Book: Потанцуй со мной



Потанцуй со мной

Луанн Райс

Потанцуй со мной

Часть 1

ПРАВИЛО ТРЕТЕЙ

Глава 1

Говорят, что ко всем детям в семье следует относиться одинаково. Маргарет Портер абсолютно точно знала, что наличие любимчиков, даже если не выделять их особо, приводит к охлаждению отношений между родными. Когда ее девочки были совсем крошками, она всегда следила за тем, чтобы они по очереди шли с ней за руку, по очереди толкали продуктовую тележку в магазине, по очереди выбирали кашу для завтрака. Так, чтобы ни одна из них не могла сказать другой: «Ты — мамина любимица».

Теперь, лежа в кровати и ожидая приезда старшей дочери Джейн, Маргарет наблюдала за Сильви, убирающей белье в шкаф. Ее младшей дочери исполнилось тридцать три года, но она была еще не замужем и в данный момент тщательно разглаживала каждую ночную сорочку, прежде чем сложить ее в идеальный прямоугольник. Не дай бог, одна крохотная складка, выбившийся рукав — рубашка встряхивалась, и все повторялось сначала.

Маргарет с удовольствием выпила бы чая, но не хотела отвлекать дочь. Своим молчанием она показывала Сильви, как сильно она ее ценит, что не сомневается ни в едином ее поступке. И все же женщина начинала нервничать. Закончит ли Сильви вовремя? Успеет встретить старшую сестру? Маргарет откинулась на подушки: так сложно оставаться без движения. Она успокаивала себя, пытаясь наблюдать за происходящим совершенно отстраненно, как будто она смотрела телевизор. Для постороннего наблюдателя они являли собой образец идеальных отношений, что возникают между матерью и дочерью: послушный ребенок, любящий родитель; из больших окон льется ласковый свет мартовского солнца.

— Проклятие! — пробормотала Сильви, уже в третий раз встряхивая голубую ночнушку из индийского шелка. — Никак не могу сделать все правильно.

— Может быть, ты просто повесишь ее? — робко посоветовала Маргарет. — Вместо того чтобы складывать. Мне кажется, на вешалке ей будет лучше.

Взгляд, которым наградила ее Сильви, можно было назвать только убийственным. Он заставил Маргарет содрогнуться. Не потому, что она боялась, что Сильви хочет ее смерти, а потому, что из лучших побуждений оскорбила дочь.

— О, милая, не обращай внимания. Я не хотела, — пробормотала Маргарет.

— Все в порядке, мам.

— Ты делаешь все просто потрясающе.

— Спасибо. — Сильви ласково улыбнулась. Маргарет приподняла голову, чтобы лучше видеть дочь. Это была улыбка, способная потопить тысячи кораблей. Сильви была необыкновенно красива, но прятала свою красоту — так поступали обе девочки, будто бы боялись привлечь чье-то пристальное внимание.

Их красоту превосходил только их ум. Сильви окончила Браунский университет, отучилась один семестр в Сорбонне. Джейн, поступившая в университет на два года раньше сестры, чем ее мать очень гордилась, бросила учебу. Вместо этого она открыла пекарню. В Нью-Йорке.

Сильви же осталась в Твин Риверзе, штат Род-Айленд. Она работала библиотекарем в средней школе Твин Риверза, где сама Маргарет занимала пост директора. Образование — прекрасное занятие для женщины: оно оставляет ум острым, лето — свободным, и к тому же ты всегда получаешь отличный пакет страховых пособий. Если женщина не собирается замуж (даже если и собирается), всегда стоит позаботиться о таких насущих мелочах, как страхование здоровья.

Ни одна из ее дочерей не вышла замуж, и хотя Джейн не получила высшего образования, Маргарет гордилась ее независимостью. Она полагала, что и сама послужила для них неплохим примером. Хотя она и была когда-то замужем, все-таки вырастила своих девочек самостоятельно.

Настенные часы громко тикали, и с приближением назначенного часа ей было все труднее сдерживать свое нетерпение. Обычно понятие «точное время» относилось к событиям медицинским или бытовым: вовремя принять лекарство, вовремя переодеваться. Но сейчас было время встречи долгожданного поезда Джейн. Она взглянула через комнату на Сильви, которая все еще занималась бельем и откашлялась.

— Что такое, мам?

— Разве тебе не пора? — Маргарет больше не могла сдерживаться.

— А я тебе не сказала? — спросила Сильви, не поднимая глаз и тщательно разглаживая пижамные штаны. — Джейн возьмет такси.

Маргарет приоткрыла рот от изумления. Она наклонилась вперед, как будто пытаясь выбраться из постели. Она бы поехала на вокзал сама, если бы могла.

— Что же… что она подумает? — воскликнула Маргарет. — Она обидится, она решит, что мы не ждем ее, она…

Сильви шаловливо улыбнулась и промолвила:

— Я пошутила. Я еду.

Маргарет тоже попыталась улыбнуться, но не смогла. Внутри все перевернулось, она как будто была не в себе. Нелегко быть матерью таких чувствительных девочек. Не забрать Джейн со станции — это означало создать вероятность того, что она уедет еще на десять лет.

— Маленькая скала готова? — спросила Маргарет.

— Маленькое что?

— Свадебный пирог.

— Мам, — сказала Сильви, откладывая белье и подходя к кровати, — что ты хочешь у меня спросить?

Маргарет улыбнулась, ощущая нарастающую панику. Она знала нужное слово, оно было вот здесь, на кончике языка.

— Мам? — настаивала Сильви.

Давным-давно, когда Маргарет считалась самым умным человеком в их маленьком городке (как Джейн годами позже, а затем и Сильви), у Маргарет случались подобные приступы. Она знала слово, она буквально видела, как оно пишется, как произносится, но порядок букв моментально ускользал от нее. Если же она сосредотачивалась, собиралась, то вспоминала.

— Готов ли… — снова начала Маргарет. Что-то должно быть готово. Она знала это, и все, что ей надо было сделать, это вспомнить, что именно. Тогда она сможет закончить предложение прежде, чем Сильви заметит что-либо. Она убеждала себя, что не хочет волновать дочь, но глубоко в душе таился иной страх: она не хотела, чтобы ее дочь отправила ее в тот же самый дом, в который она когда-то отправила свою собственную мать.

— Готова ли комната Джейн? — спросила Сильви, помогая ей, и Маргарет едва удержалась, чтобы не схватить Сильви за руку и не застонать от облегчения. Вместо этого она взяла себя в руки, как будто ничего серьезного не произошло. Может быть, Сильви даже не заметила.

— Да. Готова? Я уверена, что так. Ты такая славная, Сильви. Ты всегда так хорошо заботишься о доме, обо мне и…

— Готова, — спокойно ответила Сильви, поправляя книги на полке, чтобы они расположились в идеальном порядке.

— Дорогая, — сказала Маргарет, беря ее за руку. Она погладила маленькую руку, думая о том, что Сильви похожа на фарфоровую статуэтку. Когда она шла по школе или по пляжу, мужчины всегда оборачивались ей вслед. В свои тридцать три она все еще была потрясающе красива. Не то чтобы Джейн не была красивой, нет, просто ее красота была иной. Немного иной.

— Индивидуальности, — громко констатировала Маргарет. — Вы обе такие особенные, каждая по-своему.

— Не вставай с кровати, пока меня не будет, ладно? — попросила Сильви. — Я не хочу, чтобы ты упала.

— Обе такие милые, умные и талантливые. Я не могу поверить, что твоя сестра возвращается домой. Обе мои девочки снова будут под одной крышей.

— Ненадолго, — безразлично проронила Сильви, ее голос оставался холодным. — Не стоит ни на что надеяться, мама, ты же знаешь, что она очень занята.

Маргарет улыбнулась. Девочки были столь близки в детстве. Она была так счастлива, когда родилась Джейн, и просто в восторге, что сможет (когда выяснилось, что Сильви девочка, а не мальчик) подарить Джейн сестричку. Было несколько сложных лет, но теперь, когда девочки стали старше и вся семья снова соберется вместе, у всех будет шанс узнать друг друга получше, узнать заново.

— Это просто изумительно, — восторженно воскликнула Маргарет. — Я чувствую себя как Мэрми из романа «Маленькие женщины».

— У Мэрми было четыре дочери, а не две.

— Двух вполне достаточно! В моих девочках больше жизни, чем в любых четырех других. Кому нужно четверо, когда у меня есть ты и Сильви?

— Это я Сильви, мама, — с опаской исправила девушка.

Желудок Маргарет сжался:

— Я знаю. Я сказала «Джейн».

— Нет, ты сказала Сильви. Но забудь. Я знаю, что ты имела в виду.

— Ты уверена? Потому что я хотела сказать…

— Я знаю. Ты хотела сказать ее имя. Пока, мам. Скоро буду дома. Не вставай с постели.

— Не буду. О, ты так хорошо заботишься обо мне! — сияя, произнесла Маргарет. Она улыбнулась так широко, как могла, не забывая о свете в глазах. Сильви должна знать, как сильно она любима и ценима. Никакая другая дочь не посвящает своей матери столько времени и внимания. Она отказалась от многого, чтобы оставаться дома со своей мамой. Маргарет должна была отблагодарить Сильви до того, как Джейн приедет домой.

Никто не мог обвинить Маргарет в том, что у нее есть любимчики. Она допускала в жизни ошибки, но только не такие. Про себя она думала, что человеческая природа весьма несправедлива. Ведь, невзирая на то что человек борется со своими слабостями, у него всегда остаются определенные предпочтения. Если существует не одна, а две дочери, никто не удержится от сравнения, «взвешивания», суждения, выявления того, кто (открыто или тайно) дороже для твоего сердца.

Но жизнь всегда заставляет держать это в секрете.


Поезд задерживался. Как и следовало ожидать.

И не просто немного задерживался, а опаздывал на целых сорок минут. Видимо, в Кингстоне проводились путевые работы, и состав не появится в Твин Риверзе до половины четвертого. В принципе Сильви было все равно. Опоздание поезда давало ей возможность побыть одной. В последние дни у нее оставалось так мало времени на саму себя. Но она с нетерпением ждала того момента, когда вновь сможет увидеть свою старшую сестру. В какой-то степени задержка казалась символичной: если кто-то и мог заставить опаздывать целый поезд, так это была Джейн.

Она проверила дважды — взглянула на табло с расписанием поездов и осведомилась в справочном бюро. Сильви славилась своей пунктуальностью — она никогда не опаздывала.

Итак, у нее есть сорок минут в запасе: Сильви выгнала автомобиль со стоянки на дорогу № 1.

Технический прогресс изменил пейзажи Твин Риверза. Городу, зажатому между двумя реками в нескольких милях от залива Наррагансетт, пришлось нелегко пятьдесят лет назад, когда закрылись старые мельницы, обслуживающие текстильные мастерские. Но затем, в Крофтоне, расположенном на противоположном берегу одной из рек, открылся большой завод, и в Твин Риверзе появились новые предприятия, обеспечивающие работу этого завода.

Старые фермы, с уютными красными сараями, яблоневыми садами, черно-белыми коровами, уступали дорогу большим магазинам, супермаркетам, ресторанам… Вид на реку Уильямс и канал отныне перекрывали новые жилые дома и промышленные комплексы.

Но фруктовые сады по-прежнему оставались восхитительно красивыми. Скоро деревья оденутся в свой белоснежный наряд. Весна в долине была достойным зрелищем, и Сильви радовалась, что Джейн будет дома, чтобы увидеть это. Может, тогда она захочет остаться.

Сильви проехала мимо двух аллей, старой в Крофтоне и новой, более нарядной, в Твин Риверзе, — Джейн еще не была там. Сильви было интересно, что сделает сестра, когда узнает, как изменился город и его окрестности. Она проехала мимо начальной школы и младшей средней школы, куда они с Джейн ходили в детстве.

Затем они вместе посещали старшую среднюю школу Твин Риверза, где Сильви теперь работала библиотекарем. Она знала, что ее мать иногда задумывалась над тем, что бы случилось, если бы она переложила воспитание Джейн на плечи монашек из Сэкред Харт, возможно, им бы удалось укротить буйный нрав сестры. Ведь несчастье произошло сразу после окончания школы.

Сильви верила в то, что в мире все закономерно, что ничто не происходит просто так, даже когда кажется, что в происшедшем нет абсолютно никакого смысла. Она знала, что в мироздании существует определенный порядок, «система устройства вселенной». Ей нравилось думать, что хорошие поступки влекут за собой удачу, а плохие — страдания. Проблема заключалась в том, что плохие поступки отдельных личностей почему-то влекли за собой страдания людей хороших.

И все равно Сильви всегда поступала правильно. Возможно, именно это делало ее хорошим библиотекарем: она обожала порядок. В сумасшествии современного мира Сильви являла собой некий «островок» стабильности и спокойствия: она всегда могла найти то, что нужно, а затем положить находку на место. Ей нравилось помогать другим.

Сейчас она проезжала школу. Вот библиотека — шесть больших окон на втором этаже, прямо над главным входом. Ей казалось, что даже на улице она чувствует запах книг, канцелярского клея. Она ощущала покой и энергию, исходящую от учеников, что сейчас слушали лекции или делали домашнее задание. Вздохнув, она собралась уезжать. Но сначала надо кое-что проверить.

Машина Джона Дюфора стояла на стоянке, припаркованная на месте помощника директора. Он купил новый «субару» с полным приводом. Сильви знала, что кроме игры в «Скраббл» ему нравились лыжи и гонки на каяках. Скорее всего, он поедет на мощной новой машине куда-нибудь на природу, подальше от людей. Она надеялась, что с ним ничего не случится. В этом году около водохранилища к северу от Провиденса несколько раз видели черных медведей.

Посмотрев на часы, Сильви поняла, что пора возвращаться. Это займет ровно семь минут, — восемь, если она застрянет на светофоре у аллеи Стимбот. По мере приближения к станции ее желудок сжимался. Она не позволяла себе думать о сестре слишком много. Иногда ей казалось, что она больше никогда не увидит ее: Джейн теперь живет в Нью-Йорке, она поменяла свой родной городок на сияющий мегаполис.

Впрочем, Сильви прекрасно понимала, почему Джейн так не хотелось возвращаться домой, после того что здесь произошло. В какой-то степени для всех было бы лучше, если бы все оставалось, как есть. Но сейчас мама оказалась в беде, и ей нужны были обе дочери, чтобы помочь и решить, что делать дальше. Сильви вымоталась, занимаясь всем одна.

Через четыре с половиной минуты прибудет поезд. Сильви дрожала от нетерпения и липкого страха. Она с трудом могла поверить в то, что происходит. Она не осмеливалась представить, что сестра действительно приезжает — она не спала всю предыдущую ночь, ожидая телефонного звонка и боясь услышать извиняющийся голос Джейн, сообщающий, что в последнюю минуту все изменилось. И Сильви бы все поняла и простила.

Но телефон не зазвонил, Джейн ничего не отменила. Ее старшая сестра возвращается домой.

Сильви было интересно, сколько времени понадобится, чтобы она снова уехала.


Поезд мчался вдоль побережья от Нью-Йорка к Провиденсу, и всю дорогу до Бостона за окном мелькали города и деревни, поля и болота. Когда состав, двигающийся на восток, проходил между рекой и заливом, его гудок разнесся по всей долине Твин Риверза.

Дилан Чэдвик, работающий в саду, отвлекся на резкий свистящий звук. Когда Дилан слышал перестук колес, он всегда представлял себе Аманду и Изабелл, сидящих в купе. Он воображал, что они уехали куда-то далеко и теперь путешествуют по прекрасным, затерянным местам, смотрят мир и ждут, когда он найдет их. Он вспоминал последний день, как они трое разместились в машине, едущей через Манхэттен к станции Пенн.

Они почти уже доехали. Он должен был предъявить свой значок, посмотреть, как они садятся на поезд, помахать им вслед. Они бы позвонили ему из отеля «Лонгвуд», когда добрались бы до Вилмингтона. Но они даже не выехали из Нью-Йорка. Даже не проехали Тридцать третью авеню.

Прихрамывая, Дилан нес через сад стремянку, прихватив с собой необходимый садовый инвентарь. Его вторая жизнь, жизнь фермера, отвергала значки, «плохих ребят» и стрельбу. В ней были лишь яблони, корни, веточки и завязи, удачные посадки, прививки, сбор урожая. В ней были пчелы.

Все отложенные средства, а также деньги, полученные по страховке, он потратил, чтобы выкупить эту землю, когда-то принадлежащую отцу. Дилан ожидал, что возвращение блудного сына, вернувшего семье сто акров прекрасного сада, не пройдет незамеченным; он верил, что его брат и золовка будут рады видеть его. Но все сложилось не так, как он надеялся. Хозяйство брата (подарок старика, когда тот еще был жив) примыкало к его собственному, но родственники редко появлялись в его владениях. Дилан стремился воплотить в жизнь мечты отца, и брат с женой не препятствовали ему, но и не пытались помочь.

Они регулярно приглашали Дилана на праздничные обеды, в школу к их дочери на просмотр школьных спектаклей и постановок. Это, в свою очередь, оказалось сложным для Дилана: Хлоэ была ровесницей Изабелл. И каждая пьеса, каждый концерт, каждая забава девочки, напоминали ему о любимой дочери. У них с Хлоэ возникла особая связь — она зиждилась на схожести ее и Изабелл. Но иногда Дилану было слишком тяжело видеть малышку, и он понемногу отдалялся от родственников. Брат и золовка всё замечали, но никак не реагировали.



Снова прозвучал гудок поезда.

Дилан прислонился к стволу старого дерева, он слушал. Он, как наяву, видел свою жену и дочь, сидящих в уютном купе вагона, читающих книги или, быть может, играющих в карты. Любила бы Изабелл сейчас карты? Она очень их любила в одиннадцать лет, в год своей смерти.

Вернувшись к работе, Дилан сначала осмотрел крону дерева, затем установил стремянку, с трудом залез на нее и принялся обрезать ветви так, чтобы солнечный свет попадал и на нижние листья и плоды.

Поздний март считался самым подходящим временем года для первого подпиливания деревьев. Это был своеобразный «период покоя», когда уже отступили зимние холода, но еще не пришло настоящее тепло весны. Время обрезать кроны, спиливать все мертвые и больные деревья, сжигать высохшие яблоки, и так насколько хватит сил. Дилан часто работал от зари до заката, а иногда продолжал трудиться даже в темноте, при полной луне, пытаясь вернуть саду его былое великолепие.

Период покоя. Когда все спит. Иногда спит лишь до прихода весны, набираясь жизненных сил, иногда много дольше.

Балансируя на стремянке, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в ноге, перемежающуюся с онемением, Дилан потянулся за пилой для подрезания ветвей. Он вспомнил те времена, когда еще мальчишкой бывал здесь вместе с отцом, возможно, у этого самого дерева.

«Следуй правилу третей, — наставлял его отец. — Убирай примерно треть веток каждые три года. Им понадобится больше одного года, чтобы вырасти заново». Мальчик так любил эти неспешные поучения отца, постоянно потягивающего крепкий сидр из большой кружки.

От своего отца Дилан узнал и то, что ветви нужно подрезать именно в период покоя.

Гудок поезда отвлек Дилана от мыслей о работе, отвлек от этого мартовского дня, отмеченного первыми признаками приближающейся весны. Теперь звук был далеким, поезд, должно быть, уже тормозил около станции Твин Риверз. Он подумал о том, кто садится на него, кто сходит. Возможно, прямо сейчас где-то воссоединяются какие-нибудь семьи.

Какие-нибудь семьи. Счастливые. Другим не так повезло.

Период покоя.


Джейн Портер прижала лоб к стеклу вагонного окна. Она вглядывалась в знакомый пейзаж. Она знала эти покатые холмы и открытые равнины так же, как знала свое дыхание. Появилось слишком много новых домов, слишком много срубленных деревьев, но она смотрела сквозь них на бескрайние просторы, на яблоневые сады, искривленные старые деревья с робко розовеющими ветками.

Покидая Нью-Йорк, она чувствовала себя странно. Ей не нравилось летать, так что она решила добраться на метро до станции Пенн, а затем сеть в поезд и отправиться вдоль береговой линии Коннектикута до центрального Род-Айленда. Какая-то ее часть надеялась, что она просто съездит домой, поможет Сильви сдать мать в дом престарелых и уедет, уедет как можно быстрее. Эта часть ее надеялась, что она просто сделает дело и вернется в Нью-Йорк.

Другая ее часть — та, что повесила на двери пекарни табличку «ушла на рыбалку», помогла подыскать ассистентке новую работу и оставила сообщение постоянным клиентам с адресом ее конкурента, — знала, что это невозможно.

Разве мудрецы не утверждают: нельзя два раза войти в одну и ту же реку? Джейн выросла в деревне, тогда Твин Риверз был еще деревней, прежде чем появились все эти новые дома и аллеи, и она не раз наблюдала, как птицы строят гнезда. Она лазила по деревьям, чтобы сосчитать яйца, и смотрела, как птенцы вылупляются, растут, а затем улетают.

«Почему они не возвращаются?» — плача, спрашивала она у матери, когда три птенца дрозда, вылупившиеся в мае, исчезли в июне.

«Таков порядок в мире, — ответила мама, обнимая ее. — Маленькие птенцы постепенно учатся летать, потом они улетают, чтобы свить собственные гнезда и отложить собственные яйца. Как и человеческие дети — ты еще увидишь».

«Я никогда не уеду», — пообещала Джейн в тот день.

«Ты уедешь, — сказала мать, — так предназначено».

Джейн упрямо потрясла головой, не прислушиваясь, как обычно, к словам матери.

— Остановка Твин Риверз, — объявил кондуктор: — Пассажиры, пройдите в конец вагона. Будьте осторожны при выходе из поезда, и спасибо, что вы воспользовались услугами Атмарка.

Джейн встала и сняла с полки свою сумку. Затем, осторожно, она достала большую коробку с тортом. С трудом разогнувшись после долгой поездки, она закинула рюкзак на плечо и прошла в конец вагона. Когда кондуктор предложил ей свою помощь, она лишь встряхнула головой. Для этого она была слишком самостоятельна; пусть он поможет другим, кто действительно нуждается в помощи.

На выходе Джейн прикрыла глаза ладонью от яркого света и оглядела платформу. На ней было совсем немного встречающих, и она сразу увидела Сильви. Ее сердце сжалось. Маленькая сестричка.

Джейн не видела Сильви уже два года, и та совсем не изменилась: светящаяся блондинка, красивая, как кинозвезда. Но Сильви, естественно, об этом не догадывалась и одевалась, как во времена Великой депрессии: длинные цветастые платья и шерстяные кофты.

Сильви бросилась к ступеням поезда. Джейн уронила рюкзак и осторожно опустила коробку с тортом, затем крепко обняла сестру. Волосы Сильви пахли апельсинами. Она покраснела, и ее щеки были мокрыми. Как и у Джейн. Они обе незаметно вытерли слезы о плечи друг друга, затем подняли друг на друга уже сухие глаза.

— Твой поезд опоздал, — сказала Сильви, хотя это и не прозвучало как обвинение, просто для поддержания разговора.

— Я знаю. Прости.

— Хорошо доехала?

— Да, спасибо.

— Что это за наряд? — спросила Сильви, улыбаясь и дергая Джейн за черный кожаный рукав.

— Ты про пиджак?

— Хочешь выглядеть как ребенок? Или, наоборот, пытаешься казаться непробиваемой? — спросила Сильви, улыбаясь, чтобы смягчить свои слова. Это была традиция семьи Портеров.

Джейн улыбнулась ей в ответ, удерживая колкость: «А ты стремишься выглядеть, как Ребекка с фермы Саннибрук, вплоть до сорока?» Вместо этого она подняла сумку и коробку, Сильви не пошевелилась, чтобы помочь. По дороге к стоянке Джейн спросила:

— Как там мама?

Улыбка Сильви испарилась.

— Не очень хорошо, — ответила она. — Она упала и чуть не сломала себе ногу. С ее диабетом риск подхватить инфекцию всегда повышен. К тому же доктор, который ее осматривал, подробно описал все полученные раны.

— Вдруг он доложит на тебя в полицию?

— Это не смешно, Джейн!

— Я знаю, прости, — быстро сказала Джейн, но щеки и губы Сильви остались плотно сжатыми. — Я знаю, ты заботишься о ней.

— Я бросила свою карьеру ради этого.

Джейн кивнула. «Без комментариев», — подумала она. Вместо этого она сказала:

— Я просто пошутила. Это было глупо. Давай не будем ссориться.

— Мы еще даже не в машине, — отметила Сильви, — это начинается в ту же минуту, как ты попадаешь домой.

— Я знаю. — Джейн чувствовала, как сжимаются ее плечи. — Мне действительно жаль.

Сильви кивнула. Она открыла багажник, и Джейн закинула внутрь свою сумку, но торт сестра продолжала прижимать к груди. Они обе потянулись закрыть дверь, и Джейн увидела их руки рядом — они были абсолютно одинакового размера и формы. Руки сестер. Ей захотелось снова обнять Сильви и никогда не отпускать ее. Живя в городе, она скучала по своим родственникам. Ей не хватало этих порой изнуряющих семейных связей. Больше всего ей не хватало ее сестры.

— Осторожней с мамой, — предупредила Сильви, — не напоминай ей о прошлом, ладно? Она может расстроиться слишком сильно.

— Я не буду ее расстраивать, — ответила Джейн.

— Хорошо. Она не перенесет этого.

— Ладно.

— Я так понимаю, в этой коробке торт? — Сильви бросила взгляд на колени Джейн.

— Да.

— Ты забыла, что у нее диабет?

Джейн не ответила. Она помнила, что когда-то ее мать позволяла себе съесть немного печенья, кусочек пирога или торта, хотя ей и кололи инсулин. Не очень часто, но иногда.

— Мне просто хотелось привезти ей что-нибудь. Это единственное, что я могла сделать…

— Она стала такая забывчивая, никогда не примет инсулин, если я не напомню. Ее ноги в плохом состоянии. И когда она идет, она шатается. Она становится все хуже, Джейн… — Голос Сильви сорвался.

— Мы сделаем что-нибудь, Сил, — бодро заявила Джейн. Она посмотрела сестре в глаза. Связь между ними была слишком сильной, она не требовала слов. Слова, наоборот, только мешали. Так, беззвучно, они сели в машину. Сильви настроила радио на любимую классическую волну. Джейн выключила приемник и повернулась лицом к окну, она продолжала прижимать к своей груди белую коробку.

Она рассматривала дома и машины, лица людей на улице. Женщина ничего не могла с собой поделать. Всего десять минут в Твин Риверзе — и она уже совершила нечто, что не понравилось Сильви. Джейн не знала, куда она смотрит, но она искала признаки прошлого.

Если Сильви даст ей машину, завтра она поедет в Крофтон.

Глава 2

Маргарет сидела на кровати, ноги закутаны в пушистый белый плед, и смотрела на самый потрясающий торт, какой она когда-либо видела.

— Он слишком занятой, чтобы его есть, — промолвила она, молитвенно сложив руки.

— Слишком красивый, — поправила Сильви.

— Да, — задумчиво произнесла Маргарет. Торт напоминал птичье гнездо. Коричневые палочки и травинки сложены вместе, веточки из жженого сахара по бокам и сверху, а внутри три голубых яйца.

— Гнездо дрозда. — Она посмотрела на Джейн: — И ты везла его от самого Нью-Йорка?

Джейн кивнула. Она такая худенькая. Кожа бледная, почти прозрачная. Волосы прямые, обрезаны чуть пониже плеч. Почти черные, цвета самых темных палочек в птичьем гнезде. Рядом с ней светлые волосы Сильви просто сияли.

— Поверить не могу, что ты испекла его сама, — сказала Маргарет. Она ткнула пальцем в торт, ожидая почувствовать колючую сухую траву, но вместо этого обнаружила лишь мягкое тесто и крем. Она уже хотела облизать палец, но Сильви протянула ей платок.

— Сильви!

— Сахар в твоей крови сегодня повышен, мам, — сказала Сильви, вытирая ей палец, — ты просто посмотри, ладно?

— Кому надо смотреть на торт? — спросила Маргарет обиженно и немного изумленно, поворачиваясь к Джейн. — Зачем же ты пекла мне торт, если знала, что я все равно не смогу даже попробовать его?

— Я подумала, один кусочек не навредит, — сказала Джейн.

Они обменялись взглядами без слов, как было принято в их семье. Умоляющая улыбка Маргарет, и Сильви передернула плечами.

— Один кусочек. Очень тоненький.

Честь разрезать торт выпала Джейн, для этого она взяла чистый серебряный нож, такой же, как на свадьбе Маргарет и их отца. Отрезав тонкий, почти прозрачный кусочек, девушка положила его на тарелку. Себе и сестре она отрезала куски побольше, убедившись, что Сильви достанется одно из голубых яиц.

— Чем хорош торт двухдневной давности, — ухмыльнулась Джейн, — так это тем, что его легче резать.

— Ммм, — Маргарет позволила торту растаять у себя на языке, — это потрясающе.

— Точно, — согласилась Сильви.

Довольная Джейн улыбнулась. Они ели в полной тишине. Маргарет давно не получала такого удовольствия.

— У меня вопрос, — начала Маргарет, — почему здесь три яйца?

— Не знаю, — сказала Джейн, — я думала о перелетных птицах… о том, как они улетают далеко-далеко, а потом возвращаются домой.

— Два подошло бы лучше. Одно для тебя и одно для Сильви. Мои птенчики.

— Птенчики, — Сильви улыбнулась сестре, — мама зовет нас птенчиками. Помнишь, когда-то она звала нас цыпочками?

— Но почему три яйца, — спросила Маргарет, что-то не давало ей покоя, она сама не понимала, почему так настойчиво повторяет этот вопрос, — когда у меня только две дочери?

— Одно для меня, одно для Джейн и одно для тебя, — предположила Сильви.

— Думаю, для композиции, — сказала Джейн.

— Да, — согласилась Сильви, — так красиво.

— Или одно для пропавшего ребенка, — рассеянно произнесла Маргарет.

Джейн промолчала. Она не поднимала глаз и продолжала есть свой торт. Маргарет наблюдала, как она задумчиво собирает веточки вилкой и подносит их ко рту.

— Видишь, что случается? — произнесла Сильви обвиняющим тоном, — ей нельзя слишком много сахара.

Она забрала у Маргарет пустую тарелку и со стуком поставила ее обратно на стол. Затем направилась прямо к буфету и стала по очереди выдвигать ящики в поисках принадлежностей для проведения теста на сахар.

— У меня слегка кружится голова, — сказала Маргарет, откидываясь на подушки. Они были мягкими, как облака, в белоснежных наволочках. Сильви знала, что Маргарет обожает белое постельное белье, и старалась угодить матери. Маргарет вздохнула, комната плыла перед глазами. Она знала, что дело, скорее всего, не в сахаре, а в напряжении, которое она чувствовала между девочками.

— Мам, — позвала Джейн, ставя свою тарелку и беря Маргарет за руку.

— Простите. — Сильви села рядом с Маргарет, чтобы провести процедуру.

Маргарет закрыла глаза. Зачем она вообще задала этот вопрос? Откуда он появился в ее голове? У нее есть две дочери — все, чего она хотела. У нее есть фотография ее самой, в десять лет, с Лолли, ее любимой куклой. Родители взяли ее на пикник в Уотч-хилл. Они катались на карусели, играли, ели лимонное мороженое. Но внезапно налетел шторм, и родители так быстро потащили ее к машине, что она оставила Лолли там, на скамейке под дождем.

— Я бросила ее, — прошептала Маргарет, дрожа.

— Кого, мам? — Джейн по-прежнему держала ее за руку.

— Лолли. Мою куклу. Ты можешь найти ее?

— Твоего пропавшего ребенка? — грустно спросила Джейн.

— Хватит! — воскликнула Сильви.

— Конечно, — ответила Джейн, — я найду ее для тебя.

— Она тоже должна попробовать торт. — Маргарет улыбнулась.

— Конечно, должна, — согласилась Джейн.

— Смотри, — Сильви закончила тест, — слишком высокий показатель сахара. Я рада, что все мы съели по одному кусочку, но теперь снова пора садиться на диету, верно?

— Абсолютно, — ответила Джейн. Она сжала Маргарет руку, потом встала потягиваясь.

Ее рубашка выбилась из черных джинсов, открывая полоску по-девичьи плоского живота. Маргарет дотянулась, чтобы пощекотать ее, и Джейн улыбнулась.

— Я делала так, когда ты была маленькой.

Джейн кивнула. Они посмотрели друг другу в глаза, и Маргарет вдруг показалось, что она возвращается назад, в прошлое, в то время, когда Джейн только родилась… маленькая куколка появилась на свет. Маргарет старалась обнять ее при любой возможности. Она не хотела выпускать ее из рук. Глядя в темно-синие глаза дочери, Маргарет могла поклясться, что видит там мудрость всех женщин всех поколений. У ребенка не бывает такого холодного и чистого взгляда. И Джейн по-прежнему смотрит так же…

— У тебя старая душа, — сообщила Маргарет.

— Правда?

Маргарет кивнула. Ей казалось, что когда она смотрит в глаза старшей дочери, мир переворачивается. Сильви молчала, но Маргарет знала, что она наблюдает за ними. Ее девочки были замечательными — умные и успешные. Но они могли быть такими неуверенными в себе.

В этом Маргарет винила только себя. Она знала, что обманывала своих дочерей. Прежде всего выбрав неправильно мужа. Их отец был… неадекватным человеком. Постоянно отсутствующий коммивояжер, он приходил и уходил, когда хотел. Чаще уходил. Довольно рано Маргарет осознала, что ей придется много трудиться, чтобы самой обеспечивать семью. Ей предложили должность преподавателя в колледже, но она решила, что стоит найти еще какую-нибудь работу, например в местной средней школе.

Так Маргарет и поступила. Она была зачислена в колледж в Род-Айленде и одновременно преподавала в младшей школе, иногда замещая других учителей. К счастью, ее мать жила поблизости, и девочки часто оставались у бабушки. Что бы Маргарет делала без своей матери, она просто не представляла…

У девочек было счастливое детство, в этом не могло быть сомнений. Отец ушел от них, когда Джейн исполнилось одиннадцать, а Сильви девять. Маргарет знала, что его уход оставил след в их душах, но его присутствие! Оно ранило сильнее, чем его уход. Он пил, распутничал, пропадал неизвестно где, и потом все эти их ссоры: дочерям так часто приходилось утешать ее, когда она плакала. Маргарет всегда внушала себе, что ее девочки получали достаточно любви и тепла от нее и ее матери… и у них все так прекрасно складывалось в школе, да и во всем, за чтобы они ни брались. Неожиданная выходка Джейн поразила всех окружающих.

Сейчас, глядя в синие глаза Джейн, она думала о том, что они повидали. Манхэттен находился в миллионе миль отсюда, какой странный выбор для маленькой девочки, которая так любила птиц и природу…

— Где ты была, дорогая? — услышала Маргарет свой собственный вопрос.

— Жила своей жизнью, — мягко ответила Джейн.

Сильви вздохнула.



— Но теперь ты дома, — сказала Маргарет.

— Дома.

Казалось, больше сказать нечего. Никто не проронил ни слова. Маргарет была довольна. Она закрыла глаза, в уголках губ все еще сохранялся сладкий привкус. Она думала о Лолли. Она любила эту куклу. Никто не знал, как сильно она по ней скучала. О, как она плакала в ту первую ночь…


— Можно я возьму машину? — спросила Джейн.

Сильви мыла тарелки из-под торта. Раковина была полна воды, и руки Сильви погружены в нее по локти.

— Я не знаю, вписана ли ты в страховку.

— Страховку?

— Она на мамино имя.

— Но ты же ездишь на ней?

— Да, потому что я живу в этом же доме.

— Ну, — сказала Джейн, улыбаясь, — у меня все еще есть здесь комната. Страховая компания не знает, может, что я переехала обратно домой. Думаю, если что, мы можем просто сказать, что я тоже здесь живу. Что случилось с твоей машиной?

— Я продала ее, — сказала Сильви, передавая Джейн тарелку, чтобы та вытерла ее. — Когда я уволилась из библиотеки, нам пришлось потуже затянуть ремни.

— Ты любила ту машину, — сказала Джейн.

Три года назад вместо рождественской открытки сестра прислала ей свою фотографию в красной шапке Санта-Клауса около старого зеленого «MGB» с опущенной крышей.

Сильви передернула плечами:

— Мамина машина нормальная. Главное, что она ездит. Кабриолет все равно был не особо практичным.

Джейн вытерла последнюю тарелку. То, что Сильви продала такую замечательную машину — английскую, экстравагантную и непрактичную, — сильно удивило ее. Джейн была счастлива, что Сильви ездит на такой романтичной машине, а теперь узнала, что та избавилась от нее.

— Так ты не против, если я возьму машину? — снова спросила Джейн.

Сильви ставила тарелки в буфет. Ее губы были плотно сжаты, как будто она не могла придумать другой причины, почему Джейн не может взять машину. Джейн молча ждала, облокотившись на стол.

— Нет. Но это твой первый день дома… я думала, ты устала. Если хочешь — бери.

Джейн взяла ключи и устремилась к двери. Она сняла с вешалки свой кожаный пиджак, накинула его на плечи. Ее сердце сжималось, она знала, Сильви ждет, что сестра позовет ее с собой.

— Куда ты, кстати? — спросила Сильви, — уже темнеет…

— Просто проедусь. Осмотрюсь немного, — ответила Джейн, сжав ручку двери. Если она обернется и посмотрит Сильви в глаза, то придется все же позвать ее. Сердце начало колотиться. Она знала, что Сильви хочет спросить еще о чем-то или предупредить ее. Но она не обернулась, и прежде, чем Сильви произнесла хоть слово, Джейн выскользнула наружу.

В небе стояла полная луна, ее серебристый диск просвечивал сквозь кроны деревьев. Дилан провозился в саду допоздна, стремясь переделать как можно больше дел, прежде чем сок снова заструится по веткам деревьев. Он провел весь день, отпиливая мертвые и поврежденные сучья, отсекая неправильно растущие ветки.

Даже в темноте, лишь при свете луны, он мог полюбоваться деревом, над которым только что закончил трудиться, оно приобрело идеальную форму — никаких сухих веток в кроне.

Возрождение яблоневого сада стало для Дилана символом восстановления мирового порядка. Ему казалось, что он претворяет в жизнь теории идеализма. Превращает что-то дикое, разросшееся, опасное в нечто совершенное. Дилан помнил время, когда у него самого были столь прекрасные идеалы. Сочетание надежды и глупости в космических масштабах.

Подняв пилу и перекинув ее через плечо, он медленно побрел к дому. Земля была еще слишком твердой, и, наступая на камни, он чувствовал острую боль, пронзающую его поврежденную ногу. Иногда он мог даже почувствовать разрывную пулю: в тканях плотно «засели» металлические осколки. Он велел себе прекратить жаловаться и подумать об Изабелл. Его мысли смешивались, проносились в голове на огромной скорости. Еще один день в саду. Полное одиночество. Если бы ему было с кем побеседовать, продолжались бы эти странные разговоры с самим собой?

Дилан подумал, не зайти ли ему в гости к брату. Он жил совсем рядом, всего в полумиле отсюда. Дилан всегда очень серьезно относился к родственным узам. Ужин уже прошел, должно быть, Эли заканчивает мыть посуду, а Шерон помогает Хлоэ с ее домашней работой.

При этой мысли он вздрогнул, осознавая, что сейчас, пожалуй, не время для визита. Вид Хлоэ, возбужденной из-за теста по истории, или отметок, или еще чего-то, происходящего в ее жизни, мелодия, которую она играет на скрипке, с этим сводящим с ума: «Дядя Дилан! Послушай-ка! Моцарт», — все это было больше, чем Дилан иногда мог выдержать. Сегодня, когда пришла весна и воздух вновь наполнился воспоминаниями об Изабелл, он точно не выдержит.

Раздались шаги, Дилан остановился. Он огляделся, кто бы это мог быть? Каждую осень в сад забирались дети, чтобы нарвать яблок, летом они просто могли устроить здесь пикник, а когда весной таял снег, по саду разъезжали байкеры. Но на дворе стоял март. Слишком холодно для всего этого.

Луна поднялась, и Дилан увидел оленя. Небольшие белые козочки и черные медведи порой забредали на территорию сада. Когда было тепло, они лакомились фруктами прямо с деревьев или же выкапывали их из-под снега зимой. Наблюдая за оленем, Дилан задержал дыхание.

Обычно олени встречались большими группами, но этот был один. Где его семья? Он гордо стоял в свете луны, глядя Дилану прямо в глаза. Встреча двух мужчин. Интересно, чья это территория?

Снова раздался шум, и откуда-то выскочили два молодых козленка. Олень инстинктивно подался назад, развернулся и поспешил прочь. Нога Дилана ныла, а плечо болело под тяжестью пилы. Он долгое время смотрел вслед гордому животному, смотрел, пока не начали болеть глаза, а потом задумался — видел ли он вообще оленя, или лунный свет одурачил его.

Диск луны казался ярко-белым, ее свет — острым. Его мать часто называла мартовскую луну «Полная воронья Луна». Она полагала, что вороний грай предвещает конец зимы, и потому любила этих птиц. Учитель биологии в колледже, она уважала науку и обожала разные истории и легенды.

— Язык ворон очень богат, — учила она его, — каждый звук имеет свое значение и показывает, насколько умна эта птица. Вороны по-особому относятся к своим семьям. Они почитаю предков, свободно передвигаются по миру. Они переносят души людей из тьмы к свету.

Стоя неподвижно и глядя на «воронью Луну», Дилан прищурил глаза и прислушался. Он слышал кваканье лягушек, вдалеке карканье ворон. Он хотел, чтобы это было правдой, про души…

Внезапно, он услышал шум мотора. Может быть, это мать Моны подвозит Хлоэ домой или еще кто-нибудь возвращается с работы. Он подошел к обочине и увидел фары. Машина ехала медленно. Он заметил, что она голубая, возможно, маленький грузовичок. Окна были открыты — из магнитолы лилась музыка. Пела Эммилу Харрис. Он заметил женщину за рулем, темные волосы падают на лицо, одна рука выставлена в окно, темная кожа пиджака переливается в лунном свете.

На какую-то секунду ветер откинул волосы с лица, и она заметила его, повернув голову. На мгновение она застыла, совсем как олень. Их взгляды пересеклись, затем она нажала на газ и поехала быстрее. Хотя он никогда не видел ее раньше, она показалась ему знакомой.

Продолжив путь домой, он вспоминал ее локоть, высовывающийся в окно. Он был сине-черный, блестящий, острый, готовый к драке — совсем как крыло ворона.


Джейн нашла нужный дом.

Она не была там целые годы, так что ей пришлось изучить карту в Интернете. Для этого она ввела в поисковую систему фамилию, город и штат: «Чэдвик, Крофтон, Род-Айленд» — и ее компьютер выдал ей отличную карту с точными указаниями.

Давным-давно, во время одного из визитов домой, она посмотрела имя в телефонной книге. Она купила карту долины Твин Риверз — яблоневые сады и дикий лес. Это было как раз перед тем, как она уехала в Нью-Йорк. Ее не было так долго — четырнадцать лет, — и она почти забыла дорогу к этому месту.

Карта была просто отличной: дом она сразу нашла на краю огромного сада, с миллионом яблоневых деревьев. Фамилия «Чэдвик» немного смутила, в Крофтоне проживало несколько Чэдвиков, включая учительницу, Виржинию Чэдвик. Также, кроме Эли и Шерон, был некто по имени Дилан, живущий на той же улице.

Но этой ночью Джейн искала дом именно Эли и Шерон и потому продолжала движение по пустынной дороге. Ее руки на руле дрожали. Воздух был напоен запахом яблок — цветы вот-вот появятся на ветках, яблоки, упавшие зимой, разлагались в перегное. Запах был резким, горячим и пьянящим. А она итак была опьянена мыслью о том, что возвращается туда, где ее вообще никогда не должно было быть.

Она взглянула на сад, на все эти старые, но прекрасные деревья, чьи корни уходили глубоко в землю, как будто надеялась, что они могут похоронить ее.

Глядя прямо на нее, под яблонями стоял мужчина.

Ее сердце почти остановилось, когда она увидела его. Он был высокий, худощавый, с широкими плечами, в руках пила и лопата, блестящие в свете луны. Он смотрел, не мигая, он казался волшебным стражем деревьев.

У Джейн пересохло во рту, как будто ее застали за чем-то нехорошим. Его лицо ничего не выражало, но Джейн представила себе, что он обвиняет ее, так же, как мама и Сильви.

Нажав сильно на газ, она проехала мимо; по дороге молодой женщине встретилась небольшая заброшенная ферма. Когда она достигла места назначения, дома, который она так часто представляла себе, так часто видела на карте, ее сердце зашлось сумасшедшим стуком, ей приходилось дышать глубоко-глубоко. Она припарковала машину перед домом № 114 Барн Суаллоу Уэй и уставилась на него.

Дом был маленький и белый. Окна по-прежнему обрамляли темно-зеленые рамы. Кое-что новое — на входной двери висел венок. Почтовый ящик «поменял» цвет и стал синим, с белыми буквами, гласящими; «Семья Чэдвик». Внизу в доме горел свет. Наверху было освещено лишь одно окно, с розовыми занавесками. Джейн смотрела очень долго, дом выглядел так, как будто в нем жили неплохие люди. Ее дыхание почти восстановилось.

Точнее, восстановилось настолько, насколько это вообще было возможно: у нее всегда была некоторая задержка дыхания, его ритм никогда не совпадал с ритмом сердца, как будто внутри что-то сломано и это нельзя починить. Она подумала о часах, упавших с полки, со стрелками, которые двигались и показывали время, но двигались с треском — как если бы какая-то незначительная деталь механизма отвалилась и застряла внутри.

Сейчас она чувствовала этот сбой еще сильнее, чем обычно. Было сложно и вдыхать и выдыхать. Она знала, что-то внутри нее сломалось много-много лет назад. Она не хотела верить в то, что нельзя все вернуть на круги своя.

Здесь же все и так казалось на своем месте.

Присутствие Джейн ничего не изменит. Она такая эгоистка, она прямо слышала вопрошающий голос матери: «Тебе надо быть такой эгоистичной? Ты хочешь разрушить чужую жизнь?»

Нет. Ответ — нет, она не хочет. Никогда не хотела. Вот почему она стала пекарем, чтобы делать жизнь слаще и счастливей. Чтобы печь свадебные пироги и пирожные для детей, когда они идут в школу, и кофейные торты для влюбленных пар, но особенно торты для дней рождений. Прекрасные, великолепные, волшебные торты в форме сказочных замков, диких лесов Амазонки, океанского берега или птичьего гнезда…

Это была специальность Джейн.

Выехав на дорогу, она обернулась. На какой-то момент, она притормозила, глядя на розовые занавески. Интересно, какие торты они дарят на день рождения Хлоэ, ведь так ее зовут?

Она глубоко вздохнула, вспоминая мужчину в яблоневом саду. Это был Эли или Дилан? В любом случае его вид в некоторой степени успокоил ее. Он как будто бы был начеку, охранял…

Людям нужно, чтобы за ними присматривали.

Медленно проезжая вдоль улицы, она поняла, что неосознанно ищет то место, где видела его. Она могла бы ему улыбнуться. Но мужчины там уже не было. Она поехала чуть быстрее, чтобы попасть в магазин «Нау-Март» до закрытия.

Она хотела купить маме куклу. Чтобы заменить ту, что она когда-то потеряла…

Глава 3

Каждую весну у диких кошек рождались котята. По мнению Хлоэ Чэдвик, это было чудо из чудес, подаренных ей жизнью на краю яблоневого сада. Кошки выходили по ночам, чтобы потанцевать в лунном свете. Если бы она сказала об этом родителям, они бы поправили ее, заметив, что кошки просто охотятся. Но Хлоэ знала, что родители ошибаются. Она могла наблюдать за кошками из окна и понимала, что видит сумасшедший, волшебный, романтический кошачий бал.

Годы и годы Хлоэ жила рядом с множеством кошек. Она не могла бы назвать их своими домашними животными — но тем не менее, они были для нее довольно полезны. Кошки научили ее лазить по деревьям, наблюдать за птицами, сидеть совершенно спокойно, невзирая на то, что творится кругом или у тебя в душе.

Вернувшись из школы, она сразу же наполнила большую железную миску сухим кормом для кошек. Звук насыпаемой пищи сразу привлек внимание грациозных животных, и они начали появляться из высокой травы, вылезать из-под машины, из сарая и тереться о лодыжки девочки.

— Всем привет. — Она поставила миску на землю. Кошки громко замяукали, отталкивая друг друга. Она внимательно следила за ними, надеясь, что всем достанется поровну. Некоторые жадно глотали пищу на месте, другие утаскивали добычу прочь.

— Ты не можешь требовать, чтобы кошки стали вегетарианцами, как ты, — как-то сказала мама, сажая цветы в саду.

— Почему нет?

— Хлоэ, кошки плотоядные. А как же львы? Тигры?

Тем не менее Хлоэ заменила обычную кошачью еду из мясной лавки на более полезную, хотя она и стоила много дороже. Зато это была вегетарианская кошачья еда.

— Я должна придерживаться своих принципов, — упрямо твердила девочка.

— Ты хочешь, чтобы рано или поздно кошки начали голодать?

— Они не будут голодать. Они дикие, мам. Когда они потанцуют, они пойдут на охоту.

— И тебя не пугает то, что они будут ловить мышей? — спросила мать, игнорируя комментарий про танцы.

— Охота заложена в их природе, но не в моей, — ответила Хлоэ, — меня пугает то, что в кошачью еду добавляют свинину и костное мясо. Ты знаешь, что свиньи почти так же умны, как дельфины?

— Знаю, ты нам говорила, — усмехнулась мать, перекапывая землю.

Хлоэ посмотрела на нее. Та стояла на коленях около садовой дорожки. На ней была широкополая соломенная шляпа с красивой голубой ленточкой, рукавицы из козьей кожи и зеленые садовые башмаки. Свои инструменты женщина хранила в специальной корзинке. Анютины глазки были высажены идеально ровными рядками, как будто мама пользовалась линейкой. Ей нравилось, чтобы все выглядело красиво и подчинялось определенному порядку.

— Свиньи проводят в хлеве всю жизнь, — сообщила Хлоэ с угрозой, — их ноги иногда сводит судорогой, и они даже не могут повернуться или потянуться.

— Хватит, Хлоэ.

— Что сегодня на ужин?

Нет ответа. Лишь стук садового совка — сад будет еще краше. Повсюду пестрели нарциссы, сциллы. Примерно через неделю распустятся яблоневые цветы и лилии.

— Мам?

— Куриные грудки, — ответила мать.

— Ты знаешь, что большинство куриц проводит всю свою жизнь в…

— Хватит! — сказала мать, — ты можешь съесть салат и печеный картофель. Подойдет?

— Мне надо идти на работу, — сказала Хлоэ, — я зайду в кафе по дороге.

— Я думала, по вторникам у тебя выходной.

Они говорят на разных языках? Они живут под одной крышей? С матерью все в порядке? Хлоэ давно поменялась с Мартой Форд на субботу и точно сообщила об этом маме. Она слышала, что у пожилых людей бывает такое — они становятся забывчивыми, не могут запомнить даже самые элементарные вещи: что они ели на завтрак или как выглядит их обувь. Ее матери пятьдесят два, и она старше многих матерей ее подруг, но для склероза она еще слишком молода, верно?

— Обычно в этот день у меня выходной, но я поменялась с Мартой, — медленно объяснила Хлоэ. Она рассматривала мать, ища признаки болезни. Она всегда боялась, что папа или мама заболеют — просто перестанут дышать и исчезнут. Когда она была совсем маленькой, она часто стояла у края родительской постели, глядя, как поднимается и опадает их грудь, проверяя, дышат ли они. Родители всегда ссорились за закрытыми дверьми, не очень бурно, но она страшилась, что один из них может умереть прямо во время этого злобного перешептывания.

— Правильно, — внезапно сказала мать, взглянув вверх, — ты говорила мне. Я забыла. Подожди, я тебя подвезу.

— Я доеду на велосипеде, — предложила Хлоэ.

— Нет, детка, — сказала мама, — когда ты будешь возвращаться домой, будет уже темно, а ты знаешь, что я не люблю, когда ты ездишь в темноте.

— Скоро у меня будут права.

— Ну мы никуда не торопимся…

— Нет, мы…

— Посмотрим. Тебе только пятнадцать, прежде всего тебе нужно получить разрешение на учебу, — она улыбнулась и потянулась к Хлоэ, чтобы та дала ей руку и помогла встать.

— Смотрится мило, — оценила Хлоэ, кивая на маленькие сиреневые цветочки.

— Спасибо, — ответила мать, отряхивая грязь с перчаток.

— Зачем ты сажаешь их? — спросила Хлоэ, — ведь у нас так много диких цветов? И потом, яблони вот-вот расцветут. Дикие растения такие красивые, тебе вообще не надо ничего делать…

— Неокультуренные растения не всегда красивы. Сейчас сад уже не такой, как раньше, — промолвила мать, оглядывая деревья. — И к тому же он все равно не принадлежит нам. Твой дядя изо всех сил старается вернуть его в прежнее состояние, но он проиграет эту битву. Сад был заброшен слишком долго.

Хлоэ взглянула на деревья. Она слышала, как ее родители обсуждали тот факт, что дядя Дилан отказался продавать сад, хотя тот все равно уже погибал. Они хотели разбить землю на участки для новых домов. Так бы у них было больше денег.

Хлоэ было больно думать об этом, она знала, что дядя Дилан хочет вернуть сад к жизни из-за смерти тети Аманды и Изабелл. Ее сердце забилось быстрее при мыслях о старых изогнутых яблонях, о птицах, живущих в их ветвях, диких кошках, охотящихся на дорожках, о смерти тети и кузины.

Изабелл, самый близкий ей человек, ближе сестры. Изабелл жила в Нью-Йорке, но она приезжала к ним по выходным, чтобы повидать бабушку, и еще на неделю каждое лето. Тогда их дедушка был еще жив, он был владельцем сада, и на него работало множество людей — они собирали яблоки, готовили сидр, продавали все это на рынке.

Когда Изабелл умерла, Хлоэ молчала целый месяц. У нее было чувство, что из нее вынули сердце и что жить с такой потерей невозможно. Она лежала на боку, и девочке казалось, что ее тело разрывается на две части, как будто она бумажная кукла. Все вокруг перешептывались, они говорили, что у нее сильная травма. Она плохо помнила то время, помнила лишь то, как дядя Дилан сидел на краю ее кровати, держа ее за руку.

— Твои родители любят тебя, — сказал он, — так же, как я люблю Изабелл.

Хлоэ было одиннадцать. Но она как будто снова стала совсем маленьким ребенком, и она понимала все по-другому, более примитивно. Слова были ей непонятны. Она посмотрела в его глаза — так похожие на глаза Изабелл — и дотронулась до его щеки. Его борода оказалась очень жесткой.

— Она ушла, — сказала Хлоэ, ее голос дрожал, это были ее первые слова за несколько недель.

Дядя Дилан покачал головой:

— Нет. Когда ты любишь кого-то, они никогда не уходят.

— Это неправда. — Хлоэ начала плакать, как будто она знала о потерях значительно больше, чем он, не понимая, как такое возможно. — Она ушла. Ушла.

Слово напоминало черную дыру, и эта черная дыра поглощала все вокруг, всех родных и близких.

— Почему она ушла? Она не так сильно любила меня? Почему она оставила меня? — Все потери для Хлоэ перемешались в одну… Ее настоящая мать тоже бросила ее.

Дядя Дилан просто обнимал ее. Ее родители появились из-за его спины, и через минуту отец постучал брата по плечу, а мать взяла Хлоэ на руки. Она помнила чувство смущения и тихие перешептывания, как будто она чем-то ранила чувства своей матери. Конечно, та догадалась, что Хлоэ была привязана к человеку, исчезнувшему из ее жизни, к своей родной маме, бросившей ее.

После той трагедии дядя Дилан никогда не брился. Он немного подравнивал бороду, чтобы было красиво. Но он никогда не сбривал ее, и Хлоэ знала почему — потому что Изабелл дотрагивалась до нее. Хлоэ просто знала, хотя дядя Дилан никогда не говорил с ней об этом. Изабелл целовала его лицо, и дядя Дилан больше никогда не будет бриться.

Это настоящая любовь.

Пока Хлоэ бежала в дом, чтобы переодеться в рабочую одежду, ее сердце билось быстро-быстро. Она умылась, успокаиваясь, ощущая прохладную воду на коже. Девочка вглядывалась в глаза, смотрящие на нее из зеркала. Казалось, если она будет смотреть очень-очень долго, то увидит лицо своей матери и сможет спросить почему, как…

Она вытерла лицо и побрела к машине. Это был новый, чистенький мини-вэн. Отец мыл его каждую субботу, а мать каждый день протирала тряпочкой, чтобы сохранять в идеальном порядке. Их ссоры за закрытыми дверьми могли быть ужасными, но все, чем они владели, оставалось просто безупречным. Все это казалось связанным с тем, что ее мать предпочитала ровные ряды анютиных глазок дикому буйству разросшегося сада. Тогда как Хлоэ любила все дикое, она хотела потеряться в буйстве природы. Что она вообще делает в этой семье?

Может быть, на самом деле она — кошка? Совсем маленькой ей часто снились сны о том, что она лежит в миленькой голубой коляске. Что родители прогуливаются с ней по улице, останавливаясь, чтобы показать ее знакомым. И раздаются возгласы удивления, когда соседи видят, что Хлоэ не маленькая девочка, не чья-то дочка, а маленький тигренок, с черными и оранжевыми полосками и яркими зелеными глазами — совсем как плюшевая игрушка, которую ей когда-то подарили.

Сейчас, по дороге в большую мясную лавку, где Хлоэ работала, она задумчиво смотрела в окно. Ее мать включила радио, какую-то простенькую музыкальную станцию, где каждая песня звучала, как реклама женской продукции. Хлоэ застонала. Мать улыбалась и не обращала на нее внимание.

Хлоэ полезла в карман. Она заранее разорвала тетрадные листки на маленькие кусочки. Пока мать вела машину, Хлоэ писала. По строчке на одном кусочке бумаги. Мама даже не взглянула на нее.

Она, видимо, думала, что Хлоэ делает домашнюю работу.


А в городе, на другом берегу реки, Джейн развернула бурную деятельность. Она собрала миски, кастрюли, масло, муку и яйца. Она взяла маму с собой вниз, несмотря на запреты Сильви.

— Ты в порядке, мам? — спросила Джейн, отмеряя муку.

— О, я отлично, дорогая, — сказала Маргарет, осматриваясь вокруг. Она сидела за столом, держа куклу в руках, — так хорошо сидеть в моей собственной кухне.

— Как твоя нога?

Маргарет повела плечами, смело улыбаясь:

— Великолепно. Я надеюсь, ты отведешь меня наверх прежде, чем твоя сестра вернется домой. Она не выпускает меня из кровати.

Джейн засмеялась:

— Ты говоришь это так, как будто она твой тюремщик.

— Так и есть! — сказала Маргарет. — Она замечательная, и я люблю ее, но Господи, можно подумать, я ее шестилетний ребенок, а не мать. Я была директором школы! Я привыкла отдавать приказы.

— Я помню, у тебя хорошо получалось, — улыбнулась Джейн.

Ее мать рассмеялась. Джейн ничего особенного не подразумевала, и она была рада, что мама не обиделась. При этом ей казалось, что фраза повисла в воздухе, некоторое время витала меж ними, затем исчезла, как листок в вихре ветра.

— Да, я считалась строгим директором, — вспомнила Маргарет, — я видела столько перемен в школе. Когда ты и Сильви были маленькими, наша главная проблема состояла в том, что ученики переписываются в классе, шумят в библиотеке, дерутся в столовой. А когда я увольнялась, пришлось установить детекторы, обнаруживающие пистолеты и ножи. Столько побед.

— Насилия, — мягко поправила Джейн.

— Теперь скажи мне, что ты готовишь. — Мама, кажется, не услышала.

— Бисквиты, — ответила Джейн, — они без сахара, так что ты сможешь попробовать кусочек.

— Это потрясающе! — восхитилась Маргарет, стискивая свою куклу. — Сильви так строга ко мне, иногда я думаю, что она мстит мне за все те разы, когда я запрещала ей есть сладости…

— Ты знаешь, что это не так, — сказала Джейн.

— Знаю. Она хорошо заботится обо мне, — Маргарет вздохнула, — и я знаю, что ты из-за этого вернулась домой. Что она тебе сказала?

— Что ты упала, что у тебя все болит.

— Я поранила ногу, когда падала, но что меня беспокоит, так это мои ступни, — заметила Маргарет, хмурясь, — это из-за диабета. Они хотели положить мне в ботинки магниты, представляешь?

— Правда?

— Это чтобы контролировать боль. Разрешено медицинским сообществом и страховыми компаниями. Они выглядят как стельки, надо вставлять их в ботинок, чтобы они вытягивали боль из тела.

— Это какая-то алхимия, — сказала Джейн, улыбаясь, — как будто в лаборатории где-то есть секретная комната и в ней сидит колдун…

— А на нем большая высокая шляпа, синяя с серебряными звездами, — подхватила мать, — у него в банках морская соль, звездная пыль и огромные тома старинных рецептов…

— Похоже на кулинарное шоу, — сказала Сильви, входя в кухню с большими пакетами, — о чем это вы?

— О маминых магнитах, — ответила Джейн, поднимаясь, чтобы помочь сестре. — Они действительно работают?

— Ну… — начала Сильви, разбирая пакеты.

— Работают! — заявила Маргарет. — Или будут… Я должна верить, что они мне помогут. Я не могу даже думать о том, чтобы вернуться к тем таблеткам от боли. Они ужасны, они делают мой разум туманным и заставляют меня забывать разные вещи. Даже когда я перестала принимать их, я все равно осталась такой же… любознательной.

— Какой, мам?

— Такой непонятной, — поправилась Маргарет таким тоном, как будто она все еще оставалась директором школы, но ее глаза выдавали тревогу, она знала, что говорит что-то не то, но надеялась, что ее дочери этого не заметят.

— Такой забывчивой? — подсказала Джейн.

— Точно, — сказала Маргарет. Она поцеловала свою куклу, которую звали Лолли, в честь давно потерявшейся, — мы все знаем, о чем я говорю.

Вид матери, держащей куклу, заставил сердце Джейн сжаться. Что бы подумали все те десятки учеников и их родителей, если бы увидели, как Маргарет Портер — их величественная, умная «мать-директор» — играет с куклой? Хотя Джейн и купила игрушку сама, подобного она как-то не ожидала… Мама шептала что-то кукле, как будто рассказывала секрет. Джейн вздрогнула. Она вспомнила, как когда-то нашептывала ребенку. Она закрыла глаза, чтобы не думать, что мама вырастила двух детей, и сделала так, чтобы у Джейн никогда не появилось шанса вырастить своего.

— О боже! — воскликнула Сильви, распаковывая мясо. Она изучала пакет с гамбургерами, который держала в руках.

— Что-то не так? — спросила Маргарет.

— Взгляните на это, — сказала Сильви, протягивая кусочек белой бумаги, который был прикреплен к упаковке.

— Там что-то написано? — удивилась Джейн.

— Коровы прекрасны. Вы точно хотите съесть одну?

— Как отвратительно, — передернулась Маргарет.

— Это ужасно, — сказала Сильви, — я ходила в Крофтон, чтобы купить свежих ягод, которых там не оказалось, и в конечном итоге купила испорченное мясо!

— Повсюду маньяки, — важно изрекла Маргарет.

— Ладно, как только я измерю твой сахар, позвоню менеджеру магазина. Мы не будем есть это мясо.

Джейн смотрела, как Сильви направляется к буфету за принадлежностями для теста. Не только ее лицо, но и фигура выражала недовольство от того, что ей приходится тащить на себе двойную тяжесть: заботу о матери и поиски страшного сочинителя записок.

— Ей правда лучше в кровати, — прошептала она одними губами.

Джейн передернула плечами и пробормотала:

— Прости…

Приготовившись уколоть матери палец, Сильви взяла куклу и протянула ее Джейн.

Маргарет улыбнулась:

— Глупо, не правда ли? Человек моего возраста играет с куклой? Но она так похожа на мою первую Лолли… и еще больше на моих двух девочек. Самыми счастливыми днями в моей жизни были дни, когда вы родились.

— Сиди спокойно, мам, — попросила Сильви.

— А теперь вы такие… это просто сон — вы обе дома, вместе со мной, — сказала Маргарет. Ее голубые глаза казались из-за сильной катаракты совсем светлыми, выцветшими. Когда-то великолепные каштановые волосы стали седыми. Слезы набухали в уголках ее глаз, скатывались по сморщенным щекам. Джейн наклонилась. Мамины щеки были мягкими, как бархат.

Джейн с матерью смотрели друг на друга, между ними приютилась кукла.

— Иногда мне казалось, что ты не вернешься, — сказала Маргарет.

— Ты же знала, что я вернусь.

Пожилая женщина покачала головой:

— Иногда, на Рождество, на вечеринке по случаю моего выхода на пенсию… все так быстро. Мне все время хотелось, чтоб ты осталась. Чтобы ты жила наверху, в своей старой комнате, чтобы ты никогда не уезжала.

Кожу Джейн покалывало, когда она протянула куклу обратно матери. Вот почему молодая женщина старалась оставаться подальше от дома столько, сколько это было возможно. Потому что, хотя она и любила свою мать и знала, что Сильви нужна помощь, Джейн никогда не смогла бы забыть того, что сделала Маргарет.

Джейн стала помогать Сильви разбирать покупки.

— Приготовить чай? — спросила Сильви.

— Было бы замечательно, — ответила Маргарет.

Джейн казалась внешне совершенно спокойной, она стояла, держа в руках пакет замороженных ягод. Пальцы мерзли. Молодая женщина никогда не сомневалась в том, что мать любит ее, любит очень сильно. Но никакой любовью не восстановить того, чего уже нет. Годы, воспоминания, две жизни.

— Джейн?

— Если мы подождем пару минут, бисквиты будут готовы. И я могу разморозить ягоды…

— Это будет почти как торт! — воскликнула Маргарет. — Звучит потрясающе. Но есть еще что-то… что-то, что я хотела сказать по поводу того, что Джейн дома. Что же это?

Маргарет склонила голову, глубоко задумавшись. Джейн видела, что матери приходится прилагать огромные усилия, чтобы удержать мысль.

— Ты подумаешь об этом потом, — сказала Сильви, поднимая трубку и открывая телефонную книгу.

— Кому ты звонишь? — спросила Джейн.

— Менеджеру магазина. У них испорченные продукты. — Сильви указала на белый кусочек бумаги.

— Просто кто-то любит коров, — возразила Джейн, — тебе не обязательно читать записку. Ты можешь взять и съесть гамбургер.

— Ты говоришь так, потому что ты вегетарианка, — сказала Сильви, набирая номер, — и мы не знаем, вдруг мясо отравлено.

— Безопасность прежде всего, — заключила Маргарет.

Джейн попыталась улыбнуться и посмотрела в сторону. Быть дома так здорово, но при этом так сложно и неприятно. Ее горло сжалось. Она чувствовала себя как айсберг, плывущий из северного моря в южное. Она любила этих двух женщин больше, чем кого-либо в этом мире.

Сильнее она любила лишь ту, от которой отказалась.

Глава 4

В кабинете управляющего работал кондиционер, и температура в комнате была почти как в холодильнике. Управляющего звали мистер Ахиллес Фонтэйн. По мнению Хлоэ, это имя подошло бы пятому мушкетеру. У него были бледные обвисшие щеки, огромные жесткие усы, короткие седые волосы и привычка носить яркие свободные рубашки с необычайно длинными рукавами.

— Посмотри-ка, Хлоэ, — сказал мужчина, рассыпая по всему столу маленькие белые листочки.

Хлоэ кивнула. Даже издалека она легко узнала свой собственный почерк и выделила некоторые, наиболее любимые послания: «Эта утка была чьей-то матерью», «Му-му, не ешь меня!» или «Овощи можно купить в соседнем здании, почему бы не съесть вкусный и питательный салат вместо этого куска мертвой свиньи?».

— Я очень и очень разочарован. Ты мне так нравилась. Мне казалось, что ты часть команды.

Хлоэ грустно кивнула, сосредоточиваясь на верхней пуговице рубашки управляющего — сегодня оранжевой. Если точнее — цвета спелого персика. Девочке было жалко мистера Фонтэйна, так как она понимала, что подобный выбор рубашек — безнадежная попытка казаться важнее, солиднее, чем ты есть на самом деле.

— Но ты не часть команды, ведь правда? — спросил он.

— Ну, — замялась Хлоэ, — это смотря какой команды.

— Команды «Сэйв Райт», — ответил управляющий.

— Полагаю, нет, — промолвила девочка.

— То, что ты сделала, не может так просто сойти тебе с рук. Это нельзя рассматривать как простую шалость.

— Это и не была шалость, — отметила она.

Управляющий выглядел смущенным, но не стал развивать тему. Вместо этого он потянулся и почесал ухо. Хлоэ молча смотрела на мужчину и думала обо всех несчастных животных, что заключены в клетки и даже не могут почесаться.

— Мы были вынуждены собрать все эти записки, — сказал он, демонстрируя ей кипу листочков с надписями, некоторые из которых были обведены красным цветом, — все, кто получил их, приглашены к нам в магазин. Мы должны вернуть деньги за покупки, ты представляешь себе, во сколько это нам обошлось?

— Нет.

— Сто сорок девять долларов — вот как. Как долго тебе нужно работать, чтобы заработать подобную сумму? Посчитай-ка.

Она не ответила. Ее увольняют — что толку стоять здесь и препираться с человеком, который никогда не поймет ее.

— Ты осознаешь всю серьезность происшедшего, Хлоэ?

— Да, я отлично понимаю, — ответила девочка.

— Я рад это слышать. Я не могу позволить тебе продолжать здесь работать, но я буду счастлив, если ты усвоишь урок, это поможет тебе в дальнейшей жизни. Ты не расскажешь мне, зачем ты все-таки это сделала?

Хлоэ прочистила горло и посмотрела прямо в глаза мужчине:

— Вы правы. Это действительно необыкновенно серьезная проблема, — спокойно начала она, — у животных отнимают их детей, вы когда-нибудь слышали, как плачут телята, мистер Фонтэйн? Это так грустно… и зачем? Чтобы люди смогли съесть чизбургер?

— Хлоэ, — воскликнул мистер Фонтэйн, бледнея и опуская обе руки на стол, — я могу отправить тебя в полицию, но я не стану этого делать. Собирай свои вещи и оставь мой магазин. Если я увижу тебя здесь еще раз, я вызову копов.

Девочка кивнула, взяла свою куртку и сумку с книгами. Управляющий выглядел ужасно разозленным, когда ее отец становился таким, Хлоэ всегда стремилась убираться куда-нибудь подальше. Оглянувшись, она заметила, как он дрожит. Юная нарушительница спокойствия задержалась на секунду, раздумывая, не попросить ли выплатить ей причитающуюся зарплату, но не решилась — мужчина смотрел на нее так, как будто ненавидел.

Проходя через магазин, Хлоэ чувствовала, как остальные подростки, работающие за прилавками, с интересом наблюдают за ней. Эдриан протирал полки с пакетами молока и хихикнул, когда она проходила мимо. Она остановилась у телефона, стоящего рядом с выходом, чтобы позвонить матери и попросить забрать ее. Дженни Уэст стояла на кассе, Марк Вибберт упаковывал товары в пакеты.

— Му-му, — захихикал Марк. Дженни рассмеялась.

Хлоэ взглянула в глаза им обоим. Она думала, что бы такого сказать, чтобы заставить их понять, задуматься. Но чем дольше она стояла у выхода, тем сильнее чувствовала себя отверженной и тем краснее становилось ее лицо. Девочка никак не могла найти монетку, чтобы позвонить, и решила пойти пешком.

Мама в любом случае будет кричать на нее.


Дилан ехал по дороге на север, поглядывая в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что никто не обгоняет его. Он нашел в Кингстоне отличную оранжерею и купил там кое-какую рассаду. Через дорогу перебежал белохвостый олень, в свете луны его тень казалась огромной. Дорогу еще не привели в порядок после зимы, Дилан старался ехать очень медленно, чтобы не сбить какое-либо животное и не поломать саженцы.

Яблоневый сад, испокон веков принадлежащий его семье, отнимал у Дилана много времени, и это было хорошо. Отец оставил ему в наследство землю и книгу Элвангера «Выращивая яблони»; к тому времени, как фермер заканчивал работать и читать, он был уже слишком уставшим для того, чтобы думать об Аманде и Изабелл.

Он был чересчур занят, он изучал, как саженцы, плодородность земли и подрезка ветвей могут повлиять на размер дерева. Он узнавал, что яблони, идущие на продажу, состоят из двух частей, привитых друг к другу; что «привой» — верхняя часть с ветками и фруктами, прививался к «саженцу» — нижней части, которая определяла размер дерева. Еще десять лет назад подобная информация заставила бы его мгновенно уснуть.

Углубившись в размышления о перекрестном опылении, мужчина едва не проехал мимо племянницы, бредущей по дороге. Он резко ударил по тормозам и почувствовал, как ящики с рассадой полетели вперед.

— Дерьмо, — выругался Дилан. После смерти родных он вновь начал курить, вот и сейчас фермер прикурил сигарету, оперся рукой на сиденье и, глядя через плечо, отогнал назад трактор.

— Дядя Дилан, — окликнула Хлоэ. Увидев дядю, девочка выпрямилась, как будто забыла о тяжелой сумке, ее глаза были расширены и сверкали, что заставило его сердце замереть.

— О чем ты думаешь, бредя по дороге в темноте? Ты хочешь, чтобы тебя сбила машина? Залезай!

Хлоэ забросила свою сумку внутрь, залезла в кабину и, посмотрев через заднее стекло, воскликнула:

— Ого, новые маленькие деревья!

— Да, я купил саженцы!

— Это так здорово, — сказала она, — ты возвращаешь саду былую красоту.

— Ты действительно так полагаешь, Хлоэ?

— Да. И это очень хорошо для кошек — не говоря уже о птицах, оленях… даже койотах и лисах.

— Диким животным нужна еда, — сказал Дилан, — я только надеюсь на то, что они не тронут саженцы, пока те не вырастут.

Хлоэ вздохнула:

— Если бы все были такими, как ты, — мечтательно произнесла она.

Мужчина рассмеялся. Он не считался образцом для подражания — ни в семье, ни где-либо еще.

— Я не думаю, что твои родители согласились бы с тобой.

— Нет. Они ждут, когда ты устанешь от сада. Тогда вы сможете все продать и стать богачами. Всё деньги, — протянула девочка, качая головой.

— О чем это ты, Хлоэ Чэдвик? — спросил Дилан, улыбаясь.

Она сделала паузу, глядя на него, словно взвешивая, говорить ей или нет.

— Ты скажешь родителям, — пробормотала она.

— Может, да, а может, не скажу. Попробуй.

— Меня уволили, — сказала она.

— Да? Что случилось?

— Я всего лишь придерживалась своих принципов, я клянусь, это все, дядя Дилан. Я просто использовала свое право свободы слова. Оставляла маленькие записки в коробках с мясными блюдами. Знаешь, предлагала людям попробовать салат вместо мяса. Дать животным шанс. А мистер Фонтэйн понял все неправильно.

— Кто он? Управляющий магазином? — спросил Дилан?

Хлоэ грустно кивнула.

— Хлоэ, ты же умная девочка. Самая умная из всех, кого я знаю. Ты же не думала, что он будет доволен?

— Нет, — ответила она, — потому что он дурак и мерзкий тип. Он носит идиотские рубашки, яркие, шелковые с длинными рукавами — он выглядит как чудак из шестидесятых! И у него глупые усы, и он самый непросвещенный человек на планете.

Дилан спрятал улыбку:

— Потому, что он ест мясо, или потому, что он носит уродливые рубашки?

— Потому, что он поступил нечестно, уволив меня вот так…

— Нельзя кусать кормящую тебя руку и ожидать продолжения кормежки.

— Потому, что он ненавидит меня, — сказала Хлоэ, — ты бы видел, как он смотрел на меня сегодня, только потому, что я написала несколько записочек и ему надо вернуть обратно деньги некоторым людям. Я должна бы ненавидеть его!

Дилан слушал свою племянницу, позволяя ей выплеснуть эмоции, затем надолго замолчать. Дул легкий ветер, и он чувствовал, как она смотрит на него, ожидая какого-то ответа. У них была особенная связь, и его всегда очень трогало, а иногда и немного пугало то, что она всегда ожидала от него какой-то поддержки. Он вновь вспомнил Изабелл — Хлоэ ее ровесница. Это могла бы быть Изабелл, подумал он. Что бы он ей сказал?

— Ненависть… «Ночь, лишенная звезд…», — сказал он спокойно.

— Что, дядя Дилан? — удивилась Хлоэ, как если бы не была уверена в том, что она расслышала его правильно.

Дилан вел молча машину. В кармане у него лежала пачка сигарет, и он потянулся за одной.

— Дядя Дилан?

Он не мог рассказать своей любимой племяннице, что посвятил последние годы жизни ненависти и тому, как ее победить. На дорогу, из кустов выступил огромный олень, затем перебежал ее. Дилан нажал на тормоз, и саженцы снова проехались по прицепу. Хлоэ внимательно смотрела перед собой. Она выросла здесь, Дилану не нужно было объяснять ей, что случится дальше.

— Вот и они, — прошептала девочка.

— Вся семья, — сказал Дилан, когда появились мать и детеныши. Они стояли на краю дороги, их глаза блестели, как звезды в лесу. Дилан смотрел на эту троицу, сердце билось у него где-то в горле.

— Вся семья, — повторила Хлоэ, рассматривая глаза зверей.

Дилан подождал, пока все олени не пересекли дорогу, убедился, что сзади никого не осталось, и затем медленно поехал вперед.


Хлоэ вышла из машины и решила накормить оставшихся кошек. Дядя Дилан высадил ее у двери, и мама уже стояла там, обрамленная дверной рамой и светом, как будто деревянная фигурка святой. Дядя Дилан лишь усмехнулся, посмотрел на Хлоэ и сказал:

— Все будет в порядке. Твоя мать разумная женщина.

— Да, конечно, — ответила Хлоэ. Дядя Дилан не знал всей истории. Он не знал, как в ее доме зарождался гнев, медленно, эдакий семейный вулкан.

Мать встретила Хлоэ немым вопросом. Вместо того чтобы врать, Хлоэ просто рассказала всю правду про записки и про то, как мистер Фонтэйн вызвал ее в свой кабинет и уволил.

Мать слушала, руки скрещены на груди, ноздри начали раздуваться. Потом она позвала отца из его кабинета, где он работал за компьютером, и девочке пришлось излагать всю историю еще раз.

Почему ее родители выглядели такими милыми, такими невинными, такими разбитыми? Они стояли в дверях, вежливо слушали ее, кивали головами, но в их взорах читалась такая боль, как будто она объявила, что собирается уйти из дома и присоединиться к партизанам. Они смотрели на нее, глаза увлажненные и беспомощные, наверное она сделала им так больно, что они даже могли обсуждать происшедшее вслух. Единственными признаками гнева были раздувающиеся ноздри матери и красное лицо отца. И еще всепоглощающий холод в его голосе, когда он произнес:

— Эйс Фонтэйн состоит со мной в клубе «Ротэри».

И то, как ее мать стиснула губы и сказала:

— Тебе надо найти новую работу. Тебе нужно закончить колледж, и если ты думаешь, что мы будем давать тебе деньги на вегетарианскую еду для кошек, ты глубоко заблуждаешься. Жизнь — дорогая штука, Хлоэ. Протест не приносит на стол еду.

Хлоэ извинилась. Она ушла, сперва испытывая облегчение, все-таки на нее не накричали и не отругали. Но, с другой стороны, скандал всегда требует больше времени. Гнев порой заполняет весь ее дом. Ее родители любят порядок, а гнев все путает, меняет местами. Как и любые другие вещи, нарушающие порядок, официально он был запрещен в этом доме. Неофициально все было по-другому. Как сказал дядя Дилан, ее мать была разумной женщиной. И отец был разумным. По крайней мере они оба старались.

Она стояла на заднем дворе. Ее голые руки покрылись мурашками под порывами холодного, пронизывающего ветра. Хлоэ потрясла упаковкой с кошачьей едой, и этот звук привлек кошек отовсюду. С ними ночь как будто ожила. Зверьки прыгали с деревьев, выскальзывали из-под кустов, мяукали свои приветствия. Их глаза светились в темноте, и она чувствовала себя окруженной их любовью, как мать большой семьи. Она любила кошек так сильно, она не могла представить себе, что бы делала без них.

Когда она была моложе, Хлоэ Чэдвик любила гадать на звездах. Теплыми вечерами она выходила из дома, ставила высокий стакан на землю и смотрела в небо. Насколько она помнила, оно было еще не совсем темным, а освещенным последними лучами солнца. Одна за другой появлялись звезды, соединяясь в сверкающую сеть.

Хлоэ давала им имена. Мамочка. Папочка. Бабуля. Дядя Дилан. Тетя Аманда. Изабелл.

Каждая звезда представляла собой определенную главу, а вместе они составляли историю ее семьи. Иногда она представляла, что это золотые яблоки, свисающие с раскидистого дерева. Семейное дерево высоко в небе. Еще было две звезды, всегда далекие друг от друга — «Хлоэ» и ее настоящая мама. Она вглядывалась в них, надеясь разглядеть мамино лицо.

Теперь ей было пятнадцать, а это уже слишком много, чтобы смотреть на звезды. Вместо этого она тихо стояла, пока кошки не закончили есть. Подул ветер, принеся с собой запах яблоневых цветов и сигарет. Она расстроилась, потому что знала, что дядя Дилан снова начал курить.

— Ночь, лишенная звезд, — громко сказала она без всякой на то причины, только потому, что он произнес эти слова по дороге домой. Что он имел в виду? Хлоэ не могла сопротивляться — она посмотрела наверх.

Вот они, две одинокие звезды, на которые она так любила смотреть. Хлоэ и ее мама. А может, это дядя Дилан и Изабелл. Дети и родители, которые не могут быть вместе. Впрочем, это не особо важно. Это просто история, которую она сама придумала. Звезды — они так далеки, а реальность — всегда рядом. Она провела целые часы в Интернете, она искала, искала… А однажды она отправилась на автобусе в Провиденс, чтобы подписать прошение о воссоединении с настоящими родителями, но все оказалось напрасным — для получения необходимых бумаг ей должен исполниться двадцать один год.

Что было важно сейчас, так это кошки и поиски новой работы, чтобы она смогла их нормально кормить. Реальная жизнь: не мифы и истории о звездах. Вдалеке слышался звук мотора мотоцикла. Иногда дети из старшей школы проезжали через сад. Дядя Дилан ужасно бесился из-за этого, и она знала, что рев мотоциклов пугает диких животных. Дрожа от холодного ночного воздуха, Хлоэ слушала, пока звук не исчез. Затем она пожелала кошкам спокойной ночи и побежала обратно в дом.

Глава 5

Девочки приготовили для нее ванну в старой уродливой лохани на втором этаже дома. Серебристый свет луны лился сквозь оконное стекло, слишком яркий, слишком недобрый, ведь он выставлял на всеобщее обозрение ее постаревшее тело. Маргарет ссутулилась, смущенная тем, что дочери поднимают ее, трут ее, моют ей голову. У Сильви был с собой полный набор необходимых предметов: мыло, шампунь и мочалка. Она проводила процедуру, как хирург, вытягивая руку в сторону Джейн и выкрикивая:

— Шампунь! Бальзам!

— Дорогая, мне немного холодно, — смущенно пробормотала Маргарет, обхватывая руками колени. — Не могла бы ты добавить горячей воды?

Сильви молча повернула кран. Джейн заметила, что ее губы плотно сжаты. Наклонившись вперед, Джейн дотянулась до банки с пеной для ванны и плеснула немного в воду.

— Джейн… — выдохнула Сильви.

— О, это чудесно, милая, — сказала Маргарет, когда начала появляться пена. Она поймала несколько пузырей, потом зачерпнула полные ладони. Подняв их к окну, она в восторге смотрела на то, как пузыри блестят, переливаются; она оглянулась на дочерей, чтобы убедиться, что они обе это видели.

— Это мило, мама, — сказала Джейн.

— Дай я посмотрю твою ногу, — строго позвала Сильви, наклоняясь, чтобы проверить, нет ли инфекции.

Маргарет с удовольствием посидела бы в теплой воде до тех пор, пока пена не исчезнет, но Сильви велела ей возвращаться в постель. Сестры помогли выбраться пожилой женщине из ванной, и Сильви вытерла ее большим белым полотенцем. Джейн стояла рядом и держала наготове ночную рубашку из ирландского шелка. Вместе они проводили ее до кровати.

— Сильви, ей надо… — начала было Джейн, когда они спускались вниз.

Но Сильви лишь ускорила шаг, огибая угол и заходя в кухню. Там она начала готовить чай. Ее голубая футболка промокла во время купания. Тонкие руки казались твердыми и мускулистыми: за последние годы ей слишком часто приходилось поднимать тяжести. Светлые волосы падали на плечи, пряча ее лицо.

— Я знаю, что ей нужно, — голос Сильви звучал устало, — для нас это обычный порядок дел.

Джейн смотрела на нее. Ей хотелось быть более чувствительной. Да, под этой крышей когда-то случилась неприятная история. Но Сильви была ее младшей сестрой. В последние месяцы, зная, что Сильви уволилась с любимой работы, слыша усталость в ее голосе, видя всю эту рутину, Джейн стало сложно скрывать причину своего приезда.

— Ты все делаешь потрясающе, Сильви, — произнесла Джейн.

Сильви передернула плечами, ожидая, пока закипит чайник. Вода уже начинала шипеть.

— Ей понравилась ванна с пеной, — сказала Сильви. — Она рада, что ты здесь.

— Ты знаешь, почему я здесь, да?

Сильви посмотрела в глаза Джейн. Джейн сглотнула, как будто она была поймана человеком, который знал ее очень хорошо, чем кто-либо еще в этом мире. Шли секунды, и Джейн почувствовала, как Сильви смотрит прямо в ее сердце.

— Лучше бы я не знала, — промолвила Сильви, — но я знаю. Это связано с тем, почему ты одалживаешь у меня машину.

Джейн покраснела и посмотрела вниз.

— Нет, это связано с мамой. И с тобой. Ей нужно больше заботы, чем ты можешь дать ей.

— Мы справляемся.

— Ты вымоталась. Я даже не знаю, смогла бы ты поднять ее сама, если бы меня здесь не было.

— Ты меня недооцениваешь. — Сильви напрягла мускулы. Чайник засвистел, и она выключила конфорку.

— Тем не менее ты бросила работу.

— Кто бы говорил! Кто управляет твоей пекарней?

— Мне необходим было отдохнуть, — спокойно сообщила Джейн, — последний раз я была в отпуске пятнадцать лет назад…

— Ну все равно. Я просто ушла. Все прекрасно это поняли. Вся школа любила маму — она же была их директором.

— Редкое сочетание любви и страха. — Джейн улыбнулась. — Так же, как это было здесь.

— Она была для нас и матерью и отцом, — ответила Сильви.

Сердце Джейн сжалось при этих словах. Мать постоянно напоминала им об этом. Их отец поначалу уезжал лишь ненадолго. Странствующий торговец, постепенно он стал все реже и реже бывать дома. Джейн помнила, как она стояла на коленях у окна, наблюдая, как его машина едет вниз по улице. Она даже могла узнать свет его фар — среди всех остальных машин. Она любила его так сильно, что чувствовала пустоту внутри, когда его не было дома.

— Ты никогда не думаешь о том, где он сейчас? — спросила Джейн.

— Никогда, — напряженно ответила Сильви.

— Правда? — Джейн смотрела, как Сильви высыпает чай в синий заварочный чайник и заливает его кипятком. Мама что-то крикнула сверху.

— А ты?

— Все время, — мягко произнесла Джейн.

— Тогда тебе вдвойне тяжело.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, куда ты ездишь на машине, Джейн, — сказала Сильви, — ты ездишь к яблоневым садам.

Джейн уставилась на пар, поднимающийся из чайника.

Прозвучал низкий свисток, спугнув всех демонов, что жили у нее в душе. Они хранили ее горе и вину, и она давно перестала пытаться прогнать их прочь.


Джейн не хотела отдавать ребенка, но Маргарет уговорила ее. Она понимала, что план матери был составлен «для ее же блага и блага ее ребенка». Она знала, что у ребенка будет хороший дом, достойный уход, много, много больше того, что могла предложить сама Джейн.

Маргарет итак была крайне недовольна, что Джейн пропустит целый семестр в университете. Ей надо жить своей жизнью… да и вообще, что она знает о воспитании детей?

Мать хотела для нее самого лучшего: она училась на втором курсе Браунского университета, была одной из лучших студенток на курсе. Она входила в состав теннисной команды, номер два среди одиночных игроков. Она была лучшей в английском. Мать говорила, что, если Джейн захочет пойти по ее стопам и стать преподавателем, у нее есть все шансы на то, чтобы стать прекрасным профессором.

С того дня Джейн не брала в руки ракетку. Она никогда не преподавала — ни в школе, ни в колледже. Все эти детские лица — что, если одно из них окажется лицом ее дочери, а Джейн даже не будет знать об этом?

Пекарня стала самым лучшим вариантом. Там было одиноко. Там требовалось постоянное внимание, крайняя концентрация, когда готовишь для людей… Ее магазинчик был так далеко отсюда, от родного города, и Джейн не приходилось всматриваться в каждое лицо в толпе, всегда в поисках одного-единственного… Она боялась столкнуться со своей дочерью и даже не узнать об этом.

Джейн подписала все бумаги: она навсегда отказывалась от родительских прав. Она не должна была поддерживать никаких контактов с дочерью, не искать встреч; но она вписала свое имя в свидетельство об усыновлении и поместила его на национальном сайте «Найди свою настоящую семью», на тот случай, если ребенок вдруг захочет найти ее. Прошло пятнадцать с половиной лет.

Правда заключалась в том, что она точно знала, где живет ее дочь. Мать Джейн нашла идеальный дом и идеальную семью. Сын ее коллеги, чья жена не могла иметь детей. Позволить им усыновить ребенка — значит помочь всем. Хорошая семья и дом для ребенка, свобода и шанс для Джейн жить собственной жизнью.

Личность Джейн была сохранена в секрете от всех. Только Маргарет и ее коллега знали об этом.


— Ты ведь не можешь поговорить с ней, не так ли? Ей только пятнадцать. Это будет нечестно по отношению к ней или к ее семье. Закон совершенно ясно говорит, что…

— Какой закон?

— Ты знаешь. «Семейный суд». Свидетельство об усыновлении… Я помню, что ты знаешь об этом.

Джейн знала. Она могла процитировать наизусть все правила, все параграфы закона.

— Ей должен исполниться двадцать один год, Джейн, — продолжила Сильви, — прежде чем она сможет найти тебя. И ты должна позволить ей это сделать, конечно ты не можешь вмешиваться в ее жизнь. Ей даже нет шестнадцати.

Джейн осмотрела кухню. Ей был знаком каждый дюйм. Ее привезли сюда из госпиталя, сразу после рождения. И позже, после того как она родила сама, ее привезли сюда же.

— Помнишь, как мы искали папу? — спросила она.

— Джейн, хватит.

— Помнишь, как он уехал? Как ты и я пытались заманить его обратно? Мы звонили в его компанию и представлялись его клиентами? И мы доехали до самого Хартфорда, чтобы перехватить его на его торгах?

— Хватит! Что ты пытаешься доказать? — воскликнула Сильви. — Не сравнивай. Мы жили вместе с папой. А она даже не знает тебя. У нее замечательная семья. Ее отец успешный страховой агент. Ее мать активный член крофтонского садового клуба.

— Ты их знаешь? — спросила Джейн.

— Мама наводила справки, — ответила Сильви, — через Виржинию.

Виржиния Чэдвик, подруга их матери, преподаватель, которая и заварила всю эту кашу.

— Что еще она узнала? — Джейн смотрела на потолок, как будто хотела заглянуть в мамину комнату.

— Ничего. У Виржинии в прошлом году случился инфаркт, и она не очень хорошо себя чувствует. Сын иногда выводит ее в свет, мы видели их на «Ужине преподавателей». Мама говорит, что ее расстраивает, когда она говорит с такой интеллигентной женщиной, а в ответ слышит лишь какой-то бред. Я чувствую то же самое в отношении мамы.

— Я знаю, — сказала Джейн взволнованно. Неужели ее сестра не замечает? Всего несколько минут разговора о ее дочери или о чем-то, к ней относящемся, и она как будто получила высоковольтный разряд. Джейн чувствовала, что дрожит.

Сильви глубоко вздохнула и вытянула руку.

— Мир?

— Хорошо.

— Ты права насчет стрессовой ситуации, — сказала Сильви, — так тяжело видеть, как маме становится хуже. Ее состояние заметно ухудшилось с Рождества. Последнее падение отняло у нее много сил, и теперь ее так легко смутить. Но я не хочу выгонять ее из дома, Джейн. Я хочу, чтобы она оставалась со мной.

— Даже несмотря на то, что с ней сложно справиться одной?

— Ты здесь. — Сильви улыбнулась.

Джейн кивнула:

— Сейчас — да.

— Каково это, быть дома? — спросила Сильви. И когда Джейн не ответила, добавила: — Или это больше не твой дом?

Джейн снова посмотрела на потолок.

— Там, где ты и мама, там мой дом, — сказала она, понимая, что это правда. — «И Хлоэ», — мысленно добавила Джейн.

Сильви выглядела удивленной. Она приподняла брови, вопросительно глядя на сестру.

— Что? — спросила Джейн.

— Только то, что ты как будто бы всеми способами пытаешься отдалиться от нас, — сказала Сильви.

Джейн просто кивнула, она знала, что это тоже правда.


Этим утром, направляясь в школу, Хлоэ нашла у двери их дома конверт. На нем стояло ее имя, написанное почерком дяди Дилана. Она решила прочитать послание в автобусе. Но когда она села, Тедди Линкольн начал мычать, а Дженни стала рассказывать, что мистер Фонтэйн прочитал всем лекцию после ухода Хлоэ, сказав, что, если кто-то еще выкинет такую проделку, он вызовет полицию. Хлоэ воткнула в уши наушники и стала слушать музыку.

У нее был сложный день в школе. Мальчик, который ей нравился, Гил Альберт, после выходных начал ухаживать за Леной Аллард. Ее лучшая подруга, Мона Шиппен, болела. Все издевались над ней из-за происшествия в магазине. Во время урока биологии они смотрели фильм про обезьян в лесах Амазонки, и она начала сердиться при виде того, как браконьеры хватают животных прямо с деревьев и сажают их в бамбуковые клетки.

— Любительница обезьян, — сказала Тедди, заметив ее слезы.

— Бессердечный ублюдок, — прошептала она, вытирая слезы с лица.

Во время урока живописи девочка приготовила открытку для Моны. Она нарисовала джунгли, среди зеленых ветвей множество желтых глаз. Внутри она нарисовала обезьяну, прыгающую с ветки на ветку. И надпись: «Школа — это забавные джунгли. Возвращайся, и мы будем вместе прыгать по веткам».

Позже она сошла с автобуса на две остановки раньше, чтобы лично отдать открытку Моне. Мона открыла дверь в розовой фланелевой пижаме и пурпурном кимоно со странным рисунком на отворотах. На ней были очки, и ее слегка грязные каштановые волосы едва доходили до плеч. Это было неожиданно, потому что до начала болезни у подруги была роскошная шевелюра почти до пояса.

— Что ты сделала со своими волосами? — спросила Хлоэ.

— Обрезала. Мне надоело, — сказала Мона. — Ты не должна входить. Я заразная.

— Что у тебя?

— Болезнь легионеров. Какая к черту разница?

Хлоэ буквально влетела в объятия Моны и сделала несколько глубоких вдохов.

— Господи, надеюсь, я подхвачу это, — сказала она, — возможно, мне станет совсем плохо и меня отправят в санаторий в Чили.

— Я бы хотела поехать в Чили. Я планирую назвать свою первую дочь Тьера дел Фуэго.

— Что, если у тебя будет мальчик?

— Его имя будет Гилберт Альберт, в честь того, кого ты любишь. Боже, как ты могла влюбиться в человека с таким дебильным именем?

— Я его не люблю. Я его ненавижу.

— Только потому, что с пятницы он увивается за Леной. Верно?

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть шпионы. Ты принесла мне что-нибудь? — Мона открыла сумку Хлоэ. Она перетрясла ее, закашлявшись, когда нашла коробку, наполненную курагой и изюмом.

— Не ешь это, — предупредила Хлоэ, — кажется, они здесь с прошлой осени. Я сделала тебе открытку.

Мона взяла ее. Она гордо посмотрела на рисунок, как мать, восхищающаяся своей дочерью. Потом она открыла ее и прочла послание. «Школа — это забавные джунгли…» — она недоуменно посмотрела на Хлоэ:

— Что ты пытаешься этим сказать?

— Просто хочу, чтобы ты поскорее вернулась в школу, — ответила Хлоэ. — Я скучаю.

— Ну, я тоже скучаю, но вранье в открытке никуда тебя не приведет. Это напоминает об открытке, которую я купила Рианне на День матери в прошлом году. Как ты можешь себе представить, секция для мачех совсем небольшая. И я нашла эту открытку, с такой милой надписью о том, как хорошо она вписывается в семью…

Хлоэ усмехнулась:

— Я помню, как сильно ей это понравилось.

— Без шуток. Она думает, что это семья вписывается в нее, а не наоборот. Эй, давай-ка начнем выпускать свою собственную серию открыток. Пассивно-агрессивную серию.

— Ты проводишь слишком много времени со своим психотерапевтом, — засмеялась Хлоэ.

— Да, ну знаешь, тебе он тоже не помешает. Анонимные записки в коробочках с мясом и последовавшее за этим увольнение. О, и вот еще — ты давно не пыталась подделывать родительские подписи?

Улыбка Хлоэ испарилась.

Кашляя и смеясь одновременно, Мона сделала вид, что бьет ее по руке:

— Да ладно тебе, это же круто, правда? Доехать на автобусе до Провиденса, в сам Семейный суд, отдать им подделанную записку… а когда это не сработает, вернуться, надев шляпу и на безымянный палец кольцо, чтобы они подумали, что тебе двадцать один и ты уже замужем…

— Ладно-ладно, хватит, Мона.

— Кому нужен психотерапевт?

— Я знаю. Это было не совсем нормально.

Мона снова закашлялась. Хлоэ озабоченно похлопала ее по спине. Она выглянула за угол, чтобы посмотреть, на кухне ли Рианна.

— Никого нет дома, — сказала Мона. — Она у дерматолога. Хочешь услышать что-то действительно ненормальное?

Хлоэ кивнула, надеясь, что тема о матерях забыта.

— Она делает себе инъекции между бровями. Этого… как его… ботулизма!

— Яда?

— Да! И он парализует мышцы ее лица! Она делает укол прямо между глаз, там, где появляются морщины, когда хмуришься. Так что, сколько бы она ни хмурилась, ничего не выходит.

— Парализует ее лицо? Ботулизм? — спросила Хлоэ.

Мона кивнула, поправляя очки на носу, и кашлянула.

— Ботокс… яд ботулизма? Я что, должна ей расшифровывать? Вот с кого я должна брать пример. Думаю, моя мама очень расстроилась бы, узнав, что отец женился на такой женщине, — сказала Мона. Ее глаза наполнились слезами, и Хлоэ знала, что это не из-за кашля. Девочки были подругами с раннего детства. Мама Моны умерла, когда ей исполнилось шесть лет. В тот год они с Хлоэ все время были вместе, и их связь стала еще крепче.

— Особенно если учесть, что она была сиделкой твоей матери, — сказала Хлоэ, беря Мону за руку.

— Это так нечестно, — Мона всхлипнула, — я чувствую себя такой убогой, а все, чего я хочу — это моя мама.

— Ты помнишь ее? — спросила Хлоэ.

Мона кивнула, снимая очки:

— Я лучше вижу ее без очков. Она любила трогать мой лоб, чтобы проверить, нет ли у меня температуры. Она клала в миску лед, и я ела его серебряной ложкой. У нее были кудрявые волосы и смешная дырочка между передними зубами.

— Ты хотя бы можешь видеть ее… — сказала Хлоэ.

— Только без очков.

Хлоэ кивнула. Она положила руку на лоб Моне. Он был горячим. Она потянула лучшую подругу в гостиную и уложила ее на диван. Затем девочка пошла на кухню, открыла холодильник и взяла из морозилки пригоршню льда. Лед зазвенел, когда она бросила его в чашку, и, взяв ложку, она отнесла все это Моне.

— Спасибо, — пробормотала Мона, приподняв голову с подушки, — из тебя бы получилась отличная мама.

Хлоэ улыбнулась. На столе лежала ручка. Она взяла ее и аккуратно нарисовала звездочку на руке у Моны, а затем и на своей тоже. Подбирая свою сумку, она заметила, что Мона не надела очки. Когда она выходила из дверей, она оставляла свою подругу лежащей там с чашкой льда, с размытым зрением и видением ее матери, которую она по-прежнему так сильно любила. Все это необыкновенно волновало Хлоэ. Как могут люди, которые якобы любят тебя, взять и умереть? Или, еще хуже, бросить тебя?

Ведь в действительности это одно и то же.


Уже второй день подряд Дилан Чэдвик ехал домой, нагруженный рассадой, и встречал свою племянницу. Притормозив, он вынул сигарету изо рта и жестом предложил ей садиться.

— Ты опять опоздала на автобус? — спросил он, опуская окно, чтобы дым уходил наружу.

— Нет, я просто сошла пораньше. Мона заболела, и я подарила ей открытку.

Дилан кивнул, не выказав никакой реакции. Мона Шиппен. Она, Хлоэ и Изабелл были неразлучны во время летних каникул. Он поехал дальше. Им было совсем недалеко. Он взглянул на Хлоэ, заметил дырку у нее на джинсах, на самом колене, звездочку, которую она нарисовала на тыльной стороне ладони. Эти мелочи живо напоминали ему об Изабелл, он сам не знал, почему — может, его дочь не стала бы носить рваные джинсы или рисовать на коже. А может, стала бы.

— Я думала, сегодня ты везешь бабушку в школу, — сказала Хлоэ.

— Это завтра вечером.

Хлоэ кивнула:

— Еще деревья? — Она показала на прицеп.

— Да, копание всех этих ям дается не так уж и легко.

— Ты скучаешь по своей детективной работе?

— Ни капельки, — сказал он, — здесь гораздо больше интересных загадок.

— Да? Например?

— Например, почему можно использовать «Эмпайр» и «Гала» для перекрестного опыления «Джанагольдена». И почему саженец должен выступать из земли минимум на два сантиметра.

— И почему бы это? — спросила Хлоэ голосом профессионала.

— Так корни побега не разрастутся слишком сильно.

— Побег! — воскликнула девочка. — Отец. Даже у яблонь есть отец.

Дилан медленно повернулся, чтобы посмотреть на нее. Она опять начинает свою песню об усыновлении? Эли до сих пор не может отойти от того раза, когда его вызвали в Семейный суд и сказали, что Хлоэ сфабриковала доказательства того, что ей двадцать один, чтобы найти свою настоящую мать.

— У тебя есть родители, — настойчиво сказал Дилан.

— Я знаю. — Она прижала к себе сумку и нахмурилась. Это выражение лица было ему хорошо знакомо, он ведь так долго сам носил его, иногда казалось, что оно приросло к его лицу. Боль, тоска, злость на весь мир.

— Тогда что не так?

— Обезьянок похищают прямо из джунглей, меня уволили, и кошки не могут есть здоровую пищу, надо мной смеются даже в школе, моя лучшая подруга сидит дома больная, и никто не может позаботиться о ней, я заслуживаю того, чтобы знать, кто я, и я ненавижу весь мир, — ответила она так сурово, как будто считала его своим врагом.

— Ты прочитала мое письмо? — спросил он.

— Ой! — девочка схватила сумку и начала перетряхивать ее, — я совсем забыла.

Наконец она извлекла конверт из недр сумки. Он смотрел, как она разрывает бумагу, изучает его почерк. Он помнил, как писал это прошлой ночью, свет в доме его брата уже давно потух, а он все никак не мог уснуть.

— Мне прочитать вслух? — спросила Хлоэ.

— Только цитату.

— Ладно. — Она прочитала: — «Насилие умножает ненависть… добавляя тьмы в беззвездную ночь. Темнота не может разогнать темноту: на это способен только свет. Ненависть не может уничтожить ненависть: только любовь способна на это». Доктор Мартин Лютер Кинг. Вот что ты имел в виду прошлой ночью, когда сказал про «ночь, лишенную звезд»?

— Ага.

Она вопросительно посмотрела на него:

— Почему ты написал это мне?

— Потому что мне показалось, что тебе следует это знать.

— Но почему?

Он вел машину молча. Он не мог раскрыть истинную причину своих действий или по крайней мере всю истину целиком. Но Дилан знал, что его племянница очень чувствительна и умна, так что он решил сказать ей хотя бы часть.

— Потому, что ты напоминаешь мне самого себя.

— Как это?

— Ну, скажем, у тебя очень обостренное чувство справедливости, — ответил он.

Она посмотрела в сторону, прижав лоб к боковому стеклу машины. Они свернули с главной дороги на узкую и заросшую просеку. Прежде чем они доехали до развилки, Дилан показал на ветхий ларек:

— Хочешь подработать после школы?

— Как именно? — спросила она.

— Это тяжелая работа, — предупредил он.

— Без проблем. Кошкам нужно есть. Что надо делать?

— Как насчет того, чтобы отремонтировать старую палатку?

— Яблочную палатку?

Дилан кивнул:

— Она выглядит ужасно. Надо все почистить, покрасить ее. Я прибью новые полки.

— А вывеска?

— Да, я подновлю вывеску. Кажется, она в сарае.

— «Яблоневые сады Чэдвик», — прошептала Хлоэ, — мы с Изабелл работали в палатке, когда были маленькими. Дедушка давал нам кленовый сахар, медовые лепешки и яблочные пирожные.

— Я знаю, — ответил Дилан, — я помню.

— Она так долго не работала.

Дилан посмотрел на Хлоэ. Бледная кожа, темно-голубые глаза, прямые и темные волосы, таких не было ни у кого в семье Чэдвик. У нее были рваные джинсы и звездочка на руке, и Дилан практически слышал, как Изабелл просит его помочь ее кузине.

— Вот почему мне нужна твоя помощь, — сообщил он, останавливаясь возле ее дома.

— Тогда ладно, — сказала девочка. — Я согласна.

— Хорошо.

— Мы можем продавать не только яблоки? А еще кленовый сахар, медовые лепешки и яблочные пирожки?

Дилан посмотрел на нее взглядом, говорившим «не беги впереди паровоза».

Она засмеялась:

— Просто скажи, когда начинать.

— На этих выходных. Ранним и ярким субботним утром.

Она кивнула, схватила свою сумку и письмо, которое он ей написал, и побежала через двор в сторону дома. Он вспомнил двух девочек, собиравших одуванчики весенней ночью, они набирали целые охапки, серебристые семена разлетались вокруг, смеялись, радуясь тому, что они вместе.

Вместе.

Что вообще это означает? Отъезжая, Дилан думал о том, что отнюдь не уверен, знает ли он это.

Глава 6

В первую пятницу каждого месяца в разных школах округа проводили Ужин для преподавателей. В прошлый раз праздник организовывала школа Роджерс в Ньюпорте, до этого — школа Хоп-Хай, в Провиденсе. Сегодня торжество должно было состояться в крофтонской школе, и Сильви взяла с собой торт, испеченный Джейн, выполненный в форме старого издания словаря Уэбстера.

Сильви сделала себе маску для лица, накрасилась новыми румянами и помадой, добавила немного теней на глаза, для загадочности, надела новый наряд от Эйлин Фишер и как раз натягивала свою шерстяную кофту, когда ее окликнула мать.

— Что такое? — спросила Сильви, заходя в спальню.

— Как насчет меня? — Мать смотрела вопросительно.

Сильви замерла:

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодня пятница, — сказала Маргарет, — и я чувствую себя намного лучше. Можно я пойду с тобой?

Джейн сидела рядом с мамой на ее кровати, на коленях лежала открытая книга — «Большие надежды», и она с интересом посмотрела на сестру.

— Мы читали вслух, но ма услышала, как ты собираешься, и спросила меня, какой сегодня день…

— Мама, ты не выходила из дома уже много недель…

— Вот именно, дорогая, — улыбнулась Маргарет, — мне нужно развеяться.

Сильви моргнула. Она подумала о Джоне Дюфоре: интересно, будет ли он там? Она представила его, в каштановом свитере, его чувственные карие глаза наблюдают за парковочной площадкой, чтобы не пропустить, как она подъезжает. Иногда они вместе играли в «Скраббл», и она всегда вздрагивала, если их колени соприкасались под столом. Они были стеснительными людьми среднего возраста, живое воплощение песни «Работая по выходным».

Разрываясь между романтичной мечтой, между шансом войти в кафетерий и увидеть, как Джон внимательно смотрит на дверь, ожидая ее, и дочерним долгом, Сильви сдержанно кивнула.

— Конечно, мам. Если ты чувствуешь себя достаточно хорошо для этого.

— Она уверяет, что так и есть. — Джейн ухмыльнулась.

— Ну что же, мы понадобимся обе для того, чтобы помочь ей сесть в машину и выбраться из нее, — сказала Сильви, глядя на сестру. — Так что, видимо, ты едешь с нами.


Джейн сидела сзади. Сильви вела машину, а их мать занимала переднее пассажирское сиденье, охая и ахая, пока они проезжали по городу, как будто она никогда раньше не видела домов или садов.

— О боже, — вздохнула Маргарет. — Посмотрите-ка на эти кусты лилий у Йенсенов. Разве они не прекрасны? О, что это Данлэпы сделали со своим домом? Он такой большой для этой маленькой фермы.

Она опустила вниз стекло, вдыхая свежий воздух и наслаждаясь чувством свободы.

Джейн улыбнулась.

Ее мать выглядела счастливой, Сильви — взволнованной. Она принарядилась и на каждом светофоре украдкой бросала на себя взгляд в зеркало заднего вида, поправляя волосы. Джейн с нетерпением ждала, когда же она наконец увидит, с кем встречается Сильви. Сама она надела черные джинсы и свой кожаный пиджак, хотя ее мать была бы в восторге, если бы обе ее дочери носили милые голубые шерстяные кофточки, но…

Не важно, как далеко бы ты ни находился от побережья, а Крофтон располагался довольно далеко, ты все равно мог чувствовать запах моря. «Врезавшийся» в сушу залив Наррагансетт, по мнению Джейн, был самым красивым водным пространством в мире. Воздух наполняли запахи морского ветра и соли, смешиваясь с ароматами крофтонских лилий и цветущих яблонь.

Ее торт лежал на сиденье возле нее. Он был не так уж плох, если учесть, что Джейн не взяла с собой необходимых принадлежностей для выпечки. Когда-то давно она открыла «Пекарню Каламити», маленький магазинчик выпечки в пустынном местечке под железнодорожным мостом, рядом с Двенадцатой авеню. Постепенно благодаря слухам ее бизнес разросся, и она начала готовить роскошные торты для церемоний вручения премий, наград «Тони» и «Грэмми», для вечеринок по поводу открытия выставок или издания новых книг.

Ее имя стало известным в Челси, на Манхэттене, в парке Грэмерси. Ей постоянно звонили, оставляли заказы; даже сейчас, когда Джейн надиктовала на автоответчик сообщение, что уезжает навестить мать, что сожалеет, что вынуждена пропустить потрясающие праздники, и, пока она не вернется, следует обращаться в пекарню «Челси Бэйкерс», звонки продолжались.

Сильви притормозила у входа в школу. Девушки помогли матери выбраться из автомобиля. Сегодня та стояла на ногах куда увереннее, чем обычно. Пока Сильви парковалась, Джейн, поддерживая Маргарет, прошла в здание школы.

Не успела она переступить порог столовой, как на нее нахлынули воспоминания. Выкрашенные в светло-желтый цвет стены времен холодной войны, серый линолеум на полу. Длинные столы были заполнены запеканками, салатами, тушеным мясом и сэндвичами. Квадратные столики со свежими скатертями выстроились в три ряда, возле каждого по десять стульев. Многие из них уже заняли учителя и работники администрации, все разговаривали и смеялись.

Внезапно собравшиеся заметили Маргарет. На миг в зале наступила полная тишина, а затем последовал взрыв радости: Джейн осознавала, что радость была действительно искренней.

— Маргарет!

— Миссис Портер!

— О, это Маргарет — посмотрите, она здесь!

— Маргарет, как ты прекрасно выглядишь!

Да, мама действительно выглядела прекрасно: высокая, как всегда элегантная, наряженная в сиреневое шелковое платье с бантом на шее, седые волосы стянуты в тугой узел, длинная золотая цепочка, которую она почти не снимала, с маленьким хрустальным шариком, в котором хранилось семя горчицы. Друзья и коллеги окружили ее, целовали в щеки, пожимали ей руку и хотели познакомиться с Джейн.

— Моя дорогая дочь, приехала домой из большого города, — гордо заявила Маргарет.

— Как приятно познакомиться…

— Мы так много о вас слышали.

Джейн кивала и улыбалась. Что они слышали? Она никогда раньше не сопровождала свою мать на подобные вечеринки. С тех пор как в двадцать лет девушка покинула Род-Айленд, она почти не бывала в городе.

Джейн осмотрела комнату и заметила своего старого преподавателя английского. У него было все такое же скуластое лицо и широкие брови, и он смотрел на нее все тем же взглядом, что и во время последней встречи. Тогда она сообщила, что бросает Университет Браун, и это после всего того, что он сделал, чтобы помочь ей поступить туда.

Сейчас Джейн было тридцать пять, и с того дня прошло уже шестнадцать лет, но она чувствовала точно такой же стыд.

— Привет, мистер Ромни, — сказала она, оставляя мать в кругу учителей, когда он подошел поближе.

— О! Моя замечательная студентка, — заулыбался пожилой мужчина, — Джейн Портер.

Она покраснела, держа руки глубоко в карманах пиджака.

— Как вы поживаете? — спросила она тоном примерной ученицы.

— Ничего, спасибо. Как ты?

— Я в порядке. Вы совсем не изменились.

— Что означает, что я всегда выглядел дряхлым. Хм. Ну, расскажи мне, что хорошего ты сделала в этой жизни? Ты пишешь стихи для какого-нибудь экспериментального литературного журнала? Или, может, пьесы, анализирующие человеческие эмоции? — Его голос то повышался, то падал почти до шепота. Казалось, он выступает на сцене, уж такая у него была привычка.

— Я бросила учебу, — напомнила Джейн, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо, чтобы в нем не проскользнули извиняющиеся нотки.

— Иногда талантливые люди так поступают, — ответил старый учитель, — порой университет не может удержать выдающиеся таланты.

Джейн зарделась и опустила глаза.

— Серьезно, Джейн, чем ты занимаешься?

— У меня свой бизнес в Нью-Йорке, мистер Ромни. Я пекарь.

— Пекарь? — переспросил он. — Это меня удивляет. Ты всегда так любила литературу.

— Я пеку для многих писателей, актеров, издателей…

— Так ты окружила себя творческими людьми.

— Да.

В этот момент в зал вошла Сильви, неся торт. Стоило ей переступить порог, как видный мужчина, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях, быстро направился к двери, чтобы помочь ей. Вместе они донесли торт до стола и водрузили его всего в нескольких шагах от Джейн и мистера Ромни.

— Я и не знала, что вы будете здесь, — произнесла Джейн, улыбаясь. Она проследила за взглядом своего учителя: тот с изумлением разглядывал приготовленную девушкой сладкую копию словаря Уэбстера. Книга казалась почти настоящей, обложка и золотые буквы, возможно, кому-то в голову могла прийти мысль попытаться открыть словарь, чтобы найти необходимое слово. Мистер Ромни улыбнулся.

— Даже если бы ты и знала, ты не могла бы сделать меня счастливее, чем сейчас. Ты все еще любишь литературу, Джейн Портер. Мне всегда кажется, когда я открываю свой любимый литературный альманах, что однажды я там увижу написанное тобой стихотворение или историю.

— Я больше не пишу, — прошептала Джейн.

Мистер Ромни грустно посмотрел на нее, как будто видел призрак ее таланта. Покачав головой, он улыбнулся.

— Не могу в это поверить, — сказал он, — и не буду. Ты не можешь так просто отнять мечту у старого учителя. Я должен каждую неделю брать свой журнал и по-прежнему надеяться, что увижу там твое имя.

Джейн открыла рот, чтобы пошутить, но вдруг обнаружила, что не может говорить. Она стояла лицом к двери и внезапно увидела, как в столовой появляется миссис Виржиния Чэдвик — ее кресло-каталку толкает мужчина среднего возраста. Вновь раздались крики радости, изумления, пожилую даму встречали точно так же, как Маргарет, все были счастливы увидеть миссис Чэдвик.

— А, еще один любимый учитель, — заметил мистер Ромни, — как и твоя мать. Хрупкая и любимая.

Джейн едва ли слышала, что он говорит, она внимательно рассматривала собеседника.

У мужчины была окладистая борода и яркие зеленые глаза, он был старше Джейн лет на десять. Джинсы и черный шерстяной свитер, и все свидетельствовало о том, что он не хочет, чтобы его заметили. Он отошел назад, позволяя миссис Чэдвик (видимо, его матери) остаться у стола с другими учителями.

Он был тем самым мужчиной, которого Джейн видела в яблоневых садах.

— Джейн, — сияющая Сильви взяла сестру за руку. — Я хочу представить тебя своему другу, Джону Дюфору…

— Привет, Джон, — сказала Джейн. — Приятно познакомиться.

— Привет, Алан, — воскликнула Сильви, и Джейн легко ускользнула, оставив Сильви, Джона и мистера Ромни обсуждать какие-то новости. Джейн забилась в угол, ей казалось, что ее сердце стучит так громко, что слышно абсолютно всем. Миссис Чэдвик изучала комнату. Джейн не была знакома с ней лично, ведь она не преподавала в школе, где ее мать работала директором. На секунду глаза женщин встретились, но, не узнав ее, миссис Чэдвик продолжила оглядываться. Может, она искала своего сына, он куда-то исчез.

Джейн сочувствовала несчастью пожилой женщины: левая часть ее лица была парализована, левая рука неподвижно лежала на коленях. Ее мать на одной стороне комнаты и миссис Чэдвик на другой — две больные женщины, два «архитектора» жизни Джейн.

Джейн вышла наружу, на свежий воздух.

Высокий бородатый мужчина одиноко стоял под тусклым фонарем и курил. Ее сердце вздрогнуло. Она вспомнила его там, в саду. Понимая, что он никоим образом не может знать, кто она такая (ему было за сорок, он учился в школе лет на десять раньше ее, его мать не видела, что она пришла вместе с Маргарет, и не могла выяснить, кто она), Джейн выдавила из себя улыбку и пошла по направлению к нему.

— Я вас знаю, — сказал он глубоким грудным голосом. — Не так ли?

— Я так не думаю, — ответила Джейн.

— Ваше лицо кажется мне знакомым.

— Возможно. Это же Род-Айленд. — Она улыбнулась пошире, напоминая о том, какой маленький у них штат.

Он наклонил голову.

— Эммилу, — сказал он.

— Простите?

— Вам нравится Эммилу Харрис. Я видел, как вы проезжали через мой сад на прошлой неделе. У вас играла музыка, громко.

— У вас хорошая память. — Она покраснела.

— Это тихая дорога. Там не особо сильное движение.

— Итак, чем вы здесь занимаетесь? — сменила тему Джейн, сердце колотилось, а во рту пересохло. Он или человек, удочеривший Хлоэ, или его брат. Она должна была это выяснить.

— Выполняю сыновьи обязанности. Моя мама — Джинни Чэдвик. В последнее время она не слишком хорошо себя чувствовала для таких вечеринок, но сегодня захотела прийти. Она ждала этого события всю неделю.

— Так вы не учитель? — Молодая женщина боялась услышать в ответ: «Я страховой агент».

— Нет.

Она кивнула, в ожидании глядя в его глаза. Они были темно-зелеными, цвета речной воды или яблоневых листьев, и они казались тревожными. Он не был спокойным человеком, это уж точно. Она видела, как он затянулся, бросил сигарету на землю и затушил ее носком ботинка.

— Так чем вы занимаетесь? — повторила она.

— Я фермер.

Дядя Хлоэ. Джейн стояла спокойно, но чувствовала, как дрожь спускается по ее позвоночнику. Она смотрела в его глаза, как в зеркало. Она могла видеть там боль и потерю, а когда подошла чуть ближе, она осознала, что то, что чувствует, не относится к Хлоэ.

— Как насчет вас, — спросил он. — Чем вы занимаетесь?

— Я пекарь.

Он засмеялся:

— Вы печете яблочные пирожные?

— Одно из моих фирменных блюд, — ответила она, — а что?

— Мы снова открываем семейную палатку, — сказал фермер. — Моя племянница как раз говорила, что мы должны продавать яблочные пирожные.

— Ваша племянница, — выдохнула Джейн, чувствуя, как ее тело словно растекается.

— Да, — сказал он. В его глазах отражался яркий желто-оранжевый свет, он вытянул руку: — Я Дилан Чэдвик.

— Джейн Портер, — произнесла она, задерживая дыхание. Она наблюдала за его реакцией. Знает ли он ее имя? Удочерение происходило в обстановке полной секретности, ее имя было никому не известно, кроме его матери. Джейн помнила, что все детали были продуманы их матерьми: один ребенок не готов растить детей, другой не может родить, все должно сохраняться в секрете.

— Приятно познакомиться, Джейн.

— Мне тоже.

— Что ты здесь делаешь, кстати? — Он махнул рукой в сторону школы.

— Я здесь с сестрой, — ответила Джейн, не переставая повторять про себя: «Это мой шанс, это мой шанс».

Она взглянула ему в лицо. Он замер, как будто узнал в ее глазах свою племянницу. Джейн задрожала, всем телом ощущая физическую связь со своей дочерью.

— Твоя племянница любит яблочные пирожные?

— Да. Хлоэ.

— Какое милое имя.

Он кивнул, но не сказал, почему ее назвали именно так. Ей было интересно, знал ли он вообще…

Джейн засунула руки в карманы. Она надеялась, что он не заметит, как они дрожат.

— Здесь прохладно, даже для апреля. — Дилан решил, что девушка замерзла.

— Да, это так. Но весна уже здесь. Скоро станет теплее.

Он не выглядел убежденным. Взглянув на дверь, Дилан спросил:

— Пойдем обратно?

— Через минуту, — ответила она.

Джейн хотела бы, чтобы он снова произнес имя Хлоэ, хотела поговорить о ней. Но, конечно, он не сделал этого.

— Было приятно встретиться. — Она вежливо завершила разговор.

— Мне тоже.

Дилан пожал ей руку во второй раз. Его рука была грубой, рука человека, работающего в яблоневом саду. Он задержался, всего на полсекунды дольше, чем следовало. Молодая женщина снова почувствовала, как по спине проходит дрожь, никак не связанная с Хлоэ, пока она смотрела в эти зеленые глаза:

— Увидимся в школе? — спросил он.

Она кивнула. Наблюдая за тем, как он идет обратно в школу, Джейн просто не осмеливалась последовать за ним. Она не могла предоставить Виржинии или Дилану шанс увидеть ее рядом с матерью и Сильви. Вместо этого Джейн направилась к машине.


Здесь никто не запирал дверей автомобилей. Джейн забралась на заднее сиденье. В этой части парковки было темно. Она свернулась клубочком на мягком кресле, накрылась своим пиджаком. Он был очень мягким, дорогой подарок от независимого продюсера, для которого она испекла торт с названием нового фильма.

Весенний воздух действительно был прохладным, как и сказал Дилан. Но она едва ли замечала это. Так много лет она жила с невыносимой пустотой в душе. Джейн не могла дать ей название, и она ничего не могла с ней поделать. Она отдала своего ребенка, у нее не было выбора. Тогда все выглядело таким логичным, правильный, разумный выбор.

Но все случилось так давно, более пятнадцати лет назад, иногда прошлое казалось столь далеким, как какая-нибудь давно прочитанная ею книга. Но сейчас воспоминания нахлынули вновь. Она вспомнила тот день, когда сообщила новость матери: ее руки потели, голова кружилась, и ее подташнивало.

И она помнила мамины слезы и панику. Она плакала, потому что Джейн придется взять академический отпуск на целый год. Она могла жить дома, пока не начнут проявляться признаки беременности, а потом ей следует уехать. Маргарет связалась с нужными людьми и организовала отъезд Джейн в обитель Святого Джозефа в Бристоле.

Джейн помнила, как она прилагала всевозможные усилия, чтобы не было видно ее растущего живота, чтобы она могла подольше оставаться дома. Она носила джинсовые комбинезоны и слишком большие рубашки. Когда наступила осень, она вздохнула с облегчением — теперь можно надевать широкие свитера. Однажды, сидя в ванной, она посмотрела на свое тело и увидела, что у нее выступает пупок. Это был настоящий шок. Она чувствовала, что не может ничего контролировать. Она свернулась клубочком и заплакала.

Когда вошла ее мать, она обняла Джейн за плечи и тоже расплакалась. Джейн было так стыдно, но ей нужна была мамина поддержка. Она слышала, как Маргарет звонит сестре Марии Селесте. Сильви в это время была в Брауне, Джейн радовалась, что сестра не услышит всего этого. За Джейн прислали машину, и она уехала. Род-Айленд — самый маленький штат государства, но Джейн казалось, будто ее увозят куда-то в Сибирь.

В обители нашли приют и другие незамужние будущие мамы. Все они были молоды и приехали из разных частей страны. Место напоминало колледж, где единственным «предметом» были роды. После рождения детей девушки исчезали. Джейн замкнулась в себе. Чтобы оплатить свое содержание, она работала на кухне: пекла великолепные торты. Растущий внутри ребенок был ее постоянной и единственной компанией, и с каждым днем она все больше привязывалась к нему.

Поступок отца превратил Джейн в реалистку, она знала, как тяжелы разлуки. Именно поэтому она избегала других женщин, после родов они все разъедутся в разные стороны и вряд ли захотят вспоминать месяцы, проведенные в обители Святого Джозефа. Но она никак не могла смириться с разлукой со своим будущим ребенком, она чувствовала, что все больше и больше привязывается к нему. И хотя сестры постоянно твердили девушкам, чтобы те даже не думали выбирать имена для детей или даже о том, чтобы подержать их в руках, поиграть с ними, Джейн не слушала. Она только об этом и думала.

Однажды она сбежала.

Она взяла деньги на автобус из банки на кухне и вышла на главную дорогу. Когда подошел автобус до Провиденса, беглянка села на него. Она устроилась у окна. Автобус ехал вдоль побережья до Провиденса, до кампуса Брауна.

Он остановился на Тейэр-стрит. Джейн прижала ладонь к холодному стеклу. Она скучала по чаю в кафе «Пингвин», по кинотеатру в Эйвоне, по литературным вечеринкам, по книгохранилищу. Она скучала по Джеффри. Ее глаза наполнились слезами при мысли о том, что она упускает шанс ходить в университет, учиться там вместе с Сильви.

— Здесь учится твой папа, — прошептала она ребенку, держа руку на круглом животе, — здесь мы встретились, и здесь ты появилась…

Когда автобус свернул на Энджелл-стрит, она заметила Джеффри. Он шел в полном одиночестве, на плече — сумка. Джейн смотрела на него. Юноша был погружен в свои мысли. Она подумала, возможно, он вспоминает о ней, но это было маловероятно.

Она и ребенок были одни. Он сам так захотел.

Когда Джейн вернулась в обитель, ее встретили сердитые сестры. Они запретили ей печь торты на все оставшееся время. Они хотели, чтобы она выучила урок: она совершила одну большую ошибку и должна научиться больше не совершать даже маленьких.

Она должна руководствоваться здравым смыслом. Одиночество — это не так уж и плохо.

Но иногда даже самые логичные вещи заставляют тебя сходить с ума. Джейн совершила правильный поступок, и это едва не лишило ее разума. Каждая встреченная ею пятнадцатилетняя девочка заставляла ее вспоминать дочь. Ее убивала правда о том, что она сделала, и о девочке, с которой ей нельзя даже познакомиться. Но ей надо было узнать ее. Джейн знала, что умрет, если не сделает этого. Поездка домой в Род-Айленд была запланирована давным-давно.

И она только что встретила Дилана Чэдвика и разговаривала с ним о его племяннице. Его племяннице Хлоэ.

И теперь в темной машине Джейн повторяла ее имя: «Хлоэ», — шептала она, обнимая себя обеими руками: «Хлоэ».

Глава 7

Возможно, повлияли визит в школу и встреча с мистером Ромни, но теперь Джейн предавалась воспоминаниям. А быть может, поводом послужила встреча с дядей Хлоэ, то, как свободно произносилось ее имя, и от этого образ девочки становился таким реальным.

Иногда Джейн казалось, что события тех далеких дней — лишь дурной сон. Была ли она на самом деле беременна, есть ли у нее дочь? Все произошло так давно и так стремительно. Ситуация вышла из-под ее контроля, за нее все решили другие…

Хотя, конечно, что-то было. Например, так много любви. Она не могла отрицать этого. Не важно, что потом Джейн намеренно забыла об этой любви. Она любила того парня. Отца Хлоэ. Она любила растущего внутри нее ребенка. И она любила свою мать, хотя к этому чувству примешивалась определенная доля ненависти, любила, потому, что Маргарет хотела, как лучше.

В ту ночь в ее старой спальне Джейн снилось прошлое. Ей снилась ее первая любовь. Его звали Джеффри Хэйден. У него были кудрявые каштановые волосы и взволнованные глаза. Она полюбила его с первого взгляда, когда они только встретились в раннем сентябре в начале учебного года в Университете Брауна. Они оба шли из библиотеки, нагруженные книгами, они так спешили на урок английского, что ничего не замечали, и врезались друг в друга.

Они столкнулись лбами, и все книги попадали на пол. У Джейн закружилась голова. Джеффри встал на колени около нее, дотрагиваясь до ее брови.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, а ты?

— Нет, у тебя кровь идет…

Она засмеялась:

— У меня идет кровь, а ты не в порядке?

Юноша кивнул. Он полез в карман — на нем была шотландская рубашка с короткими рукавами и брюки цвета хаки — за платком. Тот был белым, чистым и аккуратно сложенным. Это напомнило Джейн о ее сестре, Сильви, помешанной на идеально сложенном белье, и эта связь показалась ей настолько сильной, что она уставилась в его глаза.

— Вот, — он осторожно коснулся ее брови.

Девушку захлестнули противоречивые, смешанные чувства. Отец бросил их, когда она была еще маленькой. Ее врач была женщиной. Скромная отличница, она никогда не встречалась с мальчиками. Она не могла припомнить, чтобы хоть раз в ее жизни мужчина был так мил и заботлив по отношению к ней. Она закусила губу.

Его прикосновение было нежным. Он прижал холодные пальцы одной руки к ее щеке, другой рукой вытирал кровь над ее глазом.

— Наверное, тебе придется наложить шов, — расстроился молодой человек.

— Нет, я уверена, все в порядке, — начала было она, но эмоции оказались столь сильны, что она практически не могла говорить.

— Я буду переживать, если у тебя останется шрам, — сказал он. — Я не могу даже думать о том, что я стал причиной шрама на твоем лице.

— У меня не бывает шрамов. — Девушка ухмыльнулась и заметила, как блестят его глаза. Интересно, почему он выглядит таким взволнованным. — Я крепкая.

— Ну, если ты так говоришь, — с сомнением вымолвил он, улыбаясь в ответ. Они начали собирать свои книги. Джейн взяла свои, Джеффри — свои. Они пожали друг другу руки и попрощались.

Только вернувшись в свою комнату, Джейн обнаружила, что ей не хватает одной книги — «Мифы от Средневековья к постмодернизму», зато ей достался учебник молодого человека — «История литературной критики». На книге стояло его имя: Джеффри Хэйден, Вэйланд. Его комната в общежитии находилась всего через пару улиц от нее.

Она носила книгу юноши с собой полтора дня, пока не увидела его снова, он сидел со своим другом за столом в университетской столовой.

Когда она протянула ему книгу, он достал ее собственную из портфеля. Они улыбнулись друг другу, и тут она заметила, что у Джеффри на лбу красуется такой же большой фиолетовый синяк, как и у нее.

Он предложил ей присесть, и в тот день они обедали вместе. Потом они начали вместе заниматься. Оба планировали сделать английский своим профилирующим предметом. Джейн мечтала о карьере писателя или преподавателя в высшей школе. Джеффри планировал стать профессором. С самого начала Джейн восхищалась его умом, но он всегда утверждал, что она гораздо умнее и сообразительнее. Она сидела, зачитываясь приключениями Беовульфа или Сэра Гавейна, а когда поднимала глаза, то видела, как он наблюдает за ней.

— Что ты делаешь? — спрашивала она.

— Учусь, — отвечал юноша.

— Нет, ты смотришь на меня.

— Литература — это история мира, — смеялся Джеффри, — а ты — это и есть мир.

А потом он целовал ее.

Их поцелуи…

Именно они снились Джейн пятнадцать лет спустя в ее старой кровати. Поцелуи с Джеффри.

В ее снах, как и в реальности, они были такими нежными.

Джейн лежала на спине, на своей узкой кровати в общежитии. Джеффри сидел за столом. Сумасшедший яркий свет проникал в комнату через окно, солнце уже садилось. Джейн прищурилась и прикрыла глаза рукой. В коридоре играла музыка.

Внезапно Джеффри оказался на коленях около кровати. Джейн держала на лице руку, прикрываясь от яркого света. Был октябрь. Ее разбитый лоб уже давно зажил. Но его глаза были такими же взволнованными, как в тот день, когда они встретились. Она хотела спросить, почему он так сильно волнуется. Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос.

Его губы были тонкими и плотно сжатыми. Она уставилась на них. Его пальцы касались ее щеки, они были мягкими. Она вспомнила их столкновение, как заботливо он к ней прикасался. Она невольно задрожала от воспоминания. Тогда он поцеловал ее.

В ее снах поцелуй был таким же реальным, каким он был в тот день. Джеффри наклонился, его лицо в миллиметрах от нее, он мягко целовал ее, снова и снова. Просто мимолетное, сладкое касание губ, затем другое и еще одно. Их руки лежали неподвижно. Джейн выгнулась, ей хотелось чего-то большего.

Она дотронулась до его руки. Его предплечье, его мускулы. Ее пальцы слегка приподняли рукав его голубой рубашки. В сумерках его кожа казалась темной, хотя на самом деле он был таким же бледнокожим, как сама Джейн. Ее глаза открылись, потом снова закрылись. Она горела, и ей хотелось убедиться, что она все еще жива. Она почувствовала, как его язык дотронулся до ее языка. Все было кончено.

Они влюбились.

Он был из Оушенсайда, Лонг-Айленд. Она из Твин-Риверза, Род-Айленд. Университет был их жизнью. Они любили Браун и друг друга. Они вместе ходили на футбольные матчи, согревали друг друга своим теплом, заворачиваясь в одну куртку. Они сопереживали сокурсникам, кричавшим: «Давай, Бруно — Бруно, давай!», но оба были слишком стеснительными, чтобы кричать самим.

У нее была сестра и мама, и отец ушел от них, когда она была маленькой. У него был брат и две сестры, его отец был врачом, его родители только что отметили двадцать пятый юбилей свадьбы. Перед Днем благодарения она плакала, потому что им пришлось расстаться на целых четыре дня.

Рождественские каникулы дались еще сложнее. Они провели минимум времени дома, со своими обожаемыми семьями, и вернулись в Провиденс сразу, как только открылись общежития.

Они занимались сексом. Это было потрясающе. Джейн воспитывалась в католической вере и поэтому иногда чувствовала себя грешницей. Мать всегда учила ее, что приличные девушки должны хранить себя до свадьбы, и глубоко внутри Джейн усвоила это и верила, что так и должно быть. Но она так сильно любила Джеффри, а он любил ее. Казалось просто немыслимым, что они смогут полюбить кого-то другого и не поженятся.

Это было совершенно невозможно.

Джейн изучала философию, пытаясь понять то, что ранее казалось ей недоступным, и именно с философской точки зрении она размышляла о любви, и о сексе, и о времени. Она решила, что вся проблема во времени: поскольку она и Джеффри любят друг друга и всегда будут любить, какое значение имеет время? Секс до или после свадебной церемонии? Связь — вот что было важно. Связь и любовь.

Секс связывал их тела и души. Когда Джеффри обнимал ее, их тонкие тела прижимались друг к другу, им не нужны были слова. Говорила их кожа. Правда. Джейн чувствовала, что он любит ее, прикасаясь к его губам или рукам. Ее пальцы, ее грудь говорили о любви.

Жизнь приобрела новый смысл. Жизнь взорвалась. Музыка имела новое значение и эмоциональную глубину, все истории были связаны с их собственной жизнью. Секс открывал им новые границы. Мать Джейн не верила мужчинам и, к сожалению, имела на это право. Видимо, Томас, отец Джейн, был совсем не таким, как Джеффри. Много лет Джейн и Сильви впитывали в себя все мамины несчастья, и теперь девушка с нетерпением ждала того момента, когда сестра встретит такого же мужчину, как Джеффри, чтобы доказать ей, насколько не права была их мать.

Все написанные когда-либо мифы о любви были про Джейн и Джеффри. Пирам и Фисба: они точно так же любили друг друга, только конец их любви оказался несчастливым. Шекспир имел в виду именно их, когда выдумывал своих Ромео и Джульетту — лучшую часть, не саму трагедию.

С ними никогда не случится ничего трагичного.

Первый год обучения, второй год. Неся ответственность друг за друга, они никогда не забывали предохраняться. Джейн принимала специальные таблетки. Первый месяц Джеффри использовал презервативы. От таблеток Джейн немного поправилась, но Джеффри даже нравилось то, что ее грудь стала больше. Ей пришлось выкинуть старый лифчик и купить несколько новых.

Но не важно, насколько сексуальным Джеффри находил ее новое тело, Джейн совсем не нравились новые ощущения. У нее болели соски. И ей не нравилась ее полнота, от которой все ее старые джинсы стали слишком тесными.

Она пошла к врачу. Джеффри поддержал ее решение и для большей сохранности снова стал пользоваться презервативами. Джейн знала, что церковь не одобряет предохранение от беременности, но Джеффри утверждал, что подобные взгляды уже устарели, что это даже жестоко, если она чувствует себя виноватой. Он говорил, что она — самый лучший человек на земле и она должна доверять только самой себе и полагаться на собственные суждения.

Джейн любила его за это. Для нее предохранение — это был просто способ позволить женщине наслаждаться своим телом и своей жизнью, возможность выразить любовь выбранному мужчине, с которым она собирается провести всю жизнь.

На втором курсе она жила с двумя другими девушками на Врайстон Куод, а он делил комнату с тремя ребятами в Моррис-Чэмплин. Они по очереди ночевали друг у друга и уже подумывали о том, чтобы на следующий год снять комнату на двоих. У Джейн была временная работа в столовой, и когда они пекли пироги, она всегда сохраняла немного теста и делала фруктовые пирожные или тартинки с желе для своего любимого.

Они начали задумываться о том, что будут делать после университета. Поженятся ли они до или после того, как Джейн получит звание магистра. Они точно знали, что не дождутся получения Джеффри докторской степени.

После встречи с дядей ее дочери Джейн постоянно снился один и тот же сон — ночь, когда они зачали Хлоэ.

Весной второго курса у них в кампусе были танцы. Сон был таким же ярким, как та ночь. В пятничный вечер кампус превратился в волшебный танцевальный зал под звездами, освещенный шестью сотнями бумажных фонарей.

Выпускники и их семьи, однокурсники, бывшие студенты, старше, чем бабушки и дедушки Джейн, весь преподавательский состав Брауна — все собрались вместе, чтобы протанцевать. Одежда на людях была самой разнообразной — вечерние смокинги и платья, гавайские рубашки и саронги. Джеффри надел пиджак своего отца поверх обычной клетчатой рубашки, на Джейн было простое черное платье, которое осталось у нее еще с выпускного в школе.

Они танцевали под ритмы современной эстрады на Мэйн Грин, под музыку студенческих групп на Линькольн Фиод, слушали джаз в башне Кэрри на Фронт Грин. Ночь казалась такой романтичной, и Джейн чувствовала себя такой влюбленной. Она была рядом с любимым мужчиной, в месте, где они познакомились, где они принадлежали друг другу.

— Я хочу отвести тебя кое-куда, — прошептал Джеффри, обнимая ее, как если бы он не мог не дотрагиваться до нее постоянно.

— Куда?

— Наше место, — сказал он. — Когда мы закончим институт, они должны поменять название.

Она пошла за ним, не имея понятия, о чем он говорит. Они прошли мимо главного здания, превратившегося из строго академического особняка в романтичный замок, его преобразили музыка, танцы и смех. Вокруг них возвышались неоклассические и кирпичные здания. Башня Кэрри, названная в честь чьей-то жены — или дочери? — смотрелась как итальянская колокольня.

Пробежав мимо современной Библиотеки Джона Д. Рокфеллера, где они так много занимались и целовались, они пересекли Джордж-стрит и оказались на месте. Джеффри поднял руки к небу, как будто хотел подарить его Джейн вместе со всей окружающей их ночью.

— Вот, — сказал он, — Джейн и Джеффри Портер-Хэйден, Английский департамент.

— Это Гораций Мэнн. — Она улыбнулась, глядя на большое кирпичное здание.

— Гораций кто? Разве он не был выпускником 1819 года? Времена меняются. И хотя Гораций был великим ученым и гордостью Брауна, это здание должно быть известно чем-то более важным.

— Чем? — спросила Джейн, глядя в голубые глаза Джеффри, когда он взял ее лицо в свои руки и улыбнулся. Первый раз она заметила, что его взгляд больше не кажется взволнованным. Нервозность исчезла.

— Чем должно быть знаменито это место?

Меж строений звучало эхо далекой музыки. Они слышали, как «Дьюкс» закончили петь «Лунную реку» и перешли на «Раскачаем свободный мир». Сердце Джейн выскакивало из груди и билось где-то в горле.

— Нами, — прошептал Джеффри, притягивая ее ближе, пританцовывая под музыку, — тем, что здесь мы познакомились.

— Ты прав — кто по сравнению с нами Гораций?

Они засмеялись.

Он поцеловал ее в губы, дотронулся до ее лба. Она почти почувствовала ту самую ссадину. Она потерла лоб, и они снова засмеялись. Он повел ее вверх по ступенькам. Там было два входа — это так странно. Раньше это здание было общежитием, и поэтому в него вело два отдельных входа — для мужчин и для женщин.

Джейн потянула за ручку одной из дверей, и та поддалась. Они удивленно посмотрели друг на друга. Сначала они отошли назад, но потом, смеясь, зашли внутрь. Кто-то забыл закрыть дверь или какой-то профессор заработался допоздна?

В холле было темно. Держась за руки, они побрели вперед, эхо их шагов и музыка глухо отдавались в холле. Через высокие окна падали тени, делая все вокруг каким-то нереальным.

— Дураки, — сказал Джеффри, целуя ее шею.

— Кто — мы?

— Все остальные танцуют под звездами, а мы застряли в Английском департаменте, — он потянул молнию у нее на платье. Она расстегнула его рубашку. Он целовал ее, сильно прижав к стене. Она едва ли могла дышать, страсть переполняла ее.

Они никогда не занимались любовью в общественных местах. Это было весело, это было даже забавно, это было дико возбуждающе, это было по-взрослому. Джейн была абсолютно уверена, что никто в их классе не делал этого. В ее семье никто не был настолько смелым, настолько любящим.

Джеффри повел ее в кабинет внизу. Он положил отцовский пиджак и рубашку на китайский ковер за столом секретаря и опустил на них Джейн. Их взгляды пересеклись, и в глаза Джейн появилась тревога.

— У тебя есть?.. — начала она.

— Я не принес, — сказал он, — у тебя нет…

Она хихикнула:

— Я не ношу этого с собой.

Он поцеловал ее. В его глазах не было беспокойства.

— Ты не знаешь, может, сегодня это будет безопасно?

— Я не сильна в математике.

Оба засмеялись, и она попыталась посчитать, но она никогда точно не знала, в какое время месяца секс будет безопасным. Некоторые девочки говорили, что можно забеременеть в середине цикла, но ее соседка по комнате знала кого-то, кто однажды занимался сексом даже во время периода овуляции — и ничего. Так что Джейн закрыла глаза и пыталась считать, стараясь вспомнить даты, но она была не тем человеком, кто хорошо запоминает и считает, у нее не было никакого мысленного календаря.

— Только один раз, — прошептал он.

— Но, — начала было она.

— Я люблю тебя, Джейн.

— Я люблю тебя, Джеффри.

Слова звенели в воздухе. Разве эти слова не были самым главным? Разве они не рассказывали историю, более наполненную чувствами, чем любой из томов, изученных ими в Брауне? Это любовь. Любовь — это все. Любовь больше любого пространства. Она занимала все сердце Джейн, все ее существо, она была с Джейн повсюду, куда бы та ни пошла.

Они занимались любовью. Он вошел в нее. Она закрыла глаза, чувствуя, как он проскальзывает внутрь. Странная мокрота. Он заполнял ее. Никогда еще два человека не создавали такого жара. Интенсивность происходящего захватила ее, поднимаясь от того места между ее ног прямо к сердцу. Это было похоже на стрелу, и впервые в жизни она поняла смысл мифа о Купидоне.

Стрела вонзилась глубоко и навсегда.

В ту ночь она забеременела.

Джейн точно знала момент, когда это произошло. Она держала это в секрете, даже от Джеффри. Ей хотелось быть уверенной. Наполненная любовью, она ожидала, что будет наполнена страхом. Но это ожидание и настоящие эмоции Джейн сильно различались.

Она полюбила ребенка.

В тот же момент, абсолютно, так же, нет, больше, чем она любила отца. Ребенок был частью ее, а она была частью его. Как вообще было возможно такое чувство, как она могла объяснить это?

Она и не объясняла, по крайней мере поначалу. После танцев в кампусе был концерт, затем выпускной. Джеффри собирался в Нью-Йорк, на летнюю практику, он хотел поработать помощником у какого-то исследователя из Колумбии. А Джейн должна была работать у кузины ее матери, в пекарне Твин Риверз. Они бы вернулись в Браун в сентябре, вместе с младшей сестрой Джейн, Сильви, которая только поступила в университет.


Когда они прощались, Джейн плакала. Джеффри тоже. Они обнимали друг друга так крепко, даже не подозревая, что это происходит в последний раз. Или почти в последний.


Вот и сейчас во сне, в своей детской комнате в доме матери, Джейн снова плакала, плакала так сильно, что наволочка промокла насквозь. Она проснулась, обхватила себя руками, как будто пыталась удержать все внутри себя, вернуть все назад, снова соединить все кусочки трех жизней.

Однажды, услышав плач Джейн, в комнату вошла Сильви. Холодный лунный свет сочился сквозь голые ветви деревьев, и когда Джейн открыла глаза, она увидела сестру, сидящую на кровати. Сон Джейн вырвал сердце из ее груди, как если бы прошлое было диким животным, способным сожрать ее живьем.

Сильви держала Джейн за руку. Дул ветер, ветви скребли стекло. Джейн всхлипывала, тряся головой.

— Позволь этому закончиться, Джейн, — прошептала Сильви.

— Но, это не…

— Это закончится, если ты позволишь. Пусть все остается в прошлом.

— Это невозможно, Сильви.

— Ты мучаешь себя сама, — ответила Сильви. — Это происходит каждый раз, когда ты возвращаешься домой.

Джейн посмотрела на сестру, чувствуя, как ее дыхание замедляется. Теперь она совсем проснулась. Сон закончился. Так ли это? Сон на самом деле никогда не заканчивался.

Джейн закрыла глаза. Если бы только Сильви знала, на что это похоже. Часть сердца Джейн откололась и находится где-то в этом мире отдельно от нее. Живая, двигающаяся и живущая на краю яблоневого сада. Она любит яблочные пироги. Ее имя ей дала ее мать, Джейн.

Ее зовут Хлоэ.

Глава 8

Вот уже вторую субботу подряд Хлоэ работала в палатке, иногда ей удавалось прийти сюда посреди недели: вечером после школы. Сегодня воздух казался девочке особенно свежим. Он пах только что выросшей травой и непросохшей краской. Бутоны яблоневых цветов тяжело свисали с веток, ярко-розовые, готовые взорваться и превратиться в белоснежные цветы.

Дядя Дилан позволил Хлоэ самой выбрать цвет краски для стен палатки, и она остановила свой выбор на голубом, почти бирюзовом тоне, как раз такими были удивительные яйца, что откладывала курица Араукана. Полки будут желтыми, яркими, как лютики.

На Хлоэ был джинсовый комбинезон, под ним голубая футболка и старые теннисные туфли. Сережки в виде серебряных колец выделялись на фоне ее темных волос, падающих на лицо. Конечно, следовало надеть кепку. Поскольку она не была опытным маляром, девочка учинила кругом порядочный хаос. Казалось, на покраску старого дерева уходит целая вечность. Обе руки Хлоэ поголубели, и каким-то образом яркая полоска украсила ее правую щеку.

Отношение родителей ко всей «операции» по восстановлению старенькой палатки можно было смело назвать отрицательным. Ее отец вырос на ферме, сорок акров которой занимал яблоневый сад. В юности он поступил в колледж Роджера Уильямса, окончил его с отличием, стал актуарием, а затем удачливым страховым агентом, и все для того, чтобы его родным не приходилось пачкать руки в грязи. Он считал работу в фермерской палатке большим шагом назад.

Не так давно, на двадцать пятый юбилей свадьбы родителей, Хлоэ и Мона решили организовать танцы в амбаре. Девочки хотели устроить всем сюрприз, но им было всего по тринадцать лет, и они нуждались в помощи взрослых. Дядя Дилан в ту пору пребывал в глубоком трауре, и не мог сделать слишком многого, так что Хлоэ пришлось обратиться к маме.

Та была счастлива. Хлоэ помнила, как разрозовелись ее щеки, как будто она вновь стала молоденькой девушкой. Она так крепко обняла Хлоэ. Вместе они составили список гостей: обе бабушки девочки, брат ее матери и его жена, проживавшие в Портленде, друзья ее отца из Ротэри, друзья матери из садового клуба.

Мама соорудила красивые приглашения с изображением амбара, декорированного лентами и маленькими белыми лампочками. Потом они принялись приводить в порядок настоящий амбар, чтобы он соответствовал картинке. Это была волшебная ночь, и она почти не потребовала крупных денежных затрат! Мама наготовила гору запеканки, у них в подвале было полно яблочного сидра. Один из отцовских друзей в свободное время подрабатывал диджеем, и он согласился заняться музыкой. Гости протанцевали всю ночь. Когда Хлоэ и Мона устали, они просто забрались на сеновал и уснули.

Хлоэ хотелось бы, чтобы подобные воспоминания заставили ее родителей полюбить яблоневый сад. Они были иногда такими потрясающими, а иногда такими раздражающими. Что касается фермы, то на этот счет у них была «своя», современная точка зрения: землю следовало или продать, или сдать в аренду, в общем, сказать ей «прощай». А Хлоэ и дядя Дилан слишком сильно любили яблоневый сад, чтобы поступить подобным образом.

Прямо сейчас дядя Дилан работал в саду. Она могла слышать его, слышать звук лопаты: он сажал молодые деревья. Один раз дядя проехал мимо на своем зеленом тракторе, большие желтые колеса машины смотрели на Хлоэ, как огромные глаза совы. Дядя Дилан помахал рукой девочке, и она засмеялась. На нем были солнечные очки, и он выглядел как фермер, играющий в шпиона.

Он не улыбнулся в ответ. Дядя Дилан был самым забавным взрослым из всех, кого знала Хлоэ, хотя когда-то он носил с собой значок и пистолет. И Хлоэ и Изабелл думали, что он самый крутой дядя и папа, какой вообще может быть на свете. Никто из них никогда не мог бы представить его работающим на ферме.

Хлоэ жалела, что забыла дома часы. Ее должна была навестить Мона. Девочка надеялась, что подруга поторопится. Звук кисти, шлепающей о дерево, уже довел ее до невменяемости. Кисть разговаривала с ней, это ли не странно? У нее не было голоса, нет, но в ритмичных звуках можно было различить: «Мне скучно, тебе скучно? Оценят ли кошки то, что ты сделала, чтобы купить им хорошей еды? Курица Араукана ест и зерно и откладывает симпатичные яйца».

Хлоэ действительно нужно было с кем-то поговорить.

И как раз тогда, по странному капризу судьбы, на дороге появилась старая голубая машина, которая сначала притормозила у палатки, а затем и вовсе остановилась.

Хлоэ вывернула шею, чтобы посмотреть, кто бы это мог быть. Женщина, одна, на переднем сиденье. Как и дядя Дилан, она носила темные очки. На ней был черный кожаный пиджак — очень клевый. Вокруг ее темных волос повязан синий шарф, чтобы они не падали ей на лицо. Девочки очень понравился внешний вид неизвестной дамы. Несколько секунд женщина смотрела на Хлоэ.

Хлоэ склонила голову набок. Она ее знала? Казалось, что да. Интересно, это бывшая учительница или, может, знакомая родителей? Труженица продолжала красить, готовясь широко улыбнуться, когда незнакомка сообщит ей свое имя.

Та вышла из машины, в руках она держала корзинку.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответила Хлоэ.

— Приятный денек, чтобы выбраться на природу, — начала разговор нежданная гостья, подходя ближе. Она не отличалась высоким ростом, худая, одетая в черные джинсы и полосатую бело-голубую футболку под пиджаком. На шее висел серебряный медальон на черной веревочке. Она держала корзинку обеими руками, то, что притаилось внутри, было накрыто салфеткой в цветочек.

— Да, пожалуй, — Хлоэ улыбнулась, — хотя, когда ты живешь на природе, этот денек кажется достаточно приятным, чтобы выбраться в город.

— О, тебе нравится город? — женщина радостно улыбнулась, — я живу там.

— В Провиденсе? — поинтересовалась Хлоэ.

— В Нью-Йорке, — ответила та.

— О, супер! — восхитилась Хлоэ. Она опустила кисть. Она не знала никого, кто жил бы сейчас в Нью-Йорке. Ей нравилось навещать Изабелл, когда та жила там. Аманда брала их посмотреть на бабочек, в Музее натуральной истории, а потом они пили горячий шоколад в Сарабетс. Когда дядя Дилан приходил домой с работы, он водил их всех ужинать в ресторан на крыше небоскреба, высоко над городом, с видом на мосты и красивые здания. Создавалось ощущение, что они едят в самолете. Сейчас все это ушло…

— Тебе нравится Нью-Йорк? — спросила леди.

— Я бывала там, когда была маленькой, — ответила Хлоэ, — там все еще есть зоопарк?

— Тот, который в Бронксе или который в парке?

— Думаю, в парке. Там часы на арке, с бронзовыми животными, которые бьют в колокольчик.

— «Часы Делакорт», — женщина улыбалась, — это в Центральном парке. Ты была там…

Хлоэ кивнула.

— Зоопарк все еще там. Впрочем, они оба там. Тебе понравилось?

— Мне не понравилось то, что тюлени живут в городе. — Хлоэ нахмурилась. — Бассейн, конечно, хороший и все такое, но они должны жить в океане.

— Ты умеешь сопереживать, думаешь о других.

Хлоэ кивнула и снова принялась красить.

— Это мое слабое место, — сказала она.

— Правда? — Женщина, казалось, сдерживала улыбку.

— Я забочусь обо всем на свете.

Хлоэ сконцентрировалась на покраске стены. Грудь сдавило от нахлынувших эмоций. Она не понимала этого и не хотела, чтобы женщина заметила. Возможно, это из-за Изабелл, возможно, из-за того, что она представила тех тюленей.

— Определенные создания должны жить в определенных местах, — объяснила Хлоэ через некоторое время. — Таков порядок вещей. Люди думают, что они могут все менять местами в природе, но это не так. Тюленям нужен холодный океан, львам нужна пустыня, а моим кошкам нужен этот сад.

Женщина прочистила горло. Хлоэ взглянула вверх. Почему она смотрит в сторону?

— Вы в порядке? — робко осведомилась девочка.

— Все хорошо, — сказала леди. — Просто я думаю точно так же.

Хлоэ кивнула. Только потом она поняла, как странно разговаривать на такие темы с совершенно незнакомым человеком.

— Мм, мы еще не открылись. — Хлоэ решила сменить тему и показала на наполовину окрашенную палатку. — Надо еще докрасить, а потом решить, что именно мы будем продавать.

Леди улыбнулась:

— Ты отлично справляешься с работой.

— Спасибо.

— Твой дядя говорил, что ты ему помогаешь. Ты, должно быть, Хлоэ.

Хлоэ кивнула и улыбнулась.

— Я Джейн.

Хлоэ восхитилась — как круто, когда взрослый человек представляется только одним именем. Кто она? Может быть, она подружка дяди Дилана? Хлоэ слышала, как ее родители обсуждали, когда же Дилан снова начнет встречаться с женщинами. Со времени трагедии прошли годы. И Хлоэ знала, хотя об этом никогда не говорили вслух, что он и тетя Аманда не были вместе на тот момент… На всякий случай Хлоэ оценила эту женщину.

— Вы знаете, что дядя Дилан из Нью-Йорка? — спросила Хлоэ.

— Нет, — почему-то смутилась Джейн. — Разве он живет не здесь?

— Да, но до того, как Изабелл… Не важно. Да, он живет здесь.

Джейн не стала расспрашивать, и Хлоэ с облегчением вздохнула. Она не хотела говорить о том, что случилось с ее кузиной.

— Я встретила его на ужине для преподавателей.

— А, точно, он возил туда бабушку. Так вы — учитель?

— Нет, — сказала Джейн, — я пекарь.

Она подняла корзинку и протянула ее Хлоэ. Девочка засомневалась. Ее руки испачканы краской. Джейн заметила это, улыбнулась и сама приподняла салфетку.

— Яблочные пирожные! — воскликнула Хлоэ. Она смотрела внутрь на сладкие, замечательные, самые лучшие пирожные, которые она когда-либо видела. Их было четыре, все украшены по-разному: яблоко, цветущее дерево, дерево с листьями и яблоками и птичье гнездо.

— Мне они так нравятся! Это для дяди Дилана?

— Да, — сказала Джейн, — и для тебя. Ведь ты выполняешь такую тяжелую работу, я думаю, ты заслужила одно.

— Я хочу птичье гнездо, — сказала Хлоэ. Она посмотрела женщине прямо в глаза. — Видите ли, я люблю птиц. И зверей. Вот чем я известна. В принципе именно поэтому дядя Дилан дал мне эту работу. Мне нужны деньги, чтобы покупать специальную еду для всех кошек в этом саду.

Джейн кивнула, улыбаясь, и Хлоэ вспомнила, как она говорила о способности сопереживать.

— Спасибо, — сказала Хлоэ. Она посмотрела, не видно ли дяди Дилана. Хотя она и слышала его трактор, самого фермера нигде не было. Джейн проследила за ее взглядом.

— Это так красиво, — сказала она, — все эти деревья, готовые расцвести. Посмотри на эти бутоны! Завтра сад будет похож на белое облако. Я всегда могу почувствовать это…

Волосы Хлоэ зашевелились, как будто воздух наполнился электрическими разрядами. Что было странно — ярко светило солнце. Но она знала, что имела в виду Джейн.

— Так всегда весной, — сказала она. — Что-то вот-вот произойдет.

— Например?

Хлоэ подумала:

— Например, яйца вот-вот треснут. Цветы вот-вот распустятся…

Джейн кивнула:

— Предвкушение.

— Да.

Они улыбнулись друг другу, и Хлоэ внезапно почувствовала странный разряд, напоминающий молнию. Он прошел сквозь ее волосы, коснулся лба, двинулся через все тело, вплоть до пальцев ног. В этот момент на улице появилась еще одна машина. Джейн вздрогнула, она казалась растерянной, но при этом внимательно глядела на машину, как будто бы знала того, кто сидит внутри. Увидев Мону, женщина расслабилась. Очевидно, вновь прибывшая персона, вылезающая из машины была ей абсолютно незнакома.

— Похоже, у тебя появился помощник, — заметила Джейн.

— О боже, — пробормотала Хлоэ. Мона была с головы до ног укутана в пластиковый дождевик, капюшон надвинут на глаза, вокруг очков с диоптрией еще одни — защитные. Она натянула пару старых грубых перчаток, еще одну пару передала Хлоэ.

— Слишком поздно, — сообщила Хлоэ, демонстрируя свои голубые пальцы.

— Дорогая, краска особенно вредна для кожи, — констатировала Мона. Затем она улыбнулась Джейн и протянула той пару перчаток. — Хотите присоединиться к вечеринке?

— Думаю, я оставляю вас одних. — Джейн отступила назад.

— Нет, не уходите! — воскликнула Хлоэ, удивляясь сама себе. — Это моя самая лучшая подруга Мона. Мона, это Джейн.

— Привет, — улыбнулась Мона.

— О, я лучше поеду домой, — сказала Джейн, — мне надо сменить сестру — она сидит дома с нашей мамой, и ей нужен перерыв…

— Сиделка для бабушки. — Мона обменялась понимающим взглядом с Хлоэ. Хлоэ, вздрогнула, надеясь, что Джейн не обидится на подобный комментарий.

— У обеих наших бабушек в прошлом году случился удар, — объяснила Хлоэ. — Мы видели, как им пришлось тяжело.

— Ну, им повезло, что у них есть такие заботливые внучки.

Обе девочки кивнули. Хлоэ слышала, что трактор дяди Дилана приблизился. Но Джейн уже забиралась в свою машину. Она села за руль, посидела некоторое время, потом помахала Хлоэ через стекло. Хлоэ помахала в ответ. У нее в горле застрял непонятный комок, как будто она стояла на причале и провожала кого-то, уплывающего в долгое путешествие.

— Что в корзине? — спросила Мона, поднимая салфетку.

Но прежде, чем Хлоэ успела ответить, Мона воскликнула:

— Маленькие хорошенькие пирожные!

— Яблочные, — добавила Хлоэ.

— И визитка, — подытожила Мона. Она подняла карточку, осторожно держа ее рукой в перчатке. Визитка оказалась забавной. На ней были нарисованы большие обручальные кольца и изумрудный браслет.

Хлоэ, несмотря на грязные руки, взяла карточку. Она прочитала:


Пекарня Каламити

512 Вест 22-я улица

Нью-Йорк, NY 100011

917-555-6402


— Это ее? — поинтересовалась Мона.

Хлоэ кивнула:

— Думаю, да.

— «Джейн-Каламити», можно конечно прочитать, как «Джейн-Беда», думаешь, название означает именно это? — спросила Мона.

— Наверняка. — Хлоэ улыбнулась.

— Она классная для взрослой. Мне понравился ее кожаный пиджак.

— Что здесь происходит? — позвал дядя Дилан, перекрикивая шум мотора. Он выключил двигатель и спустился вниз: — Перерыв?

— Заходила твоя знакомая. — Хлоэ показала корзинку и визитку. Он наклонился, чтобы прочитать текст, пытаясь забрать визитку из рук девочки, но та не отдала карточку.

— Ого, здорово, — восхитился он, заглядывая в корзину и продолжая тянуть на себя картонный квадратик. — Я не знал, что она из Каламити… лучшее место в Нью-Йорке. И я упоминал, что моя племянница обожает яблочные пирожные.

— Обожает яблочные пирожные, — повторила Мона, слегка пританцовывая. Хлоэ простила ее, она знала, что Мона помешана на дяде Дилане.

— Кажется, ты хочешь оставить себе ее визитку? — спросил он Хлоэ.

— Да, в качестве сувенира. Первый человек, остановившийся около палатки. Знаешь, в некоторых местах вешают первый заработанный доллар? Я повешу карточку.

— Что это за место, с кодом девять-один-семь? — спросила Мона, — неужели она прилетела сюда с далекой Аляски?

— Нью-Йорк, — сказала Хлоэ, почему-то гордясь этим.

— Да, девятьсот семнадцать — это код Нью-Йорка, — подтвердил дядя Дилан.

— А, — протянула Мона, — странствующий пекарь. Так что, мне красить или чего?

— Вот кисточка, — сказала Хлоэ и потянулась за своим пирожным с птичьим гнездом сверху. Другие она предложила Моне и дяде Дилану. Он взял то, что с цветущим деревом, а Мона проигнорировала предложение и окунула кисть в краску. Хлоэ прикрыла глаза и укусила. Тесто было легким и слоеным, яблоки имели такой вкус, как будто только упали с дерева.

— Ого, это вкусно, — услышала она дядю Дилана.

— Да. Вкусно, — откликнулась Хлоэ, ее глаза были все еще закрыты. Ей было интересно, что Джейн делает в Род-Айленде. Когда она вновь вернется в Нью-Йорк?

Хлоэ надеялась, что это случится не скоро.


Джейн ехала вдоль кромки сада, где деревенская просека пересекалась с главной дорогой. Она знала, что ей надо повернуть налево, в сторону дома, но она не могла. Ее пальцы дрожали. Она смотрела на дорогу.

Она только что встретила свою дочь.

У Хлоэ были ее глаза. У нее были такие же светлые, почти серые, голубые глаза. И темные волосы, цвета воронова крыла, спадающие на тонкое лицо. Джейн посмотрела в зеркало заднего вида и увидела все те же почти черные прямые волосы, тот же овал лица.

Она подняла левую руку к лицу и вдохнула запах голубой краски на пальцах. Ее было совсем немного, она задела палатку, когда уходила.

Ее руки такие же маленькие, как у матери и сестры. Когда она была помоложе, она мечтала о красивых руках с длинными пальцами и ногтями. Элегантных руках, чтобы играть на пианино, носить кольца, экспрессивно общаться. Она знала, что Сильви мечтала об этом же. Когда-то девочки сделали себе накладные ногти в специальном салоне, просто чтобы посмотреть, как это будет выглядеть.

Но сейчас она любила свои руки. Они были такие же, как у Хлоэ. Джейн видела — тонкие запястья, маленькая ладонь, короткие пальцы. У Хлоэ были руки Портеров, такие же, как у матери, тети и бабушки.

Джейн сидела в своей машине, не совсем уверенная в том, что делать дальше. Она знала, ей надо ехать домой, ухаживать за мамой. Сильви сегодня ужинает с Джоном Дюфором. Но ей так не хотелось покидать сад.

Открыв окна в машине, она чувствовала запах цветов и свежих листьев. Запах хлорофилла, ярко-зеленого цвета. В кронах деревьев пели птицы, она смотрела, как они летают с ветки на ветку, вспышки коричневого на голубом.

В ее голове крутились вопросы, и они все казались такими большими, такими безответными. На что она надеялась? Зачем она приехала сюда сегодня? Зачем она вообще вернулась домой, в Род-Айленд? Почему не собирается возвращаться в Нью-Йорк?

Она не могла ответить на них, все, что она знала, это то, что у нее сжималось сердце. Как будто внезапно вскрылась старая рана, неся боль и страдание, как будто старый шрам напомнил о том, что его так и не залечили.

Внезапно, после пятнадцати прошедших лет, Джейн поняла, что пора возвращаться домой. Но она не могла, вот так просто нажать на газ, включить фары и выехать на главную дорогу, чтобы успеть до отхода Сильви. Джейн окаменела, она не могла уехать из сада.

Вопросов было слишком много, ответов не было вовсе. Но она знала одно: Хлоэ здесь.

Глава 9

Вечером в субботу Маргарет лежала в кровати, окруженная книгами. Они были ее друзьями и компаньонами. Она знала их всех, они знали ее: Диккенс, Остин, Кристи, Вудхауз, Кольвин, Апдайк и многие другие. Картонные обложки утешали ее: некоторые старые и потрепанные, другие — совсем новые, едва открытые. Ей нравилось читать более новые книги, в красивых переплетах: на них всегда приводились краткое содержание сюжета, цитаты и мнения других авторов, но особенно ей нравились авторские фотографии.

Благодаря фотографиям на оборотной стороне обложки книг она узнала, что Джон Чивер очень любит собак, что Лори Колуин однажды надела полосатую рубашку и склонила голову, как будто закрываясь от солнца. Маргарет хотелось бы познакомиться с этими людьми лично.

Вздохнув, Маргарет опустила «Семейное счастье» на колени. Герои книг Колуин были окружены любящими семьями, всепонимающие члены которых заботились друг о друге и отличались редкостным тактом.

— Джейн! — крикнула Маргарет, — Джейн!

Нет ответа. Хотя Маргарет слышала, как Джейн бродит где-то на чердаке, копаясь в бог знает каких коробках. Прочитав один замечательный диалог между героиней «Семейного счастья» Венди и ее дочерью, Полли, Маргарет хотела, чтобы такая же сценка разыгралась между ней и Джейн.

— Джейн! — позвала она громче.

Минуту спустя в комнату вошла ее старшая дочь, вся в пыли. На ней были черные джинсы и малиновая футболка с кексом на груди. Медальон, который она всегда носила, свисал с ее шеи. Ее руки потемнели от пыли. Губы Маргарет сжались.

— Дорогая, что ты там делала? У Сильви наконец-то свидание, она оставила нас одних на всю ночь, а ты бросила меня!

— Наконец-то у нее свидание? — Джейн приподняла брови.

— Да. С Джоном Дюфором.

— Я знаю, с кем она, я просто не думаю, что слово наконец-то подходит к этому случаю. Она умная и красивая, и он, очевидно, влюблен в нее по уши.

— Ты меня не поняла! — сказала Маргарет. — Я говорю о том, что Сильви такая ответственная, никогда не оставляет меня одну, и даже когда ты вернулась домой, все, что они делают, — это играют в «Скраббл» внизу…

— Ты имеешь в виду, что она мне тебя не доверяет? — спросила Джейн, ухмыльнувшись.

— Я имела в виду совсем не это! Дорогая! Пожалуйста, не будь так настроена. — Маргарет хотела перевести разговор в какое-нибудь более приятное русло. Конечно, героини Лори Колуин обыграли бы эту ситуацию более мягко.

— Прости, — сказала Джейн, присаживаясь на край кровати, закидывая одну ногу на кресло-качалку.

— Полли знает, как сильно Венди любит ее. — Маргарет обняла книгу.

— Кто?

— Соло-Миллеры, — объяснила ей Маргарет, когда Джейн взяла книгу из ее рук. Она смотрела, как Джейн листает страницы. — Мне бы хотелось, чтобы мы были похожи на них. Мне хотелось бы, чтоб ты знала… и чтобы ты не сердилась на меня так сильно. Полли никогда не сердится на Венди.

— Главные герои? — спросила Джейн. — Этой книги?

Маргарет кивнула, и к своему разочарованию почувствовала, что у нее дрожит подбородок.

— Мам, — произнесла Джейн, — мы не выдуманные персонажи.

— И они тоже! — восторженно воскликнула Маргарет. — Они настоящие. Они любят друг друга. Если Венди хочет, чтобы Полли постоянно приходила к ней на ленч по воскресеньям, так это потому, что она так сильно любит ее! И даже если она и сделала какие-то ошибки, когда дети были маленькими, если она не совсем понимает свою дочь… Полли прощает ее!

— Мам…

— Что в этом медальоне? — спросила Маргарет, глядя на серебряный диск на шее Джейн.

— Ничего.

— Это неправда, — сказала Маргарет, — ты никогда не снимаешь его. Ты носишь его с тех пор, как… — Ее голос надорвался. — О, как я жалею, что разрешила сделать ту фотографию в госпитале. Ты была так взволнованна, так просила меня…

— Хватит, — отрезала Джейн. Она сидела как будто одеревенев. Маргарет так хотелось, чтобы Джейн дотянулась до нее, взяла ее за руку так, как Полли брала за руку Венди. Было бы замечательно, если бы, когда их с Джейн взгляды пересеклись, она увидела бы прощение.

— Там ее фотография? — спросила Маргарет.

Джейн не ответила. Она посмотрела вниз, на свои руки. Маргарет заметила следы голубой краски на ее пальцах. Интересно, откуда она взялась.

— Куда ты ездишь по вечерам? — спросила Маргарет.

— Мам, я просто катаюсь.

— Сильви нервничает из-за этого. Я поэтому и спрашиваю.

— Мам, давай лучше о тебе поговорим, — медленно сказала Джейн, меняя тему, — как ты себя чувствуешь?

— О, дорогая, все нормально. Правда.

— Ты казалась такой уставшей после той поездки в Крофтон.

— Да, тот ужин. — Маргарет вздохнула. — Интересно было увидеть всех этих людей — учителей из моей школы, других директоров и новое поколение — так много молодых преподавателей, которых я никогда не встречала раньше. Все эти приветствия, фотографии чьих-то детей и внуков. Расспросы о моем здоровье, конечно… Я так устала от этого. Знаешь, когда ты абсолютно здоров, ты воспринимаешь это по-другому. Кто-то спрашивает: «Как дела», и ты говоришь: «Нормально». Я скучаю по тем дням…

— Я знаю, — сказала Джейн.

Маргарет вздохнула. Ее ступни, да и все ноги болели. Всего одну ночь, примерно неделю назад, она провела на ногах дольше обычного, и ей до сих пор было больно. К тому же ее зрение тоже начало портиться. Ей вдруг стало тяжело читать. Однако она не осмелилась сказать об этом девочкам. Она не хотела давать им еще один повод для того, чтобы все время держать ее дома.

— Все-таки мне особо не на что жаловаться. — Она попыталась улыбнуться.

— Мам, мы знаем, что тебе тяжело самой подниматься с постели, — сказала Джейн, — а ты никогда не зовешь меня или Сильви поздно ночью…

— Шшшш. — Маргарет прикрыла глаза. Она почувствовала, что краснеет. Джейн была права — она не хотела беспокоить дочерей. Прошлой ночью она не позвала никого на помощь, чтобы вовремя добраться до ванной, и у нее случилась неприятность. Ночная сорочка и белье промокли…

— Мы не расстроились, — Джейн старалась говорить как можно мягче, — мы просто за тебя беспокоимся.

— Вы говорили о том, что со мной делать? — осведомилась Маргарет.

— Я хочу, — ответила Джейн, выражение ее лица не менялось, — но Сильви не хочет.

— Ты хочешь отплатить мне, да? — спросила Маргарет. — За то, что я тебе сделала.

— Конечно, нет, — помотала головой Джейн.

— За то, что я защитила тебя, нашла ребенку хороший дом.

— У ребенка есть свое имя, — настойчиво произнесла Джейн, — Хлоэ.

Маргарет закусила губу. Она никогда не использовала это имя и никогда не будет. Так становилось еще хуже. Почему Джейн, ее милая чувствительная дочка так поступала с собой? Она посмотрела на медальон Джейн. Ей хотелось сорвать его с шеи дочери и выкинуть в окно. Ей хотелось выкинуть все воспоминания Джейн, все эти ужасные чувства. Ей хотелось, чтобы доктор не разрешил тогда Джейн провести немного времени наедине с ребенком, не разрешил сделать ту фотографию.

— Я сделала это для тебя… — начала было Маргарет.

— Мам, не надо, — сказала Джейн. — Это было так давно. Сейчас нам надо двигаться дальше. Найти способ, позаботиться о тебе. Я боюсь, что ты опять упадешь. Я так боюсь, что твои ноги подведут тебя, ты упадешь и ударишься головой. И я боюсь, что Сильви надорвется, пытаясь поднять тебя с кровати.

— Я легкая, — сказала Маргарет, — я вешу совсем мало…

Она может есть еще меньше, чтобы потерять побольше веса. Ей надо бы получше заботиться о своих ногах. Можно попробовать ту мазь с антибиотиком, которую ей прописал доктор. Можно использовать магниты, даже когда она лежит в постели.

— Как насчет того, чтобы кто-то жил с тобой? — спросила Джейн. — Вроде сиделки.

Маргарет помотала головой. Она слышала ужасные истории, ей рассказывали друзья, о том, что бывает, если нанять не того человека. Украденное серебро, огромные телефонные счета, жестокое обращение.

— Почему ты говоришь об этом? — спросила она.

— Потому что я не хочу вести себя, как мои друзья, — ответила Джейн, — которые решают судьбу своих родителей без их участия. Потому что я не имею на это права.

— Лучше бы ты просто сделала все сама, чем говорить со мной об этом. Как будто ты просто хочешь, чтоб я сама была виновата в моей смерти.

— Смерти? Мам… — Джейн улыбнулась.

— Почитай Диккенса, — сказала Маргарет, хватая «Оливера Твиста» и размахивая им, — он все знал! Ты просто хочешь мне отплатить, верно?

— Ты никогда не обсуждала ничего со мной, — спокойно произнесла Джейн. — Ты просто говорила, что делать и куда идти. Все эти месяцы в обители Святого Джозефа…

— Я заботилась о твоих интересах, — простонала Маргарет. — Ты была такой потрясающей девочкой… у тебя впереди было прекрасное будущее… Я ненавидела твоего отца за то, что он сделал с тобой! За то, что позволил тебе думать, что ты не достойна, что тебя можно просто использовать и не уважать! О, дорогая, я так боялась, что ты не выдержишь, сорвешься, что ты бросишь Браун…

— И стану пекарем? — прошептала Джейн. В этот момент зазвонил телефон. Джейн достала из кармана маленький серебристый мобильный, посмотрела на голубой экран и вышла из комнаты.

Маргарет передернула плечами, сдерживая всхлипывания. Она отложила «Оливера Твиста» и снова взяла «Семейное счастье». Она подумала об этих потрясающих персонажах, Соло-Миллерах, Венди и Полли. Она завидовала им — мать и дочь с отличными отношениями. Ей казалось, что они ее друзья, что они сейчас рядом с ней. И ей хотелось — в английском языке не наберется столько слов, чтобы описать, как сильно ей хотелось, — чтобы у нее с Джейн все было так же, как у них.


— Алло? — Джейн стояла в коридоре возле маминой комнаты. Она была взвинчена после разговора, трубка подрагивала у нее в руке.

— Джейн?

Джейн никак не могла узнать этот голос.

— Это Дилан Чэдвик, — представился мужчина.

— О, привет! — ответила она.

— Я воспользовался визиткой, которую ты дала моей племяннице. Я хотел сказать тебе спасибо.

— О, это было не обязательно…

— Пирожные просто восхитительны. И это так мило с твоей стороны завести их нам. Только потому, что я упомянул, что мы их любим.

— Ну, я сейчас не очень много пеку. — Джейн пыталась подыскать правдоподобное объяснение своему поступку: — Мне просто не хватает моей работы.

— Ты все еще в Род-Айленде? Или уже вернулась в Нью-Йорк?

— Я еще здесь, — сказала она.

— Ну, наша палатка почти готова, — замялся фермер, — и как ты, возможно, поняла, летом моя племянница и ее подруга будут проводить там почти все свое время.

— Да, это я поняла. — Джейн улыбнулась.

— Дело в том, что яблоки появятся только в сентябре. Я посадил немного клубники, она будет к июню. В июле можно будет продавать зерно и помидоры, но сейчас у меня есть свежевыкрашенная палатка, а продавать в ней нечего.

Джейн не могла в это поверить, дядя Хлоэ обращается к ней с деловым предложением.

— Ты хочешь, чтобы я… — начала она.

— Пекла для нас яблочные пироги и пирожные, — сказал он. — Хлоэ очень понравились те, что ты сейчас для нас приготовила. Она просто влюбилась в те картинки наверху, с корочкой. Конечно, она не знала, кто ты.

Сердце Джейн екнуло.

— Что ты имеешь в виду?

— «Пекарня Каламити».

— О, — она облегченно вздохнула, — ты знаешь меня по Нью-Йорку…

— Я жил там раньше. Моя жена была дизайнером, и она устраивала и посещала множество вечеринок. Я помню, я был просто счастлив, когда ты готовила десерты. Они всегда были такими вкусными и — я не знаю, как это выразить, — какими-то домашними. Они не потрясали изысками, но все равно казались великолепными. И мне нравилось, как ты их украшала.

— Правда?

— Да. Как вчера — яблоки и яблони. Хлоэ тоже очень понравилось.

— Я так рада, — возбужденно сказала Джейн.

— Так что — ты будешь печь для нас? Думаю, девочки будут работать по субботам и воскресеньям. Возможно, мы можем начать с парочки пирогов в день. И немного пирожных.

— Например, несколько пирогов и дюжина пирожных?

— Да, это было бы здорово!

— Как насчет яблок?

Дилан молчал, раздумывая.

— Я имею в виду, — помогла ему Джейн, — все же захотят узнать, что изделия приготовлены из яблок, выращенных в садах Чэдвик.

— Правда? Но у нас еще нет яблок. Думаешь, людям это важно?

— Да нет, все в порядке. В Нью-Йорке все хотят точно знать, что лисички были выращены на ферме в Стонингтоне или что клубника собрана вручную в Ирландии…

Дилан засмеялся:

— Да, я помню эту черту ньюйоркцев. За исключением нескольких самых крупных ресторанов в Провиденсе мы здесь не такие придирчивые.

— Значит, ты думаешь, обычные яблоки из магазина подойдут?

— Думаю, да.

— Тогда ладно, — сказала Джейн, — давай попробуем.


Родители Хлоэ ссорились. Стояла субботняя ночь. Они заперлись в своей спальне. Они не понимают, что она все равно все слышит? Дело даже не в словах, а в их интонациях. Она знала, что чаще всего причин для ссоры бывает две: деньги и она сама.

Ей наконец-то назначили наказание. Его придумывали несколько дней, но в итоге отец сообщил ей: за увольнение от Эйса Фонтэйна ей запрещено ходить в кино с друзьями в ближайшие два уикенда.

Хлоэ было интересно, на что была похожа их жизнь до ее появления. Были ли они счастливее? Она брела по их опрятному дому. Ее носки скользили по гладкому деревянному полу. Она остановилась в гостиной. Диван и стулья застелены покрывалами в цветочек. Столик сиял. Вязаный ковер поражал белизной. Они запрещали приводить в дом животных — ведь шерсть нарушала стерильную чистоту дома. Хлоэ не разрешали садиться на мягкую мебель в гостиной, зато она могла сидеть на стульях в кабинете, где они были покрыты голубой хлопковой тканью.

На книжных полках стояло мало книг, зато много журналов, посвященных декору и садоводству, коллекция молочных стаканов, принадлежащая ее матери, несколько фотографий в рамках. Хлоэ взяла одну — ее родители в день свадьбы.

Лицо отца выглядело таким открытым, как будто он ни о чем не заботился. Глаза матери сияли счастьем, она так прелестно улыбалась. Какими довольными они выглядели вместе и какими похожими. С их светлыми рыжеватыми волосами и карими глазами, они казались родственниками. Они поженились, когда им исполнилось по двадцать пять. К тридцати семи годам они потеряли всякую надежду обрести собственного ребенка. В тридцать восемь они удочерили Хлоэ.

Она пришла к ним со своим именем.

Это было частью сделки, условием удочерения. Ее настоящая мать держала ее на руках, смотрела в ее голубые глаза и дала ей имя — Хлоэ. Хотя ее родители предпочли бы «Эмили», они согласились выполнить желание ее биологической матери. Они так сильно хотели удочерить ее.

Но хотели ли они этого на самом деле? Согласились бы они, если б знали, как она изменит их жизни? В эту светловолосую кареглазую семью пришла Хлоэ, «демоническое отродье». Черные волосы, холодные голубые глаза, скорее кошка, чем девочка, взбалмошная и упрямая.

Хлоэ прошла к окну и открыла его. Сегодня ночью в саду танцевали кошки. Она видела, как они играют в лунном свете, бегают по двору. Каждый день рождались новые маленькие котята. Некоторые из них плакали вдалеке, как будто потеряли дорогу домой, и звали своих родителей.

Хлоэ слышала, как отец повышает голос. Она уловила слова «счета», «деньги» и «этот чертов сад». Хлоэ задрожала от прохладного ветра, дующего из окна, и от осознания того, что отец говорит о дяде Дилане, желая, чтобы тот согласился продать хотя бы часть земли.

Зазвонил телефон. Хлоэ подняла трубку.

— Алло?

— Это я, — сказала Мона, — тебе можно разговаривать по телефону?

— Да. Это «киношное наказание». Никаких фильмов до следующей недели.

— Ну все не так плохо. Что ты делаешь?

— Слушаю, как они ссорятся.

— Из-за чего?

— Деньги, — пробурчала Хлоэ. Ей не хотелось рассказывать всю историю, об отце, о дяде Дилане, о смерти Изабелл и саде и о том, насколько счастливее были ее родители до ее удочерения. Но, к счастью, Мона была ее подругой с самого детства, так что она знала основную предысторию. Она бывала у нее и чувствовала напряжение. Она знала, что у Хлоэ начинает болеть живот от этих стычек, которые ничем не заканчиваются.

— Ты знаешь, это ведь нечестно, — сказала Мона.

— Что именно?

— Ну, если бы ты родилась в этом хаосе, это было бы одно. Но ты приглашена на эту безумную вечеринку, это другое дело.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что они удочерили тебя. Если бы ты была их плотью и кровью, это одно — у тебя бы не было выхода. Но ты, в каком-то плане, их гость, так что они не имеют права устраивать беспорядок. Они пригласили тебя. Ты могла попасть во множество других семей. Так что не могли бы они быть немного внимательнее к твоим эмоциям? Тебе так тяжело приходится, когда они ссорятся за закрытыми дверьми.

Желудок Хлоэ скрутило, но она знала, что Мона только повторяет то, о чем сама Хлоэ не раз говорила. Она знала, что Мона так же относится к Рианне. В каком-то смысле приемные родители и мачеха — это довольно похоже.

— Особенно, когда они спорят обо мне, — согласилась она. — Отец стыдится того, что меня уволили из мясной лавки, он же знаком с Эйсом Фонтэйном.

— Плохая девочка, — усмехнулась Мона.

— Их настоящая дочь никогда бы так не поступила.

— Никогда.

— Она была бы такая же идеальная, как они. Она бы содержала комнату в идеальной чистоте. Она бы ела мясо со всей семьей. Она бы точно никогда не кормила кошек в саду.

— Нет, нет, нет.

— А если бы и кормила, то она бы не проверяла, чтобы их еда не содержала мяса и молока.

— О, кошки — вегетарианцы?

— Я над этим работаю, — сказала Хлоэ. — Их еда такая дорогая. Это будет зависеть от того, сколько дядя Дилан заплатит нам за работу в палатке.

— Ооо, дядя Дилан. — Голос Моны звучал мечтательно.

— Хватит, — попросила Хлоэ. — Он же в трауре. И он старый.

— Ему просто нужен кто-то, кто мог бы помочь ему научиться заново влюбляться. Я могу быть этим человеком. Я нужна ему…

— Ему сорок восемь. Он старше твоего отца.

— Но моложе твоего. Как получается, что твой отец так сильно мечтает о продаже сада, а твой дядя — его младший брат — делает все по-своему и продолжает работать с землей?

— Это потому, что дедушка хотел, чтобы сад жил и цвел, — сказала Хлоэ, — хотел так сильно, что он специально отметил в завещании, что любой из сыновей имеет полное право распоряжаться садом, пока он занимается им и поддерживает его в порядке.

— Он любил землю больше, чем своих детей?

Хлоэ держала трубку и слушала, как ветер качает ветки за окном. Лунный свет падал на яблоневые цветы, наполняя кроны белым светом. Сад выглядел волшебным — если бы она только могла раствориться в нем и быть вечно счастливой. Сегодня в саду не было никаких мотоциклов.

— Я так не думаю, — сказала она. — Я полагаю, он считал, что земля удержит всех вместе.

— Вот почему родители уходят, — сказала Мона, — из-за идеи о чем-то, что удержит семью вместе. Дети, семейная собственность…

— Думаешь, это срабатывает? — Хлоэ услышала, что голоса наверху стали еще громче.

— Спроси наших настоящих матерей, — ответила Мона.

Хлоэ смотрела на тонкие белые деревья. Она кивнула и ничего не сказала. В этом не было необходимости. В тишине она услышала, как Мона тоненько, тихонько всхлипнула.

Глава 10

Воскресным утром Хлоэ ушла из дома так рано, что Шерон даже не успела приготовить ей нормальную еду. Хотя Хлоэ не ела ни бекон, ни яйца — традиционный воскресный завтрак, но Шерон, когда ей предоставлялась такая возможность, старалась испечь дочери блинчики или английский пудинг.

И вот теперь женщина металась по кухне, сооружая завтрак для Эли. Она потерла сыр, нарезала помидоры, приготовила немного бекона. Порезав его на тонкие кусочки, она положила их обжариваться на сковородке. Затем стала накрывать на стол: свежая, хрустящая скатерть и подходящие к ней салфетки, терракотовые тарелки и коричневые глиняные кружки.

Когда бекон подрумянился, она заварила кофе. Она слышала шаги Эли на лестнице, его тяжелую походку. Ее сердце забилось быстрее. Вчера перед сном они поссорились. Эмоции вызывали у Шерон подъем температуры, ей было слишком жарко, душно. Ее спина застыла, шея не двигалась, она молча стояла возле плиты. Муж тихо вошел в комнату, подошел к ней сзади, поцеловал в шею.

— Прости, — сказал он.

Шерон кивнула. Слова застряли где-то в горле. Хотелось плакать. У них было так много всего, почему они не могли сделать друг друга счастливыми? Казалось, что супруги существовали лишь в границах чековой книжки, их дочь-подросток смущала их, они больше не обнимали друг друга так, как когда-то давно.

— Ты меня тоже, — попросила Шерон.

Он сел на свое место во главе стола. Утром женщина выходила на крыльцо за газетой и теперь положила ее на скамью. Он потянулся за ней.

— Где Хлоэ? — спросил муж.

— Работает. — Она взглянула на него, приподняв брови.

— Эта чертова палатка. Я что, уже слишком стар и не могу выбить всю эту чушь из моего брата-младенца? — Эли покачал головой. Но Шерон почувствовала облегчение. Когда они объединялись против Дилана, это делало их сильнее.

— Я знаю, знаю. Он думает, что оказывает нам услугу, давая ей работу. Но палатка — боже, помилуй! Она уже мозолит мне глаза!

— Меня удивляет, — проворчал Эли, — то, что Дилан забыл, как он стеснялся этой палатки, когда был молодым. Девчонки всегда увивались за ним, но он никогда не водил их туда…

— Я помню, — ответила Шерон. Она разбила два яйца на сковородку, чтобы сделать омлет. Она знала братьев Чэдвик еще со школы. В то время технический прогресс лишь начал завоевывать долину, и дети бизнесменов насмехались над детьми с ферм: они считали, что те безнадежно отстали от жизни.

— Я не хочу, чтобы другие дети говорили о Хлоэ так, как они говорили про нас, — заявил мужчина.

— Я знаю, — поддержала мужа Шерон. Дети смеялись и называли братьев Чэдвик «собиратели яблок», но только когда те не слышали.

— Она такая чувствительная. Начинает плакать, если птица выпадает из гнезда. Все эти проблемы в мясной лавке из-за убитых животных…

Шерон не ответила. Она задумчиво добавила на сковородку сыр и помидоры. Она не была согласна с мужем. У Хлоэ действительно было доброе сердце, но Эли путал чувствительность и силу.

— Хлоэ может постоять за себя, — сказала Шерон, — и за других.

— Ну, это она еще не проводила лето, работая в палатке, — пробубнил Эли. — Они будут обзывать ее «собирателем яблок» и всеми остальными кличками, которые придумывали для меня и Дилана.

— Такие вещи ее мало беспокоят, — заметила Шерон.

Эли хмыкнул и покачал головой.

— А должны бы. Это важно, что о тебе думают люди. Она так занята спасением мира, что в итоге потеряет свою собственную жизнь. Она уже в том возрасте, когда надо сначала думать, а только потом — делать. Ей скоро в колледж… Но разве она заботится об учебниках, спортивных секциях, школьных документах? О тех вещах, которые помогут ей попасть в хорошее училище? Нет. Разве ее волнует хорошая работа, о которой не стыдно написать в резюме?

— Я знаю, знаю, — вновь повторила Шерон, взглянув на Эли, думая о том, как бы ей сменить тему. День начинался так хорошо…

— Эйс Фонтэйн собирался порекомендовать ее на должность кассира, он сам сказал мне. Это хорошая работа — большая ответственность, работа с деньгами. Все это предоставило бы ей массу возможностей для дальнейшей карьеры. Банк, нотариальные конторы, страховой офис! Ей надо научиться двигаться вперед!

— Завтрак почти готов, — сказала Шерон.

— Где она собирается работать после торговли в палатке? В стойле? В хлеву? Она двигается назад, а не вперед…

Шерон поделила омлет пополам, разложила по тарелкам и поставила их на стол. Бекон был слегка пережарен — Эли любил именно так. Она подумала о том, что говорила Хлоэ про свиней в хлеву, не способных даже двигаться, никогда не видящих дневного света, не могущих вытянуть ноги. В этот момент она почувствовала зуд в ноге. Женщина потрясла ею. Хлоэ всегда находила способ задеть мать за живое, когда она меньше всего этого ожидала.

— Ммм, отличный завтрак. — Эли наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Спасибо. — Она налила кофе.

— Прости, что я так завелся. — Он мотнул головой и сделал большой глоток из кружки.

— Ты желаешь для нее самого лучшего.

— Просто она, просто, она такая… — он сделал паузу, глядя вверх, — так отличается от нас.

Шерон попыталась усмехнуться:

— Добро пожаловать в мир пятнадцатилетнего подростка. Все наши друзья говорят, что это сумасшедший период. И так будет ближайшие три года по крайней мере. Подростки, они как инопланетяне. Они отличаются по своей природе.

— Возможно, так и есть, — сказал он, — а может…

Шерон резала омлет, в груди что-то сжалось.

— Она совсем другая, потому что… — начал он.

— Не надо, Эли. Она наша. Мы ее. Мы семья.

— Иногда я смотрю на нее и не могу не подумать… — Он прикрыл глаза.

— Эли, — сказала Шерон, глядя на заднюю дверь и надеясь, что Хлоэ не стоит за ней, — она подросток. Вот и все. Хватит, пока она тебя не услышала.

— Я знаю, прости. — Он съел кусочек бекона, отпил глоток кофе. Его глаза были беспокойными. Ситуация с Эйсом сильно смутила мужчину. Эли гордился своим положением в обществе. Он был известным страховым агентом. Он не мог вынести мысль о том, что люди узнают о скандале, случившемся в мясной лавке. Хотя Шерон прекрасно знала, что его нынешнее отвратительное настроение было связано скорее с братом, чем с Хлоэ.

Несмотря на то, что Дилан был моложе на четыре года, Эли всегда оставался в тени своего брата. Дилан был хорошо сложен, популярен в колледже; Эли работал с утра до вечера в семейном яблоневом саду. Благодаря таланту баскетболиста и своему очарованию Дилан легко поступил в Браун. Небрежно отряхнув садовую пыль со своих плеч, он присоединился к Лиге Иви и не оглядывался назад.

В университете он был звездой баскетбола, к концу обучения одним из лучших во всей Америке. У него были богатые подружки, отличные учителя, которые обращались с ним так, как Эли мог только мечтать. Семья одной из его подружек пригласила его с собой в Европу, с другой он летал на Бермуды. Он получил отличную работу и стал агентом. Это было большим секретом, никто не должен был знать, но все, конечно, гадали: служил ли он в ФБР или ЦРУ? Дилан никогда не говорил об этом. А Эли не мог узнать, потому что, угадайте что? Дилан так и не вернулся домой.

Он жил роскошной жизнью в Вашингтоне, в Джорджтауне. Шерон помнила, как они ездили к нему в гости. Она была просто в шоке от небольшого заднего дворика, от клумб с пионами и лилиями, от террасы и садовой мебели, которая, должно быть, стоила больше, чем ее спальня и гостиная вместе взятые. Он не был очень богатым, просто он знал, как распоряжаться деньгами. И, как они могли заметить, он слишком много работал, чтобы найти себе девушку и влюбиться…

Была весна. Шерон помнила, как они ехали через город. Дилан пригласил их на ужин в ресторан «Жан-Луи», и теперь они сидели в его черном «порше», катаясь по городу.

Дилан носил кобуру. Шерон, сидевшая рядом с Эли, могла почувствовать, как тот смотрит на пистолет, и понимала, что он хочет о чем-то спросить брата.

— Давай, — прошептала Шерон, она сама хотела узнать побольше о таинственной работе родственника. — Ему все равно.

— Дилан, ты же сейчас не на службе? — поинтересовался Эли.

— Да.

— Тогда почему при тебе оружие?

— Просто такая работа, — ответил Дилан. — Никогда не знаешь, что может случиться.

— Плохие парни могут появиться в любой момент? — Эли усмехнулся.

Дилан кивнул, не улыбаясь.

— Чем ты все-таки занимаешься? — спросила Шерон. Она знала Дилана практически столько же, сколько Эли, хотя он никогда не подпускал ее близко (как, впрочем, и Эли и родителей), она считала его кем-то вроде младшего брата. — Мы знаем, что ты работаешь на правительство…

— Я защищаю и служу, — ответил он с усмешкой.

— Эй, ты думаешь, мы вернемся в Род-Айленд и расскажем всем о твоих секретных миссиях? Давай, будь посерьезней, — поддел Эли брата.

— Я работаю с наркотиками.

Они ждали подробностей. Эли протянул руку и сказал:

— Ладно тебе, давай…

Но продолжения не последовало, и Шерон почувствовала, как Эли начинает злиться. Она сидела у него на коленях и кожей ощущала все нарастающее напряжение.

— Я же твой брат, ты не веришь мне или просто не хочешь ничего рассказывать?

— Я полностью доверяю тебе, — спокойно произнес Дилан, — ведь ты не думаешь, что я просто не хочу разговаривать об этом? Ты здесь ни при чем…

— Чушь, — вспылил Эли. Он выпил слишком много красного вина за ужином, больше, чем обычно, и его гнев все возрастал.

— Эй, ладно, — она потерлась носом о его шею, — ладно…

Эли обнял ее обеими руками, они плотно прижались друг к другу. Возможно, он хотел оттолкнуть ее, но не мог. Машина увеличила скорость, она почувствовала, как он расслабляется.

Дилан свернул за угол. Он посмотрел на них, ожидая их реакции, как будто не замечал напряжения, повисшего — в воздухе. Шерон резко вдохнула, когда увидела великолепные вишневые деревья, с яркими белыми цветами, окружающие мемориал Джефферсона, их кроны отражались в воде тихого водоема.

— О боже, — выдохнула она.

— Мило, — сказал Эли, — мы приехали сюда из страны яблонь, а ты показываешь нам фруктовые деревья.

— Как сады? — спросил Дилан.

— Разрушаются и вянут, — ответил Эли. — Папа будет держаться до последнего. Мы получали выгодные предложения от шести разных покупателей, но нет…

— Он должен держаться, — сказал Дилан. Крыша машины была опущена, их окружал свежий воздух.

— Что ты имеешь в виду?

— Что мир не нуждается в очередном блоке новых домов, новом заводе.

— Нет, но мы нуждаемся в кредите на дом. Ты знаешь, какой сейчас налог на землю?

— Да, — ответил Дилан. Эли умолк, потому что все знали, что Дилан посылает деньги отцу последние несколько лет, чтобы покрыть расходы на содержание садов. Он не был богат — просто правительственный работник, какой бы загадочной ни была его работа, но он любил яблони. И в глазах отца это делало его великим героем.

— Земля не будет платить сама за себя, — пробурчал Эли. — Скажи мне, что миру нужно, если не новые районы?

— Больше фруктовых деревьев, верно, Шерон?

— Без комментариев, — она попробовала засмеяться, — я не буду встревать между братьями Чэдвик.

— Посмотрите на это, — промолвил Дилан, указывая на вишни, бело-розовые облака, парящие над водой, отражающийся город, — когда я встречу подходящую девушку, я сделаю ей предложение именно здесь. Или дома, в саду.

Эли наконец-то по-настоящему расхохотался, тряся головой:

— Ради бога. У тебя есть «порше», ты летаешь по всей стране, ты знаешь самые лучшие рестораны и ты думаешь, что это романтично?

— Во-первых, это подержанный «порше», а во-вторых, да, думаю, — ответил Дилан.

— Скажи ему, Шер. — Эли толкнул ее локтем в бок. — Ты же женщина. Ты хотела бы, чтобы Джеймс Бонд сделал тебе предложение во французском ресторане при свечах или стоя по щиколотку в грязи с жужжащими вокруг москитами и запахом гнилых яблок вокруг.

Шерон посмотрела на Дилана. Он был братом Эли во всех смыслах этого слова — сильный, с квадратным подбородком, чувственными глубокими глазами. Но иногда они так сильно отличались друг от друга: Эли никогда не покидал дома, но постоянно мечтал о том, чтобы уехать подальше. Дилан уехал, как только вырос, но, казалось, любил яблоневый сад больше, чем что-либо еще в этом мире.

— Как только он найдет подходящую девушку, — сказала Шерон, — «где» уже не будет иметь никакого значения.

Братья засмеялись — расслышал ли Дилан горькую ноту в голосе брата? Эли поздравил ее с дипломатичностью, и Дилан повез их вдоль потрясающе красивых освещенных памятников к своему дому в Джорджтауне. Всю дорогу и Шерон и Эли не сводили глаз с часов.

Они всегда старались следить за временем. Им всегда было известно, какой сейчас день месяца, и какая ночь приходится на критическую точку. Они занимались любовью на диване в гостевой комнате: никакой романтики, о ней они забыли. К этому времени их секс превратился в науку. Месячное расписание, графики, подсчеты спермы, страх совершить ошибку появлялся еще до того, как они начинали обниматься. Иногда они даже не утруждали себя поцелуями.

Когда все закончилось, Шерон лежала на спине, ноги подняты вверх, именно такую позу порекомендовал ее лечащий врач. Эли отвернулся и уже заснул — или делал вид, что спит. Шерон по-прежнему слышала слова Дилана, произнесенные в машине: его мечта о правильной девушке, о предложении среди цветущих вишен в открытой машине. Это звучало так романтично. Ее сердце болело, ей было интересно, может ли чья-то жизнь действительно быть такой простой.

Теперь она сидела за столом, смотрела, как Эли читает газету, и в ее сердце снова поселилась боль. Дилан нашел свою любовь, он сделал предложение Аманде, правда, не в саду, а на палубе отцовской яхты. Свадьба состоялась на лужайке у семейного коттеджа Аманды: «Особняк Солнца», один из известняковых домов на Белльвю-авеню с видом на море.

Дилан был переведен в офис в Нью-Йорке, и они переехали из Джорджтауна в Аппер-Ист-Сайд. У них родился ребенок, после года супружеской жизни, в том же году, когда Шерон и Эли (после стольких лет бесплодных попыток) удочерили Хлоэ.

Эли, Шерон и Хлоэ; Дилан, Аманда и Изабелл.

Два брата Чэдвик, но их семьи так отличались! Бедный брат — богатый брат. Удочеренный ребенок — свой ребенок. Маленький городок — большой город. Жизнь в яблоневом саду — жизнь на Манхэттене.

Но смерть уравнивает всех, ничто не могло вернуть мужчину домой быстрее, чем убийство его жены и дочери. Отец уже давно умер, но тема продажи сада не вставала, пока Виржиния принимала участие в обсуждениях.

Шерон закрыла глаза. Аромат цветущих яблонь просачивался сквозь кухонные окна, возвращая ее в ту ночь в Джорджтауне. Что, если бы они тогда знали, что их всех ждет?

Она подумала об Аманде и о том, что она сделала. Простил бы ее Дилан, если бы она была жива? Шерон знала, что никогда не получит ответа на свой вопрос. Она открыла глаза, зная, что не найдет ответов и на другие вопросы тоже. На те, которые нельзя задавать вслух.

Она остановила Эли прежде, чем он договорил:

— Иногда я смотрю на нее и не могу не подумать…

Конец этой фразы должен был прозвучать следующим образом: «о том, каким был бы наш настоящий ребенок…»

Шерон иногда тоже думала об этом. Но она никогда не позволяла этим словам вырываться из ее горла. Да и вообще, что означает «настоящий ребенок»? Ведь она любила Хлоэ больше всех на свете, любила с самого первого дня. Хлоэ более настоящая, чем что-либо другое. Шерон продолжала есть, хотя она и потеряла аппетит. «Отличный способ набрать вес», — сказала она себе. В прошлом году она поправилась на пятнадцать фунтов. Жизнь — один сплошной стресс.

Она слышала мотор трактора Дилана. И еще далекие удары молотка: Хлоэ ремонтирует палатку. Она видела, как напряглись скулы на лице у Эли.

Да, жизнь — это сплошные стрессы.

Глава 11

На следующей неделе Дилан вновь выкроил несколько дней для посадки молодых деревьев. Весна в этом году выдалась сухой, земля спрессовалась, и копать было нелегко. Дул легкий ветерок, по небу плыли низкие серые облака. Белые лепестки срывались с веток, улетали куда-то, а за ними появлялись новые — размером с беличье ухо. Нога Дилана болела в месте ранения — верный признак того, что скоро будет дождь. Стальной штифт, вставленный в кость, еще никогда его не обманывал.

Передвигаясь по саду, фермер обнаружил несколько новых борозд, оставленных шинами спортивного мотоцикла: почва взрыхлена, на корнях деревьев свежие раны. Он наклонился, провел рукой по развороченной земле. С одной яблони была содрана кора: под ней обнажилась белая, гладкая древесина, напоминающая кость. Дилан покачал головой. Сад всегда привлекал к себе подростков: таинственная сень старых узловатых деревьев, темные дорожки. Надо поставить новую ограду.

Дилан принялся копать ямы глубиной в два фута, по ширине дважды превосходящие диаметр корневой системы молодых деревьев. Затем он бросал немного перекопанной земли обратно в яму и разрыхлял почву по бокам, чтобы корни лучше приживались. Мужчина аккуратно расправлял корни каждого дерева в мягкой почве, следя за тем, чтобы они не переплетались и не сгибались.

Когда он утрамбовывал землю вокруг корней, то осторожно прихлопывал ее руками, проверяя, не осталось ли воздушных карманов. Не менее важным было контролировать, чтобы черенок всегда отступал от поверхности на два дюйма. Закапывая саженец, Дилан чувствовал себя так, будто хоронит кого-то любимого. Он подумал об Изабелл. Он вспомнил тот день, когда ее опускали в землю.

Начался дождь. Крупные капли разбивались о сухую землю. Они забарабанили все сильнее, все быстрее: через некоторое время земля начала превращаться в грязь. Капли ударяли по белым лепесткам, стекали по веткам и свежей листве. Дилан продолжал работать. Его руки покрылись мозолями от грубого черенка лопаты, и эти мозоли уже начали кровоточить. Дождь смешивался с кровью и смывал ее, уходя в землю.

— Привет!

Он услышал голос и посмотрел наверх. У дороги стоял голубой автомобиль, а через поле по направлению к нему шла женщина. Это была Джейн. На ней была тоненькая белая рубашка и выцветшие джинсы, на ногах кроссовки, темные волосы спадают на глаза.

— Я привезла пирожные! — крикнула она, махнув рукой куда-то назад. — Они в машине!

Дилан облокотился на лопату. Он уже почти закончил, и ему не хотелось прерываться. Во время посадки деревьев на некоторое время он каким-то волшебным образом забывал обо всем на свете, он терялся в корнях, земле, в падающем дожде, и требовалось несколько минут, чтобы снова прийти в себя. Он посмотрел на Джейн, которая совершенно промокла, пока бежала к нему, и подумал об ангеле, спустившемся на землю.

— Где мне их оставить? — спросила молодая женщина.

— Тебе не обязательно было идти через весь сад, — заметил Дилан.

— Я звала с дороги, но ты, наверное, не услышал.

— О, извини. — Ему было жарко, и он снял с себя фланелевую рубашку. Она лежала на камне под большим старым деревом, все еще совершенно сухая. Дилан взял рубашку, встряхнул ее и попытался прикрыть голову Джейн. На нее пролился небольшой грязевой водопад. Она засмеялась и встряхнула волосами. Теперь земля была у нее на щеке.

— Пирожные? — повторила она с улыбкой на губах.

— Может, ты отнесешь их в мой дом? — предложил он. — Поезжай по дороге, которая идет вдоль забора, а я подойду туда и встречу тебя.

Она кивнула уже на бегу к машине.


Следуя указаниям фермера, Джейн проехала вдоль забора и свернула на узкую грязную дорогу. Ее руки дрожали. Дилан хотел закрыть ее от дождя своей рубашкой. Он почти задел бородой ее щеку. Он так дружелюбно улыбался, а она даже не могла подарить ему улыбку в ответ. Она привезла ему пирожные, но главное, конечно, было не в этом!

Он жил в большом белом фермерском доме. Подходящим словом для описания здания было бы «хаотичное». Веранды, крыльца, на крыше беспорядочно торчали трубы. Ставни темно-зеленые и ободранные. На переднем дворе старый колодец. Возле выцветшего красного сарая был припаркован ярко-красный грузовичок. Пока она разглядывала окрестности, появился Дилан, поднялся по ступенькам и жестом пригласил ее проследовать в дом.

Она схватила корзинку с пирожными и побежала, прикрывая выпечку от дождя. Дилан открыл дверь, она влетела в дом. В прихожей было темно. Они одновременно затрясли мокрыми волосами, как большие лохматые псы. Дилан провел гостью в кухню. Проходя мимо гостиной, Джейн заметила спящих на стульях кошек.

— Кошки любят дождливые дни, — сказала она.

— Да, здесь много кошек.

— Уютно. — Она улыбнулась.

— Из-за них дом пахнет, как один большой шерстяной шар, — сказал он, — но зато они не дают проникнуть в дом заразе.

— Проникнуть заразе?

Он кивнул. Они вошли в кухню, выдержанную в стиле ретро: старое оборудование, кафель кремового цвета, гладкий стол, деревянные стулья с широко расставленными ножками и выцветшие полосатые занавески. Джейн подумала, что, судя по всему, в этой комнате ничто не менялось года так с тысяча девятьсот пятьдесят пятого.

— Кошки едят крыс, — объяснил Дилан, — а еще мышей и змей.

— Хорошие кошки, — согласилась Джейн.

— Мы складываем яблоки в сарае, и к октябрю, когда их набирается слишком много, отовсюду появляются эти твари. Мой брат предлагал травить их… но по этому поводу в семье возник скандал.

— Почему? — Джейн выглядела удивленной.

— Хлоэ, — произнес он, и хотя она знала, что услышит сегодня это имя, по ее спине побежали мурашки.

— Что насчет Хлоэ?

— Ее едва удар не хватил. Отравить мышь? — Он покачал головой. — Она скорее сама отравится. Эли пытался убедить ее, что существует специальный яд, который просто усыпит мышей, отправит их в страну снов, но Хлоэ пообещала уйти из дома, если мы его используем.

— Она любит животных, — отметила Джейн, удерживая в памяти эту новую для нее информацию, ценную как жемчужина.

Дилан кивнул. Он облокотился на стойку, скрестив руки на груди. Он был высоким, с сильным торсом и широкими плечами, но его лицо не походило на лица фермера. Джейн подумала, что у него слишком острый, всепроникающий взгляд. Слишком глубокий. Он выглядел как человек, знающий все. На секунду она вспомнила о Джеффри, мысль была неподходящей, и она посмотрела вниз. В этот момент она заметила каплю крови, упавшую на его ботинок.

— У тебя кровь идет, — испугалась Джейн.

— Ага, — он посмотрел на свою ладонь и потянулся за бумажным полотенцем, — ничего страшного.

— Что случилось?

— Чересчур много лет провел за столом, — сказал он.

Она наклонила голову, ожидая продолжения. Он крепко прижал полотенце к ране, вытер кровь и откинул его в сторону. Почти сразу другая капля крови устремилась к полу.

— Дай мне свою руку, — приказала она, пересекая кухню.

— Ты что, доктор?

Джейн важно кивнула:

— Да.

Она держала его руку в своих. У него была грубая и загорелая кожа. Под ногтями скопилась грязь. На ладонях обеих рук сформировались мозоли, и одна из них прорвалась и кровоточила. Она сделала шаг в сторону глубокой эмалевой раковины и повернула краны — большие, хромированные, с белыми эмалевыми кругами «горячая» и «холодная» посередине.

— У тебя такая милая старообразная кухня. — Она все еще держала его за руку, ожидая, пока нагреется вода.

Он кивнул:

— Я здесь вырос.

— Это напоминает тебе о твоем детстве?

— Напоминало, когда я только переехал сюда. Но сейчас это просто место, где я живу. Ты действительно доктор?

— Да, — серьезно ответила она.

— Психиатр? — Он улыбнулся.

— Потому что расспрашиваю о твоем детстве? Вполне логично. Но нет. Я нейрохирург. — Она проверила температуру воды правым запястьем: — Может немного щипать.

— Я выдержу.

— Ну, поехали. — Она потянула его руку под струю теплой воды, внимательно наблюдая, как смывается грязь и кровь. Его ладонь была шершавой, и она знала, что вода несомненно причиняет ему боль. — Ты ведешь себя очень смело.

— Спасибо. Мне казалось, ты говорила, что ты пекарь.

— Ну да, — засмеялась Джейн, — но я множество раз обрезала руки и умею оказывать первую помощь… так что для этого я достаточно квалифицированна. У тебя есть какой-нибудь антисептик?

Он открыл дверцу под раковиной, и она увидела маленькую пластиковую коробку с красным крестом посередине.

Джейн улыбнулась:

— На самом деле я не доктор.

Он улыбнулся в ответ:

— Я подозревал это. В прошлой жизни мне платили за то, чтобы я отличал правду ото лжи. Но я понимаю, ты сказала это, чтобы мне было легче.

— У тебя отличная интуиция. Стой спокойно. — Она промокнула его ладонь бумажным полотенцем, открыла коробку и достала тюбик с мазью. Быстро втерев мазь в руку, Джейн обмотала ранку марлей.

— Ого, — поразился он, — как новенькая.

Она кивнула. Дилан указал на кухонный стол и придвинул ей стул. Джейн села. Стол был выкрашен в бежевый цвет, столешницу по бокам украшали большие розовые цветы. Кухня Дилана напоминала капсулу времени. Она как будто отправилась назад в прошлое, во времена своей молодости, в иное время.

— Никогда не переделывай свою кухню, — попросила она. — Люди из Нью-Йорка заплатили бы целое состояние, чтобы заполучить такую.

— А, Нью-Йорк, — пробормотал он.

Она оглянулась, затем улыбнулась ему:

— Ты скучаешь по нему?

Он покачал головой:

— Нет.

— Может, обменяемся историями о том, где мы жили и какие наши любимые рестораны?

— И выясним, что мы покупали газеты в одном киоске?

— Нет, мне их приносили на дом.

— Мне тоже. — Он усмехнулся.

— Так, значит, об общем киоске можно забыть. Должно быть что-то другое.

Он кивнул, но промолчал.

— Забавно, — сказала Джейн, — пока я росла здесь, в Род-Айленде, я не могла дождаться, когда наконец уеду прочь. Когда я жила в Нью-Йорке, я всегда думала о себе как о коренном жителе мегаполиса. Это такое странное место. Город всегда заставляет меня чувствовать себя такой живой и как будто стоящей на самом краю — в хорошем смысле. Потом я вернулась в Твин Риверз, и мне кажется, что я никогда не уезжала…

— Как жизнь «на краю» может быть хорошей? — спросил он, пропуская мимо ушей ее последнюю фразу. Смешинки исчезли из его глаз, он облокотился на стойку и внимательно смотрел на Джейн.

— Ну, — протянула она, — я думаю, я понимаю, о чем ты. Напряжение может быть не очень приятным.

Джейн задумалась:

— Например, когда ты идешь по улице ночью, ты всегда следишь за тем, кто находится рядом с тобой, кто идет сзади… а переходя улицу, ты всегда дожидаешься зеленого света, потому что какое-нибудь желтое такси может выскочить из-за утла и ты войдешь в историю… или с чьей-нибудь террасы на тебя может свалиться цветочный горшок и разбить тебе голову… или какой-нибудь полицейский будет стрелять по преступникам и ты попадешь под перекрестный огонь…

Дилан стоял без всякого выражения на лице и слушал.

— Но есть кое-что хорошее в жизни «на краю». Например, когда ты идешь по Чарльз-стрит апрельским утром и видишь персиковые деревья в цвету — и тебе хочется сочинять стихи. Или ты открываешь газету утром в пятницу и видишь, что в театре Джойс сегодня выступает балет Элиота Фелда, и ты звонишь и заказываешь билеты. А иногда ты просыпаешься от жары в середине июльской ночи, и начинаешь скучать по бухте Наррагансетт, и ты спускаешься в Бэттери-парк, чтобы почувствовать морской бриз и прокатиться на пароме.

— Кажется, ты любишь этот город, — заметил Дилан.

— Люблю, ненавижу. Но в основном люблю. — Она улыбнулась и передернула плечами. — Это же Нью-Йорк.

Он кивнул.

Джейн оглядела кухню. Ее сердце забилось быстрее, когда она увидела фотографию — Хлоэ и еще одна девочка, окруженные цветами, стоящие на коленях, крепко обнимающие друг друга. Им было лет пять-шесть. Очень медленно и как будто случайно Джейн начала сдвигаться в сторону стены, на которой висело фото.

— Почему ты вернулся сюда? — спросила она.

— Я люблю ферму, — просто ответил он.

Спокойный ответ отвлек ее от фотографии Хлоэ.

— Ты имеешь в виду сад?

Он кивнул:

— Он принадлежит моей семье уже очень давно. Я помню, как катался на дедушкином тракторе, сидя у него на коленях. Он начал учить меня всему, что знал о деревьях, об их листьях, ветвях… Мой отец хотел, чтобы Эли — это мой брат…

Джейн задержала дыхание, стараясь не реагировать на имя человека, удочерившего ее ребенка.

— …и я поступили в колледж, могли заняться чем-то другим. Мы так и сделали… но я никогда не оставлял мысль о том, чтобы вернуться сюда.

— Живя в Нью-Йорке, ты скучал по яблоням? — Она вопросительно сдвинула брови.

Он кивнул:

— В каком-то смысле — да. У меня была прекрасная жизнь. Я окончил колледж, много путешествовал, в итоге оказался в Нью-Йорке. Тем не менее город стал казаться мне слишком большим, я как будто задыхался в нем…

— Так всегда бывает, — согласилась Джейн.

— Я начал думать об этих местах. Это, наверное, ненормально…

Она ободряюще кивнула.

— Я представлял себя, стоящего в середине сада, — продолжал мужчина, — вокруг меня раскинулись деревья. Все это пространство, и воздух, и вся зелень…

— Ты снова мог дышать.

Он кивнул.

— Мой отец и дед научили меня сажать, — сказал он. — Когда я был молодым, у меня был собственный садик. Немного помидоров на маленьком клочке земли. Но я вырастил их сам. Это было приятное чувство.

Джейн снова повернулась к фотографии. Хлоэ и другая девочка стоят на коленях в цветах. Джейн вглядывалась в красивые большие глаза Хлоэ, которые с любовью смотрели на девочку рядом.

— Кажется, у тебя в семье есть еще один садовник, — сказала Джейн, ее сердце колотилось.

Дилан не ответил.

— Сколько здесь Хлоэ лет? — спросила она.

— Пять. Им обеим.

— Кто эта вторая девочка? — Джейн ждала ответа.

— Моя дочь, — сказал Дилан.

— Ей столько же лет, сколько Хлоэ? — переспросила Джейн. Вопрос вылетел так быстро, и она почувствовала неудобство — она так многого не знала о своей дочери. Она даже не имела понятия, что у нее есть кузина.

— Родились в один год, — сказал Дилан.

— Тысяча девятьсот восемьдесят восьмом. — Дата выскользнула прежде, чем Джейн сумела сдержаться. Но Дилан, кажется, не заметил.

— Да, — ответил он.

— Хлоэ родилась…

— В феврале. Наше маленькое чудо. — Он улыбнулся.

Джейн сжала зубы, она не могла смотреть на него. Его слова жалили ее. Как он мог говорить такое, как они могли сделать это чудо своей собственностью?

— Чудо? — выдавила она.

— Да. Они оба очень хотели ребенка. Мой брат и невестка. Прекрасные люди, но они не могли иметь детей. Но однажды они решили удочерить…

— Однажды они решили удочерить, — откликнулась Джейн, слова эхом отдавались в ее голове, — Хлоэ?

Дилан кивнул:

— Я никогда не думаю о ней так. Не знаю, что заставило меня сказать это сейчас… просто вспомнил, каким чудом она казалась. Господи, она все здесь изменила. Принесла так много радости.

Джейн смотрела на фотографию.

— Я понимаю, почему, — сказала она. — Две девочки-ровесницы.

— Хлоэ родилась в феврале, а Изабелл в июне.

— Разница в четыре месяца, — посчитала Джейн. Сердце болело. Она с трудом могла думать о проходящей без нее жизни. — Должно быть они очень близки…

— Были.

Джейн кивнула, погруженная в грустные мысли. Но потом она взглянула на Дилана и увидела его глаза. Они казались пустыми, потерянными, в них не было ни искры надежды. Яркий зеленовато-коричневый цвет радужки как будто потускнел, теперь она стала цвета слабозаваренного чая, как если бы он превратился в привидение. Джейн вздрогнула.

— Были? — переспросила она.

— Моя дочь… — начал мужчина.

Слова застряли у него в горле. Он открыл рот, чтобы закончить предложение, но не мог. Молодая женщина видела, как Дилан пытается собраться с мыслями и словами. Он стоял молча. Она не знала его истории, но поняла, что он чувствует. Его дочь ушла. Джейн просто осознала это. Как часто она стояла перед зеркалом, пытаясь понять, какой женщиной стала бы ее дочь? Рассматривая свои глаза, свою улыбку, пыталась узнать ребенка, с которым была незнакома. У нее была своя собственная версия «моей дочери…»

— Что случилось? — спросила она. Пойманная притяжением фотографии Хлоэ, — так Земля притягивает Луну, — она не могла двинуться с места, хотя ей хотелось подойти к Дилану, утешить его.

— До этого, — сказал он, — когда ты говорила о Нью-Йорке…

Она кивнула.

— И ты упоминала вещи, которые могут произойти…

— Нечто интенсивное…

Дилан смотрел на свою перевязанную руку, а когда взглянул на Джейн, она заметила, его глаза горели. Они больше не были пустыми или потерянными, в них сияла ненависть.

— Перекрестный огонь, — сказал он.

— О, нет.

— Настоящий перекрестный огонь. Как ты и сказала: хорошие парни и плохие парни стреляют друг в друга. Изабелл и ее мать попали в перестрелку. Я был офицером, начальником полиции. Я трудился над расследованием одного дела, хотел отправить их подальше от этого. Но не смог.

Сила притяжения фотографии заставила Джейн развернуться и посмотреть на Хлоэ и Изабелл. Так же, как она могла видеть в Хлоэ себя, она видела Дилана в Изабелл. Его дочь была яркой, живой, с каштановыми волосами, пойманная в объятия сестры.

— Мне так жаль, — пробормотала Джейн.

Дилан кивнул и одновременно повел плечами. Его взгляд был направлен внутрь его самого, между бровями остро выделялись морщины. Его борода была темной, а глаза по-прежнему бледными, цвета подводных камней, омытых рекой. Он не смотрел на нее.

«Я знаю, на что похоже, — хотела сказать она, — потерять дочь».

Джейн снова посмотрела на фотографию Хлоэ. Она подумала о годах, проведенных без нее. Она подумала обо всех снах — точнее, кошмарах о Хлоэ, вырываемой из ее рук. Она подумала о тех ночах, когда она обнимала свою подушку как ребенка, плача, пока наволочка не промокала насквозь.

Она посмотрела на Дилана Чэдвика и сравнила его горе со своим. Она знала, что это не одно и то же. Совсем. Взглянув на свою руку, она заметила бледный мазок голубой краски. Голубая краска, которой была покрашена палатка.

Эта старая деревянная палатка, только что выкрашенная в ярко-голубой цвет, выкрашенная руками Хлоэ.

Хлоэ была жива. Ее не убили во время перестрелки. Она росла, жила своей жизнью. Жизнью, которую ей подарила Джейн. Глубоко вздохнув, она смогла наконец оторваться от фотографии. Джейн сделала шаг, затем еще один. Дистанция увеличивалась — шаг, два, — пока она не пресекла кухню и не остановилась напротив Дилана Чэдвика.

Она потянулась за его рукой. Взяла его перебинтованную кисть. Ее сердце стучало как бешеное. Она чувствовала его боль, казалось, эта боль передается при соприкосновении. Состояние боли было ей так знакомо. Молодая женщина представила все те бессонные ночи, что провел Дилан, провел один в темноте, зная, что он потерял дочь. Она очень, очень хорошо его понимала.

Дилан позволил ей взять себя за руку. Она понимала, что он должен оттолкнуть ее. Он должен был выгнать ее из кухни, велеть ей забрать свои пирожные и никогда не возвращаться. Потому что из ее пребывания здесь не могло выйти ничего хорошего для его семьи.

Джейн хотела заполучить Хлоэ обратно.

Она еще не знала как, не знала, что будет делать, но она знала, что больше никогда не отпустит девочку. Она посмотрела на мужчину, на этого незнакомца, который стал дядей ее дочери, и вдруг захотела, чтобы он узнал Хлоэ в ее глазах.

Но в то же время она хотела, чтобы он никогда ни о чем не догадался.

Глава 12

В комнате было тихо и уютно. За окном на деревьях пели птицы. Иволга сооружала себе гнездо в ветвях клена: мягкая, шелковистая, серебристая корзинка из травы и пуха. Маргарет откинулась на подушки, наслаждаясь серенадами под окном. Сильви сидела в кресле-качалке в другом конце комнаты и вышивала. Джейн стояла у окна, наблюдая за строительством гнезда.

— Пенни за твои мысли. — Маргарет улыбнулась.

— Я просто смотрю на балтиморскую иволгу.

— Восточная иволга, — поправила Сильви, — теперь они так называются. Зря ее переименовали. Мы всю жизнь называли эту пичугу одним именем, и вдруг ученые решают, что они должны сменить ей название.

— Виржиния Чэдвик одобрила бы это. Она сказала бы, что это восточный подвид северного ареала, — сообщила им Маргарет. — Она была потрясающим ученым и учителем. Я уверена, Сильви, она бы рассказала тебе, что точная классификация крайне важна, чтобы ты переучилась.

— Индивидуальность — вот что важно, — заметила Джейн с холодком в голосе, — даже для птиц.

Почему это простое замечание заставило Маргарет сжаться в комочек? И вдруг она поняла, что наделала: она упомянула Виржинию Чэдвик при Джейн.

— Прости, дорогая. — Пожилая женщина заметила, что Сильви перестала вышивать.

— Все в порядке, мам.

— Ладно, кто чего хочет на ужин? — быстро спросила Сильви.

— Я никогда толком не знала миссис Чэдвик. — Джейн не хотела заканчивать разговор. — Как случилось, что вы стали с ней такими хорошими подругами?

— Дорогая, к чему ворошить прошлое?

— Для меня это не только прошлое, — мягко сказала Джейн.

Сильви вновь взялась за иголку, полностью сконцентрировавшись на вышивке. Она втыкала иголку в канву с уверенностью и точностью автомата, точно так же когда-то она сидела за обеденным столом и выполняла домашнюю работу.

— Мы обе закончили колледж Святой Регины, она на несколько лет раньше меня. Мы обе стали учителями. Она преподавала биологию, а я английский язык. В каком-то смысле она была и моим учителем тоже. Хотя мы работали в разных областях науки, я всегда восхищалась ее умом. И, конечно, у нас было что-то общее еще с учебы в колледже.

— Католического, — произнесла Джейн.

— Да, дорогая. Католический колледж. Она была — и остается — прекрасной, прекрасной женщиной. Хорошим другом, очень заботливым…

— И у вас обеих есть дети. У тебя девочки, у нее мальчики.

— Да.

— Ты знаешь ее сыновей?

— Джейн, пожалуйста.

— Ты знакома с Диланом?

Маргарет задумалась. Она ожидала, что Джейн спросит об Эли, о том, кто удочерил ее ребенка. Она немного смутилась.

— Он привозил свою мать на ужин для учителей, — сказала Сильви, — я встречала его. А что?

— Что случилось с его семьей? — спросила Джейн.

Воспоминания смешивались. Маргарет напряглась, пытаясь очистить свою память. Она помнила, как Виржиния брала долгий отпуск, на месяц или даже больше. Она носила траур по своей внучке и невестке…

— О господи, это было так ужасно, — сказала Сильви. — Их застрелили. Дилан работал каким-то агентом, в ФБР, кажется…

— Нет, он был начальником полиции, — исправила Маргарет, — старейший полицейский участок во всей стране. Помню, как гордилась им Виржиния. И как подавлена она была…

— Что случилось?

Эмоции захлестывали друг друга. У Маргарет закружилась голова. Она взяла на руки куклу, которую ей подарила Джейн, и прижала ее к груди. Она вспомнила, как обнимала своих детей. Она вспомнила свою старую куклу. Лолли… Ей стало гораздо уютнее. Но она не могла вспомнить заданного вопроса. Посмотрев вверх, она заметила, что обе дочери внимательно ее разглядывают.

За окном по-прежнему пела иволга. Она видела, как птичка перелетает с ветки на ветку, вспышки черного и оранжевого. С ветки свисало ее гнездо, серебряная корзинка с яичками. Песня была такой ясной и чистой.

— Моя подруга Виржиния — учитель биологии, — сказала Маргарет. — Восточные иволги — это подвид северных. Никто больше не называет их «балтиморскими иволгами»…


Сильви пригласила Джона поиграть в «Скраббл», но теперь она сомневалась, что это была удачная идея. Ее мать сегодня казалась особенно хрупкой. Она совсем ослабла, и Сильви пришлось вновь сделать анализ на сахар. Уровень инсулина в крови оказался повышенным, так что девушка дала ей стакан апельсинового сока, добавив туда две ложки сахара. Все это время Джейн просто сидела на кровати рядом с мамой.

Сейчас, внизу, Сильви готовилась к встрече гостя. Она поставила поровнее стулья, приготовила лед, проверила наличие в холодильнике содовой. Она также проверила, как горит свет в гостиной — она не хотела, чтобы он был слишком ярким. Набрасывая на лампу квадратный светло-розовый шарф, она услышала смех Джейн.

— Тебе не о чем беспокоиться, — сказала Джейн, — у тебя красивая кожа. Приглушать свет ни к чему.

— У меня небольшие морщины под глазами, — ответила Сильви, глядя на старшую сестру, которая по-прежнему выглядела на двадцать пять лет. — Мне нельзя было загорать.

— О, неужели ты можешь променять прекрасное времяпрепровождение на пляже на пусть даже идеальную кожу? Не волнуйся об этом. Уверена, он думает, что ты красавица.

Сильви покраснела, глядя на сестру. Джейн улыбалась ей с большой любовью и теплотой, и это заставило сердце Сильви сжаться.

— Когда он придет? — спросила Джейн.

— В восемь. Ты к нам не присоединишься?

Джейн покачала головой:

— Нет, я останусь наверху, на случай, если маме что-то понадобится.

— Уровень инсулина у нее в крови постоянно скачет. Она теряет в весе, и мне кажется, она пьет слишком много лекарств. Завтра я позвоню доктору.

— Дело не только в уровне сахара, Сильви.

— Но в основном…

— Она играет с той куклой, — сказала Джейн.

— Нет. Она просто иногда берет ее в руки.

Джейн вздохнула. Наверху их мать разговаривала сама с собой. Или с куклой. Сильви точно не знала с кем, и было ужасно больно вот так здесь стоять, глядя на сестру, и делать вид, что не происходит ничего особенного. Сильви не хотела ничего менять. Она не хотела, чтобы мама уезжала куда-нибудь, и она видела, как Джейн пытается подипломатичнее сформулировать свой вопрос.

— Давай. Я знаю, о чем ты думаешь.

— Что? — спросила Джейн.

— Что она не выдерживает. Ты с нетерпением ждешь возможности сплавить ее…

Джейн приподняла брови. Она ждала, пока Сильви сама поймет, что она говорит.

Раздраженно фыркнув, Сильви повернулась к столу и начала высыпать на тарелки курагу и миндаль.

— Сил, ты осознаешь, что с ней происходит? Она была оживленной, общалась с нами и вдруг начала вести себя как маленькая девочка.

Сильви кивнула, поджав губы.

— Ну, она расстроилась. — Слова повисли в воздухе как обвинение.

Джейн сузила глаза:

— Из-за меня?

— А чего ты ожидала? Задавая все эти вопросы?

— Я так и не получила на них ответа. Мама отвлеклась, прежде чем рассказала мне. Что ты о них знаешь?

— О них?

— О Дилане Чэдвике и его семье?

Сильви взглянула на часы. Джон придет через пятнадцать минут. Ей казалось, что они с Джейн вальсируют на краю глубокого колодца.

— В конце концов, Джейн, в чем дело?

— Просто расскажи, ладно?

Сильви вздохнула:

— Был какой-то суд по поводу наркотиков, и Дилан сопровождал важного свидетеля, кажется. Он чувствовал, что его семья в опасности, и хотел отправить их подальше из Нью-Йорка…

— Он был там? — спросила Джейн. — Он видел, как это случилось?

— Не знаю, — пробормотала Сильви, встревоженная ее тоном. — Я никогда не слышала всей истории. Почему ты обо всем этом спрашиваешь?

— Потому что я хочу знать, — ответила сестра.

— Это не имеет к нам никакого отношения, — разозлилась Сильви, — хватит думать о них.

Джейн рассмеялась.

— Что смешного?

— Ты, — сказала Джейн, — ты говоришь мне, что это не имеет к нам никакого отношения. Это имеет прямое отношение ко мне.

— Все в прошлом, — Сильви пыталась подобрать слова, — тебе надо оставить их всех в покое… тебе надо смириться с этим, Джейн.

— Я так и делаю, — сказала Джейн, — смиряюсь.

— Ты думаешь о том, чтобы связаться с ней, да?

— У нее есть имя, Сильви. Ты была там, когда я дала его ей.

— Пожалуйста, Джейн!

— Ее зовут Хлоэ.

Сильви попыталась собраться с мыслями, это было довольно сложно. Она задрожала, вспомнив момент, о котором говорила Джейн. Затем она услышала, как мама двигается наверху. Джейн посмотрела на лестницу. Снаружи раздался шум мотора. Сильви слышала, как шуршат по гравию шины. Она выглянула в окно и увидела Джона, выбирающегося из машины с коробкой шоколада в руках.

— Скажи мне, что не она причина твоего возвращения домой, — попросила Сильви, внезапно понимая, что здоровье матери стало лишь предлогом. Когда Джейн не ответила на вопрос, Сильви добавила: — Хлоэ.

— Но это так, — спокойно сказала Джейн.

В этот момент зазвенел колокольчик на двери, и Джейн поднялась наверх.


Хлоэ отправилась на задний двор кормить кошек. Ночь была темной. Свет полумесяца освещал сад, серебрясь на ветках яблонь. Он казался таким ярким, почти волшебным, и Хлоэ знала, что в полночь кошки обязательно выйдут танцевать. Единственными звуками, нарушающими ночную тишину, были крики кошек, предвкушающих пиршество, и шум ветра, шелестящего молодой листвой.

Внезапно эта идиллия оказалась нарушена. Хлоэ услышала, как в яблоневом саду взревел мотор мотоцикла, он был в несколько раз мощнее, чем мотор трактора дяди Дилана. Девочка видела свет, пробивающийся сквозь листву. Уронив миску с кошачьей едой, она ловко преодолела забор и, упрямо склонив голову, побежала в сторону источника света.

Ее дыхание сбилось. Хлоэ пригнулась, наблюдая. Вот было бы здорово, если бы ей удалось задержать нарушителя. Мотор все набирал обороты. Иногда колеса машины пробуксовывали в грязи, которая разлеталась в разные стороны. Свет все приближался. Сердце девочки колотилось как сумасшедшее. Вдруг передняя шина наскочила на корень; мотоцикл вильнул, наклонился и упал. Раздался противный звук удара металла о камни, а затем шум падающего тела. Затем послышался голос:

— Вот дерьмо.

Шокированная Хлоэ выглянула из высокой травы. С земли, отряхиваясь, поднимался подросток. Он был высоким и худым. В лунном свете можно было разглядеть рваные джинсы и кожаную куртку. Его длинные светлые волосы были забраны в хвост. Судя по тому, как он смотрел на свое запястье, могло показаться, что оно сломано.

— Это частная собственность, — сердито сообщила девочка.

— Что? Кто здесь? — Мальчишка посмотрел в ее направлении.

— Я бы предложила тебе вывезти твой маленький несчастный мотоциклик на общественную дорогу и оттолкать его домой.

— Иди к черту!

— Что с твоим запястьем? — спросила Хлоэ.

Мотоциклист не ответил. Его спина согнулась как вопросительный знак, и Хлоэ подумала, что ему, наверное, очень больно. Ее родители запрещали ей разговаривать с незнакомыми людьми. Она была одна посреди сада рядом со злющим байкером. Но так же, как Хлоэ не могла спокойно думать о раненых животных, она не могла видеть и раненого человека. Девочка выбралась из своего убежища и подошла к нарушителю порядка.

— Дай посмотрю.

— Я в порядке. — Он все еще держался за свою руку. Его мотоцикл лежал у его ног, переднее крыло помято. Сильно пахло маслом, и Хлоэ заметила черное пятно, расплывающееся по земле.

— Очень мило, — сказала она.

— Что именно?

— Порча земли. Это масло уйдет прямо в подземные источники. Знаешь, что произойдет, когда дикие животные будут пить из ручья? А потом эта грязь просочится под землей до самого Твин Риверза, попадет в бухту Наррагансетт, и все окуни умрут.

— И все из-за меня, — пробубнил подросток с сарказмом.

— По крайне мере ты способен признать свою вину, — заметила Хлоэ. — Это шаг в правильном направлении. И даже не думай подавать на нас в суд. Ты поранился на нашей земле, но ты был здесь незаконно. Дай я посмотрю на твое запястье.

Незнакомец усмехнулся:

— Ладно.

Он был выше ее ростом. Должно быть, его рост достигал шести футов. Его волосы были очень светлыми, отдельные пряди падали на глаза, которые были зелеными, яркими, сияющими, красивыми — совсем как у кошек. Хлоэ почувствовала странную дрожь, охватившую ее тело, как будто она была с ним знакома, как будто в прошлые девять жизней они оба были кошками.

— На что ты смотришь? — спросил подросток.

— Ну, ты кажешься мне знакомым, — объяснила Хлоэ.

— Я хожу в старшую школу Твин Риверза, — ответил он. — Ты хочешь увидеть мои права?

— Это не обязательно.

— Правда? А то ты ведешь себя как полицейский.

— Прости, но это частная собственность. Ты не видел таблички «Не входить»?

— Здесь все ездят, — отмахнулся байкер.

— Если все прыгают с Ньюпортского моста, это значит, что ты должен делать то же самое?

Он засмеялся, казалось, ситуация забавляла его.

— Ты в каком классе? В девятом?

— Да.

— Как тебе удается говорить так, как будто тебе шестьдесят два года?

— Если ты думаешь, что обидел меня этим, мне тебя жаль. Кто здесь ведет себя неразумно? Дай я посмотрю на твою руку.

— Забудь. — Мальчишка прижал поврежденную руку к груди.

— Давай. Я всю жизнь забочусь о раненых. Кошки, кролики… ты же не сильно отличаешься. Я, может, и не могу вылечить твое запястье, но я поставлю диагноз.

— Я не собираюсь позволять какой-то девчонке, обнимающейся с деревьями, обожающей животных и брюзжащей, как старуха… — начал он.

Но в этот момент они услышали, как хрустят ветки, ломаясь под чьими-то тяжелыми шагами. Шаги приближались от дома ее дяди.

— Кто там? — окликнул дядя Дилан.

Незнакомец поежился. Он наклонился, чтобы поднять мотоцикл. Хлоэ знала, что он хочет смыться незамеченным, но он, видимо, не мог размышлять логически. Она разрывалась на части. Дядя Дилан ее родственник, но она хотела как-то защитить этого парня. Она приложила палец к губам и приказала жестом лечь на землю. Они скрючились рядом.

— Кто это? — спросил он.

— Владелец, — прошептала Хлоэ. — Сиди тихо. Он вооружен.

— Черт, — пробормотал парень.

— Точно. Шшш.

Дядя Дилан был ярдах в пятидесяти от них. Хлоэ слышала, как хрустит гравий под его сапогами. Интересно, почувствует он запах масла? Но ветер дул в другом направлении. Она знала, что должна позвать его, он так расстраивался из-за байкеров в саду. Но мальчик был прямо рядом с ней, и его глаза были такими зелеными, и она никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Девочка не могла совладать с дрожью, и холод был тут совсем ни при чем.

— Прячься получше, — крикнул ее дядя, — если я поймаю тебя, ты больше не захочешь ездить по моей земле.

— Он так и сделает, — предупредила Хлоэ.

— Что он сделает? Пристрелит меня?

— Он может. Он был начальником полиции.

— Как Томми Ли Джонс?

Хлоэ покачала головой:

— Намного круче. Рядом с ним Томми Ли Джонс просто слабак. Он эксперт по поимке преступников…

Подростки слышали, как владелец сада приближается. Хлоэ склонила голову, парень тоже. Их лица оказались совсем рядом. Она могла чувствовать его запах. Он пах кожей и потом. Это сочетание заставляло ее голову кружиться. Им было некуда смотреть, кроме как в глаза друг другу. Хлоэ казалось, что она падает в омут с зеленой водой.

Он улыбнулся. Она подумала, что это выглядит так мило. У него были красивые зубы. Она улыбнулась в ответ, так, чтобы ее губы не раздвигались. Ее нижние зубы были слегка искривлены, два из них немного находили друг на друга. Приходилось их прятать. Девочка подняла взгляд к его глазам.

Через несколько минут дядя пошел обратно к дому. Она слышала, как затихают его шаги, затем захлопнулась входная дверь. Свет на крыльце потух. И снова их освещал лишь месяц, но глаза мальчика оставались такими же зелеными.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

— Откуда ты знаешь, что он полицейский?

— Это мой дядя.

— Значит, это твой сад?

Хлоэ кивнула.

— Клевое местечко.

— Тебе правда не стоит здесь ездить, — попросила девочка, — это вредно для экологии.

— Ты знаешь, у тебя есть действительно плохая привычка — говорить, как учитель биологии.

— Моя бабушка была бы крайне счастлива это слышать, — Хлоэ улыбнулась, — она как раз учитель биологии, и она вбила меня некоторые научные знания, хотя это и не передается генетически.

— Вот видишь? Ты опять это делаешь? Кто употребляет слово «генетически»?

— Ничего не могу с собой поделать, — рассмеялась Хлоэ. — Я слишком сильно люблю природу, чтобы разыгрывать из себя дурочку.

— Почему ты должна быть дурочкой около меня?

Она пожала плечами:

— Мне казалось, мальчишкам нравятся девочки, которые так себя ведут.

— Возможно, только глупым мальчишкам. — Его глаза сияли. Она почувствовала новую дрожь, как будто он выворачивал ее наизнанку. Ей нравился его голос. Он был такой глубокий. И при этом теплый. Как будто он решил, что она ему нравится. Еще он был умным.

— Я Хлоэ Чэдвик, представилась девочка.

— А. Как Сады Чэдвик.

— Я работаю в палатке.

— Я Зик Вэйл.

— Привет. — Она потянулась, чтобы пожать ему руку, забыв о ране. Но, должно быть запястье не было сломано, потому что он потряс ее руку, потом сжал пальцы.

— Приходит в норму, — сказал он.

— Это хорошо.

— С моим мотоциклом все не так здорово, — заметил Зик. Теперь, когда путь был свободен и ее дядя ушел в дом, они покинули свое убежище и подошли к мотоциклу. Парень выпрямил машину и попробовал ее толкнуть, но понял, что переднее колесо погнулось.

— Ты далеко живешь?

— В Твин Риверз, — ответил он, — это город по соседству.

— У меня нет прав, — сказала Хлоэ, — а то я отвезла бы тебя домой.

Он только дьявольски улыбнулся — левая часть рта искривилась, а правая осталась неподвижной — и достал из кармана мобильный телефон. Подросток набрал номер, подождал, а потом произнес:

— Эй. У меня небольшая авария. Заберешь меня? — Он подождал, потом рассмеялся. — Да ладно, как будто с тобой такого не случалось. Яблоневый сад. Десять минут? Я буду у дальнего края забора. До встречи.

У Хлоэ пересохло во рту. Ей хотелось задать ему миллион вопросов. Ей было интересно, кому он звонил. Как будто услышав ее вопрос, он ответил:

— Мой брат. Он возьмет отцовский трактор, так что мы сможем погрузить мотоцикл в прицеп. Извини за разлитое масло.

Хлоэ кивнула, чувствуя какое-то странное томление в груди, какого она не испытывала раньше. Она шла рядом с ним, пока он выталкивал мотоцикл на дорогу. У нее щемило сердце. Оно растягивалось и стягивалось, как резиновая губка. Это чем-то напоминало ей те моменты, когда она смотрела на небо, на две одинокие звезды.

— Где ты учишься? — спросил он. — В Крофтоне?

Она кивнула, не в силах вымолвить хоть слово.

— У тебя есть братья или сестры?

— Нет, — пробормотала она.

— Ты единственный ребенок, — кивнул он.

Она подумала об этом. О том, как сильно она любила свою кузину. О том, как здорово было бы иметь родственников. Ей было интересно, есть ли у ее настоящих родителей другие дети, есть ли у нее братья и сестры. Может, у них большая семья, но у них не было денег на ее содержание. Или они были слишком молоды и влюблены, но не могли пожениться до окончания школы, а теперь у них есть свои дети у каждого. Сердце растягивалось и стягивалось. Она так дрожала, что все ее тело тряслось.

— Тебе холодно, — сказал он.

— Нет, я… — начала она.

Но он уже снял свою кожаную куртку и накинул ей на плечи. Она никогда раньше не носила вещей из кожи животных. Это ощущение пугало ее, но куртка хранила тепло его тела, а когда он застегнул ее, она закрыла глаза и почувствовала, как с неба падают звезды. Когда она снова открыла глаза, она увидела, что на нем надета белая футболка. На левом предплечье красовалась татуировка.

— Дельфин, — сказал она, дотрагиваясь до нее.

— Дельфины отгоняют акул.

— Акул?

— Я занимаюсь серфингом.

— Правда? — спросила девочка, представляя его светлые волосы среди высоких морских волн.

— Да. На Фёст-бич. Была там?

Она покачала головой.

— О, экология. — Он улыбнулся. — Боишься наступить на какого-нибудь пескаря, верно?

— Вроде того, — ответила она, не желая вдаваться в подробности и объяснять, что ее родители не любили пляжи. Род-Айленд называли «океанским штатом», но она бывала на пляже, только когда была жива Изабелл, они тогда ездили с дедушкой и бабушкой в их особняк в Ньюпорте.

— Ну, может, когда-нибудь ты попробуешь, — предположил Зик.

— Возможно.

— Если будешь кататься на серфинге, — сказал он, останавливаясь и глядя ей в глаза так внимательно, что ей казалось, он может видеть ее изнутри, — запомни, что дельфины всегда смогут защитить тебя от акул.

Она кивнула, слегка приоткрыв рот. Он наклонился, как будто хотел поцеловать ее, и она увидела молнии, звезды и салют, а потом услышала свое имя.

— Хлоэ! — позвали со стороны сада.

— Это моя мама, — испугалась девочка.

— Тебе лучше бы пойти домой, пока она не отправила полицейского на твои поиски. — Зик улыбнулся, снова выпрямляясь.

— Да, — прошептала она, отступая назад. Ее сердце разрывалось. Она хотела, чтобы он поцеловал ее, взял с собой кататься на серфинге, познакомил со своим братом. Ее тело болело, как будто она находилась между акульими зубами. Мама позвала ее снова.

— Я лучше пойду…

— Большое спасибо.

— Пожалуйста.

Голос матери приближался, а Хлоэ не хотела, чтобы та видела Зика. Она почувствовала что-то близкое к панике. Она не хотела, чтобы мать увидела его, накричала на него, пообещала позвонить его родителям или в полицию. Девочка скинула куртку и протянула парню, затем развернулась и побежала по освещенному луной саду, даже не попрощавшись.

Глава 13

День открытия палатки был просто замечательным. Сама палатка сияла ярко-голубым цветом, сияя в солнечных лучах, как маленький кусочек неба. Аромат только что испеченных пирожных казался бесподобным. Хлоэ приготовила вывески, сообщающие о великом открытии. На одной из них был нарисован золотистый яблочный пирог. На другой — почему-то дельфин. Они с Моной сидели на скамейке, так же, как когда-то это делали Дилан и Эли, и ждали покупателей.

Дилан наблюдал за ними из сада. Он долго мучился, убирая масляное пятно, оставленное одним из этих идиотских байкеров, и теперь он наносил на корни специальный раствор, который поможет затянуть раны, оставленные тяжелыми колесами. У него была с собой пара ножниц, и с их помощью он убирал некоторые сломанные ветки, в самом низу дерева, где их задел мотоцикл.

Дилан работал аккуратно, как его учил дед, осторожно срезая ветки в том месте, где они примыкали к стволу. Он знал, что так ранки на стволах заживут быстрее, чем если просто оставить обломанные ветви.

Мужчина взглянул на Хлоэ. Она в ожидании смотрела на дорогу, как будто могла заставить клиентов появиться из ниоткуда. Дилан помнил эти ощущения. Это была небольшая сельская дорога, и понадобится время, пока поползут слухи, рекламирующие палатку, а до тех пор покупатели будут появляться здесь редко.

Через несколько минут он услышал звук мотора. Пока он смотрел, Хлоэ тоже повернула голову на звук. Мона поднялась со скамьи и побрела в сторону дороги, как будто хотела остановить машину. Дилан вновь вернулся к работе. Кора с корней была содрана, в некоторых местах она сильно пострадала, самое подходящее место для грибка. Живые существа такие беззащитные. «Изабелл должна была бы работать в палатке вместе с Хлоэ», — подумал он.

Машина подъехала ближе, теперь ее можно было рассмотреть получше. Дилан моментально узнал ее и опустил ножницы, наблюдая, как Джейн паркуется на обочине рядом с забором и выходит из автомобиля. Он видел, как Хлоэ соскочила со скамейки, слышал, как ботинки Джейн скрипят на гравии. Она была худощавой, атлетично сложенной, одета в джинсы и черный свитер, ее волосы такие же темные и блестящие, как у Хлоэ.

— Первый клиент! — сказала Мона.

— Точно, — ответила Джейн, — вы можете повесить мой доллар в рамочку.

— Ты не можешь ничего купить, — Хлоэ засмеялась, — ты сама испекла все пирожные!

— Ничего, — сказала Джейн, доставая бумажник, выбирая пирожное и протягивая девочкам деньги. — Это чисто символический жест, потому что я твердо верю, что это самая лучшая палатка во всем северо-восточном округе…

— Северо-восточном округе! — воскликнула Мона, толкая Хлоэ локтем в бок. — Вот бы твоя мама так думала!

Джейн ничего не сказала, но Дилан видел, что ее глаза слегка расширились, и она явно ждала продолжения.

— Ее родители скорбят, — объяснила Мона, хихикая. — Они хотели для нее чего-то большего, чем карьера в палатке с яблоками… они хотели, чтобы она стала…

— Кассиршей, — сказала Хлоэ и расхохоталась.

Джейн улыбнулась, как будто она оценила шутку, но была слишком вежливой, чтобы смеяться над чьими-то родителями. Дилану это нравилось. Она дипломатично стояла, ожидая, пока девочки успокоятся.

— А зачем тут дельфин? — спросила Джейн, указывая на вывеску.

Хлоэ перестала смеяться, но на ее лице застыла улыбка, и чем сильнее она пыталась ее скрыть, тем больше она становилась. Дилан наклонился вперед, он бы тоже хотел узнать про дельфина.

— Скажи ей, Хлоэ, — попросила Мона.

— Это чтобы отгонять акул, — объяснила Хлоэ.

— Акул? В саду? — переспросила Джейн.

— Мальчик на серфинге говорит, это работает, — сказала Мона.

Девочки захихикали, Мона так и зашлась от смеха. Дилан помнил, как Изабелл и Хлоэ хохотали так, что их сгибало пополам. Джейн улыбнулась, наслаждаясь девичьим смехом. Мужчина захотел присоединиться к этому празднику, поэтому он бросил ножницы в коробку и стал пробираться между деревьями по направлению к палатке.

Джейн была так счастлива. В этот момент ей нравилось абсолютно все. Она стояла здесь с Хлоэ и ее подружкой, смеющимися над своей шуткой. Солнце светило так ярко, делая волосы Хлоэ блестящими, как оникс. Вывеска с дельфином покачивалась на ветру. Девочки посмотрели на нее и снова расхохотались.

— Что смешного? — спросил Дилан, пробираясь через дыру в заборе.

— Дельфины в саду, — ответила Мона. — Йахххху!

— А, ясно. — Дилан приподнял бровь, глядя на Джейн. — Ты поняла?

— Конечно, — она улыбнулась.

— Привет, Джейн, — сказал он.

— Привет, Дилан.

— Точно, вы же знакомы, — сказала Хлоэ. — Дядя Дил, Джейн наш первый клиент.

Джейн постаралась сохранить нейтральное выражение лица. Слышать, как Хлоэ называет ее «Джейн», это было так тяжело, на нее сразу навалилось множество эмоций. Ей казалось, что по ее коже бегают горячие мурашки.

— Это не совсем правильно, что женщина, которая испекла пирожные, их же и покупает.

— Я сказала то же самое, — Хлоэ улыбнулась, — но я повешу ее доллар в рамочку. Мне нравится, что это от Джейн.

Снова имя, снова всплеск эмоций.

— Ты провела такую потрясающую работу, так изменила палатку, — сказала Джейн, глядя ей в глаза.

— Ты так думаешь? — Хлоэ склонила голову набок и слегка покраснела.

— Да, конечно. Правда, Дилан? Разве это не великолепно?

— Мне сложно быть объективным, — ответил он, — у нас из-за этого вышел семейный скандал.

— Он прав, — сказала Хлоэ, — мои родители ненавидят ее.

Джейн постаралась не реагировать на «моих родителей». Вместо этого она посмотрела на палатку, на работу Хлоэ — ярко-голубое дерево, солнечно-желтые полки, — затем на вывески с картинками.

— Я просто не могу поверить, что ты сделала все это сама, — сказала она. — Это прямо искусство.

Хлоэ засмеялась:

— Правда?

— Правда. Она такая милая и сладкая, как конфетка. Если бы такой очаровательный магазинчик открылся в Нью-Йорке, туда бы хлынули толпы покупателей. Вывески тоже отличные.

— Отличные. — Мона кивнула.

— Вывески я сделала в последнюю минуту, — объяснила Хлоэ. — Я думала о том, как заставить людей остановиться у нас. Старая вывеска тоже хорошая…

Все оглянулись: Хлоэ подновила и старую вывеску, и теперь она была выкрашена в темно-синий цвет и украшена красными яблоками по краям.

— Ты была вынуждена это сказать, — улыбнулся Дилан. — Эту вывеску соорудили мы с твоим отцом, когда были в твоем возрасте.

Хлоэ засмеялась:

— Не могу этого представить.

— Почему нет? — спросил Дилан.

— Потому. Не обижайся, но вы оба не кажетесь мне талантливыми в художественном плане… особенно папа. Мистер «Где-мой-калькулятор, всем-нужно-больше-страховки».

— Она назвала нас дураками, — сообщил Дилан.

— Нет не тебя, — Хлоэ улыбнулась, — только его.

— В любом случае, Джейн права. — Мужчина указывал на вывески. — Твои вывески намного лучше, чем старые. Посмотрим, на одной яблоки и дождевые капли — очень здорово. На другом дельфин… Хм.

Девочки засмеялись.

— Это отличная идея, — сказала Джейн, — люди будут останавливаться только затем, чтобы узнать, зачем тут висит изображение дельфина.

— Зик и акулы, — таинственно произнесла Мона.

— Мон… — Хлоэ приложила палец к губам.

На дороге неожиданно появилась машина; приближаясь к палатке, она резко сбросила скорость. Все — Хлоэ, Мона, Джейн и Дилан — сделали вид, что они совсем ею не заинтересовались. Девочки наклонили головы, хихикая.

— Правильно, — сказала Хлоэ, задерживая дыхание, как будто твердила заклинание, — вы знаете, что хотите купить пирог, вы знаете, что вам нужен один…

— Давайте, давайте, — бормотала Мона, — остановитесь же. Заворачивайте, заворачивайте.

— Здесь продаются пирожные Каламити-Джейн, — сказал Дилан. — Единственное место за пределами Нью-Йорка, где вы можете их попробовать…

Машина медленно остановилась. Джейн бросила быстрый взгляд. В автомобиле сидела пожилая пара, они показывали на вывески. Женщина казалась очарованной и радостной. Джейн посмотрела на Дилана, который тоже смотрел на нее.

— Что такое? — спросила она.

Он покачал головой и улыбнулся.

— Не могу сказать прямо сейчас…

Она кивнула, понимая, что он не хотел говорить при девочках. Забавно, ей тоже хотелось так о многом его спросить.

— Мы могли бы поужинать вместе, — предложил он.

— Конечно, — откликнулась она.

— В пятницу вечером? — спросил он.

Джейн кивнула. Пожилая пара выбралась из машины и уже шла к палатке. Мужчина опирался на трость. У женщины были короткие седые волосы, и она носила голубое платье в цветочек. Хлоэ и Мона выпрямились, сидя на скамейке. Они победно улыбались, Хлоэ указала на полку, заставленную пирожными Джейн.

— Не хотите купить вкуснейший яблочный пирог или пирожное? — спросила она.

— Да, я думаю, мы купим, — сказала женщина. — Но сначала мы хотели спросить, почему у вас вывеска с дельфином — в середине яблоневого сада?

Джейн начала смеяться даже раньше девочек.


Когда пожилая пара уехала, дядя Дилан вернулся к работе, а Джейн отправилась домой, Хлоэ почувствовала, что ее обуревают странные эмоции.

Мона пританцовывала вокруг девочки, держа в руках заработанные деньги. Постепенно солнце начало припекать, и девочки сняли майки — под ними были купальники. Мона все время расспрашивала подругу о встрече с Зиком, подшучивала по поводу того, что ей надо бы подзагореть, чтобы он взял ее с собой на серфинг, но Хлоэ только отмалчивалась.

Из-за того, что все уехали — покупатели на своей машине, дядя Дилан на тракторе и почему-то особенно Джейн на своем пикапе, — Хлоэ чувствовала себя обездоленной.

Ей нравилось это слово — обездоленная. Ну, то есть оно ей не то чтобы нравилось, но оно подходило к ситуации.

Она выучила его в седьмом классе, это слово было у нее в словарике, и когда она прочитала его определение — «лишенный какого-либо владения или использования чего-либо, не имеющий чего-то необходимого, желанного или ожидаемого», она сразу примерила его на себя.

— Что-то не так? — спросила Мона, размазывая по рукам крем для загара. — Ты такая тихая.

— У меня нет чего-то необходимого, желанного или ожидаемого, — сказала Хлоэ.

— А? — Мона прикинулась дурочкой.

— Не знаю я, что не так. Я рада, что Джейн заехала.

— Да, она милая.

— Как ты думаешь, почему она вернулась за пирожным: ведь она испекла их…

Мона хитро усмехнулась.

Хлоэ взяла крем и жестом попросила Мону намазать ей спину. При этом она вопросительно посмотрела на подругу:

— Что?

— Два слова: дядя Дилан.

— Думаешь, он ей нравится?

Мона кивнула, растирая крем по плечам Хлоэ:

— Девушка всегда чувствует свою соперницу. Меня раздражает то, как он на нее смотрит.

Хлоэ застыла. По двум причинам это информация взволновала ее. Во-первых, она точно не знала, как отнестись к тому, что ее дядя как-то особенно смотрит на другую женщину. Не то чтобы Хлоэ очень нравилась тетя Аманда — та была довольно холодной и к тому же жутким снобом, если говорить правду. И все знали, что она крутила роман с игроком в поло из Палм-Бич, предав дядю Дилана и разбив сердце Изабелл. Но Хлоэ не любила перемены, и она не знала, что будет, если ее дядя вдруг станет кому-то близок в романтическом плане.

Но другая причина была связана с Джейн. У Хлоэ было ощущение, что Джейн приезжала в палатку, чтобы увидеть ее, Хлоэ. Ей очень нравилось то, как Джейн ей улыбалась — как будто она смотрела на нее и видела только самое лучшее. Не как учителя, всегда делающие замечания, пытающиеся изменить тебя в лучшую сторону. И не как родители, только и ждущие, когда же ты допустишь ошибку, чтобы дать тебе понять, насколько они разочарованы…

Нет, казалось, что она просто нравится Джейн. Она ничего не хотела взамен: не требовала выполнения домашней работы, не пыталась уговорить есть мясо, не просила ее поступить в престижный колледж, не заставляла убирать комнату. Это было приятно. Джейн, конечно, была слишком старой, чтобы стать ей настоящим другом, это напоминало дружбу с тренером или матерью детей, за которыми ты присматриваешь. Дружба, зовите ее как угодно, безо всяких условий.

Это такая редкая вещь, подумала Хлоэ, глядя на Мону. Даже ее лучшая подруга чего-то от нее ждала. Хлоэ должна была звонить ей и рассказывать новости, делиться своими секретами, должна была ходить с ней в кино по пятницам и субботам. Этого достаточно, чтобы вымотать человека.

Вдруг они услышали какой-то ревущий звук. Сердце Хлоэ начало громко стучать, она почувствовала, как сжимается ее желудок при приближении работающего мотора.

— Кажется, мотоцикл, — заметила Мона.

Хлоэ поправила свой купальник.

Он вырулил из-за угла. Его светлые волосы сияли на солнце, глаза были теплого, золотисто-зеленого цвета. Было жарко, так что он оставил свою кожаную куртку дома и был в одной футболке. Правое предплечье украшал дельфин. Запястье было перевязано. У его мотоцикла не было подножки, поэтому он прислонил его к забору.

— До свидания, Гилберт Альберт, — прошептала Мона, прощаясь с мальчиком, в которого Хлоэ была влюблена, во всяком случае, она так думала, до этого времени.

— Привет, — сказал Зик.

— Привет, — откликнулась Хлоэ. Она не могла перестать улыбаться. Она видела, как он разглядывает ее купальник. Розовый выцветший лифчик от старого бикини, но он ей действительно шел и показывал, что у нее есть грудь. На ней были обтягивающие шорты выше колена. Ей удалось немного загореть с первой их встречи, настолько, насколько позволяла местная погода в апреле.

— Мило, — воскликнул парень, глядя на вывеску с дельфином.

— Это чтобы отпугивать акул, — пояснила Хлоэ.

— Дельфины правда это делают? — спросила Мона, — охотятся на акул?

— Ага, — сказал он.

— Это странно, — задумчиво протянула Мона, — если учесть, что у акул есть зубы и они всего лишь машины для убийства, а дельфины просто плавают и выглядят очаровательно.

— Они ударяют акулу в живот своим носом, — сообщил Зик.

— Приятно познакомиться, — сказала Мона, закатывая глаза.

— Ой, — смутилась Хлоэ, — Зик, это Мона. Мона, это Зик.

«Привет», — сказали они одновременно. Но хотя Зик говорил «привет» Моне, Хлоэ чувствовала, что он смотрит на нее. Ей стало жарко, и в ушах звенело, как будто бы он взял ее за руку.

— Ты когда-нибудь видел, как они все это делают? — спросила Мона; Хлоэ знала, что она имеет в виду дельфинов.

— Да, — ответил он, — прошлым летом. Когда катался на серфинге на Фёст-Бич. Мы внезапно увидели плавники.

— Плавники? — переспросила Хлоэ.

— Акул, — пояснил он.

— О, дерьмо, — выдохнула Мона.

В этот момент рядом с палаткой притормозила проезжавшая мимо машина. Она притормозила, но не остановилась. Хлоэ призналась себе, что она даже была этому рада.

— Ага, — сказал Зик, — их мало, но все равно…

— Большие белые? — спросила Мона, напевая музыку из фильма «Челюсти».

— Нет. Они редко появляются в Род-Айленде. Голубые акулы. Они не едят людей, но могут нанести серьезные повреждения доске. Или ноге.

— И что случилось? — спросила Мона. Хлоэ была рада, что она задает вопросы. Все что могла делать сама Хлоэ, это смотреть в зеленые глаза Зика, так же, как он смотрел в ее.

— Дельфин помог нам. Он играл неподалеку. Мы его уже видели, он плавал там около недели. И вдруг он вынырнул из воды, одним большим прыжком, затем издал такой звук…

— И нырнул, — подсказала Мона, как будто бы Хлоэ не читала «Моби Дика» в школе.

— …и он воткнулся носом в самую большую акулу. Прямо выкинул ее из воды. Мы увидели только ее белый живот.

— Он прогнал ее? — спросила Хлоэ.

Зик кивнул:

— И ее, и всех ее друзей.

— Боже, у тебя опасная жизнь, — строго сказала Мона, — аварии мотоцикла, атаки акул.

— Его дельфины защищают, — сказала Хлоэ.

— Да, — откликнулся Зик. Он стоял так близко к Хлоэ, что она чувствовала запах апельсинов и кокоса его тропического крема от загара. Она могла видеть соленые кристаллики на его бровях и светлые волоски на руках. Слово «обделенная» больше не требовалось. Она почувствовала, как он берет ее за руку. Их пальцы переплелись, и она поняла, что это такой способ сказать ей, что она была его дельфином.

И внезапно она почувствовала, что он принадлежит ей.

Глава 14

— Так куда, ты говоришь, ты ездишь? — спросила Маргарет, глядя на Джейн.

— Она не сказала, — напомнила Сильви. — Она такая загадочная.

— Непостижимая, — улыбнулась Джейн.

Маргарет улыбнулась в ответ. Джейн выглядела сегодня так мило. На ней была длинная черная юбка и прозрачная голубая рубашка, подходящая к ее глазам, сияющим, как два сапфира. Ее волосы были забраны наверх, она заколола их за ухом красивой заколкой. Сильви, с другой стороны, сидела в кресле-качалке, в черных штанах и выцветшей желтой футболке. Она склонилась над своей вышивкой, полностью сконцентрировавшись.

— Ты испортишь себе глаза при таком свете, — заметила Маргарет.

— Я все вижу.

— Девочки, вы никогда не заботитесь о своих глазах. Не думайте, что я ничего не замечала. Стоит мне поцеловать вас на ночь, и едва я выхожу за дверь, вы уже достаете книжки и карманные фонарики.

Джейн приподняла брови, но Сильви даже не взглянула на мать.

— Ты сердишься, да? — спросила Маргарет.

— Нет. Почему я должна сердиться? — Сильви удивленно вскинула брови.

— Потому что сегодня вечер пятницы, и ты проиграла подбрасывание монетки. Твоя сестра сегодня идет на свидание, а ты вынуждена сидеть со мной дома. Почему тебе просто не отправить меня в дом, где обо мне будут заботиться другие?

Теперь Сильви подняла голову. Она выглядела расстроенной, даже паникующей. Маргарет ощутила вспышку вины за свои манипуляции, но она хотела привлечь внимание Сильви. Джейн застыла, как дикое животное в свете фар. Маргарет почувствовала, как у нее дрожит подбородок. Хотя она старалась только произвести эффект, эмоции были настоящими.

— Ты должна бы пойти куда-нибудь с Джоном сегодня, — сказала она. — Он такой прекрасный человек и отличный учитель… а вместо этого ты сидишь со мной дома.

— Нет, мам, — воскликнула Сильви, — Джон зайдет немного попозже. Я приму ванну и скоро пойду готовиться. Пожалуйста, не говори, что я вынуждена…

— Но так и есть. Ты выкидываешь лучшие годы своей жизни, заботясь обо мне.

— Мам, ты же тоже о нас заботилась.

— Я знаю, — прошептала Маргарет. Она чувствовала, как сильно бьется сердце в ее груди. Дотянувшись до куклы, она крепко обняла ее. Она хотела, чтобы девочки обратили на нее внимание. Это было неосознанное напоминание. Маргарет вырастила двух детей — одна. Она обучала тысячи детей, ее даже назначили директором. Она всегда прежде всего заботилась о других. И прямо сейчас она была прикована к постели. Она больше не могла ни о ком заботиться, даже о себе самой. Она жила в постоянном страхе, что ее дочери решат отправить ее в дом престарелых.

Сильви заметила слезы матери. Она протянула ей платок.

— Что случилось, мама? — спросила она.

— Я… — начала Маргарет, горло сжималось от подступающих слез.

Она чувствовала, что девочки ждут. Они обе выглядели такими взволнованными. Маргарет хотела сказать: «Я люблю вас. Я люблю мой дом. Это дом, который я обустроила для нас всех. Это место, где вы обе переболели оспой. Здесь я качала вас по ночам, когда вам снились плохие сны. Здесь я рассталась с вашим отцом. Моя любовь отражается от деревянного пола и от вязаных ковров, и от голубой краски. Здесь хранятся все ваши фотографии, которые когда-либо были сделаны, и пока я живу здесь или где-то еще, я никогда не перестану желать, чтобы их было больше. Здесь я занималась для получения степени магистра. Здесь я научилась, как вкалывать себе инсулин».

Но все мысли мелькали в ее голове так быстро, они напоминали волны в штормовом море, сталкивающиеся друг с другом, разбивающиеся о песчаный берег. Все слова куда-то улетучились, но эмоции остались, и Маргарет не знала, как их выразить. Она обнимала свою куклу, раскачиваясь из стороны в сторону, а слезы текли все сильнее.

— Я, — сказала она, — я, я, я, я…


Спустившись вниз, Сильви почувствовала, как она вымоталась. Ее так сильно расстраивало мамино состояние. Такая умная, потрясающая женщина, не способная закончить одну фразу. У Сильви в горле застрял комок, и она подумала, что у Джейн, наверное, тоже. Джейн стояла у подножия лестницы, глядя вверх.

— Она в порядке? — спросила Джейн.

— Да, — ответила Сильви, — она просто почему-то расстроилась.

— Она расстроилась из-за мысли о доме престарелых.

— Именно это я тебе и говорила.

— Да, я стремлюсь отправить маму туда, Сильви. Просто я знаю, что нам пора начинать задумываться об этом.

— Как она это произнесла: «Я заботилась о вас».

— Да, но у нас не было диабета и проблем с циркуляцией крови, и у нас не было…

— Не говори этого, — попросила Сильви.

— Не говорить чего?

— Болезнь Альцгеймера.

— Не говорить, потому что ты боишься, что это правда? — спросила Джейн.

Сильви покачала головой. Она почувствовала нарастающую панику. Каждое Рождество она проводила поэтический конкурс в школьной библиотеке, а затем отвозила победивших учеников в центр Марш Глен, чтобы они почитали стихи находящимся там пациентам. Она представила себе всех этих пожилых людей. Некоторые были такими элегантными — хорошо одеты, подстрижены, внимательные и радостно возбужденные.

Но были и другие — в креслах-каталках, с трясущимися головами, подбородки касались их груди, некоторые стонали или щелкали пальцами, разговаривали с призраками или людьми, которых никто не мог узреть. Их вид всегда расстраивал Сильви. Кем они были до того, как постарели? Она так боялась, что ее мама станет такой же.

— Сил, — Джейн схватила сестру и обняла ее, — мы любим ее, несмотря ни на что.

Сильви резко вдохнула воздух. У нее кружилась голова, как будто она сейчас упадет в обморок. Оттолкнув сестру, она присела на ступеньки. Девушка моргнула и посмотрела в голубые глаза Джейн. Ее сестра выглядела такой красивой, принарядившейся для вечернего свидания. Джон должен был приехать через час, они решили поесть пиццу. Глаза Джейн светились сестринской любовью, и Сильви не могла этого выносить.

— Ты живешь в Нью-Йорке, — сказала Сильви. — Ты приехала только, чтобы помочь все исправить, а потом ты снова уедешь.

— Это не так, — возразила Джейн.

— У тебя свой бизнес! Я знаю это. Или ты просто позволишь ему развалиться, оставаясь здесь?

— Я уехала первый раз за пятнадцать лет. Люди не забудут меня. И я не забуду, как печь.

— Нет, конечно, ты не забудешь. Последние несколько дней ты только и делаешь, что печешь пироги, и я предполагаю, ты нашла место, где продавать их… — Она сделала паузу, чтобы позволить Джейн закончить фразу. Но та промолчала, и Сильви покраснела, потому что знала причину.

— Сильви…

— Не думай, что я не знаю, — сказала Сильви. — Это яблочные пироги. Весь дом пахнет яблоками.

— Да ладно…

— Я видела яблочные шкурки в помойке.

— Ты проверяла помойку? — Джейн подняла брови.

— Я думаю, это неправильно, — сказала Сильви, — что бы ты ни делала.

— Я так не думаю, — ответила Джейн.

— Это как-то связано с садами Чэдвиков, верно? Ты готовишь пироги с яблоками, чтобы она привязалась к тебе. Она живет в яблоневом саду, и ты надрываешься, чтобы предложить ей яблочный пирог. Если бы она жила на пляже, я уверена, ты бы пекла пироги с водорослями…

— Ты копалась в помойке? — повторила Джейн, качая головой, как будто не могла в это поверить. Слышать это от Джейн было забавно. Когда они были маленькими, она превращалась в настоящего сыщика, чтобы узнать о местонахождении отца. Она рылась в его ящиках и карманах, читала его ежедневник, обыскивала его кровать. Желудок Сильви сжался при воспоминании.

— Это отвратительно, — сказала Джейн.

— Нет, — откликнулась Сильви, — отвратительно то, что ты влезаешь в жизнь Чэдвиков. Они наверняка не имеют понятия о том, кто ты, я права?

— Они знают, кто я. Я представилась.

— Ну, тебе остается только надеяться, что он не упомянет о тебе рядом с Виржинией. Она внимательно следит за своей семьей. Ты же знаешь условия удочерения! Никто не должен знать о тебе, кроме нее — но она-то знает, Джейн… — Сильви прервалась, вспомнив, что Виржиния, как и их мать, с каждым днем теряла память, забывала всех и все. Она сменила тактику разговора:

— Ты сама отдала того ребенка, Джейн.

— Я знаю. Мама поработала над этим.

— Не смей винить в этом маму! Ты была слишком молодой, ты училась в университете, он отказался на тебе жениться…

Сильви сглотнула. Она увидела два ярко-красных пятна на щеках сестры и поняла, что зашла слишком далеко.

— Я не это имела в виду, — извинилась Сильви, мечтая взять свои слова обратно. Джейн смотрела куда-то в сторону. Сердце Сильви сжалось в груди. Она помнила, как сильно Джейн любила того парня. Когда сестры были совсем юными, они обожали рассматривать журналы и искать фотографии невест, чтобы представить себя на их месте. Они пообещали, что будут друг у друга подружками на свадьбах, но ни одна из них так и не вышла замуж.

— Однако, — спокойно произнесла Джейн, — это самая важная часть истории.

Она посмотрела вверх:

— То лето, весь тот год без него — я не была уверена, что смогу продолжать дышать. Но я смогла.

— Я знаю, — сказала Сильви.

— Это потому, что я очень любила его, — продолжала Джейн. — И вот что делает любовь. Она так сильно удерживает тебя… она удерживает твое дыхание. Твое сердце, твой пульс, твои мысли, всё.

Сильви прикрыла глаза, думая о Джоне. Она чувствовала по отношению к нему что-то подобное?

— Всё, — повторила Джейн. — И это не отпускает тебя. Знаешь, когда я поняла, что больше не люблю Джеффри, Сильви?

Та покачала головой.

— Когда меня отпустило, — сообщила Джейн. — Любовь отпустила меня.

— Я рада, — сказала Сильви, думая, что слово «любовь» звучит в устах Джейн как нечто ужасное, как катастрофа или болезнь.

— Но любовь к дочери не ушла вместе с Хлоэ, — уверенно сказала Джейн. — Она была здесь все это время. Я едва могу поверить, что прошло целых пятнадцать лет, а не десять минут. Я по-прежнему чувствую ее — вот здесь. — Она подняла руки перед собой, как будто нежно удерживала младенца, но взгляд, направленный на Сильви, был каким-то диким.

— Тогда ты сама должна отпустить ее, — сказала Сильви, напуганная этим всплеском эмоций.

— Это так не работает, — объяснила Джейн. — Любовь не оставляет права контроля над ней, она забирает контроль над тобой. Ты этого еще не поняла?

Сильви стояла спокойно. Она подумала о Джоне. Милом, добром, спокойном Джоне. Она чувствовала, как что-то выстраивается между ними, первые проблески чего-то реального и очень прочного. Он держал ее за руку — дважды. Оба раза по ее шее бегали мурашки. Ощущение того, как его колено прикасается к ее ногам под карточным столом, заставляло ее дрожать. Для сегодняшнего вечера она купила лавандовую соль для ванной, она надеялась, что он может поцеловать ее… Но то, как говорила Джейн… нет, Сильви никогда не чувствовала ничего подобного.

— У тебя это звучит как сумасшествие, — сказала Сильви, — как будто это сводит тебя с ума.

— В каком-то смысле так и есть, — ответила Джейн. — Когда я думаю обо всех этих годах… ее первые шаги, ее молочные зубы, ее первый день в школе, музыка, которая ей нравится… когда я думаю обо всем этом… — Она закрыла глаза.

Сильви хотелось обнять Джейн и в то же время сбежать прочь. Она помнила те времена, когда опасалась за психическое здоровье и безопасность своей сестры. Дни после рождения ребенка были просто ужасны. Джейн почти все время спала. Сильви проходила мимо ее кровати в три часа дня и видела нечто, завернутое в одеяла, и знала, что это Джейн.

А потом, почти через две недели после удочерения ребенка, начались рыдания. Сильви уже училась в Брауне, но она скучала по дому и постоянно беспокоилась, поэтому проводила дома почти все выходные. Она и сейчас слышала все эти звуки — высокие, нечеловеческие, так могла причитать гагара на ночном озере. Как животное. Джейн так долго держала все в себе, все эти месяцы в обители и дни в госпитале, а затем эмоции выплеснулись наружу… ее крики напоминали живых существ, остатки выросшей в ней жизни. Сильви плакала вместе со своей сестрой, но в тайне от нее — в собственной комнате, крепко обнимая подушку.

— Но, Джейн, не могла бы ты просто понять, что ты совершила правильный поступок? Для нее, для всех?

— Я чувствую, что совершила неправильный поступок, — ответила Джейн.

Сильви посмотрела ей в глаза. Они были такими беспокойными. Взгляд метался по комнате и никак не мог задержаться на каком-нибудь предмете. Она не смотрела на Сильви. У Сильви заболел живот. Джейн всегда так думала? Тогда, когда все произошло, Сильви была зла на нее — ведь она выбрала Браун частично из-за того, чтобы находиться поближе к своей сестре.

Но Джейн забеременела и все испортила. Потом, прочитав Фитцджеральда, понаблюдав за депрессией Джейн, Сильви заволновалась, что Джейн закончит так же, как Зельда, — сойдет с ума.

— Пожалуйста, Джейн, ты меня беспокоишь. Ты меня с ума сводишь.

— Тебя?

— Ты моя сестра, — сказала Сильви. — Я люблю тебя. Я не могу видеть, как ты разрушаешь сама себя — и не только себя, скажу я тебе, но и ее. Тебе не кажется странным — вдруг из ниоткуда появляется взрослая женщина и начинает печь яблочные пироги? Думаешь, она не задает себе вопросы? Тебе еще повезло, что ее мать пока не позвонила в полицию.

— Это не так, — прошептала Джейн. — Совсем не так.

— Только потому, что они еще не поняли. Но когда поймут…

— Хватит, пожалуйста!

Сильви передернула плечами. Сегодня вечер пятницы. По крайней мере Джейн уезжает с кем-то, отвлечется от всего этого безумия с Хлоэ. Ни ей, ни Джейн не особо везло со свиданиями — их отец и опыт Джейн отбили у них желание с кем-то встречаться по выходным. Сильви казалось, она видит перед собой ребенка, собирающегося на первое свидание. Она оценила внешность Джейн — легкий макияж, серебряные сережки, красивые блестящие волосы, сексуальная рубашка. Она глубоко вдохнула, улыбаясь сестре.

— Мир, ладно?

— Ладно, — ответила Джейн, — мы всегда так говорим.

Сильви проигнорировала шпильку:

— Кто этот счастливчик?

Джейн не ответила. Она легко улыбнулась, еще более таинственная, чем обычно. Внезапно на дороге раздался шум мотора. Сильви вздрогнула. Что, если это Джон? Она не готова. Ей надо полежать в ванной, сделать маску и переодеться во что-то симпатичное. Но Джейн выглянула в окно, поцеловала Сильви в щеку и, быстро попрощавшись, выбежала наружу прежде, чем Сильви успела сказать, что хочет познакомиться с ее кавалером.

Сильви почувствовала моментальное облегчение, ведь то не был Джон, и небольшое возбуждение — она так сильно расстроилась из-за того, что не была готова встретить Джона, как будто любовь уже начинала властвовать над ней. Сильви никогда раньше не ощущала ничего подобного. Она подошла к окну и спряталась за занавеской, пытаясь разглядеть, кто же это был.

Она увидела грузовик. Кажется, в прицепе лежало маленькое дерево. У Сильви вдруг пересохло во рту. Она рассматривала водителя, но он повернулся спиной, открывая дверцу ее сестре. Она видела, как Джейн забралась внутрь. Мужчина захлопнул за ней дверь.

Он был высоким, худым, с широкими плечами. У него были каштановые волосы и борода, он носил черные джинсы и голубую оксфордскую рубашку. Его хромота была еще более заметна, чем в последний раз, когда Сильви встречала его — когда он привозил свою мать на ужин для учителей.

Это был Дилан Чэдвик.

Глава 15

Джейн забралась в огненно-красный грузовик Дилана, и он захлопнул за ней дверцу. Казалось, что она даже спиной ощущает пристальный взгляд Сильви, стоящей за белой занавеской. Чувство, что за ней следят, было таким сильным! Даже на расстоянии молодая женщина воспринимала неодобрение и обвинение, исходящие от сестры. Отказываясь смотреть в сторону окна, она широко улыбнулась и повернулась к Дилану, забиравшемуся в машину. При этом она ощутила первый проблеск вины — их связь выстраивалась на слоях лжи, скрывающей ее истинные мотивы.

— Как дела? — спросила она, отметая все лишние эмоции, зная, что она сделает все что угодно, лишь бы приблизиться к Хлоэ. При этом Джейн осознавала, что ей действительно нравится Дилан.

— Отлично, — ответил он. — А как ты?

— Я нормально. И мне так хочется немного развлечься.

Он засмеялся:

— Я заметил. Я еще не успел подойти к двери, как ты выбежала из дома, едва не сбив меня с ног.

— Прости, — она улыбнулась, — просто мне так надоело сидеть дома, я чуть с ума не сошла. Мне кажется, я уже слишком взрослая, чтобы спать в своей старой комнате. Моя мама и сестра…

— Знаю, знаю. — Он покачал головой. — У меня мать и брат… годы могут идти, но отношения остаются теми же. Кем ты был в своей семье в пятнадцать, тем остаешься и сейчас.

Джейн молчала. Его слова звенели в ее ушах. За окном грузовика проносилась дорога, ветер играл травой. Вдоль обочины цвела сирень. Белая и темно-фиолетовая, бледно-лиловая и голубоватая, ее нежный запах проникал в машину через открытые окна. Молодые нежные листочки покрывали кроны деревьев. Майская ночь была темной и теплой.

Они ехали на север, в сторону Провиденса. Показалась береговая линия. Когда Джейн была маленькой, она называла два самых высоких здания в городе — «Коробка Клинекс» и «Дом Супермена». Национальный фонд был высоким и квадратным, а Индустриальный национальный банк формой походил на ракету и был известен тем, что здесь снимали начало фильма «Супермен» — Джордж Рив мог перепрыгнуть здание в один прием. Справа располагался Колледж-хилл, с розовыми кирпичными строениями Браунского университета. Повсюду виднелись колокольни, напоминание о крайней религиозности города.

— Как будто домой возвращаешься, — заметила Джейн.

— Провиденс?

— Еще один мой город…

— Мой тоже, — сказал он, — хотя он не может соперничать с Нью-Йорком.

— Ему и не надо, — мягко возразила Джейн, — у него своя магия, которую Нью-Йорк никогда не поймет.

Он засмеялся. Они проехали мимо зоопарка и голубого таракана — огромное насекомое сидело на крыше крупного магазина, рекламируя средство от насекомых. Затем показался порт. Нефтяные баржи, огромные корабли с контейнерами, в которых были японские автомобили. В сторону Индия Пойнт отправлялся паром. Прапрабабушка Джейн по материнской линии приплыла в этот самый порт в канун Рождества, в 1898 году. По пути из Ирландии у нее родился маленький брат, и родители позволили ей придумать ему имя — Джордж. Джейн хотела поведать об этом Дилану, но передумала — вряд ли она сможет спокойно рассказывать историю, в которой фигурируют дети. Она смотрела на серебристую гладь воды, напоминающую огромное зеркало.

Дилан выехал на шоссе № 195. Внутри Провиденс делился на множество округов: правительство обитало на Федерал-хилл, студенты и педагоги оккупировали округ Браун, Фокс Пойнт поделили между собой португальцы и представители богемы, аристократия жила на Ист-Сайд. Джейн взглянула на Дилана.

— Что? — улыбнулся мужчина, почувствовав взгляд спутницы.

— Просто интересно, куда мы едем, — сказала она.

— Ты мне не доверяешь? Я могу найти отличное местечко, — ответил он.

Она засмеялась:

— Я доверяю. Просто интересно, где это.

Продолжая улыбаться, он свернул на Бенефит-стрит, элегантную улицу с большими особняками и газовыми горелками. Движение было более оживленным, чем можно было ожидать. Они проехали мимо дома Джона Брауна. Джейн не отрывала взгляда от дороги. Ее «альма-матер» находится прямо за холмом. Хлоэ была зачата всего через улицу отсюда.

Они проехали мимо большого неоклассического здания с белыми колоннами, затем строений РИСД и роскошного кирпичного особняка Высшего суда Род-Айленда, а затем Дилан свернул налево и сразу направо на небольшую аллею, где совсем не было машин. Он доехал до забора, дотянулся до автомата на входе и набрал несколько цифр.

— Что это, парковка особой секретности? — спросила Джейн, когда ворота отъехали в сторону и они увидели небольшой дворик.

— У меня в кузове есть редкие сорта яблок, — сказал он, — и мне не хочется, чтобы их похитил какой-то ученый-садовод.

— Но откуда ты вообще знаешь эту комбинацию?

— В том, что я бывший полицейский, есть свои большие преимущества. — Его лицо осветила мягкая улыбка.

Пара двинулась по аллее, ворота закрылись за их спинами, скрывая из видимости грузовик. Спутник предложил Джейн сигарету. Она отказалась. Он прикурил свою, и в этом жесте Джейн смогла почувствовать напряженность, ярость и ненависть. Ступая по темному тротуару улицы, молодая женщина думала о том, что привело Дилана в это место. Джейн поняла, что находится рядом с мужчиной, хранящим множество секретов.

Он провел ее между двумя кирпичными зданиями, и они оказались на Главной Южной улице. В ряд выстроились несколько ресторанов. Дилан слегка приобнял Джейн, направляя ее в сторону входной двери небольшого ресторанчика под названием «Умбрия». В зале пахло травами и оливковым маслом. На столах стояли свечи. Деревянные бревна были выкрашены в тыквенный цвет.

У стойки суетились две женщины, казалось, они вдвоем выполняли всю работу по ресторану. Они были одеты в черные китайские кафтаны и хлопковые туфли. Женщины не носили ювелирных украшений, но зато на их руках красовались татуировки, сложные, красивые и загадочные.

Дилан заказал минеральной воды, Джейн попросила того же. В ресторанчике не оказалось отпечатанного меню. Одна из женщин перечислила, какие блюда они могут сегодня им предложить. Она выглядела абсолютным профессионалом, хотя в ее голосе проскальзывали теплые нотки. Джейн могла бы поклясться, что она видит Дилана первый раз в своей жизни, но когда та закончила, Дилан сказал:

— Спасибо, Оли.

— Оли? — переспросила Джейн.

— Да, Олимпия, — объяснил ее кавалер, — а ее партнер — Дел, Дельфина. Они познакомились в художественной школе и были поражены тем фактом, что обе названы в честь районов Греции.

— Так ты часто здесь бываешь?

Он пожал плечами:

— Я часто бывал в Провиденсе, когда работал над одним делом, и у меня был любимый ресторан на этом самом месте — «Блюпойнт». Но он закрылся, и появились Оли и Дел. Я просто привык здесь останавливаться, так что решил попробовать зайти и к ним.

— Здесь все значительно отличается от всех этих модных итальянских ресторанов на Артуэллс-авеню, — отметила Джейн, окуная маленькую корочку румяного хлеба в блюдце с зелено-золотистым оливковым маслом.

— Очень, — согласился он.

— Мне здесь нравится. — Джейн улыбнулась. — Я рада, что ты меня пригласил.

Они ели и разговаривали. Темы разговора были общими — выпечка пирожных и посадка деревьев. У Оли татуировка была на левом запястье, а у Дел — на правом.

— У татуировок такая долгая история, — заметила Джейн. — Помню, когда я была маленькой, их делали только моряки. А сейчас они практически повсюду. У тебя есть?

Дилан покачал головой:

— Нет, а у тебя?

Джейн загадочно улыбнулась и проглотила маленькую зеленую оливку, наслаждаясь ее вкусом.

— Ты не хочешь выпить вина? — предложил мужчина.

— Я не пью, — ответила его спутница, — но ты можешь чувствовать себя свободно.

— Я тоже не пью.

— Правда?

Он покачал головой:

— С меня хватит. В глобальном, космическом смысле. Когда-то я любил это слишком сильно.

Сердце Джейн екнуло. Она знала, о чем он говорит. Любой бы запил после потери ребенка. Она-то знает…

— Я тоже слишком сильно это любила, — сказала она.

Он посмотрел на молодую женщину, как будто бы знал о ней гораздо больше, чем она рассказывала, но они оба спокойно продолжали есть свой салат. Когда вечер только начинался, она чувствовала себя как вор: сестра, следящая из-за задернутых занавесок, подозревала, что Джейн хочет получить что-то, что ей не принадлежит. Но теперь Джейн расслабилась, и когда взглянула на Дилана, то заметила, что он тоже смотрит на нее. Она опустила глаза.

Открылась дверь, и вошли четыре человека. Две пары, разных поколений. Джейн размышляла об этом, когда Дилан громко сказал:

— Ученик Брауна со своей подружкой и ее родителями.

— Что, если это его родители?

— Девочка очень похожа на свою мать, — пояснил Дилан, — а мальчик ужасно нервничает. Я прекрасно помню подобные эмоции — только в мое время родители брали нас в «Хэрбор Рум».

— Я помню «Хэрбор Рум», — сказала Джейн. — Ты учился в Брауне?

Дилан кивнул, и Джейн отложила вилку.

— Я тоже. — Женщина откинула волосы со лба.

— На несколько лет позже меня… когда ты закончила?

— Я не закончила, — пробормотала она, — я бросила университет после второго курса.

— О! — удивился Дилан, ожидая продолжения. Она не могла. Ее желудок скручивало, снова и снова. Она съела только половину своей порции. Джейн заставила себя взять вилку и продолжить ужин.

— Ну тебе и не нужна была степень, — сказал он, — у тебя же есть пекарня…

— Приятно думать именно так. — Она чувствовала некоторую вину, потому что скрывала правду.

— Как ты вообще стала пекарем? — спросил он.

Тема казалась нейтральной, но таковой не являлась. Джейн сделала вид, что сосредоточена на своей тарелке и ответила:

— Мои родственники в Твин Риверзе держали пекарню, когда я была маленькой, я так любила бывать у них. Мне все казалось волшебным. Смешиваешь разные продукты и — пуф! — получается торт. Самое лучшее — это приготовление хлеба. Накрываешь миску полотенцем, и тесто поднимается — в это так сложно поверить, не зная физики.

— И все эти прекрасные запахи…

Джейн кивнула, прикрыв глаза:

— Да. Они такие потрясающие и успокаивающие, даже в эти дни.

— Значит, твоя работа тебя успокаивает?

— Да.

— Ты поэтому ее выбрала? Тебе нужен был покой?

Джейн не ответила. Она сделала вид, что он не задавал последнего вопроса. Студенты Брауна сидели за соседним столом, болтая об педагогах и пьесе, которую они ставили.

— Моя кузина просветила меня, — рассказывала Джейн, — она поведала мне обо всех своих рецептах, обо всех секретах, о том, как сделать корочку на пироге румяной, как украшать торт. Она была удивительным человеком — всегда хотела предложить покупателям что-то необыкновенное.

— Ты ведь тоже помогаешь Хлоэ, подбадриваешь.

Джейн вздрогнула. Внутри нее все перевернулось. Разговор о Хлоэ был таким желанным, но ужин с Диланом… она мечтала о нем и не хотела врать и изворачиваться.

— Да, — продолжил он, — в тот день, когда ты застала ее красящей палатку, ты дала ей понять, что она делает нечто нужное. И то, как ты украшаешь свои пироги. Она гордится тем, что продает их.

— Я рада. — Ее голос звучал немного натянуто.

— Ей это нужно, — сказал Дилан.

— Что?

— Это лето, думаю, шанс встать на собственные ноги. Она особенный ребенок. Не все ее понимают.

— Что в ней такого, — Джейн все-таки задала вопрос, не в силах справиться с собой, — что сложно понять?

Дилан задумался. Он наполнил их стаканы. Горло Джейн болело, но вода не приносила облегчения.

— После перестрелки, — начал он, лицо мужчины окаменело, — мне казалось, я остался в этом мире совсем один. Вместе со смертью Изабелл сердце как будто покинуло мое тело. Это глупо, я знаю, но…

— Нет, — яростно возразила Джейн, — это совсем не глупо.

Мужчина бросил на свою спутницу удивленный взгляд, он не мог понять, откуда ей знакомо подобное чувство. Но продолжил:

— Я вернулся в Род-Айленд. Не мог оставаться в Нью-Йорке…

Джейн снова закрыла глаза. Она уехала в Нью-Йорк, потому что не могла оставаться в Род-Айленде. Она хитрила, чтобы как-то получить желаемое, но ее чувства были настоящими. Она разговаривала с этим мужчиной, потому что должна была, потому, что ее сердце разбилось бы, если б она этого не сделала.

— Я думал, что буду здесь отшельником. Мне хотелось спрятаться, забыть о жизни, перестать разговаривать. Я думал, что буду просто заботиться о саде. Мне не хотелось никого видеть, говорить по телефону. Я копал ямы и сажал деревья, и думал, думал об Изабелл.

— И ты делал только это?

— Да, но я не мог спрятаться. На совсем. Потому что оказалось, что я кому-то нужен.

Джейн ждала.

— Хлоэ. Она переживала из-за смерти Изабелл не меньше меня.

— Они были близки…

— Да, были. Но важно не только это. Хлоэ, как я уже сказал, особенная. Другая.

— Ты сказал…

— Ей только пятнадцать, — Дилан не знал, как выразить свои чувства, — но у нее старое сердце.

— В каком смысле? — выдавила Джейн.

— Ты бы видела ее с животными. Стоит птице выпасть из гнезда, как она бежит за мной через весь сад, чтобы я положил ее обратно. Она заботится о кошках так, как будто это ее дети. Когда Изабелл умерла, она так беспокоилась обо мне, зная, что я чувствую. Я смотрел в ее глаза и видел свою боль. Знаешь, что я думаю о происхождении всего этого?

— Что?

Дилан долго мялся:

— Забудь. Я не психолог.

Сидя очень спокойно, Джейн моргнула. Ей казалось, что она стала прозрачной. Как будто Дилан мог смотреть прямо сквозь ее кожу, видеть ее кровь, текущую по венам. Она чувствовала, что он может видеть ее кости, и хотела, чтобы он понял правду и простил ее.

— Мне бы хотелось, чтоб ты сказал, — попросила она.

Дилан вертел в руке вилку. Его взгляд был глубоким и напряженным. Он смотрел на еду на тарелке, будто не мог наесться, но при этом он ничего не ел.

— Что-то есть в тебе такое, — мужчина колебался, — что заставляет меня так много говорить. Я к этому не привык.

— Я тоже, — сообщила она. — И что это?

Он думал, глядя на нее.

— Мне кажется, ты знаешь такие вещи, — начал он, — которых не знают другие люди. Я не боюсь тебя чем-то шокировать. Это хорошее чувство.

— Так расскажи мне побольше о своей племяннице, — попросила Джейн, чувствуя, будто предает его.

— Я бы не должен поступать так с братом, — сказал Дилан, — она его ребенок, а не мой.

— Но он хороший отец, верно? — осторожно поинтересовалась Джейн.

— Да. Очень хороший. Любящий. Вот почему я хочу оставить эту тему, — прервал ее Дилан. Семья за соседним столиком заказала шампанское и произносила тост за пьесу и их скорый выпускной. Дилан вдруг усмехнулся, он выглядел почти счастливым. — Эй.

Она приподняла брови, молодая женщина безумно волновалась, она так хотела услышать, что он думает о Хлоэ.

Но, кажется, он оставил эту тему. Мужчина поднял стакан с водой и чокнулся с Джейн.

— Может, мы и не можем достать тебе диплом Брауна, но я знаю, чем мы можем сегодня заняться…

— Сегодня, — повторила Джейн. Ее мозг судорожно работал — пятничная ночь перед выпускным. Она поняла, что он имеет в виду, и осознала, почему на Бенефит-стрит было столько машин, прежде чем он произнес хоть слово.

— Танцы в кампусе, — сказал Дилан, — ты ходила на них на первом или втором курсе? Это здорово. Я отвезу тебя после ужина…

Глава 16

Хлоэ стояла посреди яблоневого сада. Она выбралась из дома через окно, спустившись по высохшему дереву, чтобы встретиться с Зиком на полянке. На ней были джинсы и тонкая белая рубашка, с вышитыми на груди пчелами. В кармане был припрятан флакончик духов «Muguet des bois», она побрызгалась ими, как только оказалась на земле, чтобы родители не смогли почувствовать запах в доме.

Звезды как будто висели на ветках деревьев. Ей хотелось, чтобы у нее в кармане тоже оказалась парочка звезд, чтобы дарить их Зику при каждой встрече. Кошки составили ей компанию. Они вертелись неподалеку, мяуканьем оповещая мир о своих секретах.

Вдалеке послышался рев мотора. Хлоэ никогда бы не подумала, что она, такой любитель природы, будет счастлива, увидев свет фар среди яблонь. Когда появился Зик, мчавшийся по ухабистой земле, ей показалось, что она видит метеорит, проносящийся по ночному небу.

Он остановился, упираясь ногами в землю, обе руки на руле. Его волосы сияли, отсвечивали белым в свете звезд. Его глаза были зелеными, как у кошек. Он сделал знак головой, чтобы она забиралась на мотоцикл. Девочка не колебалась ни секунды. Она точно знала, что делать, как будто ездила всю свою жизнь, и крепко обняла парня за талию.

— Держись крепче, — посоветовал он, и Хлоэ так и поступила. — Следи за своей левой ногой, — добавил он, — иначе ты можешь обжечь лодыжку о трубу. Она горячая. Готова?

— Да, — прошептала она ему в шею.

Они неслись через сад, низкие ветки задевали ее лицо. Девочка крепко зажмурила глаза, вдыхая его запах. Она осторожно поцеловала его в шею, так, чтобы он ничего не заметил. Они проехали через весь сад. Ощущения от поездки были великолепны, но даже они меркли в сравнении с их тесно прижатыми друг к другу телами.

Подростки миновали ворота. На вершине холма возвышался красный сарай.

Когда они подъехали к ручью, Зик заглушил мотор. Поток являлся своеобразной границей между владениями Чэдвиков и соседской землей. Хлоэ здесь нравилось. Здесь она поймала свою первую лягушку, здесь она узнала, что жаркими летними деньками коричневая форель прячется в глубокие норы в песке. Зик подал ей руку, помогая перейти ручей.

Она засмеялась и спросила:

— Что мы делаем?

— Твой сад кончается здесь, верно?

— Верно. А что?

— Я просто хочу увести тебя с семейной земли.

Зик обнял ее. Хлоэ подумала, что вот-вот упадет в обморок. Прикосновение его рук казалось таким легким и горячим, они вдруг скользнули под ее выцветшую рубашку. Его пальцы осторожно пробирались по направлению к ее груди. Он еще даже не поцеловал ее, а она уже вся горела.

— Зоэ, — прошептал он.

— Хлоэ, — слегка шокированно и обиженно поправила она.

— Знаю, — рассмеялся парень, — просто подумал, что было бы здорово, если бы наши имена начинались на одну букву.

— Тогда тебя могли бы звать Хик.

Он не засмеялся ее шутке и не стал шутить в ответ. Вместо этого он поцеловал ее. Это был поцелуй всем поцелуям. Колени Хлоэ подломились. К счастью, он был высоким, сильным и крепко стоял на ногах — он поймал ее, удержал, накрыл ее губы своими и дотронулся языком до ее языка. В животе у Хлоэ бушевал пожар, она и не знала, что так бывает. Она надеялась, он не догадается, что это ее первый поцелуй.

— О, — вздохнула она. И все, этого было вполне достаточно, это говорило обо всем. «О» — небо падает, «О» — боже мой, «О» — милый, «О» — все уже кончилось. Зик взял ее за руку. Повязка с его запястья исчезла. У него были загрубевшие ладони и кончики пальцев. Она представила, как он скользит по волнам в океане. Он вел ее через ручей. На нем были мотоциклетные ботинки, но она надела белые кроссовки, и теперь они все испачкались и вымокли.

Ей было все равно. Все было таким забавным и романтичным. Они забрались на небольшой холмик, высокая трава щекотала ноги Хлоэ. Слева замерла пара оленей. Девочка потянула Зика за рукав и показала на них.

— Разве они не прекрасны?

Он не ответил, но снова обнял ее, еще более крепко и с большей любовью, чем раньше.

Олени не обращали на них внимание, хотя должны были почувствовать человеческое присутствие. Внутри Хлоэ все пело и дрожало — должно быть, это добрый знак, как будто звери их благословили. Им нравился Зик, иначе они бы сбежали. Иногда при виде оленей Хлоэ вспоминала о своей настоящей матери, та, наверное, также красива и грациозна, как эти животные. У нее тоже большие глаза и терпеливый характер. Она бы тоже вписалась в природу.

Объятия Зика также превращали Хлоэ в часть природы. Это, несомненно, было самой романтичной вещью в мире. Такие нежные, будто он боялся сломать ее, и страстные — как будто он хотел целовать ее всю ночь напролет. Его губы были горячими и приятными на вкус. Место, где они стояли, нельзя было заметить от сарая, чему Хлоэ была крайне рада. Она не хотела, чтобы кто-то это видел.

— Хлоэ. — Он забыл об именах на «З».

Она не могла ответить, так как он снова накрыл ее рот своим. Что-то большое и твердое прижималось к ее ноге. Она знала, что это. Ее это слегка возбуждало, но и пугало тоже. Она вообразила, что бы сказала Мона. Она старалась выкинуть Мону из головы, но та возвращалась и смешила ее — эта штука была твердой. Интересно, каково это — быть парнем, когда часть твоего тела неожиданно становится твердой, как камень?

Должно быть, это странно. Хлоэ хихикнула и сразу жутко смутилась. Девочка надеялась, Зик подумает, что она просто откашлялась. Она слегка нервничала — хорошо бы ей не видеть это. Она еще совсем не готова.

Зик опустил ее на землю. Он пригладил траву, сооружая подобие гнездышка — Хлоэ это понравилось. Он понимал природу, так же делали олени, когда хотели полежать рядом. Хлоэ уткнулась носом ему в шею и резко вдохнула, совсем как какое-то животное. На нее просто снизошел импульс!

Его руки снова пробрались под ее рубашку. Она выгнулась от нового, странного ощущения, оно было слишком сильным. Теперь одной рукой парень расстегивал ее джинсы, а другой поднес ее руку к своей ширинке. На его джинсах были пуговицы — целых пять. Твердая штуковина прижималась к ним изнутри. Хлоэ стало стыдно. Она не хотела выпускать ее наружу, он же ожидал от нее именно этого. Ее руки как будто замерзли. Она попыталась заставить пальцы работать, но они отказывались. Он прошептал:

— Просто потяни.

Что это значит? Ей стало действительно страшно. Она боялась показаться глупой, нелепой. Девочки должны знать, как это делается, разве не так? Когда мальчик говорит «просто потяни», девочки должны знать, что тянуть. К тому же они должны хотеть этого. Что же с ней не так? Приоткрыв один глаз, Хлоэ пыталась пошевелить пальцами, но Зик сделал все сам. Он один раз с силой рванул джинсы и все пять пуговиц расстегнулись.

Она чуть не рассмеялась от своей глупости, но потом заметила, что там внутри — то, чего она ждала и, признаться честно, боялась до смерти. Она в первый раз увидела мужской член. То есть вообще в первый. Ни братьев, ни бывших парней. Она едва сдержала изумленный возглас. Он был прямо между ними. Ее друг запустил руку в ее джинсы, оттягивая край ее трусиков. Это было слишком странно, она едва не вскочила и не бросилась бежать.

Она приподняла голову, чтобы взглянуть в глаза матери-оленихе. Та смотрела на нее через поляну. Хлоэ знала, что та любит ее. Она вдруг подумала о том, лежала ли ее мать с мальчиком посреди яблоневого сада шестнадцать лет назад.

— Ты в порядке? — прошептал Зик.

Ее глаза наполнились слезами. Она не хотела плакать. Она хотела быть счастливой и подарить ему то, что он хочет. Она хотела, чтобы ей нравилось то, чем они занимались. Но в горле у нее застрял комок.

— Я не знаю.

— Это твой первый раз?

Девочка кивнула.

Зик улыбнулся, отбрасывая прядку волос с ее лица. Она мигнула, слезы собрались в уголке глаза. Одна слезинка скатилась по ее щеке, и он стер ее пальцем.

— Мы можем ничего не делать, — сказал он, — остановиться.

Она сглотнула, глядя в сторону одинокого животного. Все остальные уже исчезли, но олениха продолжала стоять и смотреть. Она как будто говорила Хлоэ, что все хорошо, что она должна быть смелой и делать то, что хочет, но она не обязана идти до самого конца.

— Дело в том, — начала она, — это наше первое свидание… и я думала…

— Мы можем иногда встречаться, — заметил парень.

Она не то засмеялась, не то всхлипнула. Его слова казались абсолютно нормальными, но то, как он их произнес, заставило ее кое-что понять. Зик был тем парнем, который занимается серфингом, ездит на мотоцикле без шлема и встречается с темноволосыми девочками в садах по ночам.

— Я думала…

Но он поцеловал ее снова, совсем по-другому. Так мягко и нежно. Он обнимал ее, как слабого и хрупкого птенца. У него такие ласковые руки. Поцелуй был таким медленным и теплым, что внутри у Хлоэ что-то расцвело и встало, возможно, солнце. От его поцелуев в ней просыпалось солнце. Хлоэ поцеловала его в ответ.

Она обнимала его за шею. Их сердца бились в унисон. Ей хотелось плакать, но еще больше не хотелось. Их тела так близко. Их кожа соприкасалась. Хлоэ всегда хотела, чтобы ее обнимали. Она просто умирала без прикосновений. Он что-то делал. Стягивал свои брюки, опускал вниз ее трусики. Хлоэ было все равно.

Она лишь крепко держалась за него. Их губы периодически встречались. Потом он раздвинул ей ноги и расположился между ними. Сначала все было легко и приятно, но потом ей стало больно. Он не хотел причинять ей боль. Девочка упиралась спиной в землю, песок и мелкие камни царапали ее сзади. Он проталкивал в нее свой член.

Сказать, что ей больно? Хлоэ закусила губу. Она так старалась не закричать, что у нее заболела голова. На что это вообще должно быть похоже?

— Расслабься, — пробормотал он ей на ухо, — просто позволь этому случиться…

— Нет, но… — В ее глазах стояли слезы.

— Давай, расслабься.

Он торопился и даже не стал до конца снимать с нее джинсы. Они повисли у нее на щиколотках, все испачканные в грязи. Его джинсы тоже обвисли на лодыжках. Она вскрикнула.

— Тебе надо расслабиться, — его рот был влажным, — как будто ты катаешься на волнах, как на серфинге…

Теперь он был внутри нее — Хлоэ услышала, как он застонал от облегчения. Он был твердым и горячим, а она была мокрее любой волны, и она чувствовала, как он катается на ней как на серфинге, разбивает ее волны, как стекло. Она лежала на спине, волны разбивались и разбивались, ее слезы были солонее моря, она плакала о своей матери и оленях, а затем она огляделась в поисках прекрасных дельфинов, но вокруг были одни акулы.

Когда все закончилось, Зик чмокнул ее в губы. Потом он перекатился на спину, что было не так-то просто, потому что их ноги и штаны перепутались. Девочка сорвала пучок травы и принялась яростно вытираться. Она делала это снова и снова.

Парень сел. Она слышала, как он поднимается, потом увидела, что он застегивает джинсы. Было ясно, что он вряд ли подаст ей руку, так что Хлоэ сама встала на ноги, натягивая брюки. Звук застегивающейся ширинки казался чужим в спокойствии ночной тишины. Они с Зиком избегали смотреть друг другу в глаза, пока одевались.

— Думаю, уже поздно, — парень с интересом разглядывал облака, — я лучше провожу тебя домой.

Он думает, что у них получилось славное свидание? Хлоэ не могла вымолвить ни словечка.

— Ты готова? — поинтересовался Зик. Сомневаясь, он протянул ей руку. Она была слишком заторможена, чтобы взять ее.

Звезды светили еще ярче, чем обычно. Они взрывались в небе, как миллионы фейерверков. Хлоэ видела, что Зик пожал плечами, когда она проигнорировала протянутую руку. Парень стал спускаться с холма, она слышала, как он перепрыгивает ручей. Она стояла на месте, под его ногами хрустели ветки, пока он шел через сад.

— Хлоэ? — позвал он.

Она не ответила. Не могла.

— Тогда, пока. — Через несколько секунд раздался рев заводящегося мотора.

«Пока». Она пошевелила губами, но с них не сорвалось ни звука.

Ее кожа светилась в звездном свете. Она чувствовала свет на своих руках и теле, он просвечивал сквозь ее рубашку. Она повернулась, чтобы взглянуть на олениху, но та уже убежала. В груди девочки нарастали рыдания. Она так хотела взглянуть в большие спокойные глаза животного.

Хлоэ устала. Ей надо прилечь. Она прошла к месту, где они были с Зиком. Это не настоящее гнездо. А она хотела настоящее. Она хотела к своей настоящей маме. Около дерева, где она видела оленей, она опустилась на четвереньки.

В траве были четко видны следы копыт. Олениха стояла прямо тут. Хлоэ обползла место на четвереньках. Она приглаживала траву, сооружая новое гнездышко. Свернувшись в клубок, она почувствовала, что ее окружает тепло. Она вообразила, что это тепло оленей, или ее матери, или земли. На самом деле разницы нет. Все это одно и то же.

Затем Хлоэ разрыдалась, и все звезды исчезли.


Дилан оказался верен своему слову — он увлек Джейн на танцы в студенческий кампус. Прямо из ресторана они пошли пешком к холму, где располагался студенческий городок. Джейн не была здесь уже почти шестнадцать лет — с весны второго курса. Когда у Сильви был выпускной, Джейн не смогла приехать из Нью-Йорка, так как была «слишком занята».

Подъем дался ей тяжело. Каждый шаг требовал усилия, и она старалась, старалась ради Дилана. Она пошла медленнее, чтобы он успевал за ней. По правде, чем ближе они подходили к Брауну, тем больше сжималось ее сердце.

— Что произошло? — Она услышала свой голос будто со стороны.

— С моей ногой?

— Да.

— Ничего особенного.

Но она знала, что это не так, поэтому остановилась якобы для того, чтобы перевести дух, но продолжала смотреть на мужчину вопрошающим взглядом.

— В меня стреляли, — сказал он, — пуля попала в ногу.

Его голос звучал напряженно, он замолчал и продолжил восхождение на холм. Джейн была вынуждена последовать за ним. У нее накопилось столько вопросов, а молодая женщина хотела отвлечься от своего собственного прошлого. И все же она догнала его и попыталась продолжить беседу.

— Это ужасно, — сказала она.

Он не ответил.

В поле зрения появилась башня Кэрри, высокая кирпичная колокольня. Справа остался Гораций Манн. Глаза Джейн скользнули по нему, затем она отвернулась. Повсюду раздавались звуки музыки. Они миновали железный забор, и Джейн устремилась в сторону башни.

— На танцы в эту сторону. — Он поймал ее за руку.

— Знаю. — Ее сердце колотилось. Слишком тяжело. Сотни бумажных фонарей, освещали ночное небо. Они покачивались на ветру, золотые, лазурные, серебристые. Играл оркестр, люди танцевали. Она как будто попала в прошлое — на шестнадцать лет назад.

Дилан пошел за ней к подножию башни. Они стояли рядом и смотрели вверх. Колокольня вышиной достигала ста футов, и Джейн знала, что с ней связана какая-то красивая и печальная легенда — но какая именно, она так и не вспомнила.

— Ты знаешь ее историю? — Она обернулась к своему спутнику.

Дилан кивнул.

— Можешь рассказать?

Он сузил глаза и сделал паузу. Затем взглянул на часы на самой вершине башни:

— Она была построена Полом Байнотти как мемориал в честь его жены, Кэрри. Она была внучкой Николаса Брауна.

— Основателя университета, — предположила Джейн.

Дилан кивнул. Он провел ее к основанию башни, на стене крепилась табличка, и она прочитала вслух: «Любовь сильна, как смерть».

Ее ладони вспотели, а голова кружилась. Как слова о смерти могли напомнить ей о той ночи, шестнадцать лет назад? Она лежала на полу с мальчиком, которого любила, и они зачали Хлоэ. Потрясающая девочка, с темными волосами и голубыми глазами, любящая животных и жизнь, появилась через дорогу отсюда.

Музыка и фонарики вернули воспоминания о забытом прошлом. Затерявшись в своих мыслях, женщина, казалось, забыла о Дилане. Он стоял рядом, разглядывая надпись.

— Это правда, — заметил он, — любовь так же сильна, как смерть. Сильнее.

Джейн провела мысленную связь — мемориал для любимой жены — Аманда и Изабелл. Она посмотрела Дилану в глаза.

— О чем ты думаешь?

— Об этих словах. Они так правдивы.

— Твоя жена…

Он смешался:

— Когда она погибла, мы уже не жили вместе… Я думал о дочери.

— Изабелл. — Джейн вспомнила фотографию на кухне у Дилана.

— Ты спросила меня про ногу. — Он посмотрел на Джейн.

Она кивнула, ожидая продолжения.

— Я чуть не потерял ногу, — сказал он, — пуля попала в бедро, и началось заражение. Я перенес двадцать две операции, и сейчас там больше железа, чем костей. Но это не важно…

— Это важно, — возразила Джейн.

Дилан покачал головой. Его взгляд метнулся к колокольне, затем снова к Джейн.

— Нет, не важно. В этот же день они погибли. Аманда и Изабелл. Я не смог их защитить. После того как это случилось, я даже не смог подобрать дочь. Я не мог ее нести — ей надо было в больницу, а я не мог пошевелиться.

— Это не твоя вина, — прошептала Джейн. — Я знаю, это не так.

Дилан не ответил. Он закрыл глаза. Горло Джейн болело. Она взглянула на старые здания и почувствовала присутствие Хлоэ, как будто та стояла рядом с ней. Она знала, что Дилан видит здесь Изабелл, его любовь была сильнее ее смерти. Их дочери с ними.

Не раздумывая, она взяла его за руку. Оркестр играл медленную романтичную музыку. Джейн захлестывали эмоции, которых она не чувствовала уже много-много лет. Рука Дилана была такой крепкой. Бумажные фонарики освещали деревья. Ветер пел в листве.

Он улыбнулся, первый раз с самого ужина. Но это была потрясающая улыбка, ярче висящих на ветках фонарей, и Джейн улыбнулась ему в ответ. Они стояли в тени колокольни, держась за руки. Как с ними это произошло? Джейн и этот искалеченный, скрытный человек, который к тому же дядя Хлоэ. Джейн медленно моргнула. Он связывал ее с Хлоэ. Втроем они составляли некий тайный треугольник.

— Ну, — сказал он, как будто тайна этой мистической связи поразила и его тоже.

Она улыбнулась чуть шире.

Это случилось так легко, они почти не заметили. Как все могло произойти так быстро? Они шагнули ближе друг к другу. Он обнял ее. Джейн прижалась к его груди, и по всему ее телу прошла дрожь, как будто она только что ожила. Ее сердце трепетало в груди.

Музыка была такой милой. Она откинула голову, закрывая глаза, и он поцеловал ее.

Бумажные фонарики превратились в звезды. Они дико раскачивались на небе. Его борода оказалась довольно приятной на ощупь. Она взглянула вверх. Годы неслись мимо, назад и вперед, все одновременно. Она была с Кэрри в башне, она была с Хлоэ в саду. Но затем, чувствуя, как руки Дилана медленно гладят ее спину, ощущая вкус его губ, Джейн поняла, что настоящая, она здесь и сейчас.

Он прошептал, прижимая губы к ее уху:

— Потанцуй со мной…

Дилан крепко прижал к себе молодую женщину. Музыка звучала и звучала. Они двигались в такт. Танец походил на объятие, передвигались только их ноги. Хромота Дилана исчезла. Его нога была в абсолютном порядке, совершенно здорова. Все плохое никогда не происходило. Или все, что произошло, было смыто этой ночью, фонарями, звездами, колокольней, надписью на табличке «Любовь сильна, как смерть».

Или, как сказал Дилан перед тем, как они начали танцевать, даже сильнее…

Часть 2

ЗВЕЗДЫ НА ЧЕРДАКЕ

Глава 17

Хлоэ устала. Казалось странным, что лето еще даже и не началось, а она с трудом заставляет себя выходить по ночам из дома, чтобы покормить кошек. Почему-то пребывание на свежем воздухе действовало на девочку особенно изматывающе. Дул ветер, ерошил ей волосы, гладил кожу, напоминая ей о других прикосновениях. Кошки терлись о ее ноги — матери, отцы и котята, все они мяукали, мурлыкали и щекотали ее лодыжки. Если раньше Хлоэ нравилось ощущать физический контакт с кошками, то сейчас она торопилась поскорее покончить с кормежкой и вернуться в комнату. Все напоминало ей о той ночи, хотя прошла уже неделя. Зик.

В доме стояла мертвая тишина. Ее родителям нравились кондиционеры. Обычно Хлоэ предпочитала открытые окна. Раньше, оставаясь дома одна, девочка вихрем проносилась по дому, выключая кондиционеры и распахивая ставни. Теперь ей даже нравилась эта искусственная прохлада, механическое жужжание. Звук помогал ее мыслям успокоиться.

Зазвонил телефон, это наверняка звонили ей. Хлоэ избегала телефона все эти дни. Мона хотела узнать, когда они будут работать в палатке. В пятницу, субботу и воскресенье, ответила ей Хлоэ. «Ну, так почему ты мне не позвонила и как прошла встреча? — спросила Мона. — Великая тайная романтическая встреча в яблоневом саду?»

— Нормально, — наконец ответила Хлоэ, — но Зик какой-то идиот. Он мне больше не нравится.

Мона, кажется, удивилась. А может, она удивилась тому, что Хлоэ не позвонила ей сразу же, или тому спокойному и холодному голосу, которым говорила подруга, как будто ей на самом деле все равно?

А ведь Хлоэ всегда обо всем заботилась. Она была из тех девочек, которые, если им нравится мальчик (например, Гильберт Альберт последние десять лет), знают наизусть все его привычки и расписание дня. Она хранила у себя трубочку, через которую он пил колу. Она носила бейсболку с надписью «Красные носки», потому что это была его любимая команда. И все вроде того.

Так что, возможно, Мона была удивлена безразличностью Хлоэ. А может, она решила, что Хлоэ повзрослела. Да, это был великий год для юной Хлоэ Чэдвик, она действительно повзрослела. Хлоэ немного поразмышляла об этом — ее уволили из магазина за написание «антимясных» записок, она своими руками предотвратила полное разрушение семейной палатки, она потеряла девственность, и она совершенно спокойно решила, что больше не любит того парня, которого безумно любила еще минуту назад.

Только вот это было ложью.

Она вовсе не была спокойной.

Внешне она казалась непоколебимой и уверенной в себе. Внутри у нее было что-то вроде рубленого бифштекса. Она напоминала разбившиеся часы. Она была сломана и испорчена. Она была как корова, которую загнали в загон, убили и порезали на кусочки. Поэтому она так сильно уставала. Вся энергия словно покинула ее. Два дня она делала вид, что больна, потом, в школе, с трудом пыталась не заснуть на уроках, добиралась до дома и сразу ложилась спать. Она почти не говорила с Моной. Она зевала, когда мама просила ее сделать домашнее задание, когда отец хотел обсудить с ней ее спортивные успехи.

— Мы тебе надоели? — вздохнув, спросил отец за ужином.

Нет, ей хотелось заплакать. «Мне не скучно. Со мной кое-что произошло. Я точно не знаю, что. Какой-то разлад между головой и сердцем».

В ее мыслях царил хаос. Кондиционер мягко шумел, и ей казалось, что ее заперли в холодильнике. Ничто не может попасть внутрь или выбраться наружу. Двери ее дома запечатаны. Сразу после школы она засыпала на своей кровати, полностью одетая.

Ей снились кошмары.

В одном сне она была звездой. Она мерцала в небе. Люди смотрели на нее и загадывали желания. Вдруг она начала падать. Нестись в темноте, мчаться сквозь пространство. Она упала на землю. Мертвая звезда Хлоэ лежала на песке, как ракушка, а какие-то ребята катались неподалеку на серфинге. Мимо шла попрошайка. Она подобрала звезду и отнесла ее домой. Она положила Хлоэ на лист бумаги и убрала в коробку. Коробку женщина поставила на чердаке, прошептав: «Ты мой ребенок». Хлоэ плакала во сне, зная, что это ее настоящая мать.

Другой сон: Хлоэ плавает в ванной, наполненной желе. Повсюду плавники. Она хватается за один из них, думая, что это дельфин, но он оказывается акулой. Она тянется к другому, и на сей раз это дельфин, но у него огромные зубы, и он хочет ее съесть. Хлоэ кричит, ей кажется, что она скоро умрет. Она ныряет, глотая густое вещество. Везде плавники, они толкаются между ее ногами.

Когда она выныривает, то слышит, как кто-то зовет ее по имени. Это леди с корабля. Но когда корабль подплывает ближе, оказывается, что это вовсе не корабль, а пирог. Леди наклоняется, чтобы вытащить Хлоэ. Хлоэ плачет и кричит, как новорожденный младенец. Леди затаскивает Хлоэ в лодку, спасая ей жизнь. Хлоэ плачет, потому что она так рада, что жива и не просто какая-то звезда на чердаке.

Проснувшись, она убеждала себя, что это просто сон. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь помог ей выбраться из этого круговорота эмоций. Внизу мама разбирала сумки с продуктами. Хлоэ поднялась с кровати. Она спустилась вниз по лестнице и нашла свою мать на кухне, та убирала овощи в холодильник.

— Привет, солнышко, — сказала мама.

— Мам… — стоя в дверях, Хлоэ запаниковала.

Мать посмотрела на нее. Казалось, она оценила внешний вид Хлоэ — мятую одежду и лохматые волосы — и покачала головой.

— Мам… — снова пробормотала Хлоэ.

— Хлоэ, знаешь, я, конечно, не в восторге от твоей работы в палатке, но все лучше, чем когда ты приходишь домой и спишь весь день напролет. Разве ты не нужна сегодня дяде Дилану? А то я проезжала мимо его дома по дороге и видела там машину его подруги, которая печет пироги.

— Джейн, — мягко сказала Хлоэ, понимая, что именно она была женщиной из ее сна, женщиной на пироге.

Мать кивнула и улыбнулась.

— Я бы хотела с ней познакомиться. Как думаешь, что между ними происходит? Кажется, они проводят вместе много времени…

— Не знаю. — Хлоэ снова зевнула и потерла глаза. Она хотела что-то спросить у мамы или сказать ей, но вдруг ей ужасно захотелось спать.

— Было бы великолепно. Дилан такой несчастный с того самого времени, как…

Хлоэ оцепенела. Она не хотела даже слышать, как ее мать рассуждает о тете Аманде и Изабелл. Это уж слишком. Хлоэ была уверена, что этот разговор расколет ее, как скорлупу грецкого ореха, а потом вороны заклюют ее до смерти.

— Ну, в общем, я надеюсь, что она достаточно мила, — заключила Шерон, убирая салат. — Он этого заслуживает.

— Так и есть, — спокойно сказала Хлоэ.

— Она точно знает, как надо печь яблочные пироги, — добавила ее мать.

Хлоэ кивнула. Она посмотрела в окно. Задний дворик был уже совсем зеленым, с темными серо-болотными тенями. Она подумала, не сходить ли к дяде Дилану, повидать его и Джейн. Она могла бы поработать лишний денек, хотя официально палатка открывалась только на следующий день после окончания учебного года.

Но нет, лучше не надо. У нее были свои проблемы, и их надо было решать. Хотя больше всего ей хотелось вернуться наверх и лечь спать, у нее были и другие дела.

— Ладно, я пойду, — сказала Хлоэ, пусть мама думает, что она идет к дяде Дилану. — Может, потом загляну к Моне.

— Хорошо. Возьми какие-нибудь учебники, вместе сделаете домашнюю работу.

— Отличная идея. — Хлоэ подхватила свою сумку и кинула туда несколько книг. Что угодно, лишь бы мать не догадалась, куда она идет на самом деле.

— Ты, наверное, уже считаешь дни до окончания учебы. — Мама улыбнулась.

— Да, а потом наступит длинное жаркое лето. — Хлоэ надеялась, что эти слова не прозвучали так зловеще, как было у нее на душе.


Дилан набирал воду в кофейник, стоя у раковины. Джейн облокотилась на стол. Он чувствовал ее близость всем телом, как электрический разряд. Она зашла, чтобы отдать ему пироги — они увиделись впервые с той пятничной ночи, — и он пригласил ее выпить кофе.

— Ты пьешь черный, да? — припомнил он.

— Да, спасибо.

Мужчина кивнул, доставая чашки из буфета. Все как всегда, но каждый мускул в его теле напрягся при воспоминании об их поцелуе. Один раз после этого они говорили по телефону, Джейн благодарила его за ужин, а он заказывал определенное количество пирогов. И когда сегодня он открыл ей дверь, он задумался о том, чувствует ли она то же, что и он, мучается ли она бессонницей, позволит ли она обнять ее и поцеловать. Их внезапно возникшая связь удивляла его, а счастье — шокировало.

— Надо было захватить еще пару пирожных, — сказала она, — к кофе.

— Мы могли бы съесть одно из этих, — Дилан указал на корзинку, которую принесла молодая женщина, — но заказ делала Хлоэ, и наверняка она ждет, что все пирожные будут на месте.

Джейн улыбнулась:

— Тогда мы не должны ее разочаровывать. Как ее работа в палатке?

— Отлично. Учеба заканчивается на следующей неделе, и она выйдет на постоянную работу. — Дилан был доволен, что Джейн так интересуется его племянницей.

— Это здорово, — ответила гостья.

Дилан кивнул. В груди разливался жар. Сердце билось все сильнее. На этой просторной кухне они стояли футах в двенадцати друг от друга, но он чувствовал исходящую от нее энергию. На ней были джинсы и спортивная кофта, брюки сидели отлично, а свитер был чуть великоват. Под тканью просматривались контуры ее стройного тела, и ему так хотелось обнять ее, прижать к себе.

Он уже давно не ощущал ничего подобного, целые годы. Не только со смерти Аманды, а даже раньше. Их отношения долгое время были натянутыми, и Дилан решил прекратить их вообще. Он полностью погрузился в работу, что стало вполне легкой задачей. Его работа была точно такой, как он хотел — множество преступников, которых надо ловить, свидетели, которым требуется защита.

А потом эта перестрелка, и он оказался в больнице, а по выходу из нее все еще пребывал в сильнейшем шоке. Теперь, оглядываясь назад, он понимал — все это время он жил, вообще ничего не чувствуя. Просто некоторое подобие человека — манекен, Он отказался от своей семьи, от чувств, от воспоминаний. От всего.

Эмоции захлестывали его, и, чтобы немного успокоиться, Дилан достал сигарету и прикурил. Джейн внимательно наблюдала за ним.

— Тебе мешает? — спросил он.

Она покачала головой, но не очень убедительно.

— Мешает, — констатировал мужчина.

— Просто, — улыбнулась она, — это не полезно для тебя.

— Знаю. — Он выпустил длинный клуб дыма, глядя на фотографию Изабелл на холодильнике. Когда ей было девять, она попросила его бросить курить. — Дочка мне частенько это говорила.

— Что она говорила?

— Однажды им рассказывали о курении в школе, — сказал он. — Я в тот год работал допоздна и не очень много времени бывал дома. Когда я приходил домой… — Он хотел рассказать Джейн о царившем в их доме напряжении, о том, как он старался быть хорошим мужем и любил свою жену, не получая ничего взамен. Но он ненавидел жалость и даже сейчас не хотел показаться нелояльным по отношению к Аманде, так что он пропустил это место.

— В общем, я много курил. Мы приехали в Род-Айленд на лето, и Изабелл, объединившись с Хлоэ, пыталась заставить меня забыть о дурной привычке.

— Мило с их стороны, — улыбнулась Джейн.

Дилан кивнул, пытаясь улыбнуться в ответ. Он не мог сказать ей, что бросил заботиться как о своем здоровье, так и о своей жизни вообще. Он вел себя как зомби, задавшись единственной целью — вернуть к жизни яблоневый сад. Кого волновало, умрет он или нет? Только Изабелл заботилась о нем.

— Вы останавливались прямо здесь? В этом доме?

У Дилана, видимо, был смущенный вид, и она уточнила:

— Тем летом? Когда девочкам было девять?

— А, нет. Мы жили в Ньюпорте. В доме Аманды.

— Так она оттуда родом?

— Нет, она проводила там лето. Она выросла на Пятой авеню. Но на Бельвю-авеню у них был прекрасный дом.

— Один из особняков? — уточнила Джейн.

Он кивнул. Все жители Род-Айленда прекрасно знали Ньюпорт и проводили там много времени. Но в основном даже коренные жители штата приезжали туда лишь в качестве туристов. Они гуляли по паркам, ездили по красивым улицам, спускались на велосипедах к побережью; они останавливались выпить в магазинчике Кэнди или «Черной Жемчужине», ужинали у Пайера. Они воображали, каково это — иметь яхту, жить в известняковом особняке, ходить на вечеринки.

— На что это было похоже? — спросила Джейн.

— Дом? Он был белым и… — начал Дилан.

— Нет, — прервала Джейн, — я имею в виду каково это — жить там?

Дилан вспомнил ужины с черными галстуками, благотворительные балы, которые давала его теща, их членство в элитарных клубах.

— Это было утомительно. — Он развел руками.

— Правда? — Она улыбнулась.

— Да. Нас постоянно куда-то приглашали. Мы с Изабелл хотели просто покупаться или поиграть на пляже, но всегда были вынуждены одеваться и идти на очередную вечеринку.

— Семья Аманды принадлежала к высшему обществу?

— Можно сказать и так. — Дилан припомнил, как когда-то он заметил, что у этой семьи нет Библии — зато у них есть «светский календарь».

Джейн внимательно смотрела на него, будто пытаясь понять, как он вписывался в такую жизнь. Он заметил свое отражение в оконном стекле — борода, старая рубашка — и сам поразился этому.

— По их мнению, они были достаточно скромными, — продолжил он свой рассказ. — Ее отец ездил на «бентли» — он считал «роллс-ройс» полной безвкусицей из-за эмблемы на капоте. И водитель сам мыл его на заднем дворе, вместо того чтобы отгонять машину на платную мойку, ведь это бы стоило лишних десять баксов.

Джейн засмеялась:

— Они напоминают мне моих клиентов. Я посылаю свою ассистентку с огромным красивым тортом на Прак-авеню, и хозяйка дает ей доллар на чай.

— Мне говорили, что так им удается оставаться богачами, — ответил Дилан. — Родители Аманды полагали, что давать кому-то на чай — это все равно что бросать оскорбление в лицо свободному предпринимательству. Ведь если люди, ведущие бизнес, платят своим работникам приличную зарплату, то деньги «на чай» будут выглядеть как-то старомодно, и бедным рабочим не надо полагаться на прихоти клиентов.

— О… — Джейн все еще смеялась. — Теперь я поняла. Они просто делали свою работу по продвижению свободного предпринимательства. Я скажу это своей следующей помощнице.

— Они обычно говорили Изабелл, что таким образом сохраняют ее наследство в целости и сохранности.

Улыбка Джейн исчезла.

Дилан не хотела портить их беззаботное настроение, но именно это и случилось. Изабелл была здесь — она всегда здесь была. И то, что ее наследство сохранилось дольше, чем она сама, было жестокой правдой, такова жизнь. Дилан отложил сигарету.

Кофе был готов. Дилан разлил его по кружкам и передал одну из них Джейн. Она взяла ее, потом и другую тоже и поставила их на стол. Теперь его руки были пусты. Джейн смотрела на него. Его сердце билось так сильно, будто стремилось вырваться из груди — он чувствовал себя одновременно слишком живым, но при этом ему казалось, что он вот-вот умрет.

— Расскажи мне о ней, — попросила Джейн.

— Она была удивительной, — ответил мужчина.

«Удивительная» — это слово повисло в воздухе. Джейн закрыла глаза и слегка приоткрыла рот, будто пытаясь попробовать его на вкус.

— Она была такой забавной — очень любила смеяться. Мы всегда подшучивали друг над другом. Она знала, что я работаю кем-то вроде полицейского, и постоянно придумывала для меня какие-то загадки. Но при этом всегда оставляла подсказки…

— Выдумщица, — улыбнулась Джейн.

— Да уж. И очень умная. Я тоже оставлял ей подсказки. Я придумывал весьма сложные сценарии, но она всегда шла по верному следу.

Джейн приблизилась к холодильнику, к которому магнитиками были прикреплены фотографии Изабелл и Хлоэ. Дилан снял их и протянул ей, чтобы она могла взглянуть поближе. Его дочь казалась такой мягкой — с круглыми щечками и небольшими кудряшками, она улыбалась и выглядела такой расслабленной. Рядом с ней Хлоэ смотрелась темноволосой беспризорницей, с резко выраженными чертами лица и спрятанным за улыбкой волнением.

— Красивые девочки, — прошептала она.

— Они кажутся такими разными, — сказал Дилан, — но они были очень близки.

— Ты говорил, что вы с Хлоэ разговаривали…

— Да, — подтвердил Дилан, — когда я впервые приехал в Род-Айленд после той перестрелки. Хлоэ тогда ни с кем не общалась.

Джейн опустила руки и посмотрела на него. Дилан забрал у нее фотографию и стал пристально вглядываться в изображение.

— Она была такой чувствительной маленькой девочкой. Смерть Изабелл далась ей очень тяжело. Она знала, что мне тоже будет нелегко… и она так глубоко скорбела о своей кузине.

— Ей было только одиннадцать, — заметила Джейн.

— Да, — ответил Дилан, — но ей известно, что такое потери. Я никогда не говорил об этом с братом и его женой, но за свою жизнь Хлоэ перенесла немало горя.

— Ну им, наверное, об этом известно, — сказала Джейн. — Уверена, они тоже оплакивали твою дочь…

Дилан покачал головой. Он снова посмотрел на фотографию, теперь не на дочь, а на племянницу:

— Самое большое горе в жизни Хлоэ — это ее мать. Ее «настоящая мать», как она ее называет.

Джейн промолчала. Она стояла, не произнося ни слова, и глядела на Дилана.

Мужчина вернул фотографию на холодильник, аккуратно расправив края. Обернувшись, он заметил, что Джейн ждет, чтобы он продолжил.

— Думаю, она никогда с этим не смирится, — сказал он. — С тем, что ее отдали.

Джейн кивнула. Зазвонил телефон. Не Дилана, должно быть, это ее мобильный. Но женщина не обращала внимания, и телефон все звонил и звонил. Она смотрела на него с таким выражением лица, как будто сама пережила такую же потерю, как он. Джейн, очевидно, была доброй и сопереживающей, и она принимала боль Хлоэ близко к сердцу.

— Что такое? — спросил он, подходя поближе. Он заметил, что в ее глазах стоят слезы.

— Просто я так рада, — ответила она, — что у Хлоэ есть ты.

— Я? Я всего лишь ее дядя, — возразил он. — Мне всегда кажется, что я так мало для нее делаю.

— Я все равно рада за нее, — повторила Джейн. — Она может поговорить с тобой. Это так важно, что ты знаешь о ней так много и заботишься о ней — кто-то мог бы просто не обращать внимания на ее проблемы, забыть о них.

— Я не забываю. — Дилан стоял рядом с молодой женщиной. Ему хотелось вытереть ее слезы. Если бы она позволила, он бы обнимал ее до утра. — Что я точно знаю о себе, что я никогда ничего не забываю. — Он посмотрел в ее голубые глаза. Его голос сорвался, и ему пришлось прочистить горло.

— Все нормально? — спросила она.

Он кивнул, но говорить не мог.

— Нет, с тобой что-то не так. — Она дотронулась до его щеки, поглаживая рукой бороду. — Да это и неудивительно.

— Прошло много времени, — сказал он, — кажется, мне пора вернуться к жизни.

— Ты никому ничего не должен, — ответила Джейн, — ты этого не заслуживаешь.

— Спасибо за понимание. — Он едва выдавливал из себя слова.

Она улыбнулась и выглядела при этом такой благодарной — как будто он только что подарил ей подарок, и он любил ее за это. Он смотрел на ее прямые волосы, гладкую кожу, серебряный медальон на шее. Его бывший полицейский заметил его еще в палатке и на ужине в ту пятницу. Видимо, она никогда его не снимает.

Дилан невольно припомнил еще один случай, когда он не мог говорить — в Ньюпорте, незадолго до перестрелки. Он был так несчастен дома, его захлестывали мысли о том, что он должен сделать, о том, что станет с Изабелл, если родители вдруг разведутся. Аманда еще не объявляла о своем решении о разводе, но у него были свои идеи на этот счет.

— Знаешь, ты напомнила мне кое о чем, — сказал он. — Не потому, что ты похожа на нее, но потому, что вы такие разные…

— О ком ты?

— О своей жене, — пояснил он. Он знал, что эту историю лучше не рассказывать, он не хотел предавать память Аманды. Но он так долго был один, а сейчас от Джейн исходил такой жар и такая смесь эмоций, что ему просто необходимо было выплеснуть все из себя.

— Мы были приглашены на ужин в дом ее родителей, и ее отец попросил меня произнести тост. Я до сих пор вижу всю эту толпу — загорелые, в черных галстуках, увешанные драгоценностями. Я встал и поднял бокал… Я был так несчастен. Мы оба были несчастны, и я, и Аманда. Позже, в том же месяце, она подала на развод. Но в ту ночь меня просто охватило какое-то чувство сожаления… мне хотелось чего-то, чего мы не имели…

— Но тебе надо было произнести тост, и твой голос должен был звучать спокойно, — подсказала Джейн.

Дилан кивнул:

— Я поднял бокал — и ничего.

— Ничего?

— Да. Я начал говорить что-то, но ни звука не вырвалось из моего рта. Я вдруг словно сорвался. Перед всеми этими людьми, перед родителями жены, смотревшими на меня с ужасом, и их перележавшими на солнце друзьями, которые выглядели так, будто хотят провалиться сквозь землю. А Аманда…

Взгляд Джейн был все еще грустным, но полным понимания и доброты. Дилан старался заставить себя дышать. Он пытался по-новому взглянуть на свое далекое прошлое. Ему было так хорошо с этой женщиной. Казалось, она понимала его без слов, как будто они были знакомы всю жизнь.

Как ни странно, он тоже понимал ее без слов. Это было странное и потрясающее чувство. Ему хотелось провести с ней всю оставшуюся жизнь. Что все это значит?

Его жизнь до этого момента летела так быстро, в ней словно не оставалось места для любви. Браун, служба, Вашингтон. Аманда была красавицей, у ее отца имелись отличные связи, она выросла в Род-Айленде, и стала его первой настоящей девушкой, а затем — женой. Но сейчас, глядя на Джейн, на ее грустные глаза и милую улыбку, он понял, что упустил нечто важное.

Что-то, что творится сейчас с его сердцем. У него пересохло во рту. Ему хотелось подойти и обнять ее. С другой стороны, он стеснялся сделать первый шаг. Ему нравилось то, как она заботилась о Хлоэ. И об Изабелл.

Даже сейчас ее взгляд снова скользнул к фотографии. Джейн стояла, легко облокотившись на стол.

Мог ли он представить Аманду на ее месте — стоящей вот так на кухне? Нет. Тогда были бы напитки на серебряном подносе, терраса. Играл бы Вивальди. Классическая музыка — это очень важно. Почему-то в их доме всегда играл то один оркестр, то другой.

Дилан любил гитары и скрипки. Ему нравились Стив Эрл, Бо Динс, Эммилу. Ему нравился его пикап, который он называл «упряжкой». Копая ямы, чтобы посадить саженцы деревьев, он чувствовал связь с реальностью. Земля заставляла его задумываться о жизни — а как иначе? Корни и грязь, жизнь и любовь. И Джейн. Он усмехнулся.

— Что смешного? — спросила она.

— Я только что придумал цепочку понятий, которая кажется мне идеальной, но, думаю, тебя она удивит.

— Да? А ты рискни.

— Корни, грязь и ты.

— Ты забыл про яблоки. — Она поднялась на цыпочки, запрокинула голову и поцеловала его. Повсюду сверкали молнии. Они вылетали из Джейн и били прямо в его тело. Он обнял ее покрепче. Ему казалось, если он отпустит ее — умрет. Ему уже сорок восемь, а он никогда не чувствовал ничего подобного.

— Джейн, — сказал он, ощутив, что она отстраняется.

— Я не удержалась. — Она смотрела на него.

— Я рад, — улыбнулся он. — Правда, рад этому.

Она собиралась сделать шаг назад, когда он продолжил:

— Только ты одного не понимаешь. Я не могу тебя отпустить.

Она рассмеялась, наклоняясь к нему.

— Хорошо, — шепнула она, — иначе прямо не знаю, что бы со мной случилось.

Дилан наклонился, чтобы снова поцеловать любимую, ее губы были такими горячими и сексуальными, такими возбуждающими, что он едва не позабыл о том ощущении в своем сердце, которое напоминало ему, что его чувства куда значительнее этого поцелуя, больше, чем мгновение страсти.

Внезапно вновь зазвонил телефон. Звук был приглушенным, но настойчивым. Джейн не обращала внимания, но телефон все звонил и звонил. Засмеявшись, она отступила и потянулась к своей сумке.

— Алло?

Дилан уже думал, как бы отговорить ее уезжать, куда бы она ни собиралась. Он улыбнулся, намереваясь попросить ее остаться и погулять по саду, а потом поужинать. Но ее взгляд стер улыбку с его лица.

— Что случилось? — встревожился мужчина.

— Это моя сестра. — Джейн держала трубку, как будто забыла, что с ней следует делать. — Сильви пыталась дозвониться до меня… нашу мать забрали в больницу.

Глава 18

— Мама упала, — сказала Сильви, как только Джейн вышла из лифта.

— Она в порядке? — Джейн обняла сестру.

— Она сломала бедро и сейчас находится в хирургическом отделении.

Джейн попыталась понять, что означает выражение глаз Сильви. Они были затуманены, в их глубине плескалось разочарование. Сестра повела плечами, и Джейн поняла, что здесь есть что-то еще, о чем Сильви пока не говорит.

— Что случилось?

— Она сама выбралась из кровати, — начала Сильви, — она пыталась спуститься вниз и споткнулась. Когда я добралась до нее, она сообщила, что хочет кое-что мне сказать. Вот только она думала, что я — это ты…

Сильви даже не могла взглянуть Джейн в глаза.

— Меня там не было, — выпалила она. Только тогда Джейн заметила, что сестра была одета так нарядно: голубое платье, туфли на каблуках, элегантная прическа.

— Джон пригласил меня в школу, чтобы я рассказала его классу о том, как лучше пользоваться школьной библиотекой и о некоторых малоизвестных фактах, например о десятичной системе Дьюи. Я хотела попросить тебя посидеть с мамой, но ты испарилась, прежде чем я успела это сделать…

— Я отвозила яблочные пирожные. — Джейн дрожала при воспоминании об объятиях Дилана и о том, как он упомянул, что Хлоэ скучает по своей настоящей матери.

Она до сих пор чувствовала на своей коже его прикосновение. Она старалась как можно подольше удержать это ощущение.

Все так запуталось. Да, ситуация накалялась. Ее мать в больнице. Она сама играет роль Маты Хари в садах Чэдвик. Используя Дилана, чтобы подобраться поближе к Хлоэ, она как-то упустила такой вариант развития событий — она начала влюбляться в него. То, как он любил сад, то, как он любил Хлоэ, как сочувствовал ее горю. Несколько раз тем вечером ей казалось, будто она держала в своих руках его сердце.

Сильви странно на нее посмотрела, но по сравнению с беспорядком, творившимся у нее в душе, этот взгляд ничего не стоил.

— В любом случае я должна была отъехать всего на час. Я сообщила маме о своих планах. Ей очень понравилась идея, и она обещала — обещала — не вставать с кровати. Я поставила рядом с ней небольшой поднос с едой и убедилась, что она сходила в туалет, прежде чем я ушла… Она казалась такой довольной. Когда я уходила, она читала Чосера.

Джейн попыталась улыбнуться. Их мать читала Чосера, как будто это был какой-то захватывающий триллер. Жадно переворачивая страницы, не чтобы узнать, что будет дальше, — она читала все это уже сотни раз, — но из любви к языку.

— Но в какой-то момент ей вдруг взбрело в голову поговорить с тобой. Она встала с кровати, стала спускаться вниз и упала с лестницы. — Сильви с сожалением опустила взгляд на носки своих туфелек. — Я не знаю, как долго она пролежала там, пока я не вернулась домой. Я задержалась, я отсутствовала дольше, чем обещала… Мы с Джоном зашли в учительскую попить кофе после урока… И там было столько старых знакомых, надо было со всеми поболтать, а в это время… мама лежала на полу со сломанным бедром.

— Сильви, это не твоя вина, — попыталась утешить сестру Джейн.

— Мне кажется, мы обе виноваты, — пробормотала Сильви.

— Минутку, уж я-то ни в чем не виновата, — прервала ее Джейн.

— Я могу поклясться, что ты сказала, будто у тебя нет никаких планов.

— Я сказала, что я ничего не планирую, — поправила Джейн, — но это не значило, что я буду сидеть дома.

— Ты даже не предупредила, что уходишь!

Так оно и было. Джейн дождалась, пока Сильви уйдет в душ, и только услышав шум воды, собрала пирожные, села в пикап и уехала. Она не хотела в очередной раз слышать мнение Сильви по поводу ее поездок к Чэдвикам.

— Ты забрала машину, и мне пришлось позвонить Джону и попросить его забрать меня во время перерыва, — произнесла Сильви с упреком. — Это уже нехорошо с твоей стороны. Но к тому же мама осталась одна и упала. Она лежала там бог знает сколько времени, мучаясь от боли. Если бы ты только ее видела или слышала! Она была как будто в бреду. Схватила меня за руку, повторяла твое имя… снова и снова говорила, что должна рассказать тебе что-то…

— Мне очень жаль. — Джейн прикрыла глаза, представляя себе эту картину.

— И все из-за того, что ты ведешь двойную жизнь!

— Нет, это не так.

— Ты не говоришь мне о своих планах и дуришь голову Чэдвикам. Что бы ты ни рассказывала им о яблочных пирожных и своей пекарне, все это вранье. Это неправильно, Джейн.

Джейн открыла рот, чтобы объяснить Сильви, сказать, что та ничего не понимает. Но внезапно она почувствовала, что сестра права. Внутри нее все застыло, бледно-голубые больничные стены и холодные белые лампы, казалось, напирали со всех сторон. Слова Дилана о горе Хлоэ звенели в ее ушах. Она чувствовала себя как вор, застигнутый на месте преступления. Что ей теперь со всем этим делать?

— Как она сюда попала? — спросила Джейн. — Я про маму.

— Я позвонила девять-один-один. За ней приехала та же скорая помощь, что в прошлый раз. Врач даже вспомнил ее.

— Она была в сознании?

Сильви не то усмехнулась, не то всхлипнула:

— В сознании для того, чтобы заметить летающую по машине муху. И чтобы спросить у женщины, берущий у нее кровь на анализ, каким был ее любимый предмет в школе.

— Директор школы до мозга костей. Что ответила та женщина? — Джейн заулыбалась при мысли об этом.

— Физическая подготовка, — сказала Сильви.

— Маме это наверняка не понравилось. — Они с Сильви тихо рассмеялись. — Помнишь, она же вообще не считала физкультуру за предмет? Она всегда писала нам записки, чтобы мы могли пропустить занятия и пойти в библиотеку почитать?

— Я помню, — ответила Сильви. — «Пожалуйста, отпустите мою дочь с урока, у нее болит палец», хотя на самом деле она имела в виду: «У нее потрясающий ум и она не может тратить драгоценное время для чтения на пинание мячика».

— Или печение пирогов, — добавила Джейн.

— О, Джейн. — Взгляд Сильви был полон грусти.

— Я знаю, что я разочаровала ее, — сказала Джейн.

— Она хотела для тебя самого лучшего, — прошептала Сильви. — Она думала, что после рождения ребенка ты вернешься в Браун.

— Я знаю, что она так думала, — ответила Джейн, — но я была уже другим человеком. Она забыла о том, что рождение ребенка навсегда изменяет человека. Не важно, воспитываешь ты его или нет.

— Ты была такой молодой, — продолжила Сильви.

— Достаточно взрослой, чтобы иметь ребенка.

— Давай не будем ссориться, ладно? — попросила Сильви, — не сейчас, когда мама лежит в операционной…

— Не думаю, что мы ссоримся, — ответила Джейн. Но все ее тело было напряжено, она была готова к схватке, как боксер-профессионал. Ее семья никогда не поймет, что она чувствует. Сильви даже и представить не может, на что это похоже, когда тебе двадцать лет и твоя грудь полна молока и болит, а у тебя нет ребенка, который бы выпил его. Она бы не поверила, что даже сейчас, шестнадцать лет спустя, раз или два в месяц Джейн снилось, как она рожает ребенка. Это произошло в госпитале неподалеку отсюда. Этот этаж госпиталя с огромными освещенными операционными напоминал ей о месте, где она рожала Хлоэ.

В этот момент из кабинета вышел доктор в зеленом халате. Он открыл свою папку, что-то проверил и позвал:

— Сильви Портер?

— Это я, — откликнулась Сильви.

Врач подошел к ним. На вид ему было лет тридцать пять, у него были честные карие глаза и покатый лоб.

— А я Джейн Портер, — добавила Джейн. — Мы дочери Маргарет.

— Я доктор Беккер, — представился мужчина. — Я делал вашей матери операцию.

Он оглядел комнату. У стены стояли желтые диваны, и он жестом предложил девушкам присесть. Они все подошли к ним, но остались стоять.

— Как она? — спросила Джейн.

— Когда мы привезли ее, ей было так больно, — добавила Сильви.

— Мы думали о том, как лучше о ней позаботиться, — сказала Джейн, и Сильви бросила на нее неприязненный взгляд.

— Операция прошла успешно, — начал врач, — но есть кое-какие осложнения.

— Осложнения? — спросили Джейн и Сильви одновременно. Сильви села на диван.

— Мы обнаружили у нее несколько расширенных лимфатических узлов, — продолжал хирург, — в тазовой области.

Джейн резко вздохнула, пораженная не его словами, но серьезностью тона.

— У нее диабет, — объяснила Сильви, слабо улыбаясь. — Она легко подхватывает всякие инфекции. Разве не от этого опухают гланды? Помнишь, Джейн, у нас всегда так было, когда у нас болело горло? Я помню, как мама проверяла это — она проводила пальцами у меня под подбородком…

— Это не совсем то же самое, что опухшие гланды, — прервал ее доктор Беккер.

— Насколько это серьезно? — Сильви чуть не плакала.

— Некоторые узлы я удалил, — ответил доктор, — чтобы провести биопсию.

— Биопсию? — переспросила Сильви. Джейн промолчала. Кровь звенела у нее в ушах. Сильви опустилась на один из стульев. Джейн не могла пошевелиться. Доктор говорил о микроскопических препаратах, о замораживании тканей, исследования патологий, о том, что через несколько дней станет известно больше. Он произнес слово «лимфома».

— Вы утверждаете, что у нее именно это?! — воскликнула Джейн, а Сильви застонала.

— Нет, — ответил врач, — я вовсе не утверждал ничего подобного. Я просто заметил, что существует подобная опасность.

Джейн уставилась вниз, на голову Сильви. Ее волосы казались такими светлыми и красивыми, даже в тусклом свете больничного коридора. Она сжалась на желтом диване, будто стараясь казаться меньше, и обхватила себя руками, словно сильно замерзла. Джейн села рядом и взяла сестру за руку. Взглянув вверх, она поблагодарила доктора Беккера, который объяснил, что трещина в бедре была совсем небольшой и быстро заживет. Он сказал, что сейчас Маргарет находится на интенсивном уходе и скоро они смогут повидать ее. Он сказал, что свяжется с ними насчет результатов биопсии.

— Не может быть, не может быть, — бормотала Сильви.

— Мы еще ничего не знаем, — попыталась успокоить сестру Джейн.

— Вдруг я права, — сказала Сильви. — У нее же и правда может быть опасная инфекция, верно?

— Возможно, — ответила ее сестра.

Сестры сидели в тишине. Джейн закрыла глаза. Она размышляла о ситуациях, которые могут так круто изменить жизнь. Сегодняшняя — одна из многих. Будет ли все ее последующее существование, каждое событие наполненными памятью об этом моменте — когда доктор Беккер произнес слово «лимфома» по отношению к их матери?

Джейн вздрогнула, она знала, что, такое ситуации, меняющие жизнь. Иногда это происходило так внезапно — бамс! И в считаные доли мгновений все меняется. Она вспомнила некоторые из них: родители принесли Сильви домой из больницы, отец ушел от них.

Более четко — танец у башни Кэрри. И только сегодня, парой часов раньше — поцелуй на кухне у Дилана. На плечах обоих лежал груз таких событий. Джейн чувствовала себя изменившейся, как будто танец с Диланом Чэдвиком превратил ее в кого-то другого. Ее тело стало более легким, все мысли были связаны только с ним; она поняла, что трогает свою щеку в том месте, где еще ощущалось прикосновение его бороды. Она могла размечтаться, как девочка, а когда приходила в себя, то чувствовала запах яблок, которых не было поблизости.

Но самые важные моменты, изменившие ее жизнь, были связаны с Хлоэ: ночь, когда она была зачата, день, когда Джейн узнала результат теста на беременность, ночь, когда родилась Хлоэ.

Открылась дверь лифта, и из него вышел Джон Дюфор. Он сразу направился к Сильви. Заметив его, та поднялась и раскрыла руки. Они обнялись, Джейн услышала, как ее сестра слабо всхлипывает.

— У нее может быть лимфома, — плакала Сильви. — Они проводят тесты…

— Я буду с тобой, — сказал Джон, обнимая ее. — Все время…

Джейн наблюдала. На нем была бежевая вязаная куртка поверх бело-голубой рубашки. Он был лысоват. Полный живот мешал ему прижимать к себе Сильви так близко, как ему хотелось бы. Его руки и плечи были напряжены. Глядя на свою сестру, хрупкую блондинку, с плотно сжатыми веками и слезами, текущими по щекам, в объятиях ее бывшего коллеги, Джейн вдруг почувствовала себя совсем одинокой.

Ее мать в этот момент, возможно, борется за свою жизнь. У ее сестры были прекрасные отношения с кем-то, кто, по всей видимости, обожал ее. А Джейн, как правильно сказала Сильви, «жила во лжи».

Она влюбилась в человека, который не имел никакого понятия о том, кто она на самом деле и чего хочет. Целью всего ее существования была девочка, переживавшая из-за того, что не знает своей настоящей матери, прожившая всю жизнь с приемными родителями, любившими ее.

— Привет, Джейн, — произнес Джон, когда Сильви полезла в сумку за платком.

— Привет, Джон. Спасибо, что пришел.

— Я здесь ради Сильви. — Он улыбнулся. — И ради тебя.

Джейн улыбнулась в ответ. Он вел себя как член семьи.

Это было приятно. Джейн была счастлива за Сильви. Она вспомнила, что Дилан просил позвонить, но на стене висело большое объявление «Не звонить».

Джейн решила спуститься вниз и найти платный телефон, оставив свою сестру на попечение Джона.


Плечи Хлоэ уже болели от тяжелых книг в ее сумке (части ее хитрого плана). Но почему она не взяла одну? Она могла бы сказать матери, что они с Моной будут делать задание по биологии, и взять с собой «Жизнь в устье реки».

Но нет. Ей надо было обязательно устроить шоу с упаковыванием сумки, выходом на улицу и залезанием на велосипед. Но, вместо того чтобы повернуть налево, к Моне, Хлоэ продолжала ехать прямо, через Крофтон, по большому старому мосту через реку Уильмс, в Твин Риверз.

Хлоэ не была уверена в правильности своих поступков, но по крайней мере она догадалась уехать из родного городка. Ее сердце сжалось, когда она скатилась с холма в направлении аллей. Ее пульс был таким частым, что девочка начала задыхаться. У нее было ощущение, будто она читает очень страшную книгу, вот только счастливым или несчастливым будет ее конец — это зависело только от организма Хлоэ.

Она боялась, что забеременела.

Она не сказала Моне, да она и себе в этом не признавалась. С того дня, как они с Зиком были в саду, прошла всего неделя. С ней не происходило ничего особенного. Но она чувствовала в своем теле сперму — нежеланную, навязанную — и ей надо было знать это наверняка.

Все тесты на беременность носили названия вроде «Ранняя проверка», «Первые мысли» или «Прямо сейчас». Это означало, что они подходят для нее — недели вполне достаточно. Хлоэ понимала, что могла бы дождаться и посмотреть, нет ли у нее задержки (оставалось всего несколько дней), но она осознавала, что больше не выдержит. Ей надо было знать сейчас.

Девочка помнила, что на аллее есть большая аптека, но там она могла встретить кого-то из своих друзей. Поэтому она проехала мимо, направляясь в старую часть города. Твин Риверз был старым городком со старыми фабриками из красного кирпича, некоторые из которых были перестроены в жилые дома, но большинство просто постепенно разрушалось. Центр города был совсем небольшим — несколько крупных магазинов, выглядевших грустными и усталыми. Офис полиции, десяток лавок, книготорговцы.

Хлоэ поехала быстрее, здесь где-то должна быть аптека. Она въехала на главную улицу, потом спустилась по Арч-стрит. Когда она проезжала мимо небольшого ресторанчика, в животе заурчало. Ей хотелось есть. Может, это признак беременности? Есть за двоих? Она сильнее надавила на педали.

За поворотом она увидела большое здание — Центральная больница Твин Риверза. Здесь появлялись на свет дети, может, даже в этот самый момент. Хлоэ вспомнила историю своего рождения или ту часть, которую знали ее родители, — как они пришли, принеся с собой купленные заранее пеленки и розовые детские костюмчики и подгузники, чтобы забрать ее домой…

При больницах всегда бывают аптеки, поэтому Хлоэ стала подниматься на холм, надеясь, что там-то ее точно никто не узнает. У нее уже невыносимо болели ноги от усилий, и, добравшись до места, она едва дышала — не только от усталости, но и от все сильнее накатывающей паники.

Глава 19

Они сидели в машине, на переднем сиденье пикапа Джейн, припаркованного на больничной стоянке. Джейн знала, что Сильви ждет ее возвращения в комнате ожидания, но на земле не существовало ничего, что могло бы отвлечь ее от Хлоэ в эту минуту. Она сидела на водительском сиденье и ждала, пока Хлоэ перестанет плакать.

— Ты в порядке? — спросила Джейн, протягивая ей еще один носовой платок, испачканный кофе.

Хлоэ кивнула головой, вытирая нос:

— Думаю, да. Однако мне еще надо сделать тест. Может, они уже закончили мыть туалет.

— Секундочку, — прервала девочку Джейн, желая убедиться, что все действительно в порядке. — Хлоэ, что ты имела в виду, когда сказала, что с тобой что-то случилось?

— Ничего, правда.

— Это прозвучало серьезно, ты сказала, что-то случилось в саду с Зиком, кто он такой?

— Один придурок.

— Он твой парень?

Хлоэ отчаянно замотала головой. Ее взгляд был напряженным, губы крепко сжаты. Но внезапно она разрыдалась, зарываясь лицом в промокший платок. Видя плачущую девочку, сама Джейн испытывала жестокую боль. Этот плач звучал так безнадежно, он поднимался из самых глубин души. Джейн вспомнила, как она также плакала из-за Джеффри, внутри у нее все переворачивалось.

— Я… думала… он был… — всхлипывала Хлоэ.

— Что он сделал? — спросила Джейн.

— Он… назвал… меня… Зоэ!

— Вместо Хлоэ?

Хлоэ кивнула:

— Он сделала вид, что сказал это специально. Потому что имя Зик начинается с буквы «З» и мое имя тоже должно…

— Довольно самолюбиво с его стороны.

— Но ведь это даже не было правдой! Я абсолютно уверена, что он просто забыл, как меня зовут, и поэтому попытался скрыть это!

— Вот подонок. — Джейн ждала продолжения рассказа. Что такого ужасного могло произойти? То, что она слышала, было плохо — просто отвратительно. Но Хлоэ по-прежнему горько плакала, значит, оставалось что-то еще. Сердце Джейн сжалось, когда Хлоэ взяла ее за руку.

— Ты его любила? — спросила Джейн.

— Думаю, да. Я так думала…

— Ты подарила ему свое сердце, Хлоэ, — прошептала Джейн, гладя ее руку. — Ты пыталась показать ему, что ты чувствуешь…

— На самом деле я не такая. — Хлоэ искала нужные слова. — Я никогда не встречалась с мальчиками. Я, наверное, самый неопытный ребенок в округе. Я думала, что со мной что-то не так, потому что я никогда не переводила отношения на второй уровень. — Она подняла лицо, залитое слезами: — Ты знаешь, что я имею в виду?

Джейн кивнула.

— От меня в последнюю очередь можно было ожидать сидения в машине с тестом на беременность в сумке.

— Это не значит, что ты не права или что ты плохая, Хлоэ, — сказала Джейн. — Ты самая потрясающая девочка из всех, кого я знаю.

Хлоэ чуть не рассмеялась:

— Ты меня совсем не знаешь. Должно быть, ты не знакома со многими потрясающими девочками.

Джейн сглотнула, стараясь оставаться спокойной. То, что она держала мокрую руку Хлоэ в своей, будто соединяло их навеки:

— Я в этом разбираюсь, поверь мне.

— Ты бы, наверное, так не думала, если бы знала, что случилось.

— Ты можешь рассказать, если хочешь.

Хлоэ громко фыркнула. Джейн отстраненно дотронулась до своего медальона. Хлоэ взяла новый платочек. Уткнувшись в него, она пробормотала:

— Ну, я занималась сексом.

— Ага, — произнесла Джейн, стараясь, чтобы ее голос звучал совершенно нейтрально.

— Наверное, ты и так уже поняла, учитывая… — Хлоэ показала на сумку.

— Я поняла, — ответила Джейн. — Все в порядке, Хлоэ.

— Я всегда была хорошей девочкой, — оправдывалась Хлоэ.

— Ты не можешь быть другой, — Джейн провела рукой по ее волосам, — не важно, занимаешься ты сексом, или нет.

— Дело в том… Я не уверена, хотела ли я этого.

Джейн уставилась на нее. Хлоэ не могла поднять на нее глаз. Сердце Джейн как бешеное колотилось о ребра. Она старалась оставаться спокойной:

— Ты не уверена, хотела ли ты… заниматься с ним сексом?

Хлоэ кивнула.

— Он… он тебя заставил?

— Это своего рода неизведанная область, — прошептала Хлоэ.

— Но ты не хотела? — Пульс Джейн набирал скорость.

— Это произошло в саду, — сказала Хлоэ. — Точнее, там мы встретились. Ночь была очень красивой. Той ночью вы ужинали с моим дядей. Он рассказал мне.

Джейн закусила губу. Тогда они с Диланом ходили на танцы.

— Звезды были повсюду, — рассказывала Хлоэ, — они словно висели на деревьях.

Джейн кивнула:

— Я помню. — Она ждала, что будет дальше.

— Он взял меня за руку и повел между деревьями. Мне нравился аромат, было темно и тихо, и так сильно пахло зеленью, свежими листьями. Пели ночные птицы, все было таким романтичным.

Джейн вспомнила танцы в кампусе много лет назад, ту ночь, когда эта девочка появилась в ее теле. Та ночь пахла весной.

— Он отвел меня к ручью. На нашей земле есть небольшой ручеек, и он перенес меня на другую сторону… — Она всхлипнула. — Он, наверное, думал, что оказывает мне услугу, уводя меня с земли моей семьи, перед тем, что он собирался сделать…

— Что он сделал? — Джейн старалась, чтобы ее голос звучал как можно мягче.

— Ну, он опустил меня на землю, а потом все началось. — Хлоэ закрыла глаза, крепко сжимая веки.

Джейн заставила себя промолчать. Должно быть, закончилась смена, из больницы выходили люди. Они были одеты в зеленые костюмы, белые халаты, голубые костюмы. Отъезжали и подъезжали машины, Хлоэ ничего не замечала.

— Ты сказала «нет»? — спросила Джейн после долгого молчания.

Хлоэ пожала плечами, слезы вытекали из ее плотно закрытых глаз.

— Я не помню, — ответила она.

— Ты имеешь в виду то, что я думаю? — спросила Джейн, все ее тело горело.

Хлоэ кивнула.

— О, дорогая…

— Мне надо сделать тест, — настаивала Хлоэ, — мне надо знать. Ты проводишь меня в больницу?

В этот момент она открыла глаза и увидела светловолосую женщину возле машины. Хлоэ вдохнула и опустилась вниз. Краем глаза женщина заметила движение, ее рот приоткрылся — она ее узнала.

— Уезжай отсюда, уезжай, — скомандовала Хлоэ.

Джейн сомневалась, но ключ все-таки повернула.

Блондинка постучала по стеклу, глядя прямо в лицо Хлоэ:

— Хлоэ, это ты? Это я, Рианна! Монина мама!

Она помахала Джейн, пытаясь привлечь ее внимание.

— Поехали, — попросила Хлоэ. Джейн нажала на газ и выехала с парковки, едва не переехав Рианне ногу.

— Она меня видела? — спросила Хлоэ, выглядывая и оборачиваясь назад, пока Джейн разгонялась.

— Она позвала тебя по имени…

— Может, она ошиблась, я могла быть другим ребенком, просто похожим на Хлоэ. Я могла бы быть… твоей дочерью!

Джейн вела машину, заставляя себя сосредоточиться на дороге.

— У нас обеих темные волосы, — заметила Хлоэ, — мы обе знаем, что смотреть на звезды в ветках деревьев — это романтично. Не все это знают. Моя мама была бы рада, если бы все деревья в саду срубили, чтобы там можно было построить дома.

Кивнув, Джейн промолчала. Но она заметила слова «моя мама».

Когда они отъехали от стоянки, Хлоэ сказала:

— На самом деле Рианна не настоящая мама Моны. Ты слышала, она ведь так себя назвала? «Мама Моны». Ну так это неправда. И моя мама тоже не настоящая.

— О… — Джейн ехала на восток без всякой причины, просто машина изначально была развернута в эту сторону.

— Я приемный ребенок.

— Правда? — фальшиво удивилась Джейн.

Хлоэ кивнула:

— Но по крайней мере моя приемная мать любит меня и хорошо со мной обращается — не то что Рианна с Моной. Мне повезло в этом плане.

— В каком плане?

— Ну, то, что меня любят. Моя приемная мать. Я знаю одно, — она вытянула тест на беременность, — если ответ будет положительным, я сохраню ребенка.

Джейн взглянула на нее через сиденье.

— Я бы никогда не смогла сделать то, что сделала моя настоящая мать, — сказала Хлоэ.

— Что она сделала? — спросила Джейн, во рту у нее пересохло.

— Она отдала меня. Родила… дала мне имя… и просто отдала меня. Она училась в университете, ей надо было закончить обучение. Для нее университет был важнее, чем я.

В машине было тихо, слышны только звуки шин, шуршащих по асфальту. Джейн не могла говорить. Ей было больно. Каждая клеточка ее тела стремилась выкрикнуть правду. Но вместо этого она ехала и ехала дальше.

— Я уверена, что все не так просто.

Хлоэ не ответила. Она открыла тест и читала инструкцию. Через некоторое время она подняла голову и огляделась. Они мчались по тихой деревенской дороге, вокруг никого не было.

— Ты можешь остановиться? — спросила она Джейн, будто не слышала ее последней реплики.

— Прямо здесь? — Джейн дрожала. — Здесь же ничего нет. Лэмбтон всего в нескольких милях отсюда, думаю мы можем найти бензоколонку…

— Нет, здесь, — попросила Хлоэ, — я хочу сделать это в лесу. Это будет хорошим знаком.

— Твой дядя говорил мне, что ты любишь природу. — Джейн пыталась улыбнуться, пыталась хоть как-то себя контролировать.

— Люблю, — ответила Хлоэ. Как только Джейн съехала на обочину, Хлоэ выскочила из машины и исчезла за деревьями. Инструкция осталась лежать на сиденье — белый лист бумаги. Руки Джейн дрожали, когда она потянулась за ним и начала читать.

Напечатанные фразы мешались с ее мыслями. Она думала о своей собственной матери, которая приходит в себя после анестезии. Сильви, наверное, с ума сходит в ожидании Джейн, чтобы они вместе могли поддержать мать. И она думала о родителях Хлоэ — приемных родителях, которые, возможно, волнуются, гадая, где сейчас их дочь. Она надеялась, что эта Рианна не приняла их поспешный отъезд за попытку похищения или что-то вроде того…

Но прежде всего Джейн думала о Хлоэ. Она представляла себе, на что это может быть похоже, когда тебя называют неправильным именем, а потом переводят через ручей. Джейн была уверена, что Хлоэ хотела сказать «нет». Она еще такая молодая и она думала, что любит его. Неизведанная область… Джейн так хорошо это понимала. Она прочитала инструкцию, ее ладони вспотели. Окно в машине было опущено, она ясно услышала, как в лесу поет иволга.

Через минуту послышались шаги Хлоэ. Дверца открылась и снова захлопнулась.

— Надо было мне взять побольше салфеток, — пробормотала Хлоэ, она держала в руке белую полоску.

— Жаль, что у меня нет никакой тряпочки, — сказала Джейн.

— Ничего.

Джейн медленно вдохнула, качая головой.

— Розовый кружок при положительном ответе, белый — при отрицательном, — сообщила Хлоэ, глядя на полоску.

— Сколько времени это займет? — спросила Джейн, хотя она только что прочла инструкцию.

— Три минуты, — ответила Хлоэ, — потом я узнаю…

Джейн не могла смотреть на нее. Она едва сидела на месте. Прошлое вернулось. Она вспомнила, как мучилась в клинике в Провиденсе, ожидая результатов своих анализов. Сейчас, как и тогда, она так сильно впивалась ногтями в ладони, что на них оставались следы в форме полумесяцев. Она знала, чего желает. Она понимала, что Хлоэ только пятнадцать, она на пять лет моложе, чем была Джейн. У нее впереди вся жизнь. У нее есть мечты и надежды, устремления и планы, которые должны воплотиться в реальность. Джейн отчаянно желала, чтобы появился белый кружок и она могла отвезти Хлоэ домой и позволить ей жить своей жизнью.

Возможно, это своеобразный тест, который значит больше, чем белые или розовые круги. Может, это знак для Джейн, что у Хлоэ есть своя собственная жизнь, что она — пятнадцатилетняя девочка, у которой уже есть семья, и Джейн должна оставить ее в покое и исчезнуть.

— Не важно, что случится, — сказала Хлоэ, словно разговаривая с полоской, — я не позволю тебе стать звездой на чердаке.

— Чем? — не поняла Джейн.

— Звездой на чердаке. Мертвой звездой — не той, что висит в ветках деревьев. Мне приснился плохой сон недавно. В нем я была упавшей звездой, и моя настоящая мать положила меня на чердак.

— Почему она это сделала? — шокированно спросила Джейн.

Хлоэ посмотрела на нее, медленно моргая:

— Потому что я для нее ничего не значила.

— Это неправда, — возразила Джейн. Заметив удивленный взгляд Хлоэ, она поправилась: — Этого не может быть.

— Не важно, — заметила Хлоэ, — это было давно.

Слова повисли в воздухе между ними. Нервы Джейн были на пределе. Она так сильно хотела рассказать Хлоэ всю правду. Она хотела объяснить, как все получилось; хотела поведать ей, что она не какая-то звезда на чердаке — она целая галактика, весь небосвод. Она едва сдерживалась, но доказывала себе, что сейчас неподходящее время, что Хлоэ еще надо пережить ближайшие полторы минуты.

Потом Джейн может сказать ей правду.

Тогда все станет ясно. Рассказав правду Хлоэ, она сможет быть честной и с Диланом. Дотронувшись до своего серебряного медальона, она подумала о том, как хорошо было бы больше не хранить этого тяжелого секрета. Ей не надо было бы больше лгать этим двум людям, которых она узнала так близко. И полюбила.

Потому что теперь Джейн любила не абстрактную идею о Хлоэ, не сам факт существования своей дочери, а живую, настоящую девочку. Она любила ее прямоту, ее острые голубые глаза, ее ум, чувство юмора, дружбу с Моной, ее любовь к природе и саду, ее фантазии о звездах. Джейн посмотрела вниз, на руки Хлоэ — такой же формы, как у Джейн, Сильви и их матери — и почувствовала прилив любви, который одновременно был абсолютно бессмысленным, но имел самый глубокий смысл в мире.

— Ох, — вздохнула вдруг Хлоэ, поднося полоску поближе к глазам.

— Что? — Джейн отпустила свой медальон.

— Три минуты еще не совсем прошли, — разочарованно пробормотала Хлоэ.

— Что там? — Джейн дотянулась, осторожно взяла Хлоэ за запястье и поднесла полоску с тестом к окну, чтобы лучше видеть. — Белый круг.

Глава 20

Наконец-то учебный год закончился, теперь лето наступило официально, и палатка начала свою работу — исчезла лишь вывеска с дельфином. Хлоэ и Мона в соломенных шляпах и темных очках развалились на стульях. Они изображали из себя голливудских звезд, заехавших купить яблок. Мона принесла целый набор дорогих лаков для ногтей, и теперь девочки красили себе ноготки в разные цвета.

— Она точно убьет тебя, — сказала Хлоэ, покачивая правой ногой, чтобы красно-коричневый, светло-розовый, белый, сине-лиловый и огненно-красный лаки поскорее высохли.

— Нет, это старые лаки. Она перешла на более модные. С тех пор как отец взял ее с собой в командировку в Лос-Анджелес, она использует только косметику «Джессика Колорз». А эти она все равно бы выкинула.

— Что за «Джессика Колорз»?

— О, она купила их в очень дорогом салоне, куда ходят одни звезды. Когда она была там, она встретила Нэнси Рейган. Можно было подумать, они лучшие подруги. Но хватит об этом. Мне надоело ждать. Уже прошли НЕДЕЛИ, и ты ОБЯЗАНА сказать мне правду — тебя она видела в больнице?

Хлоэ искоса посмотрела на свои разноцветные ногти, на которых играл солнечный свет.

— Ты должна мне сказать! Меня это с ума сведет, — воскликнула Мона, опрокинув открытый пузырек с лаком, когда потянулась обнять Хлоэ. — Ты умираешь? Мама никогда не говорила мне, что она больна, и если ты сделаешь то же самое, я никогда не прощу тебя!

— О, Мона, прости. — Хлоэ обняла ее в ответ. Ей внезапно стало стыдно из-за того, что она заставила подругу волноваться. — Я не больна. Я в порядке.

— Но это была ты? — спросила Мона, снимая огромные темные очки, под которыми оказались еще одни с диоптриями. Ее обычно короткие волосы сейчас все были разной длины. — Что ты там делала?

— Я хочу рассказать тебе, — сказала Хлоэ, ей все еще было стыдно, — но одновременно не хочу…

— В любом случае я никому не скажу.

— Знаю, — закивала Хлоэ. — Я тебе верю, Мона. Но я не хочу, чтобы ты обо мне плохо думала. Это насчет Зика…

— Мы его больше не любим, верно?

— Верно. Он… и я… Я думала, что могла забеременеть.

— Ой, Хлоэ!

Она увидела в глазах Моны удивление, а затем испуг.

— Нет, не волнуйся. Мне надо было сказать тебе, но я была не в настроении, — объяснила Хлоэ. — Я уехала в Твин Риверз, чтобы не встретить никого из своих знакомых.

— А с кем же ты была, когда вас увидела Рианна?

— С Джейн, — ответила Хлоэ.

— Леди с пирогами?

Хлоэ кивнула. Когда Мона называла ее так, это звучало забавно. Сначала Джейн действительно была просто «леди с пирогами», но, возможно, сейчас она стала кем-то более значимым в жизни девочки? Она понравилась Хлоэ с самого первого раза, и теперь юная любительница природы вряд ли забудет тот день, когда они сидели вместе в машине в ожидании результатов теста и сердце Хлоэ билось так сильно, что едва не взорвалось.

— Что вы с ней делали?

— Она навещала кого-то в больнице, когда я зашла купить тест, — сообщила Хлоэ, — и она меня заметила.

— Твин Риверз находится не так уж и далеко, — рассудительно заметила Мона, — конечно, ты встретила знакомых. Если бы ты сказала мне, мы могли бы поймать попутку до Провиденса.

— Ну все решилось само собой. Джейн подвезла меня. Она такая милая…

— Знаю, но ты не боялась, что она расскажет все твоему дяде?

Хлоэ покачала головой. Она не понимала, почему так уверена, но твердо знала, что может доверять Джейн. Что бы ни происходило между ней и дядей Диланом, она сохранит секрет Хлоэ.

— Рианна хотела позвонить твоей матери. Она была так увлечена своим материнским долгом, хотела присоединиться к БМ — «Братству Матерей». Позвонила бы твоей, чтобы обсудить, как это тяжело — воспитывать подростка. Я тебя прикрыла.

— Что ты сказала?

— Что ты была в больнице для диализа.

— Мона! — воскликнула Хлоэ.

— А что я должна была сказать? Она действительно собиралась взять трубку и позвонить твоей матери. И поверь мне, она бы сделала это. Она была в ужасном настроении, и ей хотелось доставить тебе неприятности. Ее косметолог что-то напутал с ботексом.

— О нет, что случилось?

— Он попал в ее веки. Так что она напоминала Марлона Брандо в «Крестном отце». Помнишь, казалось, будто он глаз не может открыть? К счастью, это временно. Не могу поверить — ты занималась сексом с Зиком и не сказала мне. Где это произошло и на что было похоже?

Хлоэ повела плечами.

— Ты все еще не хочешь мне говорить?

Хлоэ покачала головой.

— Хочешь сказать, из нас двоих я одна осталась девственницей?

Хлоэ попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Больно было?

Хлоэ кивнула:

— Очень.

— Ты поэтому с ним рассталась?

— Это одна из причин, — сказала Хлоэ. Она рассказала Моне про случай с Зоэ — Хлоэ, про ручей и про то, что она делала это не по своей воле. Мона вздохнула, вскрикнула, потом умолкла.

— Насильник, — решила она через минуту.

— Да нет, это не так, — потупилась Хлоэ. — Я тоже принимала участие. Я просто не была уверена, что время для этого уже подошло. Я была готова, но не совсем. Это был такой непонятный момент.

— Ты что! Он должен отправиться в исправительное учреждение! — воскликнула Мона, и Хлоэ представила себе Исправительный институт, красно-кирпичное здание, окруженное колючей проволокой.

— Нет, — спокойно сказала Хлоэ, но потом вдруг вспомнила, как ветки царапали ей спину, когда она лежала на холодной твердой земле.

Мона сразу вскочила со стула и начала искать что-то под полкой с пирогами. Через некоторое время она вытащила голубой флаг. Развернув его, она продемонстрировала Хлоэ красивого дельфина. Взяв пузырек с пурпурным лаком, Мона начала рисовать на флаге.

— Что ты делаешь? — спросила Хлоэ.

— Он говорит, дельфины охраняют людей от акул, — ответила Мона, пририсовывая острый плавник к спине дельфина, — но я делаю ставку на акулу.

— Точно. — Хлоэ воодушевилась, открывая ярко-красный лак и рисуя большие острые зубы. Она любила зверей и рыб — всех зверей и рыб — одинаково. Она никогда не боялась змей, мышей или пауков. Медузы нравились ей так же, как и пескари. И прямо сейчас, с помощью своей лучшей подруги, она призывала дух нарисованной акулы защитить ее от Зика и его дельфинов…

— Я все равно считаю, что тебе непременно надо меня послушать, — сказала Мона, — и сдать его в полицию.

— Ммм, — промычала Хлоэ. Если она поступит подобным образом, то все узнают. Ее родители, дядя Дилан, множество людей. Сейчас об этом знали только Мона и Джейн.

— А что она там делала, кстати?

— Кто?

— Джейн. Кого она навещала в тот день?

Хлоэ рисовала потрясающе опасные акульи зубы, но вдруг остановилась, роняя лак. Она не понимала, как она могла быть столь эгоистичной? Как она могла встретить такого хорошего, доброго человека, как Джейн, в больнице и даже не спросить, что она там делала?

— Не знаю, — Хлоэ невидяще смотрела на Мону, — я забыла спросить.


Все тесты вернулись с отрицательным результатом.

Джейн и Сильви сидели рядом с матерью, окруженные цветами, собранными в их саду. На столике стояли открытая бутылка сидра без сахара и три стакана для шампанского, которые Джейн принесла из дома, чтобы отметить это событие.

— Я уклонилась от очередной пули, — сказала Маргарет.

— Ты несокрушима, — улыбнулась Джейн, разливая сидр.

— Но хрупка, — добивала Сильви, тоже улыбаясь.

Все трое подняли стаканы и чокнулись друг с другом.

— За мамино здоровье, — сказала Джейн.

— За наше здоровье, — поправила ее Маргарет, делая глоток. — Мило. Жаль только, что не настоящее…

— Настоящее шампанское? — спросила Сильви.

— Да. Ваш отец приносил шампанское прямо в больницу, когда вы обе появились на свет.

Сильви опустила стакан. Она посмотрела на Джейн, которая заметно побледнела.

— О чем он только думал? — спросила Джейн.

Маргарет рассмеялась. Она выглядела намного лучше, чем на прошлой неделе; врачи провели множество тестов и прописали ей несколько новых лекарств, и к тому же с ней начал работать физиотерапевт. Ей давали электролиты и витамины, а благодаря ее постоянной заинтересованности в работе служебного персонала молодые медсестры и санитары притягивались к ней, как к магниту, и уделяли уйму внимания.

— Ты имеешь в виду, что он нарушил правила? — спросила она.

— Нет. Потому что он праздновал наше рождение, а потом бросил нас.

— Джейн, — предупредила Сильви.

Улыбка Маргарет испарилась.

— О, милая, если бы я только знала ответ. Я сама себя спрашивала об этом миллионы раз.

— Должно быть, он был рад нашему появлению на свет, — сказала Джейн. — По крайней мере хоть немного — он же купил шампанское. Что же потом случилось?

— Милая, — мать сделала глоток сидра, — ты знаешь, как никто другой, что иногда люди не могут воспитывать детей. Время неподходящее, или они просто не выдерживают подобного бремени. Твой отец…

Сильви наблюдала за Джейн. Выражение лица сестры стало «опасным». Ее глаза потемнели, она хмурилась, внутри нее как будто назревал шторм, когда она поняла, что мать приравнивает ее и отца. Но потом она скорчила рожицу: «Да ладно, мам», — и просто покачала головой, как будто это больше не имело никакого значения. Сколько бы раз они ни говорили об отце, они никогда не могли найти общего языка. Так что продолжать разговор не имело смысла.

В этот момент в палату вошла группа врачей: доктор Беккер во главе команды студентов из Медицинской школы Брауна, все они выстроились вокруг кровати. Медики улыбнулись при виде сидра и бокалов, затем принялись обсуждать диабет и повреждения бедренной кости и как они могут помочь Маргарет Портер.

Сильви и Джейн вышли в холл. Так много всего случилось на этой неделе, Сильви едва поспевала за событиями. Она несколько раз встречалась с различными врачами, чтобы обсудить, как лучше проводить лечение Маргарет. Она уже убрала мамину комнату, проветрила ее, выстирала белье, протерла пыль с книг.

Джон помогал ей. Он запретил Сильви поднимать тяжелые вещи, поэтому сам выбил матрас. Он помог ей вымыть полы. При этом он завел разговоры о том, что они будут делать летом. Он любил ходить в походы и плавать на байдарках и пригласил Сильви поехать с ним. Ему казалось, что ей должно это понравиться — он знал места, где водилось множество лосей и орлов.

Сильви хотела сказать, что она не может, что ей надо сидеть дома, с мамой. Но вместо этого она просто ответила: «Может быть».

— Как ты думаешь, что нам теперь делать? — спросила Сильви у Джейн, пока они сидели в холле.

— Мы должны радоваться. — Джейн улыбнулась и поцеловала ее. — Мы должны быть просто счастливы, что с мамой все в порядке.

Сильви улыбнулась, глядя на сестру. Джейн в последнее время была на подъеме. С того самого дня, когда доктор Беккер напутал их возможностью наличия лимфомы у их матери. Джейн тогда исчезла на несколько часов, без всякого объяснения. А когда вернулась, она казалась счастливой, беззаботной, на вершине мира.

Даже сейчас глаза Джейн сверкали, пока она наблюдала за Эбби Гудхарт, социальной работницей больницы, которая как раз подошла к ним. Она была полноватой, приветливой, с круглым лицом и длинными светлыми волосами.

— Как поживаете? — спросила она.

— Хорошо, Эбби. — Сильви лучилась от радости.

— Отмечаете хорошие новости?

— Да, — ответила Джейн, — это такое облегчение. Спасибо.

— Пожалуйста. — У Эбби запищал бипер, она проверила номер и снова повернулась к Джейн и Сильви. — Я хотела, чтобы вы уделили мне несколько минут — нам надо поговорить о том, что будет с вашей матерью после выписки.

— Выписки? Но у нее же сломано бедро, — сказала Джейн. — Она двигается с трудом…

— И врачи только-только установили контроль над ее уровнем сахара. — Сильви слегка запаниковала. Она не хотела признаваться в этом, но она наслаждалась свободой, пока мать была в больнице. Зная, что за Маргарет присматривают другие, Сильви наконец-то смогла нормально выспаться.

— Мы не можем больше держать ее здесь, — сказала Эбби. — Мы бы и рады, но у нас связаны руки. Я знаю, что врачи хотели бы обследовать ее немного дольше, провести подробное изучение ее психического состояния. Но когда это будет сделано, вам придется принимать решение.

Воцарилось молчание, Сильви не могла заставить себя взглянуть на Джейн. Она боялась, что сестра посмотрит ей в глаза и прочтет все ее мысли. Сильви всегда была хранительницей очага. Когда Джейн сбежала от прошлого в Нью-Йорк, Сильви осталась в Род-Айленде с их матерью. Но сейчас все, о чем могла думать Сильви, это холодные звездные ночи, костер в лесу и Джон.

— Это нелегкое решение, — продолжила Эбби, — я знаю. Я видела много семей, пытающихся найти наилучший выход… Вы должны рассматривать возможность отправления вашей матери в дом престарелых, хотя бы временно. Чтобы она могла получить дополнительное лечение, интенсивную терапию… а также это даст вам время, чтобы продумать, что делать дальше.

— Не думаю, что она согласится на это, даже временно, — сказала Сильви. — Она будет бояться остаться там навсегда.

— Вы увидите, эти места не так уж и плохи, — настаивала Эбби. — Я связана с некоторыми домами престарелых и могу порекомендовать любой. Там чисто, светло, современная аппаратура; служебный персонал молодой и приветливый, много различных мероприятий.

— Прямо как в школе, — задумчиво заметила Джейн.

— Да, в чем-то они похожи на школы. Я сильно удивлюсь, если вашей маме там не понравится. Она такая общительная, всегда готова помочь другим — я уверена, вы заметили, что все медсестры заходят к ней поздороваться и спросить, как дела. Она отличный слушатель и помогает им разобраться с их проблемами.

— Да, это она умеет, — с легкой иронией отметила Джейн. Но когда Сильви посмотрела на нее, она увидела, что Джейн улыбается, будто забыв про все свои несчастья или простив их, хотя бы на время кризиса.

— Я рекомендую вам обратиться в санаторий «Тенистая лощина» или «Вишневая долина».

— Наша бабушка лежала в «Тенистой лощине», — вспомнила Джейн.

— Ну, и что вы думаете?

— Там все было таким… формальным. И бабушка была гораздо старше, чем мама сейчас.

— Там многое изменилось, — сказала Эбби. — Наше поколение старается как можно лучше заботиться о своих родителях.

— «Тенистая лощина» так далеко. — Сильви заметно волновалась. — Туда долго добираться.

Эбби кивнула:

— Вам не обязательно решать все сегодня, но, думаю, к понедельнику мы уже должны разработать план. — Она пожала руки обеим сестрам и быстро ушла.

— «Тенистая лощина» и «Вишневая долина», — сказала Джейн. — Почему все эти места называются так похоже? Безмятежно и живописно.

— Знаю. Старая добрая Англия. — Сильви засмеялась, радуясь, что Джейн шутит.

Глаза Джейн вдруг заблестели, и она показалась Сильви удивительно хрупкой.

— Нам надо решить, что мы будем делать с мамой. — В ее голосе зазвенела сталь. — И это нелегко. Я ненавижу саму мысль о том, что она окажется там же, где была бабушка.

— Я думала, что ты обеими руками за отсылку ее в дом престарелых, — удивилась Сильви.

Джейн покачала головой:

— В «Вишневую лощину» или «Тенистую долину»? Как я могу быть «обеими руками за»? Да, я думаю, это имеет смысл, думаю, возможно, это наилучшее решение, но это так тяжело. Мы можем купить домой больничную кровать и поставить в ее комнате.

— И кресло-каталку, и маленький переносной туалет, — подхватила Сильви. — Но кто будет ее поднимать? Со сломанным бедром. Понадобится минимум два человека, чтобы поднять ее с постели.

— Мы сможем, — сказала Джейн, — мы сильные.

Может, они поменялись ролями? Сильви подумала о Джоне, о том, каково это — поехать с ним на пикник под звездами. Они бы жили в одной палатке и целовались всю ночь напролет. Это эгоистично — желать этого?

— Как насчет твоей работы? — спросила Сильви. — Ты не собираешься возвращаться?

— Не знаю, Сил, — ответила Джейн. — Я много размышляла над этим. Мне здесь нравится. Я скучала по Род-Айленду. Может, мне открыть пекарню где-нибудь в Провиденсе?

— Ты действительно так поступишь?

Джейн взяла ее за руки. Когда Сильви смотрела в глаза сестры, она могла видеть: что-то изменилось, Джейн что-то решила. Она остается. Сильви научилась распознавать признаки приближающегося отъезда сестры: между ними часто возникало некое расстояние, полоса отчуждения, холодность. Но сейчас казалось, что Джейн неразрывно связана с руками Сильви, с самой Сильви, с домом, с семьей.

— Я постараюсь, — сказала Джейн. — Я так много убегала раньше, но теперь я больше не хочу этого делать.

— Так ты правда имела это в виду? Что мы вдвоем останемся дома и позаботимся о маме?

Джейн покачала головой. Она обняла Сильви и поцеловала ее в щеку.

— Нет, не думаю, что мы должны это делать, — прошептала она. — Но я думаю, мы должны жить невдалеке от нее. Навещать ее так часто, как только можем, по очереди возить ее в библиотеку и на ужины для преподавателей, покупать мамины любимые лакомства, рассказывать новости.

Сильви крепко обняла сестру в ответ. Она была так рада слышать, что Джейн остается в Род-Айленде, что остальное ее больше не волновало. Ее глаза наполнились горячими слезами, слезами грусти, слезами радости.

— Она возненавидит это, — сказала Сильви.

— Мы точно не знаем, — возразила Джейн. — Для начала надо самим все разузнать.

Сильви кивнула. Она вытерла глаза и улыбнулась. В конце концов, ей было чему радоваться. Ее матери поставили благоприятный диагноз, ее сестра вернулась домой, и она поедет на пикник с Джоном Дюфором.

Если бы только некоторые вещи менялись, а все остальное стояло на месте, подумала Сильви. Если бы только их мать могла позаботиться о себе сама и остаться жить в своем доме, все было бы просто идеально…


«Тенистая лощина» и «Вишневая долина» принадлежали одной и той же компании и казались очень похожими, если вообще не одинаковыми. Их построил один архитектор, оба здания окружали живописные пейзажи с фруктовыми деревьями и цветочными клумбами. Окна в комнатах были достаточно большими, чтобы пропускать свежий воздух, но недостаточно большими, чтобы кто-нибудь мог из них выпасть. Декор интерьеров стал намного ярче и приятнее для глаз. Улучшения и правда были заметны. В доме престарелых постоянно проводились увеселительные мероприятия для пациентов.

— Вы видите, мы относимся ко всем нашим постояльцам как к личностям, — сказала Розали Дрэнс, директор «Вишневой долины», показывая Сильви и Джейн расписание на ближайшую неделю. — Какими бы ни были их интересы, мы стараемся, чтобы им не было скучно. Все что угодно — от иностранных фильмов до танцев.

— Танцев? — переспросила Джейн, глядя на комнату отдыха, где большинство постояльцев сидело в креслах-каталках.

— Кресла-каталки нас не останавливают, — рассмеялась Розали. — Люди двигаются, как могут. Если они танцуют сами — отлично. Если они не могут — мы толкаем кресла.

— Наша мать не очень-то любит танцы, — слегка высокомерно заметила Сильви. — Она была директором школы, ей больше по душе спокойные занятия, например, чтение.

Розали улыбнулась:

— Мы никогда никого не заставляем делать то, что им не хочется… Позвольте показать вам нашу библиотеку.

Джейн пошла за ней. Розали старательно подчеркивала все достоинства санатория «Вишневая долина», точно так же, как и ее коллега из «Тенистой лощины». Солнечные лучи играли на блестящих полах. Ветер качал ветки вишен. В их тени проводились занятия йоги, причем половина участников находились в креслах. Джейн немного понаблюдала за ними, думая о том, весело ли им здесь. Интересно, как часто их навещают члены семьи?

Библиотека была не очень большой, но довольно неплохой. Полки были заставлены современными и классическими романами, интеллектуальной литературой и другими книгами.

— Видите, у нас есть энциклопедия «Британника», — сказала Розали.

— Мама считает, что энциклопедии — это только для поверхностного изучения, — сказала Сильви. — И как библиотекарь я вынуждена с ней согласиться.

— Мы всегда приветствуем новые поступления и стараемся угодить всем гостям. Вы хотите, чтобы мы приобрели какие-то специальные книги?

Сильви скрестила руки на груди, прикрыла глаза, как будто составляла список, при этом стараясь держать себя в руках. Джейн и Розали молча наблюдали за ней.

— Сильви, — мягко сказала Джейн через минуту, — если честно, как ты думаешь, мама будет здесь заниматься исследованиями?

— Просто, — Сильви вдруг сломалась, — это такое приятное место, и «Вишневая долина» тоже…

— Это и есть «Вишневая долина», — напомнила мне Джейн.

— То есть «Тенистая лощина», я перепутала, правильно, там же бабушка… но это же наша мама! И она такая умная и суровая, и как бы хорошо здесь ни было, это все равно не ее дом! — Сильви всхлипнула.

Джейн обняла ее за плечи, кивнула Розали, которая казалась слегка встревоженной.

— Нам надо подумать обо всем, — сказала Джейн.

— Знаю, — ответила Розали. — Не важно, сколько раз в неделю я вожу родственников по нашему заведению, я никогда не забываю о том, как им тяжело.

Сестры пошли к машине, и Сильви стала вдыхать свежий воздух так, как будто раньше никогда им не дышала.

— Прости, — пробормотала она, — я не собиралась устраивать сцен.

— Ничего, ты сделала это за нас обеих, — откликнулась Джейн.

Сильви вытерла слезы и посмотрела вверх.

— Тебе тоже нехорошо?

Джейн кивнула:

— Как может быть иначе?

— Разве тебе хоть капельку не хочется контролировать ее жизнь так же, как она контролировала твою?

— Это было жестоко, Сильви, — сказала Джейн.

Но разве это не так? Контролировать хоть капельку? Проведя немного времени с Хлоэ, Джейн поняла, что ей хотелось проводить его еще и еще больше, знать о девочке больше и больше.

— Звезда на чердаке, — сказала Джейн, облокачиваясь на машину и глядя на одинокую женщину в окне третьего этажа, смотревшую на вишни.

— Что?

— Кто-то, кто больше не имеет значения, — объяснила Джейн. — Кто-то, кого ты упаковываешь в коробку и отправляешь на чердак… — Она продолжала смотреть на ту женщину. Ее когда-нибудь навещает семья? Они забыли о ней? Она чувствует себя покинутой?

— Мама думает, что мы поступаем с ней так?

Сильви, казалось, думала над этим и не могла найти ответ. Они сели в машину, и Джейн завела мотор. Из двух санаториев «Вишневая долина» понравился им больше, но Джейн не хотела сообщать Сильви, почему ей приглянулся именно этот дом престарелых — он располагался на дальней стороне Крофтона, совсем рядом с садами Чэдвика. Джейн и сейчас свернула к ним, и Сильви моментально напряглась.

— Куда мы едем? — спросила она.

Джейн не ответила. Над дорогой нависали ветки деревьев, делая ее совсем темной. Вдоль обочины сновали олени, не обращая внимания на машины. Начались сады, холмы, покрытые яблонями, и сердце Джейн забилось быстрее. Когда они подъехали, Джейн увидела, что Хлоэ добавила новую вывеску — в форме яблока, — выкрашенную красным цветом, на которой было написано:

«Лишь яблоко — в день,

Забудь про врачей,

Попробуй пирог

От Каламити-Джейн!»

Джейн смотрела, как Сильви, наклонившись вперед, читает вывеску.

— Боже мой, — прошептала Сильви.

— Разве это не восхитительно? — спросила Джейн.

— Мы вот-вот примем самое важное решение в жизни нашей матери, а ты затерялась в прошлом? — спросила Сильви.

— Она — не прошлое, — ответила Джейн.

— Не делай этого, — попросила Сильви, когда показалась палатка и Джейн начала нажимать на гудок. Хлоэ с Моной вскочили со своих стульев и начали махать руками. Сердце Джейн наполнилось гордостью, хотя Сильви схватилась за сиденье — как будто она каталась на самом страшном в ее жизни аттракционе, который вот-вот сделает мертвую петлю.

— Поздно, — сказала Джейн, — они нас видели.

Сильви сидела спокойно, глядя на Хлоэ, как будто ее вдруг ослепили фарами.

— Она выглядит совсем как ты, — прошептала она, — действительно как ты.

И в какой-то момент Джейн подумала, что Сильви видит девочку не в первый раз.

— Иди и познакомься со своей племянницей, — сказала Джейн.

Хлоэ и Мона скакали вокруг палатки, организуя радостную встречу.

— Ты видела новую вывеску? — спросила Хлоэ.

— Да, здорово, — ответила Джейн. Взглянув вверх, она заметила видоизмененного дельфина. — И акула просто отличная.

— Только ты знаешь всю историю целиком, кроме Моны, конечно.

— Ага, Зик — акула в шкуре дельфина, — заявила Мона.

— Я бы хотела до него добраться, — сказала Джейн.

Они стояли близко друг к другу, улыбаясь. Потом, гордая и счастливая, Джейн повернулась. Сильви смотрела на Хлоэ. Взяв ее за руку, Джейн втянула молодую женщину в круг.

— Девочки, это моя сестра, Сильви, — представила Джейн свою спутницу. — Сильви, познакомься, это Хлоэ и Мона.

— Ваша сестра печет лучшие в мире пироги, — воскликнула Хлоэ.

Сильви замерла на месте, словно она играла в какой-то пьесе и забыла слова. Она слабо улыбнулась, быстро взглянув на Джейн:

— Да, это точно.

— Скоро мы обе сильно растолстеем, — сказала Мона, указывая на пустую полку, где когда-то стояли пирожные.

— Да, мы просто не можем сопротивляться, — подхватила Хлоэ, — Джейн, мы так съедим весь товар!

— Не волнуйтесь об этом, — улыбнулась Джейн. — В следующий раз я испеку парочку с вашими именами на корочке.

— Она и правда так делает, — рассмеялась Сильви. — Пишет имена людей прямо на пирожных.

— Или находит отличные символы, которые понятны только этим людям, — сказала Хлоэ. — Пару недель назад, когда мы все считали, что Зик нормальный парень, она испекла пирог с акулой. Но обычно на них бывают разные красивые яблоки или цветы… а на прошлой неделе звезды.

— Мне понравилось там, где был домик, — заметила Мона, — со звездой в окошке.

— Звезда на чердаке? — спросила Сильви.

Хлоэ вздохнула:

— Откуда вы знаете о моем сне?

— Я ей сказала, — объяснила Джейн.

Они посмотрели друг другу в глаза. Джейн видела, как проносятся мысли Хлоэ, та понимала, что для Джейн это важно, раз она даже сестре все рассказала. Если бы Хлоэ только знала, Джейн едва сдерживала свои эмоции, знакомя дочь со своей сестрой. Ее кожу покалывало, как будто у нее поднималась температура. Ей так сильно хотелось рассказать правду, чтобы Хлоэ узнала, что Сильви ее тетя.

— Красивая метафора, — одобрила Сильви. — Очень интересная. Наверное, учителя тебя любят.

Хлоэ хмыкнула:

— Если бы. Учитель биологии ненавидит меня, потому что я отказываюсь резать лягушек. Учитель английского думает, что я сумасшедшая, потому что, когда я делала мою четвертную работу по Диккенсу, я сравнила детские дома викторианской Англии со способами «контроля животных» в современной Америке — и то и другое — это варварство!

— Да, Хлоэ постоянно борется за права животных, а еще мы обе очень интересуемся книгами, в которых есть сироты, — добавила Мона.

— Простите? — переспросила Сильви.

— Моя мать умерла, а родная мама Хлоэ бросила ее.

Сильви замолчала. Ее руки были скрещены на груди, она была похожа на учителя, который вот-вот обратится к классу. Джейн показалось, что что-то попало ей в горло. Она закашлялась, смотря в сторону, мечтая рассказать Хлоэ о том, что она чувствует на самом деле… Но Сильви сделала это за нее.

— Я знаю одного человека, — спокойно сказала Сильви, — она отдала ребенка на усыновление. Это был самый трудный поступок в ее жизни. И хотя я не могла прочесть ее мысли, одно я знаю точно: она бы никогда не бросила ребенка. Никогда. Если я чему и научилась за все годы своего пребывания на должности библиотекаря, так это тому, что вещи не всегда такие, какими они кажутся. Литература существует для того, чтобы нам это доказывать.

— Не так, как кажется, — повторил Хлоэ. — То есть ты хочешь сказать, что…

— Что возможно, она отдала тебя не по своей воле.

— Возможно, ее заставили, — предположила Хлоэ.

Сильви кивнула:

— Если говорить гипотетически, такое кажется вероятным.

Джейн стояла рядом. Голос Сильви был таким строгим, как будто она читала лекцию. Обе девочки внимательно слушали. Джейн почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Усыновление — это такая загадка, — с умным видом заметила Мона. — Кто твои настоящие родители, почему они так поступили, где они сейчас. Сравните с другими историями, например, с моей. Мама заболела, умерла, мой отец женился на ведьме.

— Мне нравится думать, что она меня не бросила, — сказала Хлоэ, глядя на Сильви, как будто не слыша слов Моны.

— Учитывай возможность того, — продолжила Сильви тем же менторским тоном, — что она бы скорее умерла, чем узнала, что ты веришь в то, что она «отправила тебя на чердак». В любом случае поздравляю с удачно найденной метафорой. Чердак — пыльное место, где люди хранят ненужные вещи. Я просто не верю, что твоя родная мать отправила бы тебя туда.

— Джейн, у тебя такая клевая сестра, — воскликнула Хлоэ, обращаясь к спине своей старшей подруги. Та отвернулась, чтобы спрятать лицо, слова и поддержка сестры разбивали ей сердце. — Она все понимает!

— Да, это точно, — ответила Джейн, когда к ней вернулась способность говорить. — Абсолютно точно.

Глава 21

— Поужинаем до или после того, как заедем к твоей матери? — спросил Джон у Сильви, следуя по дороге в больницу.

Молодая женщина потерялась в веренице своих мыслей. При виде Хлоэ ее пульс участился и до сих пор не пришел в норму. Она только что встретила дочь сестры — свою племянницу! Взглянув на соседнее сиденье, Сильви попробовала представить, что бы подумал Джон, расскажи она ему всю историю от начала до конца.

— Пенни за твои мысли, — пошутил ее приятель.

— Я думаю о сестре.

— Джейн, — протянул он, — вновь обретенная «блудная дочь»…

Сильви удивленно взглянула на спутника.

— Я никогда не говорила ничего подобного, — резко возразила она.

— И не надо, — продолжил Джон, — я и сам могу догадаться. Ты бросила работу, чтобы заботиться о маме, а твоя сестра иногда звонила, но никогда не приезжала домой… Ты всегда так рассказывала о ее жизни в Нью-Йорке, как будто она наполнена риском и опасностями.

— Разве? — удивилась Сильви.

— Да, — ответил он. — Так и есть. А потом я познакомился с ней и понял, что ты имела в виду.

— И что ты понял? — Сильви хотела услышать мнение постороннего о своей сестре.

— Ну, я заметил ее кожаный пиджак и то, как она держится, и я увидел в ее глазах некоторое подозрение, как будто она оглядывала меня с ног до головы, интересуясь, что мне от тебя надо.

— Джейн пришлось нелегко в жизни, — объяснила Сильви. — Не думаю, что она когда-то забудет об этом. Прости, если тебе показалось, что она относится к тебе с подозрением…

Джон взял ее за руку.

— Мне это даже понравилось, — заметил он. — Она приглядывает за младшей сестрой. Я восхищаюсь тем, что она защищает тебя. Я тоже хочу…

— Я сильная, — прервала Сильви своего друга. Пока он сворачивал на парковку у больницы, она нашла глазами окно палаты матери на четвертом этаже. Молодая женщина почувствовала комок в горле при мысли о том, насколько сильной ей приходилось быть все эти годы: когда их бросил отец, когда она поступила в Браун и была так разочарована тем, что, вопреки ее ожиданиям, с ней рядом нет сестры, когда по всему общежитию витали разные слухи, и она видела Джеффри Хэйдена с новой подружкой… и она всегда так переживала за мать и сестру.

Она вспомнила, как приезжала на выходные домой из университета и как трепетала от боли и горя, слушая в темноте крики и плач Джейн по Хлоэ. Вспомнила и то, как Джейн переехала в Нью-Йорк, потому что больше не могла оставаться в Род-Айленде: сестра сгорала заживо, и любое напоминание о дочери лишь ухудшало положение.

— Я хочу, чтобы моя сестра была счастлива, — прошептала она, глядя в окно палаты, где лежала мать.

— Знаю. — Джон сжал ее руку.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Потому что я влюбился в тебя, — улыбнулся Джон. — И для меня крайне важно знать, что делает тебя счастливой. Сейчас, например, я знаю, что нам надо решить все проблемы с твоей матерью, и я помогу тебе в этом…

— О, Джон.

— А потом мы поедем плавать на байдарках по самому красивому озеру в Мэне, — сказал он, — и будем любоваться звездным небом…

— Живыми звездами, — прошептала Сильви, думая о Хлоэ, о том, как она упомянула пыльные забытые звезды, спрятанные на чердаке.

— Живыми, как сама жизнь, — подтвердил Джон. — И если ты не мечтаешь о еде в больничной столовой, то мы будем ужинать после.

— Звучит заманчиво. — Сильви очень нравилось, как Джон заботится о ней.

— Увидеть тебя, сидящей за одним столиком со мной, — это тоже звучит заманчиво, — улыбнулся он.

Они крепко обнялись. Джейн должна была подъехать через некоторое время. Возможно, сестрам удастся встретиться с Эбби и рассказать матери о посещении «Вишневой долины». Никто не имеет права принимать решения за другого человека, но Сильви надеялась, что им с Джейн удастся уговорить мать, доказать ей, что так будет лучше.

Ведь так оно и есть, да?

Джон сжал ее еще крепче, даря столь необходимую поддержку. Она была неуверена в себе. Жизнь так быстро меняется. Иногда Сильви хотелось, чтобы все оставалось по-старому, просто потому, что так было привычнее. Но по дороге к дверям в больницу Джон обнял ее за талию — и это так отличалось от прошлого и было так потрясающе, что напоминало ей о том, что иногда перемена — это маленькое чудо.

По пути к Маргарет Сильви думала о том, как же это хорошо, иметь такого прекрасного друга, и изо всех сил желала, чтобы и Джейн обрела свое счастье.


— Я слышал, Хлоэ познакомилась с твоей сестрой, — спросил Дилан.

— Да, — ответила Джейн, — я показывала ей палатку.

Дилан кивнул:

— И как, она одобрила?

Джейн молчала. Они стояли у него на кухне. Она заехала, чтобы оставить ему пироги на продажу, и он предложил ей выпить стаканчик лимонада. Напиток оказался кисловатым, но молодая женщина предпочитала именно такой. Стакан слегка запотел, отчего его было приятно держать в руках. Джейн размышляла над вопросом Дилана, прекрасно понимая, что ее сестра ничего не одобряет по множеству разных причин, но при этом ей понравилась Хлоэ.

Уже наступали сумерки, и голубизна небес постепенно сменялась более темными цветами. Из раскрытых окон доносились мелодичные трели — это птицы своими песнями провожали последние лучи солнца. Вечера в сельской местности такие красивые и спокойные! В Нью-Йорке все последние пятнадцать лет вместо заката Джейн видела только фары такси.

Молодая женщина украдкой разглядывала хозяина дома: такого высокого, надежного, с таким теплым и открытым взглядом. Джейн поняла, что влюбилась. И она знала, что больше не может лгать. Она должна встретиться с Сильви в больнице, но сестра подождет. Джейн глубоко вдохнула, думая, с чего начать.

— Мне надо кое-что тебе рассказать. — Она подыскивала правильные слова.

— И мне, — ответил он.

Они стояли друг напротив друга. Сигаретный дымок поднимался вверх к потолку. Дилан глотнул лимонада. Джейн подошла к нему, и его руки сразу же оказались у нее на талии. Они смотрели друг другу в глаза. Джейн видела перед собой сильного мужчину. Но она прекрасно осознавала, сколь он уязвим, требовалось быть такой осторожной — ей казалось, что она плывет по реке с бурными порогами.

Он поцеловал ее, у поцелуя оказался резкий привкус лимона. В этот теплый вечер он надел футболку, а она — черный топ. Их руки были горячими, и они переплелись в объятиях. Сердце Джейн забилось быстрее, она хотела целовать его вечно.

Их тела так подходили друг другу. Он очень высокий, но если женщина приподнималась на цыпочки, то легко доставала до его лица. Он обнял ее и слегка приподнял, она скинула обувь и встала на его ботинки, и так они стояли, целуясь в свете заходящего солнца. В соседней комнате играло радио, и чем дольше они не говорили ни слова, тем громче казалась музыка: влюбленные слышали ее так отчетливо. Они просто не могли сопротивляться и закружились в танце, она — балансируя на его сапогах.

— А у тебя хорошо получается, — сказал он, делая паузу в поцелуях, чтобы восхититься их слаженным танцем.

— Нет, — возразила она, — я никогда не танцую.

— Сейчас танцуешь. — Его глаза смеялись и внимательно наблюдали за ней.

— Кажется, да, — улыбнулась она.

Они продолжали танцевать, и внезапно Джейн поняла — они скоро займутся любовью, когда — вопрос времени. Она чувствовала это всей кожей, всем телом, где-то глубоко-глубоко внутри себя. Ощущение ожидания было прекрасным. Она знала, что готова рассказать ему всю историю, и она верила, что все образуется. Подул весенний свежий ветер, и хотя он не был холодным, она задрожала.

В этот момент кто-то постучал в боковую дверь.

— Йа-ху! — крикнула Хлоэ.

— Вы там прилично себя ведете? — спросила Мона.

Дилан нетерпеливо вздохнул и улыбнулся Джейн.

— Очень вовремя, — сказала она, слыша, как девочки бегут по дому. Они ворвались на кухню и замерли в дверях.

— Вы не любите включать свет? — поинтересовалась Мона.

— Так намного романтичнее. — Хлоэ толкнула ее локтем.

— Привет, девочки, — сказала Джейн.

— Чем обязаны? — осведомился Дилан.

— Мы хотели поехать поесть мороженого, — на губах Моны играла хитрющая улыбка, — или жареных кальмаров.

— Вполне летний выбор, — улыбнулась Джейн.

— Знаю, — сказала Хлоэ, — но мои родители не хотят нас отвезти. Они взяли фильм напрокат, нажарили попкорна и теперь пытаются убедить нас, что попкорн — это так же здорово, как мороженое или кальмары. Мне мороженое, Моне — кальмары.

— А, теперь вы хотите и то и другое, — рассмеялся Дилан. — Мороженое и кальмаров. Не в таком порядке, я надеюсь.

— Есть только одно место, где можно найти то, что мы хотим, — заявила Хлоэ. — И мы хотим поехать туда только с одной парой.

— Ньюпорт. — Мона торжественно кивнула. — Мы хотим, чтобы вы отвезли нас в Ньюпорт.

— На самом деле, — Хлоэ показала пальцем на Дилана, — мы похищаем нашего дядю. И берем с собой Джейн. У вас просто нет выбора.

— Так что поехали, мирно и спокойно, — сказала Мона. — Давайте в машину…

Джейн взглянула на Дилана. Что бы ни возникло между ними, это все еще витало в воздухе, и она видела легкое раздражение в глазах мужчины. Он смотрел на нее, надеясь, что она выберется из ловушки. Джейн засомневалась. Она знала, что в больнице ее ждет Сильви. Она может позвонить и встретиться с ней, пока та не ушла. Но ничто в мире не удержит ее от поездки в Ньюпорт вместе с Хлоэ — на семейный ужин.

— Ну? — Дилан все еще колебался.

— Я бы сказала, поехали, поищем немного мороженого и жареных кальмаров, — откликнулась она. Быстро позвонив домой, она оставила сообщение на автоответчике. Сильви должна понять.


Дорога в Ньюпорт оказалась долгой и веселой. Никто не захотел включать кондиционер, поэтому Дилан открыл все окна. Девочки теснились на заднем сиденье, громко подпевая играющему радио. Если они и заметили, что Дилан и Джейн держались за руки, то ничего по этому поводу не сказали.

По дороге Дилан стал вспоминать все свои поездки в Ньюпорт. Сердце заныло, словно его насадили на рыболовный крючок, и причиной тому была Изабелл. Он поехал по своей воле. Она словно сидела в машине, на заднем сиденье вместе с кузиной и подругой. Это ощущение показалось таким реальным, что он даже оглянулся.

— Мой отец называл эту дорогу «старой стиральной доской», — сказала Джейн, когда они подпрыгнули на очередной кочке.

— Потому что она такая ухабистая! — воскликнула Хлоэ. — Уиии!

Они проехали Наррагансетт. Западная часть пролива казалась темно-серебристой. Рядом с новым мостом, который они пересекли, приютился старый, давно перекрытый. Дилан вспомнил, как много лет назад, перед Рождеством, с него в гололед упал трактор. В то время он был еще мальчишкой и сильно переживал за сыновей водителя.

Они въехали на изящный, широкий ньюпортский мост. Город внизу у моря сверкал миллионами огней: белые яхты, шпили церквей, скопления жилых кварталов. На самом горизонте возвышался многоэтажный Блок-Айленд. Дилан вспомнил случай, над которым он работал несколько лет назад: преступник инсценировал самоубийство, бросив свою машину и прибежав сюда, на мост. Воспоминания никак не отпускали бывшего полицейского, и самые сильные из них были связаны с Изабелл.

Они подыскали место для парковки на улице Тэймс и направились к любимому кафе Дилана — «Капитан Пол», здесь всегда подавали отменных жареных кальмаров. Кафе оказалось маленьким, тесным и душным. У дверей выстроилась длиннющая очередь. Встав в ее конец, они сразу же почувствовали запах еды, у всех потекли слюнки. Дилан приобнял Джейн за талию. Она была одета в джинсы и легкий черный топ, и, глядя на ее крепкие руки, ему хотелось, чтобы они обнимали его в ответ.

— Мы следующие. — Хлоэ пританцовывала от нетерпения. — Вы придумали, что заказать?

— Я придумала, еще когда мы съезжали с моста, — засмеялась Джейн.

— Четыре порции жареных кальмаров, четыре порции жареных мальков и четыре кока-колы, — продиктовал Дилан студенту в окошке.

— Откуда ты знаешь, что нам хочется? — удивилась Мона.

— Потому, что это единственная стоящая еда в «Капитане Поле», — объяснил Дилан, расплачиваясь.

Они взяли еду на улицу, уселись на низкую стену около выхода и начали с удовольствием уплетать кальмаров. Дилан постоянно ощущал тепло тела Джейн. Ее обнаженная рука иногда касалась его руки, ее бедро прижималось к его ноге. Хлоэ отдала дяде своих кальмаров.

— И хотя я вообще-то вегетарианка, — отметила Джейн, — но я все же не могу сопротивляться моллюскам «Пола»…

— Я и не знала! — Глаза Хлоэ загорелись от восторга. — Мы обе любим животных! Хорошо еще, что кальмары беспозвоночные, они не чувствуют боли…

— Именно об этом я подумала, — ответила Джейн.

— Надо было мне сказать, — Дилан взглянул на нее, — мы могли бы пойти куда-нибудь, где подают салаты.

— «Капитан Пол» — это отлично. — Джейн толкнула его плечом. — Я здесь первый раз за много лет…

Дилан откусил кусочек кальмара, тот пах морем и был приготовлен действительно отменно, но сегодня мужчина едва ли мог это заметить. Сегодня все его внимание сосредоточивалось на Джейн.

Перекусив, вся компания направилась в сторону пристани.

Магазины еще работали, и девочки сразу же устремились в ювелирный.

— Лето в Ньюпорте, — пробормотала Джейн, вдыхая соленый воздух.

— Наше первое лето, — откликнулся Дилан.

Она усмехнулась:

— Ты такой милый.

— Крольчата милые — обиделся он, — а я бывший полицейский. Думаешь, капитан Пол оценил бы, если б его назвали «милым»?

— Я обедаю в этом кафе с незапамятных времен, но до сих пор не знаю, кто он вообще такой.

— Он был моряком, героем, — принялся рассказывать Дилан. — Он служил во Вьетнаме и был известен своей любовью к рыбалке. Он всегда говорил своим товарищам, что откроет в Ньюпорте кафе, после того как оставит службу в армии.

— Что с ним случилось?

— Он спас целую команду, их корабль потерпел крушение в Южно-Китайском море, и людей уже окружали акулы. Экипаж буквально отбивался веслами от хищниц, когда подоспел на помощь капитан Пол.

— Откуда ты все это знаешь?

— Он — легенда Ньюпорта, — объяснил Дилан. — Его корабль был назван в честь Уильяма Кроуфорда, начальника полиции двадцатых годов. Поэтому я чувствовал себя в некоторой степени связанным с капитаном. Он приходил к нам ужинать…

Дилан не договорил.

Джейн ждала продолжения.

— В дом моей жены, — после некоторой заминки продолжил Дилан. — Ее отец служил в армии во время Второй мировой войны. Хотя больше всего он любил яхты, это не мешало ему постоянно твердить, что он скучает по тому времени, когда Ньюпорт был военным городком.

— Интересный парень, — заметила Джейн.

— Для «барона-разбойника» — да, — согласился Дилан, не желая добавлять, что еще он вырастил испорченную, чванливую дочь. — Изабелл любила бабушку и дедушку, но она никогда не вписывалась в их жизнь. Застать ее мать в кафе, уплетающую жареных кальмаров, — это нечто невообразимое. Изабелл всегда походила на меня. Пока вся семья обедала в Бэйли-Бич, мы с ней тихонько ускользали в «Капитана Пола».

— Такие девочки мне нравятся, — улыбнулась Джейн.

— Ты бы ей тоже понравилась. — Лицо Дилана осталось серьезным.

— Да уж, любая девочка, обожающая жареных кальмаров, наверняка бы полюбила мои яблочные пироги, — сказала Джейн.

— Не поэтому, — возразил Дилан, обнимая ее. Они стояли посреди толпы туристов, любующихся на яхты, но ему было все равно. Он не курил с того времени, как покинул сад, но, как ни странно, ему и не хотелось. Он не желал портить сегодняшнюю ночь ничем. Все его чувства и эмоции были связаны с Джейн. Она была нужна ему, и он никогда ее не отпустит.

— Дядя Дилан! — раздался голос Хлоэ, пробивавшейся к ним через толпу.

— Да, дядя Дилан, — подхватила Мона, — нам нужен аванс!

— Наша зарплата, — объяснила Хлоэ, подходя к своему дяде, который как раз собирался поцеловать Джейн. Мужчина постарался не выдать своего разочарования.

— Зачем? — спросил он. — Я же платил вам только в прошлую пятницу.

— Знаю, — Хлоэ улыбнулась еще шире, — мы и не просим денег, просто выплати нам пораньше за следующую неделю. Мы только что нашли совершенно очаровательные вещицы, которые нам просто необходимо купить.

— Они напоминают нам о Джейн, — сказала Мона.

Джейн улыбнулась и покраснела.

— Обо мне?

— Да, о тебе. — Хлоэ наклонилась и подергала медальон Джейн, как колокольчик. — Мы нашли маленькие серебряные медальоны, совсем как твой, и мы должны купить их.

— Потому что мы твои фанаты, — пояснила Мона. — Ты печешь пироги, и благодаря этому у нас есть работа.

— Без тебя мы были бы безработными, — поддержала подругу Хлоэ.

— Эй, а как насчет медовых лепешек и кленового сахара, который я даю вам для продажи? — спросил Дилан. — Как насчет яблок, растущих на моих деревьях в эту самую минуту?

Обе девочки засмеялись.

— Не обманывай сам себя, дядя Дилан, — сказала Хлоэ. — Пироги Джейн — вот та причина, по которой люди приезжают к нам. Господи, она известна по всему штату! Поэтому нам надо купить такие же медальоны, как у нее, чтобы увековечить ее в наших сердцах.

— Мы вставим туда фотографии… — начала Мона и вдруг рассмеялась.

— Фотографии Джейн, — продолжила Хлоэ.

— Нет! Ее пирогов, — исправила Мона, и они захохотали.

— А что в твоем, Джейн? — спросила Хлоэ. — Я хочу посмотреть.

Джейн продолжала улыбаться, но казалась какой-то слишком спокойной. Она не присоединилась к веселью девочек, как делала это обычно. Она потянулась и зажала свой медальон в кулак, как будто защищая его. Молодая женщина слегка побледнела, выражение ее лица изменилось. У Дилана защемило сердце: возможно, там фотография мужчины. Кого-то, кого она любит в Нью-Йорке.

— Маленькая девочка, с которой я была знакома много лет назад, — ответила Джейн.

— Дай посмотреть, — попросила Мона.

— О, фотография такая крошечная, — Джейн продолжала сжимать медальон, — и она не очень крепко держится, я боюсь, ее может унести ветром.

— Да, это было бы обидно, — согласилась Хлоэ. — Тогда как-нибудь потом?

— Потом, — сказала Джейн, глядя Хлоэ прямо в глаза. Дилан ценил то, каким образом она общается с его племянницей. Родители девочки казались довольными тем, как проходит лето их дочери. Шерон позвонила ему недавно и сказала, что хочет встретиться с Джейн, что она благодарна им обоим, ведь сначала они с мужем были против работы Хлоэ в палатке, но теперь так рады. По крайней мере Хлоэ больше не выкидывает никаких номеров, как в мясной лавке, и не сбегает из дома в Семейный суд.

Кроме того, Джейн заинтересовала Шерон и по другой причине. Ведь она оказалась первой женщиной, привлекшей внимание Дилана после трагической гибели его семьи. Шурин слишком долго оставался замкнутым в своем горе. Шерон искреннее любила родственника и, возможно, чувствовала, что у них с Амандой не все ладилось.

— Вот дерьмо! — сказала Мона, глядя куда-то в толпу. — Простите мой язык.

— О, черт возьми! — Хлоэ прижалась к Джейн.

— Это он? — спросила Джейн, ее взгляд вдруг стал ледяным и острым.

— Ага. — Голос Хлоэ прерывался, и Дилану показалось, что он заметил в ее глазах слезы.

— Кто? — поинтересовался мужчина. Посмотрев туда же, куда и все, он увидел молодого парня, у палатки с хот-догами. У него были длинные светлые волосы. Подросток наверняка хотел, чтобы люди думали, что его волосы выгорели на солнце, но Дилан видел достаточно придурков и знал, что это «солнце» родом из флакончика с краской. Мальчишка был одет в шорты и футболку. На его руке красовалась татуировка с дельфином. Дилан сразу провел параллель: дельфин — вывеска Хлоэ.

— Что мне ему сказать? — спросила Хлоэ у Джейн.

— Тебе вообще не надо с ним разговаривать.

— Но мы пройдем прямо мимо него. — Хлоэ запаниковала.

— Что он сделал? — спросил Дилан.

— Поверь, ты не хочешь этого знать, — пробормотала Хлоэ.

— Скажи своему дяде, — предложила Мона, — пусть он посадит этого козла в тюрьму!

В Дилане вдруг проснулись отцовские чувства. Он не знал, что сделал парень, но тот ему сразу почему-то не понравился. У него были невыразительные безжизненные зеленые глаза, и он оглядывал толпу, как акула добычу. Дилан легко мог представить себе, чем он занимается в свое свободное время — наркотики, мошенничество, все, что может хоть как-то его развлечь. Секс, деньги, алкоголь, женщины.

Взглянув на Хлоэ, Дилан увидел, что Джейн обнимает ее за плечи, они обе казались очень расстроенными.

— Он занимается серфингом в Ньюпорте, — объяснила Хлоэ. — Наверное, поэтому он здесь. Видите, какой он загорелый и светловолосый.

Дилан хотел сказать ей, что этот парень — фальшивка, но сдержался. Еще ему очень хотелось пересечь пристань и запихнуть юнцу в глотку хот-дог, но он заставил себя успокоиться.

— Это он, — сказала Мона, дотрагиваясь до его запястья, — это он ездит на мотоцикле через сад. Он вредит деревьям!

— Это он? — откликнулся Дилан. В этот момент, как будто почувствовав, что он стал предметом обсуждения, парень посмотрел в их сторону. Хлоэ поспешно спряталась за Джейн, но Зик заметил изучающий взгляд Дилана. За годы службы Дилан выработал особый взгляд «настоящего полицейского», его глаза стали мертвыми и холодными, хуже, чем у любой акулы. Он заметил, что парень вздрогнул.

— Не говорите ему ничего, — попросила Хлоэ.

— Тебе надо арестовать его, — настаивала Мона. — Правда, дядя Дилан, он очень плохой. Он сделал кое-что ужасное…

— Мона, — предупредила Джейн, — пусть Хлоэ сама решает, что ей делать, ладно?

— Просто я его ненавижу, — зло сказала Мона, — за то, что он был таким ублюдком по отношению к моей подруге.

— Хлоэ, — спросил Дилан, — хочешь, я с ним поговорю?

Хлоэ покачала головой. Когда они снова посмотрели в ту сторону, где стоял Зик, тот уже быстро удалялся. Дилан наблюдал за ним безжалостным взглядом.

— Как его зовут? — поинтересовался бывший начальник полиции.

— Зик, — ответила Мона, Джейн и Хлоэ молчали.

Дилану хотелось догнать подлеца и проучить его. Отомстить за деревья и корни, за племянницу, что бы он ей ни сделал. Но он понял, судя по тому, как Джейн обнимала Хлоэ за плечи, как будто девочка была маленьким птенцом, а Джейн мамой-птицей, что это лишь ухудшит положение дел.

Дилан любил Хлоэ, и ему хотелось защищать ее, как свою собственную дочь.

Ювелирный магазин находился у самой пристани. Держа Джейн за руку, он пропустил девочек вперед. Он показал на медальон Джейн и попросил у продавца два точно таких же. При виде радостных глаз Хлоэ и Моны его сердце забилось чаще. И еще чаще, когда он прочел удовлетворение на лице Джейн. Его взгляд метнулся к ее медальону, он не мог не думать о том, действительно ли там внутри фотография маленькой девочки или же любовника, которого она не может забыть.

Дилан считал своим долгом защищать племянницу от плохих парней, и он счел своим долгом заставить Джейн забыть всех бывших любовников. Он собирался осуществить свой план сегодня же ночью.

Когда девочки попросили его вычесть сумму из их следующей зарплаты, он засмеялся и покачал головой.

— Это подарок, — сказал он. Он знал, что Изабелл бы хотела, чтобы это было именно так.

Глава 22

Перед отъездом из Ньюпорта Хлоэ захотела проехать мимо дома бабушки и дедушки Изабелл. Поэтому они купили мороженое, а затем устремились обратно к холму. Они проезжали мимо яхт-клубов и ресторанов, мимо красивых особняков…

— Летний Белый дом, — сообщила им Хлоэ с заднего сиденья, — когда Джон Кеннеди был президентом.

— Точно, — подтвердила Джейн, — когда я только получила права, мы с сестрой ездили в Ньюпорт и всегда пытались заглянуть во двор, в надежде увидеть Жаклин Кеннеди. Мы мечтали, что встретим ее на дороге по пути к ее матери.

— Что бы вы тогда сделали?

— Предложили подвезти, — рассмеялась Джейн.

— Моя мать очень гордится тем, что первый президент-католик женился именно здесь, в Род-Айленде, — заметил Дилан.

Хлоэ фыркнула:

— Бабушка странная.

Все засмеялись. Дилан вез их вдоль побережья, справа открывался потрясающий вид на Атлантический океан. Ветер приносил запах соли и йода, и создавалось впечатление, что они совершают путешествие на корабле. Дилан указал в темноту, где черные волны разбивались в белую пену.

— Там была башня Бретон, — сказал он, — и еще недавно около нее проводились гонки за кубок Америки.

— Проклятый Денис. — Джейн вспомнила о Денисе Конноре, капитане команды, проигравшей кубок. — Одно время он был известен всему штату.

— Рианна часто рассказывает о моряках, с которыми она спала, то есть встречалась, — поделилась Мона. — Австралийские моряки обычно пили шампанское тайком от командования.

— Лучше, чем серферы, — прошептала Хлоэ.

Джейн обернулась, чтобы посмотреть на нее. Встреча с Зиком больно ранила девочку. Джейн была так рада, что она может быть рядом. Она подумала обо всех упущенных годах, когда Хлоэ сталкивалась с разными угрозами и опасностями, а Джейн была так далеко и не могла защитить ее. Однако Хлоэ справлялась сама. Ее приемные родители провели неплохую работу. Но Джейн все равно чувствовала настоятельную необходимость обнять свою маленькую дочь и охранять ее всю оставшуюся жизнь от всех возможных невзгод.

— Ты в порядке? — спросила Джейн.

Хлоэ кивнула, облизывая мороженое. Они были так близки друг другу. Хлоэ достала из коробочки маленький медальон и повесила его себе на шею. Джейн видела, как он блестит в свете звезд, и ей казалось, что они качаются на волнах в маленькой лодочке.

Когда они обогнули очередной поворот, Хлоэ показала рукой.

— Вон там Бейли-Бич, — сказала она.

— «Снобвилль», — прокомментировала Мона.

— Бабушка и дедушка Изабелл когда-то жили здесь. Здесь должна быть «Брызгающая скала». Мы с Изабелл часто ее искали, мы думали, что она должна быть похожа на маленького кита.

— Рианна бы душу продала, лишь бы ее сюда пригласили, — Мона как всегда злилась на мачеху, — и уж конечно, она бы ей сказала, что здесь «бесподобно», это несомненно.

Хлоэ отвернулась в сторону, внимательно провожая глазами проносящиеся мимо особняки. Наконец они остановились перед огромной стеной. Аккуратно подстриженные кусты и плющ окружали стену. Железные ворота были широко распахнуты, вдали виднелся широкий двор и настоящий замок, светящийся разноцветными огнями.

— Вот он, — выдохнула Хлоэ, — «Maison du Soleil».

— «Дом Солнца». — Мона наклонилась, чтобы посмотреть.

— Они все еще там? — спросила Хлоэ.

— Семья твоей тети? Да, — ответил Дилан.

— Ты их навещаешь?

— Нет.

— Но ты же был их зятем, — сказала Хлоэ.

— Был, — согласился он. Джейн стало интересно, почему они говорили об этом в прошедшем времени. Ветер с моря дул здесь не так сильно: деревья и стены не пропускали его. Но Джейн знала, что одна из сторон особняка выходит на побережье, когда-то давно они с Сильви и мамой частенько прогуливались там. До сегодняшнего дня она не знала точно, какой из особняков принадлежит семье Аманды, но теперь она отчетливо вспомнила, как они смотрели через забор на девушек в белых платьях, сидящих на террасе. Была ли одна из них будущей женой Дилана?

— Можем мы войти внутрь? — спросила Хлоэ.

— Пойдем, — попросила Мона, — тогда я могу рассказать Рианне, что была на элитной вечеринке.

В машине стало сразу тихо, единственным звуком, нарушавшим тишину, был отдаленный гул автомобилей на Бельвю-авеню. Джейн чувствовала, что Хлоэ и Дилан связаны друг с другом воспоминаниями и любовью к Изабелл. Джейн закрыла глаза, представив фотографию на холодильнике — две смеющиеся маленькие девочки, их дочери.

— Не думаю, — ответил Дилан через некоторое время, — мы напомним им о тех вещах, которые они не хотели бы вспоминать.

— О том, что случилось с Изабелл и Амандой?

Дилан кивнул, глядя на ворота. Хотя они были широко открыты, но Джейн понимала, что для Дилана — они на замке. Она протянула руку и дотронулась до его бедра.

Он положил свою руку сверху. Джейн чувствовала рядом присутствие их дочерей. Хотя Изабелл умерла уже четыре года назад, сегодня она казалась такой же живой, как Хлоэ и Мона. Джейн глубоко вдохнула, принимая девочку в свое сердце. Она оглянулась, чтобы посмотреть на Хлоэ. К ее удивлению, дочь смотрела на нее, как будто ждала, что она повернется.

Сердце Джейн екнуло. Она хотела, чтобы эта ночь, эти мгновения длились вечно. Внезапно ее ложь Дилану и Хлоэ стала невыносимой, она заполнила собой все пространство. Если бы с ними не было Моны, она рассказала бы им правду в эту же минуту. Но ей следует сдержаться, подождать еще немного, совсем чуть-чуть.

И она промолчала.


Мона ночевала у Хлоэ, поэтому Дилан высадил обеих девочек у дороги к дому. Усталые, но счастливые, те забрали вещи из машины и долго махали руками, прежде чем войти внутрь. Из задней двери выглянула женщина и тоже взмахнула рукой.

— Шерон, — пояснил Дилан, легонько нажимая на гудок и поднимая руку в ответ, — жена моего брата.

— Хлоэ… — Джейн никак не могла выдавить из себя слова «мама». Женщина была довольно приятной на вид, милой, слегка провинциальной. Хотя что это означает, интересно? Что она не носит черный прозрачный топ?

— Расскажи мне про этого козла, Зика, — попросил Дилан по дороге к его дому.

Джейн все еще дрожала оттого, что только что лицом к лицу встретилась с женщиной, вырастившей ее дочь. Она попыталась сосредоточиться на вопросе, который задал ей Дилан, но ее мысли не желали успокаиваться.

— Хранишь ее секреты? — по-своему истолковал ее молчание мужчина. — Наверное, ты права. Она расскажет мне или родителям сама, когда захочет.

— Помнишь, в начале сегодняшнего вечера, — робко спросила Джейн, когда он парковался у красного сарая, ее сердце билось так быстро, что ей казалось, оно может разорваться, — я сказала, что мне надо кое о чем тебе рассказать.

— Да, — сказал он, — и мне тоже.

— Мне надо с тобой серьезно поговорить. — Джейн твердо взглянула на Дилана.

Он кивнул и вышел из машины. Обойдя ее, он открыл Джейн дверцу, не переставая смотреть на нее. Обняв, он притянул ее к себе ближе, и их лбы соприкоснулись. Вокруг них жил своей жизнью ночной сад. Пели цикады и ухали совы.

— Ты мне поверишь, — прошептал он, — если я скажу, что хочу выслушать тебя, каждое твое слово, но сначала мне надо тебя поцеловать?

Она замерла, улыбаясь, слыша, как бьется ее сердце. Если бы она только смогла все рассказать.

— Я тебе верю, — ответила молодая женщина. — Я и сама этого хочу.

И он поцеловал ее. И все ее планы и намерения наконец-то поступить правильно вновь были отложены на неопределенное время.


Они поднялись наверх. Это не было ни странно, ни преждевременно, потому что они оба всю ночь ждали этого, а возможно, ждали и с самой первой встречи. Джейн постаралась забыть обо всех мыслях, закрыть свой разум — потому что ее тело уже побеждало. Ей было и жарко и холодно. Ей надо сказать ему, она знала, что надо. Но чем сильнее она старалась, тем больше задумывалась. Ей стало интересно, сколько раз он поднимался по этим ступеням с Амандой. Может, она просто пыталась думать о чем-то другом, потому что так сильно боялась раскрыть ему правду?

Она замечала все — старые выцветшие фотографии на стенах, новые фотографии в рамках на столе. Она посмотрела на новые и обнаружила, что на них на всех присутствовали Изабелл и Хлоэ, Эли и Шерон, но нигде не было Аманды. Джейн оглядела комнату — уютная и старообразная — очень холостяцкая.

— Дилан? — спросила она, стараясь подобрать слова.

— Да?

— То, что мне надо тебе сказать, — это важно.

Он кивнул. И снова поцеловал ее.

Большая кровать, тяжелая деревянная мебель, пара сапог, склад рубашек на кресле. Окно выходило в сад, и Джейн заметила, что дом построен на небольшом возвышении, с которого видно всю яблоневую долину. По саду тек ручей, женщина слышала шум воды, видела черные и серебряные отблески — отражения звезд.

Дилан встал сзади нее, обнимая ее обеими руками. Они казались такими сильными. Она откинулась на его грудь. Она упиралась, пытаясь заставить его нагнуться, но он был намного сильнее, они оба рассмеялись.

— Дилан?

— Забудь об этом, — прошептал он. — Что бы это ни было. Забудь…

Повернувшись, она поцеловала его в губы. Вкус табака и соли. Она схватилась за его плечи обеими руками. Он потянулся и опустил вниз лямки ее черного топа. Это движение казалось таким эротичным, у нее ослабли колени. Стоя у открытого окна, они раздевали друг друга.

Джейн хотелось ощущать его руки на каждом миллиметре своего тела. Она наклонилась к нему. Она подумала о том, как много он работал в саду, пытаясь залечить свое разбитое сердце. Она делала то же самое на кухне. Ее руки покрывались шрамами и ожогами, когда она пыталась забыть о Хлоэ и выпекала очередной торт.

Дилан наклонился к ней и поцеловал ее медальон, Джейн изумленно вздохнула, ведь он даже не знал, что там внутри, но он знал, что для нее это важно. Он целовал ее грудь. К ней давно уже никто не прикасался подобным образом, ей казалось, что она сейчас упадет. Она расстегнула его джинсы и стянула их вниз. Он не носил нижнего белья.

Она улыбнулась, но ничего не сказала. Они подошли к кровати. Они держались за руки, это было так естественно и непринужденно, как будто они занимались этим всю свою жизнь. Но в то же время она тонула в этом бушующем океане страсти и не была уверена в том, что сможет выплыть.

— Я, — начала она, когда он опустил ее на кровать, — очень давно ничем таким не занималась…

— Я тоже.

Они лежали рядом, положив головы на одну подушку. Джейн медленно повернула голову. Она хотела все видеть и читать каждую мысль в его глазах. Он снова поцеловал ее, притягивая к себе, ей было щекотно от волос у него на груди, но она чувствовала себя необыкновенно сексуальной и не могла не улыбнуться в ответ. Дилан поглаживал рукой ее бок, дотрагивался до ее ног. Она дрожала, но делала то же самое. Джейн нашла на ощупь его шрам и приподнялась на локтях, чтобы сначала взглянуть, а потом поцеловать его.

Он был твердым и шершавым, как кусок каната. Вниз, вплоть до его колена шли стежки, которые удерживали вместе его кость и мышечные ткани.

— Здесь в тебя попала пуля, — прошептала она, чувствуя дыхание смерти.

— Да.

— Слава богу, что ты не погиб, — сказала она.

— Если честно, — ответил мужчина, — я, можно сказать, был уже мертв, когда это случилось. — Он погладил ее лицо. — Я перестал верить в любовь задолго до этого. И я не верил в нее вплоть до этой весны.

— А теперь веришь? — Джейн поцеловала его в шею.

— Да. — И он снова стал целовать ее.

Кажется, он решил заставить поверить и ее тоже. Он ласкал каждый сантиметр ее тела. Она чувствовала на коже его горячие губы. Она испытывала такие необыкновенные чувства впервые со времен своей молодости. Она выгибалась под его нежными прикосновениями, ей хотелось большего.

Дилан провел рукой у нее между ног, и ей казалось, что она такая же жаркая и влажная, как сад, а протянув руку вниз, она обнаружила, что он тверже, чем можно было представить. Их глаза встретились, и она не могла и не хотела отвести взгляд, и он вошел в нее.

Она закусила губу. Слезы наполнили ее глаза, она чувствовала себя связанной с ним, физически неразделимой. Их сердца соприкасались. Она потянулась вверх и дотронулась до его щеки дрожащими пальцами.

— Джейн, ты не знаешь… — сказал он, — я никогда раньше ничего похожего не чувствовал…

— Знаю, — прошептала она, ощущая его так глубоко в себе. — Я тоже…

Их тела жили собственной жизнью, они горели в огне. Джейн закрыла глаза, ухватилась за решетки кровати. В открытое окно дул прохладный ветер, остужая ее кожу, заставляя ее выгибать спину, чтобы оставаться поближе к нему.

Она не выдерживала этого странного потрясающего чувства внутри нее — всю жизнь она сдерживалась, хранила любовь в себе — и он тоже не мог сдержаться, они оба испытали оргазм одновременно, когда звезды затанцевали в ветках деревьев у окна, и белые занавески медленно и мягко колыхались от вечернего ветерка.

Пораженная и уставшая, но такая заполненная, Джейн откинулась на подушку. Она видела свет, если закрывала глаза. Это были звезды или что-то еще? Дилан был здесь, рядом с ней. Он дотронулся до ее лица. Его губы шевелились, он шептал что-то, и она услышала:

— Я говорил, что мне надо тебе кое-что сказать… Я люблю тебя, Джейн. Вот что я хотел сказать… хотел сказать тебе.

Джейн взяла его руку и поцеловала пальцы. У нее кружилась голова от эмоций и наслаждения, разумные мысли оставили ее. Правда про Хлоэ рвалась наружу, но она не могла ничего с этим поделать.

Ей надо поспать.

Ей снились разные сны. Она видела сад, звезды на небе, открытое окно чердака Хлоэ, на чердаке на полках лежали звезды… и звезды оживали… они становились танцующими девочками… Хлоэ и Изабелл… И Джейн видела их всех вместе, за столом, Джейн и Дилан, Хлоэ и Изабелл… И она чувствовала, что он целует ее в губы и дотрагивается до ее шеи… ей снились его глаза, когда девочки спрашивали насчет медальона, он думал, что она не заметила… он боялся, что она носит с собой фотографию другого мужчины, так близко к своему сердцу… но это не мужчина, и она так хотела рассказать ему… это вовсе не мужчина, вот что мне надо тебе сказать… это моя дочь… Это…

— Хлоэ! — воскликнул он.

Джейн проснулась, лежа в кровати Дилана Чэдвика, и увидела, что он сидит рядом с ней, держа в руке ее открытый медальон (цепочка по-прежнему оставалась у нее на шее), и рассматривает фотографию шестнадцатилетней давности.

Глава 23

— Дилан, — прошептала она, отстраняясь, сжимая в руке открытый медальон.

— Откуда у тебя фотография маленькой Хлоэ? — спросил он серьезным, чужим голосом.

Джейн не могла говорить. Она еще не совсем проснулась и была расслаблена после ночи любви. Он одолжил ей футболку, и она пахла им, их телами. Господи, почему она позволила уговорить себя и не рассказала все сразу? Он облокотился на локоть и выпрямился, глядя на нее сверху вниз. Его глаза в темноте светились зеленым; где-то в саду ухнула сова, отправляясь на охоту.

Женщина села прямо, завернулась в простыню и потянулась к руке любимого. Он отклонился, отказываясь брать ее за руку.

— У меня есть такая же, — сообщил Дилан, — или очень похожая.

Он встал с постели и подошел к столу. Взяв одну из фотографий в рамочке, мужчина подошел с ней к кровати. На снимке была запечатлена Хлоэ, совсем малышкой, от силы несколько дней после рождения. С ленточкой в волосах, с маленькой желтой ленточкой, которую ей повязала медсестра, выделяя из остальных детей.

Джейн тихонько вскрикнула от нахлынувших эмоций. Эта фотография была куда больше той, что она носила в медальоне. Маленькие кулачки Хлоэ прижаты к подбородку, у нее были такие очаровательные круглые щечки и темные волосы. Она крепко зажмурила глаза, как будто пыталась удержать какой-то дивный сон. Желтый бантик напоминал бабочку. Один и тот же бантик, на обеих фотографиях.

— Хлоэ, — пробормотала Джейн.

— Ее фото в твоем медальоне, Джейн, — медленно произнес Дилан. — Ее волосы, лента — это точно она. Откуда у тебя этот снимок?

— Она моя дочь, — наконец призналась Джейн.

Итак, она сказала это. Через открытое окно дул легкий ветер, играя с белыми занавесками. Ветер подхватил слова Джейн и завертел их по комнате. Они звенели в ее ушах. Они заставили Дилана сделать шаг назад, заставили его покраснеть.

— Она твоя дочь?

— Я родила ее, когда мне было двадцать, — попыталась объяснить Джейн, — когда я училась в Браунском университете… она и была той причиной, по которой я его бросила.

Дилан не ответил. Он стоял совсем неподвижно в середине комнаты, глядя на Джейн. Видел ли он темные волосы и голубые глаза своей племянницы? Ямочки на ее щеках? Морщинку между бровями? Острые скулы? Или он видел человека, обманувшего его доверие? Джейн дрожала, не зная этого.

— Я любила ее, — сказала она, — я обнимала ее. На этой фотографии, — она постучала по медальону, — я обнимала ее. Медсестра дала мне эту ленту, и я попросила ее сфотографировать Хлоэ, и пообещала, что никогда не сниму медальон. И я никогда не снимала его.

— Но как?.. — начал было Дилан, но затем остановился, как будто не в силах задать столь серьезный вопрос.

— Мама убедила меня, что так будет лучше, — ответила Джейн, — что я еще слишком молода. Что мне следует закончить учебу. Что ребенку будет лучше с настоящей семьей, с матерью и отцом.

— Моим братом и Шерон…

Джейн кивнула, обнимая колени:

— Моя мать знакома с твоей. Она знала, как твой брат мечтал о ребенке… Это казалось отличным выбором.

— Так и было. Так и есть. — Взгляд Дилана стал суровым.

— Я хотела оставить ее, — прошептала Джейн. Ее сердце было разбито. Она чувствовала, как все рушится. Она прочитала это в глазах Дилана: он ненавидел ее за то, что она сделала. Возможно, не за то, что она отдала дочь, но за то, что она вернулась за ней. За то, что вмешалась в жизнь девочки и его родных, вошла в дом, где ее не ждали.

— Ты поступила правильно, — заметил Дилан, — подарила ей лучшую жизнь.

Джейн не могла вымолвить ни слова. Она не верила в то, что это действительно так. Она думала о связи между ней и Хлоэ и о тех пятнадцати годах, когда они были лишены общества друг друга.

— Я лучше пойду, — сказала Джейн. Еще несколько минут назад она была так счастлива, ей было так хорошо в объятиях Дилана, но сейчас она чувствовала себя обнаженной и выставленной на всеобщее обозрение, поэтому женщина покрепче завернулась в простыню, подобрала одежду и начала одеваться.

Дилан по-прежнему не шевелился — каменное изваяние, освещенное светом звезд. Он не мог ни двигаться, ни говорить. Он смотрел в открытое окно, но не на Джейн. Он не предпринял ничего, чтобы остановить ее. Как будто она уже покинула комнату. Сердце несчастной женщины выскакивало из груди, она пыталась подыскать какие-то слова, чтобы вернуть все на свои места. Но, натягивая топ, она поняла, что не сможет — прошлое изменить нельзя, и она должна заплатить наивысшую цену за содеянное.

— Скажи мне одну вещь, — попросил Дилан, когда она пыталась придумать хоть что-нибудь, чтобы попрощаться.

— Да, конечно.

— Ее имя, — сказал он. — Ты сделала это частью договора — что она должна носить имя Хлоэ. Почему это было столь важным?

Джейн закрыла глаза, вспоминая последние минуты с дочерью. Она прижала Хлоэ к груди и пообещала ей. Это был секрет матери и ребенка, такой глубокий, но такой простой.

— Я не могу сказать тебе этого, — прошептала она.

Он кивнул, серьезно глядя на нее. Она смотрела, как он списывает ее со счетов.

— Я знаю, ты думаешь, что мне не надо было возвращаться к ней, — начала Джейн, — но…

Дилан покачал головой и вздохнул.

— Так вот как ты считаешь.

— Да.

— Ты ошибаешься Джейн. — Внезапно мужчина ожил. Он заметался по комнате, будто излучая негативную энергию. Она поняла, что он еле сдерживается, чтобы не ударить кулаком по стене, и резко вздохнула.

— Я понимаю, что ты была вынуждена так поступить. Но дело в том, как ты это сделала. Как ты, черт возьми, лгала мне. Как ты позволила мне влюбиться в тебя.

— Дилан… — Она шагнула к нему. Он остановил ее яростным взглядом.

— Ты заставила меня верить тебе, а сама все это время хранила свою тайну. И это не мелочь, ты могла разрушить мою семью.

— Я знаю. Мне очень жаль.

Он продолжал что-то говорить о своих чувствах, и на какое-то мгновение ей показалось, что еще есть шанс вернуть его. У нее еще есть время все исправить. Она объяснит, он простит ее. Может, он попытается понять. Она расскажет ему о том, как тяжело ей пришлось, как всю свою сознательную жизнь она тащила на плечах этот тяжкий груз — эту любовь.

— Нет. — Он поднял руку.

— О, Дилан. — Она хотела поведать ему о том, что может сделать с человеком любовь, вся жизнь, посвященная любви, которую некому подарить, нельзя даже проявить в открытую. Эта любовь превратила Джейн в отшельницу. Она стала пекарем, сказочной колдуньей, смешивающей в большой миске муку и сахар с необыкновенными ингредиентами — любовью, молитвами, объятиями, мечтами… и все это для малышки-Хлоэ, Хлоэ-ребенка, а теперь — Хлоэ-подростка…

— Ты была права, — ледяным тоном произнес он, — тебе лучше уйти.

— Я не знала, что теряю. — В ее голосе стояли слезы. — До сих пор не знала…

— Ну, в итоге ты узнала хоть это, — сказал он. — Ты провела хоть немного времени рядом со своей дочерью.

— Я говорила и о тебе тоже. — Она всхлипнула.

— Забавно, я подумал о том же.

В этот момент снаружи снова ухнула сова, прямо за окном; на какое-то мгновение темная крылатая тень заслонила звезды, в комнате резко стемнело. Джейн вздрогнула. Дилан молчал, показывая, что говорить больше не о чем.

Выходя из дома мужчины, которого она любила, Джейн пыталась хоть как-то сохранить остатки своего достоинства. Ей это почти удалось, если не замечать катившихся по щекам слез. Стеклянная дверь тихо закрылась за ней. Сев в машину, она взглянула в окно спальни, которую только что покинула. Он наблюдал за ней, оконная рама обрамляла его фигуру, как какую-то картину; человек, только что положивший конец всем ее мечтам.

Впрочем, нет, в этом виноват не Дилан.

Джейн сделала это сама.


На следующий день Хлоэ с Моной пришли на работу. Ярко светило солнце, но на траве еще сияла утренняя роса. Хлоэ протерла полки в палатке, открыла небольшой шкафчик, откуда достала флажки и вывески. Они работали в полной тишине — Хлоэ любила вставать рано, а вот Мона отнюдь не была жаворонком.

Хлоэ мечтала о холодной коле, ее слегка подташнивало. Ее организм привык к овощам, и теперь она беспокоилась, что сок от кальмаров попал вчера на ее еду. Кто она такая, чтобы делать различия между бедными маленькими моллюсками и большими коровами? Живые существа — это живые существа, и, возможно, теперь она получает свое наказание.

На тракторе приехал дядя Дилан, он привез пирожные. Лицо мужчины казалось таким суровым. Он плотно сжимал губы, а на лбу появились глубокие морщины, и все от того, что он постоянно хмурился. Хлоэ почудилось, что он выглядит так же, как после смерти Изабелл, как выглядел до появления Джейн. Она хотела спросить, что случилось, но ей и так было нехорошо.

— Господи, что это сегодня творится с семьей Чэдвик? — удивилась Мона. — Ты раздражена, твой дядя злится.

— Я не раздражена, — сказала Хлоэ, — просто мне плохо от кальмаров.

— Что?

— Это расплата. Они мне напоминают о том, что я не должна была есть рулетик из теста, в которое они были завернуты.

— Они мертвые. Они жареные, — засмеялась Мона, накручивая волосы на палец. — У них нет голосов. И ты же их не ела — ты съела только рулет, который соприкасался с моллюсками.

Хлоэ смерила ее уничтожающим взглядом.

— Ну ладно, по крайней мере я не обязана тратить такое прекрасное солнечное утро на волнения о том, что за мной охотятся духи мертвых жареных кальмаров. А его проблема в чем?

— Дяди Дилана? Понятия не имею, — ответила Хлоэ, глядя, как трактор исчезает за деревьями, — я об этом же думаю.

— Полагаешь, Джейн ему отдалась?

— Что с тобой сегодня, Мона? — Хлоэ замялась. — Ты ведешь себя отвратительно.

— Что отвратительного в сексе? Если это не касается кого-то с именем Зик. Эй! У меня отличная идея! Давай сделаем татуировки в виде акул. У моей будет ленточка с надписью «девственная шлюха».

Хлоэ вскинула голову, удивленная подобной идеей.

— Ага, — выдавила она, — я просто вижу, в какой восторг придут мои родители!

— Я серьезно. Чтобы было что противопоставить мальчику с дельфином. Мы его сделаем.

Хлоэ засмеялась. Она всегда хотела татуировку, хотя и думала о картинке с овечкой или коровой, чтобы показать свою любовь к домашним животным. С другой стороны, акула — это рыба, на которую все время клевещут, и ей тоже нужна поддержка.

— Это точно прогонит Зика, — важно заявила Мона.

— Не думаю, что он сюда вернется, — сказала Хлоэ, держась за живот.

— Возможно, — Мона приподняла бровь, — у тебя болит живот не от отравления моллюсками, а это обычный токсикоз.

— Мона! — вскрикнула Хлоэ, скрещивая пальцы.

— Только подумай…

— Нет, не хочу.

— Хлоэ…

Хлоэ закрыла глаза и стала считать дни. Что, если она сделала тест слишком рано? Когда у нее вообще должны начаться критические дни? Шесть дней назад.

— Нет… — громко простонала девочка.

Мона выглядела взволнованной, словно она пошутила, а это оказалось правдой.

— Только не говори мне, что у тебя задержка, — попросила она.

— Шесть дней. — Хлоэ широко открыла глаза.

— Я только пошутила…

— А что, если это действительно утреннее недомогание?

— Не может быть. Ты только один раз этим занималась. Ты вообще почти девственница.

— Нельзя быть «почти девственницей».

— Я конечно пошутила, когда сказала про «девственную шлюху», — извинилась Мона. — Я хотела тебя развеселить.

— Не волнуйся, — мягко сказала Хлоэ, хотя внутри нее нарастала паника. — Из всех людей, которых я знаю, ты меньше всего похожа на проститутку. Я сама вторая с конца.

— Что ты будешь делать?

— Я сделаю еще один тест, — решила Хлоэ. — Но у меня такая же проблема, как и раньше, — я не хочу, чтобы кто-то увидел, как я его покупаю.

— Ты могла бы позвонить Джейн, — предложила Мона, — и попросить ее купить. Или отвезти тебя…

Хлоэ кивнула. Ее сердце сжалось. Так она и сделает.

— Я так и сделаю, позвоню Джейн и снова попробую сделать тест…


Дилан ехал на тракторе через поле. Его руки так плотно вцепились в руль, как будто он сам себе не доверял и в любой момент мог въехать в дерево. У него кружилась голова, а сердце вообще куда-то исчезло. Он заметил, что в глазах Хлоэ плескался вопрос: «Что с тобой?»

Хороший вопрос. Действительно хороший.

Он бы не был сейчас так подавлен, если бы не позволил себе взлететь так высоко. Говорят, что вредные привычки — это как доспехи против боли. Любой, кто много пьет или курит, ест слишком много сладкого, слишком много смотрит телевизор — все они стараются укрыться от боли. Это вам скажет любой психолог. Чтобы доказать это, Дилан закурил. Первый раз за двадцать четыре часа. Ладно, он надел свои доспехи. Он спрятался в гигантскую раковину, тяжелую, как черт знает что. Он полицейский, у него есть пистолет. Даже несколько.

Он может очень разозлиться и спустить курок. Однажды Дилан должен был защищать свидетельницу, и ее муж, пьяный или употреблявший наркотики, попытался ударить Дилана топором, и Дилан застрелил его. Он выстрелил не для того, чтобы остановить или ранить преступника, а чтобы убить. Это тяжело — убить вот так человека, но, как ни странно, его броня от этого стала только еще крепче.

Красивая, но нелюбящая жена лишь усилила крепость этой брони. Ее предательство и измена с богатым игроком в поло тоже не способствовали смягчению его сердца, не позволяли показывать свои слабые стороны. Когда она сказала, что хочет уйти — а точнее, хочет, чтобы он уехал из их квартиры, в которую они когда-то принесли свою дочь из родильного дома, — это ухудшило положение дел в сотню раз.

А когда она умирала у него на руках вместе с той же самой дочерью, только ставшей на одиннадцать лет старше, — это заставило его окончательно зачерстветь, покрыться оболочкой из стали.

А затем появилась Джейн…

Дилан вылез из трактора, проверяя почву вокруг деревьев, думая о том, какие удобрения им необходимы. Затем он облокотился на трактор. Было приятно ощущать спиной холодок железа. Давным-давно он узнал, что на деревья можно положиться. Если ты правильно о них заботишься, они обязательно принесут достойные плоды Яблоня никогда не заставит тебя закрыться еще глубже в твоей раковине.

Джейн.

Дилан попытался глубоко вздохнуть.

В саду слышались голоса. Мона и Хлоэ разговаривали с кем-то, кто остановился у палатки купить пирог. Слова он не различал, но их голоса успокаивали его.

Хлоэ не знает. Шерон и Эли тоже. Дилан — хранитель тайны. Джейн — мама Хлоэ. Женщина, которую он позволил себе полюбить, оказалась родной матерью Хлоэ. Она обнимала его, целовала, открыла его сердце. Между ними не было ничего, никакой брони. Он рассказал ей об Изабелл и о своих эмоциях гораздо больше, чем кому-либо еще.

На работе его направили к психотерапевту. Все расходы оплачивались государством. Один день в неделю он был обязан приходить на сеанс. У психотерапевта был маленький уютный кабинет с видом на церковь на другой стороне улицы.

Дилан приходил и сидел там шесть недель подряд. Он смотрел на церковь и пытался придумать, что сказать. Однажды он так разозлился на Бога, что попросил задернуть занавески в кабинете. Врач решила, что ему в глаза светит солнце.

Когда они закончили (начальство осталось довольно тем, что он получил необходимую помощь), доктор грустно улыбнулась ему. Она была умная и симпатичная. Она ему нравилась, и ему казалось, уж если бы он и стал с кем-нибудь разговаривать, так это с ней.

Психотерапевт спросила:

— Знаешь, ты назвал ее по имени только два раза?

— Что? — переспросил он.

— За все наши шесть сеансов ты произнес имя Изабелл только два раза.

— Изабелл, — повторил полицейский.

— Почему ты сейчас это сделал?

— Мне нравится, как оно звучит, — заметил он, делая вид, что изучает церковные витражи.

Но он знал, что это ложь. Он сказал ее имя, чтобы доказать, что он может это сделать.

С Джейн ему не надо было ничего доказывать.

Он сам хотел рассказать ей все и даже больше. И он хотел услышать ее историю в ответ. Он бы выслушал ее. Он не стал бы ее осуждать, он бы помог ей. Но как?

Он остановился. Потому что такая история не может иметь счастливого конца. Если Джейн сблизится с Хлоэ, то Эли и Шерон будут обижены. Если Дилан защитит семью своего брата, Джейн останется в стороне. Он посмотрел на пчелу, перелетавшую с цветка на цветок. Ее жужжание отдавалось в его ушах.

Она не должна была врать ему, не должна была держать в секрете причину своего пребывания здесь. Какие ее чувства были настоящими, а какие — нет?

Пчела кругами поднималась к яблоневым веткам. Он смотрел, как она выписывает петли на фоне голубого неба. Она выполняла свою работу, опыляя деревья. Без пчел сад погибнет. Как люди гибнут без любви. Он уже погибал без нее до появления Джейн. Мало что удерживало его на этой земле.

Возможно, этот сад.

И вот случилось невероятное: он ожил, поднялся.

Дилан присел под деревом, наблюдая за пчелой, он продолжал размышлять. Разные сорта яблок не могут опылять себя сами, так же как и цветы. Чтобы добиться первосортных плодов, необходимо перекрестное опыление, для этого надо сажать рядом разные сорта деревьев. Тогда оба дерева одновременно будут приносить прекрасные плоды.

И как человек — чертов бывший полицейский — может контролировать свидания этих деревьев? Надо учитывать так много факторов. Некоторые сорта яблок, например Джонагольден, производят стерильную пыльцу, и их нельзя использовать для опыления. Но пыльца других сортов может быть использована для этих яблонь.

На самом деле всю работу выполняла пчела.

Дилан сидел на теплой земле, глядя на пчелу. Он думал о Джейн, которая пятнадцать лет носила в своем медальоне фотографию Хлоэ. Он подумал о Хлоэ, которая пыталась обмануть служащего Семейного суда, чтобы он показал ей записи о ее удочерении.

Два человека, ищущие одного и того же — связи.

С какой-то стороны это правильно. Но тогда почему Дилану, сидящему под полумертвой яблоней, все казалось таким неправильным?

Глава 24

Джейн уехала от Дилана… и сначала направилась домой, но затем передумала, свернула по направлению к больнице. Она хотела к маме. Это было внезапное, инстинктивное желание. Она припарковалась поближе к входу, прошла по дорожке, нажала на кнопку вызова лифта — все в состоянии оцепенения.

Войдя в палату, она увидела, что ее мать сидит на кровати, по телевизору передавали какое-то шоу. Джейн замерла в дверном проеме. Ее сердце екнуло, по сотне разных причин. Но сейчас главным было то, что ее умнейшая, образованная мать внимательно смотрела, как какая-то загорелая блондинка вручала победителям шоу микроволновые печи.

— Привет, мам, — окликнула больную Джейн.

— О, дорогая. — Маргарет потянулась за пультом, чтобы сделать потише. — Ты застала меня на месте преступления.

— На месте преступления?

Мама покраснела:

— Мне было так скучно, что я начала делать то, что поклялась никогда не делать — смотреть телевизор днем. От всех этих лекарств мне хочется спать, я не могу толком сконцентрироваться на чтении. Я взяла книгу и увязла на середине первой страницы!

— Это, должно быть, нелегко, — сказала Джейн, подтягивая стул к кровати. — Я же знаю, как ты любишь читать.

— Книги не раз спасали мне жизнь, — с полной серьезностью сообщила ее мать, — в тяжелые времена…

— Я знаю, о чем ты, — откликнулась Джейн, думая о том, как часто она полностью погружалась в потрясающие книги, дружила с авторами и их героями, что помогало ей, хотя бы временно, забывать о жизненных сложностях.

Маргарет махнула рукой в сторону экрана телевизора:

— Все эти шоу, развлекательные программы — это все равно что сахарная вата. Они такие же сладкие и воздушные, и чем больше ты ешь, тем больше тебе хочется. Но при этом ты уже начинаешь чувствовать себя… истощенным.

Джейн слушала, закрыв глаза. Слова Дилана и его взгляд отдавались во всем ее теле. Она обхватила себя руками, чтобы не дрожать.

— Книги — это совсем другое дело, — продолжала ее мать, — не важно, страшные они, романтичные или веселые — они обогащают человека. Они как пища для сердца и души…

Ее голос надломился, она закрыла лицо руками.

— Что такое, мам? — Джейн наклонилась вперед.

— Я скучаю по своим книгам! — плакала Маргарет.

— О, мам… они скоро будут у тебя. Социальные работники сказали нам с Сильви, что тебя скоро выпишут.

— И отправят… в… — мать сглотнула, — дом престарелых!

Джейн держала мать за руку. Быть частью семьи — это такая загадочная вещь: ты входишь, думая, что у тебя самая большая проблема на свете, а кто-то, кого ты очень любишь, говорит, что ему еще хуже. Откуда ее мать узнала обо всем этом? Джейн и Сильви планировали рассказать ей вместе.

— Кто тебе это сказал? — спросила Джейн.

— Сильви, — мама всхлипывала, — прошлой ночью.

Джейн кивнула, чувствуя себя виноватой. Она не думала, что Сильви собиралась это сделать. Может, она встретила Эбби, и та решила не упускать момента.

Джейн завезла Дилану пироги, а потом Хлоэ с Моной попросили отвезти их в Ньюпорт. Если бы только Джейн поступила так, как собиралась, встретилась бы с Сильви. Она бы поддержала мать и сестру, а Дилан не открыл бы ее медальон. Она дрожала с ног до головы.

— Ты думаешь, я должна находиться там? — спросила ее мать, как будто она не задавала этот же вопрос все прошлые недели.

— Ты упала несколько раз, — сказала Джейн, словно она не повторяла этого уже множество раз.

— И я все забываю. — Маргарет прикрыла глаза. — Это самое плохое. Я солгала тебе, солнышко, когда сказала, что лекарства делают меня забывчивой, и не помню, что читаю. Это вовсе не так — это просто случается. Это мой разум… а ведь я была такой умной!

— Мам, ты и сейчас такая!

Мать покачала головой, тихонько всхлипывая:

— Я с трудом слежу за развлекательным шоу, забываю, что там происходит. Мои книги, мои книги…

Джейн закрыла глаза, крепко сжимая тонкое запястье. Она думала о крови, текущей по венам ее матери, реке времени и любви, передавшейся Джейн и Сильви, передавшейся Хлоэ. Она думала о том, как ее мать любит книги, истории, реки слов, за которыми скрываются символы и значения. Книги, матери, дети: ребенок Маргарет, ребенок Джейн.

— О, Сильви, о, Джейн. — Маргарет поднесла руки Джейн к губам и поцеловала. Переплетя пальцы, она вытерла слезы тыльной стороной ладони Джейн. — Ты такая грустная… Прости, что нагружаю тебя своими проблемами.

Джейн попыталась улыбнуться, но не могла. Ей было так жаль, что мама все забывает и не может читать. Как печально осознание того, что ты не можешь удержать вещи, которые любишь.

— Что такое, милая? — Мама заглядывала ей в глаза. — Что не так?

— Я хочу моего ребенка, — прошептала Джейн.

Маргарет ничего ей не ответила и не отпустила руки Джейн. Она сидела спокойно на больничной койке, глядя на дочь. Ее кожа казалось мягкой и совсем бледной — из-за любви к чтению она мало времени проводила на солнце, в основном находясь в тени.

Слова ничего не объясняли. Джейн не могла выразить, что происходит в ее душе в этот момент. Физическая необходимость увидеть мать, почувствовать рядом родную кровь, потянула ее к больнице прямо из дома Дилана; это же притяжение действовало и в обратную сторону. Логика и здравый смысл были здесь ни при чем, сигналы поступали из самого ее сердца.

Мама молчала. Но по ее глазам Джейн могла прочесть, что та все поняла. Маргарет Портер, директор школы, наконец поняла. Это было удивительно. Как будто, утратив часть своего разума, она вдруг приобрела сердце.

— Я хотела для тебя самого лучшего, — наконец промолвила Маргарет.

Джейн попробовала кивнуть.

— Твой отец бросил нас, — сказала пожилая женщина, — мне было очень обидно. Он повесил на меня ответственность за воспитание таких потрясающих чувствительных двух девочек. Когда тот мальчик сделал это с тобой…

— Я забеременела. — Джейн старалась говорить спокойно.

Мать вздрогнула, но кивнула:

— Я возненавидела его. Я презирала его за то, что он лишил тебя шанса на нормальную жизнь. Я позволила своим чувствам по отношению к твоему отцу принять за меня решение. Мне казалось, что беременность — это что-то, что с тобой сделали другие. Я и думать забыла о том, что ты — главное лицо драмы.

Джейн зажмурилась, боль внезапно стала резче.

— Хлоэ, — произнесла Маргарет.

Джейн посмотрела на нее. Мама раньше никогда не упоминала имя внучки. Джейн не могла поверить — мать всегда отказывалась считать ее ребенка личностью, признавать ее частью семьи, признавать то, что Джейн дала ей имя.

— Я оказала вам обеим медвежью услугу, — прошептала Маргарет.

— Что ты имеешь в виду?

— Я была так увлечена обучением — твоей возможностью преподавать английский; вырастив самостоятельно тебя и Сильви, я знала, как это тяжело. Но господи… Я бы не променяла ни одной минуты этого. Теперь я это знаю…

Джейн слышала сожаление в голосе своей матери, и она наклонилась к кровати, чтобы крепко обнять ее.

— Мне казалось, что мой материнский долг просто обязывает меня вступиться за тебя. Но чего я тебя лишила!

— Это не твоя вина, мам. Я винила тебя, это так. Но глубоко внутри я осознавала, что сама боялась материнства. Пока я не отдала ее, я не понимала, что это сделает со мной.

— И что это с тобой сделало? — спросила мать, спрятав лицо на плече дочери, будто боясь ответа.

— Это вывернуло меня наизнанку, — ответила Джейн, в ее ушах раздавался плач Хлоэ, когда ее забирали из рук родной матери и уносили прочь.

Они еще долго сидели, обнявшись. Эбби Гудхарт заглянула в комнату, но, увидев, что они обнимаются, тихонько прикрыла дверь. Джейн так давно хотела услышать все это от своей матери. Она вспомнила о Дилане, о том, как он смотрел на нее прошлой ночью.

— Я знаю, ты ее видела, — сказала Маргарет. — Ты мне не рассказывала, но я решила, что ты ездишь к ней.

— Она потрясающая! — воскликнула Джейн.

— Я и не ожидала ничего другого от твоей дочери.

— Мне бы хотелось… — начала Джейн.

Маргарет наклонила голову в ожидании.

Джейн посмотрела в окно. От машин, припаркованных на стоянке, поднимался жар.

— Ее дядя знает, кто я. Он выяснил это прошлой ночью. Теперь все кончено.

— Что кончено? — спросила Маргарет.

— Мой шанс на пребывание в жизни Хлоэ.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что он поймал меня на лжи, я обманом проникла в их мир. Он думает, что я плохой человек, и он, конечно, расскажет об этом девочке.

Маргарет улыбнулась.

— Чему ты улыбаешься? — удивилась Джейн.

— Тому, моя дорогая, что ты должна была хоть чему-то научиться из совершенной мною глупости.

— Научиться чему? — переспросила Джейн.

— Тому, что члены семьи, не важно с хорошими намерениями или плохими, не знают, о чем они говорят.

— Но он ее дядя — он делает все в ее интересах.

— Как и я делала. Для тебя…

Сердце Джейн забилось быстрее. Она увидела Дилана, склонившегося над ней, держащего в руке ее медальон с фотографией Хлоэ. А затем он показал ей свою фотографию Хлоэ. Люди, ссорящиеся из-за любви, — вот, что она сейчас представила.

— Я люблю ее, — сказала Джейн.

— Ты должна полагаться на эти чувства, — ответила ее мать.

— Он тоже ее любит.

— Любовь не принадлежит кому-то одному… Положись на нее.

Джейн кивнула, поднимаясь. В этот момент у нее зазвонил мобильный. Она достала его из кармана и, увидев незнакомый номер с кодом Род-Айленда, решила перезвонить позже, когда выйдет на улицу.

— Я всегда так и делала, просто раньше я не была уверена в том, куда идти.

— Но теперь ты знаешь?

— Да. — Джейн решительно тряхнула головой.

Мама поцеловала ее. Сильви вошла в комнату, сестры обменялись взглядами. Взгляд Сильви был полон упрека.

— Ты должна была быть здесь прошлой ночью, — начала сестра.

— Знаю. Мне так жаль, я не знала, что ты встречаешься с Эбби.

— Мы не планировали ничего подобного, она была свободна и проходила мимо. Мы с Джоном были здесь, так что она присела к нам рядом… и мы начали разговаривать. — Сильви взглянула на их мать, которая откинулась на подушки, прикрыв глаза, легонько улыбаясь, будто вспоминая о том, что они только что обсуждали с Джейн. Работал телевизор, но без звука. Маргарет заснула. Возможно, неглубоко — она часто задремывала днем. Ее глаза были закрыты, а голова склонена вниз, подбородок упирался в грудь.

— Как она сегодня? — спросила Сильви.

— Она грустит из-за своих книг, — сказала Джейн.

Сильви посмотрела на кровать. Кожа их матери была такой бледной, на щеках расцвели два ярких пятна.

— Она не выглядит грустной, — отметила Сильви.

— Мы говорили про Хлоэ, — сказала Джейн.

Глаза Сильви расширились.

— Она назвала ее по имени, — поделилась Джейн. — В первый раз…

На это Сильви только покачала головой.

— Она часто называет ее по имени, когда говорит со мной. — Сильви глядела на сестру. — Мама вовсе не отрицает существование Хлоэ — просто она не может видеть твою боль. Она думала, что, если мы не будем с ней говорить, ты не будешь по ней скучать.

— Как же я могу не скучать? — Джейн пожала плечами. — Как это вообще возможно?

Сильви кивнула. Она выглядела счастливее, чем раньше. Джейн знала, что она влюбилась в Джона, и эта любовь меняла девушку. Любовь согревает, наполняет. Джейн начала чувствовать себя так же рядом с Диланом. Она заставила себя не думать о нем. Теперь она должна сконцентрироваться на Хлоэ, на том, как поступить правильно.

— По крайней мере ты ее видела, встретилась с ней, — сказала Джейн.

— Ох, Джейни, — Сильви крепко обняла сестру, — неужели ты думаешь, мы ее никогда не видели раньше? Мама ездила к девочке в школу каждый год. Под предлогом того, что она, как директор, должна посещать различные школы и наблюдать за их работой. Потом мама стала брать с собой меня.

— Что мама думала? Когда видела ее? — прошептала Джейн, глядя на мать.

— То же самое, что и я — Хлоэ красивая. И она похожа на тебя.

— Спасибо, что сказала мне, — поблагодарила Джейн.

— Ты была с ними прошлой ночью? — спросила Сильви.

Джейн посмотрела на руки сестры — руки Хлоэ. Она вспомнила поездку в Ньюпорт, соленый ветер в машине Дилана. Она вспомнила его раненый и гневный взгляд. Ее глаза встретились с глазами Сильви. В детстве, до рождения Хлоэ, они были так близки. А потом Джейн стала матерью.

Впрочем, ненастоящей матерью.

С любовью всех матерей мира, но без ребенка, которому ее можно подарить. И Джейн изменилась. У нее словно вырвали сердце. Ничто не оставалось прежним. Теперь, желая рассказать Сильви о том, что случилось прошлой ночью, Джейн едва сдерживала слезы.

— Что такое, Джейн? — воскликнула Сильви, делая шаг вперед.

Джейн закусила губу. Любовь вытворяет такие странные вещи. Она дает людям повод для жизни. Она причиняет боль и приносит с собой предательство. Она сводит семьи и разбивает их — иногда одновременно. Прямо сейчас она заставляла Джейн хранить свою тайну, пока она не выяснит отношения с Хлоэ.

— Могу я рассказать тебе позже? — спросила Джейн. — Я хочу поговорить с тобой, но не сейчас…

— Конечно, — Сильви выглядела взволнованной.

В этот момент их мать проснулась.

— Привет, девочки, — сказала она, зевая и прикрывая рот рукой. — Где вы были целый день? Мне было так одиноко, я ждала вас!

— Мам, я была здесь, — сказала Джейн, ее охватила паника при мысли о том, что мама забыла все, о чем они сегодня утром говорили. Она хотела расспросить ее о том, как та ездила к Хлоэ в школу. — Помнишь? Мы говорили о Хлоэ…

— Шшшш, — сказала ее мать, сонно моргая, поднося палец к губам. — Шшш… не упоминай ее имени. Джейн может услышать, и она очень расстроится… так расстроится…

— Мы поговорим позже, — сказала Сильви, наклоняясь, чтобы обнять Джейн.

Джейн кивнула. Она поцеловала сестру. На данный момент она сделала все, что могла. Теперь ей надо выйти отсюда и подумать о том, что она скажет своей дочери.


Как выяснилось, ей не пришлось долго ждать. Проверяя сообщения, чтобы узнать, кто ей звонил, она услышала голос Хлоэ, которая просила перезвонить на мобильный Моны. Она сразу же так и поступила.

— Алло?

— Привет, Мона. Это Джейн.

— О! Привет! Хлоэ здесь!

Джейн держала трубку, слушая, как Хлоэ заканчивает разговаривать с покупателем. Через полминуты та подошла к телефону.

— Привет, Джейн? — Девочка должна была удостовериться, что говорит с тем, с кем надо.

— Да, Хлоэ, это я. — Джейн старалась дышать глубже, надеясь, что Дилан еще не успел ничего рассказать дочери.

— Джейн, ты не могла бы забрать меня? Из палатки? Мне нужно купить еще один ест-тэ менность-бере на, — сказала Хлоэ, пока Мона вопила на заднем фоне:

— Балда! Здесь кроме меня никого нет, а я и так все знаю!

Джейн стояла на дорожке у больницы, прижав телефонную трубку к уху. И, конечно же, она ответила:

— Я скоро буду.

Разъединившись, она постояла еще несколько секунд, голос Хлоэ и ее просьба звучали у нее в ушах. И Хлоэ позвонила именно ей.

Глава 25

Хлоэ ждала на обочине. Мона будет «держать оборону», пока ее подруга не вернется. День обещал быть жарким. Хотя еще не наступил полдень, от тротуара уже поднимался жар. Было бы неплохо искупаться. Хлоэ подняла глаза и посмотрела на яблони, на сарай. Она снова мечтала стать маленькой, отбросить все заботы и беспечно наслаждаться летним теплом.

— Во сколько она приедет? — спросила Мона.

— В любую минуту. — Хлоэ продолжала следить за дорогой. Она чувствовала, как начинает сводить желудок.

— Думай о хорошем, — инструктировала ее Мона. — Скажи своему телу, что оно не может забеременеть. Оно тебя послушает.

— Секс это плохо, — с серьезным видом сообщила Хлоэ.

— Думаешь?

Девочка кивнула. Интересно, она выглядит так же плохо, как себя чувствует? Над ее верхней губой выступила тонкая полоска пота. Однажды они с родителями катались на пароме, и корабль раскачивался на волнах. У Хлоэ тогда началась сильная морская болезнь. Сейчас ей было почти так же плохо.

— С тобой все будет в порядке, — заверила подругу Мона.

— Надеюсь.

Мона вдруг захихикала, закрывая рот руками, словно пытаясь остановить смех.

— Что с тобой? — спросила Хлоэ.

— Господи, я не могу остановиться. — Мона оглянулась по сторонам. — У нас тут такой саундтрек, прямо соответствует моменту. Чирик-чирик. Бззз-бззз.

— Птицы и пчелы. — Хлоэ засмеялась, хотя ей и казалось, что ее вот-вот стошнит.

На деревьях распевали птицы: воробьи, иволги, дрозды. В яблоневых ветках жужжали пчелы, над цветами порхали бабочки.

— Я больная, — заявила Мона, — я не должна была шутить в такое время.

— Ты не виновата. — Хлоэ радовалась, что они хоть немного развеселились.

— К тому же это уже не шутка. Это остроумное замечание. И у меня есть еще одно, — сказала Мона. — Я сижу и смотрю на тебя, ты стоишь на обочине дороги, и я не могу не вспомнить ту вышивку крестиком, что висит у тебя на стене.

Хлоэ представила картинку. Мать вышила ее, когда они с отцом только поженились и переехали жить сюда. На ней был изображен маленький белый домик, забор, яблони и красный сарай на холме. Вверху мама вышила фразу, что-то вроде девиза.

Мона ее процитировала:

— «Позволь мне жить в домике у дороги и стать другом мужчине».

— Это я, — вздохнула Хлоэ. — Друг мужчины.

— Я не в этом смысле… — заметила Мона.

— А я в этом. — Хлоэ снова стало плохо.

— Я хотела сказать, ты так хорошо смотришься, стоя здесь, на дороге, в ожидании Джейн. Может, мы могли бы уговорить твою маму немного изменить картинку. «Друг женщины».

Хлоэ кивнула. Она подумала о своей матери, сделавшей вышивку. Тогда она была молодой женщиной. Каково это было переехать жить к самому саду? Дедушка Хлоэ тогда был еще жив, и мама помогла отцу заботиться о нем, и они все время мечтали о ребенке. Когда она работала над этой картиной, сидя в кресле-качалке, думала ли она о ребенке?

Эта мысль заставила Хлоэ моргнуть. Как так получилось, что беременность — самая обычная вещь в этом мире, миллионы и миллионы людей рожали детей — миновала ее мать? Хлоэ очень расстроилась, представляя себе Шерон с вышивкой в руках.

В этот момент появился дядя Дилан.

— Почему ты стоишь на дороге? — спросил он.

— Жду кое-кого! — ответила девочка, перекрикивая шум мотора.

Дядя заглушил трактор.

— Мне надо поговорить с тобой, — сообщил он.

— Ну, — Хлоэ занервничала. Она совершенно не хотела, чтобы дядя заподозрил, что с ней что-то не так. Но пока она не съездит с Джейн за новым тестом, она совершенно не в состоянии выслушивать то, что он хочет ей сказать.

— Ты можешь поговорить со мной, — заигрывая, сказала Мона, и Хлоэ захотелось поцеловать ее.

Дядя Дилан даже не улыбнулся. Он выглядел так, будто снова превратился в того старого согбенного мужчину в саду, каким он был «П.Д.» — «Перед Джейн».

— Что-то случилось, дядя Дилан? — поинтересовалась Мона. — Ты выглядишь расстроенным.

— Ничего особенного. — Мужчина махнул рукой. — Хлоэ, давай прогуляемся. Мона присмотрит за палаткой несколько минут…

В этот момент появилась машина Джейн. Хлоэ взглянула на дядю, ожидая, что он растает. Но, к ее удивлению, его лицо и вовсе окаменело. Морщины углубились. Глаза казались затянутыми грозовыми облаками.

— Что ты делаешь? — спросил он, когда Джейн открыла Хлоэ дверцу.

— Мы недолго, — сказала Джейн, и Хлоэ была так благодарна за то, что Джейн хранила ее секрет.

— Не надо, — попросил он, положив руки на дверцу.

Джейн не ответила. Женщина посмотрела на фермера, несколько раз моргнув. Хлоэ это очень понравилось. На языке кошек это было послание любви. Знак мира, особый сигнал. Моргая, кошка излучает дружелюбие по отношению к другим. Если дядя Дилан и получил сигнал, он этого никак не выразил.

— Джейн, стой, — велел он.

Джейн просто поехала вперед.

Хлоэ повернулась, чтобы спросить ее, в чем дело, и увидела, что у Джейн похожее выражение лица — облака, молнии, дождь. Она взглянула на девочку:

— Ты в порядке?

Хлоэ начала кивать, потом помотала головой:

— Нет. Мне плохо.

— Боишься, что это утреннее недомогание при беременности?

— Да. Может, конечно, это просто плохая карма…

— Как насчет критических дней?

— Задерживаются. — Хлоэ забыла о дяде Дилане и могла думать только о том, что с ней происходит. — На неделю. Что, если я слишком рано сделала первый тест?

— Это возможно, — мягко сказала Джейн. Она перестала хмуриться и тепло улыбнулась Хлоэ.

Чем дальше они ехали, тем сильнее Хлоэ нервничала. Она дотронулась до своего живота. Что, если там растет ребенок? Ехать до больницы еще целых пятнадцать минут — это невыносимо. Она повернулась к Джейн.

— Давай купим тест в Крофтоне, — попросила она. — Если ты купишь, никто ничего не заподозрит.

— Ладно, — согласилась Джейн, чувствуя панику Хлоэ. Они припарковались около супермаркета и зашли туда вместе. Хлоэ ждала около аптеки, пока Джейн отправилась за тестом. Она стояла, наблюдая за входящими и выходящими покупателями, когда услышала свое имя:

— Хлоэ?

Девочка резко повернулась. К ней направлялась ее мать с пакетом в руках — из любимого магазина Хлоэ.

— Мам! — воскликнула Хлоэ.

— Милая, почему ты не на работе?

Хлоэ стало жарко, и она покраснела, закусила губу. Ей придется солгать. Другого пути нет.

— Хм, ну, я тут с другом…

В этот момент Шерон заметила, что они стоят перед аптекой, но напротив нее располагается магазин для животных. Мать побледнела, словно она узнала, что Хлоэ выгнали из школы.

— Хлоэ, — еле выдавила из себя Шерон, — ты же не планируешь какую-нибудь… акцию, правда?

— Что?

— Магазин для животных. Я не вчера родилась, мисс Хлоэ Чэдвик. Ты собираешься устроить здесь акцию протеста?

— Мам, ничего такого, клянусь! — Хлоэ взглянула на витрину магазина. В клетке сидел яркий попугай. В коробках барахтались забавные щенки. Глаза Хлоэ наполнились слезами при их виде. Что она за девочка? Настолько погрузилась в свои проблемы, что даже не заметила животных?

— Что на этот раз? Права щенков? Похищение попугаев?

— Это не обычный попугай, — поправила Хлоэ. — Это ара.

— Хлоэ, да хоть орел, мне все равно. — Мать взяла ее за запястье и наградила сердитым взглядом. Она выглядела такой обеспокоенной и полной любви, Хлоэ внимательно смотрела на нее.

— Милая, твой отец еле уговорил мистера Фонтэйна не подавать на тебя в полицию. Если ты устроишь здесь что-нибудь, тебя арестуют. Я знаю, ты любишь животных, у тебя самое большое и любящее сердце на свете. Но, пожалуйста, пожалуйста, Хлоэ, не надо…

Шерон остановилась, когда Хлоэ кинулась обнимать ее. Та не могла разговаривать. Вот она здесь, тайно покупает тест на беременность, а ее мать беспокоится о ее любви к животным.

— Обещаю, мам, обещаю, — Хлоэ едва сдерживалась, чтобы не заплакать и не рассказать все. Хлоэ нравился запах маминых волос — они пахли лавандой и детством.

Шерон гуляла по сельским дорогам вокруг сада. Она танцевала под старые клипы, когда думала, что ее никто не замечает. Однажды Хлоэ видела, как она самозабвенно танцевала под Мадонну, как будто сама была ею. Хлоэ присоединилась, и они вместе кружились по комнате. Мама любила двигаться, но она не делала этого, смотрясь в зеркало.

— Ну, раз ты обещаешь, я тебе верю. — Мама отстранилась. — А где Мона?

— В палатке.

— Тогда с кем ты здесь?

В этот момент из аптеки вышла Джейн. Она держала в руках белый пакет, но опустила его при виде матери Хлоэ. Девочке показалось, что ее сейчас стошнит прямо на пол магазина.

— Привет. — Джейн подошла к ним.

— Привет. — Шерон смущенно улыбнулась.

— Мам, это Джейн. Она печет пироги. Джейн, это моя мама.

— Шерон Чэдвик. — Шерон пожала Джейн руку. — Я так много о вас слышала. И ваши пироги потрясающие.

— Спасибо. — Джейн казалась взволнованной. Она стояла очень спокойно, держа свой пакет. Хлоэ обратила внимание на то, как она отличается от ее матери, если точнее, от любой местной дамы. Она носила черный топ с серебряной надписью «От» спереди. Сзади красовалось: «Шанти Йога, Перри-стрит». Ее прическа выглядела очень мило и молодежно. Волосы спадали и закрывали правый глаз. Армейские брюки сидели низко на талии, из-под них виднелись трусики и маленькая татуировка в виде буквы «С» на бедре. А ее черные ботинки выглядели и вовсе несколько опасно. Странно, она вчера была в той же самой одежде.

Мама Хлоэ была одета в длинное летнее платье, ярко-желтого цвета, с подсолнухами, и соломенную шляпку. На ногах плетеные сандалии. Сережки в форме солнца. Ногти на руках немного запачканы землей.

— Хлоэ заехала со мной в магазин, — объяснила Джейн, хотя Шерон ее ни о чем не спрашивала.

— Моя девочка, — гордо сказала Шерон, сжимая плечо Хлоэ, — такая помощница.

Хлоэ хотела улыбнуться или сказать что-нибудь, но не могла. Ее сердце разрывалось. Врать маме — это так ужасно. Особенно сейчас. Эта ложь была связана со множеством других — с убеганием в сад, с занятием сексом, с возможной беременностью.

Девочка тяжело сглотнула и посмотрела на Джейн. В этот момент, когда две женщины стояли рядом, Джейн не очень нравилась Хлоэ. Она только что солгала ее маме. Хотя она сделала это, чтобы помочь Хлоэ, это все равно плохо.

— Ладно, мне пора обратно в палатку.

— Хочешь, я тебя подвезу? — предложила Шерон. — Я как раз собираюсь домой.

Хлоэ покачала головой. Ей было очень стыдно. Она взглянула на Джейн и увидела, что та открывает рот, возможно для того, чтобы снова солгать. Хлоэ быстро заговорила, чтобы этого не случилось.

— Джейн меня отвезет, — сказала она, — у нас есть пирожные…

— Конечно. — Ее мама улыбнулась. — Было приятно познакомиться. Мы с мужем хотели бы пригласить вас с Диланом на ужин… как-нибудь.

— Спасибо, — ответила Джейн, но она не выглядела заинтересованной.

Хлоэ смотрела, как ее мама уходит, и девочке очень хотелось броситься за ней в след. Джейн представляла собой мир взрослых, независимость, большой город. Мама Хлоэ была миром детства, безопасности, сельской местности. Горло Хлоэ сжалось. Джейн взволнованно смотрела на нее.

— Найдем туалет? — предложила она.

Хлоэ кивнула, но больше не в силах была сдерживаться. Ее стошнило посреди магазина прямо на ноги и себе и Джейн.

Джейн усадила девочку в машину. Хлоэ было стыдно, она плакала. Женщина понимала, что той было тяжело врать своей приемной матери, это был ужасный момент. Она бы хотела вернуть его назад, как-то смягчить. Но как? У Хлоэ кризис, Джейн сама прекрасно помнила это состояние. Шерон Чэдвик скоро будет тоже вовлечена в эти события… Джейн было так тяжело встретиться с ней. Они смотрели друг другу в глаза, и Джейн была уверена, что Шерон сейчас все поймет.

Как она не догадалась? Глаза такие же, как у Хлоэ. А любовь Джейн к дочери просто была написана у нее на лице.

Они медленно выехали со стоянки. Хлоэ не хотела останавливаться на бензоколонке или в кафе. Она решила вернуться на то же место, где они уже это делали — на заброшенную дорогу у леса. Они проехали дорогу на «Вишневую долину», потом указатель, на котором значилось «До Провиденса 10 миль».

Начало и конец. Провиденс — место, где была зачата Хлоэ, и «Вишневая долина» — место, где будет жить Маргарет вплоть до самой смерти. Ей казалось, что машина едет сквозь время. Она вспомнила выражение лица Дилана, когда он пытался остановить ее сегодня утром. На какую-то секунду она подумала, что Шерон Чэдвик уже все знает, что Дилан прислал ее.

В машине было тихо, обе они затерялись в своих мыслях. Вокруг них повисла аура лжи. Возможно, из-за того, что они обманули Шерон. Теперь Хлоэ знает, как легко Джейн может солгать.

И не просто солгать, но и жить во лжи.

— Хлоэ, — громко позвала Джейн. Девочка посмотрела на нее. Эта поездка отличалась от предыдущей. Тогда Джейн чувствовала себя кем-то вроде «ангела-спасителя». Сейчас же они обе тонули во лжи.

Джейн остановилась на обочине, она вся дрожала, казалось, ее лихорадило. Дилан знал правду, и он рано или поздно сообщит ее Хлоэ. Она посмотрела в зеркало заднего вида, в свои голубые глаза. Вздохнула и перевела взгляд на Хлоэ, у которой были точно такие же глаза.

— Почему мы остановились? — удивилась Хлоэ.

Джейн еле дышала.

— Посмотри на меня, — попросила она.

— Что? — Хлоэ смутилась.

— Неужели ты не видишь? — Голос Джейн был напряженным.

— Не вижу что?

— Кто я такая.

— Ты Джейн… ты печешь пироги. — Хлоэ попыталась рассмеяться, но понимала, что не происходит ничего забавного. — Ты «леди с пирогами».

Джейн прикрыла глаза, впиваясь ногтями в ладонь. Она хотела остановиться, но не могла. Пора было сказать правду.

— Я еще кто-то, — мягко произнесла она. Летний воздух был таким душным. Окна в машине были открыты, и где-то неподалеку звенел колокольчик мороженщика.

Хлоэ смотрела на нее, прижимая к себе белый пакет. Ее взгляд стал резким, внимательным, на лбу появилась вертикальная морщинка. Джейн прямо видела, как в ее голове складываются вместе кусочки головоломки.

— Ты… — начала Хлоэ, поднося руку к губам.

— Я твоя мать, — сказала Джейн.

— Моя…

— Мать, — снова повторила Джейн, словно это было так важно, что надо повторять дважды.

Хлоэ смотрела на нее, как будто Джейн говорила на иностранном языке. Ее глаза расширились. Она рассматривала цвет глаз Джейн, ее рот, ее острые скулы.

— Ты мне снилась, — прошептала Хлоэ.

— Ох, Хлоэ… ты мне тоже снилась.

— Почему? Почему ты меня бросила?

— Я была молодой, — попыталась объяснить Джейн, — я была не намного старше тебя.

— Это не важно, — Хлоэ дотронулась до своего живота, — я бы никогда, никогда не оставила своего ребенка. Почему ты меня оставила? — почти простонала она.

Джейн закрыла глаза:

— Я сделала это для тебя. Я думала, так будет лучше. Но я никогда, никогда не переставала думать, что я совершила самую большую ошибку в мире…

— Мои родители любят меня, — твердо заявила Хлоэ.

— Знаю.

— Ты положила меня на чердак, — продолжила она. — Ты меня не хотела, ты спрятала меня…

Девочка начала плакать, уронив свой пакет. Она подтянула колени к лицу, закрыла голову руками и тряслась, тихо рыдая. За последние пятнадцать лет Джейн так часто представляла себе этот момент. Она мечтала о мудрости и прощении. Иногда ей грезились долгие беседы, в которых бы они рассказывали об этих бесконечных пятнадцати годах, проведенных друг без друга, делились бы своими секретами. Но она никак не была готова к тем рыдающим звукам, что издавала ее дочь, напоминающая раненое животное. И не была готова к реакции своего собственного тела — глубокой боли.

— Хлоэ, — всхлипнула она.

Но та ничего не слышала. Сегодняшний день оказался одним непрекращающимся стрессом. Страх, ложь, правда — плюс белый пакет с тестом на беременность. Девочка свернулась клубочком и рыдала.

Джейн знала, что семья Чэдвик любит Хлоэ. Она называла их своими родителями, и они были ими всю ее жизнь. Джейн знала, где сейчас должна быть Хлоэ. Поэтому она развернулась и поехала в обратную сторону. Мимо «Вишневой долины», мимо супермаркета.

Они подъехали к саду — изумрудному, волшебному. На ветках уже появились маленькие яблоки. Они были зелеными. Они проехали мимо палатки, не останавливаясь. Мона помахала рукой, Джейн махнула в ответ, но Хлоэ даже не заметила этого.

Джейн свернула в сторону дома Хлоэ и затормозила рядом с их семейным автомобилем. Там стоял Дилан, его трактор был припаркован к обочине. Шерон Чэдвик только что приехала домой, она стояла на дороге, сумки валялись у ее ног, продукты рассыпались по асфальту. Оба они посмотрели в их сторону, Дилан с болью и осуждением, Шерон с болью и непониманием.

Когда они приблизились к машине, Джейн по глазам Дилана поняла, что он хочет, чтобы Хлоэ немедленно вышла из машины. Джейн вспомнила, с какой любовью она смотрела на него прошлой ночью, а теперь она стала врагом его семьи. И, возможно, он прав… За ним стояла Шерон, плотно сжав губы.

Хлоэ, кажется, даже не замечала, где она находится. Дядя позвал ее, но она не обратила внимания. Она медленно подняла глаза на Джейн. Женщина пережила шок, увидев выражение лица девочки, и поняла, что Хлоэ плачет не столько от того, что ей врали, но от того, что она всю жизнь чувствовала себя брошенной.

— Я не хотела причинить тебе боль, Хлоэ…

— Мое имя, — хрипло сказала Хлоэ.

— Да?

К окну прижались сердитые лица, Дилан попытался открыть дверь, но Джейн опустила кнопки.

— Они — мои родители — хотели назвать меня Эмили. Но не могли, ведь ты сказала…

Джейн закрыла глаза, вспоминая условие удочерения — ее дочь должны назвать выбранным ею именем.

— Прости. — Джейн была готова рыдать. — Ты бы хотела, чтобы тебя звали Эмили?

Хлоэ покачала головой, и по ее лицу снова потекли слезы:

— Я Хлоэ, это мое имя…

Джейн не могла ничего сказать. Хлоэ открыла дверь, и Дилан вытащил ее из машины, схватив за руку. Он словно спасал маленькую девочку из рук похитителя. Шерон обняла Хлоэ, и Джейн услышала, как они всхлипывают.

На какое-то мгновение их глаза встретились — ее и Дилана. Он явно полагал, что она не заслуживает того, чтобы из-за нее плакали. Она видела, что он чувствует себя преданным, но взгляд Хлоэ был еще хуже. Джейн не могла говорить, не могла даже моргнуть. Она выехала с дороги.

Только когда она проехала палатку, забор, ограждающий сад, старый красный амбар, Джейн заметила, что Хлоэ оставила две вещи: белый пакет с тестом на беременность и пятнышко крови на сиденье.

У девочки началась менструация.

По губам Джейн скользнула улыбка. Видимо, это все-таки плохая карма. Затем ее улыбка исчезла.

Часть 3

СВЕТ СЕРЕБРЯНОЙ ЛУНЫ

Глава 26

Время шло так медленно. Маргарет было интересно, зачем им здесь, в «Вишневой долине», вообще нужны часы. Она взглянула на них — девять часов. Посмотрела снова — десять минут десятого. С другой стороны, дни проходили быстро. Понедельник превращался во вторник и постепенно перетекал в следующую неделю. Пришел и закончился самый долгий день года. Прошло и Четвертое июля, с пикником на открытом воздухе и песнями.

У них здесь есть календарь. Большой квадратный кусок бумаги, с датами, которые следует вычеркивать. Рядом с ним стоял кусочек картона с квадратиками манильской бумаги, которые заменялись ежедневно, чтобы помогать постояльцам следить за временем. Сегодня там было написано:

«Привет! Сегодня:

Воскресенье, 30 июля.

Погода: Солнечно (изображение улыбающегося солнца)

Температура: 85°

Ближайший праздник: День труда»

Сидя в своем кресле-каталке около комнаты медсестер, Маргарет смотрела на надпись. Она вместе с еще семью обитателями дома престарелых ожидала, когда ее отвезут обедать. Слева от нее дремал пожилой мужчина, громко храпя. По его подбородку стекала тонкая, непривлекательная струйка слюны. Он был лысым, в очках с золотой оправой, на коленях у него лежал журнал «Уолл-стрит».

С другой стороны от нее джентльмен чесал свою руку. Он чесался так сильно, что Маргарет испугалась, что он может разодрать себя до крови. Она промолчала, однако, думая о том, как часто она останавливала детей в коридорах, говоря им, чтобы они перестали расчесывать комариные укусы или ранки от ядовитого плюща. У этого мужчины были седые волосы и очки в толстой оправе, и она была уверена, что он достаточно умен для того, чтобы самостоятельно перестать расчесывать кожу.

Глаза Маргарет наполнились слезами. У нее болели ноги, а в ботинках лежали магниты. Ее сломанное бедро потихоньку заживало, она проводила так много времени на лечении, что не могла принимать участие ни в каких мероприятиях и даже не успевала ни с кем познакомиться. Запах мочи, доносящийся от кого-то из ее соседей по этажу, был глубоко обескураживающим. Вокруг ходили нянечки, улыбаясь, говоря громкими голосами: «Привет, Джек», «Привет, Сэм», «Привет, Дороти», как будто все были глухими.

Однако они не здоровались с Маргарет. По крайней мере не по имени. Она здесь уже тридцать дней. Те сиделки, что работали по будням, уже хорошо ее знали, но сегодня воскресенье, и дежурные нянечки были с ней еще не очень хорошо знакомы, к тому же в середине лета многие брали отпуска, и со сменами выходила полная путаница. Маргарет все понимала и старалась оставаться совершенно спокойной. Сиделки улыбались и кивали, но никто не сказал: «Привет, Маргарет» — громким голосом или нет.

Она всхлипнула, достала носовой платок и протерла глаза. Потом вернула на свое лицо довольное выражение. Она всегда говорила дочерям, да и всем своим студентам тоже, что «напускание» на себя жизнерадостного вида привлекает внимание и всегда будет иметь успех. Маргарет знала точно, что ей надо выглядеть жизнерадостно.

Посмотрев на улыбающееся солнце, она попыталась улыбнуться в ответ, но вместо этого покачала головой. Должно быть, она вздохнула, потому что чешущийся мужчина повернулся к ней и сказал:

— Они думают, что нам двенадцать лет.

— Простите? — переспросила Маргарет.

— Персонал. Сделав такой рисунок. О чем они думали? Что мы потеряли свои мозги при въезде?

Маргарет невольно усмехнулась:

— Я знаю, о чем вы. Я сорок пять лет преподавала в школе, и именно такие картинки можно увидеть в кабинете для первоклассников. Так что двенадцать — это даже многовато.

— Вы правы, — откликнулся мужчина. — Они думают, что нам пять. Итак. Вы школьный учитель?

— Директор, — поправила пожилая женщина.

— Приятно познакомиться, — ответил он. — Я судья. Здесь все именно так и представляются — по своим профессиям. Так, чтобы никто не подумал, что мы просто седая масса, спящая целый день. Пусть все знают, что когда-то мы были другими. Мое имя Ральф Бингэм.

— Привет, я Маргарет Портер.

— Очень приятно. Я видел, как вы проезжали мимо моей двери, но последние две недели я провалялся в постели. Проблемы с глаукомой. Так… и часто вы здесь бываете?

Она улыбнулась шутке, но в то же время ей снова захотелось плакать.

— К несчастью, да, — усмехнулась Маргарет.

— О, здесь вовсе не так плохо, — подбодрил ее мужчина. — Разве может место под названием «Вишневая долина» быть плохим?

Она постаралась улыбнуться, но случайно всхлипнула:

— Мои дочери устроили меня сюда. У меня две замечательные дочери, — похвасталась Маргарет.

— А у меня три, — сообщил Ральф, — и еще сын.

— Разве это не прекрасно? — спросила Маргарет.

— Не уверен, — пробормотал Ральф. — Сегодня воскресенье, они обещали заехать и вывезти меня на прогулку. Если они это сделают — это действительно прекрасно. Если нет — придется переписать завещание. Как насчет вас? Ваши дочери заедут сегодня?

— Сильви приедет. — Маргарет притихла. — Моя другая дочь, Джейн, вернулась в Нью-Йорк.

— Нью-Йорк? «Большое Яблоко»? — изумился Ральф.

— Да. Она пробыла здесь почти всю весну, помогая мне устроиться. Но ей надо управлять своим бизнесом… у нее прекрасная пена.

— Что?

— Прекрасная печка. — Маргарет знала, это опять случилось, она опять забывает слова… Она напряглась, стараясь сосредоточиться. — Пекарня, — наконец, вымолвила она. — У Джейн прекрасная пекарня.

— А-а, — протянул Ральф.

— Она… — Маргарет прервалась. Она видела, как Джейн плачет. В последний день, перед отъездом в Нью-Йорк, та пришла навестить Маргарет. Она поблагодарила ее за все, что дочь для нее сделала, и предложила повидаться с Хлоэ. Но Джейн сказала, что она не рассчитала время и возвращается в Нью-Йорк.

Маргарет никак не могла остановить ее.

— Нью-Йорк не так уж и далеко, — сказал Ральф, — она может вас навещать.

— Надеюсь, — грустно прошептала Маргарет, зная, что Джейн и близко не подъедет к Род-Айленду.

Ральф по-прежнему почесывал руку. Маргарет взглянула на его лицо. У него отсутствовала пара задних зубов, а на щеках красовались пятна. Ему не помешало бы помыть голову — у него явно были проблемы с перхотью, белые точки виднелись на рукавах его черной рубашки. Но она видела, что когда-то он был красивым, импозантным мужчиной. За его глаукомой она усматривала ум и сочувствие. Мужчина улыбнулся ей, как будто понимая, что она грустит из-за Джейн.

— Я хочу представить моего друга, — сказал он, наклоняясь к спящему мужчине и толкая его руку. — Билл, эй, Билл! Разбуди его, Мэгги!

Маргарет посмотрела на его руку, чувствуя странное оживление от того, что этот пожилой господин так назвал ее. Она дотронулась до плеча спящего.

— Простите, — вежливо сказала она, — Билл, не так ли? Билл, Ральф хочет вас разбудить…

— Раххннгх? — спросил Билл, просыпаясь. — Пора закрываться?

— Нет, ты не на работе, — рассмеялся Ральф. — Это «Вишневая долина», Билли. Проснись — познакомься с Мэгги!

— Маргарет, — поправила она, хотя ей и понравилось новое имя.

— Это слишком официально, — возразил Ральф.

— Ну, я довольно официальная персона, — пошутила женщина.

— Директор школы, — кивая, сказал Ральф, наклоняясь к Биллу, чтобы тот лучше слышал.

— Ась? — прокричал Билл.

— Маргарет работала директором школы! — закричал в ответ Ральф.

— Мне показалось, ты сказал, что ее зовут МЭГГИ! — Билл завопил еще громче.

— И то и другое меня устраивает. — Маргарет пыталась сохранить благородный вид, пока двое мужчин склонялись ближе друг к другу, их головы были на уровне ее груди.

— Билл работал биржевым маклером, — сообщил Ральф.

— Да, в Нью-Йорке, — гордо добавил Билл.

— Потрясающе, — согласилась Маргарет.

— У тебя есть вклады и акции? — спросил Билл громким голосом.

— Немного, — ответила Маргарет, — на зарплату учителя, знаете…

— Как насчет твоего мужа? Он вкладывает куда-нибудь деньги? — продолжал Билл, едва ли не крича.

— Почему бы тебе просто не попросить у нее банковскую книжку, а? — вмешался Ральф. — Ради бога, приятель. Не обращай на него внимание, Мэг.

— Мэг? — переспросила она.

— Или Пегги. Пегги, милое имя для девочки.

— Мое имя, — раздельно произнесла она, чувствуя себя так, будто вдруг принимает участие в дурном спектакле, — Маргарет.

— Он такая зануда, — сказал Билл, дотрагиваясь до ее руки, — он жить не может, не придумав каждому по кличке. С тех пор как я появился здесь, он зовет меня Билли, а меня никто так раньше не называл после смерти моей матери.

— А у него самого есть какое-нибудь прозвище? — спросила Маргарет.

— Нет, — ответил Ральф, — в этом-то и проблема. С именем Ральф ничего особенного не сделаешь. Я всегда хотел, чтобы меня звали Чип или Скип или Терри или вроде того, но нет. Черт, если бы у меня было имя вроде Маргарет или Билл, я был бы счастлив…

Маргарет не могла не представить, когда она посмотрела на Ральфа, его же, только в школьном возрасте. С кучей книг, невысокий, наверное, полноватый. Очки, которые подходили юристу, вряд ли подошли бы мальчишке. Она улыбнулась ему. В этот момент Билл начал путаться в словах и бубнить что-то бессмысленное, а потом заплакал. Маргарет достала платок и вытерла Биллу глаза, как она привыкла поступать с детьми.

— Вот, — сказала она.

— Пассб, — пробормотал он.

— Пожалуйста. — Маргарет его прекрасно поняла. За годы работы она помогла многим детям эмигрантов, даже разработала для них специальную программу. Когда она не понимала чьего-то языка, она просто воспринимала его сердцем. Сейчас, глядя на Билла, который не мог нормально разговаривать, она поблагодарила Бога за то, что имеет. И особенно — за дочерей.

— Ты хорошая девочка, Мэгги, — сказал Ральф.

— Спасибо, — прошептала Маргарет, думая о том, как странно меняется ее жизнь.

— Не за что, — отмахнулся Ральф. — Думаю, мы подружимся. Не так ли, Билли? С ней я думаю нам будет повеселее, да?

Билл кивнул. Потом к нему снова вернулась способность говорить, и он сказал:

— Это абсолютно точно. Она как роза в зарослях чертополоха.

А потом пришли сиделки, чтобы отвезти их всех на обед.

Глава 27

Отдых на природе оказался настоящим раем.

У Джона была потрясающая оранжевая палатка, сделанная из такой высококачественной материи, что не пропускала ни жару пустыни, ни холод Мэна. Пока в Род-Айленде стояла августовская жара, здесь уже было по-осеннему прохладно, и яркие солнечные дни чередовались с холодными ясными ночами.

Сильви и Джон сидели возле костра, глядя на небо. Они обнялись и завернулись в один большой спальный мешок. Влюбленные сидели тихо-тихо, прислушиваясь к ночным шорохам и глядя на падающие звезды. От огня исходил жар, и они слегка отодвинулись, чтобы было лучше видно звезды.

Им пришлось перенести поездку, чтобы устроить маму в дом престарелых. Джон отнесся к этому с пониманием, на самом деле он сам предложил изменить их планы. Узнав Сильви получше, он понял, что она никогда не будет счастлива, пока не убедится, что с ее семьей все в полном порядке. Ее мать в хороших руках. С другой стороны, Джейн…

При мысли о Джейн Сильви сгорбилась. Она бы так хотела защитить сердце Джейн, как свое собственное. Она не знала всех подробностей того, что произошло, но она поняла, что Дилан Чэдвик отвернулся от Джейн. И еще Хлоэ, девочка прислала матери сообщение, что не хочет видеть ее в своей жизни. Это было сформулировано так четко и ясно, что Джейн вернулась в Нью-Йорк. Сильви отвезла ее на станцию. Вид сестры, забирающейся в поезд, с твердо сжатыми губами и отсутствующим взглядом, разбил Сильви сердце.

— Я рад, что мы поменяли дату, — сказал Джон, прижимая рот к ее уху.

— Что? — Она все еще думала о сестре.

— Дату нашей поездки, — пояснил Джон. — Подумай только обо всех восхитительных вещах, которые мы видели на этой неделе — в июне такого могло не случиться.

Прошлой ночью они видели северное сияние. Сегодня повстречали медведицу с медвежатами. А теперь, сидя в обнимку, смотрели на звездопад.

— Спасибо, что ты так к этому относишься, — прошептала Сильви.

— Как я еще могу к этому относиться? — удивился ее любимый.

Сильви сжала его руку, обнимавшую ее талию. Она была так благодарна Джону за то, что он заботился о ее матери и что он не принимал жизненных перипетий близко к сердцу.

— Так красиво, — сказала Сильви, глядя вверх. — Я никогда не думала…

— Не думала о чем? — Джон поцеловал ее шею.

— Никогда не думала, что что-то может быть таким прекрасным. По сравнению со всеми этими книгами в библиотеке, со всем, что я читала про ночевки под открытым небом, про горные вершины… слова настолько невыразительны по сравнению с реальностью.

— Я всю жизнь хожу в походы, — признался Джон, — но все мои путешествия так невыразительны по сравнению с этим.

Сильви улыбнулась и вздрогнула, Джон почувствовал это и прижал ее ближе к себе. Как такое возможно? Сильви никогда не любила находиться вне дома, она не занималась никакими видами спорта. Все летние каникулы девушка проводила за чтением. Теперь она начала понимать, что их мать, раненная уходом отца, отгородилась от реального мира миром книг и увлекла за собой обеих дочерей. Сильви, конечно, не осуждала Маргарет за это, она была благодарна за привитую любовь к литературе и учебе. Но Джон, холодный воздух, спальный мешок, крики диких уток на озере — все это тоже достойно существования.

Только одно удерживало ее в нескольких шагах от ощущения абсолютного счастья.

Джейн.

Как могла быть счастлива Сильви, зная, что ее сестре плохо? Она посмотрела на небо. Джон обнимал ее. Первый раз в жизни Сильви влюбилась. Она всегда наряжалась в броню, не допускала этого, не позволяла себе полюбить кого-то, кто может ее бросить. Всю юность она провела, готовясь к поступлению и учебе в Браунском университете. А в этом заведении было так трудно завоевать репутацию отличной ученицы. И потом, у нее перед глазами всегда стояла трагическая история Джейн — вот что может сделать любовь.

Поэтому Сильви прятала свое сердце. Она сидела дома, работала библиотекарем, занималась матерью — а любовь проходила мимо.

Но вот появился Джон. Если бы не он, она могла бы так никогда и не узнать, на что это похоже. Она смотрела на свою сестру сверху вниз, обвиняя ее в том, что с ней случилось. Она полагала, что Джейн сама создает себе проблемы. Сильви искренне верила, что сестре следует все забыть, чтобы регулярно возвращаться домой. Потому что Сильви скучала.

— Можно я тебе кое-что скажу? — спросила она у Джона.

— Все, что угодно, — ответил он.

— Это насчет моей сестры. — Сильви потерлась о плечо мужчины. — Я была к ней несправедлива.

— В каком смысле?

— Все эти годы, пока она жила в Нью-Йорке и не приезжала домой… Я так злилась на нее. Я думала, она превратила свою жизнь в хаос. Она поддалась слабости и разрушила свою жизнь.

Джон молча слушал.

— Я чувствовала себя выше ее, — продолжала Сильви, ее горло сжималось, — так много лет.

— Но теперь — нет?

Сильви покачала головой и подавила рыдание:

— Нет.

— Что же изменилось? — спросил Джон.

— Ты, — прошептала Сильви. — До твоего появления я никогда не знала, что такое любовь. Я не знала, насколько она всемогуща.

— И я тоже. — Джон нежно сжимал ее в объятиях.

На озере снова закричали утки. Звук был таким сумасшедшим, страстным и неконтролируемым. Сильви прикрыла глаза. Этот крик напомнил ей о страданиях Джейн в те дни, когда она отдала Хлоэ. Сильви чувствовала себя такой беспомощной и несчастной, она ничего не могла сделать.

— Мне так хочется помочь ей. — Сильви не могла не думать о сестре.

— Все, что ты можешь сделать, — сказал Джон, — это быть рядом, если ты ей понадобишься.

— Почему ты знаешь все, что касается любви? — удивилась Сильви, поворачиваясь, чтобы взглянуть на него. Его большие карие глаза, высокий лоб и мягкое выражение лица успокоили ее, и она улыбнулась.

— Ну, сначала мне помогли мои родители, — признался мужчина, — а потом я встретил тебя.

— Я бы очень хотела познакомиться с твоими родителями. — Сильви знала, что они умерли пятью годами ранее, один через пять месяцев после другого.

— Они бы тебя полюбили.

— Спасибо. Моя мама тебя любит. — Сильви замялась. — А вот мой отец…

— Твой отец даже не заслуживает упоминаний, — твердо сказал Джон. — Я не понимаю, как он мог бросить вашу семью.

— Я тоже, — согласилась Сильви.

— Детям необходимо знать, что родители любят их, — Джон стал серьезным, — несмотря ни на что.

Сильви смотрела в небо, ее сердце болело. Она понимала, что он прав. Сильви и Джейн — живое доказательство того, что случается с девочками, выросшими без отцовской любви. Но она вспомнила Джейн и ее дочь. Жизнь Хлоэ проходила без Джейн. Но никто никого не любил больше, чем Джейн любила Хлоэ.

— Ты думаешь о своей сестре, — сказал Джон, он знал о ее переживаниях, Сильви рассказала ему всю историю.

Она кивнула, не способная говорить.

— Давай загадаем для нее желание… на звезде, — предложил Джон.

— На падающей звезде? — переспросила Сильви.

— Да. Следующая звезда будет для Джейн, чтобы все наладилось между ней и Хлоэ.

— Джейн и Хлоэ, — прошептала Сильви, глядя на небо.

Она ждала и ждала: прошло уже много времени. Всю ночь звезды падали непрерывно, и вдруг звездопад прекратился. Тускло сиял Млечный путь, но ни одной падающей звезды!

Сильви подумала о Джейн. О молодой женщине, ее старшей сестре. Она вспомнила ее потерянный взгляд. Вспомнила, как они подростками пытались разыскать отца. Вспомнила, как плакала и причитала Джейн, скучая по ребенку. Вспомнила она и о том, какой была Джейн этой весной — цветущей, влюбившейся в Дилана, счастливой от возможности общаться с Хлоэ.

— Джейн, Джейн, — как заклинание твердила Сильви.

В этот момент по небу пронеслась звезда. Серебряный диск, похожий на медальон Джейн, оставляющий за собой сноп искр. Сильви вырвалась из рук Джона, вскочила, чтобы успеть посмотреть. Она могла поклясться, что звезда падала прямо в озеро, рассекая ночь на две половинки.

«Разные вещи случаются, — подумала Сильви. — Иногда происходят чудеса…»

— Не сдавайся, — прошептала она, впиваясь ногтями в ладонь. Она обращалась к своей сестре, но и к себе тоже. Любовь и падающие звезды появляются из ниоткуда и изменяют мир тогда, когда ты этого не ждешь.

Звезда исчезла. На небе остался бело-голубой след, он бледнел, стал серебристым, а затем совсем темным, и через некоторое время Сильви подумала, а видела ли она его вообще. Но к ней неожиданно подошел Джон, обнял и поцеловал.

И его поцелуй сделал звезду живой.


— Видела? — воскликнул Эли Чэдвик, сидящий в трех штатах от Сильви, на заднем крыльце их дома.

— Да, — ответила Шерон, она примостилась на ступеньке рядом с мужем, — настоящая комета.

— Хлоэ! — позвал Эли. — Иди, посмотри на звездопад!

Нет ответа.

Шерон взглянула на окна спальни: свет включен, ставни распахнуты. Садовые кошки забрались по трубе и сидели на подоконнике. Одна из них мяукнула, наслаждаясь летней ночью.

— Что она там делает? — спросил Эли.

— Не знаю. — Шерон смотрела вверх.

— Она попросила у меня старые журналы, — сказал Эли. — Когда я проходил мимо ее комнаты, я заметил, она что-то вырезала.

— Наверное, делает коллаж, — предположила Шерон. — Они с Моной раньше этим увлекались. Мне казалось, что сейчас уже перестали.

В тишине она услышала щелканье ножниц, режущих бумагу.

— Она сложный ребенок, — заметил Эли. — Просилась работать у Дилана, а теперь не хочет об этом слышать. Источник пирогов иссяк, и он покупает их у кого-то еще, и ей уже неинтересно.

— Мы знаем, почему она не хочет работать в палатке. — Шерон казалась очень серьезной. — И пироги здесь абсолютно ни при чем.

— Та женщина, — пробормотал ее муж, — я бы ее арестовал, если мог.

Шерон сжала губы и покачала головой.

— Это было бы неправильным.

— Она не имела никакого права приезжать сюда, — сказал Эли. — Пыталась пробраться в жизнь Хлоэ под фальшивым предлогом. И Дилана тоже!

— Дилан может сам о себе позаботиться, — возразила Шерон. — Он был счастлив этим летом, впервые за многие годы. Впервые после смерти Изабелл.

— Не говори мне, что ты ей все простила!

Шерон ответила не сразу. Она вспоминала прошедшее лето со всеми его проблемами. Она вспомнила год, когда умерла Изабелл, когда Хлоэ перестала разговаривать. Она вспомнила, что пыталась успокоить дочь, обнимала ее и утешала, но девочка не реагировала. Только Дилан смог «достучаться» до нее, и Шерон понимала, что потери связывали их на глубоком эмоциональном уровне.

Потеря родной матери.

Удочерение — это странная, потрясающая, болезненная и радостная вещь. Хлоэ пришла в их жизнь, превратила ее в прекрасный сад. Она стала подарком небес. Они молились о детях, и им дали Хлоэ. За эти годы они познали все прелести и невзгоды родительского бремени. Когда все шло хорошо, они поздравляли себя с тем, что они хорошие родители. В сложные периоды они думали, как бы все сложилось, будь Хлоэ их родным ребенком, и сейчас Шерон стыдилась вспоминать об этом.

Они хотели превратить Хлоэ в Чэдвик, и они сделали все, что могли, но глубоко внутри нее заложен был собственный генетический код, переданный ей от настоящих родителей. И потому она была очень эмоциональна, гораздо более чувствительна, чем Шерон и Эли, и она действительно всей душой любила ту женщину, которая подарила ей жизнь.

— Я думаю, что среагировала неправильно, — сказала Шерон, глядя на окно Хлоэ.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда Дилан рассказал мне правду о Джейн Портер… и она приехала вместе с Хлоэ…

— Как ты еще могла среагировать? — изумился Эли. — Она практически похитила нашу дочь.

— Нет, она этого не делала, — мягко сказала Шерон. Она закрыла глаза. Хотя она никогда не рожала, она знала, что значит любить ребенка каждой клеточкой своего сердца. Хлоэ была с ней все время, каждый день каждого года, а у Джейн ее не было. И хотя Шерон было больно об этом думать, но Хлоэ скучала по Джейн.

— Хватит, — попросил Эли.

— Помнишь, когда Хлоэ надела мои туфли на каблуках и фальшивое обручальное кольцо и поехала в Семейный суд?

— Не напоминай мне.

— Это было смело, — восхитилась Шерон.

— Шерон, — Эли взял ее за руку, — это было просто безумие. Она просто подросток, ищущий приключений. Посмотри, что случилось этим летом. Была ли Хлоэ счастлива при встрече со своей матерью? Нет, не была. Она расстроена. Она плакала и рыдала три дня подряд ни с кем не разговаривала. Она только сейчас начала приходить в себя. Она была в шоке, вот и все, Шерон. В шоке ото лжи.

— А что должна была предпринять Джейн? — спросила Шерон. — Ворваться к нам в дом и сообщить, кто она? Думаешь, мы бы ее приняли.

— Ей следовало оставаться в стороне, — ответил ей Эли, — вместо того, чтобы приезжать и устраивать нам проблемы. Она должна была думать о благополучии Хлоэ, а не о своем эгоистичном желании быть матерью, — да и какая из нее может получиться мать? Она отказалась от ребенка, сделав выбор шестнадцать лет назад! Она подписала бумаги!

Шерон сжала руку Эли, глядя, как краснеет его лицо. Она любила его. Он злился потому, что чувствовал себя отцом семьи. Он защищал их. Женщина подумала о том, помнит ли он, что был против удочерения. Он полагал, что раз Бог не дал им детей, наверное, так и надо…

Но ей казалось, что он забыл. Как они могли бы жить без Хлоэ? Она стала частью их существования. Их окружили кошки, мяукая на заборе, в кустах, далеко в саду. Эти кошки жили тут из-за Хлоэ. Шерон посмотрела на Эли, зная, что он не чувствует этого, считая кошек ненужными животными.

Хлоэ была с ними утром, днем и вечером. Она присутствовала в их планах и в их мечтах. Все делалось исключительно для нее. Ее родила Джейн Портер, но она стала их дочерью. За это Шерон была благодарна Джейн.

Сейчас, когда она смотрела в окно Хлоэ, она думала о том, что произошло тогда, на дороге. Шерон была очень зла — с ней такого раньше не случалось. Дилану удалось ее завести. Она никогда не забудет больные глаза шурина и его надломленный голос, когда он рассказывал ей правду о своей новой подруге.

Но теперь, оглядываясь назад, Шерон понимала, почему он так расстроился. Не потому, что эта женщина хотела встретиться с родной дочерью, и даже не потому, что она сделала это под фальшивым предлогом. А потому, что Дилан чувствовал себя преданным. После всех этих лет с Амандой, когда он пытался любить женщину, не отвечавшую ему взаимностью, а затем он потерял ее (и Изабелл) из-за своей работы, после всех этих лет Дилан влюбился по-настоящему. В Джейн.

Настоящая любовь…

Шерон размышляла о том, что это такое. Она никогда не сомневалась, что это чувство существует между ней и Эли. Он был ее другом, партнером, любовником. Ее второй половинкой.

И Шерон действительно любила Хлоэ. Биология не играла никакой роли. Она знала, что будет рядом с Хлоэ до конца своей жизни, что она бы умерла, защищая своего ребенка от любой опасности. И вот теперь, благодаря этой любви, Шерон радовалась, что лето еще не закончилось, что еще есть время.

Потому что она любила и Дилана тоже. Он был частью ее семьи, как муж и дочь. Она нужна Дилану, что бы он ни думал по этому поводу. Он снова превращался в одинокого старика. Шерон встала и отряхнула грязь со своего платья.

— Хочешь прогуляться со мной? — спросила она у Эли.

— Куда ты?

— Я хочу пройтись по саду, — ответила она.

Эли покачал головой:

— Нет, спасибо. Я все еще надеюсь, что Дилан придет в себя и продаст эту землю. Мы сидим на золотой жиле, а он заботится только о старых яблонях, которым давно пора гнить в земле. Здесь можно было бы выстроить отличные дома для молодых семей…

— Ладно, дорогой, — Шерон поцеловала его в макушку, — подожди здесь, я скоро вернусь.

— Если увидишь моего брата, попытайся вбить в него немного здравого смысла, хорошо?

— Именно это я и попытаюсь сделать, — успокоила Шерон своего мужа, — если встречу его.

Глава 28

Дилан сидел за кухонным столом, старая лампа над его головой отбрасывала тусклый свет. В одной руке он держал нож, в другой яблоко. Сорт «Эмпайр» — первое в этом сезоне. Он отрезал кусочек и попробовал. Потом кончиком ножа выковырял пять семечек.

Они лежали на дубовом столе. Дилан подумал о Джоне Чэпмене, который прошел через всю страну, неся яблочные семечки в своей кожаной сумке. «Джонни яблочное зерно». Он спал на деревьях вместе с опоссумами. Вместо шляпы на голове у него была кастрюля. Люди думали, что он сумасшедший, но тем не менее любили его за то, что он оставил после себя.

Дилан катал семечки по столу, не переставая размышлять. Его сад стал «гимном» их семье, его отцу. Когда они были маленькими, дети смеялись над Диланом и Эли — их фамилия «Чэдвик» очень походила на Чэпмен. «Дилан яблочное зерно», «Эли яблочное зерно»… Дилана это волновало куда меньше, чем Эли, и все эти годы в Вашингтоне или Нью-Йорке он постоянно думал о том, как бы вернуться сюда, в сад, что оставил им отец.

Сквозь голубоватый сигаретный дымок мужчина взглянул на фотографию Изабелл, стоящую на холодильнике. Дочь казалась такой возбужденной, такой живой, как будто прямо сейчас могла спрыгнуть оттуда и обнять его. Она была здесь так недолго, и все-таки Дилан чувствовал ее присутствие рядом с собой каждую секунду.

Эти яблочные зернышки заключали в себе загадку всех яблонь прошлого и будущего: твердые, черные, неподвижные. Но сегодня ночью Дилан мог пойти и посадить их, и не успеешь опомниться, как они превратятся в деревья. И на них вырастут новые яблоки.

Это так загадочно и романтично, этот круговорот жизни. Яблони, люди. Яблочные семечки превращаются в яблони. У людей рождаются дети, род продолжается. Или у них нет детей, или дети умирают, и линия рода пресекается. Да и вообще, имеет ли происхождение какое-либо значение? Сейчас Дилан не был в этом уверен.

Он услышал снаружи шаги. Не двигаясь, мужчина прислушивался к тому, как кто-то поднимается на крыльцо. Дилан сузил глаза. Кто бы это мог быть? Он же специально выключил свет над крыльцом.

— Дилан? — раздался голос из-за двери.

Шерон. Она стояла снаружи, приложив руку к глазам, чтобы лучше видеть. Дилан колебался. Он хотел сказать ей, чтобы она уходила, но не мог.

— Заходи, — предложил он.

Женщина прошла на кухню. Летний загар ей очень шел. На ней было длинное черное платье, и он вспомнил о Джейн. Джейн всегда носила черное. Дилан поднял глаза и взглянул на Шерон.

— Что тебя привело? — поинтересовался он.

— Ты, — твердо ответила Шерон.

Дилан насторожился. Его сердце сжалось, но взгляд оставался спокойным и твердым. Ему этого не надо. Чтобы она ни думала, Дилан не хотел этого слышать. Поэтому он посмотрел на свою невестку — женщину, которую обожал, — своим самым сердитым взглядом:

— Не надо.

— Не говори мне «не надо», Дилан Чэдвик, — прервала его Шерон. — Это ты нас во все это впутал. Я хочу, чтобы ты сам и выпутывался.

— Впутал куда? — раздраженно спросил он.

— Это лето. Работа Хлоэ в палатке.

— У нее по-прежнему есть работа, — грустно заметил фермер. — Уже август, она теряет интерес, это нормально, ведь она еще ребенок.

— Она ненавидит пироги, которые ты продаешь, — сказала Шерон.

Взгляд Дилана ожесточился, он смотрел на нее, как на самого известного торговца наркотиками в штате.

— Нормальные пироги.

— Они ненастоящие, — улыбнулась Шерон, — и по вкусу напоминают картон.

Дилан затянулся и угрожающе уставился на дым. Она протянула руку.

— Что? — спросил он.

— Дай мне это, — попросила она.

Дилан откинулся на спинку стула. Он вспомнил, что, когда они были моложе, до свадьбы, они с Шерон курили вместе. Эли этого не одобрял. Поэтому она выходила с Диланом после ужина, и они прятались за сараем и учились пускать колечки, пока он рассказывал ей о детстве ее будущего мужа, а потом они возвращались. Он протянул ей сигарету.

Шерон глубоко затянулась, выпустила три идеальных круглых колечка дыма и улыбнулась.

— Я все еще могу!

— Да, ты еще… — начал говорить Дилан, как вдруг она выбросила сигарету в помойку. — Эй!

— Достаточно. — Тон Шерон стал серьезным.

— Чего?

— Саморазрушения, изоляции, бедности — для начала. Какой пример ты подаешь своей племяннице, куря перед ней?

— В данный момент моей племянницы поблизости нет, — заметил Дилан.

— Ну тогда подумай об Изабелл, — сказала Шерон.

— Иди к черту, — выпалил Дилан, прежде чем смог остановиться. Грудь сжималась от гнева и боли. Но, поскольку он любил свою невестку и не хотел причинять ей боль, он дотронулся до ее руки и прошептал: — Прости.

Ее глаза не меняли своего выражения. Он ее вовсе не расстроил.

— Я переживу, — мягко сказала она.

— Я нет.

— Я знаю, Дилан.

Он не мог ответить. Куда бы он ни посмотрел, он видел дорогие, памятные вещи. Фотография Изабелл, фотография Хлоэ, миски, в которых готовила его мать, трость отца, дешевые покупные пирожные… они напоминали ему о Джейн.

— Что-то случилось этим летом, — тихо произнесла Шерон.

Дилан смотрел на стол, на яблочные семечки.

— Мне это не нравилось, — сказала она. — Иногда бывает чертовски больно. Но сейчас я рада, что все это произошло.

— Рада?

Шерон кивнула.

— О, да, — подтвердила она.

— Как ты можешь так говорить? Хлоэ расстроена. Я не видел ее такой расстроенной со смерти Изабелл.

— Все так плохо? — спросила Шерон.

Дилан покачал головой, она сводила его с ума.

— Да, я бы так сказал. А ты нет?

— Нет, — твердо сказала Шерон. — Это доказывает, что у нее чувства. Что она живая. Мы уже проходили это, помнишь Семейный суд? И как она искала свидетельство об удочерении? Мы с Эли тогда этого не одобрили — решили, что она еще маленькая.

— Очевидно, так оно и есть. Посмотри, как она перенесла это, столкнувшись с…

— Со своей матерью. Давай, Дилан. Ты можешь это сказать. В тот день на дороге ты произнес эти слова без проблем — и я люблю тебя за это. Мне нравится, что ты нас так защищаешь. Так что, милый мой…

Она остановилась, и Дилан увидел в ее глазах слезы. Теперь он сам стал преступником, удостоившимся сурового взгляда полицейского. Его невестка успокоилась: слезы высохли, глаза сужены, губы сжаты.

— Дорогой, — уверенно начала она, — нам пора поменяться местами. Теперь мой черед защищать тебя от себя самого.

Она взяла пачку сигарет и кинула их в мусор.

— Я достану их, как только ты уйдешь, — предупредил он.

— Очень умно, — кивнула женщина.

— И куплю еще.

— Поздравляю, у тебя есть бумажник. Но вопрос вот в чем, Дилан: а сердце у тебя есть?

— Шерон, хватит.

— Отвечай. Ты должен.

— Должен?

— Ты заботился о нас все эти годы. Теперь сиди и принимай, как должное, пока я делаю то же самое. У тебя есть сердце?

Дилан не ответил. Ее пульс участился. Его взгляд скользнул по картонным пирогам, и сердце заныло.

— Я отвечу за тебя, — предложила Шерон, наклоняясь вперед, — есть. Это самое большое сердце в округе. Именно поэтому твоей работой было защищать множество разных людей, которых ты даже не знал. Оно сделало тебя прекрасным мужем…

Дилан сердито помотал головой, и Шерон схватила его за руку.

— Да, Дилан. Прекрасным мужем. Только потому, что она не могла этого принять, не значит, что ты не предлагал. И ты был отличным, потрясающим, самым лучшим в мире отцом. Был, был. Даже твоя жена не могла этого отрицать — достаточно было только взглянуть на тебя и Изабелл.

— Шерон.

Она продолжала, как будто не услышав:

— Ты лучший брат в мире. Лучший — и для Эли, и для меня. Мы любим тебя за то, как ты относишься к Хлоэ. У нее не могло бы быть лучшего дяди… несмотря ни на что…

Дилан хотел сказать спасибо, но не мог произнести ни слова.

— Так что я знаю все о твоем сердце, — сказала Шерон, — тебе не надо ничего говорить. Но ты должен выслушать. Должен, Дилан. Мне надо, чтоб ты услышал… Мне надо как-то отблагодарить тебя за все, что ты подарил нам. За все годы, когда ты был отличным братом и дядей. Мне нужно сказать тебе вот что: поезжай в Нью-Йорк.

— Что?

— Нью-Йорк, Дилан.

— О чем ты?

— Ты был так счастлив некоторое время, — прошептала Шерон. Дилан закрыл глаза. Он слышал, как ночные птицы поют в ветках деревьев. Свежий ветер принес с собой сентябрьскую прохладу, и в воздухе витал аромат яблок. Где-то вдалеке раздавались звуки мотоциклов.

— Весной и ранним летом… когда она была здесь.

— Она?

— Ты знаешь, кого я имею в виду.

Конечно, Дилан знал. Он никогда не мог изображать хладнокровие рядом с Шерон, невестка видела его насквозь.

— Джейн, — прошептал Дилан.

— Я хочу, чтобы ты поехал к ней, — заявила Шерон.

— Как ты можешь так говорить? — спросил Дилан. — После тех бед, что она принесла? Она солгала нам — и мы все попались.

— Мы все лжем, Дилан, — Шерон казалась неприступной, — некоторые больше, чем другие. Я врала Эли, когда выбегала покурить вместе с тобой. Говорила, что хочу подышать свежим воздухом.

— Это совсем другое, — возразил Дилан, — и ты это прекрасно знаешь.

— Да, это так. Ложь бывает разной, и думаю, это всегда плохо. Но иногда лгут из благих побуждений. Аманда врала из-за эгоизма. Из-за того, что хотела изменять тебе за твоей спиной.

— Хватит об этом!

— Точно. — Женщина стукнула кулачком по столу. — Хватит! Аманда мертва. Ты не можешь оценивать всех по ее поступкам. Джейн другая. Она солгала ради любви.

— И это говоришь ты? — возмутился Дилан. — Она вернулась в Род-Айленд, чтобы забрать у тебя дочь, и ты ее защищаешь?

Шерон отрицательно качнула головой:

— Она не пыталась забрать Хлоэ. Она хотела узнать ее получше. Потому что она так сильно любит ее.

Когда она произнесла это, по спине у Дилана забегали мурашки.

— И я думаю, ты знаешь все это, — продолжила Шерон. — Я думаю, Джейн была как раз тем, в чем ты нуждаешься.

— Ну и что, если так? Теперь все кончено.

— Мне кажется, «кончено» — такая забавная штука, — сказала Шерон, — у нее свои собственные правила.

— Что ты имеешь в виду? Я думал, ты вообще не захочешь о ней больше ничего слышать. Мне казалось, ты больше всех должна была возненавидеть ее за то, что она сделала этим летом.

— Дилан, я больше всех ее понимаю, — призналась Шерон. — Я тоже мать.

Сердце Дилана так колотилось, что звук отдавался в ушах. Он вспомнил ту последнюю ночь, когда обнимал Джейн. Он вспомнил ее глаза, когда она увидела, что он разговаривает с Шерон на дороге. Сердце сильно болело от чувства предательства, но не потому, что она сделала это с ним, а потому, что он так поступил с ней. Шерон права — Джейн вернулась в Нью-Йорк. Дилан знал, потому что он получил от нее открытку. Просто картинка с изображением деревни Гринвич и надписью «Мне так жаль» на обороте.

Шум мотора раздался ближе. На крыльце не горел свет, и, видимо, байкеры подумали, что фермера нет дома. Внезапно он разозлился. Он подумал о том, что чужие люди шляются по его земле, и обо всем том, что он потерял. Шерон не знала, что уже слишком поздно. Некоторые раны никогда не залечиваются. Он подошел к буфету и достал свой пистолет.

— Что ты делаешь? — Шерон схватила его за руку.

— Они нарушили право владения, — холодно сказал он. Пистолет казался естественным продолжением его руки. Прогонять плохих парней намного легче, чем беседовать с Шерон о его сердце. Он был даже рад возможности прямого конфликта.

— Не делай глупостей, — предупредила Шерон.

— Хорошо. — У него появилось ощущение, что на самом деле это все уже не имеет никакого значения.


Хлоэ увлекалась составлением коллажа. Отец отдал ей кипу старых газет. Девочка взяла ножницы, линейку и клейкую ленту. Она вырезала картинки и слова, а затем скалывала их вместе в одну композицию.

Хлоэ знала, что когда ее захлестывали сильные эмоции, она не могла выразить их словами. Они просто вылетали у нее из головы, оставляя ее в полном изумлении. Девочка была абсолютно уверена, что может стать самой юной героиней, погибшей от сердечного приступа без всяких на то причин.

Окна были открыты, и она чувствовала холодный ветер, дующий с залива. Вслед за ветром в дом пробрались кошки и устроились, где захотели: разлеглись на журналах, играли с бахромой ковра, терлись о ноги Хлоэ. Обычно Хлоэ бросала все дела, вставала на колени и сама становилась кошкой. Но сейчас ей необходимо было закончить коллаж.

Зазвонил телефон. Он звонил и звонил.

— Эй! — крикнула Хлоэ родителям. — Кто-нибудь возьмет трубку?

Никто не ответил, и девочка поняла, что мама с папой еще не вернулись домой и ей придется дотянуться до телефона и сказать «алло». Конечно же, это была Мона.

— Матерь Божья, — пробормотала Хлоэ, — я вообще-то занята.

— Ну разве это не мило с твоей стороны? Зато я страшно скучаю. Рианна с отцом уехали ужинать и планировать, куда они отправятся в следующие выходные — «Черную субботу».

Хлоэ хихикнула:

— Их юбилей?

— Bien sur. В субботу намечена грандиозная вечеринка, но им еще и надо отправиться в какое-нибудь романтичное местечко — чтобы папа мог подарить ей драгоценности, которые он купил.

— Чтобы она могла надеть их на вечеринку.

— Это так отвратительно, — сказала Мона. — Так что ты там делаешь?

Хлоэ колебалась. Проблемы с речью распространялись и на Мону, девочке трудно было описать подруге, что происходит. Она не стала рассказывать ей про коллаж: ни про сам факт его существования, ни про его содержание. Она критически взглянула на свою работу — эти картинки были важны лишь для Хлоэ и, возможно, для еще одного человека.

Яблоня. Пирог. Мать, держащая на руках младенца. Реклама теста на беременность. Дельфин и акула. Слово «Каламити».

— Да так, ничего особенного, — пробормотала Хлоэ.

— Ладно-ладно. Мне все равно.

— У меня снова месячные. — Хлоэ сменила тему.

— Отлично, значит, ты уже вдвойне небеременна, — расхохоталась Мона.

— Ага. Уже второй раз с того дня.

— Хорошо знать, что с тобой все в порядке.

— Поверить не могу, что мне было так плохо, — внезапно Хлоэ насторожилась. Снаружи послышался знакомый звук. Сначала ей показалось, что это пила, но потом девочка поняла — мотоциклы.

— Может, тебе надо сообщить Джейн.

— Нет, — ответила Хлоэ.

— Это было бы вежливо.

Хлоэ снова посмотрела на свой коллаж, затерявшись в мыслях и невысказанных словах. Звук мотора приближался. Она выглянула в окно. Ее родители уже не сидели на ступеньках, наверное, они зашли в дом. Она вдруг поняла, что ей следует сделать — встретиться с Зиком.

— Слышишь? — спросила Хлоэ, поднося телефон к окну.

— Зло существует, — откликнулась Мона.

— В нашем саду.

— Позвони дяде Дилану, чтобы он выгнал их.

— Зачем посылать мужчину выполнять женскую работу? — решительно заявила Хлоэ, засовывая ножницы в карман шорт. — Это мое задание.

— Будь осторожна. — Мона казалась встревоженной.

— Буду, — пообещала Хлоэ, вешая трубку. Она подумала о своих проблемах со словами. Она перестала разговаривать после смерти Изабелл. Потом снова начала, и продолжала вплоть до этого лета. Хотя это было как-то не очень заметно, но сейчас Хлоэ вновь стала почему-то молчаливой.

Она знала, что это связано с Зиком и с Джейн. Ей было что сказать им обоим, слова просто затерялись где-то внутри. Они съедали ее заживо. Следовало выпустить их наружу.

Один способ — коллаж.

Другой — ножницы в кармане.

Хлоэ выбралась на подоконник и съехала вниз по трубе. Оставленные в комнате кошки мяукали и плакали. «Я вернусь», — подумала девочка, помахав им рукой. По небу проносились метеоры, освещая ей путь. Она перелезла через забор и побежала в сад.

Моторы ревели и выли. Хлоэ знала, где именно любит проезжать Зик. Она вспомнила его путь через холмы, вокруг сарая, к ручью. Согнувшись, чтобы не задевать ветки яблонь, Хлоэ бежала через сад.

Наконец она увидела свет. Фары напоминали горящие шары, серебряные луны. Спрятавшись в кустах, она почувствовала, как сердце сильно бьется где-то в горле. Мотоциклы подъехали ближе, она услышала, как под колесами ломаются ветки. Хлоэ вспомнила, как ждала Зика той ночью, как была очень возбуждена. Воспоминание едва не довело ее до слез, она тогда была такой невинной девочкой.

Когда мотоциклы выехали из-за холма, Хлоэ выпрыгнула на тропинку, вынимая ножницы из кармана.

— Что за черт? — воскликнул первый водитель, резко сворачивая, чтобы не задеть ее. Он съехал с дорожки на траву, еле удержав мотоцикл. Второй водитель, Зик, остановился прямо перед Хлоэ.

— Привет, — сказал Зик. Его глаза ничего не выражали, но он улыбнулся.

— Привет, — ответила она. — Я Зоэ.

— Ага. — Он засмеялся.

— Зик, приятель, — позвал второй парень, — поехали…

Но Хлоэ загораживала им дорогу, они не могли ее объехать. Она стояла спокойно, выставив вперед ножницы.

— Вы никуда не поедете.

— Мне жаль тебя расстраивать, Хлоэ, — лицо Зика осветила подленькая усмешка, — но тебе нас не остановить. Ты не можешь на самом деле остановить нас, ты понимаешь?

— Это ты так думаешь, — прошептала девочка.

Другой парень засмеялся:

— Это та самая?

— Это Хлоэ, — ответил Зик, и этого было вполне достаточно для его друга. Он подъехал поближе, смеясь.

— Она симпатичная, — заметил незнакомый мотоциклист, — я бы с ней развлекся.

Ночь казалась такой темной. Ветки закрывали свет звезд. Но Хлоэ не было страшно. Она даже не взглянула на второго, все ее внимание было сосредоточено на Зике.

— Я тебя ненавижу, — вымолвила она.

— В июне ты вела себя по-другому, — отметил парень.

— Это ты себе об этом скажи.

— Мне не надо ничего себе говорить. — Его голос звучал нетерпеливо, подросток проявлял первые признаки злости. — Я знаю, что я вижу. Ты сама ко мне пришла.

— Мне тебя даже жаль, — Хлоэ улыбнулась, — если ты этому и правда веришь.

— Я верю тому, что вижу, — огрызнулся Зик.

— Мы видели тебя в Ньюпорте, — сказала Хлоэ, вспомнив пристань, на которой он ел хот-дог. — И ты почему то сбежал.

— Кому нужно встречаться с твоими родителями? — удивился он. — Девчонки, с которыми я встречаюсь, обычно не проводят свои выходные с мамой и папой.

Хлоэ охватило странное чувство, когда она услышала, что кто-то называет Джейн ее мамой. Ведь она знала, что это действительно так. Но девочка решила не отвлекаться и смотрела на парня.

— Ты трус, — твердо произнесла она, — и я хочу, чтоб ты знал, что мне об этом известно.

— Ее тело говорит «давай» прямо сейчас, — заявил друг Зика. Хлоэ подошла к нему. Она взглянула ему в глаза. Затем подняла ножницы над головой. Она подумала о фотографиях матерей и детей, и яблок, которые вырезала из папиных журналов. Она подумала о себе и о Джейн, и о том, как тяжело приходится девочкам из-за бессердечия некоторых мальчишек. И она проколола переднее колесо мотоцикла.

— Чертова сука! — незнакомец соскочил с мотоцикла, когда из шины начал со свистом выходить воздух.

— Теперь тебе придется покупать новую покрышку, Хлоэ, — лаконично заявил Зик. Она взглянула на него и проткнула и ему шину тоже.

— Две, — сказала она. — А ты по-прежнему трус.

— Сука! — Зик взорвался. Он откинул в сторону мотоцикл и бросился на Хлоэ. У нее в руке были ножницы, но она поняла, что не сможет ими воспользоваться. Одно дело колеса, но юная любительница природы не могла причинить вред ни одному живому существу — даже Зику.

Однако Хлоэ быстро бегала и знала сад как свои пять пальцев, поэтому бросилась бежать. Она взлетела на холм, откуда приехали мотоциклы. Она продиралась через деревья, слыша, как сзади шумят разгневанные парни. Они преследовали ее, но Хлоэ бежала очень быстро.

Она заговорила. Она сказала Зику все, что хотела, и избавила сад от плохих воспоминаний. Ее коллаж — это ее поэма, ее песня, и когда она его доделает, ей останется только спеть. Храбрость и надежда подарили ей крылья. Хлоэ летела сквозь сад. Она выбежала на широкий луг, с другой стороны которого находился сарай.

Красивый старый красный сарай, с башенкой наверху. Если она туда доберется, то она спасена. На лугу негде спрятаться, но если ей удастся его перебежать, девочка спрячется в сарае. Она может запереть за собой дверь, и они никогда не попадут внутрь. Дом дяди Дилана находится за поворотом, и если она громко покричит с башенки, то он ее, конечно, услышит.

Глядя на башенку, она вспомнила, что, когда была маленькой, она думала, будто у той есть глаза. Ей казалось, что сарай — это дом, где живут ангелы, совы и духи-хранители.

Хлоэ представляла, что это дом ее матери.

От нахлынувших воспоминаний она всхлипнула. Набирая скорость, девочка побежала по высокой траве луга. Трава щекотала ей ноги, доходя почти до талии. Она бежала так быстро, как только могла, руки работали, чтобы придать ей еще больше ускорения в ее порыве. Тридцать ярдов, двадцать ярдов. Она хотела оглянуться, но не осмеливалась.

Ее поддерживала лишь вера. Хлоэ казалось, что кто-то защищает, присматривает за ней. Этим летом она узнала, что вещи не всегда такие, какими кажутся, что за очевидным иногда скрываются невообразимые тайны. Небо оживало, звезды падали, оставляя за собой огненные следы.

— Помогите! — закричала она на бегу.

Бум, бум, бум — их ноги, ее ноги.

Они догоняли ее. Она почувствовала, как кто-то схватил ее за рубашку, но девочка вырвалась и побежала еще быстрее.

— Помогите! — У нее сбивалось дыхание.

Как она доберется до сарая? Что, если двери закрыты? Сможет ли она залезть в окно? Она же залезала по трубе в свою комнату…

Это случилось быстро. Красный сарай был только тенью в лунном свете, и вдруг он оказался прямо перед ней. Она подбежала к двери, дернула старую железную ручку и застонала, понимая, что дверь заперта.

— Думала, что ты можешь убежать? — спросил Зик.

— Сука, — прошипел его друг.

Хлоэ повернулась к ним лицом, спиной к стене. Волосы Зика были длинными и грязными, как она вообще нашла что-то красивое в его жестоком лице? Его приятель усмехался — он был выбрит налысо, вокруг его шеи вилась татуировка в виде колючей проволоки. Хлоэ вздрогнула, но стояла спокойно, не позволяя себе показать им, что она боится.

— Ты не можешь… — начал Зик, подходя к ней и хватая за волосы. Хлоэ чувствовала его дыхание — от него пахло пивом. Его друг стоял рядом, тяжело дыша, — убежать. Ты никогда не могла.

В этот момент они услышали, как кто-то взводит курок: «Чик-чик».

— Ей и не надо убегать. — Дядя Дилан направил дуло пистолета на голову Зика. — Она дома.

— Черт. — Второй парень отступил назад.

— Я бы с удовольствием тебя пристрелил, — сказал ему дядя Дилан, хотя смотрел он на Зика, — так что продолжай. Ты… — он махнул пистолетом в сторону Зика, — отпусти Хлоэ.

Зик отпустил ее волосы, и Хлоэ отбежала, встав за спиной дяди.

— Ну, каково это — быть униженными? — поинтересовался дядя Дилан, не опуская пистолета. — Вам нравится?

— Нет. — Голос Зика вдруг стал очень высоким.

— Никому не нравится, — заметил бывший полицейский, словно забыв о том, что он держит в руке пистолет, каждый мускул в его теле был напряжен и готов к бою.

— Дядя Дилан, — нервно произнесла Хлоэ. Она никогда не видела у него такого взгляда.

— Можем мы уйти? — спросил приятель Зика. — Пожалуйста, отпустите нас.

Дядя Хлоэ не пошевелился и не проронил ни слова. Он так крепко сжимал пистолет, что девочка чувствовала, как ему хочется спустить курок. Это пугало, и ей было страшно не из-за пистолета или мальчиков, или чувства опасности, а из-за того, что творило разбитое сердце с человеком.

Именно оно заставило Хлоэ выйти в сад с ножницами в кармане, чтобы защитить себя. И оно привело Дилана от Изабелл к Джейн, и к этому пистолету, и страстному желанию выстрелить.

— Дядя Дил, — прошептала она.

— Достаньте свои бумажники из карманов, — велел он, — медленно.

— Вы нас застрелите? — Зик трясся от страха. На небо набежала тень облаков, за ними все еще были видны падающие звезды.

— В бумажнике есть удостоверения личности?

— Да, — промямлил Зик.

— А у тебя? — спросил дядя Дилан у другого.

— Да — мои права.

— Бросьте их на землю. Вы больше никогда не появитесь на моей земле, — холодно произнес фермер. — И вы никогда, никогда больше близко не подойдете к моей племяннице.

— Она сказала мне, что ее дядя — полицейский, — прошептал Зик. — Тогда… мне надо было бы обязательно послушать. Простите!

— Он нас застрелит, — завыл его друг.

— Пожалуйста, дядя Дилан, — попросила Хлоэ, потому что она тоже так подумала. — Изабелл, Изабелл…

Его взгляд дрогнул, всего на секунду.

— Извинитесь перед Хлоэ, — сказал он.

— Извини, — хором заорали парни.

— А теперь бегите! — И Дилан выстрелил в воздух.

Подростки побежали по полю в два раза быстрее, чем бежали до этого. Хлоэ смотрела, как они исчезают и как ее дядя подбирает их бумажники. Она хотела ему улыбнуться, но его лицо как будто сломалось. Он не улыбался, не хмурился.

— Это мне пригодится, — сказал он. — Этим двоим придется нелегко. Я позвоню в полицию, как только мы доберемся до дома. Ты в порядке?

Хлоэ попыталась кивнуть:

— А ты?

Он тоже попытался кивнуть.

Хлоэ обняла его:

— Спасибо!

Дядя не ответил, но и не отпустил племянницу.

— Они хотели причинить тебе боль, Хлоэ. Ты знаешь, что бы я сделал, если б им это удалось? Я не могу потерять и тебя тоже…

— Я знаю, — сказала девочка, ей было больно.

— Не знаю, о чем ты думала, бегая по саду так поздно ночью…

— Я защищалась, — сообщила она, — я заботилась о том, что для меня важно.

— Это не всегда работает, — жестоко заметил дядя Дилан. — Я заботился об Аманде и Изабелл, о том, что для меня важно — и посмотри, что из этого получилось.

— Ты был с ними, — прошептала Хлоэ. — Ты пытался. Ты держал Изабелл за руку, когда она умирала. Представь только, каково бы ей было, если бы тебя там не было… ты был с ней, дядя Дилан.

— Но что из этого хорошего получилось? — За его сердитым взглядом и напряженными чертами лица девочка увидела слезы. — Если плохие вещи все равно произошли?

Хлоэ закрыла глаза. Она представила себе лицо Джейн. Ее темные волосы и голубые глаза, ее потрясающую улыбку. Она представила, как Джейн появилась в их жизни с пирогами, то, как она держала за руку дядю Дилана, ее дядю с разбитым сердцем, и как заставляла его снова улыбаться, то, как она покупала тест на беременность для Хлоэ и сидела рядом так тихо, ожидая результатов, не вынося никакого суждения…

И при этом всю предыдущую жизнь Джейн была так далеко от Хлоэ. Она любила ее, любила так сильно, что дала ей имя, что приехала в сад этим летом, но заставила себя держаться на расстоянии от Хлоэ в промежутке между этими событиями. Но даже, когда она была далеко, она всегда носила фотографию дочери в медальоне, не снимая его ни днем ни ночью.

Джейн всегда была рядом с Хлоэ, всегда. Родители и дядя Дилан любили девочку, они окружили ее такой любовью, что доставалась не каждому ребенку. Но Джейн тоже любила ее…

— Есть кое-что, чего я пока еще не понимаю, — начала Хлоэ, — но это связано с пребыванием рядом.

— Рядом?

— Да, как у тебя и Изабелл.

Дядя Дилан внимательно слушал.

— Ты был с ней — в начале ее жизни и в конце. Ты и сейчас с ней, верно?

— Думаю, она со мной… да.

— Я тоже так думаю, — сказала Хлоэ. — Люди стараются сделать все, что в их силах.

— Но иногда этого недостаточно.

— Видишь ли, — попыталась объяснить Хлоэ. Слова все еще отказывались ей повиноваться, — я думаю, что это не так. Мне кажется, этого достаточно… Взгляни на Джейн.

— Ну ладно, хватит, — оборвал ее излияния дядя, проверяя пистолет и направляясь в сторону дома. — Достаточно. Пойдем, я провожу тебя домой.

— Я хочу ее увидеть, — сказала Хлоэ, упираясь ногами в землю. Она подумала о своем коллаже. Она надеялась, ее мать и отец не обидятся на нее из-за этого, почему-то ей казалось, что мама не должна расстроиться.

И вдруг ей в голову пришла идея, что Шерон считает, что она должна позвонить Джейн. Однажды утром Хлоэ спустилась к завтраку и увидела на столе газету — «Нью-Йорк Таймс», — мама подписывалась на нее ради рубрик, посвященных кулинарии и саду. Газета была открыта на маленькой заметке под названием «Каламити-Джейн возвращается в город».

Там была фотография Джейн в белом поварском колпаке, перед ее пекарней. Хлоэ внимательно смотрела на нее. Джейн не улыбалась. Она старалась, но улыбка получилась ненастоящей. В статье говорилось о том, что она печет множество яблочных пирожных. Мама Хлоэ оставила газету на столе, не сказав ни слова.

— Ты ее не увидишь, — сказал ее дядя.

— А я говорю, что увижу.

— Это плохая идея, Хлоэ.

— Она не твоя мать.

— Это я знаю. Но не она тебя вырастила — мой брат и Шерон сделали это. Они любят тебя.

Хлоэ не то засмеялась, не то всхлипнула. Как ее дядя может быть таким глупым? Она посмотрела по сторонам. Луг казался живым, со всеми сверчками, лисицами и высокой травой. С дальнего края на них смотрели олени. Совы охотились на мышей. Повсюду стояли яблони, увешанные спелыми плодами. На востоке взошла луна, освещая весь сад. Танцевали кошки.

— Что смешного? — удивился дядя Дилан.

— Просто проверяю. — Хлоэ вытянула руку, словно пыталась собрать все, что вокруг нее.

— Хлоэ, о чем ты говоришь?

— Помнишь, мы устроили танцы в сарае? На юбилей маминой и папиной свадьбы?

— Да, помню. И что с того?

— Нам нужно устроить еще, дядя Дилан. И поскорее. Прежде чем ты совсем исчезнешь.

— Я никуда не исчезаю. Я забираю тебя домой, а потом звоню в полицию, чтобы тех двоих…

— Ты сказал, что мама с папой любят меня. — Хлоэ взяла дядю за руку.

— Да.

— Я знаю это, — прошептала девочка. — Они подарили мне столько любви, что у меня еще много осталось…

— Хлоэ!

— Для тебя, для Изабелл, для Моны, для кошек… для моей родной матери.

Он не ответил. Дилан стоял спокойно, держа пистолет, как будто каменное изваяние в свете восходящей луны.

— Джейн, — вымолвил он через некоторое время.

— Признайся, дядя Дилан, ты же тоже ее любишь.

Он снова оцепенел. Луна поднялась выше, глаза мужчины светились в ее лучах. Хлоэ видела, что он думает о Джейн.

— Я скучаю по ее пирогам, — наконец вымолвил он.

— То, что мы сейчас продаем, — настоящий мусор, — засмеялась Хлоэ.

— Знаю.

— Она печет в Нью-Йорке, — сказала Хлоэ. — Я видела статью в газете, мама оставила, чтобы я прочла ее. Я найду ее. Я поеду в Нью-Йорк, и я найду Джейн.

Дядя Дилан смотрел на Хлоэ, пытаясь выглядеть суровым. Он хмурил брови и поднимал подбородок. Но сжатые губы прятали зарождающуюся улыбку.

— Я не могу тебе этого позволить, — заметил он.

— Ты не можешь меня остановить.

— Тогда мне придется тебя отвезти. Я не отпущу тебя одну. Если только твои родители на это согласятся.

— Они согласятся.

Он засмеялся и покачал головой.

— Зная вас, мисс Чэдвик, я в этом не сомневаюсь.

— Мы привезем пирожных. — Хлоэ держала дядю за руку, пока они шли по саду по направлению к ее дому. — И мы привезем Джейн приглашение.

— Куда? — поинтересовался он.

— На танцы. Не волнуйся, мы с Моной все организуем.

— Этого я и боюсь. — Мужчина вновь улыбнулся. Хлоэ посмотрела на луну. Яркий серебряный диск, края которого немного расплывались. Она потянулась, словно могла взять луну в руку. В этот момент она верила, что может. Она уберет ее в карман и подарит Джейн, как серебряное яблоко.

— Я надеюсь, нам удастся организовать танцы в амбаре, — сказала она, глядя на волшебное небо. — Все, что нам нужно, это серебряная луна.

Ее дядя рассмеялся. Он ничего не говорил, он только смеялся. А когда они наконец добрались до дома, ее родители уже стояли на дороге в ожидании полиции. Они услышали выстрел и вызвали ее. При виде Хлоэ ее мама вскрикнула. Она раскинула руки в стороны, и Хлоэ влетела в ее объятия.

Глава 29

Ей заказали роскошный свадебный торт, но, перемешивая тесто, Джейн заметила, что она еле сдерживает себя. Она мешала и отмеряла, отмеряла и мешала. Она убедилась, что добавила все необходимые ингредиенты в правильных пропорциях. Торт должен получиться вкусным и красивым, независимо от ее внутреннего состояния.

Но, держа в одной руке большую миску, а в другой деревянную ложку, она думала о том, как все изменилось. В эти дня она чувствовала себя какой-то плоской, как будто одномерной. Раньше, когда она пекла свадебный торт или торт на день рождения, на вечеринку, или на День благодарения, — она всегда проникалась духом праздника, начинала выдумывать новые рецепты, добавлять новые ингредиенты.

Она призывала всю свою любовь, часто думая о Хлоэ, о том, где она сейчас и что делает, и словно добавляла ее в торт. Таких инструкций не найдешь ни в одной книге по кулинарии, но Джейн считала это своим секретным оружием. Именно это делало ее торты столь популярными. Как было написано в «Нью-Йорк Таймс»: «Торты от Каламити-Джейн испечены на профессиональном уровне, в них — сердце вашей матери».

Теперь все изменилось. Ни одного секретного ингредиента за неделю. Она надеялась, что ее клиенты не заметят подмены, но при этом женщина начала побаиваться кухни — по нескольку раз перепроверяла, все ли она положила в тесто, постоянно сверялась с записанными рецептами.

В других областях ее жизни тоже все шло не слишком гладко. Она все делала не вовремя, или слишком мало, или слишком много.

Она уже поставила пирог в духовку и собиралась сделать перерыв. На ней была бейсбольная кепка, чтобы волосы не падали на глаза, но их все равно приходилось периодически смахивать рукой со лба. Она налила себе стакан сока и присела за стол. В кухне жарко, и Джейн была этому только рада. Потому что она замерзла.

Ее помощница развозила заказы по городу. Она была новенькой, Джейн наняла ее после возвращения. Пока они неплохо сработались. Предыдущая, конечно, ушла — ведь Джейн отсутствовала целую вечность, но такова была цена, ей пришлось заплатить за поездку в Род-Айленд.

Весна и часть лета…

Она взглянула на календарь на стене — напоминание о доме с фотографиями Ньюпорта и Провиденса, затем сняла его, положила на стол и сделала нечто сумасшедшее — стала считать дни.

Шестнадцать дней в марте, тридцать в апреле, тридцать один в мае, четырнадцать в июне. И того, всего девяносто один день.

Девяносто один день с Хлоэ…

Джейн положила руку на календарь, словно пыталась впитать эти дни в кровь и плоть, удержать их там навсегда. Но со временем подобные шутки не проходят. Время — оно всегда в настоящем. Где ты сейчас и что делаешь в данный момент — вот что имеет значение. Уже август, и с того времени в саду прошли недели…

Джейн заставила себя дышать. Каждый вдох отдавался болью, потому что он уносил ее все дальше от Хлоэ. Поначалу ей было так же тяжело, как и после рождения дочери. Все, что Джейн видела — это боль и шок в глазах девочки, смешанные со страхом перед возможной беременностью, и смущением от того, что кто-то, кого она считала другом, оказался ее матерью.

Джейн, конечно, все сделала неправильно. Можно было найти тысячи способов, как себя повести. Возможно, ей не стоило лгать с самого начала? Приехать к Хлоэ и сказать: «Привет. Я знаю, это звучит странно, но я твоя мама». Или, пожимая Дилану руку на ужине для учителей, заявить: «Ты меня не знаешь, но я мать твоей племянницы, и мне нужна помощь…»

Ох, Дилан…

Она даже не могла думать о нем. Зеленые обвиняющие глаза: он смотрел на нее, как на преступницу, и разбивал ей сердце. Она видела его во сне — каждую ночь с тех самых пор, как они занимались любовью. Она не могла прогнать из своих мыслей одно слово: «целостность». Потому что с Диланом она чувствовала себя цельной, а не половинкой, как обычно.

Любовь дарит человеку внутреннюю целостность. Теперь Джейн это знала. Любовь не связана с чувством собственности, когда ты пытаешься завоевать, привязать к себе кого-либо. Как в итоге получилось с ее отцом и с отцом Хлоэ.

Джеффри Хэйден.

Вернувшись в Нью-Йорк, перепоручив больную мать заботам Сильви и Джона, Джейн решила найти в Интернете сайт Браунского университета. Она поискала имя Джеффри — женщина не делала этого уже несколько лет.

Она знала, что ее бывший возлюбленный начал карьеру в качестве ассистента на кафедре в Брауне. Затем он сам стал полноправным преподавателем английского. Все эти сведения Джейн почерпнула из журнала, посвященного университету, еще до того, как у нее появился Интернет.

Потом она следила за ним с помощью Сети. Джеффри переехал в Гарвард. Стал профессором. Он периодически публиковал свои статьи в научных изданиях. Он написал серию книг, включая ту, что продавалась во всех книжных магазинах и стала бестселлером, — «Литература сердца». Судя по краткому содержанию, написанное в духе романтического постмодернизма произведение стало неким анализом того, как литература помогает писателю понять свое сердце при изучении собственных потерь.

Джейн не стала читать эту книгу. И она давно перестала искать имя Джеффри Хэйден в Интернете.

Но в июле, когда стояла такая жара, что Джейн приходилось прикладывать к лицу кубики льда, она внезапно решила зайти в Интернет и посмотреть информацию о том, что делает Джеффри сейчас.

Судя по всему, он жил в Белмонте, а его офис находился в Гарварде. Джейн позвонила Джеффри в офис, хотя был уже вечер. Она слушала его голос, записанный на автоответчике — те же интонации, тот же юмор. Ладно, она готова.

И Джейн набрала домашний номер Джеффри Хэйдена.

Трубку взял ребенок.

— Твой папочка дома? — спросила Джейн.

— Папочка! — закричал мальчик.

Подошел Джеффри:

— Алло?

Джейн закусила губу, лед выскользнул из ее пальцев.

— Привет, Джеффри. Это Джейн. — Она не назвала фамилию.

Не важно. Он и так знает.

— Джейн, — повторил он. Он вздохнул? Последовала тишина. Затем: — Как ты?

— Я видела ее, — сказала Джейн. — Я встретилась с ней прошлой весной.

Тишина. Долгая тишина.

— Где? — поинтересовался он наконец.

— В Род-Айленде, она там сейчас живет. В Крофтоне, на краю яблоневого сада. Она красивая, Джеффри. Умная и забавная… такая необычная, эксцентричная… увлекающаяся….

— Джейн, — прервал ее мужчина.

— Я… — начала Джейн. Зачем она звонила? Ее сердце раскололось, как скорлупа ореха, по щекам потекли слезы. Она сумасшедшая, она всегда это знала. Молодая женщина вытерла слезы с губ. Отец Хлоэ оставался на другом конце провода.

— Я женат, — предупредил он, — у меня трое детей.

— Знаю, — ответила Джейн, — я читала в журнале.

— Некоторым вещам следует оставаться в прошлом, — заметил Джеффри Хэйден.

Ей казалось, что она в могиле — с очень высокими стенами. Туда можно попасть, но нельзя выбраться. Джейн дрожала, держа в руках трубку. Так жарко, она вся вспотела, и на ней не было ничего, кроме нижнего белья. Как будто она могла говорить с ним только без одежды. Обнаженной и сумасшедшей от любви — не к нему, но к их дочери.

— Ты о ней не думаешь? — прошептала Джейн.

— Стараюсь не думать.

— А она тебе снится?

После долгой паузы он ответил:

— Да. — И прошептал: — И ты тоже. Вот почему я написал книгу.

Джеффри остановился, она услышала детский голос, что-то спрашивающий у него. Джейн ждала, что он скажет ей еще что-нибудь, но он этого не сделал. Он просто повесил трубку.

В ту же ночь Джейн пошла и купила его книгу. Она попыталась прочесть ее, ища какие-то знаки того, что Хлоэ стала причиной написания столь большой и тяжелой книги. Она посмотрела на фотографию Джеффри на задней стороне обложки. Хотя на самом деле Джейн смотрела не на него, она искала в нем черты Хлоэ — форма бровей, уголки губ приподняты с левой стороны, когда он улыбается…

И она видела Хлоэ.

Она всегда была его дочерью, частью его. С той минуты, когда Джейн поняла, что беременна, она думала о них как о семье. Они крепко связаны, как они могут теперь расстаться?

Она вспомнила тот день, когда рассказала ему о беременности. Она поехала в Нью-Йорк на поезде и встретилась с ним на станции. Он ждал ее под табло с расписанием. Увидев любимого, она побежала к нему, уронила сумку и обняла его, он чувствовал, что она дрожала.

— Ты приехала, это так здорово, — улыбнулся Джеффри. — Нам надо спуститься вниз, до нашего поезда еще сорок минут, мои родители так рады, что ты приезжаешь, они хотят, чтобы мы поужинали с ними, а завтра будет концерт в «Джонс-Бич» и…

— О, Джеффри…

Она спрятала лицо у него на груди, пытаясь сформулировать фразу, прежде чем произнести ее вслух. Это так странно звучало: «Я беременна».

Приличные ученицы университета не должны произносить подобных слов. Девушки из католических семей такого не говорят. Девушки, приехавшие в Нью-Йорк из Род-Айленда, чтобы встретиться со своим парнем, сначала…

Она покраснела. Ее сердце билось все быстрее и быстрее, колени слабели. Она думала о том, что, конечно, Джеффри будет в шоке, но его любовь и доброта помогут ему, что бы ни случилось.

— Что-то не так? — спросил он… а она не могла вымолвить ни слова. Они оба изучали английский, любили язык и литературу, они любили разговаривать, спорить, обсуждать, и они не виделись три недели. Но сейчас она превратилась в застенчивую девочку, прячущую лицо и не способную говорить.

— Я… — начала она, но потом передумала и продолжила: — Мы…

— Мы?

— У нас будет ребенок.

Она ожидала многого. Шока, молчания, но только не того, что последовало. Он засмеялся:

— Удачная шутка, Джейн.

— Правда. — Джейн отодвинулась, чтобы он мог видеть, как она серьезна.

Джеффри посмотрел в глаза возлюбленной, удивленно улыбаясь, потому что они редко шутили друг с другом. Но потом, глядя на ее напряженное лицо, понял, что она не шутит.

— Джейн, — сказал он, как будто ее имя в чем-то его убеждало, — ты уверена?

— Да. Я ходила в больницу…

Он обнимал ее, покачивая. Его губы коснулись ее губ. Облегчение от того, что она все ему рассказала, казалось просто огромным, она внезапно почувствовала, что все будет хорошо. Она справится с этим, они справятся. Они все…

— Мне кажется, что это… она… девочка, — робко прошептала Джейн. — Знаю, это безумие, я не могу знать, но я чувствую…

— Не делай этого, — произнес Джеффри, все еще обнимая ее.

— Чего?

— Мальчик, девочка… Не думай об этом, Джейн. Не привыкай.

Джейн засмеялась, глядя ему в глаза:

— Как я могу? Я — ее дом! Она или он — прямо в моем теле!

— Стоп, — сказал он. Его глаза были жестче его голоса.

— Стоп…

— Нам надо решить, что мы будем делать.

— Делать?

— Джейн! Ты знаешь, о чем я. Так. Я позвоню родителям, скажу, что мы задерживаемся. Скажу… не знаю, скажу, что твой поезд опоздал и мы не встретились. Я не хочу сидеть за столом и болтать, пока мы с тобой…

Она старалась дышать: «Пока мы с тобой планируем наше будущее. Пока мы обнимаемся. Пока…»

— Пока мы с тобой пытаемся решить, какого черта нам теперь делать. На моем этаже в общежитии живет парень, его девушка забеременела…

Джейн широко открыла глаза.

— Надо вспомнить, куда они ходили. Точнее она. Он с ней пошел. Я, конечно, не пущу тебя одну.

— Куда не пустишь одну?

— Делать аборт.

Джейн удивленно моргнула. Она верила, что у каждой женщины есть такое право. Но она дотронулась до своего живота. Она сказала: «Привет». Ребенок ей ответил, прямо сейчас, на станции. Она покачала головой.

— Никакого аборта, — возразила девушка.

— Джейн…

— Джеффри.

— Нам еще два года учиться в университете. Нам надо закончить Браун, написать диссертации…

— Знаю.

— Скажи мне, что ты не собираешься оставлять ребенка!

— Я именно это и собираюсь сделать.

— Я люблю тебя, Джейн. Я знаю, что когда-нибудь мы поженимся. Но мы не можем этого сделать.

— Мы не можем? Или ты?

— Шшшш. Джейн.

— Я не буду делать аборт. Я думаю, я хочу, хочу оставить ребенка. Или я отдам ее, или его, на усыновление. Если мы найдем подходящую семью. Я реалист! Я знаю, что мы молоды. Я понимаю, Джеффри. — Ее голос становился громче, на них начали оглядываться. — Я понимаю! Я эмоциональна! Мы любим друг друга, она наша…

— Тихо, Джейн…

— Знаю, извини. Я пропущу следующий семестр, поживу дома. Я буду учиться дома! Мы можем купить квартиру, рядом с университетским городком.

Он покачал головой и сжал губы, и Джейн поняла — все кончено. Джеффри Хэйден не собирается это обсуждать. Он будет слушать и говорить, но не хочет того же, что и она. Джейн знала, и какая-то часть ее сердца умерла в этот момент.

— Я не могу отвлекаться, — сказал он. — Мы не сможем учиться, если у нас будет ребенок…

— Я смогу! — воскликнула Джейн.

— Нет, — возразил он, — не думаю. Если ты оставишь ребенка, можешь попрощаться с Брауном. Тебе придется пропускать минимум год.

— Ну и что?

— Это наше образование.

— Но это наша жизнь.

Эти слова «наша жизнь» звенели в воздухе между ними. Все пассажиры и путешественники, встречающие, работники станции, продавцы билетов, дети, родители, подростки… все они жили своей личной жизнью. Разной, особенной — только их.

Джеффри хмурился и казался сердитым. В его глазах стояли злые слезы, и Джейн видела его, молодого парня, чем-то сильно расстроенного.

Джейн поняла в этот самый момент, что слова «наша жизнь» означают для Джеффри совсем не то же самое, что для нее.

— Ох. — Все, что она могла сказать.

— Ты для этого слишком умна. — Джеффри пытался найти аргументы.

— Видимо, нет. — Она попробовала улыбнуться. — Это же случилось.

— Нет. Я не об этом. Я о том, что будет дальше. Что ты решишь.

«Ты», — услышала она. Не «мы»…

— Что ты имеешь в виду?

— Ты же не…

Джейн закрыла глаза. Она знала, что он из хорошей семьи. Они жили в пригороде. Его отец был радиологом. Мать работала волонтером в госпитале. Джейн хотела их увидеть, но немного побаивалась. Ее семья происходила из других социальных кругов.

— Это не кино, — сообщил Джеффри.

— Я не шучу.

— Ты делаешь вид, что это очень романтично, — сказал он, — но подумай здраво, Джейн.

Джейн вскрикнула. Ее голова кружилась. Это их история — не фильм, не Теккерей или Филдинг, не другой писатель. Она вдруг вспомнила уроки литературы, она подумала о начале-середине-конце и поняла, что для Джеффри это конец.

— Этого не может с нами произойти, это сломает наши жизни, — просто заметил он.

— Ты не тот человек, — медленно сказала она, — кем я тебя считала.

— Джейн… — Он сделал шаг к ней, но не дотронулся.

Ее глаза наполнились слезами.

— Мне жаль тебя, Джеффри. Я бы хотела, чтобы ты мог почувствовать то же, что и я — ее или его — внутри меня. Зная, что она — плод любви… Ты бы никогда так не сказал.

— Я не могу хотеть нормального будущего? — возмутился ее друг. — Не только для себя, Джейн, для тебя тоже!

— Наше будущее — это навсегда, — сказала она со слезами. — И в нем есть ребенок. Живет она с нами или нет, она будет здесь. Мы ее сделали.

— Я в этом не участвую. — Он поднял руки вверх. — Поверить не могу, что ты это говоришь. Я тебе повторяю, Джейн: я не участвую. Я не хочу этого.

— Тогда я не хочу тебя, — ответила девушка.

Их глаза встретились. Ее тело было переполнено эмоциями, любовью. Но внезапно все замерзло, как река зимой, как вершины северных гор. Она сама была как лед, и она ненавидела Джеффри за то, что он бросает ребенка, созданного их любовью.

Джейн сделала шаг назад и посмотрела на него. Его глаза были сухими и ясными. Она отступила еще. И еще. Он уменьшался. Она не стала целовать его и не попрощалась.

Он сделал свой выбор, она сделала свой. Джейн вернулась в Род-Айленд той же ночью. Всю дорогу в поезде она спала. В ее положении девушка быстро уставала.

Ей хотелось плакать. Джеффри был таким же, как ее отец. Она любила его, а он бросил ее. Она знала, что он может изменить свое мнение, но это маловероятно. В той поездке на поезде это перестало иметь для нее значение. У нее есть ребенок. С самого начала она думала, что это девочка.

Той ночью она убедилась в этом. Поезд мягко покачивал ее. Во сне Хлоэ говорила с ней о таких вещах, которые могут понять только мать и дочь… Джейн ехала всю дорогу вместе со своим ребенком.

Она подумала о том, как Джеффри произносил слово «образование». Ей стало жаль его, но она старалась ненавидеть. Она думала и о своей матери тоже. О женщине, которая ставила образование превыше всего. Ведь оно дает знания.

О мире, о самом человеке. О любви.

Джеффри надо еще многое узнать о любви, и никакой университет в мире, даже Браун, не сможет ему этого дать.


Джейн убрала книгу на полку и оставила ее там.

Дни в августе становились то жарче, то холоднее. Джейн искала разные имена в Интернете, например, отца. Томас Дж. Портер.

Она провела целую ночь, заходя на разные сайты. Последний раз он был замечен в Коннектикуте, но это было давно. Сейчас он мог быть где угодно.

Готовя свадебный пирог, Джейн думала о том, что самым печальным итогом этого лета стало то, что, возможно, Хлоэ думает о ней так же, как она о своем отце — как о человеке, бросившем семью. Когда Джейн увидела шок и ужас в глазах девочки, она снова получила сообщение: «Вот какая ты, вот, что она о тебе думает».

Это было слишком тяжело переносить. Поэтому Джейн пекла свадебные торты для других людей. Она несла праздник в другие семьи. Пару раз она сама отвозила заказы вместо своей помощницы и могла видеть приготовление к вечеринкам.

Она всегда плакала на свадьбах. На днях рождениях, впрочем, тоже. На любых праздниках. Они всегда были наполнены надеждой и добрыми пожеланиями, на них люди собирались все вместе. Иногда родственники приезжали из Азии, Европы, из других штатов, лишь бы присутствовать на торжестве. Дяди и тети, мужья и жены, бабушки и дедушки, племянницы, племянники, братья, сестры, кузены и кузины, матери — все вместе позировали для фотографий, рассказывали разные истории, создавали новые воспоминания, ели торты, испеченные Джейн…

Они смеялись, когда Джейн плакала, но по-доброму.

— О господи! Вы нас даже не знаете, но вместе с нами плачете на вечеринке в честь получения моей дочерью диплома!

— Я желаю ей самого лучшего, — отвечала Джейн с мокрыми глазами. — Вам так повезло, что вы все вместе.

— О да, мы знаем. Спасибо.

К счастью, скоро наступит осень. Джейн знала, что время лечит. Не совсем, конечно, но понемногу. Идет время, и жизнь может продолжаться.

Джейн знала, что ей придется лечить себя самой. Например, избегать яблок. Она перестанет ходить в магазин, где продаются фрукты. Корица также должна быть исключена из списка продуктов. И желательно, чтобы ей не встречалось ничего в форме яблок, фруктовых деревьев. Конечно, не испечь ни одного яблочного пирога в сентябре — это сложно, но у нее получится.

И ей надо перестать заходить в Интернет. Ей не надо набирать имена в поисковых системах. Например, Хлоэ. Или Дилан. Как она сделала прошлой ночью.

Дилан Чэдвик — «девять тысяч хитов».

Большинство были связаны с композитором Руфу Чэдвиком или Диланом Томасом. Но было немного и про ее Дилана. Она все еще думала о нем, в моменты слабости — то есть постоянно.

Она изучила все статьи о его службе, он казался таким смелым, почти героем. Он разыскивал наркоторговцев. Он защищал свидетелей. Он преследовал похитителя детей по всей стране, арестовав его в Вайоминге. Из-за того, что большая часть его работы была секретной, про нее не писали в Интернете.

Но история об Аманде и Изабелл там присутствовала.

Заголовок гласил: «Мать и дочь убиты в перестрелке». Сцена трагедии описывалась подробно. Дилан Чэдвик провожал дочь и жену на станцию, когда началась перестрелка. Аманда Чэдвик, 33, и Изабелл Чэдвик, 11, погибли по прибытии в больницу, Дилан Чэдвик находится в критическом состоянии.

Дальше там рассказывалось, что Чэдвик работал над делом о наркотиках: героин, убийства. Он как раз намеревался отправить семью подальше из города.

Прочитав статью, Джейн словно снова оказалась на кухне у Дилана. Она видела фотографию Изабелл, слышала шум яблонь за окном. Две кузины, рядом, улыбаются в камеру. Края фотографии свернулись от влажности. Она думала о том, как это ужасно, что фотография Изабелл существует дольше, чем сама девочка. Она знала, что и Дилан думает так же.

При мысли о Дилане женщина закрыла глаза.

Погрузившись в свои мысли, она едва не прослушала, как звякнул дверной колокольчик.

«Уходите», — попросила Джейн.

Она не хотела ничего печь. Не только сегодня — никогда. Она не была уверена, что сможет пережить еще один праздник. Может, если она будет спокойно сидеть и не издаст ни звука, они просто уйдут, кто бы это ни был. Она поняла, что ее выдает запах пекущегося теста. Они наверняка догадаются, что торт не может готовиться самостоятельно.

Но она хотела еще немного подумать о Дилане. О Дилане и его кухне, о его бороде и рабочей одежде, тяжелых сапогах, о его грубых руках, зеленых глазах. Она могла бы смотреть в его глаза вечно.

Колокольчик звякнул снова.

«Хорошо, — подумала она. — Они ушли».

Но вдруг какой-то инстинкт заставил ее подняться с места. Она вскочила, ударившись ногой о стул, но не обратила никакого внимания на боль. Она вылетела из кухни к входной двери.

Там никого не было. Она выглянула в окно и посмотрела на улицу. На свою спокойную улицу Челси, с персиковыми деревьями и августовской пылью. С обеих сторон улицы были припаркованы машины. Среди них красный грузовичок.

Красный грузовичок.

Ее сердце екнуло. Четыре колеса, красный кузов, открытый прицеп, внутри что-то зеленое. Совсем как у Дилана. Она наклонилась ближе, касаясь лбом стекла, чтобы увидеть номер.

Род-Айленд. Белый с голубыми цифрами, со словами «океанский штат». Она так сосредоточилась на номере, что не заметила людей.

Сначала она увидела их ноги: белые кроссовки, грязные сапоги.

Потом выше — джинсы. Оба носили джинсы.

И их лица: неулыбающиеся, но и неунывающие. Они смотрели взволнованно, с надеждой, как два человека, проехавших два штата, чтобы навестить старого друга, и они не уверены в том, какой прием им окажут. Они смотрели на Джейн через окно, а она смотрела на них.

Затем женщина открыла дверь. Ее встретила сильная жара. Она едва не упала от наплыва жара и призраков, любви и страха. В горле у нее стоял комок, она не могла говорить.

Хлоэ взяла это на себя. Она сделала шаг вперед.

— Я соскучилась, — сказала она.

Джейн смотрела в ее глаза, не в силах пошевелиться. За плечом девочки стоял Дилан, он кивнул, словно давал Джейн разрешение сделать то, что она хотела — нет, что она должна была сделать. Поэтому, все еще не в силах вымолвить ни слова, — да словами ничего и не выразишь, — она наклонилась, раскрыв объятья, и прижала свою дочь к сердцу.

Эпилог

Это «Урожайная Луна».

— Нет, та — в октябре. А это другая. Как называется полная луна в сентябре?

— «Луна возвращения в школу»?

— Типун тебе на язык, — сказала Хлоэ, скрещивая пальцы. — Вспомнила «День труда» в конце лета.

— Ты знаешь, ты очень поэтична, — заметила Мона, — ты должна писать предсказания для печенья-гаданья.

— Может, это «Луна печенья-гаданья»? — предположила Хлоэ. Они сидели в башенке сарая, наблюдая за ненормально большой луной, оранжево-розового цвета, которая освещала сад, напоминая о глазури на пирожных Джейн.

— Точно, — согласилась Мона. — Тогда скажи мне, о мудрейшая, что говорит нам гадание?

Хлоэ немного задумалась. Вот она сидит со своей лучшей подругой в башенке сарая дяди Дилана, пока внизу собираются гости. Танцы были идеей Хлоэ, и наконец-то она воплощалась в жизнь. Джейн тоже была там, внизу, вместе с дядей Диланом — они беседовали с родителями Хлоэ. Сестра Джейн и ее будущий муж тоже пришли. Пригласили даже мать Джейн — ее должен привезти шофер из дома престарелых. Соберется вся семья. Как ни странно, родители Хлоэ нашли эту идею вполне привлекательной.

— Дай угадаю, — сказала Мона, — что-то вроде «берегись акул в шкуре дельфина»?

Хлоэ хихикнула. Мона могла шутить на эту тему. Хлоэ глянула вниз, на то место, где дядя Дилан столкнулся с Зиком и его другом. Он выполнил свое обещание позвонить в полицию, и обоих парней арестовали.

— Интересно, а в тюрьме Зик сделает себе татуировку? — задумалась Мона. — Тот дельфин еще пригодится ему для защиты…

Хлоэ кивнула. Она задрожала, думая о том, как близко подошла к опасной черте. Но вдруг заиграла музыка: гитара, контрабас и скрипка, — все было слишком хорошо, чтобы думать о неприятных вещах. Музыка поднималась вверх, через балки и снопы сена.

— Раньше я думала, что здесь живут ангелы, — сказала Хлоэ, — в башенке.

— Это твое гадание? — хихикнула Мона.

Глаза Хлоэ расширились. Потому что в каком-то смысле так оно и было… Ее любили и за ней присматривали ангелы: Изабелл, дикие кошки, олень, ее любимая родная мама, Джейн.

— Возможно, — согласилась она. — «У тебя есть ангелы в башенке».

— А мое? — спросила Мона.

— «Нет ничего лучше лучших друзей», — рассмеялась Хлоэ.

— Ну, я хочу что-нибудь более значительное, — заныла Мона. Хлоэ раздраженно посмотрела на нее, как будто ей надоели постоянные просьбы подруги. На самом деле, конечно, Хлоэ любила ее как сестру и хотела обнять. Но с другой стороны, она сегодня хотела бы обнять всех.

— Как насчет вот этого, — предложила Хлоэ. — «В отсутствие сестер мы находим сестер. В отсутствие матерей мы находим матерей. В отсутствие семьи — ты моя семья».

— Это мое гадание? — удивилась Мона. Луна поднималась еще выше, а внизу группа начала играть по-настоящему.

— Да, — сказала Хлоэ.

— Мне нравится, — просто ответила Мона. Потом она бросилась обнимать подругу-сестру-семью так крепко, как только можно было себе позволить в такой тесной башенке.


Начались танцы. Сильви и Джон танцевали свой первый танец — «Вальс Кентукки». Сильви была в сиреневой рубашке и белой юбке. Рубашку украшала яркая вышивка. Сильви носила ее еще в институте. Она недавно случайно обнаружила рубашку в чемодане на чердаке. Мама бы этого не одобрила: она всегда считала этот наряд слишком просвечивающим, чтобы носить его на людях. Если мама досюда доберется… Может, лучше бы Сильви и Джону было самим забрать ее…

Должно быть, Сильви задрожала, потому что Джон обнял ее крепче.

— Ты в порядке? — спросил он, перекрикивая музыку.

— Я нервничаю, — призналась девушка. — Я боюсь, вдруг случится что-то ужасное.

— Например?

— Например, мама Хлоэ — приемная мама, возьмет и выгонит Джейн.

— Я так понял, что это она ее пригласила, — заметил Джон, кружа Сильви по площадке. — Ты мне сама так сказала.

— Да, но тебе не кажется это странным? Это так благородно — слишком благородно с ее стороны.

— Это потрясающе с ее стороны, — весело рассмеялся Джон. — Показывает, что она очень заботится об интересах Хлоэ.

Сильви замолчала, они танцевали. Как школьный библиотекарь и дочь директора, она знала, что часто интересы детей не учитываются родителями. То, с чем она столкнулась сейчас, казалось, просто было идеалом настоящей семьи.

— Это невероятно, я тебе скажу — замечательно, но почти нереально, — продолжила Сильви, слегка хмурясь. Джон поцеловал ее в лоб, и она изумленно отклонилась. — Что такое?

— Как твой жених, я ставлю своей целью научить тебя доверять этому большому миру, — весело ответил Джон.

Сильви нахмурилась сильнее:

— Я не верю миру?

Джон продолжал загадочно улыбаться, прижавшись щекой к ее макушке.

— Разве нет? — переспросила девушка.

— Смотри, я тебе докажу, — предложил ее жених. — Прямо сейчас ты думаешь о том, что нам следовало самим забрать Маргарет из пансионата. Верно?

Сильви улыбнулась.

— Сильви? — Джон сжал объятия. — Я прав?

— Ну да, — согласилась она.

Он засмеялся, закружив невесту по площадке. Сильви заметила Джейн, стоящую рядом с Диланом, его братом и женой брата. Джейн казалась такой милой и уязвимой, что Сильви вновь показалось, что ее сердце разбивается — как это уже не раз случалось из-за старшей сестры. Но Джейн снова дома, а все остальное не имеет значения…

— Когда мы поженимся, — говорил Джон, — ты будешь чувствовать себя в безопасности, ты никогда больше не будешь беспокоиться. Это я тебе обещаю.

— О, Джон, — прошептала она, глядя на свою руку на его плече, на прекрасное кольцо с бриллиантом, которое он подарил ей в ту ночь, в Мэне, — это нево