она обращается в иракское посольство в Афинах с целью предпринять шаги, которые позволят ей вернуть это имущество. «Ее тогда вызвали для беседы с двумя офицерами службы безопасности «Мухабарат». Те дали ей денег и сообщили, что Саддам поручил им организовать ее поездку в Багдад», – вспоминает начальник протокольного отдела Хайтам Рашид Вихейб. Двумя днями позже она опять оказывается в постели Саддама. «Бывали вечера, когда я не говорила ни единого слова, давая ему возможность отдохнуть. Находясь рядом со мной, он мог быть самим собой, мог хлопать в сердцах дверьми, мог класть голову мне на колени. Я просто спрашивала у него, не хочется ли ему виски».

Саддам поселяет ее вместе с ее дочками – уже превратившимися в очаровательных девочек-подростков – в богатых покоях в самом центре своего дворца. «В течение шести месяцев она вела роскошную жизнь любовницы президента. Автомобили, драгоценности, красивая одежда – у нее не было недостатка ни в чем, кроме свободы», – вспоминает Хайтам Рашид Вихейб. Однако так Парисула может вызвать недовольство клана Тикрити. Нет ничего труднее в Ираке, чем быть любовницей Саддама. Тень Хусейна следует за ней повсюду. Однако к ней никогда так и не придет та, кто верховодит в этом клане, будучи «матерью семейства». «Саджида обожала свой статус первой леди, – вспоминает Парисула. – Самира хотела заполучить для себя больше власти, она пыталась занять место Саджиды, потеснить ее в сердце Саддама».

Жены Саддама ведут себя по отношению к Парисуле очень настороженно, зато мужчины из числа ближайших родственников частенько навещают ее, хотя это и связано для женщины с определенным риском. «Если с одним из них у меня произошло бы что-нибудь плохое, виновата была бы я». Как бы там ни было, взбалмошные сыновья Саддама частенько к ней захаживают. «Кусею нравилось, как я готовлю. Он обожал заходить ко мне поболтать. Он мог прийти прямо посреди ночи, без телохранителей и без Арута, своего неизменного спутника, и сказать: “Пари, пожарь мне два яйца”».

Как-то вечером один из сводных братьев Саджиды просит, чтобы повар Парисулы приготовил для него традиционные блюда. Опасаясь, как бы он не заболел, Парисула организует доставку всех необходимых для этого продуктов из кухни дворца, в том числе и воду. Полагая, что с блеском выдержала испытание, она, уставшая, возвращается в свою комнату. Однако не успевает она прилечь, как в дверь звонят. Открыв замок трясущимися руками, она видит, что на пороге стоит встревоженный охранник. Он сообщает, что ее гостя увезли в больницу. Не успевает она толком прийти в себя, как ей говорят, что он уже вернулся: у него было всего лишь несварение желудка.

Как-то раз пьяный Удей приезжает к ней в половине второго ночи, без телохранителей, и заявляет, что хочет прокатить ее вместе с дочерями на берег Тигра. Отказывать старшему сыну президента ни в коем случае нельзя, пусть даже он, будучи вдрызг пьяным, порывается лично сесть за руль. «Пожалуйста, не делай этого. Ты ведь знаешь, что твой отец придет в ярость, если он тебя сейчас увидит!» Ей удается уговорить его отказаться от затеи. Удей высоко ценит эту женщину, которая способна его образумить, и он устраивает ее на работу в Национальный олимпийский комитет Ирака.

Неустойчивое равновесие в отношениях Парисулы с взбалмошными сыновьями Саджиды рушится, когда Элизабет – дочь Парисулы – признается матери, что Удей ее изнасиловал. «Ты хочешь, чтобы я его убила? Ты хочешь, чтобы я его убила?» Парисула не знает, что делать. Ее молоденькая дочка в течение нескольких дней отказывается идти в школу и неподвижно сидит на стуле. У нее не было ни белоснежных простыней, ни розы: это произошло, когда она находилась на барже Удея во время какого-то праздника. Сын президента затащил ее в темный угол и лишил девственности самым гнусным образом. Необходимость обеспечить безопасность своих детей связывает руки безутешной матери, и ей не остается ничего другого, кроме как просто игнорировать Удея. Однако он не из тех, кто позволит относиться к себе пренебрежительно. «Скажи мне что-нибудь!» – орет он как-то раз ей в лицо. Она теперь видит в нем всего лишь истязателя ее дочери. «Ты для меня больше не существуешь. Я разговариваю только с настоящими мужчинами […]. Я расскажу о том, что произошло, твоему отцу». Саддам в очередной раз наказывает Удея за его развязное поведение: он сажает его за решетку, причем сидеть Удею приходится так долго, что он даже успевает тщательно продумать план мести. Вскоре после освобождения он устраивает карательную операцию в доме Парисулы: вернувшись с работы, она видит, что ее слуги столпились в одном углу гостиной, а в противоположном углу находится Удей. Затем его охранники избивают «доносчицу». Это произошло в начале 2001 года. Парисула понимает – ей необходимо уехать, ибо она может лишиться не только собственной жизни, но и навсегда потерять свою дочь. Однако уехать вдвоем явно не получится. Ей нужно оставить дочь в Ираке и уехать одной, не говоря ей ни о чем, чтобы обеспечить и свою, и ее безопасность. Но она не может уехать, не повидавшись в последний раз с Саддамом.

– Пари, ты изменилась, – говорит ей он.

– Нет, это ты изменился, Хабиби.

– Я все вижу, ты уже не та Пари, которую я знал. Я тебе уже сколько раз говорил, что ты должна оставаться такой, какой была.

Парисула смотрит на Саддама. Вообще-то они оба изменились. Да и ситуация изменилась: скоро американцы начнут бомбить Багдад. Удея убьют, Саддам угодит за решетку, «образцовые девочки» ударятся в бега, их будут искать. Могущественный клан Тикрити будет уничтожен.

Алиса в стране Саддама

Багдад, военная база Кемп-Кроппер, январь 2004 года.

Джордж Пиро – агент ФБР, которому поручено наблюдать за заключенным Саддамом Хусейном и допрашивать его – ломает голову: кто такая эта Элис (так по-английски звучит имя «Алиса»), которую Саддам то и дело упоминает в своих письмах?

С тех пор как Хусейн был арестован в декабре 2003 года американскими военными, его местонахождение – один из наиболее тщательно оберегаемых секретов. Никто на военной базе – кроме тех, кто непосредственно за него отвечает – не знает, что бывший президент и премьер находится именно здесь. Ему дали кодовое имя – «Виктор». Имя это звучит уж слишком по-британски, чтобы быть Саддаму по вкусу, и уж слишком по-французски, чтобы хотя бы чуть-чуть ему нравиться.

Джордж Пиро ежедневно просматривает письма «Виктора», надеясь отыскать какой-нибудь элемент психологического давления, при помощи которого можно было бы приподнять завесу над тайными мыслями подопечного. Из письма в письмо он наталкивается на упоминания некой Элис. Она единственная личность, которая дает Саддаму Хусейну возможность смеяться, разговаривать, проявлять оптимизм. Она его выслушивает и утешает. Между Саддамом и этой Элис складываются теплые, душевные отношения, и этому не мешают даже толстые стены камеры, в которой находится Саддам. Главная задача Джорджа Пиро – определить, существует ли эта женщина на самом деле (и, значит, она как-то умудряется проникать к сидящему за решеткой Саддаму) или же Саддам пытается передавать за пределы камеры сообщения при помощи кодового имени, расшифровать которое пока еще не удалось.

Джордж Пиро снова и снова всматривается в сообщения, написанные каракулями в самой тщательно охраняемой тюремной камере Ближнего Востока, и ему наконец удается разгадать загадку, над которой он ломал себе голову в течение нескольких недель: в посланиях Саддама имеется в виду не Элис, а Эллис – старший сержант Роберт Эллис. Упоминаемая Саддамом таинственная «Элис» в действительности является статным американским негром, уроженцем штата Миссури, санитаром, проходящим военную службу в воинской части № 439.

Военная база, на которой заточен Хусейн, представляет собой огромное скопление построек, включающее три зала для допросов, казармы, административные помещения, а также спортивный зал. Общая площадь базы – около семи квадратных километров (точные данные – секретная информация). Зону, в которой находятся арестованные, называют «лесом»[136].

Роберту Эллису, прибывшему в «лес» на смену другому сержанту, объясняют, в чем заключается его главная задача – всячески добиваться того, чтобы арестованный «Виктор» пребывал в добром здравии. Бывший президент Ирака не должен умереть, находясь в американском плену, его необходимо доставить живым и здоровым на предстоящий судебный процесс. На него имеется медицинская карточка, в которой указано, что у данного пациента повышенное артериальное давление, доброкачественная гипертрофия предстательной железы и воспаление лодыжки, на которое он никогда не жалуется. Когда Роберт Эллис подходит к камере, его предшественник дает ему последний совет: «Будь внимателен, этот тип слишком хитер для того, чтобы по его мимике и жестам можно было что-то понять. Он тонкий психолог».

Саддам откладывает книгу, которую увлеченно читал, и встает, чтобы поприветствовать нового санитара. Его внешность производит на американского сержанта сильное впечатление: его черные с проседью волосы аккуратно причесаны, темно-коричневые сандалии начищены, а дишдаша без единого пятнышка. Роберт будет заходить к «Виктору» дважды в сутки – в восемь часов утра и в восемь часов вечера.

К его превеликому удивлению, Саддам оказывается образцовым пациентом, хотя с ним и пришлось бы тяжко любому врачу: он никогда не жалуется, а потому очень трудно определить, имеются ли у него какие-нибудь недуги. Считая для себя делом чести скрывать физические слабости, он предпочитает делиться лишь своими внутренними переживаниями с тем, кого он называет в своих письмах «Элис». Когда Роберт пытается заставить упрямого пациента пройти процедуры профилактики гипертонии, Саддам, перебивая, говорит: «Я знаю, что вам это непонятно, но я хотел бы прочесть вам вот это». Он достает блокнот и начинает монотонно читать на арабском языке стихотворение, которое совсем недавно написал. После трех или четырех минут чтения Саддам с самодовольным видом смотрит на санитара, ожидая услышать от него одобрительное высказывание. Роберт улыбается, не скрывая того, что он ничего не понял. Однако он слушал, и этого Саддаму достаточно. «А вот теперь я готов пройти процедуры», – наконец соглашается узник. Роберта очень удивляет такое поведение. Впоследствии Саддам с блокнотом в руке каждый вечер терпеливо ждет Роберта и затем читает ему стихи, которые написал в течение дня и которые посвящены его идеалам, а также цветам, женщинам и летающим над местом его заключения птицам.

Птицы, щебеча и чирикая, в большом количестве слетаются к Саддаму, как только тот появляется на пыльной площадке, служащей местом для прогулок. При каждом приеме пищи Саддам засовывает в карманы куски хлеба, которыми затем подкармливает пернатых знакомых, с нетерпением ждущих его прихода. Выйдя наружу, он, словно дирижер, поднимает руку, давая птицам понять, что пора прилетать, и, повернувшись к санитару, широко улыбается и говорит: «Смотри, они летят сюда».

Однако как-то раз птицы не прилетели. «Они, должно быть, поели раньше», – говорит Саддам. Ему становится так грустно, что он предпочитает отказаться от прогулки и вернуться в камеру. Твердо решив снова завоевать привязанность пернатых друзей, он пытается разбить на площадке для прогулок крохотный садик. Благодаря помощи одного из охранников, который просит у своей матери прислать семена, в углу площадки вскоре появляется покрытый травой участок, который Саддам объявляет «своим садиком». Птицы больше не игнорируют Саддама.

Чтение стихов сближает этих двух людей, и вскоре они начинают друг с другом откровенничать. Роберт рассказывает Саддаму, что, прежде чем поехать в Ирак, он во второй раз женился. Бывший иракский президент оживляется:

– У вас две жены?

– Да, но не в одно и то же время, – усмехается санитар. – Такое у нас запрещено законом.

Саддам смеется в ответ и с гордостью сообщает, что у него было несколько жен. Он рассказывает американцу и о том, благодаря чему удавалось справляться со всеми женщинами: благодаря финикам. По мнению Хусейна, они усиливают половое влечение. «Если ты их ешь, позаботься о том, чтобы рядом была женщина», – шутит Саддам, а затем просит санитара показать свадебные фотографии.

Вечером того же дня Роберт приходит к Саддаму с этими фотографиями. Саддам внимательно разглядывает супругу Роберта. «Он пообещал мне сочинить красивую историю для моей супруги». На следующий день Саддам и в самом деле с гордостью представляет обещанное стихотворение, в котором он сравнивает миссис Эллис со звездами:

Ночь в конце концов побеждена,

Звезды блекнут и исчезают,

Но наступающий вокруг тебя рассвет сделан из радости.

Мое сердце ликует оттого, что его мечта сбылась.

Меня охватывают приятные чувства, тоска уходит.

Моя душа расцвела, ее цветок распускается,

И Бог благословляет нас на всю нашу оставшуюся жизнь[137].

Саддам часто сравнивает женщин с цветами. Он ведь любит женщин так, как любит цветы: ему нравится, когда они душистые и свежие. «Когда он об этом говорил, его голос и жестикуляция менялись, становясь более спокойными».

Поскольку у арестованного «Виктора» появляется грыжа, которая доставляет ему немало мучений, его перевозят – в сопровождении целого батальона солдат и нескольких вертолетов – в больницу, где узника должны оперировать. Пациента ничуть не волнует его собственная судьба. «Он заглядывался на медсестру-анестезиолога. У нее были красивые ягодицы, и Саддам это заметил. Он не сводил с нее взгляда все то время, в течение которого она пребывала в палате. Мы находились в операционном блоке, он сидел на хирургическом столе, но при этом все время строил ей глазки».

– Понимаете, я уже пять месяцев не видел ни одной женщины, – начинает затем оправдываться Саддам.

– Ну да, я тоже, – говорит в ответ Роберт.

– Вы тоже?

Саддаму не верится, что его санитар находится в данном смысле в такой же ситуации, в какой находится и он, узник.

Хусейн надеется выпросить у американских властей разрешения встречаться со своими супругами. Возможно, рождение новых детей хоть немного развеет его тоску. Однако возраст его жен делает это желание неосуществимым. Роберт вместе с соответствующим специалистом объясняет бывшему правителю Ирака, к каким изменениям в организме женщины приводят время и климакс. Саддам, удивляясь этой новой для него информации, испытывает чувство разочарования.

Он скучает по «образцовым девочкам». Ностальгические воспоминания у него могут спровоцировать даже самые заурядные предметы: как-то вечером Саддам узнает в обезболивающем средстве, которое ему приносит санитар, лекарство, которое он иногда давал младшей дочери Хале, когда у той болел живот. «Я разламывал для нее таблетку надвое», – с тоской вспоминает он.

Рагад накануне американского вторжения не покинула Ирак и осталась рядом с отцом. В разгар войны в 2003 году Саддам сам запретил ей уезжать из страны. «Я ответил отказом, – говорит он своему адвокату. – Она снова обратилась ко мне с той же просьбой, когда бомбардировки усилились и противник начал гонять нас из одного дома в другой. Я сказал «нет». Вы наслаждались властью в течение тридцати лет и пользовались благами, которые она давала. Теперь вам надлежит сгореть […] в том огне, который пожирает вашу страну»[138].

В день рождения своего отца – 28 апреля – строптивая дочь присылает на военную базу Кемп-Кроппер букет цветов, но его немедленно конфискует администрация. Возмущенный таким поступком, адвокат Саддама Хусейна вызывается тут же съесть этот букет, чтобы доказать, что он абсолютно безобидный. «Это была весьма решительная женщина! – вспоминает бывший начальник военной базы Уэйн Сильвестр[139]. – Как только ей разрешили переписываться с Саддамом, она стала регулярно присылать ему письма. Она ежемесячно отправляла ему много всякой всячины, нужной как для укрепления его здоровья, так и поддержания его психики. В ее посылках лежали сигары, еда, одежда и домашние безделушки». Подарки Рагад одобрялись американскими военными, а вот к подарку Раны они отнеслись крайне негативно: она прислала пакетик с зернышками кардамона, которые, по их мнению, были очень опасными.

Месяцы проходили один за другим, а об освобождении Саддама не было и речи. «Я тебя люблю, и мне тебя не хватает», – заявляет Рагад по всем телевизионным каналам, заочно обращаясь к своему отцу. Эта верная отцу дочка фигурирует отнюдь не на последнем месте в списке лиц, разыскиваемых Интерполом и командованием войск, оккупировавших Ирак. В данном списке 41 фамилия, и под номером 16 в нем значится Рагад Хусейн, обвиняемая в «существенной финансовой поддержке мятежников». В обвинении говорится, что она, будучи «бывшим активным членом партии «Баас», содействовала переводу денежных средств мятежникам». В документах Интерпола фигурируют еще более суровые обвинения: «Разыскивается Аль-Маджид Рагад Саддам Хусейн. 2006/54606 АЛЬ-МАДЖИД РАГАД. Основания: подстрекательство к совершению преступлений, посягающих на жизнь, терроризм».

Под номером 17 в этом списке фигурирует ее мать Саджида, которая, по мнению руководства Интерпола, играла «ключевую роль в руководстве, материально-технической поддержке и финансировании иракских мятежников». Саджида не отвернулась от Саддама после его свержения, и, по мнению новых хозяев страны, она виновна в поддержании крепких связей с лицами, руководящими мятежами, которым она, по имеющимся сведениям, обеспечивала финансирование, поскольку имела доступ к материальным ценностям, награбленным Саддамом Хусейном. Главный адвокат Хусейна отсылает к этой женщине всех тех, кто вызывается устроить побег бывшему президенту.

Несмотря на неизменную поддержку, оказываемую Саддаму Саджидой, он еженедельно звонит не ей, а Самире Шахбандар – своей второй жене, удравшей в Ливан. «Если он не может рассказать мне что-то подробно по телефону, я знаю, что двумя или тремя днями позже я получу письмо, в котором он объяснит мне все»[140], – говорила Самира.

Время суда приближается. Саддам хочет произвести в эти последние дни хорошее впечатление – совсем не такое, какое складывалось о нем после просмотра видеозаписи его ареста. Костюм, который ему выдают, пошит плохо и, по его мнению, уж слишком темный. Такой костюм ему не подходит. Полк, в котором служит Роберт Эллис, оказывает бывшему главе Ирака последнюю услугу: Саддам предстанет перед судом в костюме от Кристиана Диора.

Пятого ноября 2006 года оглашается приговор: смертная казнь. Когда заходит разговор о том, что ему, Саддаму Хусейну, непосредственно перед казнью дадут успокоительные средства, бывший президент Ирака категорически от них отказывается и заявляет: «Горé успокоительные средства не нужны». Чуть позже, в последний раз демонстрируя свою силу воли, он – «чтобы показать истинную сущность араба, руководимого своей верой» – беззаботно рассказывает о том, что когда-то занимался дома на велотренажере: «Я в свои тридцать пять лет ежедневно занимался по двенадцать минут».

Когда наступает день казни, он собирает свои несколько белых рубашек и черных курток, коробку с сигарами «Коиба» и блокнот со стихами и просит, чтобы все это было передано Рагад. Он также просит охранников, чтобы ей сообщили, что он отправляется в рай со спокойной совестью и чистыми руками.

«Они не дали мне с ним поговорить. Единственное, что я хотела, – это сказать ему, что мне его недостает и что я его люблю. На мою просьбу ответили отказом», – говорит, обливаясь слезами, Рагад. Однако отказано было не теми, кто вместе со старшим сержантом Эллисом охранял Хусейна и присматривал за ним, а самим Саддамом. «У меня нет желания встречаться со своими ближайшими родственниками в сентиментальных целях. Мои дочери могут при этом расплакаться»[141]. Он пишет еще одно, последнее, стихотворение, посвящая его первой жене – Саджиде. «Мое сердце еще нежное, и я все еще могу любить»[142].

Хомейни

Имам для своей мадам

Я был влюблен, моя милая, и в твою родинку, и в твои губы. Я видел твой томный взгляд и сам начинал томиться.

Рухолла Хомейни

Дама без камелий

Второе июня 1963 года, священный город Кум, север Ирана.

Чета Хомейни спит в простеньком домике, который служит пристанищем им и их детям уже полтора десятка лет. Из внутреннего дворика можно попасть в любую из четырех больших комнат со скромным убранством. Единственной ценностью являются несколько персидских ковров ручной работы, на которых сидят посетители и неброские узоры которых отнюдь не притягивают к себе взгляд. Несмотря на всю бедность, дом в глазах хозяина имеет одно ничем не заменимое преимущество: его фасад обращен в сторону Мекки.

Как и в любой другой вечер, ужин сегодня был скромным. Рис, забродившее молоко, чечевица, немного фисташек и фруктов – вот и все «лакомства», которые составляют рацион аятоллы Рухоллы аль-Мусави аль-Хомейни. Выполнив ритуал вечерней молитвы, семья легла спать в строго определенное время – как это происходило на протяжении уже тридцати лет.

Незадолго до трех часов ночи идеальный покой этого дома, в котором, похоже, никогда не происходило ничего чрезвычайного, нарушает ужасный грохот: через крышу в дом проникают сотрудники тайной полиции шаха – САВАК. От грохота просыпается супруга Рухоллы – Хадижа Сагафи. Несколькими часами раньше полицейские укрылись в находящемся за домом фруктовом саду для наблюдения за происходящим в доме и вокруг него… Раздается шум вышибаемых дверей, слышатся женские крики. Полиция мгновенно берет весь дом под свой контроль. В каждой из комнат производят тщательный обыск: ищут хозяина дома. Полицейские сгоняют слуг – их всего семнадцать – и допрашивают, пытаясь заставить признаться, где скрывается аятолла. Проходит три четверти часа, но никто из обитателей дома так ничего и не говорит полиции. Однако шум привлек внимание соседей, и они собираются перед домом.

Хомейни, услышав незадолго до вторжения подозрительные звуки, укрылся вместе со старшим сыном Мустафой в доме напротив. Сюда доносятся крики слуг и жены. В конце концов аятолла возвращается к себе во двор, превратившийся в своего рода поле битвы. Подойдя к полицейским, он кричит: «Арестовывайте! Я – Рухолла Хомейни. Если вы ищете меня, то перестаньте терроризировать этих бедных людей»[143]. Когда полицейские ведут его к припаркованному неподалеку «фольксвагену», сыновья Хомейни пытаются вмешаться. Восемнадцатилетний Ахмад преграждает им дорогу, требуя, чтобы арестовали и его. Упрямство юноши вынуждает одного из офицеров выхватить свое оружие, и это охлаждает сыновний пыл[144]. Старший сын Хомейни, Мустафа, по совместительству личный секретарь отца, решает спровоцировать беспорядки, чтобы не позволить полицейским увезти аятоллу. Взобравшись на крышу, он пытается науськать толпу на полицейских и взывает к правоверным: «О народ ислама, проснись!» Некоторые из зевак, завидев Хомейни, бросаются к нему и целуют его ноги и ладони. Полицейские с невозмутимым видом уводят шестидесятилетнего имама. Перепрыгивая с крыши на крышу, Мустафа следует за отцом вплоть до места парковки автомобиля, на котором Хомейни должны отправить в Тегеран. Видя, что аятоллу вот-вот увезут, Мустафа угрожает: «Если вы не отпустите отца, я брошусь в пропасть!» Хомейни, услыхав слова сына, приказывает ему вернуться домой, к матери.

Хадижа чувствует себя подавленной. Впервые в ее жизни арестовали человека, с которым она не расстается уже не одно десятилетие. Не зная, что теперь предпринять, она звонит подруге. «Она плакала и говорила, что они приехали из Тегерана, чтобы разыскать ее мужа, что они связали ему руки и увели под вооруженным конвоем. Я, чтобы ее успокоить, сказала, что приду к ней утром. Однако утром все дороги перекрыли, закрыли школы и университеты»[145].

Рухолле приходится провести месяц в тюрьме. За публичные высказывания против шаха его хотят наказать. В последнее время отношения между шахом и аятоллой стали очень напряженными. Мохаммед Реза стремится избавить Иран от влияния религиозных деятелей, которые, по его мнению, препятствуют проводимой им политике кардинальной модернизации страны. Шах считает, что клирики упорно толкают Иран в «эру ишака», тогда как он, Мохаммед Реза Пехлеви, стремится к тому, чтобы его народ шагал в эру реактивных самолетов. Поэтому шах без колебаний разворачивает оголтелую кампанию, направленную против этой привилегированной касты. В принадлежащих ему газетах священников называют «содомитами и агентами, работающими на англичан». Незадолго до ареста шах направил личное послание Хомейни (это послание ему вручит прямо в мечети одетый в униформу полицейский): «Ведите себя тихо, или мы переломаем вам кости». Рухолла невозмутимо ответил: «У нас тоже есть силовые структуры, и пусть Его Императорское Величество примет это к сведению». Тем самым была объявлена война между этими двумя людьми, имеющими диаметрально противоположные взгляды на будущее своей страны.

Первая атака со стороны Хомейни состоялась во второй половине того же дня – пламенная речь, произнесенная во время лекции. «Жалкое существо […]. Почему САВАК не хочет, чтобы вы говорили о шахе и Израиле? Может, шах израильтянин? Может, шах еврей? Должен ли я, господин шах, объявить, что вы язычник, и изгнать вас из нашей страны? Разве вы не осознаете, что в тот день, когда ваш народ восстанет, будет перевернута страница истории, и ни один из ваших друзей не придет вам на помощь?» Реакция шаха на такие заявления была отнюдь не словесной.

Хадижа ждет возвращения мужа из тюрьмы, она не получает от него никаких известий. За прошедшие более чем тридцать лет они расставались всего лишь один раз – когда Хомейни совершал паломничество в Саудовскую Аравию, в Мекку, в результате которого он стал хаджи. Это было еще в 1937 году. Находясь в порту Сайда в Ливане, «он сфотографировался в фотоателье рядом с цветочной вазой, а затем написал на обратной стороне фотографии: “Я мечтаю о тебе”»[146]. Он тогда около шести месяцев пребывал в разлуке с той, которая когда-то отказывалась выйти за него замуж.

До встречи с Хадижой Хомейни был прилежным – иногда даже слишком прилежным – студентом, который вызывал в Куме уважение своих преподавателей теологии. Однако его усердие по части учебы привело к тому, что он упустил один из важных моментов жизни мужчины: Рухолла, которому исполнилось 27 лет, не женат и не планирует обзаводиться семьей. Лавасани, один из его товарищей по духовной школе, полагая, что Рухолла потерял довольно много времени, как-то раз спрашивает его:

– Почему ты не хочешь жениться?

– Мне еще никто не приглянулся, и я не хочу жениться на девушке из моей деревни, – отвечает Хомейни.

– У господина Сагафи есть две дочери, которые, как говорит моя невестка, вполне годятся для того, чтобы на них жениться[147].

Сагафи – богатый аятолла из местечка Шахр-е-Рей, который, кроме того, является, как и Хомейни, Сеидом – потомком пророка Мухаммеда. Если эти два человека породнятся, будет замечательно. Более того, Хомейни значительно улучшит свое материальное положение и повысит социальный статус. Основу для этого он уже заложил: зарекомендовал себя как безупречный студент.

Приняв решение, товарищи отправляются в дом идеально подходящего для Хомейни тестя. Рухолла покупает шафран, бирюзу, лазурит, коврик для молитв, а также четки, бусины которых не совсем обычные: они сделаны из глины, взятой у могилы шиита, считающегося святым[148].

С этими подарками студенты приходят к почтенному Сагафи и рассказывают ему о цели прихода. Сагафи, пообщавшись с Хомейни, приходит к выводу, что тот «образованный, целомудренный, умный и набожный». Дело улаживается очень легко. Рухолле вскоре показывают хрупкое создание, укутанное большим толстым черным платком, позволяющим рассмотреть лишь глаза: эта девушка молча приносит чай. Хадижа, которой едва исполнилось 13 лет[149], украдкой поглядывает на кандидата в женихи. По внешности и поведению в данный момент еще ни о чем нельзя судить: девушка, принадлежащая к элите страны, воспитывается не как служанка, а как женщина, которой предстоит быть хозяйкой дома, где полно прислуги. Привыкнув к тому, что ее отец пользуется большим уважением, она, несмотря на юный возраст, тонко чувствует все то, что относится к вопросам иерархии и взаимоотношениям между людьми. Она и Хомейни не обмениваются ни единым словом: по существующим обычаям, хорошо воспитанная девушка не должна давать незнакомцу возможность услышать ее голос – чтобы не пробудить в нем через слух желание, которого не смогло вызвать то, что он видит.

Однако Хадижа отнюдь не стремится выходить замуж за муллу: ей хочется связать себя брачным союзом с государственным служащим и жить в столице[150]. Она заявляет, что не принимает его предложение выйти за него замуж. «Потребовалось целых десять месяцев для того, чтобы она в конце концов дала согласие»[151], – вспоминает один из близких родственников. Рухолла умеет быть настойчивым и почти каждый день присылает своего «эмиссара» к Сагафи. Ведение переговоров поручено матери его друга Лавасани, однако согласиться девушку заставит вмешательство кое-кого посолиднее.

Хадижа видит во сне нечто такое, что заставляет ее прекратить сопротивление: пророк Мухаммед, его дочь Фатима и его зять Али пришли к ней в гости. Кто-то четвертый показывает на них пальцем и говорит: «Ни один из этих троих тебя сейчас не любит». Она спрашивает почему и слышит в ответ: «Потому что ты отвергла их сына». На следующий день она «делает поворот на сто восемьдесят градусов»: «Я сказала родителям, что изменила свое мнение»[152]. Она наводит кое-какие справки и выясняет, что Рухолла вообще-то родился в тот же самый день, в который родилась Фатима. Смысл увиденного сна становится понятен. Фатима явилась ей в точно таком же доме, какой они снимут позднее, как раз в их будущей спальне, в которой она затем даже узнает занавески. «Просветленная» видением девушка, однако, ставит будущему жениху одно условие: он должен позволить ей закончить учебу. «Но поскольку жена священника не могла ходить в школу одна, она предложила ему стать ее преподавателем, на что он согласился», – вспоминает аятолла Мохаджерани, будущий министр культуры и исламской ориентации[153].

Вскоре после этого, радостного для Хомейни, поворота событий, а именно в конце лета 1929 года, друг Рухоллы Лавасани организует небольшую церемонию, в результате которой Рухолла и Хадижа становятся супругами. На Хадиже черно-белое одеяние с тонкой узорной вышивкой. Хомейни, прежде чем вернуться в Кум, где ему необходимо подыскать дом, наконец получает возможность увидеть лицо молодой супруги. Она спрашивает у него, чего он ждет от нее как от жены. Его ответ прямой и откровенный. «Он сказал, что он не мракобес, который стал бы требовать от меня, чтобы я полностью взяла на себя всю работу по дому. Единственное, что он от меня хотел, – так это чтобы я соблюдала правила ислама», – вспоминает Хадижа.

Рухолла, женившись, всячески старается обеспечивать семье тот уровень жизни, к которому с детства привыкла его супруга. Она не должна работать, а только руководит прислугой. Сейчас она для него таинственная девушка, вдохновляющая на написание стихов, которые вряд ли кто стал бы ожидать от этого сурового священника; она для него – «невеста сада».

Наступила весна,

и миндальное дерево начало цвести.

Конечно, невестой сада является миндальное дерево.

Вид, который дает отдых усталым глазам […].

Миндальное дерево – послание Создателя,

В котором говорится: красота и жизнь рождаются

Из грязи, несущей на себе зловещий отпечаток зимы.

Молодежь и старики беззаботно и радостно

устремляются в сад,

Наивно полагая, что цветы вечны[154].

Рухолла женится 27-ми лет от роду. Хадижа же дарит ему весну своей жизни. Земная любовь, которая описывается в стихотворении, всего лишь отражение любви, которую вызывает у него Бог. Цветок миндального дерева, как и любовь, становится вечным лишь в Боге, и горе тому, кто думает, что лепестки никогда не увянут! Хомейни осознает, что любовь – даже самая романтическая – мимолетна.

Вдруг небо мрачнеет, надвигается гроза,

На миндальное дерево обрушивается дождь,

заставляя осыпаться его цветы.

Невеста сада стоит обнаженная и дрожащая,

Как старая нищенка, которую прогоняют с улицы.

Момент забвения, момент неблагодарности,

И Бог гонит прочь тех, кто забывает.

Семейный роман

В январе 1930 года Хадижа приехала в Кум. Она рассталась со своими близкими, но вскоре у нее появятся новые близкие: она беременеет через некоторое время после своего прибытия в этот город, где живут самые что ни на есть консервативные люди. В Куме нет ни кинотеатров, ни каких-либо других мест, где можно развлечься, и вся жизнь города концентрируется исключительно на изучении исламских традиций. По состоянию на начало 1930-х годов в Куме имеется множество медресе – мусульманских духовных школ, в которых ученики – талибы – объединены вокруг наставника – аятоллы. Вся общественная жизнь города крутится вокруг святилища сестры восьмого имама. Сторожа мавзолея день напролет окропляют его розовой водой. Женщины приезжают в священный город Кум, чтобы вымолить семейное счастье и плодовитость. В этом городе, построенном на высохшем соленом озере, имеется недостаток воды, а потому на санитарно-гигиенические цели – например, на поддержание чистоты улиц – ее расходуется очень мало. Система водостоков здесь архаическая: использованная вода вместе с жидкими бытовыми отходами попросту течет по центральной части извилистых улиц – улиц, на которых можно увидеть всевозможных приезжих. Горбатые, слепые, хромые, психически больные и просто немощные приезжают за чудесным исцелением в этот иранский аналог Лурда[155].

Нетрудно понять, какие сомнения охватили молоденькую девушку из зажиточной семьи, когда она приехала в это место, находящееся на расстоянии ста пятидесяти километров от столицы. Ее отец заботился об образовании дочери до того, как та вышла замуж, и девушка успела доучиться до четвертого класса школы. Рухолла пообещал, что супруга не будет отставать от сверстниц, и он это обещание выполняет: на протяжении первых восьми лет супружеской жизни он лично обучает жену, что дает Хадиже возможность достичь такого уровня образованности, который отнюдь не характерен для иранских женщин той эпохи.

Рухолла во многих отношениях проявляет себя как муж, заботящийся о благополучии своей половины. «Он всегда предлагал мне самое лучшее место в гостиной и не ел сам до тех пор, пока и я не садилась за стол. Он проявлял ко мне большое уважение и не хотел, чтобы я выполняла работу по дому. Он повторял мне: «Не подметайте!» Когда я хотела постирать одежду в тазу, он подходил ко мне и говорил: “Не надо, вы не должны этого делать”». Как ни странно, этот имам считает, что работа по дому недостойна его жены. «Если я в силу необходимости иногда делала такую работу, он всегда смущался, поскольку считал, что это является проявлением несправедливости по отношению ко мне». Чтобы его беременная жена не утомлялась, он не позволяет ей даже чуть-чуть напрягаться: «Даже когда я заходила в комнату, он никогда не говорил мне «Закройте за собой дверь». Он дожидался, когда я сяду, а затем вставал и закрывал дверь сам»[156]. Сомнения, поначалу терзавшие Хадижу относительно замужества, быстро развеиваются, и ее брачный союз кажется ей очень гармоничным: «Я чувствовала себя свободной, как птица»[157].

Забота, которой Рухолла окружил супругу, не спасла ее от беды. Молодой женщине пришлось пережить удар несколько месяцев спустя: Хадиже не удается благополучно выносить и родить их первенца. Духота, царящая в Куме в теплое время года, рои надоедливых мух и плохая питьевая вода подточили ее физические и духовные силы. Она оказывается в исключительно сложной ситуации, поскольку женщина, которой не удается родить, считается обузой, к ней прилепляется ярлык «бесплодная». К женщинам, которые рожают только девочек, относятся немногим лучше, их называют «производительницами девочек». Только женщины, родившие двух мальчиков, пользуются большим уважением и занимают привилегированное положение среди других жен. В те времена каждый ребенок должен участвовать в работе по дому и тем самым облегчать жизнь родителям, поэтому женщины стремятся рожать как можно больше детей. Не рождающая детей воспринимается как бесполезное существо. Если же рождаются девочки, то им рано или поздно предстоит покинуть родительский дом и перебраться вместе со всем, что имеется ценного, в дом мужа, в котором они становятся домашними хозяйками.

К счастью, менее чем через год у Хадижи рождается сын, и это избавляет ее от незавидного статуса. Рухолла дает первенцу имя «Мустафа»: так звали его отца, которого он никогда не видел. Предки отца аятоллы участвовали в завоевании Индии персами в XVIII веке и обосновались в Кашмире, где дед Рухоллы впоследствии создал медресе. Им пришлось вернуться в Иран после завоевания Индии англичанами. Обосновавшись в небольшом городке под названием Хомейн, отец Рухоллы Мустафа занимается сельским хозяйством на небольшом участке земли, унаследованном от одного из доблестных предков. Он живет со своей женой Садиккой и четырьмя детьми в маленьком глинобитном домике, зажатом между другими такими же домами.

В марте 1903 года – через шесть месяцев после рождения Рухоллы – Мустафу убивают в стычке с другими землевладельцами, начавшейся в ходе дележа урожая. Косвенно виновным в этом преступлении признают ребенка: вскоре распространяется слух, что Мустафа получил шесть ножевых ударов, что соответствует возрасту его маленького сына – шесть месяцев. Тут же делается вывод о том, что малыш приносит несчастья. С этого момента ближайшие родственники начинают относиться к будущему аятолле кто настороженно, а кто и враждебно. Малыша принимает его тетя. Рухолла проводит бóльшую часть времени вне дома, на улице. Он часто приходит измазанный в грязи, покрытый пылью и царапинами. Будучи проворным и физически крепким, мальчик постоянно выигрывает в местных состязаниях по борьбе и лучше всех играет в чехарду. Однако больше всего ему нравится игра «в вора и в визиря»: вора хватает стража, и его приводят к визирю, который должен наказать преступника. С самого раннего детства родственники Хомейни узнают в нем черты характера, которые были свойственны его погибшему отцу: он вспыльчивый, бескомпромиссный, злопамятный, легко выходит из себя по любому пустяку. Будучи от природы непритязательным в быту и суровым по отношению к самому себе, он с юных лет очень стремится к одиночеству и не жаждет быть среди людей, поскольку те, по его мнению, погрязли в пороках.

Рухолла, которого его тетя согласилась взять к себе лишь на несколько месяцев, живет в доме своей второй матери до пятнадцати лет. Когда подросток собирается отправиться в Кум, рассчитывая получить образование, его мать и тетя умирают одна за другой с перерывом в месяц. В результате Рухолла становится полным сиротой, его уже ничто не связывает с городом Хомейн, в который он никогда больше не возвратится. Пережив смерть близких и поневоле привыкнув переносить подобное горе, Хомейни наряду с тягой к изучению религии будет стремиться отрешиться от земного мира. Смерть становится частью его повседневной жизни. Вскоре она станет таковой и для Хадижы.

Ее сын Али и две дочери умирают в раннем детстве у нее на руках. Лишь с рождением в 1936 году Ахмада несчастной матери удается снова обрести душевный покой. Вслед за Ахмадом – с интервалом в один год – рождаются три девочки. Однако судьба еще раз заставит Хадижу пережить горе: в 1944 году она потеряет еще одну дочь, та утонет прямо у нее на глазах. Один из друзей семейства Хомейни вспоминает эти события: «Жена Хомейни в отчаянии рвала на себе волосы. Когда пришел муж, он спокойно помолился над телом погибшей дочери – самой младшей из детей. Я всмотрелся в его лицо и не смог увидеть на нем ни малейших признаков скорби. Мне было известно, что он очень любил этого ребенка. Тем не менее он не выказал ни малейших эмоций, ни малейших страданий»[158]. Помолившись, Рухолла спокойно говорит: «Бог дал мне этого ребенка, а теперь Он его забрал». Рухолла воспринимает смерть с удивительной невозмутимостью. В одной из речей он рассказывает о своей отрешенности от земной жизни: «Этот мир всего лишь переправа, это не тот мир, в котором мы должны жить. Это всего лишь дорога, всего лишь узкая дорога. То, что называют жизнью в этом мире, – не жизнь, а смерть. Лишь в потустороннем мире возможна настоящая жизнь […]. Никто не может стать человеком, не пройдя сначала по узкой дороге»[159].

Сталкиваясь с суровыми реалиями жизни, Хомейни создает «семейный роман» в соответствии со своим идеалом. Он стойко переносит все трудности, сравнивая свою семью с семьей пророка и уподобляя свою жизнь жизни Али. Пророк Мухаммед испытывал большую привязанность к Али, двоюродному брату, который жил в его доме. Отец Али – Абу Талиб – умирает и оставляет сына сиротой всего в шесть лет. Али поселяется в доме пророка, который воспитывает его и делает из него первого человека, «приобщенного» к новой зарождающейся религии. Поскольку Али герой военных побед ислама, демонстрирующий огромное мужество, многие видят в нем преемника Мухаммеда. Али известен своей борьбой с несправедливостью, которая вызывает восхищение у всех шиитов. Брату пророка с детства приходится очень туго, поскольку он был лишен отцовской любви.

Хомейни узнает в Али себя. Он, как и Али, сирота. Отличаясь безупречной набожностью и бескомпромиссностью по части моральных ценностей и принципов, он живет очень скромно, без роскоши, презирая земные удовольствия. Как и Али, Хомейни убежден в том, что он следует путем, указанным пророком, с наибольшим рвением и наиболее последовательно. Будучи учеником Мухаммеда, Али с детства буквально купался в потоке изречений пророка, а он, Хомейни, в шесть лет уже знал наизусть весь Коран. Желая продемонстрировать свою отрешенность от мирской суеты – как от радостей, так и от горестей, – Рухолла произносит после гибели дочери: «Даже если бы он взял моего сына, моего маленького Ахмада, и если бы он его убил, я не сказал бы ни слова»[160]. Его аскетизм должен стать нормой жизни и для всей семьи. Рухолла неоднократно приводит примеры из жизни Али – образцового верующего: «Он заявил своей дочери, втихаря взявшей из шкатулки ожерелье: “Я тебе гарантирую, что ты будешь первой женщиной, которой отрубят руку”»[161]. Этот пример достаточно убедителен для того, чтобы задать нормы поведения в доме аятоллы.

Дом семейства Хомейни в Куме был поврежден в результате урагана. Каменщик советует Рухолле заменить потертые кирпичи в имеющейся во дворе лестнице, но аятолла отвечает очень коротко: «Отнеси эти потертые кирпичи обратно и положи туда, где они лежали»[162]. Его аскетизм обращает на себя внимание всех, кто к нему приходит. Один из его приверженцев вспоминает, что Хомейни преподал ему настоящий урок бытовой экономии: «Однажды он увидел, что два зернышка граната упали в раковину. Он тогда сказал мне, что не следует понапрасну разбрасываться пищей»[163].

Хомейни перенимает у Али не только его высокие нравственные качества, но и подражает ему в личной жизни. Он, как и Али, всю свою жизнь остается одноженцем, хотя ему как мусульманину разрешается иметь четыре жены. Али женился на Фатиме – единственной дочери Мухаммеда, которая повсюду следовала за ним. «Фатима – часть меня, и тот, кто ее разозлит, разозлит и меня»[164], – говорил Али. Хадижа тоже является частью Хомейни, и даже ее собственные дети не должны никогда ее обижать. «Он был так сильно привязан к супруге, что сажал ее с одной стороны от себя, а своих детей – с другой», – вспоминает его дочь, Садиге Мостафави. Еще одна дочь Рухоллы и Хадижи – Фариде – рассказывает: «Он считался с ней и всегда спрашивал ее мнение относительно семейных проблем. Он установил правило: никогда не начинать есть, пока не начнет есть она. Вся семья должна была ждать ее».

Фатима давала отпор противникам своего мужа. Она – женщина с сильным характером – отказалась разговаривать с первым халифом Абу Бакром после инцидента, связанного с наследством. Халиф приказал захватить земли, которые она унаследовала от Мухаммеда. Считая этот поступок несправедливым, Фатима решила никогда больше не разговаривать с Абу Бакром. Хадижа, как и Фатима, всегда поддерживает своего мужа в его борьбе. В 1936 году шах Реза-хан, следуя примеру Турции, превращенной из мусульманской в светскую страну, решает активизировать усилия по проведению в Иране кардинальных реформ. Он появляется на церемонии вручения дипломов в Тегеране с супругой и дочерью-принцессой. И жена, и дочь – в дамских костюмах и шляпках, привезенных по заказу из Парижа и Лондона. Шах призывает иранских женщин последовать их примеру и снять с себя чадру – «символ несправедливости и стыда»[165]. Через несколько дней выходит закон, запрещающий ходить в чадре в общественных местах. Нововведения внедряются силовыми методами: с любой женщины, которая осмелится нацепить на себя этот символ мракобесия, чадра будет сорвана полицейскими, а сама женщина в случае сопротивления угодит в тюрьму.

Некоторые женщины воспринимают это в штыки. Хадижа выражает свой протест тем, что не выходит из дому в течение почти целого года. Она считает, что уж лучше обходиться без общественной бани, чем ходить по улицам с непокрытой головой. Когда тучи рассеиваются, она, решив наконец выйти из дому, в знак своей неуклонной приверженности традициям надевает не одну, а две чадры. Хомейни по поводу этого нововведения пишет: «У наших женщин не было выбора: либо стать проститутками, либо сидеть дома». Хадижа, конечно, не имела права прослыть в глазах своего мужа и других иранцев «проституткой». Жена аятоллы должна давать всем правильный пример. Ей не следует демонстрировать чужим людям свои волосы, выкрашенные хной так, как нравится мужу. Ее прическа вообще-то вполне может вызвать удивление: под чадрой супруга Хомейни скрывает рыжеватые локоны.

В дом аятоллы теперь приходит множество учеников, с которыми он проводит занятия. Проповеди Рухоллы слушаются очень внимательно, и властям поневоле приходится считаться и с ним, и с другими клириками. Хомейни направляет свой гнев на американских офицеров, прибывших в качестве советников в вооруженные силы Ирана. «Если наша страна оккупирована американцами, скажите об этом. Если это и в самом деле так, арестуйте нас и вышвырните за пределы нашей страны», – провокационным тоном заявляет он. Эта его «просьба» вскоре будет выполнена.

Четвертого ноября 1964 года – через неделю после этого смелого заявления – Рухоллу арестовывают в собственном доме. Хадиже снова приходится столкнуться с сотрудниками САВАК, ее дом окружают солдаты. Однако на этот раз нет никакого насилия и никто не проникает в дом через крышу. Ее муж позволяет себя арестовать на ее глазах без какого-либо сопротивления. Как ни странно, когда ему предлагают взять с собой в изгнание кого-нибудь из членов семьи, он категорически отказывается. Хадижа хочет разделить с супругом его судьбу, но Рухолла запрещает даже пытаться отправиться вслед за ним. Однако просить об этом – значит плохо знать, какой решительной может быть Хадижа. Когда супруга увозят в сторону турецкой границы, она поспешно собирает вещи и покидает Иран вместе с несколькими детьми[166].

Иранский офицер увозит Рухоллу Хомейни в Турцию, в город Бурсу. Там он передает его офицеру турецких спецслужб по имени Али. Придя домой к турку, Хомейни с ужасом видит, что головы жены и дочери этого офицера непокрыты. Рухолла бурно негодует по поводу такой легкомысленности. «Вся жизнь Хомейни была связана с его стремлением создать себе определенный имидж, и я думаю, что […], если бы там не было иранского полковника, он не повел бы себя так грубо по отношению к моей дочери»[167], – вспоминает турецкий офицер. В Турции Рухолле приходится столкнуться с различными неприятностями. Он мучается там от холода. Его сын Ахмад вспоминает, что Рухолла чувствовал себя на чужбине как «рыба, которую вытащили из воды». Хомейни пишет Хадиже, мысли о которой позволяют ему преодолевать трудности.

«Я сейчас страдаю от того, что Вас нет рядом со мной. Вы – свет моих глаз и сила моего сердца. Я постоянно говорю о Вас, и Ваше красивое лицо отражается в зеркале моего сердца. Моя драгоценнейшая, я надеюсь, что Аллах благословит Вас и позаботится о том, чтобы Вы пребывали в безопасности и были счастливы. Моя жизнь течет наихудшим образом. Тем не менее все, что произошло до сего момента, меня устраивает. Я сейчас нахожусь в красивом городе Бурсе. По правде говоря, мне очень не хватает Вашего присутствия рядом. Хотя перед моими глазами открывается удивительная панорама города, а море вызывает радость, я с глубоким сожалением констатирую, моя дорогая любовь, что Вас нет рядом со мной, и это мешает мне наслаждаться и панорамой города, и морем. […] Если Вам захочется написать господину V и госпоже VI, заверьте их в моем к ним уважении и передайте привет […] доктору VIII».

Пребывая в изгнании, Хомейни часто посылает письма двум своим сыновьям, и в каждом он просит их хорошенько заботиться о матери. Через два месяца после прибытия в Бурсу он получает разрешение перебраться в Анкару, где проводит долгие месяцы в разлуке с Хадижой. Она, чтобы ему не было одиноко, присылает в Турцию их сына Мустафу.

Я могу возблагодарить Аллаха за то, что Мустафа прибыл целым и невредимым и что дела у нас обоих идут очень хорошо. Пожалуйста, не переживайте. Пишите каждому из нас отдельно, своей собственной рукой, и рассказывайте нам о себе. Погода здесь очень хорошая. Надеюсь, что у вас все хорошо – настолько хорошо, насколько это угодно Аллаху. Сообщите мне новости о здоровье всех наших домочадцев и передайте им от меня привет [].

«Старая акула лишилась своих зубов»

Эн-Наджаф, ноябрь 1965 года. Рухолла рад, что Хадижа ему не подчинилась. После почти года, проведенного в ссылке в Турции в разлуке с супругой, ему разрешают переехать в гораздо менее чуждый для него город, а именно в самый священный для шиитов город Эн-Наджаф, где его ждут могила Али и упрямая Хадижа, которой удалось самостоятельно пробраться в Ирак.

Здесь они пытаются снова наладить семейную жизнь, для начала сняв небольшой домик из двух комнат, который им по карману. Хадиже впервые приходится обходиться без помощи прислуги. Кухня очень маленькая. Именно на крохотной кухне и будет теперь в основном проходить жизнь Хадижи, ставшей обычной домашней хозяйкой. В городе она никого не знает, здесь она всего лишь жена одного из бесчисленных мулл. Атмосфера в городе, как в каком-нибудь святилище. Или нет, хуже – как на каком-нибудь кладбище. Шииты платят огромные деньги за возможность похоронить своих усопших родственников поближе к праху Али. Тот, кого хоронят в этом месте, наверняка попадет в рай, и ему даже не придется представать перед судом Аллаха.

Эн-Наджаф как город производит удручающее впечатление: культ смерти довлеет над жизнью. Хадижа пишет множество писем своему сыну Ахмаду, который пока остается в Иране. «Она очень болезненно воспринимала эту разлуку, поскольку была сильно привязана к своим детям», – вспоминает один из близких знакомых семьи Хомейни[168]. Как только Хадиже предоставляется возможность, она на время удирает из этого города-кладбища и едет в Багдад. У Рухоллы же очень строгий распорядок дня, и он не может позволить себе даже таких развлечений. Он встает примерно в пять часов утра, чтобы помолиться на рассвете, а затем снова ложится, чтобы еще немного поспать. Хадижа ставит завтрак супруга, состоящий из хлеба и небольшого количества меда, возле его простенькой циновки, которая положена прямо на пол. В одиннадцать часов она приносит ему фруктовый сок, в полдень – немного риса с чечевицей или простоквашу, иногда сыр. После этого он ложится спать, просыпаясь во второй половине дня, чтобы помолиться. Он ежедневно совершает две двадцатиминутные прогулки – одну утром и одну с наступлением темноты. В течение дня он преподает небольшой группе учащихся, принимает посетителей, пишет письма. Спать он ложится всегда в одно и то же время. Все в его жизни происходит согласно распорядку, который он никогда не меняет[169].

В 63 года Рухолла выглядит еще более суровым и мрачным, чем раньше. Он страдает от сердечной недостаточности, у него проблемы с почками, его регулярно мучают головные боли. В Тегеране все думают, что его жизнь подходит к концу и что он скоро умрет. Агенты САВАК, навещающие изгнанника, обосновавшегося в Эн-Наджафе, сообщают шаху, что «старая акула лишилась своих зубов». Хомейни и в самом деле только тем и занимается, что ругает «аморальность этого развращенного мира». У него мало приверженцев, и к нему мало кто приезжает. Даже в этом городе, который он выбрал в качестве места изгнания, его прибытие не вызвало у населения абсолютно никакого энтузиазма. Полагая, что о нем здесь наслышаны, он целую неделю ждал в своем новом доме, что самые уважаемые аятоллы города придут его приветствовать. В конце концов ему пришлось, подавив самолюбие, первому сделать шаг навстречу. Это стало еще одним унижением для человека, едва не впадающего в депрессию.

Рухолла и Хадижа живут практически в изоляции. Если местные религиозные лидеры не захаживают в его дом, то так же поступает и остальное население. «Когда он в первый раз пришел на могилу Али, его охватило разочарование от того, что никто – или почти никто – не обратил на него внимания. Люди не подходили его приветствовать и не собирались толпой вокруг него»[170], – вспоминает Абольхасан Банисадр, будущий президент Ирана. Ситуация внутри семьи отражает эту тяжкую утрату престижа и отсутствие финансовых поступлений. У них нет слуг. В роли личного секретаря Рухоллы приходится выступать его сыну Мустафе. Ахмад, приехавший к родителям и брату в Эн-Наджаф, пытается было поступить на химический факультет университета, но отец – к превеликому горю Хадижи – запрещает это и заставляет его переписывать от руки листовки, текст которых сочиняет сам Рухолла, и затем раздавать их жителям города.

Младший сын Рухоллы и Хадижи всегда отличался от своего брата. Если Мустафа унаследовал от своего отца вспыльчивый и несгибаемый характер, то Ахмад относится к маленьким человеческим слабостям более терпимо. В ответ на отказ отца признавать эмансипацию женщин он полностью отвергает религиозную культуру, а вместе с ней и арабский язык, лишь азы которого он успевает освоить. Он посвящает себя изучению персидской литературы, а также французского и английского языков. Тем не менее он понимает, что по вине отца ему пришлось пожертвовать своими личными амбициями. Ахмаду остается утешаться тем, что отца удалось заставить прочесть несколько европейских романов, в том числе и произведение Достоевского «Братья Карамазовы». Не намек ли со стороны Ахмада? Роман описывает аморального и грубого человека, которого убивает один из его сыновей, ведущий разгульную жизнь и отвергающий веру…

Членов семьи Хомейни не косит поголовно депрессия только благодаря Хадиже, чей непоколебимый моральный дух не позволяет сломить душевное равновесие ее удрученных ближайших родственников. Она занимается не только приготовлением пищи, но и выполняет вообще всю домашнюю работу. Ей помогает только муж – он, в частности, возложил на себя мытье посуды. Рухолле теперь также приходится самому заправлять свою постель и самому готовить себе чай, который он пьет на протяжении дня. Единственный предмет роскоши, который попал в дом Хомейни, – это флакон лосьона после бритья «Пако Рабан», купленный Ахмадом непонятно зачем: все мужчины в семье носят бороды. Придя, тем не менее, в восторг от экзотического и абсолютно безобидного запаха, Рухолла и его сыновья брызгают себе на бороды. При этом Рухолла устанавливает жесткие правила использования лосьона. «Он часто подчеркивал, что никакие благовония не должны использоваться вне дома, – вспоминает одна из внучек. – Мне помнится, что как-то раз имам подарил другой своей внучке пузырек духов, а мне – что-то другое. «Вы ведь еще не замужем, и поэтому у вас нет необходимости использовать духи!» – сказал он мне»[171].

Только Хадиже разрешено приезжать в Иран. Она пользуется этими поездками для того, чтобы встретиться со своими детьми и рассказать им о том, как живет Рухолла, а также – и даже в большей степени – для того, чтобы побывать на религиозных занятиях в Куме. Ее муж очень серьезно относится к ней как к своему «эмиссару»: благодаря посещениям Кума Хадижа держит его в курсе ситуации в этом невралгическом центре новых религиозных идей. После каждой поездки в Иран Хадижа возвращается в Эн-Наджаф с огромным грузом новой информации, которую Рухолла ждет с большим нетерпением.

Но несмотря на то что Хадижа ездит в Иран по очень важным, можно сказать, политическим делам, каждое расставание воспринимается и ею, и Рухоллой болезненно. В 1972 году она катается туда почти ежемесячно, оставляя Рухоллу тосковать и переживать в Эн-Наджафе. В августе 1972 года он ей пишет:

Весьма уважаемой матери Мустафы.

Надеюсь, что у Вас все в порядке. Лично у меня, слава Аллаху, все хорошо. Не переживайте за меня, потому что все, что происходит по воле Аллаха, – это все абсолютно правильно []. У Мустафы тоже все хорошо, переживать не о чем. Я только немножко обеспокоен из-за того, что не получаю от Вас известий[172].

В сентябре, наконец-таки получив письмо от Хадижи, которая только что стала бабушкой, он шутит по поводу того, что внешность у новорожденного внука весьма своеобразная. «Ахмад сказал, что его ребенок «и в самом деле уродливый». Вы же сказали, что он похож на Ахмада, так что тут нет ничего удивительного. Однако в своем втором письме он написал, что «глаза у ребенка, как у его матери», и это забавно. Напишите мне, как Вы поживаете».

В Иране у Хадижи много дел, касающихся ее детей. Ее дочь Фариде страдает от депрессии, и Хадижа делает все, что можно, для того, чтобы вывести ее из кататонического состояния. Несколькими неделями позднее Рухолла присылает письмо, тон которого довольно мрачен.

Самой уважаемой и самой великой из женщин.

Во-первых, все то, что Вы написали мне о нашей дочери Фариде, которую Вы привезли в Мешхед[173], чтобы вывести из депрессии, вызвало у меня большое беспокойство. Кроме того, тот факт, что Вы отправили мне письмо из Тегерана, а сама она не написала мне даже и одного словечка, вызвал у меня обиду и встревожил меня. Похоже, что ее дочь Фереште не была вместе с Вами во время этой поездки, и я не понимаю почему. Сообщите мне, нет ли у нее каких-либо проблем со здоровьем или же возникли проблемы взаимоотношений внутри семьи. Я по этому поводу очень сильно переживаю. [] В-третьих, не пишите мне больше того, чего Вы сами точно не знаете, потому что меня это раздражает. В-четвертых, я надеюсь, что Ваша поездка в Мешхед была для Вас приятной. [] Расскажите мне о своих делах подробнее, чем обо всем остальном, потому что Ваши рассказы о самой себе для меня очень приятны.

В течение нескольких месяцев он получает сведения о событиях в Иране и о политической ситуации в стране только через свою жену, причем в ее интерпретации. В этом же 1972-м году, после семи лет материальных затруднений, Рухолле и Хадиже становится немного легче благодаря тому, что аятолла снова начинает получать финансовую помощь от своих приверженцев. Хомейни снимает соседний дом, у него появляются помещения, в которых он может проводить занятия со своими учениками. Он выплачивает ученикам стипендии. Снаружи вид дома оставляет впечатление зажиточности, однако его внутреннее убранство и на этот раз соответствует традициям Хомейни: в зале для приема посетителей – дешевенький персидский ковер, символ бедности, мебель как таковая отсутствует, на потолке – самый простой вентилятор. В общем, ничего из ряда вон выходящего. Обстановка рабочего кабинета Рухоллы на втором этаже тоже довольно незатейливая: низенький столик, ковер, несколько книг.

Мустафа переехал вместе с женой и тремя детьми в более солидный дом, находящийся неподалеку, на той же улице. Рухолла чувствует себя одиноким, тем более что Хадижа в ходе своих бесконечных переездов уже не так усердствует в написании писем, как раньше. «Я получил Ваше письмо, прождав его долгое время. Мне кажется, что Вы покинули Эн-Наджаф для того, чтобы полностью меня забыть, не думая о том, что если я не буду получать известий, то это может меня встревожить. Но это не важно, и я надеюсь, что у Вас все хорошо», – пишет он ей в июле 1974 года.

Похоже, в жизни аятоллы скоро произойдут изменения к лучшему – произойдут после нескольких лет бедности, изгнания и разочарований. Однако 21 октября 1977 года сердце Хадижи снова обливается кровью: Мустафа умирает у себя дома в возрасте 45 лет. Внезапность этой смерти шокирует всех родственников. Сердечный приступ, ставший для Мустафы смертельным, возможно, являлся следствием склонности старшего сына Хомейни к обжорству и, как результат, его чрезмерной дородности. Хадижа чувствует себя подавленной. Рухолла, в своих письмах супруге сетующий по поводу разлуки с ней и постоянно заявляющий о своей любви, не может позволить себе отнестись к смерти сына столь же эмоционально. «Бог его нам дал, Бог его у нас забрал», – мрачно твердит он. Эти слова Хадижа слышит во второй раз, и они, возможно, больше не имеют для нее прежней силы.

Рухолла, верный своему стоицизму, отправляется в мечеть, чтобы присутствовать на церемонии похорон. «Когда мы пришли в мечеть, толпа стонущих и плачущих людей расступилась перед ним. Однако люди начали с удивлением перешептываться: “Что происходит? Имам даже не плачет?”»[174]. Представляя, насколько сильные страдания испытывает в душе Хомейни, священник, руководящий молитвой, пытается облегчить их и поэтому очень громко выкрикивает имя Мустафы, чтобы заставить Рухоллу заплакать. Однако имам остается абсолютно невозмутимым. «Когда он читал строки из Корана, он посмотрел на меня, и я испугался, – признается впоследствии Хомейни, – потому что если бы я заплакал, это стало бы проявлением тоски по моему сыну, но это отнюдь не было бы угодно Аллаху».

По Тегерану ходят слухи, что Мустафу убили сотрудники САВАК, и это вызывает симпатии к его отцу со стороны многих людей. Сочувствие находит свое отражение в спонтанных манифестациях, которые проходят по всему Ирану. Хомейни получает по спецпочте репортажи, фотографии, аудиозаписи, молитвы и видеозаписи, на которых толпы людей, воспользовавшись данным поводом, собираются на улицах и бросают вызов правоохранительным органам. Рухолла понимает, что он вновь представляет угрозу для власти шаха и большинство оппозиционеров теперь воспринимают его как лидера всех разобщенных движений, выступающих против «Царя царей». У старой акулы снова появились зубы.


Саддам – сосед, который желает добра

Тегеран, сентябрь 1978 года.

Самолет «Боинг» авиакомпании «Иракские авиалинии», садясь на взлетно-посадочную полосу международного аэропорта иранской столицы, поднимает облачко пыли. Появление авиалайнера провоцирует множество вопросов. Его единственному пассажиру поручено выполнить миссию, которая определит судьбу всего региона. Барзан Тикрити, брат Саддама Хусейна и глава иракской службы безопасности, – первый иракский чиновник, посещающий эту страну за прошедшие несколько десятков лет. Саддам, который вот-вот станет абсолютным хозяином Ирака, желает решить очень важную проблему Ирака и Ирана, а именно избавить страны от «фанатика» Хомейни, угрожающего как трону шаха, так и молодой иракской республике.

Барзана немедленно берут под опеку агенты шаха: они везут его через ночной Тегеран в шахский дворец «Ниараван». Дворец этот уже не тот, каким бывал раньше во время официальных приемов. Это скорее осажденная крепость, поскольку здание погружено в темноту: сторонники Хомейни перерезали по его требованию провода по всей столице, чем вызвали немалый гнев шаха. Однако особой помпезности для того, чтобы передать послание Саддама, вовсе и не требуется: «Пусть Его Величество стоит на своем, а уж иракские власти сделают все, что в их силах, для того, чтобы ему помочь». Барзан дает шаху понять, что единственно возможным решением проблемы является физическое устранение аятоллы и что для этого нужно всего лишь его, шаха, согласие. «Мы ответили отказом, полагая, что иначе его начнут считать мучеником»[175], – вспоминает Фарах Диба, супруга шаха. Саддам прекрасно понимает, что Хомейни вполне может стать в будущем хозяином Ирана, и его очень пугают политические проекты аятоллы: «Сукин сын! У Хомейни есть план, он хочет объединить шиитов Ирана, Сирии и Ливана и тем самым взять меня в кольцо! Он хочет взорвать мир суннитов! Неизвестно, к чему это может привести. Я не знаю, куда мы катимся», – говорит Саддам в ту пору одному из своих архитекторов – Фавзи Чалхубу[176].

Когда руководитель иранских спецслужб приносит Хомейни письменный отчет об операции, осуществляемой против него Саддамом, тот реагирует совершенно неожиданным образом: он просто берет листок, на котором написан отчет, переворачивает его и пишет на обратной стороне листка стихотворение. Десять четверостиший весьма мистического содержания – вот и весь ответ Хомейни человеку, спрашивающему у него, какие ответные меры следует принять против Саддама[177].

А вот Саддам Хусейн отнюдь не отличается выдержкой. Он знает, что аятолла, пребывая в Эн-Наджафе, является подстрекателем различных шаек, которые, действуя скрытно, сеют хаос по всему Ирану. Уже более года антишахская оппозиция сплачивается вокруг Хомейни после манифестаций, спровоцированных известием о смерти его сына Мустафы. Эта смерть не только приносит горе матери умершего, но и предоставляет хороший шанс семидесятишестилетнему политику, который видит, что узкая дорога перед ним наконец начала расширяться. Толпа сделала из Мустафы мученика, а из Хомейни – лидера «партизанской войны», которая началась в иранских городах.

Месяцем раньше, 19 августа, в фешенебельном кинотеатре «Рекс» богатого нефтяного города Абадан демонстрируют документальный фильм, посвященный шаху, а затем – художественный фильм, снятый популярным в те времена иранским кинорежиссером. Зрители – а их тысяча человек – посреди сеанса замечают, что в здании начался пожар, распространяющийся с молниеносной скоростью. Буквально через несколько секунд весь зал охвачен пламенем. Все бросаются к выходу, однако, к своему ужасу, обнаруживают, что все заперто. Вышибить двери не удается. Пожарные, которых поставили в известность о бедствии с некоторым опозданием, через пятнадцать минут приезжают на место, но ничего не могут сделать: в водопроводах Абадана нет воды, поскольку все рабочие системы водопроводов объявили по указанию Хомейни забастовку. Наконец пожарные пробиваются в пылающее здание, но спасти удается только половину зрителей: в пожаре гибнут 477 человек. Через несколько часов после несчастья Хомейни публикует коммюнике: «В этом бесчеловечном и противоречащем законам ислама акте, конечно, нельзя обвинять противников шаха. А уже появились кое-какие признаки того, что в этом злодеянии могут обвинить исламское движение». Существующие в Иране и противоборствующие друг с другом революционные движения всячески пытаются снять с себя подозрения и свалить вину на своих соперников. Подозрение падает прежде всего на Хомейни. Тот защищается и оправдывается так яростно, что даже начинает обвинять в этом поджоге официальные власти. Коммунистическая партия Ирана использует данное обвинение для того, чтобы присоединиться к Хомейни, намереваясь воспользоваться в своих целях назревающей в стране нестабильностью.

Однако уже в самом начале расследования выяснится, кто на самом деле виноват в трагедии. По заявлениям следователей, поджог кинотеатра был задуман в маленьком тихом домике, в котором живут в Эн-Наджафе Рухолла и Хадижа. Джавад Бишетаб, иранец, живущий в изгнании во Франции, рассказывает, как все происходило: по его словам, аятолла Джами из Абадана должен был доставить три бидона с керосином, которые затем надлежало поджечь троим его подручным, слившимся с толпой. Аятолле также помогал еще один человек: он должен был запереть двери снаружи, обрекая на гибель в огне не только обычных кинозрителей, но и своих сообщников[178].

Мохсен Резайи, возглавлявший Корпус стражей исламской революции, объясняет, почему именно кинотеатр «Рекс» стал объектом нападения: «Движение исламского толка принципиально несовместимо с местами разврата – такими как кабаре, танцплощадки, кинотеатры, банки, магазины, в которых продают продукцию порнографического характера, – и вообще со всеми проявлениями загнивающей западной цивилизации. Именно по этой причине во многих кинотеатрах были совершены поджоги»[179]. Цель данного поджога, чем-то напоминающего поджог Рейхстага, была достигнута: был посеян хаос, а вину за преступление возложили на шаха.

Нападения на символы загнивающей западной цивилизации принимают совершенно неожиданные формы: в Тегеране небольшие группы боевиков на мотоциклах, «мотоциклистов Аллаха», которые, чтобы узнавать друг друга, носят зеленые нарукавные повязки, совершают тщательно подготовленные, разрушительные и непредсказуемые налеты на банки и государственные учреждения. Однако тактика, которую пытается использовать Хомейни, не всегда столь примитивна и отчаянна. Аятолла рассчитывает привлечь все население к своей борьбе в той или иной форме.

Его замысел прост: чтобы не угодить в лапы органов охраны правопорядка, его боевики не должны вступать с полицией в прямое противостояние. Более разумно – выставлять перед собой «заслон» из женщин, детей и стариков, чтобы полицейские поневоле сталкивались с трудным выбором: или стрелять в беззащитных людей, или вообще не предпринимать никаких действий. Настоящие боевики в этом случае будут действовать под «прикрытием», в результате чего эффективность действий повысится. «Смерть ребенка приобретает особое значение. Она разоблачает истинную сущность этого сионистского режима», – заявляет Хомейни. Он призывает женщин выйти из домов и внести свою лепту в освобождение страны. Однако когда они с чрезмерным рвением устраивают демонстрации в защиту своей свободы и своих прав, боевики Хомейни без колебаний набрасываются на них и обезображивают их лица при помощи лезвий и кислоты[180].

Предложение Саддама поступает к шаху слишком поздно: он понимает, что общественное мнение отныне на стороне Хомейни, а потому не может дать согласие на его физическое устранение. В ходе переговоров в конце концов достигается компромисс: иракское правительство изгонит ставшую опасной «акулу» за пределы страны.

За несколько месяцев Хомейни стал главным врагом существующего в Иране режима. Верная Рухолле Хадижа, однако, знает его только как заботливого мужа, который сам встает ночью, чтобы потушить свет в гостиной, который забыли выключить, вместо того чтобы заставить жену. Она с беззаветной преданностью заботится о нем уже пятьдесят лет, а теперь ей приходится стать для него медсестрой: состояние здоровья Хомейни за время его пребывания в Ираке ухудшилось, и она боится, что его постепенно слабеющее сердце не выдержит такого напряженного ритма жизни. Она мало что знает о политических авантюрах аятоллы, а ведь именно политика их и разлучит.


Парижские каникулы

Прошло несколько недель с момента, как Рухолла улетел в Париж вместе со своим телохранителем и сыном Ахмадом. Хадижа остается одна в Эн-Наджафе, к которому она питает отвращение. К тому же отсюда она защитить своего мужа не может. Никогда расстояние между ними не было таким огромным. Их разлука усугубляется еще и тем, что Рухолла категорически отказывается пользоваться телефоном. Они попрощались друг с другом 12 октября 1978 года. Несколькими часами позже он приземлился во французской столице, а затем проехал весь путь от аэропорта до Кашана с опущенными глазами, чтобы не осквернить себя лицезрением окружающей его развращенности. Кашан, ничем не примечательный маленький городок, был выбран комитетом по встрече Хомейни, возглавляемым Абольхасаном Банисадром – иранским интеллектуалом, учащимся в Сорбонне. «К приезду Хомейни один из друзей освободил свою квартиру в Кашане. Однако через четыре дня после того, как Хомейни в ней обосновался, его сын Ахмад пришел ко мне и сказал, что аятолла хочет переехать в какой-нибудь особняк, так как желает, чтобы к нему приехала его жена»[181].

В этом новом командном пункте Рухолле Хомейни не хватает Хадижи. Чтобы она – жена руководителя – могла приехать, срочно подыскивается резиденция, в которой было бы не стыдно ее поселить. Банисадр вскоре находит особняк в городке Нофль-ле-Шато: его уступает смешанная франко-иранская семья. Однако приготовления к переезду неожиданно омрачаются неразрешимой проблемой: Рухолла с ужасом обнаруживает, что туалеты в особняке сделаны как в европейских странах, а не как в Турции. Он категорически отказывается пользоваться такими туалетами. Их приходится переделывать, причем срочно – чтобы успеть к приезду Хадижи. Кое-какие изменения вносятся и в общую компоновку особняка: его часть, предназначенная для женщин, будет полностью изолирована от остальных помещений.

Хадижа приезжает в октябре 1978 года в квартиру в Кашане, а затем едет к мужу в его новую штаб-квартиру в городке Нофль-ле-Шато. Один из тех, кому довелось в этой квартире побывать, кратко описывает ее внутреннее убранство следующим образом: «В главной комнате имелись деревенская печь и швейцарские стенные часы с кукушкой, которые давным-давно не работали. Обои в бледный цветок и темно-красные шторы, освещенные тусклой лампочкой, – вот и все, что было в этом незатейливом интерьере»[182].

Семейная жизнь Рухоллы и Хадижи мало-помалу возвращается в свое привычное русло. Они живут, огороженные от той шумихи, которую вызвал их приезд сюда: ставни на окнах их особняка всегда закрыты. Хадижа выступает в роли самой настоящей домохозяйки, терпеливо готовя чай для десятков приверженцев ее мужа, которые постоянно толкутся в этом доме и называют ее теперь «Кодси», что является сокращением от «Кодс-е Иран» и означает «мать Ирана». Поскольку Рухолла категорически отказывается есть какую-либо французскую пищу, она готовит ему и его «воинству» национальное блюдо, которое представляет собой пюре из турецкого гороха и картофеля, помещенное в душистый бульон. Хадижа постоянно крутится у двух предметов современной бытовой техники – газовой плиты и стиральной машины.

Однако Рухолла не хочет, чтобы только на плечи супруги падала тяжесть обслуживания этого «революционного гнезда», в котором замышляют свергнуть иранского шаха. Как-то она замечает, что ее педантичный муж уж слишком долго находится в недавно отремонтированном и переоборудованном на турецкий лад туалете. Четверть часа спустя она видит, как он выходит с засученными рукавами и с ведром в руке. Когда она устремляется к нему навстречу, чтобы помочь ему опорожнить и вымыть это ведро, он заявляет: «Люди, которые приходят сюда и пользуются здесь туалетом, – мои гости, и это мой долг – помогать тебе поддерживать везде чистоту»[183].

Вообще-то Хадиже и в самом деле приходится прилагать немало усилий, чтобы поддерживать порядок в особняке. Здесь развернута весьма бурная деятельность. Дом не пустеет даже ночью. Сейчас, в октябре, когда еще тепло, телохранители и боевики аятоллы спят вповалку прямо на полу в гостиной. Командный пункт в городке Нофль-ле-Шато, по изначальному замыслу, должен был вмещать не более двенадцати человек. Однако вскоре – после прибытия из Тегерана пятидесяти телохранителей – маленький особнячок переполняется. Помещения используются по максимуму, и в одном из них – примыкающем к кабинету аятоллы – даже размещается импровизированная школа для племянников и внуков Рухоллы и Хадижи. Однако после того как по заказу аятоллы местная телефонная компания устанавливает в особняке шесть телефонов и два телекса, проводить занятия и предаваться размышлениям под беспрестанные телефонные звонки становится трудно. Поэтому Рухолла использует в качестве импровизированной мечети находящийся напротив его особняка сине-белый полосатый шатер цирка шапито, в котором уже давно не проводят представления.

Подношения приверженцев аятоллы и иранской диаспоры вскоре позволяют Хадиже перебраться в более спокойное место: чета Хомейни снимает находящийся рядышком с особняком коттедж, чтобы им и их детям можно было обрести немного покоя. Рухолла как никогда раньше рассчитывает на то, что его суровость и педантичность не позволят ему поддаться влиянию того хаоса, который он сам и посеял: движение сопротивления власти шаха приобретает в Иране огромные масштабы и становится неконтролируемым. Пунктуальность аятоллы, доведенная до крайности, является объектом шуточек сотрудников французских спецслужб, которым поручено обеспечивать безопасность имама. Если у них появляются сомнения насчет того, правильно ли идут часы, они могут проверить это, следя за аятоллой, который выходит из дому и вообще совершает те или иные ежедневные процедуры строго в определенное время – минута в минуту.

Данный период бурной деятельности в чуждой аятолле зарубежной столице все-таки внесет кое-какие изменения в уклад жизни весьма консервативной четы Хомейни. Определенное любопытство, которое вызвал у Рухоллы и Хадижи окружающий их незнакомый мир, подтолкнет иранцев к кое-каким – не очень-то характерным для них – вольностям.

Однажды вечером Рухолле приходит в голову удрать от окружающих его многочисленных охранников и журналистов и прогуляться в одиночку по городку Нофль-ле-Шато, названия которого он еще ни разу не произносил. Этот человек, проехавший с опущенными глазами все расстояние от аэропорта до своей квартиры, чтобы не поддаться «соблазнам Запада», выскальзывает из особняка и отправляется на прогулку по ночному городку, воспользовавшись тем, что телохранители и дежурящие перед особняком французские полицейские на что-то отвлеклись. Телохранители и полицейские, в конце концов заметив, что Хомейни куда-то запропал, поспешно прерывают развлекательную прогулку аятоллы.

Для жителей городишка это была отнюдь не единственная возможность наблюдать молчаливого имама. Началась зима, и приближается Рождество. Рухолла в качестве извинения за то, что он и его приверженцы своим появлением в городке нарушили его тихую и размеренную жизнь, решает преподнести местным детям рождественские подарки. Возле нарядной ели дети видят щедрого старика с большой белой бородой, однако это никакой не Пер Ноэль (французский аналог Санта-Клауса), пусть даже окружающие его переводчики и утверждают обратное.

Хадижа утоляет терзающее ее любопытство, совершая поездки в столицу и посещая там красиво оформленные и заваленные товарами магазины. Она расхаживает по Парижу в сопровождении давних приверженцев Хомейни, и среди свиты Судабе Содейфи, которая теперь учится во Франции. Именно она и ее муж – Ахмад Газанфарпур – предоставили Хомейни, когда тот приехал во Францию, свою квартиру в Кашане. Во время пребывания четы Хомейни во Франции эта молодая женщина становится довольно близкой знакомой Хадижи и сопровождает ее в прогулках по парижским магазинам, когда бы та ни пожелала.

Здесь, во Франции, супруга Хомейни в полной мере приобретает статус аристократической дамы, которой оказывается всяческое уважение. Она верховодит в обществе женщин, составляющих штат ее собственной «штаб-квартиры» как первой леди будущей исламской республики, – в обществе жен будущих депутатов, министров и руководителей Корпуса стражей исламской революции.

В Париже у нее появляется возможность обрести то, чего ей очень не хватало в захолустном Эн-Наджафе: она может потешить свой вкус и завоевать репутацию элегантной и изысканной женщины. «Она и в самом деле понимала толк в элегантности»[184], – вспоминает Фируза Банисадр, дочь будущего президента Ирана. «Это была весьма далекая от политических реалий и очень поверхностная женщина», – высказывается в адрес Хадижи Огра Банисадр, мать Фирузы. Она вспоминает о том, как как-то раз ходила вместе с Хадижой по парижским магазинам. «Она пришла ко мне и предложила пойти прогуляться. Она хотела пройтись по магазинам, чтобы купить какую-то обувь. Шофер отвез нас в квартал Алезия, и мы прошлись пешком до площади Данфер-Рошро. Поскольку она останавливалась у очень многих витрин, мужчина, который нас сопровождал, потерял терпение и, бросив нас, ушел. Он сказал, что будет нас ждать в 18 часов в кафе, чтобы отвезти домой. Но в оговоренное время его там не оказалось. Она очень разозлилась. Я предложила ей присесть в теплом уголке и чего-нибудь поесть или выпить, но она тут же отказалась, заявляя, что пить что-то в иностранном кафе – это значит запятнать себя грязью. Однако я слышала еще раньше от другой своей подруги, что она, Хадижа, как-то раз согласилась поесть пирожных в “Галери Лафайет”»[185].

Рухолла же по-прежнему не хочет и смотреть на окружающие его предметы, являющиеся, по его мнению, символами развращенности и легкомысленной жизни. Он, в частности, категорически отказывается приближаться к современной «Вавилонской башне», построенной Гюставом Эйфелем. «Как-то раз, когда ему пришлось согласиться на операцию, он попросил, чтобы автомобиль, на котором его везли домой, сделал большой крюк, потому что он опасался, что его могут сфотографировать где-нибудь неподалеку от Эйфелевой башни»[186], – вспоминает один иранский интеллектуал. «Это полностью испортило бы мой имидж», – сказал Хомейни своему шоферу.

Этот свой имидж ему удается мало-помалу улучшать вопреки подозрениям, что именно по его указанию был устроен поджог кинотеатра «Рекс», в результате которого погибло много людей. Президенты Джимми Картер и Валери Жискар д’Эстен постепенно начинают с ним считаться, полагая, что только он может навести порядок в Иране, но требуют от него кое-каких гарантий: американцы – в том, что обеспечит политические свободы; французы – в том, что он не станет притеснять религиозные меньшинства. Франсуа Шерон – один из трех адвокатов, на которых возложена задача позаботиться о законности всех действий, совершаемых во Франции приверженцами Хомейни, – слышит от личного переводчика аятоллы неожиданное признание[187]. После встречи на высоком уровне в городке Нофль-ле-Шато он сообщает ему, что должен поехать в Париж и купить там кое-что для аятоллы, причем это «кое-что» не что иное, как одеколон.

– Ему нравится одеколон «О соваж» компании «Кристиан Диор», – добавляет переводчик.

Адвокат от изумления начинает громко смеяться.

– Хомейни? «Кристиан Диор»? – переспрашивает он, не в силах скрыть удивление.

– Ну конечно, а почему бы и нет? Нет такого закона, который запрещал бы хорошо пахнуть. Вы знакомы с супругой Хомейни? Бóльшую часть времени она проводит в Париже, причем покупает одежду в магазинах компании «Кристиан Диор», – отвечает, оправдывая своего шефа, преданный переводчик.

– Я не знал, что в ее бюджете предусмотрена такая статья расходов. Она, наверное, под своей длинной черной чадрой выглядит очень элегантно, – ухмыляется Шерон.

– Именно так, – с самым серьезным видом кивает переводчик[188].

Шестнадцатого января 1979 года, после того как Рухолла закончил свою утреннюю молитву, один из его боевиков сообщает ему новость, которую он ждал в течение всех своих пятнадцати лет пребывания в изгнании: «Наши братья говорят, что шах покинул страну, и об этом сообщило тегеранское радио». Хомейни, сидя со скрещенными ногами с невозмутимым видом, несколько секунд молчит, а затем спрашивает: «Какие еще новости?» Поскольку его взволнованному собеседнику добавить нечего, разговор закончен. Обитатели особнячка в городке Нофль-ле-Шато в скором времени смогут вернуться в Иран.

Супруга правителя

Первое февраля 1979 года, Тегеран.

Сторонники Хомейни заполонили столичный аэропорт. Все население готовится к возвращению в Иран святого человека. Налево и направо раздаются кассеты с ранее запрещенной песней «Хомейни эй Имам» (что означает «Хомейни – наш имам»), которую теперь слушают в иранских домах с утра до вечера. Женщины, видящие в нем защитника их чести и впервые в жизни собирающиеся толпами на улицах, с нетерпением ждут возвращения супруги Хомейни, надеясь, что она их примет и выслушает.

Рухолла прибывает в Иран на борту самолета авиакомпании «Эр Франс», в котором вместе с ним прилетает и добрая сотня журналистов – ну… чтобы этот самолет не вздумали сбить последние верные шаху воинские подразделения. Рухолла в очередной раз требует от Хадижи, чтобы она не возвращалась в Иран ни с ним, ни сразу же вслед за ним: он не хочет подвергать ее какой-либо опасности. Поэтому иранкам приходится ждать еще несколько дней, прежде чем появляется возможность воочию увидеть лицо новой героини.

Прибыв в Иран, Хадижа чувствует, что ее жизненная ситуация кардинально изменилась. Задача ее мужа и ее самой уже не в том, чтобы руководить мятежами издалека, а в том, чтобы создать в Иране первую в мире исламскую республику. Вместо ничем не примечательного и надежно охраняемого пригородного особнячка чете Хомейни теперь – по их собственному выбору – предстоит жить в весьма странном «дворце», из которого они и будут осуществлять революцию, отбрасывающую иранское общество в его историческом развитии назад. «Дворец» этот – школа для девочек, расположенная в южной части Тегерана, в нескольких сотнях метров от парламента (меджлиса). Способное вместить в себя три сотни учащихся вместе с их преподавателями, это здание дает Хомейни возможность разместить в нем, кроме своей семьи, весьма многочисленных соратников и – пребывающие пока еще в зачаточном состоянии – органы «идеальной республики», которую он собирается создать.

К супруге нового руководителя страны через несколько часов после ее приезда приставляют более восьми сотен боевиков «Хезболлы» – так называемой партии Аллаха, созданной в Ливане и ставшей милицией радикальных мусульманских священнослужителей. Весь квартал вокруг дворца оцеплен и тщательно охраняется. Хомейни настоял на том, чтобы все его ближайшие родственники жили либо вместе с ним во дворце, либо хотя бы на той же улице, и поэтому дети и четырнадцать внуков Рухоллы и Хадижи обосновываются рядышком со своей любящей матерью и бабушкой. «Она предпочла бы поселиться в доме поизысканнее, к которому привыкла. Однако она примирилась с тем, что ей придется жить в грубоватом жилище, поскольку этого от нее требовала сложившаяся ситуация», – вспоминает одна из близких знакомых четы Хомейни[189].

Ее мужу и ей самой постоянно угрожает опасность, покушения на них совершаются едва ли не ежедневно. Рухолла, пользуясь тем, что в здании полно помещений, никогда не спит две ночи подряд в одной и той же комнате. Вскоре по его распоряжению дворец соединяют подземными ходами с соседними зданиями, и у него появляется больше возможностей для безопасного отдыха. Бывшая школа для девочек очень быстро превращается в место паломничества тысяч людей, ежедневно собирающихся толпами за ее металлической оградой.

Хадижа не горит желанием постоянно находиться в центре этой шумной возни. Она размещает свою «гостиную» в особняке, расположенном в тихом и фешенебельном квартале в северной части Тегерана. Там она принимает жен высокопоставленных чиновников формирующихся органов власти, а также встречается с различными группами иранских женщин, которым взбрело в голову, что они обязательно должны увидеть супругу святого человека. Одна из тех, кому посчастливилось встретиться с Хадижой, вспоминает о том, как это происходило: «Моя бабушка привела нас к ней, чтобы мы выразили ей свое уважение. Когда пришла наша очередь ее приветствовать, она уже села на пол. Мы опустились на колени, чтобы поцеловать ее в щеки и пожелать ей, чтобы у нее после ее возвращения в Иран все было хорошо. Моя бабушка слегка подтолкнула меня к ней, в результате чего я упала прямо на колени госпожи Хомейни. После этого бабушка посмотрела на меня и сказала, что я только что получила подобным образом благословение»[190].

Однако засвидетельствовать почтение новой первой леди приходят не только женщины – у ее двери толкутся и чиновники нового режима, в том числе и сам Али Хаменеи, будущий высший руководитель Ирана. Этот политик так часто захаживает к чете Хомейни, что Хадижа начинает называть его «другом». Это весьма символично для женщины, чурающейся мужчин.

Рухолла замечает, что его, как ни странно, стали считать чудотворцем. Перед его дворцом теперь толкутся и женщины, и один только вид непреклонного мстителя Божьего вызывает у них бурное ликование. Впрочем, обещания Хомейни таковы, что прельстить ими женщин совсем не трудно: он намекнул в одной из своих речей, что собирается сделать бесплатными воду и электричество и даже отменить квартплату. «Собралась большая толпа, и, насколько известно, 817 женщин в этот день упали из-за начавшейся давки в обморок», – вспоминает один из очевидцев. При этом приходится прикладывать усилия для сохранения приличий. «Когда они падали в обморок, у нас не было другого выбора, кроме как класть их на носилки и принимать меры к тому, чтобы не было видно их волос и ступней. Мы сообщили об этом ему и сказали: “Дайте нам разрешение арестовывать женщин, которые рвутся с вами встретиться”». Однако ответ Хомейни категоричен: «Вы думаете, шаха свергли с престола мои призывы и мои речи? Нет, его свергли вот эти женщины. Относитесь к ним с уважением!»[191]

Однако свергнуть монарха – это всего лишь полдела. Нужно еще создать новую систему власти и сделать ее легитимной. Даже в среде священнослужителей многие муллы выступают за терпимое отношение к политическим противникам и диалог с ними. К таким священнослужителям относится, в частности, Мухаммед Сагафи, отец Хадижи. Игнорируя неодобрение своего уважаемого тестя, Рухолла обещает в своих речах «выбить зубы» всем, кто встанет на его пути, и посылает недавно сформированные отряды боевиков сжечь дотла штаб-квартиры оппозиционных политических партий, а заодно и жилища последних сторонников монархии. Выражать неугодные новому режиму мнения становится опасно: на редакции и типографии, печатающие газеты с критическими статьями, да и вообще на всех противников Хомейни совершают нападение молодчики, вооруженные ножами, цепями и топорами. Летом 1979 года Хомейни становится полноправным и единственным правителем Ирана.

После нескольких месяцев всеобщего хаоса чета Хомейни решает позволить себе – вполне заслуженно – отдохнуть в городе Куме, где Рухолла и Хадижа снова погрузятся в атмосферу набожности и благочестия, в которой они пребывали в течение первых сорока лет супружеской жизни. Однако среди родственников, которые собрались – и мужчины, и женщины – в одной комнате, чтобы поговорить об отъезде, возникают разногласия. Одни хотят выехать пораньше, другие – попозже, и все спорят по поводу того, сколько нужно автомобилей. Спор затягивается, никакого решения… Хадижа, с самого начала спора молча выслушивавшая различные мнения, неожиданно удивляет всех собравшихся. «Она сильно ударила себя по колену, крикнула «Мы поступим так!» и сразу же заставила всех согласиться с тем, что она затем предложила», – вспоминает Аднан Табатабаи. «Она говорила мало, но когда она говорила, все замолкали».

Хадижа чувствует себя в Куме в большей безопасности, да и у Рухоллы там больше нет потребности в телохранителях. Хадижа в течение одного лета воссоздает «двор», который был у нее во время пребывания в изгнании во Франции. Жены многочисленных ближайших соратников ее мужа являются к ней домой на обед. Она принимает их, надев безукоризненную разноцветную чадру, которую носит только в обществе близких людей, тем самым подчеркивая эту их близость к ней. Официальных же посетителей, желающих выразить ей свое почтение, она принимает, сидя за занавесом и не позволяя подходить близко.

Однако имеется и обратная сторона этой новой медали: ее муж ежедневно занимается насаждением исламских традиций, выставляя напоказ свое праведное поведение, и Хадиже приходится вслед за ним являть собой «поучительный пример» того, как следует вести себя женщинам. Пятнадцатилетняя Фируза Банисадр одна из тех, кому довелось с этим столкнуться.

«Моя мать перевела одну из книг Хомейни, и издатель отправил француженку получить разрешение аятоллы на публикацию. Мы все трое пришли к ним обедать – в ту часть дома, которая была отведена для женщин. Когда слуги принесли фрукты, тарелок для всех не хватило. Я сказала, что это пустяки и что я буду есть из одной тарелки с моей соседкой по столу, француженкой. Хадижа тут же меня с суровым видом упрекнула: “Почему ты так поступаешь? Она же не мусульманка!”»[192] В доме Хомейни больше нет места религиозной терпимости, и Хадижа вынуждена заставлять своих гостей соблюдать мусульманские традиции.

Осень – время триумфа исламской республики. Власть разделена на две ветви: «Высший руководитель» остается настоящим руководителем страны, однако грядут президентские выборы, которые поставят во главе политических институтов мирянина – человека, не являющегося священнослужителем. В январе 1980 года верный сторонник аятоллы Абольхасан Банисадр становится президентом Ирана. Он побеждает на выборах при помощи Хомейни, который, однако, чтобы ограничить свободу его политического маневра, учреждает в стране должность премьер-министра.


Жена, предпочитающая не вмешиваться в дела мужа

Год 1980-й начинается для Хомейни, которому скоро исполнится 80 лет, очень благоприятно. Наконец-то полностью прибрав к рукам власть в стране, он не может допустить предательства со стороны соратников. Самый лучший способ обеспечить неизменную преданность человека – это его запугать. Поэтому Хомейни устраивает целую серию арестов и казней людей из своего ближайшего окружения. Переводчика, находившегося с ним во Франции, арестовывают. Банисадр заступается за беднягу. Его жена Озра звонит Хадиже и просит замолвить слово за переводчика перед Рухоллой. Ответ Хадижи робкий и расплывчатый: «Он сказал, что ему пойдет на пользу, если он посидит немного в тюрьме»[193].

Тех, кто пытается обратиться к госпоже Хомейни с просьбой о пощаде для них или для их близких, она выслушивает с сочувствием, но ни за кого не заступается. Ее вера в непогрешимость мужа безгранична, и поскольку она считает, что его решения всегда верны и направлены исключительно на всеобщее благо, у нее не хватает решимости их оспаривать. Один из активистов, узнав, что его вроде бы собираются арестовать, пустился в бега. Его родственник, являющийся также и родственником госпожи Хомейни, пришел к Хадиже, чтобы получить от нее обещание, что активиста не тронут. «Пусть он придет и сдастся, его отпустят на свободу»[194], – отвечает Хадижа. Активист так и поступил, но его посадили в тюрьму.

Однажды к супруге аятоллы приходит женщина, которая хочет поговорить с ней по поводу предстоящей казни некоего чиновника бывшего режима. По мнению этой женщины, данный человек ни в чем не виновен. Хадижа же, не моргнув глазом, отвечает, что «если он невиновен, то он сразу отправится в рай, так что тут нет никакой проблемы». Власть, похоже, затуманила глаза верной супруге Рухоллы.

Когда Озра – формально первая леди страны – попыталась навестить госпожу Хомейни, ей преградили путь охранники. «Я – супруга президента», – говорит Озра, полагая, что ее немедленно пропустят. «Это ничего не значит», – отвечают ей охранники. Ей приходится связываться по телефону с самой Хадижой, чтобы та вмешалась и чтобы супругу президента пропустили. Когда совершается попытка военного переворота, множество жен священнослужителей приходят к Хадиже, чтобы высказать свое осуждение этого события. «Они ругали этих мятежников, заявляя, что те в качестве наказания заслуживают смерти. Я ужаснулась грубости их высказываний», – вспоминает Озра.

Тех, кто пытается открыть Хадиже глаза на происходящее вокруг, она резко одергивает – то ли потому, что видит эти события совсем в другом свете, то ли потому, что осознанно закрывает на них глаза. «Как-то раз она пришла к моей тете, – вспоминает Фируза Банисадр. – Я была сердита и сказала ей: «Что означают все эти казни, спровоцированные священнослужителями?» И я сделала рукой жест, изображающий головной убор мулл. Она восприняла это очень болезненно и сказала мне: “Твой дедушка был аятоллой, ты должна уважать священнослужителей! А твой отец, между прочим, главнокомандующий вооруженными силами, почему он сам все это не прекратил?”». Напряжение в разговоре этих двух женщин – пожилой и молодой – нарастает. Фирузе хорошо запомнился этот их спор. «Она упрямо спорила со мной, однако как только спор закончился, сразу же успокоилась», – вспоминает Фируза.

Даже когда «чистки» затрагивают непосредственное окружение Хадижи, она не пытается ни во что вмешиваться. Десятого июня следующего года очередь доходит и до Банисадра: его смещают с поста президента, на котором он успел пробыть всего лишь несколько месяцев. Смещает его лично Хомейни, который тем самым демонстрирует, кто настоящий хозяин в стране. Судабе Содейфи и Ахмада Газанфарпура – тех самых, которые предоставили Хомейни свою квартиру в Кашане – арестовывают и сажают в тюрьму. Судабе, ходившую по шикарным парижским магазинам с госпожой Хомейни, пытают, и жена аятоллы не может ей ничем помочь[195].

Озру Банисадр тоже арестовывают и допрашивают. Прислужники Хомейни хотят узнать, где скрывается ее муж, который дал деру из страны, переодевшись в женщину и, при содействии своих сторонников, улетевший из Ирана на борту угнанного им самолета «Боинг-707». В ближайшем окружении четы Хомейни происходит раскол.


Раздоры в семье

Хадиже – сдержанному человеку, ненавидящему конфликты – всегда удавалось оставаться в стороне от политических авантюр мужа. Кровавое рождение новой республики заставляет ее изменить линию поведения. Отныне ей приходится удерживать вместе родственников, мнения которых прямо противоречат друг другу.

Еще в ходе пребывания в изгнании в Ираке между членами семьи Хомейни возникло сильное напряжение. Не испытывал ли Мустафа – старший сын Рухоллы – опасений относительно политических намерений своего отца? «Я не хочу, чтобы шаха сменил мой отец, он будет хуже шаха»[196], – сказал как-то старший сын Мустафы Хосейн Банисадру, повторяя слова своего отца. Следует ли видеть в подобных речах полное непринятие политики Рухоллы его внуком, который с 1980 года находится в оппозиции? В июне 1980 года он публично заявляет перед толпой в Мешхеде, что правление его дедушки будет «восстановлением религиозного фашизма, самым плохим из всего, что только может быть»[197]. Хомейни вызывает к себе этого внука, выступающего против него, Рухоллы, и бросает за решетку почти на шесть месяцев. Его мать, жена Мустафы, рассказывает одной из подруг о том, почему Хосейна в конце концов выпустили: «Госпожа Хомейни спасла моего сына, выступившего против своего дедушки. Она позаботилась о том, чтобы с ним ничего не произошло»[198].

В результате этого ареста в число отступников попадает не только сам арестованный, Хосейн, но и его мать – невестка Рухоллы. К их числу уже относятся старший брат Хомейни, Мортеза, а также сын Мортезы Реза, который отнюдь не испытывает симпатий к своему дяде. Следует отметить, что Мортеза был для Рухоллы не просто братом, а еще и активнейшим участником политической борьбы аятоллы. Когда Рухолла в 1964 году отправился в изгнание, Мортеза взял на себя заботы о его семье, оставшейся в Иране. Он передавал священнослужителям в Куме тексты выступлений своего брата, направленные против шаха. Он также занимался сбором денег от имени Рухоллы и пересылал эти деньги мечетям и учащимся. Мортеза тем самым в какой-то степени подготовил восхождение брата к высотам власти и его триумфальное возвращение в Иран, хотя в области политики был гораздо более либеральным, чем Рухолла.

Чрезмерно жестокие и зачастую неправомерные решения, принимаемые в ходе судебных заседаний, проводимых во дворце Рухоллы, навсегда разобщат двух братьев: Мортеза неоднократно публично выражает свое недовольство судьей Халхали – безжалостным законником, способным за какие-нибудь полчаса вынести обвинительные приговоры шестидесяти курдам. Судья отправил тысячи иранцев на казнь через повешение (за что его даже прозвали «судьей-вешателем»). В телеграмме президенту Банисадру Мортеза пишет: «Я с сожалением констатирую, что никогда в истории таких действий еще не совершалось. Люди не ожидали, что исламское правительство будет действовать подобным образом».

Способности Хадижи примирять людей подвергаются серьезному испытанию. Дело касается ее младшего сына. Ахмад оказывается в сложной ситуации. Он заменил Мустафу в роли личного секретаря Рухоллы и затем стал, по сути, начальником канцелярии. Однако его мнение по очень многим вопросам не совпадает с мнением его отца. У него хорошие отношения с умеренными политиками и даже с демократами. Поддержав Банисадра в его попытке ограничить власть священнослужителей, он подружился с весьма образованным и авторитетным министром культуры и будущим реформатором Мохаммадом Хатами, а также с аятоллой Монтазери. Монтазери был признан в качестве официального преемника Хомейни, однако он начал все более активно выступать в защиту прав человека вообще и прав женщин в частности, а потому в 1988 году его лишили статуса преемника Хомейни. Ахмад всячески поддерживает Монтазери и отказывается публиковать критическое письмо, которое написал относительно него уже угасающий Рухолла, поскольку Ахмад испытывает большую симпатию к Монтазери и его идеям. Он будет прятать это письмо вплоть до смерти своего отца.

К счастью для Хадижи, далеко не все ее ближайшие родственники выступают против ее мужа. Сын Ахмада Хасан относится к действиям Рухоллы более чем одобрительно: будучи религиозным фундаменталистом, он, как и его дедушка, становится аятоллой. На взгляды внука оказали очень сильное влияние взгляды Рухоллы. Захра Мостафави – дочь Рухоллы и Хадижи – тоже весьма одобрительно воспринимает отцовскую идеологию. Получив ученую степень доктора наук по философии и являясь главой Ассоциации женщин Ирана, она активно борется за то, за что боролся он: «Хиджаб защищает женщин от посягательств и способствует сохранению семьи. Мужчины при этом понимают, что никаких внебрачных связей с женщинами быть не может, и становятся более верными по отношению к своим женам». Хадижа тем самым может рассчитывать на помощь Захры в вопросе восстановления мира и спокойствия внутри семейства Хомейни.


Любезный дедушка

Рухолла кажется со стороны замкнутым человеком, появляющимся перед иранцами с неизменно серьезным, а то и сердитым лицом. Одна молодая женщина как-то сетует госпоже Хомейни, что ее муж выглядит уж очень «суровым». Ответ Хадижи довольно неожиданный: «Как раз наоборот. Когда рядом с ним находится Халхали, мой муж смеется и забавляется!»[199] Самый гнусный палач режима Хомейни является в какой-то степени шутом аятоллы. Рухолла смеется только тогда, когда рядом с ним «судья-вешатель». Даже внуки Рухоллы и те могут вызвать у него лишь улыбку.

«Когда я зашел в комнату, – вспоминает журналист, встречавшийся с аятоллой, – Хомейни сидел на полу скрестив ноги. Он не пожал мне руки и не поднялся, чтобы меня встретить. В течение тех сорока пяти минут, которые длилось интервью, Хомейни улыбнулся всего лишь один раз – когда его внук, зайдя в комнату и забравшись ему на колени, стал настойчиво требовать, чтобы он его поцеловал»[200].

Дочь аятоллы Фариде вспоминает, что Рухолла относился к своим детям «так, что каждый из нас чувствовал себя его любимцем». Однако она добавляет: «Мне, тем не менее, казалось, что он больше благоволит своим дочерям, нежели своим сыновьям». Другая его дочь Захра вспоминает, что ее отец иногда все-таки шутил и смеялся: «Он имел обыкновение позволять нам залезать под его длинные одежды, чтобы поиграть в прятки»[201]. Однако Фариде и ее сестры отдают себе отчет в том, что их детей – то есть своих внуков – Рухолла любит еще сильнее и позволяет им больше вольностей: «Позднее мы заметили, что наш отец по отношению к своим внукам был гораздо более открытым и дружелюбным, чем по отношению к своим детям»[202].

Его внимательность по отношению к внукам охватывает буквально все возможные аспекты. Как-то раз жену Ахмада Фатеме угораздило привести к Рухолле своего сына Хасана в штанишках с заплаткой на колене. Это сразу же вызвало недовольство у имама.

– Почему он так одет? – спрашивает Рухолла у Фатеме.

– Такова уж жизнь у бедных людей, у которых нет ни гроша, – отвечает она шутливым тоном.

Лицо Рухоллы морщится.

– Будьте благоразумны, не относитесь небрежно к внешнему виду, чтобы угождать тому или иному человеку, вместо того чтобы угождать Богу.

Рухолла вообще не скупится на советы своим невесткам и дочерям. Одна из них вспоминает о том, какой последний совет он дал ей перед свадьбой: «Если твой муж нервничает или если он упрекает тебя, какими бы ни были его мотивы, или если он поступает плохо, не говори ему в этот момент ничего, даже если ты права. Не трогай его, пока он не успокоится, а тогда ты уже выскажешь ему то, что у тебя на душе». Рухолла дает аналогичный совет своему будущему зятю, проявляя себя знатоком человеческой души и прежде всего души женщины.


«Вы – женщины, вы – шарм»… революции

Свою главную задачу в отношении женщин Хомейни видит в том, чтобы не позволить иранкам развратить себя гнусными нравами, царящими в странах Запада. Женщинам, считает он, «не следует думать, что быть женщиной – это значит разукрашивать себе лицо косметикой, чтобы выглядеть красивее, и появляться на улицах без хиджаба […]. Роль женщины заключается не в этом, и вести себя так – это значит играть в куклы»[203].

Одна из таких «кукол», «изготовленных» в Италии, – журналистка Ориана Фаллачи. Первой из западных журналисток получив возможность взять интервью у нового хозяина Ирана в Тегеране, она задает ему злободневный вопрос о том, следует ли женщинам скрывать свое лицо. Ответ она получает довольно резкий: «Женщины, которые совершили революцию […], это не элегантные и накрашенные – такие, как вы – женщины, которые прогуливаются, не скрывая своего тела, и тащат за собой целый вагон мужчин. Шлюхи, которые красятся и ходят по улицам, выставляя напоказ свою шею, свои волосы и свои женские формы, не боролись против шаха […]. Они не умеют приносить пользу – ни в социальном, ни в политическом, ни в профессиональном плане»61.

Журналистка, которую отнюдь не убедили эти эмоциональные заявления, весьма далекие от реальных повседневных нужд женщин, не унимается и, продолжая провоцировать аятоллу по части его идеологических взглядов, вынуждает его проявить такую неучтивость, какой он, пожалуй, по отношению к женщинам еще никогда не проявлял.

– Я лично вижу в подобном одеянии проявление дискриминации по отношению к женщинам […]. Вы можете объяснить мне, как можно плавать в чадре?

– Это вас не касается […]. Если вам не нравится исламская одежда, никто не принуждает вас ее носить. Она предназначена для молодых и порядочных женщин.

Эта его неучтивая реплика больно задевает пятидесятилетнюю журналистку.

– Очень любезно с вашей стороны. Поскольку вы сами мне это предложили, я немедленно снимаю с себя эту дурацкую средневековую тряпку. Однако скажите-ка мне вот еще что: если бы такая женщина, как я […], пошла на войну и переспала на фронте с солдатами, она, по-вашему, аморальная женщина или старушенция с подозрительным поведением?

– Об этом известно только вашей совести. Я не сужу конкретных людей.

Ориана Фаллачи, сама того не ведая, затронула в этом интервью то, что после исламской революции станет ключевым моментом «хомейнистской» пропаганды, – «женский вопрос». Женщины в глазах Хомейни – первостепенные политические союзники, важнейшие колесики и винтики в механизме того общества, которое он задумал создать. «Женщина – воплощение самых фундаментальных чаяний мужчины. Она – кормилица пожилых женщин и мужчин. Именно в утробе женщины человек начинает свое духовное восхождение»[204].

По мнению Хомейни, без созидательной роли женщин народы стали бы деградировать. На женщинах лежит задача воспитания детей, и они первыми получают возможность обратить в истинную веру будущие поколения.

Фатеме Табатабаи, супруга Ахмада, вспоминает, как однажды она спровоцировала своего свекра на высказывания по данному вопросу. «Иногда мы шутили, говоря ему, что женщина должна все время сидеть дома. Он нам отвечал: “Не умаляйте значение дома! Воспитание детей – это не пустяки! Если женщина сумела надлежащим образом воспитать личность, она тем самым оказала обществу большую услугу!”».

По мнению Хомейни, мужчины вообще не способны воспитывать детей. Только женщины обладают нежностью, правильным пониманием семейных ценностей и способностью любить, необходимыми для надлежащего воспитания детей. Ставки здесь высоки: одна-единственная развращенная женщина может развратить целый мир. «Он считал чадру символом революции», – вспоминает Фатеме. Не нарушая своего правила служить «примером для подражания» для своего народа, Рухолла уделяет очень большое внимание одежде окружающих его женщин: «Если во время ужина наши ладони высовывались из рукавов больше, чем дозволяется, он непременно делал нам замечание».

Пропаганда нового режима всячески пытается привлечь на сторону Хомейни тех женщин, которые особой симпатии к нему не испытывают. Рухолла первым делом уравнивает женщин в статусе с мужчинами, что является первым шагом к социальному равенству. «Ислам поставил женщину лицом к мужчине и при этом даровал им равенство по отношению друг к другу», – говорит он, хотя и уточняет потом, что, «конечно же, есть заповеди и предписания, касающиеся исключительно женщин». Он также предоставляет женщинам право на развод, но только в том случае, «если их муж совершает аморальные поступки, если он ведет себя по отношению к ним плохо и обращается с ними грубо». Хомейни в конце концов открывает женщинам путь в политику, подчеркивая, что это «их долг», но при этом не подпуская их к ключевым постам, поскольку, по его заявлению, на которое обращает внимание Абольхасан Банисадр, женщины «ни в коем случае не могут стать правителями и не могут властвовать над народом».


Образцовая женщина

Среди всех женщин одна обращает на себя особое внимание Хомейни. Ее безукоризненность то и дело вызывает похвалы с его стороны. «Все положительные качества, какие только можно вообразить в женщине и в человеке, имелись у Фатимы. Она не была обычной женщиной – она была женщиной высокодуховной, ангельской. Она была совершенным существом, точным подобием существа идеального. Она была воплощением сущности женщины, воплощением сущности человека»[205].

Это воплощенное в конкретном человеке совершенство отнюдь не плод воображения. У Хомейни в течение всей его жизни имеется такой совершенный человек – Хадижа. В его «семейном романе» Хадижа – женщина стойкая и скромная – с течением лет приобретает черты преданной супруги Али – Фатимы. Как и его высочайший идеал, Хомейни всю свою жизнь отказывается брать себе еще одну жену и остается верным той, которая была для него, по словам будущего президента Рафсанджани, «самым близким и самым терпеливым помощником своего мужа»[206].

Хадижа оставляет супруга одного в Тегеране только раз – когда она совершает самое святое из всех паломничеств, а именно отправляется в Саудовскую Аравию, в Мекку. Эта поездка оказывается тяжелым испытанием для обоих, оказавшихся вдали друг от друга, супругов. В 1987 году вражда между суннитами и шиитами достигает своего апогея. Одним из проявлений является вовсю громыхающая война между Ираком, в котором правят сунниты, и Ираном, в котором у власти шииты. Иранские фанатично настроенные паломники пытаются захватить главную мечеть Мекки, выкрикивая лозунги в поддержку Хомейни. Они заполоняют узкие улочки города, из которого пророк отправился на завоевание Ближнего Востока, но затем их отбрасывают воинские подразделения Саудовской Аравии. На мостовой остаются четыре сотни трупов. Рухоллу беспокоит не только данный инцидент, имеющий политический характер, но и судьба оказавшейся в тот момент в Мекке Хадижи. Политика впервые смешивается для него с личной жизнью. Дочери Рухоллы и Хадижи, находящиеся рядом с отцом, пытаются поднять его моральный дух, подшучивая над ним. «Когда мама находится здесь, наш имам смеется, а когда ее нет, наш имам грустный и пребывает явно в плохом настроении», – говорит ему одна из них. «Как мы над ним ни подтрунивали, он все равно хмурил брови». Видя, что он и в самом деле серьезно переживает и ничто не может отвлечь его от беспокойства за Хадижу, она затем говорит ему:

– Как сильно повезло нашей матери в том, что вы ее так любите!

– Как сильно мне повезло в том, что у меня такая жена! Ни одна женщина не пожертвовала бы в своей жизни ради меня стольким, скольким пожертвовала она! Если вы будете такими же, как ваша мать, ваши мужья будут вас очень любить!

Насмехаться над привязанностью Рухоллы к Хадиже не позволяется – не позволяется даже тем, в ком течет его кровь. К счастью, когда он грустит, среди его ближних всегда найдется кто-нибудь, кто отвлечет его от печальных мыслей. Аднан Табатабаи вспоминает, что в один из тех дней, когда почти все ближайшие родственники Рухоллы собрались у него дома, его сестра зашла в комнату, держа в руке новехонькую сумочку. «Эта сумка была явно очень высокого качества, нечто весьма изысканное и очень женское. Моя мать спросила у нее, где она это купила. И тут вдруг Хомейни посмотрел на сумку и, перебивая нас, с усмешкой сказал: “Эх, как жаль, что все красивые вещи предназначены только для женщин!”»[207]

Благоговейность, к которой располагает паломничество в Мекку, и вид множества погибших в ходе беспорядков людей вызывают у супруги Хомейни желание ослабить распри, разобщающие ее родственников и близких знакомых. Она отправляет из Мекки послание Банисадру, который находится в изгнании во Франции. «Она просила меня простить и не держать зла на ее мужа за то, что произошло. Она призывала меня к примирению во имя Ирана. Я подумал, что это обман», – вспоминает Банисадр.

Рухолла, дожидающийся Хадижу в Тегеране, очень болен: рак в последней стадии, сердце слабеет. Зрение резко ухудшилось, и аятолла почти не участвует в управлении страной. Он отказывается показываться на людях в очках, опасаясь выдать свою слабость, это стало бы для него концом его политической карьеры. После ужасного покушения, которое было совершено на Хомейни 28 июня 1981 года и после которого были казнены 70 высокопоставленных функционеров Партии исламской республики (в том числе 10 членов правительства), он живет как в монастыре в квартале Джамаран, в котором один из его последователей подарил ему дом.

Видя, что новый политический режим в Иране ослаб, Ирак – давнишний враг Ирана, управляемый Саддамом Хусейном – начинает вести боевые действия гораздо более активно и оказывает беспрецедентное давление на Тегеран. Жители квартала Джамаран постепенно выдворяются из своих домов бойцами Корпуса стражей исламской революции, и в 1984 году в нем не остается уже никого, кроме имама и близких к нему людей. Квартал отныне предназначен только для Хомейни, который живет в нем, словно пленник: он никогда его не покидает.

Хадижа благополучно возвращается из своего путешествия. Рухолла ее наконец дождался. Однако для обоих эта разлука была серьезным испытанием, которое оставило свои следы. Когда в 1988 году война с Ираком прекращается, Хомейни воспринимает такой мир как ужасное унижение, потому что после восьми лет сражений стороны вернулись к тому же положению, в котором они находились на момент начала боевых действий. Давая согласие на заключение соглашения о перемирии, аятолла подумывает о том, чтобы покончить с собой, приняв яд[208]. В очередной раз лишь присутствие рядом Хадижи утешает его и позволяет побороть уныние.

Состояние здоровья этого «ниспровергателя авторитетов» становится безнадежным. Хомейни медленно угасает в кругу близких людей – и от болезни, и от старости. Выходя из бессознательного состояния, в которое он время от времени впадает из-за мучающей его боли, он тут же задает какой-нибудь вопрос о своей дорогой Хадиже. «Каждый раз, когда открывал глаза, он, если мог говорить, спрашивал у нас: “Как себя чувствует ваша мама?”» – вспоминает одна из дочерей четы Хомейни.

– Она чувствует себя хорошо. Вы хотите, чтобы мы позвали ее?

– Нет, у нее болит спина. Пусть она отдыхает, – вот и все, что он говорит в ответ.

Третьего июня 1989 года родственники аятоллы собрались у постели имама. Он умирает. Атмосфера в комнате напряженная, все молчат. Некоторые из присутствующих едва сдерживают слезы. Рухолла, хотя очень ослабел, заставляет себя улыбнуться в последний раз и затем, медленно произнося слова, дает последние рекомендации. Его невестка Фатеме вспоминает, что он сказал следующее: «Я уже не поправлюсь. Я не хочу, чтобы вы выказывали горе или страх, и я прошу Бога, чтобы он дал вам терпение. Постарайтесь не плакать и не причитать». Последний диалог состоится между ним и женщиной, на которой женился его сын Ахмад и к которой он питает особое расположение.

– Вы, если этого возжелает Аллах, выздоровеете, – пытается она его подбодрить.

– Я уже не поправлюсь… Позвольте мне сказать вам вот это: переход в иной мир очень труден… Переход в иной мир очень труден.

– Если вы будете говорить так, мы утратим всякую надежду […]. Если он труден для вас, то как же быть нам? Мы испытываем страх и замешательство.

– Я не сделал ни одного доброго дела, которому мог бы порадоваться. Я надеюсь только на милость Аллаха, и поскольку я не сделал ни одного доброго дела, я чувствую себя неуверенно. […] Переходить в иной мир трудно. Переходить в иной мир трудно, – говорит он, а затем врачи просят всех покинуть комнату, чтобы никто не мешал имаму делать свои последние шаги по «узкой дороге».

Хадижа в очередной раз надевает траур. Она, провозглашенная «матерью революции», после смерти мужа напомнит всем свое настоящее имя. Когда Хомейни пришел к власти, все стали называть ее «Батул», что означает «Дева». Ее дочь Захра вспоминает, что причиной этому стало недоразумение, достойное бульварной комедии: «Как-то раз кто-то по ошибке написал, что ее зовут Батул, хотя в действительности так звали ее служанку. Моя мать ненавидела это имя»67. Тем не менее имя прижилось, так как аятолла не хотел привлекать внимания к своей жене, а потому не стал требовать исправить эту ошибку.


Вдова

По иронии судьбы супруга Рухоллы Хомейни лишь в возрасте 73 года предстает перед народом под своим настоящим именем – Хадижа Сагафи, – причем происходит это тогда, когда она становится вдовой. Она больше не красит волосы хной, и с каждым новым месяцем, который она проводит в одиночестве, без своего покойного мужа, седые участки волос у корней становятся все более длинными. В том же доме, в котором они раньше жили вместе, Хадижа продолжает принимать тех, кто хочет с ней увидеться: вдова аятоллы хочет играть роль супруги духовного лидера Ирана до самой своей смерти.

Позабыв о своем аристократическом происхождении, она воссоздает ту обстановку бедности и аскетизма, в которой некогда жил ее супруг. Посетителям дают странные пластиковые тарелки, украшенные утками. На эти тарелки она кладет финики и ломтики арбуза – кушанья, которые обожал Рухолла. «Мне жаль, что я принимаю вас вот так по-простецки, – оправдывается она, – но в течение восьмидесяти семи лет своей жизни мой муж всегда отдавал предпочтение простоте».

Политика снова настигнет ее в этой новой ипостаси, которая вроде бы должна обеспечить ей покой. Ее младший сын Ахмад, полагаясь на тот опыт, который он получил на посту начальника канцелярии при своем отце, через несколько месяцев после его смерти пытается стать президентом Ирана. Однако на этот пост выбирают не его, а его соперника Рафсанджани. Ахмад продолжает борьбу против могущественного аятоллы, но у него нет той поддержки со стороны народных масс и того авторитета, которые имелись у отца. В 1995 году он неожиданно умирает от сердечного приступа в возрасте чуть более пятидесяти лет. Хадижа теряет своего второго и последнего сына и впадает от этого в глубокую апатию. «Она не смогла ничего сказать. Рафсанджани настоятельно порекомендовал ей и ее близким родственникам не устраивать широкомасштабного траура, чтобы не причинить вред существующему режиму»68, – вспоминает Фируза Банисадр.

Ничто так не старит женщину, как похороны тех, кого она родила и вырастила.

Чувствуя себя очень ослабевшей, Хадижа попытается сплотить вокруг себя всех ближайших родственников – даже самых своенравных и непокорных. Она зовет к себе Хосейна – внука, неоднократно выражавшего несогласие с политикой Рухоллы Хомейни и даже ездившего в США, чтобы пожать там руку Резы Пехлеви Второго, сына свергнутого шаха. Приехав из США в Ирак, Хосейн получает срочное послание от матери, в котором та просит его вернуться ради блага всей их семьи и заверяет, что иранские власти не причинят никакого вреда. Ей удалось вырвать у преемников мужа обещание сохранить жизнь ему, Хосейну, – одному из последних мужчин в ее семье. Отправляя письмо Хосейну, она знает, что Али Хаменеи, которого она принимала у себя как друга и которого ее муж называл «мой дорогой сын», не нарушит данного ей обещания. Он будет держать свое слово вплоть до того момента, когда она присоединится в 2009 году к своему мужу в мавзолее на кладбище Бехеште-Захра.

Песнь песней

Даже после смерти Хомейни умудряется удивить иранцев. Он, всегда производивший впечатление человека сурового и заставлявший сдирать со стен домов Тегерана свои портреты, на которых он был изображен улыбающимся (потому что такие изображения, по его мнению, были уж слишком «женоподобными»), втайне от всех писал романтические и сентиментальные стихи, и источником вдохновения была женщина.

Развязался узелок на косе, заплетенной Возлюбленной.

Словно молодой любовник,

старик аскет припадает к ее ногам.

Из чаши твоей прелести я выпил каплю вина,

И поэтому моя душа погрузилась в волну твоей печали […].

К весельчакам из таверны

пришло известие о бракосочетании,

И это сразу же спровоцировало суматоху,

танцы и всеобщую радость[209].

О какой же косе идет речь в данном эмоциональном стихотворении? В возрасте 85 лет Хомейни сохраняет в своей манере написания стихов юношеский пыл и сентиментальную утонченность, в которой вряд ли кто мог его заподозрить после того, как он, десять лет находясь у власти, насаждал неукоснительное соблюдение предписаний ислама и то и дело выступал с пламенными речами, направленными против сатаны. Хомейни ассоциировался у иранцев скорее с фетвой[210], чем со стихосложением. Однако в стихосложении он далеко не новичок: еще пятьдесят лет назад аятолла начал писать романтические стихи, посвящая их Хадиже.

Хомейни почти забыл время миндальных деревьев, когда начал свой долгий путь к вершинам власти. Когда же измученный и больной организм вынуждает аятоллу полностью отдать себя заботам дочери Захры и сына Ахмада, живущих с ним под одной крышей, старик обнаруживает, что в одном доме с ним находится настоящий бриллиант. Его невестка Фатеме ежедневно читает ему газеты, официальные отчеты и иногда книги, поскольку сам он уже почти слеп и читать не может. Он узнает ближе ту, кого пятнадцать лет назад выбрал в качестве невесты для своего сына в знатном роде Табатабаи, представители которого тоже являются Сеидами – прямыми потомками пророка. Он заметил ее во время пребывания в Эн-Наджафе, когда Ахмад еще находился в Иране. Его сразу поразила ее изысканность, и он решил в ближайшем будущем сделать ее своей родственницей.

Во время их ежедневных прогулок разговоры становятся все более и более откровенными, хотя и абсолютно безобидными. В 1984 году Рухолла пишет Фатеме длинное письмо по поводу ее недавней просьбы: невестка захотела, чтобы он лично преподавал ей философию. Эта просьба вызвала у Рухоллы большое любопытство. Желая проверить, насколько сильнó ее стремление изучить философию, он первым делом предостерегает ее: «Фати, ты вдруг возжелала изучать философию, о которой ты еще не знаешь ничего, кроме самого названия. Я надеюсь, волею Аллаха ты сможешь уберечь себя от философии». Он также указывает на сложность задачи, которую она ставит перед ним своей просьбой: «Требуя у меня научных религиозных знаний, Фати тем самым требует трон Соломона у обычного муравья».

Однако желание Фатеме приобщиться к философии искреннее, и это в конце концов развеивает сомнения почтенного старца. Он начинает поспешно составлять своего рода сборник наставлений для всех тех, кто стремится достичь совершенства через ислам, молитвы и медитацию. Уроки философии Рухолла – в аристотелевской манере – дает Фатеме во время тех прогулок, которые совершает ежедневно вот уже семьдесят лет. Иногда в конце занятий прилежная ученица получает от него стихотворение. В нем описывается радость Рухоллы по поводу того, что он сопровождает на пути интеллектуального развития такую красавицу, помогая ей. «Фати, нам следует двигаться навстречу Другу, мы должны преодолеть свой собственный эгоизм. Всякое знание, которое увлекает тебя к тебе самой, – это демон, которого ты должна побороть любой ценой».

В ответ на это Фатеме дарит свекру тетрадь, в которой тот дает волю своей сентиментальности и снова начинает писать стихи. До этого Хомейни писал на всем, что попадалось под руку, – на уголке газетного листа, на обратной стороне конверта… Простенький, но трогательный подарок Фатеме пробьет последнюю брешь в сердце аятоллы:

Искать наслаждение нужно на пути к Любви,

И когда дано обещание, его нужно выполнять!

Пока ты занят только собой,

не связывай себя союзом с возлюбленной!

На пути к возлюбленной свое «я» нужно подавлять.

Возвращаясь к сравнению, которое он делал пятьдесят лет назад, между любовью земной и любовью божественной, Хомейни видит в Фатеме свою нимфу, видит в ней земное воплощение своей божественной любви:

Виночерпий, держа в руке чашу,

разбудил мою душу:

Я стал слугой в таверне для влюбленных.

Этот хмельной влюбленный

превратил меня в слугу на этом дворе.

Теперь даже речи нет об уроках философии. Интеллектуальный обмен и диалог приводят к рождению стихов одновременно и религиозного, и любовного характера, двусмысленность которых основывается на отсутствии понятия рода – мужского и женского – в персидском языке. На закате своей жизни Хомейни охотно выражает те чувства, которые он раньше старался не выставлять напоказ. К кому бы ни была обращена любовь Рухоллы – к Богу или к Фатеме, ясно одно: теперь им руководит именно любовь.

Если бы Возлюбленная позволила мне сделать

глоток из кувшина любви,

Я, опьянев, разорвал бы путы,

угнетающие мое существование.

Хотя я и старый, сигнал надежды, увиденный

в ее глазах, сделал бы меня снова молодым.

Слободан Милошевич

Розовая жизнь Миры Маркович

Мой муж станет отцом нашей страны?

Нет. Для него вполне достаточно и того, что он – отец наших детей.

Мира Маркович

Слобо и Мира

Белград, поздний вечер 31 марта 2001 года.

Семье Милошевичей, проживающей в своем особняке – улица Ужичка, дом 15, – по ночам уже не до сна. После более десяти лет пребывания у власти Мира и Слободан загнаны в тупик. Им, бывшей президентской чете, не удастся с честью выпутаться из пылающей на Балканах войны. Они проиграли на выборах, им отнюдь не благоволит международная общественность, остаются считанные часы до расставания.

Половина третьего ночи. На особняк-крепость совершают нападение люди в масках. По сербским спецназовцам открывают огонь изнутри дома. Рядом с Милошевичем лишь самые последние из его приверженцев, жена и двое его детей.

Снаружи сотни сторонников выкрикивают его имя – имя бывшего президента. Десятки журналистов вместе с телеоператорами ведут прямой репортаж с места событий. Сидя перед телевизором, американские официальные лица опасаются, как бы Слободана Милошевича и его жену во время штурма не убили: они хотят, чтобы Милошевича судил Международный суд в Гааге. Толпу перед особняком вскоре разгоняют спецназовцы, решившие приступить к штурму после двадцати шести часов переговоров и взаимных запугиваний.

В четыре часа утра первого апреля Слободан Милошевич, держа в руке пистолет, говорит ворвавшимся в особняк спецназовцам: «Я всю жизнь провел на ногах, и умру я тоже стоя!» Мира безучастно смотрит на него. Ее мир только что рухнул.


Сиротинушка Мира

«Я родилась “в лесу”»[211], – с таинственным видом говорит автору этой книги Мирьяна Маркович. «Это партизанское выражение… – поясняет она. – Я родилась там, где находились мои родители, с бойцами Сопротивления, возле реки Морава». Тогда, в конце июня 1942 года, небольшие группы партизан, укрывшись в лесу в центральной части Сербии, пытались уклониться от прямого вооруженного столкновения со стремительно приближающимися войсками вермахта. Сторонники Тито, боровшиеся вместе с ним за коммунистические идеи, были вынуждены покинуть города и продолжить борьбу здесь, в лесах – борьбу, направленную как против нацистов, так и против тех, кто все еще оставался верным королю Петру II.

Вере Милетич – молоденькой студентке с длинными черными волосами, изучавшей французскую литературу, очень трудно вести партизанскую жизнь, так как она беременна. Противостояние, разделившее на части Сербию, внесло разлад и в среду ее ближайших родственников. Она, порывистая двадцатидвухлетняя девушка, – ярая коммунистка, тогда как ее отец заведует имением, принадлежащим одному из богатейших людей Югославии. Он, Драгомир Милетич, – один из самых убежденных монархистов. От буржуа, которому он служит, он перенял манеру поведения, обычаи и европеизм. Его лицо с большими бакенбардами и характерная шляпа делают его похожим на дворянина, любящего французских поэтов. К сожалению, поэты-романтики оказали очень мало влияния на Веру и ее братьев: «Я пытался воспитывать детей на семейных традициях, уроках фортепьяно и поэзии Бодлера, но произошло так, что рядом со мной появились четыре коммуниста с бомбой в руках, скрывающиеся на чердаке моего дома»[212]. Этому сентиментальному и тоскующему по прежним временам отцу было от чего прийти в отчаяние: Сербия оккупирована, Тито зажат в Боснии, а его, Драгомира, собственная дочь стала партизанкой, скрывающейся от оккупационного режима где-то в лесу.

Сотрудники гестапо уже нанесли несколько не очень дружественных визитов в имение местного «Ротшильда», где управляющим был Драгомир, и перевернули в нем все вверх дном. Это дало Драгомиру понять, что его дочь не обычный рядовой боец Сопротивления, а активистка, которую вовсю разыскивают. Однако он еще не знает, что его дочь беременна. Год назад она встретила в Белградском университете Мому Марковича – студента, также коммуниста, причем твердо вознамерившегося спровоцировать восстание в районе небольшого городка Пожаревац к юго-востоку от сербской столицы. Когда Мома внезапно исчез куда-то ради новых политических, а заодно и амурных авантюр, Вера, поняв, что она беременна, снова наладила контакт с отцом.

Десятого июля 1942 года у Веры, получившей псевдоним «Мира», рождается дочь – Мирьяна Маркович. Мому, похоже, это не очень-то и волнует. «Я узнал об этом от одного из партизан, который с опозданием в несколько недель иронически сказал мне: “Поздравляю, папа!”» – говорит по этому поводу он. В течение нескольких месяцев ребенка скрывают у дедушки. Однажды к нему является вооруженная группа партизан, выступающих против коммунистов и за монархию (их называют четники). Они пришли, чтобы забрать девочку, но отнюдь не для того, чтобы отвезти ребенка к матери. Дедушка, издалека завидев четников, поспешно заворачивает малышку в покрывало и кладет ее в ничем не примечательный сундук, в котором обычно хранится хлеб. Командир отряда, устраивая Драгомиру допрос, усаживается именно на этот сундук. Четники, куря и допрашивая Драгомира, так шумят, что дедушке остается только мысленно молиться о том, чтобы Мирьяна не начала громко плакать… Драгомир впоследствии всецело посвящает себя внучке. Он, в частности, развлекает ее тем, что наряжается мимом, делая себе соответствующую прическу и даже раскрашивая лицо.

Следующей осенью – а точнее, пятого октября 1943 года – полиция наконец выясняет, где именно находится скрывающаяся от властей Вера: ее арестовывают в одной из квартир в доме № 9 по улице Ластина в Белграде. Затем ее отвозят в управление специальной полиции и передают в ледяные руки людей, подчиняющихся непосредственно Гансу Гельму, руководящему деятельностью гестапо на Балканах. В течение восьми месяцев Вера старается стойко переносить пытки, самая изощренная из которых – когда плоть узника рассекают до кости, и затем по этой кости елозят старым напильником. Она выдает несколько своих товарищей, но это не спасает ее от концлагеря Баньица.

Драгомир то и дело отправляет туда какого-нибудь «своего человечка», распродавая имущество из вверенного ему имения и пытаясь на вырученные деньги подкупить охранников, чтобы они дали его дочери возможность сбежать. Как-то раз он подходит к мрачной металлической ограде лагеря вместе с маленькой Мирьяной, чтобы попытаться увидеть за этой оградой свою дочь-узницу, но это ему не удается. Седьмого сентября 1944 года Веру Милетич расстреливают и затем хоронят в общей могиле. Перед смертью она выражает желание, чтобы ее дочь носила ее партизанское имя – «Мира».

Мирьяна Маркович сохранит имя Мира, а также розу в волосах, которую она будет носить так, как это делала ее героически погибшая мать. У девочки не остается из близких родственников никого, кроме бабушки и дедушки. «Едва я научилась читать, как стала отожествлять своего дедушку с романтической личностью Тараса Бульбы. Однако мне мой Тарас Бульба не оказывал никакого сопротивления. Этот дедушка-богатырь меня обожал, он общался со мной часами, вплетая мне в косы цветы и маленькие жемчужины», – с нежностью вспоминает Мира.

Внутри большой усадьбы, которая была построена в конце XIX века и на территории которой есть древнеримские развалины и парк, насчитывающий множество различных пород деревьев, жизнь постепенно возвращается в обычное русло – с ее радостями и ее хлопотами. «Это было очень романтично […]. Атмосфера там была необычайно приятной. Мне уделялось много внимания»[213], – вспоминает Мира.

Мома Маркович появился в жизни дочери вскоре после окончания войны. Вступив в коммунистическую партию еще в 1933 году, он находился в центре пролетарского движения. Когда в 1941 году Югославию захватывают гитлеровские войска, он становится подручным Тито по «военным вопросам», а точнее, организатором восстания в Сербии. Когда на Балканах наконец наступает мир, Мома становится министром в новоиспеченной югославской республике, возглавляемой маршалом Тито. Новая должность позволяет ему потребовать от бабушки и дедушки Миры передать ему опеку над дочерью. Однако в семье Милетичей жива память о Вере. «У него уже имелись отношения с другой женщиной, на которой он рассчитывал жениться, и мой дедушка стал противиться ему всеми возможными способами», – вспоминает Мира.

«Тарасу Бульбе» до смерти надоела борьба за коммунистические идеалы, отнявшая у него его дочь. Когда все вокруг начинают вести разговоры об обществе социального равенства и о самоуправлении, он то и дело задается вопросом: «Неужели они и в самом деле верят, что на фабрике или на заводе самый последний из идиотов может быть начальником и может командовать?» Одного из его сыновей – Михайло – ликвидируют его же вчерашние соратники, когда после победы над нацистами начнется сведение счетов среди «своих». Бабушка и дедушка Миры видят в этих шумливых, строптивых и сомнительных личностях ответственных за гибель дочери. Главное, в чем Драгомир и его жена теперь видят свою задачу, – не допустить, чтобы Мира пошла по тому же пути. Однако Мома Маркович снова предъявляет претензии на Миру, хотя его жена вот-вот и родит ребенка. Мома и Драгомир приходят к соглашению: Мира будет жить в Пожареваце, пока не окончит школу, но ее будут привозить к отцу в Белград на время летних каникул.

В одиннадцатилетнем возрасте Мира впервые в жизни покидает Пожаревац и приезжает к отцу в столицу. Несмотря на доброжелательность, которую все стараются проявлять по отношению к ней, встреча с новыми родственниками для Миры отнюдь не радостна. «Я там познакомилась со своими братом и сестрой, отношения с которыми у меня потом были корректными, но вовсе не задушевными», – вспоминает она. Эта, так и не ставшая по-настоящему единой, семья покидает столицу и отправляется – вместе с Тито и его приближенными – на остров Большой Бриун, в летнюю резиденцию маршала.

Абсолютно не затронутый Первой мировой войной, этот хорватский остров стал в межвоенный период излюбленным местом отдыха югославской аристократии, комфортным, вполне устраивающим даже самых требовательных клиентов. На этом маленьком райском островке, отныне предназначенном исключительно для одержавшего победу Тито, происходят быстрые изменения: сюда проводят электричество, сооружают водопровод, а затем сносят старые виллы и коттеджи и на их месте сажают тропические деревья, оборудуют площадку для игры в гольф, размещают зоопарк и даже казино. Юная Мира из скуки захолустья ныряет в роскошь жизни рядом с первыми лицами молодой республики.

Однако ее отношения с отцом быстро портятся. Она в течение дня редко видит этого героя партизанской войны и отнюдь не ценит свое пребывание «где-то поблизости» от него. Мома как отец ведет себя по отношению к дочери отчужденно, предпочитая заниматься политикой. Знакомство Миры с мачехой не стало для девочки чем-то приятным. Мома создал новую семью, о которой дочь Веры ничего не знала. Новая жена родила ему двоих детей, и кратковременных приездов Миры к отцу недостаточно для того, чтобы у нее возникли к ним родственные чувства. Ее сестра Любица моложе Миры на шесть лет. Она так вспоминает об их первой встрече: «Она вдруг появилась неизвестно откуда, и нам сказали: «Смотри, это твоя сестра». Это был шок, к которому мы были абсолютно не готовы. Я упрекнула в этом своего отца, потому что он не познакомил нас с ней так, как следовало бы». Тем не менее некоторое время спустя Мира становится для Любицы старшей сестрой, и та поневоле пытается восполнить пробел общения. «Мне хотелось ей подражать, одеваться и разговаривать так, как это делала она, но я была слишком маленькой».

Хотя Мира и держится на расстоянии, она находится в центре всеобщего внимания. Еще в школе в Пожареваце она прониклась любовью к творчеству Достоевского. Дедушка радуется, видя, что она открывает для себя великую литературу, но Мома Маркович вознамеривается помешать дочери развивать страсть к романам, отнюдь не способствующим правильному воспитанию будущей коммунистки. Она придумывает, как ей оставаться наедине с произведениями своего любимого писателя. «Когда я находилась дома у отца, я читала Достоевского, запершись в туалете. Мома при этом делал вид, что ничего не замечает, а его жена иронизировала по поводу того, как долго я сижу в туалете», – вспоминает Мира.

Споры между дедушкой и отцом Миры относительно того, кто должен быть опекуном ребенка, не мешают Мире и Любице дружить и всячески тянуться друг к другу. «Я спросила у своей матери, почему Мира не живет с нами […]. Она мне ответила, что она попросила разрешения у ее бабушки и дедушки, но те не захотели ее отдавать. Они сказали, что она получает всю ту любовь, в которой испытывает необходимость. Моя мать не стала настаивать, решив, что свой моральный долг она выполнила […]. Я думаю, что Мира, которая была еще ребенком, воспринимала все это болезненно»[214].


Зарождение союза

Зима 1958 года. В Пожареваце ветер и снег. Школьница Мира с разочарованием узнала, какую оценку ей поставили за последнюю контрольную работу. «Я получила тройку по истории. Я вообще получала только пятерки, а тут вдруг по истории – тройка… Меня охватило отчаяние. Я ведь хотела быть не просто отличницей, а самой лучшей ученицей»[215].

История была предметом, который принес ей немало разочарований. Когда Мире едва исполнилось двенадцать лет, ее учитель сказал при всем классе, что ее мать была предательницей. «Это ее шокировало, потому что она была убеждена, что ее мать была мужественным человеком»[216], – вспоминает ее дядя Дража.

Юная Мира удручена. В это время она знакомится со Слободаном, который учится в той же школе, но на год старше. Он всегда вел себя вежливо и был хорошо одет: носил костюм с галстуком, что отнюдь не характерно для учащихся провинциальной школы. Хотя они и учились вместе, до этого дня они еще ни разу друг с другом не разговаривали. Слободан – робкий, она – необщительная. «Он был мальчиком, обращавшим на себя внимание, но я не могу сказать, что он произвел на меня сногсшибательное впечатление», – вспоминает Мира. Вообще-то Слободан даже очень нравился девочкам. У него имелся важный козырь, позволяющий покорять сердца девочек-подростков, – «стрижка, придававшая ему романтический вид». Если Слобо не очень-то привлекает внимание Миры, то одна из ее одноклассниц не сводит с него глаз. «Она была без ума от него и частенько просила меня прогуляться вместе с ней по Пожаревацу, надеясь встретить его».

В этот день Мира решает развеять свою тоску в библиотеке чтением трагедии Софокла «Антигона». Антигона, отважная дочь Эдипа, не подчинившаяся царю Креонту, запрещавшему ей похоронить должным образом ее погибшего брата, – представляет собой ставшую близкой сердцу Миры героиню, отвергнутую своим отцом и столкнувшуюся лицом к лицу со смертью, которой она смело бросает вызов. Мира сравнивает себя с Антигоной. Однако героини тоже бывают жертвами обстоятельств: читательский билет Миры просрочен. На крыльце девочка наталкивается на Слободана, направляющегося в читальный зал. «Что с тобой?» – покровительственным тоном спрашивает он, глядя на ее печальное лицо.

Они вместе идут по улице, но эту их прогулку прерывает снег, вдруг поваливший большими хлопьями. Они укрываются под козырьком, нависающим над какой-то входной дверью, встав совсем рядом друг к другу. Их разговор становится более оживленным. На Слободана обрушивается целый поток слез и отчаяния. Злая библиотекарша, Креонт и Антигона, тройка по истории – Мира выплескивает все сетования на него. «А еще я говорила ему об охватившем меня чувстве одиночества и о холоде, остужающем и мои ладони, и мои мысли. Он посмотрел на меня с улыбкой и сказал в ответ: “Почему бы тебе для начала не надеть перчатки?..”» Невинная прогулка сближает их. Это было, как вспоминала впоследствии Мира, взаимным открытием и признанием двух людей, которые «идеально гармонировали друг с другом и дополняли друг друга». Прагматичный Слободан сумел в одну секунду решить ее проблему. «Если я хочу жить, мне нужно находиться рядом с ним», – сразу же подумала она. Двух новоиспеченных влюбленных окружающие тут же начинают называть «Ромео и Джульеттой номер два». Мира уже не боится ни холода, ни темноты, ни плохих оценок. Робкий и сдержанный Слободан неожиданно становится своего рода чудотворцем, специализирующимся на комплексах девочки-подростка.

Слободан Милошевич родился в августе 1941 года в том же городке Пожаревац. Ребенок пережил расставание родителей в самом конце войны. Отец Светозар Милошевич – черногорец, дьякон православной церкви и преподаватель религии, русского и сербохорватского языков в школе – бросил семью и возвратился в свою родную деревню. Увы, этот дьякон не выносил ни семейной жизни, ни воспоминаний о войне. Когда Слободан в 1962 году в составе студенческой группы находится в Советском Союзе, в Пожаревац приходит известие о самоубийстве его отца, который ему уже давным-давно не отец.

Одиночество и чувство вины нарушили душевное равновесие Светозара. Плохая оценка, поставленная им одному из учеников, ровеснику его сына, подтолкнула этого ученика к самоубийству. Чувствуя себя виновным за гибель юной души, Светозар накладывает на себя руки. Слободан узнает об этом только после возвращения из Советского Союза. Похороны уже состоялись, и мать Слободана, Станислава, не хочет даже слышать о том, чтобы еще раз приехать на могилу человека, который пятнадцать лет назад бросил свою семью на произвол судьбы. В тот же день Слободан звонит в дверь своей подружки и мрачно говорит ей: «Мне сообщили из Черногории, что мой отец совершил самоубийство». Мира удивляется тому, что Слобо не испытывает особых эмоций по этому поводу: «Он был, конечно, взволнован, но отнюдь не убит горем».

Станислава воспитывает сына в строгости, что вполне логично для работника школы. У нее очень много времени отнимает работа, но она сумела окружить маленького Слободана вниманием и заботой. Он мало общается со сверстниками, что не нравится ему, но зато нравится его матери. Она опасается, как бы он не огрубел, болтаясь с уличными мальчишками. Слобо не играет в футбол и не ходит купаться на Дунай: ему не нравится ни носить кеды, ни шлепать босыми ногами по прибрежному илу. Станислава, кстати, освобождает его от уроков физкультуры по причине «хрупкого здоровья». Мальчик отдает предпочтение тишине и порядку ее маленького кабинета. Слободан, будучи сыном директрисы, поневоле становится хорошим учеником, проявляющим особые способности в области математики. Мира захаживает в дом энергичной директрисы – единственное место, где можно найти Слободана после уроков. Конфликт поколений неизбежен. «Я высоко ее ценила, хотя между нами была большая разница во взглядах. […] Она, к примеру, сидела, запершись, у себя, когда ее дети просили ее выйти и иногда придумывали, что у них что-то болит. Она устроила у себя дома матриархат, причем довольно суровый по отношению к ее детям».

Мира изливает Слободану душу и по поводу того, какой суровой кажется ей его мать. Слобо и Мира частенько встречаются вдвоем под липой возле дома Слободана в Пожареваце. В тени этого дерева они клянутся друг другу в вечной любви и планируют будущую совместную жизнь.

Слободан, окончив школу, поступает в Белградский университет. Мире хочется, чтобы он стал архитектором, потому что, по ее мнению, это «самая красивая и романтическая из профессий». Но он станет изучать право. Самой Мире остается год до выпуска. Она с трудом переносит долгие месяцы разлуки со Слобо и почти каждый день наведывается к Станиславе. «У этой женщины было нечто такое, чего я не понимала, но в ней была также и решительность, которой я восхищалась. Именно она привила мне первые идеи относительно положения женщины в обществе».

На следующий год приходит время поступать в вуз и Мире, и она колеблется между философией и кинематографией. Вместо нее принимает решение Слободан: она будет изучать социологию. Мира открывает для себя Сартра и Камю и смотрит один за другим фильмы «Новой волны». «Экзистенциализм казался мне ответом на многие вопросы, оставленные в подвешенном состоянии коммунизмом […]. Я даже одевалась в экзистенциалистском стиле и сделала себе прическу каре. Короче говоря, социология явно не была для меня главной темой для размышлений». Школьные годы, проведенные в Пожареваце, ушли для нее в безвозвратное прошлое.

Начало студенческой жизни у прилежного Слободана было гораздо более упорядоченным. Как-то Мира не сдала вовремя реферат, посвященный произведению Карла Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», и обращается к Слобо. Он в ответ с невозмутимым видом заявляет: «Придумай тему, которую нужно осветить, и я этим займусь». На следующее утро он с гордостью протягивает девушке готовую работу. Его преданность Мире не вызывает сомнений, однако результат оказывается совсем не таким, какой ожидался. Преподаватель, просмотрев текст работы, интересуется у студентки Маркович состоянием ее здоровья и ее семейным положением. «Я встревожился потому, что такая способная студентка могла написать такой посредственный реферат только в том случае, если у нее имеются какие-то проблемы», – поясняет преподаватель.

Однажды Милошевич знакомится с Иваном Стамболичем. Первая встреча происходит на скамейке возле столичного университета. Иван и Мира будут единственными друзьями Слободана. Стамболич старше Милошевича на пять лет. Прежде чем возобновить учебу в университете, он в течение некоторого времени работал на одном из заводов в Косово. Если Милошевич стремится, как и Мира, получать по всем учебным дисциплинам «отлично», Иван довольствуется на экзаменах средненькими баллами. С первых лет знакомства контраст между этими двумя личностями бросается в глаза. Стамболич – пылкий и порывистый. Его общительность позволяет ему завоевать большую популярность. Милошевич же проводит все свободное время со своей подружкой.

Вечером 31 декабря 1964 года два университетских товарища-юриста празднуют в компании со своими девушками. Стамболич не может умолчать о своих впечатлениях от невесты его друга: он считает ее «странной»[217]. Но и Мира от Ивана отнюдь не в восторге. Когда все поднимают бокалы за наступление Нового года и за будущее, которое всем кажется радужным, Мира отказывается пить принесенный Иваном самогон. Комментарий, которым она сопровождает свой отказ, звучит как оскорбление: «Я не пью это плебейское пойло». Борьба между Мирой и Иваном за Слободана началась.

Отношения между ними улучшаются 14 марта следующего года, когда Мира и Слободан заключают брак. Иван выступает на свадьбе в качестве свидетеля жениха, в результате согласно существующей традиции он становится «кровным братом» Слободана. Мира на третьем месяце беременности. Она украсила свою короткую прическу каре белой бабочкой. Невеста выглядит очень элегантно в бежевом одеянии – кофточка, юбка до колен, прекрасно дополняющие костюм туфли-лодочки на шпильках. Жених облачен в черный костюм. Родственников и друзей на церемонию их бракосочетания приходит мало.


В скромной государственной квартире

Сентябрь 1965 года. Мира и Слободан наводят окончательный блеск в своем новом жилище, ожидая, что вот-вот начнут съезжаться гости. Молодожены живут в квартире на последнем этаже дома, в котором нет лифта и который находится в новом жилом квартале Карабурма на окраине Белграда. Их маленькая – сорок квадратных метров – квартира с лоджией находится в двадцати минутах ходьбы от ближайшей автобусной остановки – что, конечно, не нравится Мире. Слободан нашел работу в одном из органов коммунистической партии и теперь целый день пропадает там. «Я страдала от того, что мне приходилось быть одной, поскольку мне было трудно подниматься по ступенькам со своим большим животом […]. Утром я, быстренько приняв ванну, ложилась на кровать и лежала неподвижно, дожидаясь возвращения Слобы». Он снова выступает по отношению к ней в роли утешителя. Двадцать второго сентября у супругов рождается девочка, которой они дают имя Мария. Это маленькое существо вскоре всецело завоевывает внимание Слободана. «Между ней и ее отцом сразу же возникла любовь – любовь всеохватывающая, абсолютная, из-за которой мне иногда даже казалось, что я тут почти лишняя», – вспоминает Мира. Слобо, едва вернувшись домой, думает только о том, что предстоит купать малышку. В течение долгих часов, которые Мира и ее дочь проводят вместе, мать пытается завоевать симпатии своего чада и для этого читает ей вслух толстые книги, которые продолжает брать в университетской библиотеке.

Начало семейной жизни было для Слободана и Миры отнюдь не легким. Денег очень мало, и Станислава, частенько приезжая из Пожареваца, помогает им материально. «Мой отец Мома был, конечно, и более влиятельным, и менее бедным, но он никогда нам ничего не давал», – вспоминает Мира. Слобо решает подыскать своей семье более подходящее жилище и в конце концов договаривается с неким партийным функционером обменяться квартирами. Милошевичи переезжают в недавно возведенный квартал – Новый Белград, – где их ждет техническое новшество – телефон.

Им нравится принимать у себя молодых интеллектуалов, входящих в окружение мужественного маршала Тито, который во имя независимости южных славян сказал «нет» Сталину, попытавшемуся диктовать Югославии свою политику. В квартире очень уютно: она украшена со вкусом и согласно имеющимся средствам Миры и Слобо. Мире очень нравится часто переставлять мебель. Каким быть ее семейному гнездышку, решает она. «В доме все было такого цвета и вообще все было устроено так, как нравилось мне», – с гордостью вспоминает она о себе как о хозяйке дома[218].

Слобо пылесосит в квартире[219], стараясь не мешать «Малышке»[220], которая расчесывается, стоя перед зеркалом (этот ее «священный ритуал» мог продолжаться бесконечно долго). Милошевич знает, что она ужасно злится, если он прерывает это ее нелегкое занятие, в ходе которого она, по ее словам, погружается «в глубины своего собственного существования»[221]. Мира и в самом деле уделяет огромнейшее внимание своей густой черной шевелюре, составляющей прекрасное обрамление для ее лица с четкими чертами и с всегда полузакрытыми глазами, во взгляде которых обычно угадывается легкая грусть. Именно это и понравилось в ней Слободану – «чистая и искренняя грусть» во взгляде. Его прельстила эта миниатюрная девушка с неизменно решительной походкой и энергичными жестами, которая, впрочем, скрывает свои девические округлые формы, одеваясь почти исключительно в черное. Мира не хочет верить в Бога, который допустил, чтобы умерли ее ближайшие родственники, а потому она нашла себе гораздо более благосклонных к ней «покровителей»: она демонстративно носит кольцо из лунного камня, поскольку Луна – «планета, которая ее защищает»[222]. Эти ее женские заморочки раздражают прагматичного Слобо.

Однажды они, граждане общества, в котором доминируют пролетарские идеи, устраивают дискуссию о будущем трудящихся Социалистической Федеративной Республики Югославия и о победе коммунистических идеалов в стране. В беседе участвуют гости четы. Тон задает Мира: в семье Милошевичей хотя и царит абсолютное равенство, она все же находится в привилегированном положении. Готовясь к приходу гостей, Мира наряжается и делает прическу, однако она не носит драгоценностей – ее вполне устраивает и простенький пластиковый цветок. Один и тот же в любое время года. Цветок этот – роза, которую она аккуратно прилаживает к волосам в память о матери[223].

Детство Слобо и Миры прошло без отца и было отнюдь не беззаботным, и это усиливает их взаимную привязанность. Любая разлука друг с другом для них невыносима. Когда Слободана отправляют на шесть месяцев в армию (служить ему предстоит в городе Задаре на хорватском побережье), Мира, не удержавшись, бросает на целый день свой дом и своего ребенка и отправляется к Слобо. Поручив присматривать за Марией соседке, она в жуткую непогоду на поезде отправляется к месту службы мужа. Промокнув насквозь и дрожа от холода, она встречается возле казармы со своим супругом, однако встреча эта непродолжительная: через полчаса ей пора бежать на вокзал, чтобы не опоздать на обратный поезд.


Большие надежды

Слободан устроился работать советником в мэрию Белграда. Мира же тем временем, желая получить ученую степень, работает над диссертацией по социологии. Летом 1968 года Советский Союз ввел свои войска в Чехословакию. Слобо и Мира обычно проводят вечера за столиком в ресторане «Аца Деветка», где дискутируют о будущем региона с популярными молодыми журналистами. Лето проходит для Миры в интеллектуальном общении с друзьями и знакомыми, времени на семейную жизнь и учебу остается мало. Лишь когда наступает вечер, Мира, забравшись с ногами в кресло, возобновляет работу над диссертацией. «У нас еще не было письменного стола, а главное – в квартире было полно тараканов. […] Короче говоря, я занималась, сидя по-турецки».

Юная мать отнюдь не тратит много времени на стряпню, а Слободан хотя и моет посуду, но очень редко. Станислава, приезжая к ним, с ужасом наблюдает царящий в квартире кавардак, забирает посуду с собой, чтобы помыть ее у себя дома и затем привезти обратно чистой. Как-то раз она не выдерживает и с горечью заявляет: «В этом доме ничего не работает, и от тебя нет никакого толку!» Станислава после женитьбы младшего сына чувствует себя одинокой. Ее зрение постепенно ухудшается, и вскоре она уже не может развеять тоску чтением. Слободан, всецело погрузившись в новую жизнь, навещает ее очень редко, и она перестает приезжать в гости к Слободану и Мире. Ее отношения с невесткой не из лучших. «Когда Станислава приезжала в Белград повидаться со Слобо, Мира уходила из квартиры в ту же самую минуту, в которую Станислава в ее квартиру входила»[224], – вспоминает одна из подруг Миры.

После женитьбы детей Станислава не может обрести новый смысл жизни. Чувствуя себя покинутой, она в 1972 году через десять лет после смерти бывшего мужа оканчивает жизнь самоубийством: она вешается. Слободан, которого терзает чувство вины, как-то признается одному из друзей: «Она так никогда и не простила мне Миру»[225]. Он часто приходит на могилу, но всегда без жены. Гражданка Маркович придумала себе очередную причуду: она заявляет, что терпеть не может кладбищ.

Благодаря тому, что Мира получает ученую степень доктора наук, защитив диссертацию на тему «Социологические аспекты воспитания в самоуправлении», она начинает преподавать в университете. Отныне она с гордостью добавляет к своей фамилии звание доктора наук. Слободан же, наконец расставшись со своими неизменными «белыми и блестящими нейлоновыми рубашками»[226], которые являлись отличительной особенностью его имиджа в университете, поступает на работу в национальную газовую компанию. Его «сдержанная» манера поведения и «аристократический вид», дополненные постепенно выработавшейся у него необычайной аккуратностью и педантичностью, позволяют ему, уйдя из газовой компании, устроиться на работу в самый большой банк страны – «Беобанк».

Мира вполне довольна супругом. Они вскоре обменивают свою квартиру на более просторное жилище, находящееся в том же квартале – в доме № 187 по улице Юрия Гагарина. Слободан покупает красную «ладу», на которой во время отпуска едет с женой на отдых в Дубровник. Вскоре они нанимают няню, поскольку третьего июля 1974 года их семья увеличивается: у них рождается сын Марко. Все вроде бы идет хорошо, но у малыша обнаруживается проблема со здоровьем: прошло несколько дней после рождения, а один глаз младенца так и не открылся. Врачам нечем успокоить встревоженную мать. Находчивый Слободан шутит: «Не бойся, он ведь будет мужчиной, а мужчине нет необходимости быть красивым». Несколько дней спустя глаз, к всеобщему удивлению, открывается.

Вскоре в семье возникает еще одна проблема: нанятая няня – напористая крестьянка – относится к своей работе с чрезмерным рвением и начинает поучать Миру, как той следует обращаться с новорожденным. Когда наступает лето и Слободан собирается отправиться с семьей в Дубровник, няня дает последние наставления: ни в коем случае не допустить, чтобы ребенок, выходя из воды, простудился. Однако когда Слободан и Мира возвращаются вместе с Марко из Дубровника, ребенок простужен. «Чтобы избежать неприятного разговора с ней, мы не стали открывать ставни, делая вид, что дома никого нет», – вспоминает доктор наук, которая побаивалась няни. Однако суровая крестьянка разгадывает обман и является, кипя от гнева, к чете Милошевичей. «Я же тебе говорила, ты ходишь на пляж только для того, чтобы читать свои книги, а все остальное тебя не волнует… Посмотри, в каком состоянии ты мне его привезла!» – набрасывается няня на смущенную мать.

Слободан достигает больших успехов в работе, вызывая чувство гордости у супруги. «Хотя я мало что знаю о банках и совсем ничего не понимаю в финансировании, я заметила, что он, похоже, станет одним из великих банкиров мира», – вспоминает Мира. Слободан и в самом деле общается с самыми крупными финансистами планеты, и такая его работа открывает ему ворота на Запад. Став в 1978 году директором «Беобанка», он в конце года едет в Нью-Йорк, где открывается представительство этого учреждения. Слободан посещает университетский городок престижного Гарвардского университета и затем шутит по этому поводу: «Теперь, когда мне будут задавать вопросы о моем образовании, я смогу сказать, что провел некоторое время в Гарварде».

Однако долгая разлука между Слобо и Мирой невозможна, и вскоре Мира приезжает на две недели к мужу в Америку в составе туристической группы. Она посещает Нью-Йорк и Ниагарский водопад. Поглазев на нью-йоркскую суету и на бурление ниагарских вод, она заявляет: «Цивилизация, в которой не знают Достоевского […], мне понравиться не может». Дети Слободана с нетерпением ждут возвращения отца, завоевавшего немалую известность благодаря своим достижениям. Слобо не скупится на подарки для Марии и Марко. Мира с гордостью ставит на свой ночной столик фотографию, на которой Слободан запечатлен рядом с могущественным Дэвидом Рокфеллером.

«Атмосфера нашей жизни не очень отличалась от общей атмосферы, в которой жил мир», – полагает она. Однако вкусы четы Милошевичей все же изменились – и существенно – по сравнению с тем периодом, когда они еще только начали встречаться в тихом городке Пожаревац. Мира увлеклась средневековой музыкой. Слободан не упускает возможности послушать «Темную ночь» – популярную русскую песню, написанную для кинофильма «Два бойца», ставшего классическим произведением советского кинематографа. В его репертуаре, однако, не одни лишь русские песни: у себя дома он зычным голосом поет также французские и народные сербские песни.

В области литературы вкусы супругов отличаются. «Он предпочитал американскую литературу, а особенно американскую литературу второй половины XX века», – вспоминает Мира. Она же обожает русскую классику, которая ассоциируется у нее с «благородством и величием души, понять которые могут только славяне […]. Иррациональная эмоциональная жизнь и отсутствие равновесия между разумом и чувствами – это самое что ни на есть славянское». Она упрекает супруга за то, что он заставил ее изучать социологию, а не литературу, к которой ее тянет и умом, и сердцем.

Вкусы Слободана более заурядные. Он почти не проявляет интереса к шикарной и модной одежде, автомобилям, дорогостоящим украшениям. Зато ему очень нравится выпить после работы хорошего виски и выкурить при этом небольшую сигару. Еще он обожает продукты моря, которыми славится Югославия и к которым он умеет подобрать подходящее сухое белое вино. Что касается мяса, то он не устоит перед жареным ягненком и поросенком на вертеле. Однако что нравится ему больше всего, так это есть все это в хорошей компании. Мира, предпочитающая разглагольствовать о той классовой борьбе, которая будет, судя по всему, происходить в начале XXI века, отнюдь не отличается чревоугодием. Особенно ей нравятся веселые компании, которых как раз не любит ее муж. «У них были очень разные вкусы, – вспоминает Душан Митевич, дядя Миры. – Когда они были вместе, угодить им обоим одновременно было почти невозможно. Угостить ее чем-то – задача весьма сложная, потому что человек она очень тяжелый».

Когда Слободан становится банкиром, у четы Милошевичей начинается новая жизнь – богатая с материальной точки зрения и изысканная с точки зрения художественной. Время внутрисемейных разногласий далеко позади, Мира теперь – состоявшаяся в жизни супруга и мать. Успехи, которых добился Слободан, позволяют ей начать подумывать – не в ущерб своему самолюбию – о нормализации отношений с Момой. Все более-менее близкие родственники Момы Марковича собираются вместе, чтобы отметить день рождения этого «почтенного старца», которому исполняется шестьдесят восемь лет. Встреча эта, однако, не такая теплая, как планировалось. «Мария была еще подростком, но уже была очень сильно избалована, – вспоминает Любица Маркович. – На ней много косметики, на пальцах – золотые кольца. Она вела себя невежливо и даже не знала имен всех своих ближайших родственников».

Полное восстановление отношений с теми, с кем Мира была разлучена с раннего детства, оказывается невозможным. Из бывшей сироты нельзя сделать образцовую дочь. Встречи с отцом поэтому происходят нечасто – примерно раз в полгода, – и Мира всегда немного нервничает в присутствии Момы. Любица без особой радости ждет, когда она – раз в полгода – должна отправиться в гости к своей сестре. «Эта встреча была очень холодной. Мне не нравилось туда ходить, потому что я там чувствовала себя неловко. Мой отец и Мира часто ссорились».

Она объясняет, какие на то были причины: «Милошевич начинал свою политическую карьеру, и мой отец его критиковал. Мира не могла этого вынести, и она частенько едва не пускала слезу». С точки зрения Миры, никто не имеет права критиковать Слобо – ее надежную опору. Возможно, у него и есть недостатки, но он ведь единственный, кто ее никогда не бросал. Бесконечные споры Слободана и Момы действуют ей на нервы, и у нее даже появляется своего рода мания по части гигиены. «Она очень не любила здороваться за руку, потому что после этого ей приходилось протирать свои ладони спиртом», – вспоминает Любица.

Что бы там ни думали Марковичи, Мира всячески поддерживает политику, проводимую Милошевичем. Статус банкира-международника дает Слободану возможность обзавестись знакомствами, при помощи которых он поднимается по иерархической лестнице внутри Союза коммунистов Югославии. В роли его «крестного отца» при этом выступает не кто иной, как Иван Стамболич, в котором все видят будущего руководителя Югославии. Быстро шагая вверх по ступенькам, Слободан, к всеобщему удивлению, в 1984 году становится председателем белградского горкома Союза коммунистов Югославии, хотя ранее он был вроде бы всецело занят своей карьерой в сфере финансов.


Век левого движения и… женщин

Мира тем временем, пользуясь своим положением в университете, налаживает собственные связи посредством участия в бесчисленных конференциях и встречах иностранных делегаций. Также она пишет научные статьи, в которых излагает свои твердые марксистские – хотя и отнюдь не догматические – взгляды.

Ее стремление к свободе заключается прежде всего в обновлении отношений между мужчинами и женщинами, о которых она очень любит поразглагольствовать. Она выступает за открытый и толерантный феминизм, полагая, что нужно просто уравнять роли мужчин и женщин как в обществе в целом, так и внутри каждой семьи: «Феминизм возник как реакция на положение, в котором исторически оказалась женщина, и он не предполагает – по крайней мере, в своей сущности – агрессивного отношения к мужчинам. Как раз наоборот»[227]. По мнению Миры, «XXI век будет веком левого движения, науки и женщин». Доктор Маркович в свое время настояла на девичьей фамилии, являющейся, по ее мнению, важнейшим атрибутом ее индивидуальности наряду с национальностью, гражданством и датой рождения. Она не отвечает на письма, которые адресованы ей как «госпоже Милошевич». Слободан не возражает, заявляя, что никогда не женился бы на женщине, которая захотела бы сменить свою фамилию. В понимании Миры, сохранение женщиной ее девичьей фамилии – это не прихоть, а нечто весьма символическое: «Женщина, которая хочет взять себе фамилию мужа, никогда не будет личностью»[228]. Она также считает хорошим тоном, обращаясь к человеку, использовать не его фамилию, а слово «товарищ», и любит, когда к ней обращаются именно так.

Будучи убежденной марксисткой, Мира настойчиво борется за искоренение сохранившихся с далеких времен проявлений эксплуатации и притеснения слабого пола. «Эксплуатация женщин – самая долгая, самая жестокая и самая аморальная форма «порабощения человека человеком». Она является более аморальной, чем другие формы эксплуатации, потому что противоречит самым прекрасным человеческим эмоциям и чувствам»[229]. По ее мнению, так называемый сильный пол взял женщин под свою «опеку» на том основании, что дамы якобы «экономически зависят» от мужчин и «эмоционально привязаны к ним». К счастью, благодаря феминизму, пропагандируемому ею, Мирой Маркович, подобная форма несправедливости будет устранена. Если же мужчины будут сопротивляться, то «биология – или, точнее, природа – все равно скажет свое слово». Хотя Мира и далека от феминистских требований отмщения, ее собственный феминизм все же учение воинствующее, и она, похоже, полагает, что женщины будут отомщены за века эксплуатации. «Мужчины постепенно становятся слабым полом. Они легче заболевают, умирают раньше, они более уязвимые, они плохо переносят критику, они впадают в депрессию из-за материальных потерь и политических провалов. Когда они уходят на пенсию, они быстро стареют, а их авторитет падает».

Она, впрочем, не боится конфронтации лицом к лицу. Если женщина феминистка, то будь она замужем за президентом, скрипачом или охотником на белых медведей, есть только два варианта: «Или он будет восхищен ее идеями, или начнется война!» Любовь или война – эмоций в любом случае будет много. С юности Мира уверовала в силу женщины, и она готова к любым ораторским схваткам по вопросам феминизма. Немудрено, что доктор заявляет: «Женщины должны быть в ближайшие столетия не просто равными. Они должны доминировать. Тогда они смогут свести свои счеты[230]».

Однако терзания любви угрожают семьям даже самых рьяных феминисток. Мария, которая еще ходит в школу, как-то заявляет своей матери, что решила выйти замуж, причем, как она говорит, за «удивительного человека»: «Я еще не знаю, как его зовут, но я уже приняла решение. Он будет моим». Эта семнадцатилетняя девушка влюбилась в брата одного из своих соседей. Ее возлюбленный – дипломат, и его вскоре должны будут перевести в посольство Югославии в Японии. Слободан, по совету супруги, соглашается принять мужчину, возраст которого, как выясняется, как минимум тридцать пять лет. «Возможно, сударь, вам следовало бы попросить руки моей жены, потому что вы старше моей дочери на два десятка лет», – говорит Слободан в ответ на просьбу дипломата выдать за него Марию.

Мира, однако, через некоторое время узнает, что упрямый кандидат в мужья уже выбрал день свадьбы, – в следующую субботу. «Я не знала, как сказать об этом Слобо. Я удрала в Пожаревац вместе с сыном, который был против этого и говорил, что нечестно насмехаться подобным образом над его отцом». Слободан не из тех, от кого можно долго скрывать правду. Он срочно приезжает вместе с Марией – едва ли не таща ее за собой за шиворот – в Пожаревац и устраивает там что-то вроде общесемейного собрания. «Однако в конце концов, вместо того чтобы кричать и ругаться, он начинает ей сочувствовать и даже утешает. “Не бойся, – говорит он ей, – все будет хорошо”», – вспоминает Мира. Мария, все-таки выйдя замуж, через несколько дней улетает в Токио. Мать и дочь, обливаясь слезами, часами разговаривают друг с другом по международному телефону, и Слободан приходит в ужас, когда ему присылают счета за эти телефонные разговоры.


К вершинам власти

Тито умер в возрасте восьмидесяти семи лет после тридцати пяти лет нахождения у власти и оставил Югославию без хозяина. Любезность и умение правильно себя вести, свойственные Слободану, позволяют ему завоевать доверие партийных функционеров. Подобно тому персонажу Флобера, который заставлял собеседников поверить в то, что в его мозгу зреют великие идеи, благодаря своему абсолютно бесстрастному лицу, Слободан постепенно самоутверждается в партийной номенклатуре и становится «самым перспективным функционером» существующего режима.

Ивану Стамболичу, ставшему неустранимой фигурой в югославском политическом пейзаже, удается объединить югославских коммунистов вокруг себя. Победа позволяет добиться собственного избрания на пост президента страны. Этот политический деятель – человек довольно либеральный – оказывает содействие политической карьере своего друга Слободана. Двадцать пятого января 1986 года Слобо становится председателем Президиума Центрального комитета Союза коммунистов Сербии, сменяя на этом посту самого Ивана – вопреки жесточайшему противодействию со стороны тестя Момы Марковича.

Мира старается не появляться на людях рядом с мужем и даже не собирается согласовывать свой распорядок дня с распорядком дня Слободана (хотя подобное «согласование» обычное дело для жен политиков). «Я поступала так не потому, что была очень занята, а потому, что данный аспект политики меня совершенно не интересовал». Однако некоторые журналисты и амбициозные чиновники режима чувствуют, что «переговорить с Мирой» – это верный способ выхлопотать себе теплое местечко. Увы, эти умники поступают не совсем умно: они относятся к Мире Маркович скорее как к супруге высокопоставленного партийного руководителя, чем как к интеллектуалке, которая сама по себе является личностью. «Они просто спрашивали меня о том, что мне нравится готовить, и о том, каким блюдом я собираюсь попотчевать Слобо сегодня вечером. Это было унизительно». Тех же хитроумных низкопоклонников, которые пытались ей льстить, говоря, что ее муж скоро станет отцом страны, она обрывала словами: «Мой муж станет отцом нашей страны? Нет. Для него вполне достаточно и того, что он – отец наших детей».

В личных отношениях со Слободаном она является для своего мужа-политика его политической совестью. «Идеология никогда не имела для моего мужа такого значения, какое она имеет для меня. Он никогда не говорил: «Я мог бы умереть за социализм» или «Я мог бы умереть за интернационализм», а для меня такие порывы являются естественными»[231]. В партийных кругах ярые противники феминизма рвут на себе волосы, обсуждая влияние Миры на своего мужа: Милошевич способен руководить партией, но он не в состоянии руководить своей собственной женой.

Слободан пишет первые речи, сидя у себя дома в столовой, а Мира затем читает их и добавляет в них кое-что от себя. «Лирические и поэтические моменты его речей исходили от нее»[232], – вспоминает Бранко Ракич, адвокат и друг семьи Милошевичей. Слободан и Мира теперь так заняты своей политической деятельностью, что уделяют очень мало времени детям. Новый пост Слободана Милошевича не вызывает восторга у сына, которому непонятно, как отец мог согласиться на должность, при которой его кабинет будет находиться не в Нью-Йорке.

Жизнь, однако, сложится так, что первый в своей жизни «фурор» Слободан произведет ни в какой не в Америке, а в гораздо более прозаическом Косово. Православные сербы, живущие в этом регионе, заселенном преимущественно албанцами и прочими мусульманами, вот уже несколько недель устраивают бурные демонстрации: сербов пугает, что их становится все меньше на этой земле, исторически принадлежавшей христианам. Растерявшись от первых расовых и национальных распрей, коллегиальное руководство партии в апреле 1987 года отправляет Милошевича, «восходящую звезду», в центр бурных событий – в город Приштину, – для примирения враждующих и урегулирования ситуации. Слободан же руководствуется не столько указаниями из Белграда, сколько советами супруги. «Он со мной консультировался. Он хотел знать, как далеко он может позволить себе зайти. Я сказала ему, что пришло время выступить на стороне косовских сербов»[233], – решительно заявляет Мира – “товарищ Маркович”. Оставаясь в Белграде, она следит за действиями своего мужа по телевизору (в ее университетском кабинете имеется маленький телевизор). То, что она видит на экране, превосходит все ее ожидания: «Я думала, что хорошо знаю своего мужа, и я никак не ожидала, что он будет действовать подобным образом». Когда Слободан беседует в Доме культуры с лидером албанцев, его слова заглушаются доносящимися снаружи криками разъяренной толпы сербов: «Убийцы!» Чувствуя, что снимающие его телеоператоры берут его крупным планом, он поспешно выходит на крыльцо и пытается угомонить людей: «Успокойтесь, партия решит все ваши проблемы». Послышавшиеся затем оскорбления и крики заставляют его преобразиться. «Его взгляд загорелся. […] Он сменил позу и – неожиданно гораздо более громким голосом – сказал: “Вас никто больше и пальцем не тронет. Никогда!”»

Стамболич и другие югославские руководители, узнав об этом, очень удивляются. Получается, что в стране, в которой проповедовались атеистические идеи и братство между нациями, впервые было сделано политическое заявление в защиту людей какой-то одной национальности и какого-то одного вероисповедания. Слободан отправлен в Косово, чтобы найти выход из кризиса, вызванного противостоянием албанцев и сербов в этом спорном регионе, и он впервые поднимает тему православных сербов, лишенных прав в преимущественно мусульманском Косово – на земле, которая досталась сербам от их предков. Той самой земле, на которой они шесть столетий назад героически отражали натиск турецких завоевателей. Милошевич предстает перед этими сербами как мессия, символизирующий борьбу за единство страны, которому угрожают сепаратистские настроения воинственно настроенных албанцев. Однако в Белграде его заявления в Косово вызывают большую настороженность.

Мира все еще сидит перед телевизором в своем университетском кабинете, когда один из ее друзей выводит ее из оцепенения весьма неожиданными словами: «Что ты сидишь, как какая-нибудь дура? Быстрее вызывай полицию!» Полицейские, зайдя в квартиру четы Милошевичей, тщательно проверяют, не установили ли в ней взрывные устройства. Вечер проходит в напряженной обстановке. «Слободан вернулся очень поздно и не хотел ни о чем разговаривать. Он и сам был шокирован своими заявлениями». Он отмалчивается до конца недели. На субботу и воскресенье он и Мира уезжают в Пожаревац. Возле липы, в тени которой супруги любят сидеть вдвоем, он наконец решается ей что-то объяснить и принимается тараторить: «Я говорил и как личность, и как серб». Мира все еще не может прийти в себя: ее всегда такой сдержанный Слобо всего лишь несколькими своими фразами привлек к себе внимание стоявшей перед ним толпы и вообще всей страны.

Стамболич и другие высшие руководители не одобряют действий Милошевича, но ему на это наплевать: у него есть Мира, и она подскажет, что делать дальше.

Мира и Слобо устраивают небольшие вечеринки, на которые приглашают ближайших сослуживцев Милошевича. Его советник по экономическим вопросам Михайло Црнобрня вместе с женой Гоцей весело проводят с Милошевичами вечер в театре, затем ужинают в городе и отправляются к Слободану домой – выпить по стаканчику. Пребывая в игривом настроении, Слобо ставит пластинку и, усевшись на диван, возвращается к отставленному бокалу с вином, не замечая, что гостья начала слегка притопывать в такт музыке. «Дорогой, ты разве не видишь, что Гоца хочет танцевать? Почему бы тебе с ней не потанцевать?» – весело предлагает Мира, которой противна даже мысль о том, что муж может повести себя негалантно. Милошевич тут же, поднявшись, по словам своего советника, как робот[234], исполняет волю супруги.

Политика – это тоже своего рода импровизированный танец. Двадцать третьего сентября 1987 года Ивана Стамболича выводит из большой политической игры его протеже и друг. На заседании Центрального комитета Союза коммунистов Югославии, продлившемся около тридцати часов, Милошевич зачитывает конфиденциальное письмо, обвиняющее одного из ближайших сослуживцев Ивана в обмане и коррупции. Стамболич слышит, как друг произносит слова, двусмысленность которых дискредитирует его, Ивана: «Я искренне надеюсь и твердо верю, что товарищем Стамболичем манипулировали и что сам он ни в чем не виноват».

Мире снова приходится столкнуться с полицией: стражи порядка, получившие приказ отвезти доктора социологии домой, являются к ней в университет и заставляют сесть в их автомобиль. Дома она видит сильно нервничающих Марко и Марию, которых почему-то тоже схватили и насильно привезли домой. Цель подобного вмешательства силовых структур вполне понятна: Стамболич и его ближайшие приспешники хотят отомстить Слобо за предательство и начинают терроризировать семью Милошевича. Однако ничего по-настоящему ужасного в этот день не произошло. «Он вернулся домой счастливым, и вместе с ним приехало машин двадцать с его друзьями. Я не отдавала себе отчета в том, насколько важен этот политический момент, потому что единственное, что меня интересовало, – это чтобы Слободан остался в живых». А вот Стамболича ждут большие неприятности: два месяца спустя он теряет свою должность.

Слободан, завоевав симпатии экстремистски настроенных сербов своими заявлениями в Косово, активно прибирает к рукам власть в Белграде. Мира вскоре начинает одеваться очень строго, хотя и по-прежнему элегантно. Когда корреспондентка газеты «Таймс» Десса Тревизан приглашает чету Милошевичей отужинать в ресторане на роскошной барже, оформленной в стиле 1930-х годов, Мира является на встречу с видом триумфатора и производит впечатление «своим черным платьем, своими черными чулками, своими туфлями на высоких каблуках и своей черной шевелюрой». У нее в волосах неизменный цветок. Костюм дополняет желтое пальто. После нескольких банальных фраз и обмена любезностями молодая журналистка жалуется гостье, что ей было очень-очень трудно найти икру для этой встречи. «Я не ем икру», – торжественно отвечает Мира. Журналистка, сказав затем, что ресторан на барже, в котором они находятся, вообще-то специализируется на рыбе, получает тот же ответ: «Я не ем рыбу». Журналистка, по-видимому, не удосужилась выяснить, что любимое блюдо Миры, которое она ест, находясь «на людях», – мясные фрикадельки.

Однако Мира – товарищ Маркович – отнюдь не обижается. Она неутомима и энергична. «В течение всего вечера она непрерывно болтала… Она делала заявления вроде вот такого – «на Западе уже больше нет частной собственности». Я тем временем поглядывала на Слободана. Он ел свою рыбу и почти ничего не говорил. Он ограничивался лишь тем, что то и дело кивал»[235]. Мира умеет произвести впечатление на аудиторию, и в этот вечер она демонстрирует, что на политической арене с ней придется считаться.

За четыре года Слободан кардинально меняет взгляды на многие политические проблемы. Происходят резкие изменения: коммунистическая партия становится партией социалистической. Однако чтобы Мира чувствовала себя рядом с мужем уверенно, нужно избавиться от одного – самого последнего – пережитка ее прошлого. Восхождение ее дорогого Слобо к вершинам власти приводит к открытой вражде с Момой Марковичем, с которым и раньше случались перебранки. Теперь же таким, как он, ветеранам партизанской войны, настроенным весьма консервативно, очень трудно согласиться с проводимыми реформами. Мира просит этого «знаменосца» коммунизма поддержать ее мужа в кардинальном реформировании партии. Мома предпочитает ответить дочери отказом и открыто выступает против модернизации политических институтов, затеянной Слободаном. Это самое настоящее оскорбление. Мира не простит отцу унижения, которое испытала. Неприязнь, возникшая у Миры к Моме, так сильна, что когда он два года спустя, в августе 1992 года, умирает, она отказывается идти на похороны. Он для нее больше не отец: он превратился в ее врага. Старшая дочь Момы отнюдь не забыла обид детства: Мира затевает долгую судебную тяжбу с женщиной, отдалившей дочь от отца, – со своей мачехой – за наследство, оставленное Момой. Удары, наносимые друг другу противоборствующими сторонами, так сильны, что брат Миры прокомментирует происходящее следующим образом: «Я не пожелаю и своему злейшему врагу иметь такую сестру…»[236].

Балканская Антигона

Чета Милошевичей пришла к власти в десятилетие, отмеченное деятельностью польского движения «Солидарность» под руководством Леха Валенсы. Эта деятельность вызывает цепную реакцию в других странах социалистического лагеря и приводит к постепенному ослаблению коммунистических режимов. Югославия, несмотря на проведенные Милошевичем реформы, не остается незатронутой этим ветром перемен. В городе Нови-Сад, например, выражение недовольства приобретает неожиданную форму: сто пятьдесят тысяч человек собираются вокруг здания местного органа власти и бросают в него тысячи стаканчиков с йогуртом, что приводит к его роспуску. Это – «революция йогуртов». После того, как аналогичные события происходят в Косово и Черногории, высшее руководство в Белграде уходит в отставку. И Милошевич, получив поддержку партийной номенклатуры, в мае 1989 года становится президентом Сербии.

В следующем месяце происходит событие, которое снова привлекает к Милошевичу внимание средств массовой информации: двадцать восьмого июня Слободан произносит на Косовом поле речь, которую слушает едва ли не миллион человек. Ситуация, в которой оказался новый президент, нелегка: он впервые заговаривает о возможности «вооруженного конфликта». Данная демонстрация силы в публичной речи приводит к разногласиям в семье Милошевичей. Слободан пытается убедить Миру, что он этим заявлением укрепил свой контроль над событиями внутри Югославии и припугнул тех, кто хотел бы развязать вооруженный конфликт. Мира же совсем по-другому интерпретирует его заявления, а также то, что он прибыл на Косово поле не на чем-нибудь, а на военном вертолете. «В своих разговорах с ним я много критиковала такой сценарий, а он мне отвечал, что главная задача отныне состоит в том, чтобы разделаться с монархистами, традиционалистами и фашистами и что он уже больше не может позволить себе быть слишком дипломатичным».

Никто в Сербии так сурово не критикует Слободана, как Мира, однако она дает ему при этом и много полезных советов. Новый президент решает ослабить социальную напряженность и для этого изменяет конституцию: теперь уже можно будет проводить многопартийные выборы. Милошевич, проводя предвыборную кампанию, ратует за стойкий патриотизм и экономику, управляемую сильной властью. В сентябре 1990 года его партия добивается на первых многопартийных выборах очень высоких результатов. Совсем не амбициозный Слободан, который, по мнению его школьных товарищей, мог стать в лучшем случае начальником вокзала, и его «Антигона» отныне являются хозяевами Югославии. В отличие от бывших «сателлитов» СССР, сотрясаемых демократическими преобразованиями, в Югославии утверждается режим, страдающий левизной и ксенофобией.


Муж под каблуком

«Понаблюдав за внутрисемейным, публичным и социальным поведением четы Милошевич, ни один врач – ни в Сербии, ни за границей – не решился бы заявить, что это нормальная семейная пара», – утверждает Вук Драшкович, бывший министр иностранных дел Сербии. В чрезмерно взаимозависимую чету тычут пальцем не только их противники. Родной дядя Миры Душан Митевич о своих впечатлениях от племянницы и ее могущественного мужа: «Отношения Слободана и Миры были очень прочными и довольно странными. Милошевич – весьма умный человек, но Мира привила ему любовь к власти и амбициозность. Она сделала его таким, каким он стал»[237].

Мира Маркович, однако, охотно изображает из себя преданную супругу, всецело посвящающую себя мужу и переживающую оттого, что на нем лежит огромный груз ответственности. «Ему хочется вернуться домой и поговорить о чем-нибудь другом. Не о политике. Я не знаю, откуда появились слухи о том, что мы все планировали вместе. Это просто смешно». Мира так страстно любит Слобо, что ради его благополучия даже готова отказаться от своей борьбы за общественное благо. «Когда он возвращается домой, мы разговариваем на самые обычные темы […]. Разве вообще возможно, чтобы мужчина, который общается с надоедливыми политиками по десять часов в день, разговаривал о политике еще и со мной? Даже если бы я этого и захотела, у него не было бы сил это делать». Однако, пожеманившись, Мира в конце концов признается: «Возможно, в первый год мне и было интересно… Но вскоре мне стало уже трудно найти себе в этом применение, и я его больше не расспрашивала».

Любопытство, безусловно, очень серьезный недостаток, разрушивший много семейных пар. Однако Мира и Слобо и сами друг другу обо всем рассказывали. «Если бы я вам сказала, что два таких человека, как мы, прожив вместе тридцать лет, не оказывают друг на друга влияния, я бы соврала. Слобо обожает меня еще со школы», – пишет Мира в своем дневнике. Своим хулителям, насмехающимся над тем, какое влияние она оказывает на мужа, товарищ Маркович отвечает с иронией: «Я оказываю влияние на него, а он оказывает влияние на меня. Но что это вообще значит – «оказывать влияние»? […] Если мы с вами обедаем вместе три раза подряд, уже можно сказать, что вы оказываете влияние на меня, а я – на вас». Для Миры не важна собственная репутация женщины-политика: главное для нее – сохранить имеющийся у Слобо имидж сильного человека. А тем, кто замышляет высмеять супруга, намекая на то, что он в семье отнюдь не главный, она напыщенно отвечает: «Эти люди, критикующие меня, происходят из среды, в которой бытуют средневековые понятия. Эти умники считают, что женщина должна сидеть дома. Это какое-то крестьянское мышление».

Среди белградской оппозиции ходит анекдот о том, как Мира однажды встретила булочника, который в юности за ней увивался.

– Знаешь, а ведь ты могла бы быть сейчас женой булочника, – с иронией замечает Слободан, узнав об этой встрече.

– Ошибаешься, это ты мог бы стать булочником, если бы не встретил меня[238], – отвечает Мира.

В жизни семейной четы у Миры, как у сильной личности, преимущество над мягким Слободаном. Когда она не в духе и начинает чертыхать и людей, и вообще весь мир, то может сказать любимому мужу не очень любезные слова. Слободан предпочитает никак на это не реагировать и просто отмалчивается, а когда тучи рассеиваются, принимается ее утешать. Тем, кому доводилось присутствовать при таких сценах, становится ясно: Мира Маркович – думающая голова этой двухголовой гидры[239]. Именно она, с жадностью читая книгу за книгой, выдвигает великие идеи, которые должны возродить югославскую землю. Ее подруга Лиляна Хабянович-Джурович вспоминает, что Мира с гордостью говорила, мол, без нее, Миры, Слободан был бы совсем другим, во всех отношениях хуже и «что все то, что есть в нем хорошего, пришло от нее, а все то, что есть в нем плохого, – это то, на что она не смогла оказать влияния»[240].


Ясновидение на дому

Благодаря супругу Мира наконец стала политической и общественной фигурой, с которой следует считаться в Югославии. Возможно, с ней скоро начнут считаться и в Европе, потому что, по мнению доктора социологии, взаимопонимание, достигнутое между народами Югославии, может стать хорошим примером для дальнейшего развития Европейского союза.

Мало кому известная интеллектуалка, до недавнего времени писавшая статьи, которые мало кто читал, неожиданно становится женой президента. Ей завидуют, к ней прислушиваются, она способна влиять на этого президента. Ее методы генерации идей весьма своеобразны. «Я говорю себе: «Все пойдет хорошо, как только метеоритный дождь закончится, как только звездная пыль осядет, как только скопление комет продолжит свой вечный полет». […] Я размышляю над воздействием таинственных и непонятных космических сил, управляющих нашей планетой и определяющих, какие события будут происходить в Кремле или в Приштине»[241], – пишет она в своем дневнике.

Мира Маркович позаимствовала такой – довольно неожиданный – подход к организации собственных размышлений во время поездки в Индию, где она презентовала одно из своих произведений. Она открыла для себя астрологию благодаря Индире Ганди. Индира настояла на том, чтобы Мира встретилась с ее астрологом, который смог точно предсказать тот день, в который умрет ее отец[242]. Астролог предсказал, что товарища Маркович ждут годы радости, богатства и любви, и это Мире очень понравилось. «Мое отношение к астрологии такое же, как и у большинства других людей: хоть и не очень верится, но все же верится. Я знаю, что родилась под знаком Рака, я прочла про какие-то из качеств, приписываемых людям, родившимся под этим знаком, и если мне попадается в руки гороскоп, предвещающий что-то хорошее, я думаю: «Если только…». Если же мне в руки попадается гороскоп, предвещающий что-то плохое, я думаю: “Глупости”»[243].

Будучи социологом, коммунистом и политиком, она защищает себя от тех, кому хотелось бы свести ее роль до роли древнегреческой пифии[244], и заявляет при этом, что в основе ее политики лежит иррациональное, точно так же, как иррациональное – краеугольный камень русской литературы: «Мы – я и мои дети – уже давно интересуемся астрологией. Она в каком-то смысле составляет часть нашей жизни. […] Я часто говорю – немного с грустью и немного с иронией – что звезды, возможно, способны решить те проблемы, которых не могут решить то или иное правительство или то или иное министерство…»[245]

Причины и обоснованность этих поисков «помощи из космоса» кроются в реально существующих недостатках общества, которым так не повезло руководить ее мужу. «В эти трудные времена, когда люди больше не чувствуют себя в безопасности – ни в экономическом, ни в социальном, ни даже в экзистенциальном смысле, – когда безопасность больше не гарантируется общественными институтами […], когда наука уже не дает ни ответов на вопросы, ни надежды, люди обращают свой взор на иррациональное»[246].

При поддержке Миры ясновидцы и парапсихологи становятся постоянными фигурантами в средствах массовой информации. Мира осознала, какой большой потенциал заложен в оккультных науках, и рассчитывает этот потенциал использовать – так, как его использовал Геббельс. «Мы должны внедрить в нашу пропаганду оккультные науки […]. Мы должны оказывать давление на всех ясновидцев, чтобы они работали на нас», – пишет Мира в своем дневнике.

Начиная с 1994 года медиагруппа «Политика», владеющая несколькими иллюстрированными журналами, посвященными магии, выступает в роли своего рода трамплина для по меньшей мере сотни ясновидцев, которых, по словам одного из белградских агентств предсказаний, власть имущие просят «не злословить в адрес правительства, а, наоборот, распространять позитивную энергию». Например, «Третий глаз» – один из старейших журналов, посвященных магии – заявляет, что «звезды благоволят Милошевичу […]. Он лучший из людей, и поэтому неудивительно, что многие хотят, чтобы он находился у власти. Он родился под знаком Льва, а Югославия – под знаком Тельца, и это доказывает, что они не могут быть разделены»[247].

Телевизионную программу «Гороскоп от Мили» ведет Миля Вуянович – астролог, историк и, кроме того, победительница конкурса «Мисс Югославия». Она прославилась благодаря фотографиям в полуобнаженном виде, а затем «переквалифицировалась» в «знатока древней сербской магии». Поскольку теперь Миля специалист в области оккультизма, ей выделяют в программе самое лучшее время: ее передача выходит в эфир во вторник в 20 часов 15 минут. Госпожа Вуянович прославляет сербский народ и говорит о сербах как об «избранниках небес»[248]. Она также разглагольствует о «сатанизме» западных держав. Эта «мисс астролог» в течение целого десятилетия «священнодействует» при проведении официальных церемоний в Белграде, совершая энергичные мистические ритуалы. Во время американских бомбардировок в 1999 году она, основываясь на гороскопе Мадлен Олбрайт, предскажет, что американцы потерпят поражение. Светила не допускали двусмысленности: взору Мили предстало число «666», не предвещающее для американской женщины-дипломата ничего хорошего.

Едва только Мира появляется в качестве официального лица на публике, как ее тут же окружают интеллектуалы. Девятнадцатого ноября 1990 года, то есть всего лишь за две недели до президентских выборов, Мира собирает в пресс-центре в Белграде более пяти тысяч коммунистов, которых она намеревается сделать сторонниками новой политической концепции мужа. Став, можно сказать, официальным идеологом предвыборной кампании Слободана, она успешно привлекает на сторону «финансиста» Милошевича представителей левых политических сил, взгляды которых разделяет и открыто поддерживает. Первый этап пройден: благодаря помощи Миры Слобо одерживает убедительную победу на выборах и становится президентом Республики Сербия (за него проголосовали 65 % избирателей).


Головы врагов

Товарищ Маркович мечтает о новой Югославии, о многонациональном союзе, о федерации, сплотившейся под знаменами Сербии: «Я думаю, что стремление жить вместе соответствует интересам югославских народов, не говоря уже о том, что это их историческая судьба»[249]. Однако доктору социологии известно о существующем риске кровавого распада страны, между отдельными частями которой имеется немало противоречий. Мир еще может быть спасен, но при одном условии: «Прекращение борьбы за исторический, экономический, культурный и политический престиж. Каждый югославский народ был – в том или ином аспекте и в тот или иной период – более развитым, чем все остальные».

Двадцать пятого июня 1991 года Хорватия провозглашает себя независимой и тем самым сводит на нет идею сохранения единства Югославии мирным путем. Весной следующего года вспыхивает война между Сербией и Боснией – вспыхивает из-за сербских анклавов, разбросанных по всей территории некогда единой Югославии.

В это трудное военное время союзы при необходимости заключаются даже и с недавними непримиримыми врагами – к великому неудовольствию бескомпромиссной Миры. Воислав Шешель, возглавляющий Сербскую радикальную партию, является политическим противником Милошевича и – в еще большей степени – идеологическим противником Миры. Едва только взорвалась балканская пороховая бочка, как Шешель начинает разжигать конфликт: «Албанцы должны жить в Албании; в Косово же должны жить только те, кто признает власть сербов». В еще более выразительных формулировках он отзывается о товарище Маркович. «Осыпая меня усиливающимся градом оскорблений, он дает мне прозвище «красная ведьма», – вспоминает Мира. Слободан, безуспешно пытаясь сгладить межэтнические противоречия, существующие на территории самой Сербии, решает использовать начавшуюся стихийную и очень жестокую полупартизанскую войну для того, чтобы произвести этнические чистки и тем самым высвободить территории для своих соплеменников. Когда Мира заявляет Слобо о своей неприязни к Воиславу Шешелю, он, оправдываясь за свои «политические заигрывания» с этим человеком, говорит: «Я ценю Шешеля больше всего. Ценю его потому, что он отличается последовательностью в выражении своих политических взглядов». Эта оппортунистическая поддержка политика, которого хорваты и боснийцы считают кровожадным психом, не только не помогает Милошевичу убавить взаимную ненависть противоборствующих сторон, но и, наоборот, способствует дальнейшему разжиганию войны.

Мира удерживается от того, чтобы официально осудить экстремистскую политику Шешеля и тем самым выступить против супруга. Она знает, что один из законов политики гласит, что нельзя в одно и то же время пытаться одолеть более чем одного врага. «Нет необходимости бороться с Шешелем. В данный момент мы должны бороться с Вуком Драшковичем»[250]. Этот человек, возглавляющий правую оппозицию и являющийся более опасным, чем националисты, совершил, с точки зрения Миры, нечто непростительное: он выступил против коммунистов. Вскоре после избрания Милошевича президентом в 1991 году Драшкович дошел до того, что вступил в сговор с политическими противниками Слободана в Хорватии с целью борьбы с «неокоммунизмом», проповедуемым находящимся у власти Милошевичем и его супругой. Это Драшкович сделал, безусловно, зря, потому что позднее – в 1993 году – он был схвачен вместе с супругой Даницей. Их обоих жестоко избили, а затем бросили в тщательно охраняемую тюрьму (убить не решились – уж слишком известные люди). Однако недовольство подобными действиями властей растет, Слободана и Миру обвиняют в сталинизме, средства массовой информации осуждают бесчеловечное обращение с людьми. «Двумя или тремя годами раньше, во время своей поездки в Париж, я присутствовала при массовых манифестациях и видела, как жестко действовала полиция, – вспоминает Мира. – Чтобы не видеть некоторых сцен, я закрывала себе глаза. После подобного насилия никто не спросил у Миттерана: “Что ты делаешь?”» Следует отметить, что Вук Драшкович весьма специфически наставлял группы молодых боевиков, отправляющихся в Боснию. Приветствуя на площади этих добровольцев, он кричит им в лицо: «Отрежьте безымянный палец и мизинец всем мусульманам, которые вам встретятся. Тогда они всю свою оставшуюся жизнь будут вынуждены приветствовать друг друга по-сербски»» (то есть тремя пальцами, символизирующими Троицу).

Три недели пребывания в тюремной камере поубавили пыл Вука Драшковича, но отнюдь не уменьшили его решительность. Драшкович объявляет голодовку. Он твердо намерен умереть от голода, если не освободят его супругу. Чтобы добиться цели, он даже готов обратиться со слезным прошением к Мире Маркович. «Она для меня – моя жена и мой ребенок, она – вся моя семья. Если она находится в тюрьме, то, значит, и вся моя семья находится в тюрьме. Помогите ей, госпожа Маркович, и Вы тем самым поможете также и мне. Я буду признателен Вам за это до конца своих дней». Даницу немедленно освобождают, зато ее мужу придется просидеть за решеткой аж до самого конца войны.

Впереди Миру еще ждут схватки с женщинами, которые станут с ней соперничать на политической арене. Биляна Плавшич, которая стала одним из президентов Боснийской Республики Сербской и которую избрали осенью 1990 года, решила применить силовые методы и провозгласила новую республику – исключительно сербскую и православную – на территории, большинство населения которой составляют мусульмане. Благодаря данному поступку она становится в Сербии, ведущей завоевательную политику, одной из самых влиятельных женщин. Она, возможно, даже может потеснить саму Миру. Экстремистские взгляды Биляны позволяют ей завоевать симпатии толпы. «Нас, сербов, двенадцать миллионов. Шесть миллионов из нас могут умереть ради того, чтобы остальные шесть миллионов могли жить свободно», – заявляет она на митинге перед толпой людей, собравшихся, чтобы выразить ей свою поддержку.

В данном регионе, в котором сербы составляют 40 % населения, она активно проводит этнические чистки, которые считает «естественным явлением», оправданным расовым превосходством православных сербов над боснийцами-мусульманами. «Я – биолог, и я знаю, что […] в ислам обращались люди с генетическими отклонениями, и затем с каждым новым поколением эти отклонения становились все более выраженными. Ситуация все больше ухудшается. […] И за несколько веков их гены деградировали еще сильнее»[251]. Если ее бескомпромиссность может сравниться с бескомпромиссностью Миры, то ее откровенно националистическое мировоззрение делает из нее главного оппонента Миры. Мира – первая леди Сербии – то и дело называет ее прилюдно «доктор Менгеле[252]»[253] и дает понять, что на роль «сербской императрицы» вообще-то претендует она, Мира.

Однако товарищ Маркович не забыла о своем личном враге и идеологическом противнике – Шешеле. Двадцать восьмого сентября 1993 года он объявляется вне закона. Постановление о его аресте похоже на обвинительную судебную речь, в которой его называют «преступником фашистской войны», «политическим чудовищем» и «примитивным националистом». Текст постановления заканчивается безапелляционным осуждением. Бывший союзник становится не более чем «никудышным политиканишкой из Сараево, злоупотребившим гостеприимством Белграда».

Реакция Воислава Шешеля более чем бурная. Главным объектом нападок в его оголтелых пропагандистских кампаниях становится Мира Маркович. В одной из передач телевизионного канала «Политика» он намекает на то, что Мира вообще-то и не женщина. Он также заявляет телезрителям, что Милошевич не капитан на своем корабле, и даже выступает по этому поводу со своего рода лозунгом: «Милошевич может позволить себе, чтобы им командовали дома, но не должен позволять, чтобы им командовали в Республике Сербия». После подобного оскорбительного заявления депутатов от партии Шешеля выдворяют manu militari[254] из парламента. Око за око, оскорбление за оскорбление: Мира через средства массовой информации обвиняет своего хулителя в том, что он – «примитивный турок, который не умеет сражаться, как мужчина, и который вместо этого оскорбляет чужих жен». Бесстрашный Шешель продолжает ее оскорблять, но… уже из тюремной камеры.

Мира не покладая рук работает над благим делом «оздоровления» политического имиджа своего мужа. В конце года, когда Милошевич как-то затевает у себя дома спор с Душаном Митевичем – дядей Миры, ставшим директором сербского государственного телеканала, – раздается телефонный звонок. Мира берет трубку и, громко произнеся следующие слова: «Пожалуйста, не звоните больше ему домой, звоните ему в его кабинет», – тут же кладет ее. Затем она поворачивается к своему супругу и говорит: «Звонил этот четник Караджич, не бери больше никогда телефонную трубку». Мира не позволяет четникам, которых она считает предателями, посещать ее и Слободана дома. «Только общим друзьям разрешалось приходить к ним в гости, или же друзьям одной ее, Миры, но отнюдь не друзьям одного только Слободана»[255], – вспоминает Митевич.

После черт знает какой по счету встречи с боснийскими лидерами в Белграде Милошевич решает ослабить напряженность, сменив стол переговоров на обеденный стол в своем особняке на улице Толстого. Мира в очередной раз накладывает свое супружеское «вето»: «Не приводи в дом этого дикаря!» Слободан не может отказать ей. Караджич кажется ей, женщине и социологу, необычайно жестоким человеком. Когда в Боснии снова появляются публичные дома, она узнает, что у этих домов есть одна новая особенность. «Женщины в этих борделях прошли этническую чистку, потому что в них якобы следует находиться только женщинам, принадлежащим к враждебному народу. Это еще один – возможно, самый ужасный – способ истребления других национальностей», – констатирует Мира.

В следующем году она публично осуждает Караджича и его приспешников, браня на чем свет стоит их идеи – идеи «психопатов». Пропаганда национализма, по ее мнению, ведет к войне, усугубляя распри между соседними государствами. «Задолго до начала военных действий, – заявляет она, – я боролась с национализмом, чтобы предотвратить войну. Национализм – это наихудший из пороков, способных возникнуть у нации»[256]. В этой связи она однажды заявляет одному американскому чиновнику, что ее супруг в действительности не может быть националистом: если бы он им был, она никогда бы не вышла замуж за «такого фашиста»[257].

Она убеждена в том, что хорваты, словенцы, македонцы, сербы и мусульмане станут в будущем частями единого народа. Доктора наук Маркович не пугает цена, которую, возможно, придется заплатить за осуществление этой экстравагантной мечты: «Югославия родится из пламени, в котором сгорят все идеологи и подстрекатели, жаждущие уничтожения югославских народов».

Один из таких идеологов не кто иной, как Караджич, не видящий в федерации ничего, кроме возможности удовлетворения низменных желаний. Один из его друзей детства вспоминает об успехе, которым Караджич пользовался у прекрасного пола и благодаря которому к нему прилипло шутливое прозвище «межэтнический ловелас»[258]. Следует отметить, что в вопросе завоевания женских сердец Караджич проявляет гораздо больше терпимости к межрасовым смешениям, чем в вопросе политики. «У него имелись подружки из числа хорваток, сербок, мусульманок. Секс был для него своего рода наваждением». Поскольку он был врачом и поэтом, козырей у него имелось много. Несмотря на эти свои многочисленные «шалости», Караджич продолжает состоять в браке, и, по словам одного из его друзей, «единственным человеком, способным на него повлиять, была его жена».

Лиляна Караджич, профессор психиатрии, происходит из зажиточной семьи, жившей в Сараево. Так же как и семья Марковичей, Караджичи сильно пострадали во время Второй мировой войны. Радован соблазнил Лиляну, девочку из хорошей семьи, и когда та забеременела, ее отец, узнав об этом, в ярости бегал за соблазнителем с пистолетом в руках по всему Сараево, пытаясь заставить его жениться. За Караджича пришлось вступиться Абдуле Сидрану – мусульманскому писателю и сценаристу фильмов Эмира Кустурицы: он обратился к разгневанному отцу с открытым письмом. Приятели Радована, узнав о случившемся, загорелись желанием увидеть ту, о которой Радован говорил, как о «необыкновенной красавице креолке». Их, однако, ждало разочарование: перед их взором предстала самая обычная девушка с постной физиономией.

Именно такие националисты, подчас склонные к женоненавистничеству, по словам Миры, и оказали крайне негативное влияние на Слободана во время войны. Эти грубые люди таскали его на свои мужские попойки, вызывая резкое неудовольствие Миры. По мнению доктора социологии, отнюдь не на ее мужа, а на Караджича и Младича следует возложить ответственность за конфликт, раздирающий Балканы и вообще всю Европу. «Их следует привлечь к ответственности в их странах. Все должны стремиться привлечь к ответственности тех, кто обвиняется в совершении преступлений. […] Караджич виноват в агонии своего народа». Мира, конечно же, выполняет при Милошевиче функцию идеолога, однако в вопросах тактики заправляет все же Радован, и именно он руководит практическими действиями.


Госпожа президентша

Мира пользуется поддержкой мужа при любых обстоятельствах, а элита страны прислушивается к ней и восхваляет ее. Давая многочисленные интервью и частенько публикуя в газетах собственные передовые статьи, она буквально заполоняет собой средства массовой информации. Она также публикует множество книг, которые пользуются популярностью и раскупаются, как товары первой необходимости. Товарищ Маркович даже подыскивает в Белграде литературных критиков, которые подтверждают, что ее последнее произведение – «Ночь и день» – является одной из любимых книг президента Клинтона. Некоторые робкие голоса, однако, заявляют, что ее opus magnum[259] производит не очень сильное впечатление, поскольку представляет собой «смесь китча, неврозов и галлюцинаций нарциссической женщины».

В статьях доктора социологии затрагивается превеликое множество тем – от международной политики до цветов, не говоря уже о модных телесериалах. Она пишет в журнале «Дуга»: «У меня цветы везде. На коврах, на люстрах, на лампах, на обуви, на юбках, на сигаретах, в волосах, в саду… Я никогда не увязывала цветы с каким-то конкретным временем года. Если бы я это делала, я носила бы их, конечно, весной. Или летом. Я воспринимаю цветы как нечто вневременное, я никогда не считала, что они умирают осенью или что они вообще могут когда-либо умереть. Цветы, возможно, просто исчезают – как в каком-нибудь сне». Нетрудно себе представить, насколько интересно было читать подобную белиберду жителю Косово в бурные и кровавые 1990-е годы. В то время, когда в ходе войны совершаются дикие зверства, она пишет о том, как в ее саду увядают цветы.

После боснийских событий заявления Милошевича не имеют безоговорочного одобрения, и Мира решает оказать супругу более активную поддержку. Она вводит в журнале «Дуга» рубрику, в которой дает объяснение и обоснование политическим решениям, принимаемым президентом. И противники, и сторонники Милошевича внимательно прочитывают это еженедельное издание, пытаясь по публикуемым материалам догадаться, какие новые инициативы могут в ближайшее время быть выдвинуты президентом.

Миру Маркович ждет серьезная неудача в 1993 году на выборах в законодательный орган власти, на которых она впервые выставляет свою кандидатуру. Она не расстраивается, заявляя, что выборы, на которых она проиграла, – это вообще уже вчерашний день. «Эпоха парламентских демократий вот-вот закончится, и поэтому жизненно необходимо найти новые формы политической организации, которые были бы более демократичными, чем парламентская система буржуазного общества»[260]. И если никто не захочет этим заниматься, она найдет эти формы сама, потому что Мира не та женщина, которая станет присоединяться к какому-либо политическому движению. Она сама – политическое движение.

Это заявление обретает политическую форму в следующем году. Двадцать третьего июля 1994 года проходит помпезная церемония создания партии «Югославские левые», официальным основателем которой становится она, Мира. Товарища Маркович невозможно обвинить ни в том, что название партии уж слишком незатейливое, ни в том, что оно лишено символизма. Аббревиатура данной партии на сербском языке совпадает со словом «июль», а это «исторический месяц для югославского движения Сопротивления во время Второй мировой войны. […] Однако это также и месяц, когда дни самые долгие, а солнце находится в зените, это месяц свободы». Данное слово в сербском языке звучит почти как слово «джоуль» – единица измерения энергии.

При создании новой политической организации Мира делает сильный ход: в ее партию вливаются двадцать три существующие мелкие партии. Товарищ Маркович сумела подыскать убедительные аргументы для того, чтобы объединить недовольных всей страны. Она приманила их давно известным лозунгом: «Ни влево, ни вправо». Мира достигла пика власти. В обществе, коллективное подсознание которого деформировано бурными событиями этого жестокого десятилетия, появляется слух о том, что она незаконная дочь Тито, и поэтому именно она наиболее достойная преемница маршала, способная снова повести югославский народ по пути к истинной свободе.

Партия «Югославские левые» создает ячейки во всех государственных структурах – в полиции, армии, органах власти. Идеи Миры получают широкое распространение: двести тысяч членов созданной ею организации без устали дерут глотки, пропагандируя тезисы супруги Милошевича. Мира размещает штаб-квартиру своей партии в достойном месте – в импозантном двадцатиэтажном здании, ранее принадлежавшем единственной существовавшей в Югославии партии. Поскольку «Югославские левые» протягивают свои щупальца везде и всюду, вскоре членство в этой партии становится необходимым условием успеха тех, кто хочет чего-то для себя добиться в сербском обществе. Не принадлежать к партии «Югославские левые» – это значит выступать против Великой Югославии, быть контрреволюционером и, следовательно, находиться под повседневным пристальным вниманием полиции и правоохранительных органов вообще.

Финансовое положение партии замечательное. Мира буквально создана для руководства. Все члены партии обязаны отчислять часть своих доходов, а еще их принуждают «делиться» прибылью, которую они при помощи партии получают. Руководителей предприятий, принадлежащих государству, подвергают шантажу: либо они платят, либо их снимают с должности и публично обливают грязью. Все восхищаются деловыми качествами товарища Маркович, и вскоре о ней начинают говорить, как о «матери Терезе рвачей, подхалимов и трусов».

Впрочем, чистота идеологии «Югославских левых» находится на уровне наивных воззрений группы провинциальных школьников. «Левое движение древнее политики и политических партий, древнее всех наук», – почти с мистическим видом заявляет Мира, лидер этого движения в своей стране. Превосходство ее сторонников над приверженцами других политических движений не вызывает у нее ни малейших сомнений, потому что «представители левого движения – это самые лучшие, скромные и мужественные люди».

Первая леди страны позволяет себе кое-какие лирические порывы, когда, общаясь со студенческой молодежью, она обращается к тем, кто не может «прогуляться по Белграду в роскошной одежде, смоделированной знаменитыми кутюрье Рима и Парижа»[261]. Считая себя романтиком и тонким знатоком моды, она добавляет, что нет «ничего более красивого, чем платье, которое вам сшила ваша мама, и нет ничего более романтического, чем вечер, проведенный под звездами, падающими с майского неба, в парке, возле реки, в старой обуви, а точнее – в белых босоножках на босу ногу, на цветном покрывале»[262].

Заигрывая с народом, «госпожа президентша» не только вдается в подобные своеобразные лирические подробности, обращаясь к студентам, но и пытается всяческими путями привлечь на свою сторону известных людей, находящихся в другой части политической арены. Одним из первых, кого покорила энергичная создательница партии «Югославские левые», был артист Любиса Ристич. Этот диссидент и бунтарь, до недавнего времени неустанно критиковавший власть имущих Югославии на театральных фестивалях, шокирует интеллигенцию страны, появившись на одной из пресс-конференций рядом с Мирой Маркович. «В Боснии произошла ужасная война, и даже просто говорить о какой-либо Югославии стало своего рода табу […]. Я никогда не вступал ни в одну политическую партию. Однако когда Мира позвонила мне и сказала, что ее цели – мир и антинационализм, я решил пойти вслед за ней», – оправдывается он. Актер никогда не встречался с товарищем Маркович ранее. Но как-то раз утром супруга президента ему позвонила. Он не смог устоять перед этим тоненьким голоском и решимостью Миры создать нечто грандиозное.

– Вам нужна моя помощь? – спрашивает он у нее.

– Да. Мой муж – президент, и поэтому мне с трудом удается руководить этой партией самой, – отвечает она, намекая, что хотела бы предложить ему ответственный партийный пост[263].

С тех пор Ристич становится постоянным гостем Милошевичей и ежедневно встречается с Мирой. «Я никогда не видел такой сплоченной семейной пары, как эта, – через некоторое время заявляет он. – Они излучают такую гармонию, с которой я никогда не сталкивался. Манера, в которой они друг друга слушают, хвалят достоинства друг друга, глядят друг на друга, любуются друг другом… это нечто необыкновенное». Эти две личности и в самом деле прекрасно дополняют друг друга. Пока Милошевич готовит для гостя супруги «восхитительные бутерброды», купает своих внуков и затем читает им стишки и поет песенки, Мира рассказывает гостю о том, что она недавно прочла. «Домашним хозяйством занимается он, – замечает Ристич. – Мира же – мыслитель». Милошевичи приходят к артисту в театр. Он внимательно рассматривает конструкцию здания и делает относительно нее какие-то комментарии, а Мира, к радости Ристича, «заводит разговор о своих впечатлениях от произведений Шекспира». Мире очень нравится поставленный самим Ристичем спектакль «Юлий Цезарь», в котором римляне – это американцы, беспрерывно жующие жевательные резинки и вознамерившиеся уничтожить египетскую культуру (точно так же, как американцы вознамерились уничтожить все сербское).

Первый год пребывания Миры во главе созданной ею – и разрастающейся – политической коалиции был весьма успешен. Ее поездки отныне широко освещаются прессой, а если она едет за рубеж, то к ней там относятся так, как относятся к самым высокопоставленным официальным лицам. Ее, в частности, принимает у себя глава Венгерской социалистической партии, а из Венгрии она отправляется в Россию, где ее ждет помпезный прием. Патриарх Русской православной церкви Алексий II дарит ей икону святого Николая на золотом листе, после того как она говорит патриарху, что святой Николай был покровителем ее матери. Миру первой из иностранок собираются избрать членом Российской академии наук. Однако на пути в это престижное научное сообщество у нее появляется непредвиденное препятствие.

Препятствие это не кто-нибудь, а посол Сербии в Москве. Когда-то он был преподавателем и научным руководителем Миры в Нишском университете, в котором она защищала докторскую диссертацию. В те времена он всячески помогал Мире в учебе и научной работе, и она впоследствии отблагодарила его тем, что неизменно добивалась назначения его на высокие посты – например, на должность посла. Однако доброжелательное отношение к человеку не всегда превращает его в союзника. Когда посол узнал, что его бывшую студентку собираются избрать членом Российской академии наук, он отправил президенту академии письмо, в котором предупредил, что данное решение «может иметь негативные последствия»[264]. Это предупреждение было воспринято всерьез, и за два дня до своего отъезда в Москву Мира получила сообщение, что избрание ее членом Российской академии наук отложено на неопределенный срок. Милошевич лично позвонил послу, и тот двумя днями позже приехал в аэропорт и со слезами на глазах стал просить Миру его извинить. Мира, видя своего бывшего преподавателя таким перепуганным, чувствует себя потрясенной до глубины души. Однако ее дядя Душан Митевич, сопровождающий ее, тихонько говорит племяннице, чтобы она взяла себя в руки: «Уж лучше пусть плачет он, чем мы». «Плаксивый» посол вскоре подает в отставку. «Возможно, он был просто взволнован той честью, которую мне оказали в Москве», – цинично заявляет Мира.


Кресло на двоих

Дейтон, штат Огайо, декабрь 1995 года.

Президент США Билл Клинтон приглашает основных фигурантов гражданской войны, раздирающей Балканы. Слободан собрал все свои козыри. За столом переговоров разыгрывается напряженная партия, блефовать почти невозможно. Дипломаты удивлены поведением Милошевича: при каждом новом повороте в ходе переговоров он звонит супруге, чтобы проконсультироваться, не делает ли он слишком серьезных уступок противоположной стороне. Клинтон все рассчитал правильно, и переговоры завершаются подписанием соглашения о перемирии. Однако геополитическая карта региона будет переиначена, и Сербии откажут во всех ее территориальных претензиях. Мир, достигнутый in extremis[265], подрывает репутацию Милошевича, его имидж сильного человека бледнеет.

Президенту необходимо одержать убедительную победу во время выборов в местные органы власти в следующем году. В ноябре 1996 года – через три десятка лет после своего бракосочетания – Мира и Слободан снова выступят на политической сцене вдвоем: они решают объединиться, чтобы пойти на предстоящие выборы вместе. Разделение труда между двумя супругами вполне понятно. Милошевич и его социалистическая партия станут взывать к «простолюдинам», а Мира начнет диалог с разношерстной плеядой функционеров и интеллектуалов, которых можно завлечь обещаниями тех или иных государственных постов. После заключения политического союза Милошевич рискует утратить свою руководящую роль. В промежутке между двумя турами выборов Мира публикует в журнале «Дуга» статью, где рассуждает о «трех символах нынешнего времени», которые «воплощают в себе сербский дух, сохранившийся на протяжении веков». Эта новая «Троица» включает в себя святого Николая, ее мать Веру Милетич и ее сына Марко.

Утром третьего ноября Мира и Слободан отправляются на избирательный участок, чтобы принять участие в референдуме, который проводится между двумя турами голосования и который дает им возможность проверить на избирательных участках прочность коалиции их двух партий. Телекамеры запечатлевают момент, когда президента просят предъявить документы. Мира, не удержавшись, с усмешкой говорит: «Как вы сами видите, тут ни у кого нет привилегий».

Каким бы важным ни было то или иное политическое событие для Слободана, оно имеет не меньшее значение и для Миры. Накануне второго тура выборов, который проводится 17 ноября, первая леди устраивает в Белградском книжном салоне презентацию своего нового произведения – «Между Востоком и Западом». Прямо напротив трибуны, в первом ряду, с гордым видом сидит Милошевич. Он берет слово сразу же после того, как ведущий заканчивает свою речь, восхваляющую автора произведения.

Социалистическая партия Сербии, возглавляемая Слободаном Милошевичем, и партия «Югославские левые», возглавляемая Мирой Маркович, выигрывают выборы в 154 населенных пунктах из 189-ти. Им «не покоряется» не так много населенных пунктов, однако в их числе крупнейшие города. Белград остается в руках оппозиционной партии, возглавляемой Вуком Драшковичем, освободившимся из тюрьмы всего несколько месяцев назад, но отнюдь не пресытившимся политикой. Этот несносный человек портит вкус победы, и Милошевич с Маркович объявляют результаты выборов в 14 городах недействительными[266]. Вскоре после этой сомнительной акции, во время которой роль Миры показалась оппозиционерам чрезмерной, в сатирическом журнале «Нача крмача», цитируя фразу из речи Милошевича, его упоминают как «Слободана Милошевича, супруга Мирьяны Маркович».

Холодные зимние белградские улицы заполняют протестующие студенты. Наибольшей критике они подвергают Миру Маркович: некоторые из манифестантов-парней цепляют на себя женскую одежду, похожую на черное платье, в котором обычно ходит Мира, засовывают себе под одежду пару искусственных грудей и вставляют в свои волосы цветы. Для ясности они носят флаг с надписью: «Я – самая красивая из русских женщин-академиков»[267]. Другие громко называют ее «Баба Юля» (имя похоже по звучанию на аббревиатуру партии «Югославские левые»). Демонстрацию очень быстро разгоняют. Около сотни студентов получают ранения. Манифестанты обвиняют Миру в том, что она отдала приказ применить силу к этим «безобидным философам». Она же заявляет, что не приемлет тирании и ей претит атмосфера насилия, царящая в сербской столице. «Город превращен в хаос, два человека погибли, витрины разбиты, вазоны с цветами перевернуты. Это настоящий сумасшедший дом! Половина манифестантов находилась в состоянии алкогольного опьянения. Они убивали полицейских собак и набрасывались на лошадей! Ужас!»[268]

Непримиримый Драшкович тем временем призывает к свержению существующего режима. Между его супругой и Мирой начинается забавная борьба. После серии легких заочных словесных перепалок Мира отзывается о Данице – которую, кстати, из тюрьмы выпустили по ходатайству товарища Маркович – как о «человекоподобном роботе с женоподобным лицом и с головой, достойной плохо продающегося скандального еженедельного издания», и как о «неполноценной женщине с манерой поведения, присущей скотоводам и полудиким разбойникам». Даница отвечает супруге президента в том же оскорбительном стиле. Она заявляет, что госпожа Маркович похожа на «монголоидов и на людей с деформированным лицом и помутневшим рассудком». Более того, Даница провозглашает Миру своим личным врагом, ненавистным ей «янычаром». «Пусть каждый убьет своего врага-янычара», – заявляет она. Госпожа Драшкович идет еще дальше и провозглашает Слободана человеком, которого необходимо одолеть, объявляет его личным врагом и врагом всех своих родственников. Она пишет, что как только с этим предателем национальных интересов будет покончено, «Сербия очистится, и мы все сможем возрадоваться»[269].

В начале 1997 года первая леди наносит несколько визитов вежливости в социалистические страны, надеясь почерпнуть в них те или иные новые идеи. Она посещает (без мужа) Кубу и Северную Корею. Перед тем как подняться на борт самолета, она перед объективами телекамер крепко обнимается с провожающим ее Слобо. Расставание выглядит особенно болезненным, когда она отправляется в Китайскую Народную Республику. Товарищ Маркович уже давно восхищается реформами, которые проводят китайские власти под руководством Дэна Сяопина. Китайские высокопоставленные чиновники объясняют Мире, каким образом функционируют университеты и органы печати, тщательно контролируемые партийными и государственными органами. Наконец госпожа доктор видит перед собой людей, разделяющих ее взгляды! Растрогавшись, лидер «Югославских левых» пускает слезу – к превеликому удивлению остальных членов сербской делегации.

Вернувшись домой, Мира замышляет внедрить в Сербии методы управления страной, применяемые в Китае. Зачем нужна существующая в Сербии автономность университетов? «Не следует думать, что университет имеет одновременно и право, и обязанность влиять на общество и его развитие, тогда как общество не имеет права влиять на университет», – заявляет она. Итак, решено: преподаватели будут назначаться на свои должности непосредственно министерством образования. Вузы начинают возмущаться. Товарищ Маркович в ответ заявляет, что будет внедрена схема, используемая во Франции или Швеции. Звучит неубедительно, но у недовольных нет возможности противостоять непреклонной Мире.

Первая леди желает добиться того, чтобы журналисты прекратили столь охотно публиковать оскорбления в адрес ее персоны со стороны различных общественных деятелей. Свобода слова в печатных изданиях резко ограничивается. Некто Славко Чурувия в свое время был известным редактором, подписывавшим политические статьи во всех влиятельных изданиях, принадлежавших тогда исключительно государству. После прихода Милошевича к власти Славко подружился с Мирой, и ему удалось добиться немыслимого: он убедил супругу главы государства в том, что в стране должна существовать независимая пресса. Дружба редактора с супругой главы государства привела к появлению в Сербии первой за последние пятьдесят лет частной ежедневной газеты «Дневни телеграф» – эквивалента газеты «Дейли телеграф». Затем появляется выходящее два раза в неделю издание «Европеец», созданное по образцу немецкого журнала «Фокус» и сотрудничающее с лучшими эссеистами страны.

У каждого в этом свой интерес. Маркович может похвастаться тем, что режим стал более открытым. Позволять независимому изданию смело критиковать отдельные недостатки политики, проводимой главой государства и его супругой, – это значит демонстрировать свою терпимость. Чурувия же получил «заповедное поле», в пределах которого он может спокойненько изобличать коррумпированность правительства. Правила вполне однозначны: Мира будет терпеть его критическую болтовню, поддерживая иллюзию свободы слова в стране, а Славко не будет открыто критиковать непосредственно первую леди. «Что обращает на себя внимание в Мире, так это ее эмоциональная уязвимость», – как-то скажет о ней Славко, нарушая их неписаное соглашение.

В октябре 1998 года американцы начинают бомбить Сербию. «Дневни телеграф» закрывают. Выходит закон, ставящий крест на деятельности независимых средств массовой информации. Чурувия ходатайствует о рандеву с Мирой. Встреча состоится в штаб-квартире партии «Югославские левые».

– Что, черт возьми, вы задумали? Если вы и дальше будете продолжать подобное безумие, то можете быть уверены, что вскоре будете болтаться на фонарных столбах в Теразие, – пытается урезонить Миру Чурувия (Теразие – центральный район Белграда).

– Как вы можете такое говорить, Славко, после всего, что мы для вас сделали? – возмущается первая леди.

Мира не понимает, что этот свободный человек вполне может не испытывать признательности по отношению к той, которая дала ему возможность жить нормальной жизнью.

– Передайте от меня привет своему супругу, – говорит Чурувия, собираясь уходить.

– Я не стану этого делать. Но я скажу ему все то, что вы сказали мне.

Слова Миры звучат, как приговор. Через год Славко Чурувия будет найден мертвым у себя дома: его убьют люди в масках.


Guns & Roses[270]

Улица Толстого, Белград, ноябрь 1998 года.

Слободан теперь руководит страной, которая находится в состоянии войны и в которой феминизм Миры и ее устремления по части переустройства общества в соответствии с марксистскими идеалами уже не в чести. Авторитетом пользуются скорее самые суровые руководители – такие как Караджич и Младич. Товарищ Маркович ненавидит фешенебельный квартал Дединье, в котором на улице Толстого находится их особняк. «Здесь все равно что за городом. Не слышно, ни как тренькают трамваи, ни как булочник открывает утром свою лавку». Марко тоже ненавидит этот чистенький жилой квартал и навещает родителей отнюдь не часто. Мария вместе с группой друзей создала небольшую радиостанцию и, похоже, очень занята пропагандой рока на территории Балкан.

Эти непослушные дети четы Милошевичей с молоком матери впитали коммунистические идеи. Еще в детстве им объяснили, что за эти идеи нужно бороться – бороться путем убеждения, но если потребуется, то и при помощи пушек. Им обоим идет уже третий десяток и оба являются яростными защитниками социальных взглядов своей матери. Марко и Мария в детстве с благоговением читали газетные статьи Миры: их заставлял это делать отец, который очень гордился супругой.

Марко повесил коммунистические флаги над входом в принадлежащий ему скромный ночной кабачок «Мадонна Диско» в Пожареваце. Роль владельца провинциального ночного заведения его уже не устраивает, и он начинает приобщаться к незаконному бизнесу. Сын Слобо и Миры мало-помалу прибирает к рукам различные виды незаконной торговли и все больше погрязает в насилии. Однажды он заходит в кафе в центре Белграда, и ему кажется, что какой-то молодой парень, выглядывая из-за кухонной двери, насмехается над ним. Марко тут же выхватывает автомат и наводит его на хозяина заведения. Когда все вокруг испуганно замирают, Марко заставляет «виновного» выйти из-за двери и… и выясняется, что «ухмылка» на устах этого человека – результат автомобильной катастрофы, изуродовавшей его лицо.

После нескольких инцидентов подобного рода активисты партии, которую возглавляет Слободан, подустав от «шалостей» Милошевича-младшего, обращаются с открытым письмом к могущественному главе государства, призывая угомонить сына и не ставить своих детей выше закона. Мира воспринимает это как оскорбление. Она с мужем и их дети чересчур высокоразвитые личности, чтобы их могли понять заурядные сербы. В ответе, который дал Марко на это письмо, отсутствуют даже следы извинения: «Со своим отцом или без него, я представляю собой молодого, одаренного, умного и деятельного человека»[271].

В возрасте двадцати с лишним лет Марко становится руководителем экспортно-импортной компании, зарегистрированной в Афинах. В этом городе он вскорости приобретает широкую известность благодаря своему поведению прожигателя жизни. Трудно и сосчитать, сколько автомобилей разбито вследствие его страстного увлечения гонками. «Папа был вне себя от ярости после каждого из первых пятнадцати автомобилей, которые я разбил. Однако затем он перестал об этом переживать»[272], – рассказывает Марко одному из своих друзей. Его выходки заставили министра иностранных дел Греции вмешаться и попросить сына президента Югославии во время пребывания на греческой территории вести себя потише. Следует отметить, что последнее приобретение Марко дало хороший повод для различных пересудов: он купил итальянскую яхту длиной 25 метров и стоимостью три миллиона долларов[273].

Вернувшись в свою «вотчину» – Пожаревац, – юный денди приходит к выводу, что в этом городе слишком скучно, и решает построить там небольшой парк с аттракционами. В этом «Бембиленде» есть площадка для катания на скейтбордах, карусель, качели и несколько других аттракционов, достойных какой-нибудь сельской ярмарки. Очень быстро охладев к своим качелям, желающих покататься на которых не так уж много, Марко решает заняться чем-то более «солидным» и прибирает к рукам контрабанду сигарет, которых катастрофически не хватает из-за наложенного Соединенными Штатами еще в 1992 году эмбарго. Марко кооперируется с Владаном Ковачевичем – бывшим автогонщиком, который в свое время финансировал затею Марко по созданию конюшни скаковых лошадей. Самым рентабельным их предприятием является сеть приграничных магазинчиков «дьюти-фри», дающая им доход в размере нескольких миллионов долларов в год.

Этот успех сына радует Миру, и та расхваливает своим друзьям деловую хватку ее чада. Однако Владана Ковачевича вскоре среди бела дня убивают конкуренты. Слободан и Мира в шоке. Марко улетает в Грецию на следующий день после похорон своего друга. Мария переезжает к родителям и живет с ними до тех пор, пока семья не приходит в себя после этой трагедии.

Всего лишь несколькими неделями спустя люди в масках убивают в одном из ресторанов Белграда генерала полиции Радована Стоичича. Стоичич был близким другом Марко (и закрывал глаза на то, что Милошевич-младший занимается незаконной торговлей) и являлся начальником охраны президентской четы. Его смерть приводит всю семью в уныние. Во время похорон Слободан, стоя рядом со своими детьми, сильно нервничает. Мира на похороны не приходит: по-видимому, из-за того, что – как она сама не раз говорила – не выносит кладбищ. Приходя в ужас от одной мысли, что она уже не может чувствовать себя в безопасности, товарищ Маркович окружает себя целой сворой телохранителей и пишет в своем актуальном дневнике, публикуемом в журнале «Дуга», что боится закончить жизнь так, как ее закончил Сальвадор Альенде.

К счастью, первая леди может рассчитывать в вопросах борьбы за права женщин на свою дочь. Маленькая радиостанция Марии преобразуется в крупный телевизионный канал, которому дают название «Косава». Когда после начала войны в эту студию стали поступать угрозы в адрес владелицы, она отнюдь не испугалась, а просто купила пистолет и стала постоянно носить его при себе. Участвуя в избирательных кампаниях матери, Мария одновременно пропагандирует появившийся на Западе новый музыкальный стиль данс-мьюзик и открывает для юных сербов драм-машины и синтезаторы нового поколения[274]. Мира возлагала на дочь большие надежды, но та тянется к отцу. «Он был целиком моим, он был моей самой большой любовью», – говорит Мария. Когда товарищ Маркович сообщила ей, что Советский Союз распался, она расплакалась и с горечью сказала: «Теперь остался только Китай». Вернувшись в Сербию после своего «пребывания замужем» в Японии, Мария привлекает внимание журналистов и телеоператоров, когда во время закрытого показа фильма Эмира Кустурицы «Андеграунд» вдруг резко встает и выходит из зала, потому что содержание этого фильма – «антикоммунистическое».

Мира может рассчитывать на безоговорочную поддержку по-настоящему преданных ей людей, в числе которых и самые солидные толстосумы Югославии. Боголюб Карич, который считается самым богатым человеком страны, владелец торгово-промышленной империи, базирующейся в основном на металлургии, видит в первой леди «будущее Сербии».

Карич быстро сообразил: хочешь, чтобы бизнес процветал и был в безопасности от капризов рынка – обращайся не к Слободану, а к Мире. Олигарх в начале 1990-х годов ходатайствует о встрече с супругой Милошевича. Войдя в кабинет, он замечает, что над креслом Миры на стене висит портрет маршала Тито. Карич тут же начинает восхищаться ее приверженностью старым ценностям, которые, по его словам, сейчас более чем актуальны. Этот подхалимаж приходится Мире по вкусу, и вскоре чета Каричей составляет компанию чете Милошевичей на различных вечеринках и в различных развлекательных поездках. У каждого в этой дружбе – столь своевременно возникшей – свой интерес. Однако Милошевич очень быстро осознает, что амбиции Карича не ограничиваются экономикой. Олигарх стремится на политическую арену, а человек его масштаба в таком деле может метить не меньше чем в президенты. Решив прощупать Карича, осмотрительный Слободан однажды как бы между прочим заявляет этому человеку, ставшему его доверенным лицом: «Я начинаю задаваться вопросом, кому я оставлю Сербию. Почему бы тебе не подхватить знамя?» Любой другой был бы ошеломлен подобным предложением, сделанным со свойственной Милошевичу невозмутимостью, а вот Карич с апломбом отвечает:

– Я смог бы. Но только в 2005 году.

– А почему так поздно?

– Потому что мне тогда исполнится пятьдесят. Да и свою империю мне еще нужно укрепить.

– Это будет еще так нескоро, Боголюб. Так нескоро. Я не могу ждать так долго, я устал.

Милошевич делает вид, что его утомил медленный процесс самоубийства югославов как единого народа и что он устал от власти. Что касается Миры, то она знает, что ее повседневная жизнь существенно улучшается благодаря «одолжениям» со стороны этого дорогого друга: она путешествует на личном реактивном самолете Боголюба, а еще он оплачивает из своего кармана ее отдых на Кипре.

Карич материально поддерживает и амбициозных детей Слободана и Миры. Белградская квартира Марии ремонтируется полностью за счет олигарха, а еще он финансирует ее телевизионный канал, не получая ничего взамен. Марко тоже пользуется щедростью этого своего нового «спонсора». Хотя сын президента так и не окончил школу, он получает диплом университета, принадлежащего Каричу. Боголюб не жалеет денег на благое дело поддержки интеллектуалов: он оплачивает перевод более двадцати произведений Миры на иностранные языки.

Тем не менее Карич допускает непростительную ошибку: в ответ на предложение, сделанное ему Слободаном несколько лет назад, он предлагает Милошевичу стать при нем премьер-министром, аргументируя свою инициативу тем, что Слободан «конституционно ограничен двумя сроками пребывания на посту» президента. Милошевич, похоже, реагирует позитивно, однако по его невозмутимому выражению лица трудно понять, что он на самом деле думает. Слободан предлагает олигарху обсудить все это как-нибудь наедине за обедом или ужином. Каричу кажется, что его время не за горами. Однако когда он вскоре ходатайствует об очередной встрече с Милошевичем, в секретариате президента ему сообщают, что Слободан очень занят. Пару недель спустя, так и не добившись встречи, Карич осознает, что больше не входит в число близких друзей Слобо и Миры.

Карич осмелился подвергнуть сомнению не только легитимность пребывания Милошевича на посту главы государства в будущем, но и правильность идей Миры: чуть раньше он посоветовал ей отказаться от своих коммунистических взглядов. Первая леди тут же расплакалась и поспешно вышла из помещения, обвинив незадачливого реформатора в том, что он… «негуманный». Карич невольно оказывается в оппозиции и с энтузиазмом создает собственное политическое движение, припомнив, что астролог, у которого он консультировался в Индии вместе с Мирой, предсказал Боголюбу, что все его начинания увенчаются успехом.

Война между Сербией и Хорватией закончилась, подписан мирный договор. Однако Косово становится неразрешимой проблемой. Прошло четыре года после подписания Дейтонского соглашения, а в Косово продолжает литься кровь. Американцы снова решают вмешаться. Когда в 1999 году в Белграде вновь раздается топот солдатских сапог, доктор наук Маркович берет на себя защиту политики супруга в прессе. После начала натовских бомбардировок Белграда она общается с корреспондентами иностранных средств массовой информации и делает заявления о том, что ее народ ни в чем не виновен. Она, в частности, дает интервью журналисту Дэну Ратеру из телекомпании «Си-би-эс».

– Вы говорите, что Запад и Америка не понимают того, что происходит в Косово. Разве в Косово не проводятся этнические чистки?

– Нет.

– Вообще?

– Вообще.

– И сербы не совершают в Косово зверств?

– Нет, сербы защищают свою территорию.

Мира не может довольствоваться только лишь защитой Милошевича. По ее мнению, нужно защищать мосты в столице. Во время одного из совещаний руководителей партии «Югославские левые» ей приходит в голову блестящая идея: нужно уговорить всех пацифистов страны собраться на мостах и организовать на них рок-концерты. «Это была затея, отражающая мой темперамент. В людях, которые собираются на мостах, чтобы защитить их от американских бомб, я видела скорее идею […] самопожертвования ради своей страны, чем просто пропагандистскую шумиху. И это сработало»[275].

Слободан ежедневно отправляется на работу без охраны, а Марко хочет записаться в добровольцы. Мира пытается отговорить сына, заявляя, что в зоне боевых действий в Косово стрелять будут в первую очередь по нему. Когда Марко становится отцом, ему вместе со своей последней сожительницей и с новорожденным ребенком приходится под контролем спецслужб каждую ночь менять дом. Редакция телеканала «Косава» входит в число объектов, которые подвергаются бомбардировке. Полицейские вынуждены силой вытащить Марию из здания: они буквально выносят ее оттуда на руках. Спецслужбы