Book: Пока ты не спишь



Пока ты не спишь

Мишель Бюсси

Пока ты не спишь

MAMAN A TORT

Michel Bussi


Copyright © Michel Bussi et Presses de la Cité, un département de Place des Éditeurs, 2015


Книга издана с любезного согласия автора и при содействии Литературного агентства Анастасии Лестер


© Елена Клокова, перевод, 2016

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2016

* * *

Посвящается – конечно же – моей маме

У меня много мам.

Это не так-то просто.

Особенно потому, что они друг друга не любят.

И одна из них скоро умрет.

Может, я тоже в этом виноват?

Может, все случилось из-за меня?

Потому что я не помню, которая из них настоящая.


I. Марианна

1

Аэропорт Гавр-Октевиль,

пятница, 6 ноября 2015, 16:15

Ноги Малона оторвались от пола, и он увидел даму в стеклянном домике. На ней был фиолетовый пиджак – совсем как у полицейских, и смешные очки на круглом лице. Она напомнила ему кассиршу из цирка.

Он чувствовал, как дрожат мамины руки, – наверное, не так-то легко держать его ровно.

Дама смотрела ему прямо в глаза, переводила взгляд на маму, потом на маленькие коричневые книжечки.

Мама все ему объяснила. Дама проверяет фотографии. Ей нужно убедиться, что они – это на самом деле они. Что их можно пустить в самолет.

Дама не знает одного: куда они летят. Куда они летят по правде.

Он один это знает.

Они отправляются в лес людоедов.


Малон ухватился за раму окошка и смог разглядеть значок на пиджаке очкастой дамы. Читать он, конечно, не умел, но некоторые буквы уже знал.

Ж… А… Н…


Сотрудница пограничной службы кивнула пассажирке, давая понять, что та может опустить малыша на пол. Обычно Жанна проявляла куда меньше служебного рвения. Особенно в этом маленьком аэропорту Гавр-Октевиль, где было всего-то три окна (касса, регистрация и паспортный контроль), две багажные карусели и один кофейный автомат. Но сегодняшний день сложился иначе, как-то нервно. Сразу после 15:00 сотрудники службы безопасности заняли позиции в зале и на площадке перед ангаром, всех мобилизовали для поимки какого-то беглого преступника, которого, впрочем, вряд ли прельстит здешняя авиадыра.

Но это не имеет значения, указания майор Огресс дала четкие: развесить на стенах зала листовки с портретами объявленных в розыск двух мужчин и молодой женщины, провести инструктаж с таможенниками и охранниками.

Преступники очень опасны.

Особенно один из них.

Налетчик. Грабитель. Убийца. Рецидивист со стажем, если верить ориентировке, разосланной во все комиссариаты региональной полиции.

Жанна слегка наклонилась вперед:

– Ты уже летал на самолете, малыш? Путешествовал так далеко?

Ответа она не дождалась – мальчик спрятался за спиной матери. Детей у Жанны не было. Неудобный график работы в аэропорту давал ее дружку-балбесу отличный повод, чтобы уклоняться от разговоров о «продолжении рода». А ведь она умела обращаться с ребятишками и нередко находила с ними общий язык… легче, чем с мужчинами. Жанна считала, что у нее дар – приручать детей и котов.

– Скажи, дружок, ты ведь храбрый мальчик? – с улыбкой спросила она. – Знаешь, там, куда ты летишь, есть… – Жанна нарочно растягивала слова и добилась желаемого результата: из-за обтянутых джинсами ног женщины показался кончик любопытного носа, – джунгли! Так, милый?

Мальчик вздрогнул от удивления и даже отступил на шаг, не понимая, как чужая тетка узнала его секрет. Жанна в последний раз взглянула на паспорта и энергично их проштемпелевала.

– Тебе совершенно нечего бояться, мой ангел, ведь ты отправляешься в путешествие вместе с мамой!

Ребенок так и не пожелал с ней пообщаться, и Жанна почувствовала разочарование. Неужели в довершение всех неприятностей она теряет чутье на малышню? Нет, дело не в ней, просто обстановка сегодня напряженная, эти кретины военные вышагивают по залу, выставив напоказ оружие, как будто майор Огресс устроила проверку боевой готовности и победителей ждет награда.

Жанна не собиралась сдаваться. Ее задача – обеспечить безопасность пассажиров, в том числе эмоциональную.

– Попроси мамочку рассказать тебе о джунглях и ничего не бойся.

Женщина благодарно улыбнулась. Мальчик тоже отреагировал. Странным образом.

Жанна поймала его взгляд, когда второй раз произнесла слово «мама»: малыш посмотрел не на мать – он повернул голову к стене, на которой висели фотографии преступников.

Да нет, показалось…

Наверное, мальчик смотрел в большое окно. На самолеты. Или на море вдалеке. Малыш витает в облаках. В небе.

Жанна колебалась. В этой паре было что-то странное, и у нее возникло смутное предчувствие, природы которого она понять не могла.

Все документы в порядке, нет причин задерживать их. Мимо, грохоча тяжелыми ботинками, прошли два бритоголовых солдата в камуфляже. Милое дело – обеспечивать безопасность, до смерти пугая мирных граждан!

Жанна пыталась уговорить себя, что поддалась психологическому давлению, что во всем виновата атмосфера гражданской войны, неизбежно возникающая в любом аэропорту всякий раз, когда полиция устраивает там облаву. Слишком ты впечатлительная, отсюда и проблемы – в том числе с мужчинами!

Она протянула паспорта в окошко:

– Все в порядке, мадам. Счастливого полета.

– Спасибо.

Это было первое слово, которое Жанна услышала от пассажирки.

Airbus А318 небесно-голубого цвета компании KLM[1] оторвался от бетона взлетной полосы.

* * *

Майор Марианна Огресс подняла глаза на лазоревый самолет в небе, несколько мгновений следила, как он скользит над океаном густо-нефтяного цвета, потом продолжила мучительный подъем.

Четыреста пятьдесят ступеней.

Ж. Б., сильно опередивший начальницу, легко, играючи сбежал вниз. Вот ведь стервец, как будто вызов ей бросает! Момент был напряженный, но этот пустяк почему-то дико разозлил Марианну.

– Есть свидетель! – прокричал сверху лейтенант. – И не абы какой…

Марианна ухватилась за перила и остановилась, не донеся ногу до следующей ступеньки. Надо передохнуть, иначе добром дело не кончится. Она тяжело дышала, спина взмокла. Организм сорокалетней женщины яростно протестовал против каждого грамма лишнего веса, ужинов на скорую руку, вечеров на диване перед телевизором, одиноких ночей и проигнорированных утренних пробежек.

А чертов лейтенант прыгает по лестнице так, словно его несут не ноги, а невидимый лифт.

Он остановился перед Марианной и протянул ей нечто, похожее на серую крысу. Мягкую. Мертвую.

– Где ты это нашел?

– В зарослях ежевики. Должно быть, Алексис Зерда зашвырнул туда игрушку, прежде чем раствориться в воздухе».

Майор никак не прокомментировала версию своего лейтенанта, только машинально ущипнула старенькую, линялую плюшевую зверушку, которую трехлетний мальчик столько раз прижимал к груди, гладил, сосал, поливал слезами. Черные глаза-шарики были широко распахнуты и с ужасом смотрели на нее.

Ж. Б. прав, она держит в руках свидетеля. Перепуганного. Липкого. Ему вырвали сердце, заставили замолчать. Навечно.

Марианна еще крепче сжала в руках странного зверька. Ее одолевали мрачные мысли.

Ребенок ни за что не расстался бы со своим любимцем добровольно.

Она раздвинула шерстку на груди – таким движением женщины гладят волосатую грудь любовника – и заметила темные пятна на акриловом волокне. Кровь, что же еще. Та же самая, которую они обнаружили в блиндаже?

Кровь ребенка?

Или Аманды Мулен?

– Вперед, Ж. Б.! – нарочито суровым тоном приказала Марианна. – Шевелись! Карабкаемся дальше!

Лейтенант Жан-Батист Лешевалье – для своих Ж. Б. – отреагировал мгновенно, взлетев вверх сразу на пять ступенек.

Она двинулась следом, пытаясь подстроить шаг к ходу мыслей и не замечать усталости. Гипотезы громоздились одна на другую, но срочного ответа требовал один-единственный вопрос.

Где?

Поезд, автомобиль, трамвай, автобус, самолет… У Алексиса Зерды тысяча способов скрыться, исчезнуть – несмотря на объявленную несколько часов назад операцию «Перехват», расклеенные по всему городу листовки с портретами и десятки патрулей.

Где и как?

Шаг – ступенька, еще шаг – следующая, мысль, умозаключение, вывод – и так до бесконечности.

Где, как и почему?

Только бы не задавать другой вопрос. Главный.

Почему выбросили старую плюшевую крысу?

Кто и зачем вырвал игрушку из рук малыша? Он, наверное, рыдал, кричал, что дальше не пойдет – «ни за что!», что вот сейчас возьмет и умрет – прямо тут, но не расстанется с плешивой крысой, впитавшей самые родные и понятные запахи на свете – матери и его собственный.

Ветер с моря вонял нефтью. Контейнеровозы стояли в пробке у входа в бухту Гавра – совсем как застрявшие на светофоре машины.

Вены на висках Марианны набухли от напряжения. Кровь и пот. Ей казалось, что проклятая лестница уходит в бесконечность, а вместо каждой оставшейся за спиной ступеньки впереди тут же появляется новая.

Зачем?

Возможно, Зерда не собирался тащить с собой мальчика и уж тем более грязную и лысую игрушку. Возможно, решил, что проще найти укромное местечко, столкнуть ребенка в яму и зарыть тело.

В небо взлетел еще один аэробус – до аэропорта было километра два, не больше. Там Зерда не проскользнет! – успокаивала себя Марианна. Туда мы отправили достаточно людей…

Еще несколько десятков ступеней. Лейтенант Лешевалье уже добрался до парковочной площадки, а Марианна нашла наконец правильный ритм и поднималась, машинально разминая пальцами серое плюшевое тельце, словно хотела убедиться, что игрушечному существу неопознанной породы действительно вырвали сердце и язык, что оно больше никогда не расскажет ни одной истории, не поделится секретом, не откроет тайны. Майор и ее подчиненные часами, снова и снова, слушали его сокровенные беседы с Малоном, но теперь все кончено.

Ладонь Марианны замерла на линялой шерстке, указательный палец вдруг нащупал кусочек более жесткой ткани. Она взглянула, не подозревая, какое открытие ее ждет.

Какую тайну хранит клочок замахрившегося акрила?

Она прищурилась, пытаясь прочесть буквы на ярлыке, и внезапно все поняла. Части мозаики, в том числе самые загадочные, сложились воедино.

Ракета, лес людоедов, пираты и затонувший корабль, тропический грызун, лишившийся памяти, сокровище, четыре башни замка – все эти бредни, которые пять дней подряд пыталась разгадать команда майора Огресс.

Они считали их выдумками слишком впечатлительного мальчика… А на самом деле…

Истина была у них под носом! Малыш Малон ничего не выдумал.

Нужно было всего лишь прочесть три слова на клочке ткани, пришитом к безмолвному свидетелю.

Каждый член бригады держал в руках старую игрушку, и никто ничего не заметил. Все только слушали болтливую крысу, но ни один не вгляделся повнимательней в любимца Малона, которого убийца сначала заставил замолчать, а потом зашвырнул на склон горы.

Марианна на мгновение прикрыла глаза. Если бы какой-нибудь телепат прочел сейчас ее мысли, перехватил их, как ловят обрывки чужого разговора, не зная сути истории, то наверняка решил бы, что она чокнутая!

Плюшевая игрушка не разговаривает, не плачет и не умирает. Года в четыре ребенок перестает верить, что она живая. Ну ладно, не в четыре – в шесть, максимум в восемь!

Любой человек, прочитавший первую главу этой истории, назовет ее бредом сумасшедшего. Да, любой – в том числе сама Марианна Огресс. Ее рациональная ипостась. Майор полиции.

Так было бы пять дней назад.

Она прижала плюшевого зверька к груди, оглянулась и почувствовала дурноту. На горизонте бесконечное пустое небо и море сходились, серая кружевная пена волн выплескивалась на тяжелые свинцовые облака.

Марианна услышала звук работающего двигателя – Ж. Б. уже выводил «рено меган» со стоянки, – встряхнулась и бросилась на штурм последних двадцати ступеней.

Теперь, когда истина открылась ей во всей полноте и ясности, оставалось ответить на последний вопрос.

Ты успеешь их остановить?


Четырьмя днями ранее…



Понедельник

День Луны[2]

2

Маленькая стрелка на 8, большая – на 7

– Мама шла быстро. Мы крепко держались за руки, мне даже было немножко больно. Она искала для нас место, чтобы спрятаться. И кричала. Но я не слышал – вокруг было ужасно много людей.

– Много людей? А что за люди там были?

– Ну… всякие… Они покупали разные вещи.

– Значит, ты видел магазины?

– Да. Много. Но мы тележку не брали, я нес большой рюкзак. С Джеком и пиратами.

– А вы с мамой тоже делали покупки?

– Да нет же, я уезжал на каникулы. Мама говорила: «Это будут до-о-лгие каникулы…» Я не хотел, вот мы и искали где спрятаться. Чтобы никто не увидел мой… приступ.

– Такой же, как случился в школе? Клотильда мне рассказала, что ты плакал. Сильно злился. Хотел все разгромить в классе. Такой приступ, Малон?

– Да.

– А почему ты разозлился?

– Потому что не хотел ехать с другой мамой.

– Вот, значит, в чем дело?

– …

– Ладно, мы еще поговорим о твоей другой маме. Потом. А сейчас соберись и постарайся вспомнить все, что сможешь. Опиши, что видел в том месте, где вы с мамой «очень быстро шли».

– Я видел магазины. Много. А еще «Макдоналдс», но мы туда не зашли. Мама хотела, чтобы я поиграл с другими детьми.

– А улицу ты помнишь? Еще какие-нибудь магазины?

– Мы были не на улице.

– А где же?

– Ну как на улице, но без неба!

– Ты уверен, Малон? Вы не видели небо? А стоянка возле магазинов была?

– Не знаю. В машине я спал, а потом мы оказались на улице без неба, и мама тащила меня за руку.

– Хорошо, Малон, успокойся, ты молодец. Знаешь что, подожди немножко, я покажу тебе фотографии, ты внимательно посмотришь и скажешь, узнаешь что-нибудь или нет.

Малон неподвижно сидит на кровати и послушно ждет.

Гути молчит. Притворился мертвым. Ничего, так бывает, когда будет можно, он оживет.

– Ну вот, Малон, смотри на экран. Узнаешь что-нибудь?

– Да.

– Вы с мамой были в этих магазинах?

– Да.

– Уверен?

– Ага. Там была такая же птичка – красная с зеленым. И попугай-пират.

– Ясно. Это очень важно, Малон. Я потом покажу тебе другие снимки, а сейчас рассказывай дальше. Где вы с мамой спрятались?

– В туалете. Я сидел на полу. Мама закрыла дверь, чтобы попугай не услышал.

– Что тебе говорила мама?

– Она сказала, что я все забуду, как ночные сны. Забуду, но должен стараться думать о ней каждый вечер перед сном. Думать изо всех сил. О ней и о нашем доме. О пляже. О пиратском корабле. О замке. Она все время повторяла, что картинки из моей головы исчезнут. Я не верил, но мама все время повторяла одно и то же. Ты забудешь, если перестанешь думать об этом перед сном. Все улетит, как листья с деревьев.

– А потом она отдала тебя твоей другой маме?

– Другая – не моя мама!

– Конечно, Малон, я поняла, потому и называю ее «другая мама». А что еще сказала твоя первая мама?

– Велела слушать Гути.

– Гути – это твоя игрушка? Привет, Гути! Значит, ты должен был слушать Гути?

– Да! Должен был, тайком.

– Он очень ловкий и умный, твой Гути! А как он помогает тебе не забывать?

– Говорит со мной.

– Гути с тобой разговаривает?

– Да.

– И когда же?

– Это секрет. Мама велела мне хранить его. А потом, в туалете, открыла тайну, как спастись от людоедов, если они захотят утащить меня в лес.

– Хорошо, я поняла и не буду об этом спрашивать. Больше мама ничего тебе не говорила, Малон?

– Говорила. Это…

– Что – это?

– Малон!

– Она назвала тебя по имени – Малон?

– Да. Мама сказала: Малон – красивое имя и ты должен на него отзываться.

– Но раньше тебя звали иначе? Помнишь как?

Малон мгновенно замыкается.

– Ничего, милый, бог с ним, с именем. Вспомни, что мама сказала потом.

– Ничего. Она плакала.

– Понятно. Можешь рассказать о доме, где ты жил раньше?

– Я почти ничего не помню. Гути редко об этом говорит.

– Но что-то у тебя в голове осталось? Ты рассказывал о море, о пиратском корабле, о башнях замка…

– Да! Сада там точно не было, только пляж. И море, прямо под окном моей комнаты. Я видел пиратский корабль, он был сломан пополам. А еще я помню ракету. И еще мне не разрешали уходить далеко от дома – из-за леса.

– Леса людоедов?

– Да.

– Опишешь мне его?

– Ладно. Деревья там высокие-превысокие, до самого неба. В джунглях живут людоеды, большие обезьяны, змеи, огромные пауки – ужас какие страшные, я видел одного.

– Больше ты ничего не помнишь?

– Нет.

– Ладно. Скажи мне… Малон. Я буду звать тебя Малон, пока мы не узнаем твое прежнее имя, идет? Вот и хорошо. Твой зверек, он какой породы?

– Он – Гути!

– Ясно… Гути. Поняла. Значит, он с тобой беседует. По правде. Не только у тебя в голове. Знаю, знаю, это секрет, но, может, все-таки объяснишь мне?

Малон затаил дыхание.

– Молчи, Гути! – шепотом приказал он, услышав шаги на лестнице. Караулить шумы в доме вошло у него в привычку, особенно по вечерам, когда он лежал в темноте под одеялом и слушал рассказы Гути.

Наверх поднималась Мама-да.

– Скорее, Гути, притворись, что спишь!

Его пушистый любимец успел замолчать вовремя: в комнату вошла Мама-да. Малон судорожно прижал игрушку к груди. Он очень гордился своим другом – Гути здорово притворялся.

Мама-да всегда чуть-чуть растягивает слова, особенно по вечерам, когда кажется такой усталой, что едва может договорить фразу до конца.

– Все в порядке, милый?

– Угу…

Малону хотелось, чтобы она ушла, но Мама-да, как и каждый вечер, присела на краешек кровати и погладила его по голове. А потом обняла – так сильно, что даже больно стало.

– Ты помнишь, родной, что завтра я встречаюсь с твоей учительницей?

Он не стал отвечать.

– Мне сказали, что ты придумываешь разные истории. Ты у меня фантазер, как все маленькие мальчики. Я очень тобой горжусь, но, знаешь, взрослые иногда принимают твои сказки за правду. Потому-то нас и вызвали в школу, понимаешь?

Малон крепко зажмурился.

Мама-да долго ждала, потом вздохнула и сказала:

– Ладно, милый, спи. Сладких тебе снов.


Она поцеловала его и наконец-то ушла. Малон еще чуть-чуть подождал – нужно быть осторожным! – и посмотрел на свой космонавтский будильник.

Маленькая стрелка на 8, большая – на 9.

Мама научила Малона, что будить Гути можно, только когда маленькая стрелка окажется на цифре 9.

Он взглянул на большую карту звездного неба, висящую на стене над будильником. Нарисованные планеты блестели в ночи. Когда в комнате становилось совсем темно, видны были только они. Сегодня настал день Луны.

Малону не терпелось послушать историю о сокровище, зарытом на пляже. О потерянном кладе.

3

Сегодня, пляж в Мимизане. Я сняла верх купальника, чтобы порадовать Марко. Моего парня. Ему нравится моя грудь. Лежащему рядом борову она тоже явно нравится.

Желание убить

Я воткнула наконечник солнечного зонта ему в брюхо, прямо в пупок.


Не нравится: 28

Нравится: 3289


www.jelanie-ubit.com


Телефонная трель вырвала майора Огресс из сна.

Несколько секунд она смотрела на свое голое тело, словно бы застывшее в ледяном гробу. Марианна уже час лежала в ванне, задремала, и вода успела остыть. Потянувшись за мобильником, она задела рукой корзиночку с игрушками, стоявшую на бельевом баке, и пластмассовые кораблики, заводные дельфинчики и светящиеся рыбки свалились в воду.

– Черт!

Она схватила трубку мокрыми пальцами.

Номер неизвестен.

«Ну что за свинство!»

Огресс надеялась, что к реальности ее вернул один из лейтенантов – Ж. Б., Дед или любой другой дежурный детектив комиссариата Гавра. Она пребывала в нетерпеливом ожидании со вчерашнего дня, когда Тимо Солера заметили в квартале Сен-Франсуа рядом с аптекой. Майор приказала четырем своим людям устроить засаду между двумя гаванями – Торговой и Королевской. Они уже почти год гонялись за Солером, если точнее – девять месяцев и двадцать семь дней. Охота началась во вторник, 6 января 2015 года, после того как на пульт дежурного поступил сигнал о вооруженном ограблении в Довиле, в ту секунду, когда камеры наблюдения запечатлели лицо Тимо Солера. Он скрылся от преследователей на мотоцикле Münch Mammut 2000, хотя его ранили из парабеллума 9-го калибра. Эксперты утверждали, что пуля должна была застрять где-то между плечом и легким. Марианна хорошо себя знала – теперь она не сможет уснуть до утра, будет дремать, перетаскиваясь из ванны на диван, с дивана в кровать в надежде, что придется среди ночи сорваться на работу. Тогда она натянет на бегу кожаную куртку и выскочит за дверь, не убрав постель, не погасив свет, оставив на столике перед включенным телевизором пластиковую тарелку с едой и недопитый стакан минералки Quézac. Только насыплет сухого корма в миску Могвей, ленивой метиски, в которой смешалась кровь породы ли-браун и «кисис вульгарис». «Лигарис» – Марианна очень гордилась придуманным названием новой «породы», как будто сама ее вывела.

– Слушаю…

Она осторожно протерла запотевшее стекло айфона краем свисавшего с бортика полотенца, очень надеясь, что подлючий сенсорный экран не погаснет.

– Майор Огресс? Меня зовут Василе Драгонман. Я школьный психолог. Вы меня не знаете, но у нас есть общий друг, Анжелика Фонтен. Она дала мне ваш номер.

Энджи… Вот негодяйка! Ну она ей покажет, этой трепливой любительнице кружевного белья от Aubade!

– У вас ко мне официальное дело, господин Драгонман? Я жду важного звонка по этой линии.

– Обещаю быть кратким.

Чудесный у него голос – спокойный, мягкий, внушающий доверие. Так мог бы говорить молодой священник, или гипнотизер, или восточный маг, практикующий телепатию, или… завзятый враль. А для придания особой прелести – легкий славянский акцент.

– Я слушаю… – со вздохом произнесла Марианна.

– Мой рассказ может показаться вам странным, майор. Я школьный психолог, зона моей ответственности – весь северный район у приливного устья Гавра. Уже несколько недель я занимаюсь одним не совсем обычным ребенком.

– В каком смысле не совсем обычным?

Свободной рукой Марианна похлопывала по поверхности воды, по коленям. Не так уж и плохо быть разбуженной вкрадчивым мужским голосом. Даже если его обладатель не намерен приглашать тебя на ужин.

– Мальчик утверждает, что его мать – не его мать.

Ладонь Марианны соскользнула в воду.

– Что, простите?

– Он говорит: моя мама – не моя! И папа, кстати, тоже не папа.

– Сколько ему лет?

– Три с половиной.

Марианна прикусила губу.

Не повезло – нарвалась на слишком усердного мозговеда! Видно, Энджи совсем увязла в его психологическом трепе, раз дала ему телефон…

– По тому, как этот ребенок говорит, я бы дал ему все пять лет, – поторопился уточнить Драгонман. – Он, конечно, не гений, но развит не по годам. Если верить тестам, которые…

– А мать с отцом – настоящие родители? – перебила его Марианна. – Вы узнавали у учителей? Уверены, что не было усыновления, помещения в приемную семью?

– Я все проверил – ребенок не приемный, органы юстиции и опеки им не занимались. Родители уверяют, что у их сына просто очень богатое воображение. Директриса вызвала их на завтра, хочет поговорить.

– Значит, все в порядке?

Она сразу пожалела, что слишком резко оборвала сладкоголосого собеседника. Резиновый дельфинчик щекотал ей бедро. Грегуар, племянник Марианны, уже полгода не оставался ночевать в этом доме. В следующем месяце ему исполнится одиннадцать, такого взрослого парня пиццей и фильмами на DVD не соблазнишь, так что неизвестно, когда она его снова увидит. Может, стоит сложить все это барахло в мешок и вынести на помойку, чтобы не расстраиваться?

– Нет, ничего не в порядке! – прервал ее размышления Драгонман. – Как это ни странно, я считаю, что мальчик говорит правду.

Ну конечно! На то он и психолог, чтобы так думать… Ребенок всегда прав!

– А что мать? – спросила Огресс.

– Она в бешенстве.

– Ее можно понять… Так чего же вы от меня ждете, Василе?

Марианна оттолкнула коленом настырного дельфина. Голос незнакомца бередил душу. Слава богу, этот человек не знает, что она разговаривает с ним голая, поставив босые ступни на бортик ванны!

Мужчина молчал, а она предавалась жарким фантазиям. Нет, не о том, чтобы разделить ванну со стройным сильным любовником – места маловато, да и комплексы мешают. Чего ей хотелось на самом деле, хотя она никому бы в этом не призналась даже под пыткой, так это оказаться в ванне со своим ребенком. Она могла бы часами бултыхаться в воде с пухленьким человечком, намыливать ему и себе голову шампунем, брызгаться, смеяться и плевать на указания всех педиатров мира.

– Чего я жду? – переспросил наконец Василе Драгонман. – Не знаю… Наверное, помощи.

– Хотите, чтобы я провела расследование? Открыла дело?

– Так далеко я в своих мечтах не заходил. Простите, майор, неудачная шутка. Я надеялся – Энджи мне сказала, – что вы сумеете кое-что разведать. Проверить утверждения мальчика. Я бы дал вам кассеты с записью бесед, свои заметки, рисунки малыша…

Безумный дельфин снова поднырнул под Марианну.

Разговор затянулся, и она подумала, что проще всего будет встретиться с этим психологом. Тем более что он протеже Энджи… Анжелика Фонтен знает, что подруге нужно. Марианна ясно дала ей понять, что в ближайшие месяцы будет охотиться на единственное в своем роде мифическое животное – ОТЦА. Возможно, Энджи решила свести ее со школьным психологом, сочтя его идеальным кандидатом в папаши. Профессионал по детям, цитирующий Френе, Пьяже и Монтессори[3], в то время как другие особи мужского пола читают L’Equipe, Entrevue или Detective. Марианна приказала себе забыть о довильских налетчиках и аптеке в квартале Сен-Франсуа. Если этой ночью или утром будут новости о Тимо Солере, ее сразу оповестят.

– Вы наверняка не хуже меня знаете, господин Драгонман: когда возникает подозрение, что ребенок находится в опасности, следует немедленно сообщить в службу правовой охраны несовершеннолетних и в Социальную помощь детству. Случай, который вы описали, кажется мне, скажем так, необычным. Вы собираетесь подать рапорт, опираясь на слова мальчика? У вас создалось впечатление, что с ним плохо обращаются? Родители показались вам опасными личностями? Есть у вас хоть один веский довод, который позволил бы нам изъять малыша из семьи?

– Нет. Родители выглядят до противности нормальными.

– Понимаю. В таком случае никакой срочности нет. Мы займемся этой историей, но события форсировать не будем. Не посадим мать с отцом в кутузку только за то, что у их сына буйная фантазия…

Марианна зябко поежилась. Соль с ароматом лаванды-эвкалипта-фиалки растворилась, вода в ванне была розовой. Желтый пластмассовый кораблик колыхался над ее животом и казался совсем крошечным на фоне выглядывающих из пены грудей-айсбергов. «Апокалиптическая картина конца мира… – мысленно усмехнулась она. – Теплоход плывет мимо райских островов, загрязняя акваторию и побережье».

Голос психолога вернул ее к реальности:

– Простите, майор, но я вынужден не согласиться! Я не просто так выпросил у Энджи ваш телефон и позволил себе этот вечерний звонок. Дело чрезвычайно срочное. Не терпящее отлагательств. Промедление может обойтись мальчику фатально дорого!

– Что значит – фатально? – Марианна повысила голос: – Вы только что сказали, что он в безопасности!

– Поймите меня правильно. Ему нет и четырех, завтра он забудет все, что знает сегодня. Или послезавтра. Или через месяц-два.

Марианна села:

– Объясните поточнее.

– Малыш цепляется за обрывки воспоминаний, пытаясь убедить меня, что его мать – не его мать. За несколько следующих дней – или недель – он повзрослеет, узнает что-то новое, запомнит названия животных, цветов и букв, и прежние воспоминания сотрутся. Он забудет ту, другую, мать и прежнюю жизнь, о которой рассказывает на каждой нашей встрече. Все это просто перестанет для него существовать!

4

Маленькая стрелка на 9, большая – на 12

Малон долго вслушивался в тишину – нужно убедиться, что Мама-да ушла совсем и не вернется.

Его пальчики гладили Гути под одеялом, почесывали теплую шкурку. Маленькое сердце плюшевого друга забилось сильнее, Малон спрятался под одеяло с головой и весь обратился в слух. Сегодня день Луны. День истории о Гути и орешках. Он слышал ее много-много раз.

Мальчик прижал ухо к мягкому тельцу.

* * *

Гути исполнилось три года, и в своей семье он мог считаться вполне взрослым, ведь его маме было восемь, а старенькому дедушке – пятнадцать лет.

Они жили в самом большом дереве на пляже, третий этаж, первая ветка слева. Их соседями были вечно где-то летающая крачка и старый хромоногий филин-пенсионер, когда-то служивший на пиратских кораблях.

Мама не раз повторяла, что Гути очень похож на своего дедушку – такой же мечтатель. Дедушка и правда часто пребывал в грезах, потому что терял память. Он то и дело засыпал на чужой ветке, а иногда вместо желудя зарывал в землю серый камешек. Гути любил сидеть на пляже и мечтать, как однажды заберется на корабль, спрячется в трюме и поплывет на новый остров, а чтобы не умереть от голода, прогрызет дырочку в одном из мешков с пшеницей или овсом. Гути хотелось поселиться в незнакомом месте и завести другую семью. Вот такие мысли занимали его голову, заставляя забывать обо всем остальном.



А между тем у Гути была работа, всегда одна и та же, но важная: собирать в лесу орехи и зарывать их рядом с домом. Семья Гути поселилась на острове именно из-за леса. Осеннее небо цвета оранжевых листьев щедро рассыпало по земле фундук, грецкие орехи, желуди и сосновые шишки. Все это богатство следовало собрать до наступления зимы, чтобы семье кормиться остаток года. Мама Гути не могла этим заниматься – она заботилась о его младшем брате Мюло и маленькой сестричке Мюзе.

И Гути каждый день делал важное для всей семьи дело, а потом шел на берег и мечтал, глядя на воду. Каждый вечер, по пути назад к большому дереву, он вдруг понимал, что забыл, где закопал плоды.

Под большим камнем? Между корнями? Рядом с раковиной?

Бедный Гути не мог вспомнить, но ни разу не осмелился признаться в этом маме.

Время шло, Гути сгорал со стыда – и молчал.

Однажды утром наступила зима.

Все родственники Гути покинули родную ветку и укрылись в чистой глубокой норе под паутиной корней. Когда-то давно ее вырыл дедушка, но семья с тех пор разрослась, и места для хранения припасов не осталось.

Полгода промелькнули как одна секунда.

Когда все наконец проснулись и вылезли наружу, оказалось, что большое дерево исчезло!

И не только оно, но и крачка с филином. Вокруг не было ни одного орешника, дуба или сосны. Лес испарился!

Наверное, зимой буря вырвала с корнями все деревья, а ветер унес их далеко-далеко.

Мама Гути знала, как все исправить. «Первым делом нужно поесть», – спокойно сказала она и велела сыну достать из песка припасы.

И тогда Гути горько заплакал.

Пляж такой огромный, искать там еду все равно что иголку в еловом лесу. Пока он найдет хоть один орешек, семья умрет с голоду… а деревья валяются у кромки воды вверх корнями, с поломанными ветками и больше никогда не принесут плодов.

Мама не стала спорить. «Нам придется перебраться на новое место, дети, – объявила она. – Туда, где будет еда…» – и попросила, чтобы Гути посадил себе на спину Мюзу. Она несла на спине дедушку, который еще больше постарел за время спячки.

Они обошли весь мир. Пересекали реки и долины, горы и пустыни. Искали пропитание в погребах и на чердаках, на верхушках странных незнакомых деревьев и в глубине бездонных ям под толщей океанских вод. Их гнали прочь метлой, они до визга пугали детишек в школах и старых дам в церкви, путешествовали в грузовиках, плыли на кораблях, а один раз даже летели самолетом.

Прошли месяцы, а может, даже годы, и вот однажды – в тот день голод мучил их особенно сильно – седоусый дедушка нарушил молчание. «Пора возвращаться домой!» – вот что он сказал.

Маме его слова, скорее всего, показались глупыми, но дедушка редко открывал рот, и семье следовало подчиниться.

Они отправились в обратный путь. Всем было грустно, каждый вспоминал погибшие деревья, длинный пляж, засыпанный сухими ветками, где не осталось ни листика, ни раковины. Там пустыня пострашней тех, которые им пришлось пересечь!


Сначала они решили, что ошиблись пляжем.

Только дедушка улыбался, и его белые усы смешно подергивались. Он велел им сесть на кучку песка и начал рассказывать. «Давным-давно, когда я был маленьким, как Гути, и очень рассеянным, мне хотелось отправиться в путешествие по миру. Мы были бедными и худыми, на нашем пляже росло мало деревьев, о лесе никто слыхом не слыхивал, еды не хватало, а я к тому же каждый раз забывал, где зарыл орешки. Потом из одного потерянного ядрышка выросло дерево, а на его ветках – целых сто орехов. Следом за первым – второе дерево. За ним – третье. Та к появился лес, где вы родились…

Наш лес.

У нас началась новая жизнь, и мы очень радовались, но знали, что однажды налетит буря и придется все начинать заново».

Дедушка замолчал, и они пошли по песку.

На пустынном пляже из сотен орехов и желудей, которые Гути когда-то собрал и забыл, где закопал, вырос самый высокий, густой и зеленый лес на свете. Никто никогда не видал такой красоты на берегу моря. Мама Гути крепко прижала его к груди, Мюло и Мюза бегали между деревьями и аплодировали старшему брату маленькими лапками. За ними спокойно наблюдали крачка и филин, давно вернувшиеся в родные края.

Дедушка сказал, что очень устал и скоро уснет на секундочку, которая продлится дольше зимы, и ему нужно сказать Гути что-то очень важное.

Он повел внука к воде и заговорил мягким нежным голосом: «Видишь, Гути, настоящие сокровища – это совсем не то, что ты ищешь всю жизнь, они всегда спрятаны рядом с нами. Ты их сажаешь, ухаживаешь за ними, поливаешь каждый вечер – даже если не помнишь, зачем это делаешь! – и в одно прекрасное утро они расцветают».

* * *

Малон позволил Гути уснуть. Завтра утром его пушистый друг должен быть бодрым и сильным, ведь Мама-да и Па-ди идут в школу, к учительнице. Малон немножко побаивался того, что они ей скажут.

Ему тоже давно пора было спать, но он не хотел. Знал, что кошмары вернутся. Он как будто уже слышал шум ледяного дождя – холодного, сверкающего, острого, как осколки зеркала. Малон даже глаза закрывать не желал.

И вовсе не потому, что боялся темноты!

Стоило ему зажмуриться, и в голове все становилось одного цвета. Как будто кто-то взял кисть и одним мазком перекрасил все вокруг.

Цвет.

Единственный.

Красный.

Везде.

Вторник

День войны

5

Василе Драгонман терпеливо ждал встречи с Марианной. Он сидел в холле комиссариата, положив на колени папку, и разглядывал сновавших мимо сотрудников. Если бы не униформа полицейских и байкерская куртка психолога из состаренной кожи, обстановка напоминала бы больничный коридор, забитый посетителями и усталым персоналом.

Появилась майор Огресс. Она шла не торопясь, по самому центру, и люди обтекали ее с двух сторон, как гордый линкор.

– Ты перезвонил врачу, Дед? – Вопрос был адресован инспектору, который направлялся к лифту.

Лейтенант Пьеррик Паделу замедлил шаг. Все сыщики Гавра звали его Дедом – из-за предпенсионного возраста и шести внуков, живущих в разных уголках Франции. Он наголо брил череп, носил серебристо-черную эспаньолку, тело у него было поджарое, как у профессионального бегуна, а глаза – как у большого доброго пса. Старожилы бригады говорили: «Наш Дед еще о-го-го!» – новички же считали его «ужасно пожилым».

– Он все утро на консультации, помощница пообещала, что шеф перезвонит, как только появится минутка.

– Но он подтвердил, что штопал именно Тимо Солера?

– На все сто. Солер связался с ним через несколько минут после того, как был замечен у аптеки в квартале Сен-Франсуа. Профессор Ларошель обслужил нашего налетчика в порту, в гавани Осака, между контейнерами.

– И доблестный доктор сразу связался с полицией? Его не смутило, что он нарушает профессиональную тайну?

– Нисколько, – улыбнулся Дед. – То ли еще будет…

Марианна отогнала мысли о раненом налетчике и повернулась к Василе Драгонману:

– Ну что, идем? Я нашла для вас время между двумя… консультациями и не могу обещать, что нам дадут спокойно поговорить.

Невозмутимость психолога резко контрастировала с царившим в участке возбуждением. Он сел, расправил полы куртки, открыл папку, достал блокнот и разложил перед собой детские рисунки. Взгляд светло-карих глаз был острым, как луч лазера, славянский акцент проявлялся сильнее, чем по телефону. «Красивые глаза, – подумала Марианна, – не банально карие, а цвета полированного дерева, терракоты или золотистой запеченной корочки круассана».

– Я принес вам рисунки Малона, майор, и мои заметки с комментариями. Они пока рукописные, но…

Марианна жестом остановила Василе, чтобы получше его рассмотреть. Обаятельный мужик, ничего не скажешь! Чуть моложе ее. Она обожала застенчивых мужчин: за их сдержанностью таится огонь. Славянский шарм и трагическая судьба героев Толстого и Чехова.

– Что, если мы начнем с самого начала? О ком вы говорите? Где он живет?

– Конечно, майор, простите. Когда волнуюсь, становлюсь бестолковым. Мальчика зовут Малон. Малон Мулен. Он ходит в младшую группу начальной школы. В Манеглизе. Знаете, где это?

Она сделала ему знак продолжать, кивнув на висевшую на противоположной стене карту эстуария[4] Сены. Манеглиз находился в десяти километрах от Гавра. Маленькая деревенька среди полей с населением в тысячу жителей.

– Со мной связалась школьная медсестра, сообщила, что ребенок все время повторяет нечто странное. Я впервые увидел мальчика три недели назад.

– И он рассказал, что его родители – не его родители?

– Именно так. Малон утверждает, что помнит другую жизнь, прежнюю…

– А родители, конечно, все отрицают.

– Естественно. – Драгонман взглянул на часы. – В этот самый момент они встречаются с директрисой школы.

– Без вас?

– Да. Предпочли обойтись без моего присутствия.

– Родители или начальство?

– По обоюдному согласию…

– Ваше вмешательство их раздражает?

Психолог смущенно улыбнулся и посмотрел на Марианну взглядом бродячего пса, выпрашивающего у прохожего кусок хлеба.

– Их можно понять. Честно говоря, если бы вас прислала не Анжелика…

– Позвольте мне кое-что объяснить. Я постараюсь говорить сжато…

Майор Огресс колебалась. Этот психолог чертовски хорош! Мямлит, запинается, но своего не упустит. Нужно будет выяснить, где эта хитрюга Энджи его выловила.

– Ладно, господин Драгонман, даю вам четверть часа.

Дверь без стука распахнулась, и появившийся Дед разрушил очарование момента:

– Доктор на проводе!

– Вот же черт! Переведи на мой телефон.

– Ты можешь не только поговорить с профессором Ларошелем, но и увидеть светило больницы Моно на экране размером три на три! Его кабинет нашпигован классным оборудованием для видеоконференций.

Марианна попросила Василе подождать несколько минут в коридоре:

– У нас крупное дело – январское ограбление в Довиле, наверное, слышали?

Психолог кивнул и послушно пошел к двери, столкнувшись на пороге со вторым лейтенантом, катившим тележку с видеокамерой и микрофоном.

– Наконец-то пригодилась чертова техника, – произнес тот и присел на корточки, чтобы установить камеру напротив белой стены.

На вид сыщику было лет тридцать. Белая футболка, тесные джинсы, кроссовки – вид у накачанного красавчика был явно непротокольный.

Лейтенант Жан-Батист Лешевалье. Женат. Двое детей. Верный муж. Нежный отец.

Ожившая мечта одинокой женщины.

– Пошустрее, Ж. Б.!

Марианна ворчала для проформы. Взгляд скользнул по сильной спине подчиненного, уперся в полоску голого тела между задравшейся майкой и поясом джинсов.

Трусы-боксеры от Calvin Klein обтягивали классную задницу.

Руки прочь, частная собственность! Чужая…

– Прямо какое-то широкоэкранное кино. – Ж. Б. с кошачьей грацией поднялся с корточек.

Лейтенанты Паделу и Лешевалье устроились на стульях, Марианна осталась за своим столом. Секунду спустя на белой стене появилась роскошная декорация в стиле хай-тек. Сплошь прямые углы – лакированное бюро, дизайнерские кресла, обтянутые серой кожей, мебель из ценных пород дерева, большая плазма на стене и даже высокая балконная дверь, через которую в комнату льется яркий свет.

А вот и хозяин кабинета. Хирург в белом халате поверх шикарного костюма-тройки (небось подбирал специально к своей хищной улыбке!), в руке стакан, в котором позвякивает лед.

– Здравствуйте, майор Огресс, сожалею, но могу уделить вам всего несколько секунд. Одна дама уже лежит и с нетерпением ждет, когда я вернусь вместе с моим орудием!

Пауза. Ларошель пошутил и теперь как будто ждал награды – заранее записанного смеха зрителей, – сияя безупречной белозубой улыбкой (хвала коллегам-ортодонтам!).

– Я буду пересаживать ей печень. Так что давайте поторопимся.

– Вчера вы оказали помощь Тимо Солеру, так? – задала вопрос Марианна.

Доктор сделал глоток медно-красной жидкости. Интересно, что он пьет перед операцией? Неужели виски? Или Red Bull? В углу, в сумке от Hugo Boss, клюшки для гольфа, каждая деталь обстановки точно выверена, словно это театральная декорация или съемочная площадка, а не настоящая комната.

– Налетчику? Так точно, мадам. Я уже все рассказал вашим инспекторам. Беглец позвонил вчера, во второй половине дня. Назначил срочную встречу в порту, в гавани Осака – вдали от чужих глаз, понимаете? Он ждал в белой «тойоте ярис». Номер я запомнил, не волнуйтесь. Рана у него плохая – между подключичной артерией и верхней долей левого легкого. Пулю калибра девять миллиметров несколько месяцев назад вытащил какой-то коновал, ухаживали за ним непрофессионально. По его собственным словам, он недавно упал, рана открылась и начались адские боли. Я сделал, что смог.

– Прооперировали Тимо прямо в машине? – изумилась Марианна.

– Конечно нет! Я имел в виду, что сделал все, чтобы помочь вам.

– Нам?

Ж. Б. был потрясен антуражем и угадывающимся за окном бассейном. Или морем? Ведь это Сент-Адресс, шикарный пригород Гавра, и больница стоит на берегу Ла-Манша.

– Именно так. Помочь правосудию, сообщить о преступнике, которого не один месяц разыскивает полиция, долг каждого честного гражданина, ведь так?

– Безусловно, профессор! Как еще вы нам помогли?

– Ввел двойную дозу нальбуфина. Это обезболивающее, намного сильнее морфина. Лекарство мгновенно облегчило страдания и будет действовать еще как минимум двенадцать часов. Я немножко почистил рану и снова зашил. Шов получился – загляденье. Высокая мода, да и только!

Еще одна улыбка во славу хирургов-стоматологов… Профессор наклонился к камере, будто хотел сообщить нечто конфиденциальное:

– Но внутри я пошалил скальпелем, комиссар! Когда нальбуфин перестанет действовать, Тимо Солер взовьется под потолок. И снова позвонит мне, никуда не денется… а там подтянетесь вы с кавалерией.

Марианна шумно сглотнула, прежде чем ответить:

– Не беспокойтесь, подтянемся.

Ларошель поставил на стол пустой стакан:

– Договорились. А теперь, если позволите, я отправлюсь в операционную и помогу пациентке, которая в меня верит. Если все пройдет хорошо – тьфу-тьфу-тьфу! – через несколько минут все ее страхи будут позади.

Прощальная улыбка – и экран погас. Трое полицейских еще несколько секунд молча смотрели на белую стену.

– Да он просто святой, – умиленно произнес Дед.

– И что органы правопорядка делали бы без помощи таких вот сознательных граждан? – ухмыльнулся Ж. Б.

– Ладно, позубоскалили, и хватит! Доктор нам, может, и не слишком симпатичен, но будет отлично, если с его помощью мы возьмем Солера. – Марианна повернулась к Ж. Б. и скомандовала: – Давай, Спилберг, убирай отсюда всю эту технику. Дед, будь на связи с нашим доктором Хаусом. А я…

Она подвинула к себе рисунки, принесенные Драгонманом. Четыре вертикальные черты сделаны черным фломастером, пятая, диагональная, – синим.

Каракули.

– А меня оставьте на четверть часа с этим психологом, который жаждет объяснить, как функционирует память трехлетнего ребенка.

6

Маленькая стрелка на 12, большая – на 1

Класс опустел, и Малон остался один. Половина ребят уже построились в пары и, весело галдя, потянулись в столовую через маленькую железную калитку на задах школьного двора. Остальных ждали родители, в основном мамы; папы появлялись утром или вечером. Каждый ребенок хватался за мамочкину руку, обнимал за шею, прижимался к ноге.

Все – кроме Малона.

– Сиди здесь и будь умником. Жди, мы скоро придем, – сказала Клотильда, его учительница, и не обманула: Мама-да и Па-ди появились сразу после того, как ушли другие родители. Мама-да почти никогда не опаздывала, но обычно уводила его обедать одна, без Па-ди.

Малон подбежал и взял ее за руку.

Утром родители напомнили ему, что в полдень будут разговаривать с учительницей. Малон знал: это из-за историй, которые он рассказывает. Странно и здорово было войти в пустой класс и получить в свое распоряжение все игрушки.

– Господин и госпожа Мулен? Прошу вас, садитесь… – Клотильда Брюйер смущенно кивнула на маленькие, сантиметров тридцать в высоту, стульчики – других в младшей группе не было. Обычно собрания с родителями учеников проходили здесь, и проблем ни у кого из взрослых не возникало.

Обычно…

Димитри Мулен – рост метр восемьдесят, вес сто десять кило – пристроился на лилипутском стуле и сразу стал похож на циркового слона, взгромоздившегося на тумбу. Колени почти уткнулись в подбородок.

Клотильда повернулась к Малону:

– Оставишь нас, великан? Пойди поиграй во дворе и не скучай, мы тебя позовем.

Малон не удивился и не расстроился. Он заранее посадил Гути в углу рядом с куклами, на синюю кроватку. Никто не обратит внимания на плюшевую игрушку, а Гути потом все-все ему расскажет. Мальчик вышел из класса и с вожделением посмотрел на горку и туннель: там всегда играли дети из старшей группы, а до малышни очередь доходила редко. Он не знал, на что решиться.

Небо совсем потемнело и грозилось дождем. Туалет находился далеко от игровой площадки, очень далеко, практически на другом конце двора. Если начнется ливень, он не успеет добежать и наверняка попадет под стеклянные капли.

Из-за закрытой двери раздался крик Па-ди. «Бедненький мой Гути…» – подумал Малон. Он знал, что его любимец побаивается Па-ди, когда тот ругается.

Димитри Мулен нервно переступал ногами по линолеуму с нарисованным городом, давя дома, сады и дороги с машинками.

– Буду говорить прямо, госпожа Брюйер. У меня есть дела поважнее визитов в детский сад! Я наконец снова нашел работу, и мне пришлось упрашивать патрона, чтобы разрешил выйти сегодня после обеда. Вам на это наплевать, вы свою зарплату будете получать каждый месяц, до самой пенсии. У меня совсем другая жизнь…

Ну, пошло-поехало! Очередная обвинительная речь в адрес государственных служащих. Клотильда пропустила инвективы недовольного папаши мимо ушей. Педагогический стаж у нее небольшой, всего шесть лет, и два года на посту директора, но кое-какой опыт она накопила. Клотильда выбрала работу с самыми маленькими детьми, потому что по характеру была мягкой и терпеливой, и это помогало ей справляться с разбушевавшимися отцами.

– Давайте вернемся к теме нашего разговора.

– Согласен. И ближе к делу. Вот, я принес все бумаги, убедитесь сами! – Он достал из висевшего на плече рюкзака несколько картонных папок. – Свидетельство о рождении! Семейная книжка с печатями мэрии и родильного дома. Альбомы с фотографиями малыша с первого дня его жизни. Глядите, глядите! Разве это не наш мальчик?

Сидевшая рядом с мужем Аманда вела себя отстраненно и в разговор пока не вступала. Ее взгляд был прикован к синей игрушечной кроватке в углу, на которую ее сын посадил Гути. «Он как будто шпионит за нами… Господи, что за глупости! Не может плюшевая игрушка ни за кем шпионить…»

– Не стоит так нервничать, господин Мулен! Мы никогда не подвергали сомнению тот факт, что Малон – ваш сын. Но…

– Не держите нас за идиотов! – перебил директрису Димитри Мулен. – Мы очень даже хорошо поняли намеки этого мозговеда, румына, как его там? Василе? И ваши фразочки в дневнике моего малыша.

Мягкость и терпение. Нужно придерживаться выбранной стратегии. Вряд ли папашу Мулена укротить будет труднее, чем Килиана и Ноа, главных заводил класса.

– Я пригласила вас на встречу по одной-единственной причине: ваш сын говорит вещи, необычные для ребенка его возраста. Детский психолог забеспокоился и поделился тревогой со мной, а я всего лишь хочу кое-что уточнить.

– Уточнить! Прямо полицейский допрос.

Клотильда сделала шаг вперед и присела на корточки – так, чтобы ее лицо оказалось вровень с глазами Мулена-старшего. Поза была привычной – она почти весь день существовала на высоте детского роста, так что у этого детины нет пространственного преимущества. Только не в ее классе.

– Ну-ка, успокойтесь! – Она бросила на него суровый взгляд. – Полиция тут ни при чем. Мы в школе. В моей школе! В интересах вашего ребенка будем общаться как цивилизованные люди.

Собеседник Клотильды дернулся было, но жена положила руку ему на бедро и не дала вскочить со стульчика.

– Ладно… – Он с вызовом посмотрел на молодую учительницу. – Против вас я ничего не имею, но этот психолог… – Мулен сделал паузу, подавившись «нелицеприятной» характеристикой. – Разве родители не имеют права запретить ему встречаться с ребенком?

Клотильда ответила не сразу.

– Это не так просто сделать, все зависит от…

– Да начхать мне на вашего специалиста! – снова перебил ее Мулен, но уже не так агрессивно: у крошечной училки явно есть характер, ему такие нравились. – Я и сам вижу – с мальчиком что-то не так. Он не болтливый, но знает много всяких слов – слишком сложных для четырехлетнего мальчугана, а в голове у него… толчется слишком много народу, ну, вы понимаете, о чем я. Если разговоры помогают, тем лучше. Пусть с ним беседует кто-нибудь из взрослых, но не Василе Драгонман. Есть у вас другой человек? Более…

– Что – более?

– Сами понимаете. – Он хохотнул. – Более французский француз, а не какой-то паршивый румын.

Димитри наклонился и положил на пол альбомы с фотографиями, закрыв большую часть нарисованного города.

– Давайте уж, посмотрите, не то получится, что мы зря сюда притащились. Глядите – и мы пойдем.

Клотильда демонстративно отвела взгляд от снимков.

– Василе Драгонман – не мой подчиненный. Я сегодня пытаюсь, так сказать, навести мосты. Мы поговорим, все обсудим, и я сообщу свои выводы психологу, а после этого вы встретитесь еще раз, и не откладывая.

Мулен задумался, и его жена впервые задала вопрос:

– Выходит, школьный психолог может подать докладную через вашу голову?

– Да. Если сочтет, что ребенку грозит опасность, то обратится в Социальную помощь детству, и для начала к вам приставят инспектора…

– Для начала?! – взревел Димитри. – А что будет потом?

Клотильда незаметно убрала из-под ноги Мулена пожарную машинку, чтобы он не раздавил ее каблучищем, и произнесла тонким голоском:

– Потом он напишет заявление в полицию.

– В полицию?! Издеваетесь? Из-за мальчонки, которому нет и четырех и который едва может связать три фразы?

Клотильда спасла следующую машинку. Она не торопилась отвечать, понимая, что вернула себе преимущество.

– Я не утверждаю, что сделаю это, – наконец сказала она и улыбнулась, чтобы успокоить родителей Малона. – Ваш сын – чудесный ребенок, вы идеально о нем заботитесь, он нормально развивается. Кроме того – между нами! – я совсем не жажду, чтобы полиция открывала дело и задавала вопросы детям, папам и мамам.

Клотильда придвинулась еще ближе к Димитри, чтобы смотреть ему прямо в глаза: именно такая поза позволяла ей брать верх над самыми отчаянными шалунами в классе.

– В такой маленькой деревне, как Манеглиз, это никому не нужно. Согласны, господин Мулен? Значит, мы спокойно побеседуем и вы попытаетесь объяснить, почему наш фантазер утверждает, будто вы – не его родители.

Димитри Мулен открыл было рот, но Аманда его опередила.

– Помолчи, – почти жалобно попросила она. – Помолчи и позволь мне сказать.

* * *

На железную горку упала первая капля дождя. Упала и скатилась на песок.

За ней вторая. Потом третья.

Каждая новая была опасней предыдущей.

Малону повезло, даже очень – все опасные стекляшки пролетали мимо.

Пока.

Он бросил последний взгляд на окно своего класса, где на стенах висели рисунки учеников и отпечатки маленьких ладошек: каждый окунал руки в миски с краской, и ему досталась ярко-красная.

Там, за стеклом, родители разговаривали с учительницей. О нем. А может, о маме. И о пиратах, ракетах и людоедах. Взрослым, наверное, это известно, а он сам все помнит благодаря Гути.

Очередная капля шмякнулась на маленькую кроссовку.

Она едва его не задела! Малон кинулся бежать.

От туалета его отделяло расстояние метров в двадцать, а то и больше.

Скорее, скорее, нужно открыть дверь и спрятаться там, как учила мама!

7

Сегодня моя младшая сестра Агата съела все запасы конфет, прежде чем я вернулась из коллежа, а мама – с работы.

Желание убить

Одна из них была с цианидом!


Не нравится: 253

Нравится: 27


www.jelanie-ubit.com


Василе Драгонман разложил перед Марианной Огресс бумаги и постучал пальцем по белому листу с четырьмя черными вертикальными линиями, перечеркнутыми красным зигзагом:

– Вот, смотрите внимательно…

Она прикрыла рисунок ладонью:

– Нет, давайте с самого начала! Кто он, этот мальчик? Расскажите в двух словах о его родителях.

– Родители – нормальные люди. Самые обычные. Ничего примечательного в них нет. Матери, Аманде Мулен, чуть за тридцать, но можно дать лет на десять больше. Отец старше, ему как минимум сорок. Женаты много лет. Живут в маленьком коттедже в Верхнем Манеглизе, почти на окраине деревни, в районе сквера Мориса Равеля, если быть точным. Весь Манеглиз – небольшой центральный квартал, вокруг частная застройка. Аманда работает кассиршей в «Вивеко», это продуктовый магазин самообслуживания. Он, если не ошибаюсь, электрик, ищет – пока безуспешно – постоянную работу, тренирует детскую футбольную команду.

– Вы с ним встречались?

– Один раз, в самом начале. В тот момент вопросов у меня было гораздо меньше.

Василе говорил извиняющимся тоном, как будто чувствовал неловкость за то, что невольно бросает тень подозрения на приличную семью. Марианна подумала, что психолог сейчас похож на маленького мальчика, который вынужден выступать в роли противного ябедника, и его ужасно мучит совесть. Она сегодня же вечером допросит Энджи и выяснит, что связывает подругу с этим красавчиком. Вряд ли у них роман. Психолог-интеллектуал не ее тип, Энджи любит «плохих парней».

По коридору мимо стеклянной стены шел Дед со стаканчиком кофе в руке, майор бросила на него вопрошающий взгляд, и он в ответ отрицательно покачал головой. Никаких новостей от профессора Ларошеля, стало быть, ничего нового о Тимо Солере…

– Хорошо, господин Драгонман, давайте вернемся к мальчику. Объясните мне эти рисунки.

– Как я уже говорил по телефону, он утверждает, что у него была другая жизнь – не та, что сегодня, не в Манеглизе, не с родителями Амандой и Димитри Мулен. Он детально описывает эту предыдущую жизнь, хотя обычно, по словам учительницы Клотильды Брюйер, Малон Мулен общительностью не отличается.

– А вам он почему доверился?

– Это моя профессия.

«Хорошо сказано! – подумала Марианна. – Василе очень мил и идеально воспитан, но цену себе знает. А что, если он мифоман? Сочинил историю, чтобы привлечь к себе внимание… Этакое “дело тринадцати из Утро”?[5]»

– Смотрите на рисунки, – продолжил психолог, – так вам будет проще понять. Четыре вертикальные линии, по словам мальчика, это башни замка, рядом с которым он жил. Красный зигзаг – ракета. Он уверяет, что видел, как она взлетает в небо. Много раз.

Марианна вздохнула. Она слушала весь этот бред по одной-единственной причине: Драгонман помогал ей скоротать время в ожидании звонка хирурга, когда можно будет послать пять машин в порт и взять наконец Тимо Солера. Она мельком взглянула на компьютер, заметила открывшийся на экране сайт jelanie-ubit.com и снова подумала об Энджи.

А вдруг подруга над ней подшутила? Что, если этот так называемый психолог – один из ее приятелей с актерскими способностями?

– Вы забыли о пиратах, – рассеянным тоном произнесла Марианна. – Вчера вы упоминали пиратский корабль.

Василе предпочел не заметить иронии.

– Совершенно верно! – Он подвинул к ней другой рисунок: – Синие штрихи – это море. Малон все время повторяет, что видел его из окна своей комнаты. А две черные точки – корабль.

– Так один пиратский корабль или два?

– Один, но расколотый надвое. Его он тоже видел из окна. Именно такого рода уточнения из уст четырехлетнего мальчика настораживают больше всего. Он никогда не сбивается, на каждом сеансе повторяет все слово в слово.

Марианна провела пальцем по синему морю на рисунке.

– А что насчет леса людоедов? Я помню, в истории был лес.

Она подалась вперед, выставив грудь, свой лучший и единственный аргумент в общении с мужчинами. Разыграла ее Энджи или нет, пора заканчивать комедию.

– Скажите честно, господин Драгонман, чего вы хотите? Как глубоко надеетесь вовлечь меня в эту странную историю? Вы же не станете утверждать, что поверили ребенку, что вас убедили сказки и рисунки?!

Глаза психолога сверкнули. Два кусочка керамики цвета сиенской терракоты разлетелись вдребезги, столкнувшись с жестоким, ледяным, расчетливым миром.

– Да, майор, как бы странно это ни звучало, я ему верю! Восемь лет учебы и столько же лет работы «на земле», как вы говорите, должны были убедить меня, что мальчик создал свой внутренний мир со свойственными ему одному символами, психологический лабиринт, по которому следует передвигаться с особой осторожностью. Называйте это как хотите – инстинктом или интуицией, – но я уверен: большинство воспоминаний Малона реальны. И плевать, что это противоречит психоанализу! Повторяю, я уверен, что малыш видел все, что нарисовал.

– В своем доме в Манеглизе?

– Конечно нет!

«Проклятье!» – мысленно выругалась Марианна, крепко сцепив пальцы под столом. Она чувствовала, что против собственной воли втягивается в немыслимую историю и делает это, потому что в ожидании звонка профессора лучше смотреть в дивные, цвета медовой коврижки глаза психолога, а не пялиться на кофемашину.

– У вас есть что-нибудь еще, господин Драгонман? Более конкретное?..

– Да.

Психолог покопался в старенькой кожаной папке и выложил на стол несколько снимков торгового центра:

– Узнаёте?

– А должна? Во Франции несколько тысяч подобных комплексов.

– Этот находится в Мон-Гайар, самом большом районе Гавра. Малон утверждает, что именно здесь мать – настоящая – передала его второй матери, Аманде Мулен. Я показывал ему много фотографий. Он узнал «Макдоналдс», логотип «Ашана» и красно-зеленого попугая, символ «Пиратского островка». Все три магазина есть только в этом торговом центре. Ребенок не мог такое выдумать…

Марианна внимательно просмотрела все снимки, подняла глаза на Василе и вынесла вердикт:

– Не согласна. Он перепутал. Ваш Малон с самого рождения каждую субботу проводит в этом потребительском раю, как и все обитатели северной части эстуария.

– Мальчик ничего не путает, майор! Очень трудно за несколько минут объяснить вам тонкую разницу, существующую между семантической памятью и памятью эпизодической, но Малон не ошибается, уверяю вас!

Красивый, гордый и упертый… Чертов умник…

Марианна вздохнула.

– И как давно, по-вашему, состоялся обмен мамами?

– Много месяцев назад. Возможно, год. Это не первичное воспоминание, а воспоминание о воспоминании[6], если хотите.

– Не понимаю, объясните подоходчивей.

– Воспоминание, о котором он заставляет себя думать каждый вечер, чтобы не забыть, если никто ему не напомнит. Воспоминание, которое он вбивает себе в голову, как гвоздь. И вешает на этот гвоздь в мозгу воображаемую простыню, не желая видеть, что за ней.

– А что за ней?

– То, что он пережил до обмена в Мон-Гайар. То, что ему удается выразить только рисунками. Людоеды, пираты и многое другое. Реальность, которую почти невозможно визуализировать впрямую.

– То есть мальчик был травмирован и прячет эту внутреннюю травму?

Василе одарил майора Огресс мальчишеской улыбкой.

– Для меня это очевидно! Я готов усомниться в его словах о двух мамах, я не знаю, насколько искренни Мулены, но в одном не сомневаюсь: малыш перенес тяжелейшую травму и его мозг возвел толстенные стены, чтобы запереть призрак в самом дальнем уголке памяти.

Психолог почувствовал, что снова завладел вниманием Марианны, и продолжил, стараясь не торопиться и говорить убедительно:

– Есть одна загвоздка… понимаете, это не травма в ее классическом виде. Малон не боится своих новых родителей. Он их даже любит. Но считает, что они ненастоящие мама и папа.

– Подобные симптомы могли быть спровоцированы педофилией или жестоким обращением со стороны близкого человека, не обязательно отца или матери?

– Я ничего подобного не выявил.

Марианна посмотрела на часы. 12:20.

Уже несколько секунд в окно ее кабинета ломился неистовый, необузданный, злой ливень. В Гавре часто случались короткие дожди, влажность и сероватый туман пропитывали бетонные стены домов в центре города, портовые камни и галечные пляжи.

Через стекло перегородки Марианна видела, как по коридору не торопясь прохаживаются ее подчиненные. Этот язык тела означал одно: Тимо Солер признаков жизни не подавал. Или признаков смерти – если профессор Ларошель слишком уж активно «пошалил» скальпелем.

Она решила продолжить разговор, и на сей раз не ради прекрасных глаз психолога. Пусть расскажет о раннем детстве Малона Мулена и всех других малышей с «нуля до четырех». Майор Огресс надеялась, что однажды сумеет выносить и произвести на свет такого человечка.

– Буду откровенна, господин Драгонман. Все, что я сейчас услышала, напоминает дурацкую шутку, но вчера вы сказали, что дело срочное, и меня это обеспокоило. Вы утверждаете, что память вашего маленького пациента сотрется, поэтому действовать нужно очень быстро. Объясните точнее, что случится, если никто, кроме вас, ему не поверит?

8

Маленькая стрелка на 12, большая – на 4

Между дверью и белым кафельным полом оставалась щель сантиметров в десять – наверное, чтобы уборщице было удобнее выметать занесенный с улицы сор. Малон смотрел на маленькую лужицу. Он легко преодолеет эту преграду, хотя прыгает хуже старших ребят, да и бегает не так быстро.

Пусть кроссовки намокнут, главное, что упавшая с неба вода умирает, разбившись о землю, и перестает быть опасной. Совсем как пчелы: они жалят – и сразу умирают, ему Мама-да говорила. Она часто рассказывает о пчелах, комарах, муравьях и других маленьких букашках.

Да, придется прыгнуть.

Когда все закончится.

Не сейчас.

Малон слышал, как дождь барабанит по крыше туалета, но не знал, мертвые это капли или живые, те, что жалят, как тысяча змей, как тысяча стрел из луков рыцарей, если вы не успели спрятаться.

Он наклонился, чтобы еще раз посмотреть через щель. На другой стороне двора, за окном его класса, угадывалось лицо Мамы-да.

* * *

– Мне здесь неудобно, мадемуазель…

Димитри Мулен ерзал на детском стульчике и разговором совершенно не интересовался. Аманда Мулен отщипнула кусочек пластилина и принялась скатывать крошечные шарики.

– Понимаете, я никогда не любила учиться. Поступила в 1987-м, почти тридцать лет назад. Это моя родная школа. Директором работала госпожа Кутюрье. Тогда во дворе не было горки, в классе – игрушек, а за партами сидело всего пятнадцать человек. Я должна была бы чувствовать себя здесь как дома, но хороших воспоминаний у меня не осталось. Я говорю вам все это, чтобы вы поняли: праздники, родительский комитет, продажа пирожных на школьной ярмарке – это не мое. Не то чтобы я не хотела участвовать… Я знаю, это важно, но…

Аманда замолчала. Соединила красный комок с белым и скатала один розовый, с алыми прожилками. Клотильда терпеливо ждала продолжения.

– В общем, я не любила учиться – с самого раннего детства, лет с трех. Наверное, я не одна такая, лентяев на свете больше, чем отличников, верно? Я шесть лет сижу за кассой в «Вивеко» и все время общаюсь с покупателями, любой вам скажет. Я не особо застенчива, но у вас смущаюсь. Вокруг полно людей поумней тебя, думаю, они все знают, у них есть собственное мнение… Я имею в виду тех, для кого школа была удовольствием.

Аманда безостановочно мяла в руках розовые шарики, перекидывая их с ладони на ладонь. «Меня предупреждали…» – подумала Клотильда. Родители часто проявляют недоверие и враждебность, даже бывают агрессивными, стоит им попасть на школьный двор, но в данном случае причина в страхе, идущем из детства.

– Расскажите мне о Малоне, госпожа Мулен.

– Конечно, сейчас. Я заговорила о себе, потому что это важно, иначе вы не поймете. Мы здесь, потому что Малон все время повторяет, что мы не его настоящие родители, и школьный психолог ему верит, так? Разве можно принимать такие слова всерьез? Малон живет с нами с самого рождения. Мы много фотографировали нашего сына, его дни рождения, праздники с соседями, прогулки по лесу, отпуск на море, игры в детском уголке торгового центра. С первой минуты жизни Малона мы расставались с ним всего на два дня – год назад, когда ездили на свадьбу к моей сестре в Ле-Ман. Если бы нам подменили ребенка, мы бы точно заметили!

Клотильда натянуто улыбнулась, а Димитри даже глаз не поднял от игрового коврика.

– Спросите кого хотите, мадемуазель, – не успокаивалась Аманда, – наших соседей, моих родственников, семью Димитри, няню Малона, мамочек, которые гуляют с детишками в парке Эланд… Это мой ребенок! Вы ведь помните, мы пришли записываться в школу в прошлом мае. И в мэрии не могли забыть, как мы регистрировали сына. У нас все бумаги в порядке.

– Конечно, госпожа Мулен, никто в этом не сомневается.

В классе наступила тишина – полная, какой Клотильде никогда не удавалось добиться от учеников. Первой не выдержала Аманда. Она уронила розовый колобок на вельветовую юбку и спросила дрожащим голосом:

– У нас ведь его не заберут, правда?

Димитри вздрогнул, поддал носком ботинка белую машинку «скорой помощи», изумленная директриса открыла было рот, но Аманда продолжила:

– Мы заботимся о малыше как умеем, мадемуазель. Когда я забеременела, купили дом в Манеглизе. Это было чистое безумие, Димитри подтвердит. Нам никто не помогал, мы закабалили себя на тридцать лет, хотя ссуды были беспроцентные, но не воспитывать же ребенка в муниципальном доме в Мон-Гайар! А еще тут хорошая школа. Так я, во всяком случае, думала.

Димитри Мулен бросил на жену раздраженный взгляд, но она этого не заметила.

– Мы делаем все, что можем, мадемуазель. Следуем советам. Малон играет на воздухе, ест овощи – приходится его заставлять, редко смотрит телевизор. Мы ему читаем. Стараемся дать сыну шанс, которого не было у нас. – Аманда достала носовой платок, стиснула его в кулаке. – Если бы вы только знали, что для меня значит этот мальчик! Клянусь, я все для него делаю.

– Никто в этом не сомневается, госпожа Мулен, – повторила Клотильда, подойдя так же близко к Аманде Мулен, как делала всякий раз, собираясь причесать одного из малышей или вытереть ему нос. – Вы очень стараетесь, делаете все, что нужно. Но почему же Малон рассказывает то, что рассказывает?

– Истории о ракетах, замке, пиратах и другой жизни – прежней, той, что была у него до нас?

– Да.

– Все дети фантазируют, сочиняют, разве нет?

– Верно… но почти никто не утверждает, что живет с чужими людьми, что мама и папа – не его родители.

Аманда надолго задумалась. Димитри снова вытянул ноги и демонстративно застегнул молнию на куртке – ему явно не терпелось уйти, но жена никак не отреагировала на этот жест.

– Считаете, мы плохо о нем заботимся? – спросила она.

– Вовсе нет! – чуточку слишком поспешно ответила Клотильда.

– А я иногда думаю, что мы делаем недостаточно. Малон лучше нас. Умнее. После первой встречи с нашим мальчиком психолог сказал, что он развит не по годам. Мы это понимаем, потому и согласились, чтобы Драгонман с ним пообщался. Голова Малона забита всякими историями, он живет в собственном мире, куда нам с Димитри доступа нет.

– О чем вы?

– Возможно, Малон хотел бы иметь других родителей – богаче, моложе, образованней, летать с ними в отпуск на самолете, кататься на горных лыжах, ходить по музеям. Наверное, он потому и придумывает себе маму и папу, не похожих на нас…

– Вы ошибаетесь, госпожа Мулен, у детей иная логика.

– А вот я ушла от родителей именно из-за того, что хотела жить по-другому. Забыть о деревне, работе, хозяевах. И думала, что все получилось, – пока вы меня не вызвали.

– Я вас не «вызывала», госпожа Мулен. И о другой жизни мечтают подростки, но не такие малыши.

– Но я же говорила, мадемуазель, что Малон развит не по годам!

Димитри Мулен резко вскочил, заполнив собой все пространство.

– Ну хватит! Я опаздываю на смену, а мой сын уже чертову прорву времени мается один во дворе.

У Аманды не осталось выбора – она тоже встала, а ее муж смерил взглядом Клотильду, посмотрел в окно на Малона – дождь перестал, мальчик покинул свое «укрытие» – и сказал:

– Мой мальчишка в полном порядке! Передайте вашему психологу, что если не отстанет, я поговорю с ним по-мужски. Малона не бьют, не насилуют и вообще ничего такого. С ним все хорошо, ясно? А воспитываю я сына так, как сам считаю нужным!

– Понимаю.

Учительница открыла дверь, посмотрела на стоявшего рядом с горкой Малона и произнесла:

– Я уже несколько месяцев каждый день вижу вашего ребенка в классе, поэтому все-таки позволю себе дать один совет: одевайте его потеплее.

– Разве обещали похолодание? – вскинулась Аманда.

– Насчет погоды я ничего не знаю, но Малон мерзнет. Часто. Почти всегда. Даже в солнечные дни.

«Шкода фабия» быстро катила по пустынным улицам Манеглиза.

Дорога на Бранмаз. Па-ди все время постукивал по рулю пальцами. Малон сидел в детском креслице, крепко сжимая в руках Гути.


Маленькая стрелка на 1, большая – на 4

Ему не терпелось вернуться в свою комнату и спрятаться под одеялом, чтобы Гути все ему рассказал…

9

– Итак, майор, вы хотите понять, как функционирует детская память?

Марианна кивнула. Василе Драгонман набрал в грудь побольше воздуха и начал излагать:

– Ладно, попробую. Заранее прошу простить, если мои объяснения покажутся вам слишком длинными. Все не так уж и сложно, главное – запомнить принцип, один-единственный и вполне элементарный. Чем старше становится ребенок, тем дольше сохраняются его воспоминания. Трехмесячный малыш помнит неделю. Игру, музыку, вкус… Шестимесячный – три недели, полуторагодовалый – три месяца, трехлетний – шесть месяцев…

Марианна нетерпеливо отмахнулась:

– Будем считать, что математическую теорию я усвоила. Но ведь детская память зависит от других критериев, я права? Полагаю, ребенок лучше помнит вещь или человека, которые видит каждый день. Как и из ряда вон выходящее событие, которое ужасно ему понравилось или до ужаса напугало. Все верно?

– Нет, – психолог покачал головой, – так это не работает. Ваши рассуждения применимы к памяти взрослого человека, способного сделать выбор между важным и второстепенным, полезным и бесполезным, истинным и ложным. Память ребенка до трех лет функционирует совершенно иначе. Все нереактивированные впоследствии воспоминания неизбежно стираются. Приведу пример. С первого дня жизни и до трех лет вы каждый день показываете ребенку один и тот же мультфильм. Он без конца его смотрит и скоро знает наизусть. Персонажи становятся лучшими друзьями малыша. Потом вы на целый год «забываете» о мультфильме, а на четвертый день рождения сажаете сына перед телевизором и… он смотрит его, как в первый раз!

– Неужели?

– Да! Точно так же память работает в отношении людей, даже близких – умершего деда или переехавшей подружки. Конечно, мы исходим из предположения, что люди крайне редко много месяцев обходят молчанием значительное воспоминание. Та к называемая короткая память маленьких детей практически безотказна. Малыш знает, где утром спрятал свою соску, он помнит, какого цвета качели в парке, куда его водят играть каждую неделю, может описать собаку, которую видит за чужим забором, когда идет с мамой в булочную, особенно если повторяющиеся действия все время упоминают в разговорах.

– Значит, память ребенка конструируют родители?

– Почти на сто процентов. Кстати, это и к нам относится. Психологи называют такую память эпизодической, или автобиографической. Наша взрослая память практически целиком состоит из непрямых воспоминаний: фотографий, рассказов, фильмов. Что-то вроде арабского телефона: воспоминания о воспоминаниях о воспоминаниях. Человек уверен, что во всех деталях помнит, как провел каникулы тридцать лет назад, помнит каждый день, каждый пейзаж, каждую эмоцию. На самом же деле это всего лишь картинки, всегда одни и те же, которые он отобрал и выстроил, отталкиваясь от сугубо личных критериев, – наподобие камеры, снимающей с одного ракурса одну часть декорации. Тот же принцип действует в отношении первого падения с велосипеда, первого поцелуя, криков радости после объявления результатов экзамена на степень бакалавра. Ваш мозг тасует воспоминания и удерживает лишь то, что важно и интересно. Если бы мы могли отмотать время назад, увидели бы, что реальные факты имеют мало общего с воспоминаниями. Какая была погода? Что вы делали до, после? Кто там был, кроме вас? Нет ответов. Остались только вспышки – озарения!

Марианна все время посматривала через плечо психолога на коллег, фланировавших по коридору с сэндвичами и стаканчиками кофе. Значит, Тимо Солер с профессором Ларошелем не связывался.

– Я далеко не все поняла, господин Драгонман, – сказала она, – но готова верить на слово. Давайте вернемся к детям. В какой момент появляются воспоминания, сохраняющиеся на всю оставшуюся жизнь?

– Трудно сказать. Некоторые люди свято верят, что помнят события, пережитые в два-три года, однако речь идет о воспоминаниях «с чужих слов», или реконструированных воспоминаниях. Это относится к приемным детям, особенно к усыновленным в других странах: им трудно отделить реальные воспоминания от тех, что основаны на рассказах взрослых, или тех, которые они себе нафантазировали. Канадские исследователи выяснили, что приемные дети, узнавшие об усыновлении в самом раннем возрасте, свято верят, что помнят свою «первую жизнь». У тех, для кого усыновление осталось тайной, подобных «воспоминаний» нет.

Психолог опустил глаза на рисунки Малона Мулена, помолчал и продолжил:

– Подведем итог, майор. У большинства из нас не существует практически ни одного непосредственного воспоминания о том, что было пережито в четыре-пять лет. Вы никогда не забудете того, что происходило в первые шестьдесят месяцев жизни ваших детей. Будете с умилением вспоминать, как водили их в зоопарк, возили к морю, рассказывали сказки, праздновали дни рождения и Новый год, словно это случилось вчера. Вы – но не они!

Марианна бросила на психолога изумленный взгляд, как будто он только что высказал жутко еретическую мысль.

– Но ведь педиатры утверждают, что основы личности закладываются до четырех лет…

Василе Драгонман улыбнулся: он заманил майора куда хотел.

– И они правы! Первые годы – самые важные. А если верить психогенеалогическим[7] теориям и трансгенерационным бредням[8], эти самые «основы» начинают формироваться в период внутриутробного развития. Ценности, вкусы, личность… Все творится в первые годы жизни и запечатлевается навсегда! Все – только не непосредственная память о фактах! Поразительно, парадоксально, не так ли? Наша жизнь управляется событиями, актами насилия и проявлениями любви, подтверждения которым мы не имеем. Этакий черный ящик, ключ от которого потерян навек.

– И воспоминания хранятся в этом самом ящике? – спросила Марианна, пытаясь осознать услышанное.

– Да… По сути своей это довольно простой механизм. Пока речь не освоена, мысль развивается через образы – как и память. С психоаналитической точки зрения это означает, что воспоминания могут храниться только в подсознании, а не в сознании и не в предсознании.

Майор Огресс сделала большие глаза, желая показать, что запуталась. Психолог подался вперед и принялся терпеливо объяснять:

– Иными словами, в памяти маленького ребенка, который вроде бы все забыл, обязательно остаются следы! Это так называемая сенсорная, или сенсорно-моторная память. Она выражается в смутных эмоциях, впечатлениях, ощущениях. Классический пример: мальчик, которому сделали обрезание в возрасте трех месяцев, до десяти лет ужасно боится больницы, ее запахов и звуков, не понимая природы этого страха и даже не зная, что уже бывал там. На нашем «птичьем», профессиональном языке такую подсознательную травматическую память называют фантомной.

Марианна все больше увлекалась разговором, и не только потому, что ореховые глаза психолога загорались азартом, как только он начинал излагать очередную теорию. Она упивалась ситуацией, как сверхмотивированная студентка. Ей казалось, что она плывет к незнакомому материку или девственному острову, населенному маленькими дикарями «от нуля до четырех», которых можно воспитывать и формировать по образу и подобию родителей. Мечта любой мамаши!

– Позвольте глупый вопрос, господин Драгонман. Какое решение должен принять воспитатель, имея дело с травмированным ребенком? Что будет правильно – помочь ему забыть или облечь ощущения в слова, поговорить о них, чтобы фантом не угнездился в самом дальнем уголке мозга?

Ответ Василе последовал незамедлительно:

– Тут все психологи единодушны, майор: отрицание травмы есть форма защиты, которая ничего не решает! Чтобы жить с травмой, нужно принять ее, противостоять ей, облечь чувства в слова. Это называется коэффициентом удельного сопротивления на удар – термин, введенный в оборот Борисом Цирюльником[9].

– Вам не кажется, что тут есть нечто идиотское? – спросила Марианна, обожавшая провоцировать собеседника.

– Почему? – встрепенулся Василе.

Она поняла, что заработала очко, и решила развить преимущество:

– Ну… я вспоминаю фильм «Вечное сияние чистого разума»… Историю об обществе, в котором болезненные воспоминания можно просто стереть. Заманчиво, вам так не кажется? Чем горевать по ушедшей любви, лучше навсегда забыть о ней!

– Это ненаучная фантастика, майор.

Ура, он попался!

– Конечно, для взрослых… Не для маленьких детей – если верить тому, что вы рассказали! Взрослый человек с постоянной памятью не может вытеснить травму. Выход один – извлечь ее, как опухоль. Но у четырехлетнего ребенка все происходит иначе, так? Все сознательные воспоминания исчезают бесследно? Лично я готова спорить, что лучше ничего не говорить, пусть воспоминания улетучатся, растворятся, начнут казаться нереальными… Даже если ребенок смутно помнит обстоятельства, при которых был травмирован, он будет отождествлять их с прочитанным в книге или увиденным на экране. Своего рода теория удержания, или заточения, если хотите. А на практике так закапывают в землю радиоактивные отходы.

– Продолжайте, майор… – Разговор явно забавлял Драгонмана.

– Вообразите мальчугана года или двух от роду, пережившего геноцид, как дети из Камбоджи или Руанды, попавшие во Францию после того, как у них на глазах убили всех родственников. Как лучше поступить? Стереть воспоминания, чтобы они забыли о пережитых ужасах и росли, как все нормальные дети, весело и беззаботно, – или ничего не делать, и пусть всю жизнь несут эту ношу?

– Скажу откровенно, майор, с точки зрения психоанализа ваша теория неприятия действительности – полный бред! Сенсорная память ребенка войдет в противоречие с тем, что попытаются вложить ему в голову взрослые. И фантомов вы не прогоните… Однако… однако вы нарисовали очень точную картину. Мне понравилось сравнение с радиоактивными отходами. Рвануть может в любой момент! А может и не рвануть… – Драгонман подмигнул Марианне. – Единого для всех правила не существует. Подавленная жестокая травма способна спровоцировать амнезию – даже у взрослых. Иногда память возвращается, и человек неожиданно вспоминает о перенесенном в раннем детстве сексуальном насилии. Как в этом случае отличить ложное воспоминание от реального? Фантомы подсознания идут с нами по жизни, как маленькие верные и невидимые ангелы. Существует единственный способ научиться жить с ними в гармонии.

– И какой же?

– Любовь, майор, любовь! Ребенок прежде всего нуждается в физической и эмоциональной безопасности. В стабильности. В доверии к взрослому, который его защищает. Вербализация травм не играет роли, если отсутствует главный ингредиент: любовь матери, отца, любого другого взрослого, которому доверяет ребенок. Ему нужна только любовь!

Марианна внимала словам Драгонмана, как песне. Этот тип со славянским акцентом и глазами цвета светлого дуба, блестящими, как школьная парта в первый день учебного года, наделен врожденным педагогическим даром. Чувством ритма, умением интонировать, нагнетать напряжение. Если все психологи такие, неудивительно, что студентки штурмуют аудитории, где читают курс этой науки.

Она перевела затуманенный взгляд на детские рисунки.

– Все ясно, господин Драгонман. Любовь матери важнее всего на свете. Но давайте вернемся к Малону Мулену. Я кое-чего не понимаю. Вы утверждаете, что история с заменой одной мамы на другую произошла в торговом центре много месяцев назад. Почти год. Как мальчик может помнить все детали, если у ребенка его возраста воспоминания так быстро улетучиваются? Я уж не говорю о его прежней жизни – пиратских кораблях, ракетах, людоедах…

– Ему много месяцев подряд – каждый день, каждый вечер, каждую неделю – напоминают об этом.

От удивления Марианна чуть со стула не свалилась.

– Черт! Кто? Кто это делает?

Ответить психологу помешал вошедший в кабинет лейтенант Пьеррик Паделу. Весело ухмыляясь, он подал Марианне серо-голубой пуленепробиваемый жилет с надписью «Полиция» на спине:

– Пора, милая! Наш бесценный лекарь только что позвонил. Тимо Солер потребовал немедленной встречи – через час, в порту, в гавани Осака. Там же Ларошель зашивал его вчера.

Майор Огресс вскочила и скомандовала:

– Десять человек, пять машин, нельзя его упустить!

Василе Драгонман с изумлением наблюдал за вставшим на дыбы комиссариатом. Марианна была уже на пороге, когда он робко поднял руку:

– Вы не хотите узнать ответ на свой вопрос, майор?

– Какой вопрос?

– Кто рассказывает Малону Мулену о его прежней жизни.

– Он с вами поделился?

– Да…

– Ну же, говорите! – нетерпеливо поторопила Марианна, на ходу надевая жилет.

– Его игрушка.

– Что-о-о?

– Плюшевая игрушка по имени Гути. Малыш утверждает, что Гути каждый вечер – в кровати, под одеялом – говорит с ним о жизни, которая была «до». И… если хотите знать мое мнение… каким бы странным это ни казалось… я думаю, что он говорит правду!

Психолог с лучистым взглядом мог кого угодно убедить в том, что Марс обитаем, и уговорить любую женщину сесть вдвоем в ракету и отправиться заселять Красную планету.

10

Лейтенант Паделу наблюдал за припаркованной на другом берегу бухты белой «тойотой», спрятавшись за стеной контейнеров, напоминающих разноцветные стальные кирпичи. Других машин на полуострове, «запертом» шлюзом Франциска I, не было.

Все пути к отступлению отрезаны.

На западе – океан.

На юге – гавань Азии, Дед и два «рено меган».

На севере – гавань Северной и Южной Америк и еще два полицейских автомобиля, которые спрятались за гигантскими кранами, склонившими головы над венесуэльским теплоходом.

На восточной оконечности полуострова, где находился Солер, в пятом по счету «рено» сидели майор Огресс и капрал Кабраль. Они нашли укрытие за искусственными дюнами из песка и гравия, выбранными из устья, чтобы бронированные монстры могли подходить к бетонным пирсам.

Сизифов труд. Выкапываешь несколько кубических метров песка, а каждый океанский прилив приносит вдвое больше.

Лейтенант Паделу давно не был в порту, особенно здесь, напротив шлюза Франциска I и разводного моста, который был самым большим в мире, пока бельгийцы, а потом голландцы и китайцы не побили рекорд.

Сорок лет назад отец возил маленького Пьеррика на багажнике своего велосипеда между ящиками, которые разгружали докеры. Четыре пятых города еще лежали в руинах после жестокой бомбардировки. Сыщик не помнил, каким был Гавр до 1945-го, город роскошных вилл, богатых арматоров, казино и морских купаний. Город, который оплакивали старики. Его отец. Его мать. Тот Гавр, где доки Кафе и Океан превратили в кинотеатры, концертные залы, «Фнак», «Пимки» или «Фланч»[10], куда молодняк приходит тусоваться, а не работать.

– Эй, Дед, слышишь меня?

Жан-Батист Лешевалье находился прямо напротив, в гавани Северной и Южной Америк. Их разделяли пятьсот метров океанской глади и четыре километра дамб. Лейтенант Паделу вышел из задумчивости и нажал на кнопку рации:

– Угу… Слышу. Видишь «ярис»?

– Как на ладони. И Тимо Солера внутри. Бурден уже сделал несколько отличных снимков. Выглядит наш клиент паршиво. Похоже, он молится, чтобы Ларошель его не продинамил.

Дед посмотрел на часы. 13:12.

– Куда подевался чертов докторишка?

– Говорит, что едет. Ищет дорогу… похоже, он не знает, как забить в навигатор слова «промышленная зона».

Лейтенант отключил рацию и поднес к глазам бинокль. Тимо Солер сидел, прижавшись затылком к подголовнику и крепко ухватившись за руль. Его лицо то и дело судорожно подергивалось от боли, но он был настороже и пытался держать глаза открытыми. Оружия лейтенант Паделу разглядеть не сумел. Интересно почему?

Хочет иметь возможность мгновенно стартовать, если что не так?

Или совсем измучен болью?

Дед поднес к губам рацию:

– Какой план, Марианна? Мы не можем ждать профессора до вечера. Ж. Б. предлагает действовать…

– А ты что думаешь?

– Что красавчик Тимо вряд ли от нас ускользнет. Там, где он стоит, на юге, только одна дорога, а на севере два моста. Мы перекроем все выходы.

– Поняла. Но Солер не случайно там встал. У него круговой обзор окрестностей, он заметит нас за километр, как только покажемся, а гарантии, что наш подопечный не вооружен, нет. Дозвонился до врача?

– Ж. Б. говорит, он скоро будет…

– Тогда придерживаемся плана. Ларошель даст Тимо тиопентал, тот отключится минут через пять, и док начнет его резать. А мы подтянемся. Какая у профессора машина?

– «Сааб 9–3».

Марианна присвистнула.

– Было бы обидно начать без профессора, раз уж он готов не погнушаться нашим обществом и приехать в порт на такой роскошной тачке.

Дед оценил юмор начальницы.

– Для него это дело чести. Классовая солидарность! Не забывай, что Тимо Солер ограбил четыре самых роскошных магазина Довиля. Логика доброго доктора Ларошеля вполне понятна: во что превратится мир, если дать волю мужланам?

– Ладно, Дед, поострили, расслабились – и хватит! Ждем нашего поборника справедливости еще десять минут, потом выдвигаемся.


Порт выглядел вымершим. Казалось, что команды ушли со стоящих на приколе кораблей, техники бросили руководить разгрузкой и власть захватили машины и роботы – единственные выжившие в этом аду из стали и бетона. Опустевшие контейнеры громоздились на площадке, подчиняясь какой-то абсурдной логике, навсегда забытой с уходом последнего человеческого существа.

Дед ни на секунду не спускал глаз с белой «тойоты» и предавался философским размышлениям. Содержимое каждого контейнера наверняка стоит кучу денег, так почему эти гигантские железные коробки расставлены как попало и ни один бухгалтер из капитанства понятия не имеет, что за богатства занимают многие километры пирсов?

Отец лейтенанта Паделу часто повторял, что порт, работающий на полную мощность, это порт, где нет кораблей. Корабль, стоящий у пирса, теряет деньги. Паделу-старший был докером, его бригада много и тяжело работала, соревнуясь с другими. «Как же все изменилось… – думал Дед. – Сегодня порт, работающий на всю катушку, это порт без людей!»


– Доктор еще в Арфлёре, – проскрежетал голос Ж. Б. в рации. – Сказал, что не там свернул, но, по-моему, врет – просто задержался в больнице. Обещал быть через десять минут.

Дед снова посмотрел на часы. Ларошель опаздывал уже на семь минут.

– Что делаем, Марианна?

– Ничего. Не теряем из виду «тойоту» и ждем.


Ждем.

Серый танкер медленно входил в бухту. Российский флаг. Значит, нефть. При такой скорости он через несколько минут окажется перед гаванью Северной и Южной Америк и перекроет Ж. Б. вид на полуостров. «Ничего страшного, – сказал себе Дед, находившийся на другой оконечности бухты, – нам с Марианной все отлично видно».

Мелкий частый дождь промыл серый бетон порта, высветлил свинцовое, линялое небо.


– Солер ожил! – рявкнула в рацию Марианна.

Дед подкрутил бинокль и успел разглядеть, как Тимо разогнулся с гримасой боли на лице, переключил скорость, его машина развернулась, подняв облако пыли, и рванула на север, к красному металлическому мосту, находящемуся в нескольких сотнях метров от шлюзовых ворот.

– Он твой, Ж. Б.! – закричал Дед. – Солер сорвался и едет к тебе. Марианна его преследует.

Лейтенант Паделу занимал позицию между цистернами и дорогой к устью, чтобы перекрыть преступнику отход на юг, и теперь мог только наблюдать за коллегами. От машины Солера его отделяло расстояние в два километра.

«Рено» Марианны, завывая сиреной, вылетел из-за дюны, не оставив раненому грабителю ни единого шанса на бегство…

Дед перевел бинокль чуть выше, слегка опережая «тойоту», и…

Вот же черт!

Он прикусил губу, едва удержавшись, чтобы не выругаться прямо в рацию.

Солер все точно рассчитал.


В тот момент, когда его машина оказалась у шлюза Франциска I, нос русского танкера появился у края разводного моста. Солер прибавил скорости. Мост разошелся на несколько сантиметров, и половинки начали подниматься к небу.

Тревожный сигнал шлюза эхом откликнулся на завывания полицейской сирены. Замигали три красных огня, в свете синих фонарей на крышах полицейских машин цвет сменился на пурпурный, как будто сцена, снятая на черно-белую пленку, внезапно обрела краски.

«Тойота» влетела на мост. Машина выглядела крошечной на фоне танкера-гиганта. Как муха, приземлившаяся на рог носорога.

– Нужно прижать его, не дать проскочить! – заорал Дед. Помочь коллегам он был не в состоянии и задыхался от бессильной злобы.

– Я ничего не вижу, – откликнулся Ж. Б. – Проклятое русское корыто заслоняет мне обзор. Если Солер минует шлюз, мы с ним окажемся нос к носу.

«Если успеете…» – подумал лейтенант Паделу, не опуская бинокля.

Машину Марианны вел Кабраль, надежный и очень опытный полицейский.

– Поднажми! – скомандовала она. – Если Солер собирается проскочить, мы тоже должны успеть!

Майор Огресс расстегнула кобуру и опустила стекло: так будет удобней стрелять… если придется.

Кабраль и глазом не моргнул.


«Тойота» оттолкнулась от моста, как лыжник от трамплина, и, пролетев над водой метра полтора, приземлилась на набережной.

Лейтенант мог определить дистанцию очень приблизительно, ему показалось, что машина вот-вот перевернется, но она сделала разворот на 180 градусов и застыла.

– Могу представить, каково пришлось этому говнюку! – прошипел Дед. – Доктор Ларошель с ним не чикался, заправский мясник так бы рану не разворотил. От такого удара Тимо наверняка едва не сдох!

Вот именно – едва… В следующую секунду белая «тойота» стартовала в сторону авеню Амираль Шийу, петляя между контейнерами.

– Прямо по курсу! – выкрикнул Дед. – Не зевай, Ж. Б., он будет у тебя на мушке.


Мост поднялся уже на метр, вой сирен бил по ушам, вспышки слепили глаза.

– Не проскочим!

Кабраль резко втопил в пол педаль тормоза, «рено» замер почти у края, и майор Огресс со всей силы ткнулась лицом в ветровое стекло, засыпанное мокрым песком.


Машины Тимо Солера, Ж. Б. и капрала Ленормана исчезли из поля зрения Деда.

– Вы там в порядке?! – крикнул он в рацию и услышал ответ Кабраля:

– Обойдется… Майор пострадала, но не сильно – расквасила нос. Выговор от начальства мне обеспечен, но это все-таки лучше прыжка в воду.


Мост плавно опускался на место, порт оживал на глазах. Из-за контейнеров, как плеймобили из коробки, выбегали люди; русские моряки, собравшись у борта, с интересом наблюдали за происходящим.

– Слышишь меня, Дед? – Голос Ж. Б. из рации заставил лейтенанта вздрогнуть от неожиданности.

– Куда я денусь…

– Мы нашли «тойоту».

– И?

– Пустую, – уточнил Ж. Б. – На авеню 16-й Портовой. Ставим оцепление. Он ранен и пешком далеко не уйдет.

– Твоими бы устами… – с сомнением в голосе произнес Дед.

Он хорошо знал это место. Улица, где Солер бросил машину, огибала квартал де Неж, район на тысячу жителей, странный симбиоз промышленного предместья и неблагополучной городской зоны. Анклав среди портовых сооружений. Изолят.

Тимо Солер не случайно назначил встречу профессору в порту и не просто так бросил машину там, где бросил! Он уже много месяцев скрывался в квартале де Неж, у него здесь есть сообщники, так что поиски могут затянуться на недели.

И никто не поручится, что они загонят хищника раньше, чем того доконает рана.

11

Маленькая стрелка на 1, большая – на 7

Малон играл на ковре с маленькой бело-голубой ракетой, а Гути наблюдал за ним, сидя на полу у ножки стула. Малон предпочел бы подняться к себе в комнату и послушать рассказ плюшевого друга, но не мог.

Сегодня на это нет времени, сказала ему Мама-да. Они успеют только разогреть спагетти, накрыть на стол, быстро поесть и вернуться в школу.

Малон поднял руку с зажатой в ней ракетой, размышляя, куда бы ее отправить. Пожалуй, на Пуф-Пуф, малую лиловую планету в форме груши. Из кухни доносился громкий голос Па-ди. Он пил кофе и все время повторял одно и то же.

Учительница и Василе. Василе и учительница.

Па-ди злился. За столом он ни разу не посмотрел на Малона, и мальчик знал почему.

Па-ди рассердился из-за того, что он рассказал Василе.

Ну и пусть. Па-ди может кричать, не обращать на него внимания, даже наказать. Ему все равно! Он никогда не поделится тайной с Па-ди, а с Василе будет говорить. Он обещал маме.

Мама-да быстро помыла посуду, поцеловала Малона в лоб и начала собирать тетради и книжки с картинками. Она открыла большой шкаф под лестницей, и тут ее позвал Па-ди: он никак не мог найти свой шарф. Мама-да всегда говорила, что у нее не один ребенок, а два – Малон и Па-ди!

Она пошла искать шарф, Па-ди ждал в кухне перед телевизором, допивал кофе и то и дело кричал, что опаздывает.

Ракета мягко приземлилась на планету Пуф-Пуф, совсем рядом с высокой черной дверью в конце коридора, которую всегда держали закрытой.

В шкафу было почти темно, свет шел только снаружи. На стеллажах стояли альбомы с фотографиями. Открывать их было незачем – Мама-да много раз показывала эти снимки Малону, но он не узнавал себя маленького. Благодаря Гути мальчик помнил кучу вещей, но не себя. Не свое лицо в детстве.

Малон обвел взглядом коробки, составленные под ступенями лестницы, и заметил странную картину, на которой были написаны большие буквы. Он знал не весь алфавит, но свое имя прочесть мог.

М. А. Л. О. Н.

В школьной раздевалке, на стене, висели таблички с именами. На одной из них было написано «Малон».

На гладкой белой бумаге под стеклом было выведено его имя. Но не фломастером. Не краской. И не ручкой.

Малон влез на коробки, взял картину и наклонил так, чтобы на нее падал свет.

Буквы его имени были написаны… животными!

Правда, совсем маленькими.

Муравьями.

Несколько десятков муравьев выстроили рядами, приклеили к бумаге и придавили стеклом. Сделано это было с большой тщательностью и очень аккуратно. Получилось чисто и красиво, но Малон чувствовал печаль из-за того, что всех этих букашек убили. Или имя написали сушеными муравьями?

Кто мог такое придумать?

Уж точно не Па-ди. Он терпеть не мог раскрашивать, вырезать, играть в «Лего». Значит, это Мама-да приготовила для него сюрприз?

Странно… Малон не очень любил муравьев. Особенно дохлых. Ему больше нравилось, когда его имя писали цветными фломастерами или пальцами, вымазанными в краске.

Хлопнула входная дверь: Па-ди ушел, даже не попрощавшись.

– Нам пора, дорогой! – крикнула из своей комнаты Мама-да. – Надевай курточку.

Малон бесшумно покинул шкаф, однако успел увидеть других странных зверей. Тоже мертвых, но покрупнее муравьев.

12

Нос Марианны Огресс украшала повязка, зафиксированная пластырем на щеках.

«Ну и рожа, как у боксерши, – подумала она. – Или у кугуара, посетившего ветеринарную клинику пластической хирургии». Невыносимо чувствовать на себе взгляды пятнадцати мужиков, особенно – по разным причинам – Ж. Б. и Кабраля, но без дебрифинга[11] не обойтись. Тимо Солер ушел от них, теперь придется задействовать как можно больше людей, даже тех, кто и года не работает, причем у каждого должен быть максимально полный объем информации о довильском ограблении.

Деваться было некуда, и Марианна вышла в центр комнаты. Когда она после удара о стекло посмотрела в зеркало и увидела распухший кровоточащий нос, то чуть не заплакала от жалости к себе. Первая мысль была не о бегстве Тимо Солера, а о том, как долго окружающие будут пугаться ее жуткого вида. Неделю? Месяц? Полгода? «Часики тикают. Обратный отсчет начался, а с такой рожей на тебя ни один стоящий мужик не клюнет и ребенка тебе не сделает…»

Ау, старушка, ты превращаешься в маньячку!

Она взяла себя в руки и вставила флешку в компьютер, одновременно контролируя подчиненных, передававших друг другу папку с делами. Слава богу, нос не сломан – по словам Ларошеля, который «оказал ей первую помощь» прямо в порту, на виду у докеров и моряков, глазевших на майора полиции, как на обнаруженного в контейнере нелегала. Он заверил Марианну, что швы накладывать не требуется, а гематома рассосется через несколько дней. Хоть какая-то польза от светила!

Хирург подъехал к шлюзу через три минуты после исчезновения Тимо Солера, и она спустила на него всех собак: байка о навигаторе, «забывшем» дорогу к порту, не выдерживала никакой критики. Марианна не исключала, что Ларошель задержался сознательно, чтобы позволить преступнику уйти.

Однако Дед, хоть и не питал теплых чувств к профессору, с начальницей не согласился: «Остынь, Марианна. Он назвал точное время и место встречи, Солер на встречу явился, так что мы сами виноваты».

Лейтенант был прав: Ларошель не в ответе за их некомпетентность, а выволочка его скорее развлекла, как и унылые лица толпившихся вокруг сыщиков.

– Ладно, Дед, – буркнула Марианна, – разберемся…

Она понимала, что наезжать на доктора не следует. В конце концов, он уже помог полиции: открытая рана Тимо – его рук дело… Все так, но от этого не легче.

Марианна ворчала всю дорогу до комиссариата.

Сегодня, по вине придурочного лекаря, я упустила преступника, да еще и рожу мне покалечили.

Желание убить.

Я выхватила оружие из кобуры и…


Ей не хватило воображения придумать смешной или странный пост завсегдатая сайта jelanie-ubit.com. Все они соревновались в находчивости, изобретая «казни египетские» для тех, кто портит им жизнь. Правило идиотского сайта было очень простым: скажите, кого ненавидите, опишите – по возможности в трогательной или патетической форме, – как стали бы его убивать, и получите вердикт жюри подписчиков… Версия 2.0 сайта dermovaia-jizn.com… Способ не хуже и не лучше других, которым пользуются депрессивные слабаки-анонимы, чтобы разрядиться, не переходя к реальным действиям. «Между прочим, в каком-то смысле этот сайт изменил твою жизнь», – напомнила себе Марианна.


Она прогнала посторонние мысли, запустила диапораму[12] и с облегчением заметила, что внимание сотрудников переключилось на план Довиля. Марианна поручила Люке Маруэтту, стажеру, который маялся бездельем в комиссариате, подготовить анимацию на Google Street View[13]. Детская игра для того, кто умеет скачивать базовые приложения. Майор знала, что следователи обожают виртуальные воспроизведения обстоятельств преступления.

– Итак: вторник, 6 января 2015 года, – начала она. – Время 11:12. Погода холодная и ветреная. Улицы Довиля практически пусты. Два мотоциклиста останавливаются на круглой площади в центре города, между улицами Эжена Кола и Люсьена Барьера, в двух шагах от казино. В этот же самый момент по тротуару идет обнявшаяся парочка. Оба очень элегантно одеты. У него на голове шотландская серая фетровая шляпа, ее волосы убраны под шелковый шарф. Ни одна камера наблюдения не зафиксировала лиц.

На видеораме два стилизованных силуэта – синий и красный, без одежды и лиц – шли по торговой улице Довиля мимо дорогих магазинов, иллюстрируя в реальном времени рассказ майора Огресс.

– Мотоциклисты паркуются, парочка разделяется. Он входит в бутик Hermès, она – в Louis Vuitton. Все происходит стремительно. Мотоциклисты, вооруженные ружьями «маверик 88», врываются в два самых крупных ювелирных магазина на улице Эжена Кола – Godechot-Pauliet и Blot. Мужчина в шотландской шляпе выхватывает «беретту 92» и наводит на двух продавщиц в Hermès. Женщина делает то же самое в Louis Vuitton. За две минуты они набивают четыре сумки. Точно знают, чего хотят, берут только то, что легко унести. Часы, драгоценности, шелковые платки, ремни, бумажники, сумки, очки… Несколько редких, коллекционных вещей. Их действия точны, рассчитаны по минутам. Все четверо одновременно выходят на улицу Эжена Кола, мотоциклисты отдают сумки женщине. К этому моменту уже объявлена полицейская тревога. Комиссариат находится на той же улице, в семистах метрах. Любой вышедший покурить сотрудник может увидеть мотоциклистов.

На экране мелькают нормандские фахверковые дома – кажется, будто оператор снимал их камерой с плеча; потом в кадре появляются четверо виртуальных преступников. Марианна продолжает:

– Опущу комментарии прессы касательно дерзости налетчиков и их легкомыслия. Будем придерживаться фактов. Да, налет был идеально подготовлен. Мотоциклисты быстро едут по улице Эжена Кола в сторону комиссариата, но за двести пятьдесят метров, у площади Морни, резко сворачивают. Это отвлекающий маневр: они хотят вынудить полицейских погнаться за ними, пока сообщники смываются с добычей. Теоретически мотоциклы Münch Mammut 2000 легко могут уйти от полицейских машин.

– Не только теоретически, – хохотнул один из сотрудников.

– Мы друг друга поняли, – поморщилась Марианна. – Это обстоятельство подтверждает, что план ограбления был разработан в мельчайших деталях. Они не профессионалы, значит, готовились долго: разведывали место, уточняли, репетировали. Но им не повезло.

На экране появилось изображение ипподрома Ля Тук[14] в окружении богатых вилл.

– В этот самый момент мимо, по бульвару Може, ехал полицейский патруль. Коллеги решили перехватить преступников. Думаю, продолжение вам известно.

Ряд домов в 3D-изображении сменился фотографиями крупных планов. Кровь на тротуаре. Шлем в придорожной канаве.

– Первым выстрелил мотоциклист. Полицейские ответили, попали во второго, тот упал, мотоцикл опрокинулся на него, шлем ударился об асфальт, и забрало треснуло. Свалившись, он исчез с линии огня – его защищали фонарный столб и мусорный бак. Первый мотоциклист продолжал стрелять из-за стоящих у обочины машин, второй снял изуродованный шлем, и две камеры – у ипподрома и отеля «Кот Флёри» – зафиксировали его лицо.

На стене появилось размытое изображение Тимо Солера. Красавчик, глаза добрые, но взгляд дерзкий.

– Стрельба продолжалась всего восемнадцать секунд, но больше никто не был ранен. Мотоциклисты разворачиваются и направляются к стадиону. Катят вдоль железнодорожных путей – недолго, съезжают с дороги, минуют ипподром Ля Тук и скрываются в роще, ведущей к Пон-л’Эвек. Преследовать их нет никакой возможности. План «Перехват» результата не дал. Они бесследно исчезли… – Майор сделала паузу, на мгновение опустила глаза и закончила: – Пока сегодня, во второй половине дня, не появился Тимо Солер.

Кликнув мышкой, Марианна вернула изображение центра Довиля и двух силуэтов – синего и красного.

– Отвлекающий маневр сработал лишь частично. Как только мужчина в шотландской шляпе покинул бутик Hermès, директор магазина Флоранс Лагард не только нажала на тревожную кнопку, но и выскочила на тротуар улицы Эжена Кола, держа возле уха мобильный телефон. Замечу, что это было крайне неразумно. Через пять секунд она связалась с лейтенантом Галуа из комиссариата Довиля и рассказала, что налетчики разделились на группы и два беглеца идут в противоположном направлении. Остальные события заняли две минуты. Мужчина с револьвером выходит на улицу Люсьена Барьера, он то и дело оборачивается, женщина с четырьмя сумками бежит к пляжу. Их стратегия вроде бы совершенно ясна: она должна спрятать добычу, он ее прикрывает, чтобы никто из коммерсантов не вздумал проявить героизм. Когда мужчина оказывается у Дворца конгрессов, женщина уже идет по улице де ла Мер и поворачивает налево, к набережной Планш[15]. Камера видеонаблюдения казино зафиксировала ее в 11:17. Минуту спустя та же камера снова сняла преступницу, бегущую обратно. Уже без сумок!

Майор замолчала, как будто хотела дать своим людям прочувствовать всю важность этой детали. Внезапное исчезновение сумок с награбленным имело огромное значение.

– В тот же момент мужчину в шотландской шляпе берут в клещи два полицейских в пешеходной зоне улицы Люсьена Барьера. Думаю, все знают, что случилось потом. Женщина зовет сообщника. Он бежит к ней. Первая пуля попадает ему в ногу, он стреляет в ответ и ранит капрала Делатра в коленную чашечку, бедолага будет хромать всю оставшуюся жизнь. По берегу моря гуляют туристы, в основном бабушки-дедушки с внуками. На улице де ла Мер преступники попадают под перекрестный огонь двух патрулей. Они петляют между машинами, палят не целясь, ранят – слава богу, легко! – Савинье в плечо, пытаются перебежать улицу к водолечебнице, оказываются на открытом месте и падают, сраженные пулями полицейских. Занавес…

Клик мышкой. Две фотографии – мужчина и женщина.

– Сирил и Илона Люковик. Бонни и Клайд нашего эстуария. Сирил – местный уроженец, у него богатое прошлое: в пятнадцать лет начал торговать наркотиками, потом переквалифицировался, стал грабить богатые дачи в Ож[16], за четыре года трижды попадал в тюрьму, в общей сложности отсидел двадцать шесть месяцев. С женой Илоной, в девичестве Адамяк, познакомился в юности в Потиньи. Деревня, где они росли, находится в двадцати километрах к югу от Кана[17]. Уже в коллеже оба приторговывали наркотой, Илона – милая девочка, ни у кого не вызывавшая подозрений, – была наводчицей во время ограблений.

Марианна приблизила лица застреленных грабителей.

– Идеальные подозреваемые – казалось бы… Заковыка в том, что последние несколько лет парочка вела себя образцово-показательно! Они поженились в 1997-м. Сирил получил место докера в нашем порту, потом нанимался в разные порты по всему миру. Илона с ним не расставалась. В конце 2013-го вернулись в Гавр, где Сирил работал от случая к случаю, что, очевидно, и спровоцировало рецидив…

Молодые улыбающиеся лица супругов наводили на мысль о свадебных фотографиях или снимках с праздничной вечеринки. Не хватало только музыкального фона – скрипок Элтона Джона или голоса Адели, чтобы представить следующие кадры: малыши Илона и Сирил на руках у родителей, в коляске, на велосипеде, в костюмах джедая и принцессы Леи, в свадебных нарядах под рисовым дождем, в купальных костюмах на довильском пляже.

Очередной клик мышкой.

Новый снимок. Два трупа на мостовой напротив набережной Планш в кольце зевак.

– В досье есть подробные биографические данные обоих, изучите их потом. Расследование должно ответить на три вопроса.

Буквы на экране сложились в слова, потом во фразу. «Ничего не скажешь, стажер – классный программист, – подумала Марианна. – Посмотрим, как он будет работать “на земле”».

Скоро она это выяснит…

Майор Огресс кашлянула и произнесла вслух то, что остальные уже прочли глазами.

Где спрятано награбленное?

– Если верить показаниям пострадавших, ущерб составил около двух миллионов евро: полтора миллиона – драгоценности и часы, триста тысяч – кожгалантерея. Остальное – роскошные шмотки, очки и духи. Даже если доблестные торговцы слегка преувеличили – для страховщиков, – добыча все равно знатная. И реализовать ее на международном черном рынке будет проще простого. Нас интересует не стоимость товара, а то, как удалось спрятать четыре сумки. У Илоны Люковик была на это всего минута, ее не заметил ни один свидетель – ни турист на пляже, ни портье, ни водитель у казино. Десятки наших людей обыскали каждый дом, проверили номера во всех отелях на берегу моря. Ничего! Никаких следов! Оставалась одна очевидная возможность, идеальное укрытие: пляжные кабинки. Выводить их на экран не имеет смысла, всем хорошо известна фирменная картинка довильских пляжей. Четыреста кабинок. Каждая названа в честь голливудской звезды, все принадлежат богатейшим парижанам, пожелавшим сохранить инкогнито. На первой стадии расследования выбора у нас не было, пришлось открывать и обыскивать все. – Марианна закатила глаза, давая понять, что работенка была еще та. – У наших коллег из Довиля ушло на это пять недель, но они довели дело до конца, хотя мэрия требовала предъявить ордер на каждую чертову будку с висячим замком! Титаническая дипломатическая миссия! – Майор резко повысила голос: – И все впустую! Никаких следов товара стоимостью два миллиона евро!

Она сделала несколько шагов по кабинету. Тридцать подчиненных слушали своего шефа, как перепуганные ученики строгую учительницу. Ни одному не пришло в голову достать планшет или мобильник.

– Будем рассуждать иначе. Зададимся вопросом, почему Люковики так странно себя вели. Как они собирались скрыться, если бы отвлекающий маневр сработал? Если бы полицейские не засекли их на набережной Планш? Если бы лица обоих не попали в объектив камер? Довиль – не Париж, не Антверпен и не Милан. Как только поступил первый сигнал тревоги, выезды из города были перекрыты, проверялась каждая машина, все водители и пассажиры. Конечно, Сирил и Илона могли бы остаться в Довиле и ждать, когда все успокоится, но мы проверили дома, квартиры, номера отелей и ничего не нашли. Первый наш вопрос остается без ответа…

Клик.

Вопрос номер два.

Где прячется Тимо Солер?

Марианна коснулась марлевой повязки на носу.

– После шестого января мы наверняка знаем одно: Солер ранен. Довольно тяжело, если верить баллистикам. Не стоит забывать и о том, что на него упал мотоцикл. Все клиники и больницы были предупреждены. Мы не сомневались, что если Тимо не околел в какой-нибудь норе, если его не добил сообщник, он всплывет на поверхность, как упрямый мальчишка, которого боль заставляет-таки принять горькое лекарство. Я говорю «мы», имея в виду все комиссариаты от Кана до Руана!

Она улыбнулась и тут же поморщилась от боли.

– Удача, если это можно так назвать, свалилась именно на нас. Солер скрывался в Гавре. Думаю, все понимают, что после сегодняшнего провала мы станем посмешищем для всех коллег. Нужно найти Тимо как можно быстрее… Десять человек будут патрулировать в квартале де Неж – днем и ночью…

Так, предпоследний слайд.

Слава богу, пора заканчивать. И говорила-то всего двадцать минут, а совершенно выдохлась. Как только преподаватели выдерживают по восемь часов в день?..

Кто четвертый налетчик?

Она снова откашлялась.

– Мотоциклист, работавший на пару с Тимо, ни разу не снял шлем, так что у нас есть только подозрения. Правда, серьезные.

Последний клик.

Фотография. Мужчина лет сорока с резкими чертами лица. Густые брови и щетина над верхней губой, тонкий прямой нос; светло-зеленые, почти прозрачные глаза, как у змеи или кота абиссинской породы. Еще две запоминающиеся детали: тяжелая серебряная серьга-полумесяц в мочке левого уха и маленькая татуировка в виде черепа у основания шеи.

– Алексис Зерда. Друг детства Сирила, Илоны и Тимо. Все четверо росли в Потиньи. Учились в одном классе. Ходили играть в один и тот же парк развлечений, ездили вместе в летний лагерь, отирались на автобусной остановке. Зерда – самый опасный из друзей. Сидел только по малолетке, но замешан в нескольких убийствах. Считается, что в 2001 году, во время ограбления отделения Парижского национального банка в Ферте-Бернар, именно он открыл стрельбу по жандармскому патрулю, убив молодого, недавно женившегося сотрудника и отца семейства. Две вдовы, трое сирот. Через два года ситуация повторилась во время нападения на инкассаторов, приехавших за выручкой в магазин «Перекресток» в Эрувиле. В 5:30 утра охранник и приходящая уборщица застрелены в голову. Доказательств – ноль, ни отпечатков, ни свидетелей. Но следователи считают, что это дело рук Зерды. Я уверена, что мозгом довильского ограбления был именно он, – назовите это интуицией, если хотите. Зерда мотается между Гавром и Парижем, и мы за ним скрытно наблюдаем. Прижать эту сволочь нечем – разве что следить днем и ночью, чтобы он не рискнул надеть один из шарфиков, взятых в Hermès, похвастаться часами фирмы Breitling на запястье или чемоданом от Vuitton

Нос у Марианны дико чесался, и она строго приказала себе не теребить повязку на глазах у изумленной публики.

– Вот так-то, ребятишки! Уравнение с тремя неизвестными. Вся полиция Нормандии рассчитывает, что мы вычислим хотя бы одно.


Ж. Б. зааплодировал. Вот ведь болван! Другие его поддержали. И эти туда же! Они хотели выразить шефу симпатию и уважение, поддержать Марианну после провала в порту. Но она восприняла это иначе, чувствуя себя толстой красномордой индюшкой с расплющенным носом, которая к тому же – вишенка на торте! – думает сейчас не о побеге Тимо Солера, а о рисунках маленького мальчика, странном рассказе обаятельного психолога и – главное – о том, что накопает в Манеглизе стажер-вундеркинд Люка Маруэтт…

13

Василе въехал на стоянку у мэрии Манеглиза, встал у решетки школьного двора, но слезать с мотоцикла не стал. Он хотел дождаться, когда уйдет последний родитель, и только после этого постучать в дверь класса Клотильды.

Регулировщица в желтом флуоресцирующем жилете, стоявшая у «зебры», бросила на него подозрительный взгляд. На руке у женщины висел жезл в форме огромного красно-зеленого леденца на палочке, все ее внимание было сконцентрировано на воротах: вдруг какой-нибудь опоздавший малыш, забыв об осторожности, выбежит на дорогу и – не дай бог! – попадет под машину?!

Василе вздрогнул, почувствовав за спиной чье-то присутствие.

Клотильда.

Лицо не сказать чтобы приветливое.

Решила перехватить инициативу… Она открыла было рот, но ничего не сказала, заметив мамашу, катившую коляску, за которую держались двое ребятишек. Школьный психолог воспользовался минутной отсрочкой, не торопясь снял шлем и перчатки. Клотильда кинулась в атаку, только когда женщина отошла метров на десять:

– Закрываем лавочку, Василе! В полдень я встречалась с родителями Мулена, и у меня не осталось сомнений: Малон их сын. Они очень его любят. Думаю, вопрос решен.

Василе аккуратно уложил перчатки внутрь шлема и, не скрывая раздражения, поинтересовался:

– Бросаешь меня, Клотильда? В чем дело? Боишься получить «красную карточку» от мэрии? Тебя пугает родительское лобби? Опасаешься, что жители сплотятся и сколотят коалицию против школы? «Руки прочь от Манеглиза!» – так, что ли? – Василе взглянул на регулировщицу и понизил голос: – Черт возьми, Клотильда, ты ведь знаешь, что именно так, перекладывая свои обязанности на другого, мы совершаем худшие проступки – чтобы не сказать преступления…

Василе замолчал. За ними через решетку наблюдали два мальчика. Один из них, Марен, был тяжелым дислексиком, и отчаявшиеся родители надолго оставляли его на продленке, чтобы не мучиться каждый вечер с домашними заданиями. Клотильда разозлилась – она стояла спиной к решетке и не видела ребят.

– Намекаешь на побои, инцест и другие ужасы? «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу…» – в этом ты меня обвиняешь?

– Идите играть на тот конец двора, мальчики, – велел Василе.

Клотильда не услышала. Или притворилась, что не слышит.

– Не смей меня шантажировать, Василе! И не передергивай. В самом начале ты утверждал, что никакой угрозы для ребенка со стороны родителей нет. Так? Из этого я и исходила. Если ты сейчас скажешь, что изменил оценку и у тебя появилось хоть малейшее подозрение, я положусь на мнение специалиста, не стану медлить, и мы вместе рванем в жандармерию писать заявление. Но весь этот бред насчет двойной жизни, людоедов и ракеты не лезет ни в какие ворота…

Василе резко взмахнул рукой, отгоняя любопытных мальчишек. На этот раз они подчинились и, громко хохоча, убежали под крытую галерею.

– Нет нужды мчаться в жандармерию, Клотильда.

Молодая директриса жестом театрального отчаяния схватилась за голову:

– То есть?

– Больше нет нужды, если быть точным…

– Черт, что ты сделал?!

На сей раз регулировщица услышала и только что не подпрыгнула на месте, махнув жезлом в сторону улицы, хотя никто не собирался переходить на другую сторону. Платила ей мэрия, она стояла на посту четыре раза в неделю по тридцать минут в день – утром, в полдень и вечером, но любила задержаться, чтобы посудачить с мамашами. Социальные связи. Тесное общение.

Василе чуть подтолкнул Клотильду в спину ладонью, чтобы увести ее поближе к зданию мэрии.

– Ничего официального, клянусь. Просто решил прояснить два-три странных момента. Это необычное дело, и я не могу следовать стандартной процедуре, составлять досье, отсылать малыша на тестирование в медицинский психопедагогический центр. Здесь есть что-то еще. Я чувствую…

– Папаша Мулен убьет тебя, если узнает. Господи боже ты мой! Говорить с полицией через голову школьного врача и специалистов из академии… Если тебя не разорвет в клочки Мулен, то распнет инспекция!

Старшеклассники вернулись в здание. Вереница машин рассосалась, и на маленькой площади снова стало тихо. Дама с жезлом наверняка легко разбирала каждое произнесенное ими слово. Клотильда четко артикулировала – на случай, если свидетельница умеет читать по губам.

– Я запрещаю тебе подходить к Малону Мулену.

– Шутишь?

– Нет.

– Чего ты боишься?

– Хаоса, который ты можешь внести в окружающее пространство и жизнь этого ребенка.

Василе схватил Клотильду за плечи. Она была хрупкой, изящной от макушки до маленьких ножек. Глаза испуганно смотрели из-за стекол круглых очков в стильной золотистой оправе.

– Ты не имеешь никакого права запрещать мне видеться с Малоном! В этом секторе я – единственный судья. Мне решать, что отвечает интересам ребенка, а что нет. Перед первым сеансом родители подписали согласие. Хочешь закрыть для меня двери школы – проинформируй академию и объясни, чем ты недовольна.

Молодой отец в сером костюме вышел во двор, ведя за руку девочку лет восьми, которая что-то ему рассказывала. Отец глаз не мог оторвать от любимого чада. Регулировщица заняла пост в центре «зебры», и они пошли через улицу; девчушка продолжала весело щебетать.

– Но, возможно, не в твоих интересах выносить сор из избы? Ты же не хочешь, чтобы мэр разозлился и урезал бюджет на ластики и карандаши, а родители учеников отказались участвовать в благотворительной ярмарке?

– Какой же ты мерзавец, Василе!

– Я просто хочу защитить мальчика.

– А я – всю семью.

Василе шагнул к своему мотоциклу, улыбнулся, кивнул регулировщице, она помахала в ответ.

– Я приеду в четверг утром, и наша встреча с Малоном состоится.

– Что будет, если родители воспротивятся? Не захотят, чтобы ты разговаривал с их сыном?

– А ты не подсказывай, что у них есть на это право. Мы все время так делаем, Клотильда, особенно в тех случаях, когда взрослые не желают признать, что у ребенка проблемы. Ты… ты же не посоветовала Муленам прервать мои сеансы с Малоном?

Она бросила на него презрительный взгляд.

– Нет, Василе, я ни слова не сказала этим людям, но прислушайся к моему совету: назначь встречу с матерью. Это важно, она должна знать, что происходит с ее мальчиком. – Клотильда улыбнулась: – А вот свидания с отцом лучше избегать…

14

Сегодня мы с моим любимым вместе приняли ванну, а потом он сказал, что у меня толстая задница.

Желание убить

Полезная информация, девчонки: брошенный в воду фен – действенное оружие!


Не нравится: 231

Нравится: 336


www.jelanie-ubit.com


Марианна ненавидела зал фитнес-клуба «Амазония». Все здесь до ужаса ее раздражало. Каждая деталь.

Кричащий цвет ковров и стен, запах пота, посетители обоих полов в обтягивающих шортах и легинсах, стоимость абонемента, фальшивое радушие сотрудников, насмешливые улыбочки молодняка в раздевалке, тренажеры, напоминающие пыточные механизмы в Музее инквизиции.

Пытка. Точное слово!

Марианна терпеть не могла беговую дорожку, велосипед, на котором нельзя уехать, и «греблю посуху».

Она пыталась держать ритм. На экране горели цифры: 7, 5 км/ч. Тренер все время твердит: не опускаться ниже 7…

Восемнадцать месяцев! Она дала себе полтора года на то, чтобы сбросить вес, укрепить сухожилия и лигаменты, которые держат в равновесии грудь, сделать более упругими ягодицы. Удачи тебе, мышечная система, продержись еще чуть-чуть, пока какой-нибудь мужик не западет на упругие сиськи и не возьмет на себя ежевечернюю заботу о них.

Через полтора года она все пошлет к черту! Спорт. Режим. Правильное питание. Даже курить снова начнет. И если судьба, Боженька на небесах или стая аистов наплюют на титанические усилия майора Огресс и не устроят ей встречу с отцом будущего ребенка, пусть потом не читают нравоучений!

Еще десять минут на коврике – и она вознаградит себя за мужество: примет горячий душ, как грешница в аду, которую черти варят в котле, а потом пойдет в сауну. Клубный абонемент, включающий спа-процедуры, стоит аж семьдесят три евро в месяц. За эту цену они могли бы подливать в воду шампанское Moёt & Chandon.


Марианна лежала голая на полотенце и потела, потела. Она это обожала. Особенно когда оказывалась в сауне одна, как сегодня.

Она протерла экран своего айфона краешком полотенца и проверила почту.

Никаких новостей о Тимо Солере. Вообще-то она их и не ждала. Слишком рано. Он оставался неуловимым десять месяцев и, похоже, все это время прятался в квартале де Неж, который они прочесали вдоль и поперек. Вывод напрашивался сам собой: у него есть сообщник, а возможно, и не один.

Тимо вернулся в нору и вылезет оттуда, только если почувствует, что подыхает.


Новое сообщение.

[email protected]

Марианна улыбнулась, провела пальцем по запотевшему экрану.

Смайлик в кепочке гонится за собратом в капюшоне. Никакого сопроводительного текста, только прикрепленный файл.

Она вздохнула, нажала на иконку документа, присланного офицером-стажером. Во второй половине дня он отправился по ее заданию в Манеглиз, чтобы аккуратно навести справки об Аманде и Димитри Мулен. Марианна решила испытать этого сверхталантливого программиста в деле, априори куда менее опасном, чем гонка преследования в гавани Франциска I.

Люка Маруэтт сумел произвести на нее впечатление, написав целый роман. Он в ладах не только с компьютером, буквы и слова ему тоже подвластны.

Марианна провела ладонью по вспотевшей груди и вернулась мыслями к Василе Драгонману. В этой влажно-душной сосновой будке она чувствовала себя одалиской, одной из девушек с аппетитными округлостями, обитательниц султанских гаремов. Они живут во дворцах, нежатся в роскошных хаммамах, ходят в хиджабах на голое тело, прогуливая свои жирные животы и большие сиськи, объедаются лукумом и безостановочно рожают принцев, пополняя великую армию Оттоманской империи.

Марианна коснулась ладонью живота, почувствовала, какой нежной стала надышавшаяся паром кожа, подумала: «Не такая уж ты и толстая…» – и открыла текст.

Отчет от 3 ноября 2015 г.

(офицер-стажер Люка Маруэтт)


Расследование основано на показаниях соседей Аманды,

Димитри и Малона Мулен, проживающих в Манеглизе, бульвар Мориса Равеля, 5.


Данность первая, шеф: Малон Мулен родился 29 апреля 2012 г. в клинике «Эстюэр». Это точно!

Вес: 3,450 кг.

Вы будете мной гордиться, я сумел снять на телефон справку из роддома и две крошечные бледно-голубые пинетки, зашнурованные сердечком. Показала их Девот Дюмонтель. Ее дом – № 9 по скверу Равеля – стоит напротив дома Муленов. Думаете, было просто? Черта с два! Я совершил подвиг, выпив мерзкий кофе, который дама разогрела в ковшике из ржавой «нержавейки» и трясущейся рукой перелила в стакан из жаростойкого стекла. При этом она горделиво улыбалась, словно на плитке стояла дорогущая медная турка, а передо мной – изящная хрустальная чашечка. Потом я, естественно, попросился в туалет – надо же человеку помыть руки! – но от описания этого места воздержусь, пощажу ваши нервы! Страдал я не напрасно: милая старушка устроила в клозете зал своей трудовой славы, развесив по стенам копии свидетельств о рождении Малона Мулена, собственных детей и внуков, которые вряд ли часто ее навещают. Иначе давно подарили бы бабушке настоящую кофеварку, верно?

Ладно, продолжаю. Трогательными воспоминаниями в исполнении Девот Дюмонтель я не ограничился и получил подтверждение от лечебного заведения. Сомнений быть не может, Малон Мулен – сын своих родителей! Я встретился с педиатром, наблюдавшим малыша в первые два года жизни. Доктор Пило-Канон худа, как стручок фасоли, а стены ее кабинета украшены фотографиями овощей, фруктов и всяких растений. По ее словам, Мулены – самая что ни на есть обычная, нормальная семья. Мать очень нежна с сыном, опекает его – может, чуточку слишком, но все-таки в пределах разумного. Отец ворчун и несколько груб. Не сюсюкает, хотя на медицинские осмотры регулярно приходит вместе с женой и сыном. Тип из тех, который лучше этажерку сколотит, чем книгу ребенку почитает; может посадить и поливать овощи, рекомендованные мадам Пило-Канон, а вот кормить супом и стирать липкий слюнявчик не захочет. В медицинской карте Малона много записей – рост, вес, прививки. На третьем году жизни мальчик попал к другому врачу, Сержу Лакорну из Монтивилье. Я до него дозвонился. Ничего необычного: четыре или пять визитов, профилактические осмотры, простуда, желудочный грипп. Если верить Лакорну, Малон – вполне здоровый ребенок.


Идем дальше, шеф? Вы успеваете? Теперь о соседях. Мулены живут в Верхнем Манеглизе уже четыре года. Дом купили через четыре месяца после того, как Аманда Мулен узнала о своей беременности. Раньше у них была квартира в Кокриовиле. Я целый час проводил рекогносцировку – в разгар дня! – и не увидел ни одной кошачьей души, можете себе такое представить?! Зато собак полно, в основном немецкие овчарки, надрывающие глотки за изгородью из двухметровых кипарисов. Чистый концлагерь! Ладно, ладно, я слегка преувеличил, старушка Девот – нежное существо. Перед самым уходом я встретил одного типа, он возвращался со смены. Парень всю ночь грузил поддоны на складе в промышленной зоне Фекана и был рад поболтать. Они с женой хорошо знают Муленов, оказывают друг другу услуги. Оба часто видели, как Аманда гуляла с сыном в коляске, а когда мальчик подрос – на велосипеде. Аманда раз в год берет на себя заботу об индюшках мадам Дюмонтель, когда та ездит навестить детей в Вандею.


Извините, шеф, я не допросил ближайшее окружение Муленов, друзей, кузенов, коллег… Вы приказали проявить осторожность, и я, так сказать, скользил по поверхности, не педалировал, вопросы задавал якобы между делом, чтобы сравнить полученную информацию с нашими данными. Расследование моральной стороны, если хотите. Аманду Мулен в деревне хорошо знают, в детстве она жила здесь с родителями, смылась, когда подросла, вернулась годы спустя. Блудная дочь…

Учительница Аманды – она уже на пенсии – хорошо помнит «девочку». Не слишком умная, не хитрюга, но очень целеустремленная. Настоящий боец! Никому не позволяла помыкать собой. Покупатели магазина, где она работает кассиршей, отзываются о ней хорошо. Пунктуальная. Любезная. Общительная. «Респонденты» у меня были возрастные, так что в их устах это комплимент.


Попробую угадать ход ваших мыслей, шеф. Вы можете решить, что жизнь Муленов в Манеглизе напоминает историю героев «Маленького домика в прерии»[18], где Кэролайн Инглз увольняет противную и высокомерную сплетницу Харриет Олсон из бакалейной лавки. Все не так просто. Есть любопытные детали насчет мужа Аманды. Папаша Мулен – профессиональный электрик, но не первый год занимается то тем, то этим, часто подолгу сидит без работы. В общем, перебивается случайными заработками. А теперь сюрприз – лично для вас: Димитри есть в нашей базе! Чтобы быть точным – в Национальном досье криминалистического учета. Одиннадцать лет назад проходил по делу об угоне машин в Парижском районе. С Амандой они тогда знакомы не были. Сидел три месяца в Буа-д’Арси[19], впечатлился, чист с 2003 года. Хотите, чтобы я копнул глубже?


Вы дали мне ключевые слова и велели обмозговать их.

Ракета. Замок. Пиратский корабль. Лес. Людоед.

Держитесь за воздух, шеф! С момента рождения Малона ни одна ракета не стартовала из эстуария! Больше того – за четыре последних года ни один пиратский корабль не совершил набега на гаврский порт. Что касается людоедов, тут действует omerta[20], люди запуганы. Ха-ха-ха!

Не хочу вас обидеть, шеф, но скажите честно – это был розыгрыш?

И еще одно важное свидетельство от Девот Дюмонтель. Мулены за эти три года не отсутствовали в Манеглизе дольше недели. В последний раз они ездили в Кароль – это рядом с Гранвилем. Летом, когда Малону исполнилось два. Бабулька получала от них открытки. Еще она вспомнила чью-то свадьбу в Мансе и путешествие в Бретань на рождественских каникулах.

Ну вот и все, шеф! Я сделал что смог, действовал осторожно, но за результат не поручусь… Сами знаете, в таких маленьких деревеньках люди не любят, когда чужаки суют нос в их дела. Жду приказаний, готов к новым приключениям. Будет продолжение розыгрыша? Может, мне заняться летающими тарелками, марсианами и армиями кровожадных троллей?

А если серьезно – идти вглубь или замести следы?

Марианна улыбнулась – парень неплохо справился! – и набрала короткий ответ:

Продолжай!

Дверь сауны открылась, вошли две тоненькие блондинки в розовых полотенцах, которые они тут же скинули. Их тела покрывал ровный загар, даже от стрингов следа не было, ногти на руках и ногах накрашены, маленькие попки, крохотные грудки. Но Марианну добили не их презрительные взгляды – так смотрят на старый дом, уродующий пейзаж, – а то, что они говорили.

О мужчинах.

Все, как на подбор, мерзавцы, бездельники, сексуальные маньяки. Каждого нужно держать на поводке. Мужа. Любовника. Шефа.


Марианна вышла из парилки, приняла ледяной душ и не вытираясь схватила телефон. Профессиональный тик.

Никаких известий от Ж. Б. или Деда. Тимо Солер проведет ночь в аду…

19:23.

Час до встречи с Энджи в «Уно». Им есть о чем поговорить… И не последней темой станет румын-психолог с глазами цвета сиенской терракоты.

15

Маленькая стрелка на 8, большая – на 7

Малон старался не заснуть, но глаза не слушались – закрывались сами собой. Ласки Мамы-да убаюкивали его. Он любил, когда она щекотала ему спину и целовала в шею, ему нравился вкусный запах ее духов.

И все-таки Малон хотел, чтобы Мама-да ушла.

Пока она в комнате, Гути придется молчать, а сегодня день войны! Малон успел выслушать плюшевого друга, тот передал ему все слова Клотильды, Мамы-да и Па-ди, но он ничего не понял. Все говорили то слишком громко, то слишком тихо и – главное – слишком много.

Ну и ладно, ему все равно больше нравятся «истории на сон грядущий».

– А теперь спи, дорогой.

Аманда подоткнула одеяло, поцеловала Малона в лоб и погасила верхний свет, оставив только ночник, отбрасывающий на стены и потолок тени звезд и облачков.

– Спокойной ночи, милый. – Она немножко помолчала и добавила: – Ты ведь знаешь, папа тебя любит. Он иногда ужасно кричит, но это ничего… Папа очень хочет, чтобы ты тоже его любил. Так же сильно, как меня.

Малон не стал отвечать, и дверь наконец закрылась.

Он ждал – долго. Смотрел во все глаза на зеленые стрелки космонавтского будильника, а чтобы не заснуть, время от времени переводил взгляд на маленький календарь, висящий рядом со шкафом. Каждый день был отмечен планетой, маленькая ракета на магните служила указателем. Сегодня красно-белый воздушный корабль был нацелен на Марс. Просыпаясь по утрам, Малон сразу переставлял магнитик. С Луны – на Красную планету.

МАРС.

День войны.

Он знал наизусть планеты и дни недели. Все.

Он помнил наизусть истории Гути. По одной на день.

В доме было тихо.

Сердце Гути снова забилось. Малон нырнул под одеяло с головой и в полной тишине и темноте стал слушать историю.

Он должен был делать это каждый вечер, а потом читать молитву против людоедов. Он обещал маме. Прежней маме.

* * *

В одном большом-большом лесу стоял большой замок, построенный из самых толстых деревьев, срубленных в этом лесу.

Четыре высокие башни замка были видны издалека, а жили там рыцари.

В те времена каждый рыцарь получал имя по дню недели, в который рождался, каждый день носил название качества характера, и все в этот день должны были его проявлять.

Не слишком понятно?

Ладно, приведу пример. Рыцарей, родившихся в день Сен-Жюст, звали Жюст, то есть Справедливый. Тех, кто появился на свет в день Сен-Куртуа, звали Куртуа, учтивый. А еще были Фидель – Верный, Эмабль – Любезный, Констан – Стойкий, Модест – Скромный, Клеман – Милосердный, Проспер – Процветающий, Прюдан – Благоразумный… В день именин Эмабля все жители должны были проявлять любезность. Видишь, на самом деле все просто!

Но ты должен знать еще кое-что. Были и другие дни – те, что соответствовали недостаткам, и люди могли целые сутки быть… ну, не совсем правильными.

Некоторых невезучих рыцарей звали Гурман, или Кюрьё – Любопытный, или Фарсёр – Шут, а того, о ком мы поведем речь, – Простак. Другие носили у пояса шпагу, он – флейту. У всех латы были из железа, а у него – из цветочных лепестков. Шлем он себе сделал из перьев, а щит – из толстенной книги, с которой никогда не расставался. Самые смелые из рыцарей – Арди – Храбрец, Прё – Герой, Вайян – Молодец – могли насмехаться над ним лишь в тот день, когда родился рыцарь Мокёр – Насмешник.

Жизнь в замке шла по строгим правилам. Никто не знал почему, вернее, не решался спросить, ведь сделать это можно было только в день рождения рыцаря Франа – Честного. Сегодня у нас другой день. Итак, два простых и четких правила.

Никто не должен уходить далеко от замка.

Никто не должен покидать замок ночью.

Однажды, в день рождения рыцаря по имени Женерё – Благородный, Простак решил поискать подарок для братьев-рыцарей. Погода была чудесная, и он надумал собрать самый большой и прекрасный букет цветов на свете.

Знаю-знаю, о чем ты подумал! Рыцарь Простак сорвет один цветочек, другой, третий и – вуаля! – уйдет далеко от замка, и с ним случится беда. А вот и нет! Это ведь не история о рыцаре Энпрюдане – Бесшабашном…

Ну так вот, собирал Простак цветы, собирал и все время оглядывался на башни замка. Он встретил стрекозу и поиграл ей на флейте, поздоровался с птичкой и подарил ей перо из своего шлема для гнезда, а зайчику рассказал историю из любимой толстой книги. Увидев порхающую бабочку, преподнес ей несколько лепестков.

Простак собрал огромный букет, решил вернуться и тут увидел принцессу, чуточку похожую на Белоснежку. Может, это она и была!

Принцесса улыбнулась, махнула рукой и со смехом побежала прочь. Простак с букетом в руке последовал за красавицей.

На этот раз ты правильно угадал, что случилось дальше. Белоснежка то исчезала в густых папоротниках, то вдруг появлялась на поляне, Простак вглядывался в густую тень деревьев, прислушивался, пытался различить ее звонкий смех в щебете птиц.

Вот так, играя в прятки, Простак оказался на большой лужайке, посреди которой стояла большущая хижина. Из трубы поднимался дым, у двери его ждала Белоснежка, и была она еще красивее прежнего. Девушка взяла Простака за руку и сказала:

– Ну же, входи!

За столом у очага сидели… ты не поверишь! – Золушка, Аврора, Белль, Рапунцель и другие девушки, одна прекрасней другой, в роскошных платьях и сверкающих диадемах. Маленькие мальчики, похожие на Пиноккио, Мальчика-с-пальчик, Гензеля, мило улыбались гостю.

– Присоединяйся, Простак, ты наверняка проголодался.

Простак сел рядом с Белоснежкой и преподнес ей букет. Она покраснела от удовольствия и стала еще краше. Никогда еще Простак не чувствовал себя таким счастливым и не ел так вкусно.

Он не заметил, как пролетело время и стемнело, и опомнился, только услышав крик за окном в непроглядной ночи.

– Что это? – встревожился юноша.

– Ничего, – ответила Белоснежка. – Не тревожься, Простак.

Девушке было страшно, и от этого она еще больше похорошела.


Малон высунул голову из-под одеяла, приложил палец к губам и велел Гути замолчать.

Он, как и Простак, услышал шум, который доносился снизу. Наверное, Мама-да и Па-ди снова ссорятся. Как всегда по вечерам.

А может, ему это приснилось. Вторая часть истории всегда немного его пугала.

Несколько мгновений он лежал и слушал тишину, а когда удостоверился, что никто не поднимается по лестнице, не скребется в дверь, не скользит во мраке к его кровати, снова залез под одеяло.

Гути ждал его и, как бывало во все дни войны, бросил вызов чудищам, хищным зверям, темноте и вернулся к истории рыцаря.


Ужин продолжался. За окном кричали, рычали, бурчали, скреблись в дверь и бились о стены.

Белоснежка и другие принцессы все время улыбались.

– Уже поздно, Простак, тебе пора домой.

Маленький рыцарь задрожал всем телом.

Возвращаться сейчас? Ночью? Через лес? Замок так далеко…

– Но я…

Внезапно ему в голову пришла ужасная мысль. Ты наверняка удивишься, что он не подумал об этом раньше.

А где же все злые герои сказок? За столом с ним сидели только добрые, так куда же делись злые – волки, людоеды, колдуньи?

Белоснежка поняла, что Простак догадался. В эту минуту она его пугала и от этого была еще красивее.

– Мы живем вместе, так что пришлось уладить дело, – пояснила она.

– Уладить?

– Мы поделили лес и никогда не встречаемся. Нам принадлежит день, им – ночь. Очень удобно.

Простаку тоже так показалось – в первую секунду, но ему тут же пришел в голову следующий вопрос:

– Но что же едят волки? Людоеды? Чудища?

Белоснежка покраснела. Опустила глаза, как будто просила прощения, и стала еще краше. Ответил Простаку мальчик, похожий на Пиноккио, и его нос ничуточки не удлинился:

– Мы отдаем им на съедение маленьких рыцарей-простаков, которых заманиваем в чащу. Иного способа жить в мире не существует.

Простак понял… Посмотрел на Белоснежку и лишился чувств.

А очнулся уже в лесу. В темноте.

Домик добрых героев стоял на своем месте, в окошке горел свет, из трубы поднимался дым. Он услышал вой волков и кинулся бежать. Мчался, не чуя под собой ног, кружил, кружил и никак не мог найти дорогу домой.

Вокруг плясали ломаные тени, как будто из-за каждого ствола дерева тянула когти страшная ведьма. Простак устал и остановился. Его окружили чудовища – волки, лисы, вороны, змеи, гигантские пауки и другие свирепые звери. Их желтые глаза сверкали, с острых клыков капала слюна. Круг разомкнулся, пропуская вожака кровожадной стаи.

Огромного людоеда.

Простак съежился. На шее у людоеда был нарисован череп, в ухе блестела серебряная серьга-полумесяц. Он расхохотался и произнес громовым голосом:

– Так-так-так, сегодня родился рыцарь Простак, и наши друзья из хижины об этом не забыли.

Людоед выхватил большой нож, лезвие сверкнуло, как будто Луна была не Луна, а огромная головка сыра и он собрался покромсать ее на куски.

Ты много раз слушал мою историю, наверное, даже наизусть успел ее выучить, но в этом месте каждый раз все равно пугаешься и хочешь, чтобы я остановилась. Только представь, как было страшно Простаку, ведь то, что ты услышишь сейчас, он узнал намного позже.

Жестокие чудища подбирались все ближе, они облизывались, предвкушая отличный ужин, но тут проснулась стрекоза, которую Простак развлекал игрой на флейте. Она полетела в замок, громко зовя на помощь, птичка, получившая в подарок перо из шлема, разбудила сторожа на башне, зайчик, полюбивший историю из толстой книги, доскакал до подъемного моста, а бабочка опустилась на букет, стоявший в вазе на столе в обеденной зале.

– Простак в опасности!

Мост опустился, и рыцари поскакали в лес, вооруженные настоящими мечами и щитами, в настоящих шлемах и латах.

На выручку Простаку мчались не только Храбрец, Богатырь и Молодец, но и Крепыш, Ветеран и даже Трус и Хиляк. Все рыцари замка!

Они поспели вовремя. Хищные звери сбежали вместе с людоедом.

Простак был спасен.

Он дрожал и все никак не мог успокоиться, и тогда Молчун, самый старый из рыцарей, сел рядом с ним на ствол поваленного дерева и спросил:

– Хочешь узнать две важные истины?

Первая заключается в том, что милые с виду люди на самом деле не всегда милые.

Вторая еще важнее. Ведь без нее стрекоза, зайчик и бабочка, которым ты помог, никогда бы нас не предупредили и мы бы тебя не спасли.

Запомни крепко-крепко: даже если милые на вид люди только кажутся милыми и ты в них сомневаешься, все равно сам будь приветлив и ласков. Думаю, ты понял не все мои слова, но это не страшно. Повторяй их – и в конце концов запомнишь.

Злых людей на свете много, но побеждает всегда доброе слово.

16

Это что, весь ужин?

Желание убить

Не знаю, что выбрать – омлет с мухоморами или тартар с соусом кураре.


Не нравится: 49

Нравится: 547


www.jelanie-ubit.com


Анжелика выпила слишком много риохи – вина в бутылке осталось на один бокал. Марианна за весь вечер сделала всего несколько глотков.

Мимо остановки проехал трамвай и исчез между домами на пути к бетонной свече церкви Сен-Франсуа.

– Не увлекайся, Энджи, – предостерегла Марианна.

Темноволосый официант-каталонец принес ей тортилью. Его взгляд задержался на профиле Анжелики, ее длинных черных волосах, небрежно заколотых шпильками, и она неосознанным движением заправила непослушные пряди за маленькие уши. Этот жест наверняка показался невероятно сексуальным пылкому каталонцу, неведомо как оказавшемуся на севере страны. Густые ресницы, высокие скулы, удлиненные к вискам глаза… Королева!

Невинная игра.

Энджи знала, как велика ее власть над мужчинами. Она поднесла бокал к губам и улыбнулась майору полиции:

– Василе Драгонман? Ты на него запала? Брось, это несерьезно! Мы с ним встречались всего пару раз на вечеринках у общих друзей, Камиллы и Бруно. Они всегда приглашают уйму народу. В прошлую субботу Василе начал рассказывать странную историю… Какой-то мальчик помнит свою прежнюю жизнь – ту, что была до нынешней. Имя он, конечно, не называл – профессиональная тайна, сама понимаешь… Мне показалось, что Василе в тупике, даже растерян, и это было так трогательно. По-моему, он чувствовал себя очень одиноким. Если я все правильно поняла, ему приходится противостоять всем: родителям, школе, администрации, а веских доказательств, чтобы подать официальную жалобу, нет. Василе никто не принимает всерьез, он отчаянно нуждается в помощи, чтобы тщательно все разведать…

– И ты дала ему номер моего мобильного?

– Угу… История с мальчиком показалась мне very strange[21].

– Дело только в этом?

Анжелика подмигнула подруге:

– Не угадала! Он мне понравился. Обручального кольца нет не только на пальце, но и в кармане – я узнавала у Камиллы. К тому же он спец по ребятишкам. Я хорошая подруга и сразу подумала о тебе!

Марианна кисло улыбнулась, дождалась, когда отойдет официант, – он забрал недоеденные тапас[22] и поставил перед ней тарелку arroz con costra[23] – и сказала:

– Ну спасибо, Энджи, что позаботилась о бабушке.

– Брось эти глупости! Ты в прекрасной форме – как олимпийская чемпионка! Отлично сохранилась…

– О да… – Марианна бросила рассеянный взгляд на серые линии домов квартала Перре. – Сохранность, как у памятника, скоро попаду в реестр исторического наследия! – Она провела указательным пальцем по марле на носу: – Осталось дождаться, когда закончатся реставрационные работы…

Анжелика хихикнула:

– Профессиональные риски, старушка! Нечего жаловаться, у тебя под началом сплошные мачо. Можем махнуться, будешь работать в салоне, дни напролет стричь и перекрашивать девушек в блондинок, а седеющих дам – в жгучих брюнеток.

Марианна расхохоталась.

Она знала, что Анжелика обожает полицейские истории (у нее было чутье начинающей сыщицы), и поэтому иногда рассказывала кое-что о своих расследованиях – конечно, не вдаваясь в детали. Но сейчас Энджи больше всего интересовали сердечные проблемы подруги. Если бы официант или посетитель за соседним столиком сумел подслушать их разговор или прочесть мысли бравой майорши, он назвал бы ее озабоченной хищницей, которую если что и волнует в этой жизни, так только сексуальный потенциал подчиненных и свидетелей…

Впечатление ошибочное и тем более странное, что Марианна, поднимаясь по служебной лестнице и работая только с мужчинами, ни с одним не спала. Она была честолюбива и считала, что женщины, составляющие в полиции меньшинство, должны проявлять солидарность и защищать интересы друг друга.

Однако майор Огресс, сторонница равенства полов, начинала понимать, что существует и биологическая несправедливость: ни одному мужику не приходится прислушиваться к тиканью внутренних часов! Никакого обратного отсчета! Стареющий самец может без зазрения совести ухлестывать за молоденькими и в пятьдесят стать отцом. А вот если «пожилая девушка» проспит свой час… Прощай, маленький Иисус, плоть от плоти моей, плод чрева моего.

Game over![24]

Даже если на горизонте нарисуется прекрасный принц и попросит прощения за опоздание.

Game over!

«Это несправедливо, – думала Марианна. – Вдвойне! Женщины по природе своей ответственнее мужчин, они переборчивы и не готовы жертвовать молодостью ради первого попавшегося придурка, поэтому на пороге сорокалетия вынуждены выходить на охоту. Совсем как ненавидящие шопинг, получив приглашение на важную церемонию, поневоле бегут в магазин и выбирают одежду в толпе потных баб, мечтая всех поубивать».

Марианна часто обсуждала это с Анжеликой. С красавицей Энджи, у которой вся жизнь впереди, которая обожает глазеть на витрины, делать покупки и не отказывается от первых попавшихся придурков.

– Ты охотишься, дорогая, но, надеюсь, Василе – не единственный объект? Как обстоят дела с Ж. Б.? – поинтересовалась Анжелика.

– Ж. Б.?

– Ну да. Этот твой образцово-показательный помощник. Недавно мы весь вечер только о нем и говорили. Но, знаешь, он слишком хорош. И слишком мил, чтобы быть честным. Твой Ж. Б. изменяет жене. Или мечтает об этом. Зуб даю! Попробуй его завести, сама увидишь.

– Ты совсем рехнулась?

Они чокнулись.

– Идеальных мужиков не существует, красавица, так что вперед!

– Да ты что, он ведь женат! Единственный человек в комиссариате, способный бросить все на свете, чтобы забрать детей из школы. Кроме того, он мой подчиненный… И…

– Вот именно! Держись поблизости и в нужный момент подставь плечо. Черт, Марианна, у тебя такой богатый выбор! Ты не парикмахерша, не продавщица в булочной, не няня в яслях, а майор полиции! Все эти мужики на тебя молятся!

– Молились… До сегодняшнего дня. Преступник был у нас в руках. Десять полицейских, пять машин – и мы его упустили. Вопиющая некомпетентность!

Марианна снова провела пальцем по распухшему носу. Ей захотелось сменить тему, и Анжелика с готовностью подхватила:

– Вы не смогли задержать типа, которого искали девять месяцев? Вот невезуха… Кстати, как его вычислили?

Марианна не могла заложить хирурга, хотя доля вины за провал операции лежала и на нем. Нет, она не уподобится Ларошелю и не нарушит профессиональную тайну.

– Нам повезло. Патруль наткнулся на него в гавани Франциска I.

Об остальном можно было рассказать – через несколько часов газета Havre Presse опубликует на первой полосе подробный отчет о полицейской погоне.

– В квартале де Неж он от нас ушел, как сквозь землю провалился.

Глаза Энджи блестели от возбуждения.

– У меня там полно знакомых, многие клиенты живут в де Неж. Могу поспрашивать.

Идея неплохая: люди часто выбалтывают свои секреты, сидя в парикмахерском кресле. Иногда мастеру легче добиться успеха, чем армии осведомителей.

Анжелика профессиональным взглядом оценила потравы на лице майора:

– Боевое ранение… Не расстраивайся, дорогая. Завтра утром замажешь синяки тональным кремом и будешь как новенькая.

– Мы могли его взять! Я облаяла Кабраля, который вел машину, но, думаю, он спас мне жизнь, ударив по тормозам… Надеюсь, никто не заметил, как я перетрухала на том мосту.

– Понимаю… – голос Анжелики дрогнул.

– Что именно?

– Твой страх. Страх перед аварией. Панику в ожидании удара.

Энджи говорила о себе, что теперь случалось редко. В самом начале знакомства она была очень откровенна, поделилась своей ненавистью, страхами, jelaniem-ubit, искуплением. Это скрепило их дружбу, как яд, совместно подлитый в бокал сотрапезника. Потом девушка уподобилась пустой бутылке, дорогому флакону из-под духов, зеркалу, короче – любому стеклянному предмету, который то бывает прозрачным, то посылает вам ваше собственное отражение.

Идеальная подруга. Они замечательно дополняли друг друга. Прагматичная, просчитывающая ходы наперед Марианна. Наивная, романтичная идеалистка Анжелика. Чуточку вульгарная? Да. Ей слегка недостает вкуса, и мужчины это сразу замечают? Конечно! Ерунда, дело поправимое, любой психолог легко все исправит. Сделать новый нос или липосакцию уж точно труднее.

– Ты когда-нибудь попадала в аварию?

– Да. Давно.

Энджи колебалась. Улыбающийся официант принес им профитроли. Соленая карамель[25], крошечные зонтики и печенье-веер из слоеного теста. На сей раз ему не удалось полюбоваться красотой Энджи, спрятавшей лицо за завесой шелковистых волос.

– Я никому об этом не рассказывала, Марианна…

– И не стоит, если до сих пор больно…

Анжелика залпом допила вино. Слишком быстро. Так, что несколько капель попали на подбородок.

– Мне исполнился двадцать один год, и у меня был роман с одним типом, моим ровесником. Его звали Людовик. Красавчик, дерзкий на язык. Такие мне тогда нравились… Да почему тогда, сегодня тоже. Месяцев через семь я поняла, что залетела. Я не была дурой и знала, как отреагирует Людовик. Бедный козленочек, конечно же, не хотел никакого ребенка. Мачо сдулся, остался сладкоголосый мальчик, который все объяснил, привел массу доводов, сказал, что его дядя-врач сделает аборт, а родители все оплатят. Я в ответ прошептала на ухо любимому: «Хочу оставить ребенка!» Беднягу словно током шибануло, а я настаивала: «Это мой малыш. Он мне нужен. Я не попрошу тебя признать ребенка, не стану вымогать деньги. Я справлюсь одна».

Вдалеке за окном из «Вулкана»[26] вывалилась толпа и рассеялась по площади Оскара Нимейера. Марианна никогда не была в знаменитом культурном центре Гавра.

– Естественно, я ничего не понимала в мужчинах. Людо посмотрел на меня как на психованную идиотку, налил себе виски и спокойно ответил, что так дела не делаются: «Ну не признаю я ребенка, что это изменит?» Он плеснул себе еще и продолжил: «Я буду каждый день думать, что похожий на меня молокосос живет рядом!» Еще одна порция спиртного. «А потом однажды столкнусь нос к носу со своей точной копией…» Закончил Людовик «жизнеутверждающе»: «Не хочу стареть с ощущением, что где-то, как подзаборная трава, подрастает часть меня!»

Марианна поглаживала руку Энджи. Шарики ванили таяли, корочка на соленой карамели пошла трещинами.

– Людо вылакал всю бутылку, но держался, ему было не привыкать. Он целый час пытался меня убедить, я в ответ что-то лепетала. Мы произносили худшие с доисторических времен банальности. «Это мое тело, мой живот, и ни одна сволочь не имеет права сунуться туда со скальпелем». – «Это моя сперма, и ни одна баба не будет производить клонов без моего ведома!» – «Говори что хочешь, но ребенок родится! И плевать, будем мы воспитывать его вместе или нет!» Правда была на моей стороне, он в конце концов это понял и успокоился. Мы даже любовью занялись, а около полуночи Людо сказал: «Поехали, подвезу…» Я тогда жила в Гравиле, в маленькой квартирке.

Ярко накрашенные губы Анжелики сложились в улыбку печального клоуна.

– Чтобы попасть в Гравиль, нужно было преодолеть с десяток виражей. На выезде из четвертого «фольксваген гольф» все еще шел по прямой – Людо даже не попытался повернуть руль или притормозить… Машина двигалась по инерции, мы врезались в стену, скорость небольшая, оба были пристегнуты и отделались ушибами и царапинами.

Голос Энджи надломился.

– Врачи сказали, что ребенок погиб сразу. Людовик был пьян – он этого не отрицал – и расстроен. «Я узнал, что моя девушка беременна, господин судья, и не обрадовался. Но вы же не думаете, будто я устроил аварию, чтобы у Энджи случился выкидыш?»

Десерт превратился в неаппетитное бурое месиво. По площади Оскара Нимейера ехал в парк пустой трамвай, в «Вулкане» гасили огни. Тени припозднившихся прохожих скользили вдоль домов и исчезали во тьме.

– Ты не представляешь, сколько раз с того несчастного дня я об этом думала… Пыталась поставить себя на место Людовика. По сути дела, он был прав. Я не могла, не должна была действовать у него за спиной. Мерзавец меня перехитрил. Я заплатила полной мерой. После нескольких обследований врачи больницы Монод сообщили, что детей у меня не будет никогда. Людовик по-прежнему живет в Гравиле – мы иногда сталкиваемся… случайно… в трамвае. У него трое детей. Он выглядит заботливым отцом.

Марианна не находила слов утешения.

– Не расстраивайся, милая, – попросила Энджи. – Такая уж у меня жизнь. Ничего не поделаешь… Бывают бабы и понесчастней.

Она допила вино, встала, надела потертую на рукавах кожаную куртку, обмотала шею стареньким шарфом поверх нитки искусственного жемчуга, посмотрела пустым взглядом на решетку, закрывавшую витрину модного бутика на другой стороне улицы, и устало улыбнулась:

– Если найду твоего Тимо Солера, получу часть добычи в качестве вознаграждения? В платье от Hermès, туфлях от Dior и с сумочкой от Gucci я буду неотразимо хороша.

– Ты будешь прекрасна, Энджи. Ты и без всего этого самая роскошная из всех красавиц.

17

Маленькая стрелка на 11, большая – на 3

Занавески взметнулись вверх, как стая птиц за мгновение до первого раската грома.

Окно распахнулось.

Стекло разбилось, словно невидимое чудовище вломилось в комнату, и тысячи стеклянных капель обрушились на кровать.

Малон заслонил лицо ладонями, но успел заметить, как Гути протянул к нему лапку, а потом порыв ветра унес его.

Малон был не в силах шевельнуться и помочь своему любимцу.

Гути исчезал. Кто-то тянул к нему руки, но он не мог за них ухватиться. Мамины руки. Они были красными.

Она тоже удалялась от него, все быстрее и быстрее крутясь вокруг себя. Ее затягивала пустота.

Малон закричал.

Он тоже хотел упасть в пустоту. Догнать Гути и маму. Оказаться по ту сторону ветра.

Кто-то крепко обнял его за плечи:

– Ну-ну, все кончилось, дорогой. Все кончилось. Мама с тобой.

Малон, весь мокрый от пота, свернулся в клубок. Мама-да долго и нежно укачивала его, а потом уложила.

– Это был просто кошмар, милый. Засыпай скорее. Просто кошмар.

Веки Малона отяжелели. Он закрыл глаза.

Среда

День путешествия

18

Маленькая стрелка на 8, большая – на 4

Малона разбудили крики Па-ди. Он бесшумно выскользнул за дверь и остановился у лестницы.

Голос несся снизу, из кухни. На сей раз нет нужды оставлять Гути в углу, чтобы он подслушал их секреты, а потом рассказал ему. Па-ди кричал очень громко.

– Семь тридцать утра! Слышишь меня? Макс прислал сообщение в половине восьмого!


Шум льющейся воды, звяканье чашек. Чмокнул, открываясь, холодильник. Дверца захлопнулась. Наверное, Мамада готовит завтрак, а Па-ди пьет кофе.

– Ты знаешь, кто такой Макс? Он работает озеленителем. Его парень, Дилан, вратарь детской футбольной команды. Макс разговаривал с мамашей Амаруш, которая регулирует движение у школы. Она слышала, как психолог болтал с учи… Тетка уверена, что румын нас в покое не оставит!


Малон спустился на три ступеньки. С этой позиции он мог видеть только верхние шкафчики и полки, где прятали все режущие предметы. Па-ди и Мама-да были заняты спором и даже не заметили, что он проснулся. У Малона появилась идея. Он был в пижаме и без тапочек, так что родители не услышали, когда он сошел вниз еще на три ступеньки.


Па-ди бушевал:

– Чертов психолог хочет утром встретиться с Малоном. Он заявится в школу, и милая крошка директриса с ним не справится. – Пауза. – Все просто, Аманда. Малон сегодня в школу не пойдет.

Звякнуло стекло. Мама-да освобождала посудомоечную машину.

– Это ничего не решит, Димитри. Завтра, послезавтра или на следующей неделе ему придется туда вернуться. И что ты предлагаешь? Сменить школу?


Малон взял свой маленький стульчик и осторожно пристроил его за дверью.


– Я встречусь с Тексерой. Он помощник мэра и должен быть доволен, что я сделал его сына центральным нападающим, хотя тот с начала сезона забил всего один гол. Попрошу его поговорить с мэром. Мы на них надавим!

Пулеметная очередь и три выстрела. Вилки и ножи бросили в ящик буфета, потом хлопнули дверцы.

– Зачем, Димитри? Мэр не может заявиться в школу. И легавые не могут. Школа, она как церковь. Учителя делают что хотят! Ты можешь только молчать и слушать.


Малон забрался на стул, повернул ручку, и дверь открылась. Так, теперь нужно потянуть створку на себя, оставив маленькую щель, тогда будет видно пространство под лестницей.


– Возможно, ты права насчет легавых, Аманда. Но родители имеют право зайти в школу, если захотят, так? Значит, я сам на них надавлю. Да, мы разрешили этому психологу поговорить с мальчиком, но можем ведь и запретить! Или найти другого.

Па-ди рычал, как людоед, а Мама-да шептала, как фея.

– Это ничего не изменит, Димитри. Я с ним поговорю.

– С кем?

– С Малоном. Объясню, что он вредит нам своими историями. Мальчик уже взрослый. Он поймет. Он…


Малон на цыпочках спустился по лестнице. Вчера он побывал в заветном шкафу, и теперь ему ужасно хотелось еще раз взглянуть на картину со своим именем. Никто не узнает…

М. А. Л. О. Н.

Каждая буква написана мертвыми муравьями. Ему показалось, что по спине разгуливают тысячи других, живых, букашек. Малон обернулся. Его интересовали коробки, стоявшие одна на другой. Внутри лежали прозрачные коробочки вроде тех, куда прячут бусинки, карандаши или ластики.

Малон встал на колени и начал копаться в первой, размером больше него самого. Маму-да он больше не слышал, в темном шкафу глухо звучал только голос Па-ди, похожий на недовольное ворчание медведя, заставшего в берлоге незваного гостя.


– Вот как мы поступим… Ты попробуешь вразумить мальчишку лаской, а если не подействует, я «приласкаю» психолога… промеж глаз. – Он захохотал.

Удар гонга: кто-то стукнул ногой по мусорному ведру, и крышка захлопнулась. Малон снова услышал Маму-да. Наверное, она подошла к лестнице или повысила голос.

– У него ведь все есть. Игрушки. Книги. Всё. Мы. Что еще нужно?


Малон взялся за пластиковый ящик размером с обувную коробку. Он был перетянут резинками, внутри лежали какие-то маленькие черные штучки.

Конфеты? Лакрица? Солдатики?

Ящик ничего не весил, но резинки были слишком тугие, и Малон едва мог просунуть под них пальцы.


– Что еще ему нужно? Может, не только твои нежности! Отбери у него проклятую игрушку! Он не раасстается с этим плюшевым уродцем. Его единственный друг – крыса, которую он сосет с первого дня жизни… Хрен знает что такое!

– Ты не прав, Димитри, все дети в его возрасте…


Жуткий грохот заглушил последние слова Аманды. Она метнулась прочь из кухни, бросила обезумевший от страха взгляд на лестницу:

– Малон?

Никого.

Из шкафа доносился детский вопль.

– Малон!


Дверь с треском распахнулась. Свет проник внутрь.

Малон стоял на коленях, рядом валялся Гути. Коробка из-под набора посуды для пикника опрокинулась на бок, крышка слетела. За спиной Аманды возник Димитри, и в шкафу снова стало темно.

Несколько мгновений чистого, беспримесного ужаса.

На ее маленького мальчика обрушилось все содержимое пластмассовой коробки.

Он задыхался, тянул руки к Маме-да, чтобы она вытащила его из этого жуткого бездонного колодца. И кричал, кричал, кричал, надрывая горло и легкие.

Малон был с головы до ног покрыт насекомыми.

Мертвыми. Сотнями мух, жуков, божьих коровок, клопов, мокриц, пчел… Они запутались у него в волосах, прицепились к пижаме и босым ногам. Бедняга Гути тоже был засыпан их трупиками.

19

Сегодня он сказал: знаешь, я тебя люблю… Но ребенок… Это не для меня…

Желание убить

Я все равно рожу малыша. Без спроса. И назову его Эдипом.


Не нравится: 323

Нравится: 95


www.jelanie-ubit.com


Василе Драгонман подошел к окну и посмотрел на яхтенную гавань. С двенадцатого этажа здания Резиденс де Франс моторные лодки, парусники и катамараны напоминали новенькие автомобили на стоянке перед офисом продаж крупного дилера. Почти все белые. Почти все небольшие. Ни одна роскошная яхта не нарушала покоя скромных судов, ни одна высокая мачта не выбивалась из общего ряда. Порт для влюбленных в море горожан, без кичливости и эксцентрики.

Окно находилось на высоте сорока метров над водой, так что никто из редких прохожих на бульваре Клемансо или на портовой дамбе не мог заметить приклеившегося к стеклу Василе.

И слава богу: встав с постели, он не дал себе труда одеться.

Его подруга откинула смятую простыню, подошла, прижалась грудью к спине, обвила руками талию. Он мягко отстранился:

– Мне пора…

– Сегодня же среда! – Она скорчила обиженную гримаску. – Школы вроде бы закрыты?

– У меня встреча с детективом.

– С твоей майоршей? С дамой Огресс? Берегись – приревную!

Психолог обнял любовницу и сразу отстранился, чтобы не возбуждаться.

Жест Василе слегка задел девушку, но она тут же утешилась и развеселилась, глядя, как он одевается. Да уж, если носишь такие тесные джинсы, по утрам о сексе лучше не думать!

Василе натянул серый шерстяной свитер прямо на голое тело, пригладил взлохмаченные волосы и улыбнулся.

Красавчик.

– Где ты встречаешься со своей жандармской подругой?

Он обмотал шею шарфом из небеленого полотна, надел темно-терракотовую льняную куртку. На бритье времени не осталось.

«Чертов пижон! – подумала девушка. – Прикид подбирает к цвету глаз и знает, как ему идет трехдневная щетина…»

– Свидание назначено в комиссариате. Там наверняка будут ее подчиненные. Половина криминальной бригады…

– Да уж надеюсь!

Василе взялся за ручку двери, и девушка сказала ему в спину с ноткой вызова в голосе:

– Вся эта история с мальчиком и воскресшими мертвецами превращается в навязчивый кошмар. Нельзя, чтобы она отдаляла тебя от…

Она не закончила, поежилась, почувствовав, что вдруг замерзла.

– От чего?

Солнечный луч пробился сквозь тяжелый свинец туч, осветил комнату, позолотил кожу подруги Василе. Как будто лето украло этот день у осени.

– Чтобы это отдалило нас друг от друга… – шепотом закончила она.

Дверь за Василе захлопнулась.

20

Лейтенанты Жан-Батист Лешевалье и Пьеррик Паделу уже час сидели в «фольксвагене», припаркованном напротив аптеки на улице дю Ок. Они были на месте в 8 утра – Марианна Огресс считала, что позицию нужно занять до открытия магазинов.

В квартале де Неж другой аптеки не было. Полицейские исходили из предположения, что Тимо Солеру кто-то помогает, а значит, его сообщник может отправиться за болеутоляющими. С помощью Ларошеля был составлен список лекарств, названия которых рекомендует любой интернетовский сайт самолечения.

Йодированный поливидон, цетримид, глюконат хлоргексидина, лидокаин, противостолбнячный анатоксин, метронидазол…

Провизорша получила четкие указания. Если кто-нибудь захочет купить пусть даже одно из средств, она должна обслужить покупателя, дать ему выйти за порог, снять белый халат и повесить на плечики, подав сыщикам знак. Им останется скрытно проследить за этим человеком.

Если он будет настолько глуп, что решит пойти в аптеку рядом с домом…

Первый час в засаде Ж. Б. и Дед обсуждали детали операции. Прохожих на улице дю Ок было мало, как будто все решили поспать подольше. У Деда на этот счет имелась своя теория: по сведениям ближайшего полицейского участка, 26 % обитателей квартала де Неж сидели без работы, среди 18–25-летних – вдвое больше. Никому из этих людей – вне зависимости от возраста – нет нужды вставать раньше служащих Центра занятости[27].

Ж. Б. включил магнитолу, поискал, что бы послушать, и остановился на частоте 101,5.

Chérie FM.

Дед бросил на него изумленный взгляд:

– Сдурел?

Даниэль Леви[28] надрывал глотку: «Уже завтра это будем мы…»

– Наша свадебная песня, – улыбнулся Лешевалье. – До сих пор мурашки по коже, когда ее слышу.

– Ты меня поражаешь…

На улице было тихо, даже мусоровоз еще не приезжал. Кричали чайки, коты заняли позиции вокруг контейнеров на углу.

– И чем же?

– Да ничем! То есть всем. Ты хорош как бог. Ты легавый! И ведешь жизнь почтового служащего.

Даниэль Леви орал, что «хочет любить», ему вторили хористы забытой музыкальной комедии.

– Не понимаю, о чем ты, Дед.

– Проклятье, Ж. Б., хочешь, чтобы я перечислил все, что говорят у тебя за спиной?

– Вообще-то нет.

Элтон Джон затянул Your Song[29], и лейтенант Лешевалье прибавил громкость. Он не спускал глаз с витрины аптеки, наблюдая за мамашей с ребенком на руках возле кассы.

Дед решил проигнорировать нежелание коллеги узнать о себе всю правду.

– Начнем с твоей жены. Все удивляются, как ты мог с ней связаться. Мари-Жо все время тебя достает, ноет, звонит по десять раз на дню, заставляет тащиться домой в полночь, когда все празднуют успешное завершение долгой операции. Ты занимаешься детьми, по субботам делаешь покупки, по воскресеньям починяешь-мастеришь, на неделе таскаешься на родительские собрания… Плюс ко всему Мари-Жо – совсем не Мисс Мира!

Лешевалье не обиделся – разве что слегка удивился:

– Вы правда все это обсуждаете?

– Еще как. Ты в бригаде самый «правильный». Это результат плебисцита у кофемашины. Все жандарметки участка предаются мечтам о тебе, эдакий молодой самец, да еще с нашивками и в парадной униформе. Никто не понимает, что ты нашел в Мари-Жо. Даже наш майор сексуальней твоей жены.

– Особенно с таким носом, как сейчас! – весело ухмыльнулся Ж. Б. – Если однажды Мари-Жо меня бросит, найду себе кого-нибудь вроде Огресс.

– Что значит – вроде? С яйцами, что ли?

– Можно и так сказать…

– А с чего бы Мари-Жо уходить от тебя?

– Да мало ли… Я, как ты верно заметил, легавый. У меня ненормированный рабочий день и куцая зарплата.

Дед прищурился: в аптеку вошел мужчина в надвинутой на лоб шерстяной шапке и куртке с поднятым воротником. Пьеррик ответил напарнику, не спуская глаз с посетителя аптеки:

– Повторяю – ты меня поражаешь… своей тупостью! Всего-то и делов, что найти похищенное в Довиле барахло до Дня святого Валентина и прикарманить несколько цацек.

Из приемника зазвучала старая песня Rolling Stones. «Раскрасить черным»[30].

Ж. Б. сделал потише и ничего не ответил, но Дед не отставал:

– Только жене потом не отдавай, подари какой-нибудь игривой красотке…

Лешевалье как-то странно на него посмотрел, но рта не раскрыл, а поинтересоваться, в чем дело, Паделу не успел: тип в шапке вышел на улицу с большим пакетом в руке, а аптекарша подала условный знак, сняв халат.

Сыщик навел на него фотоаппарат, чтобы сделать снимок, и от изумления разинул рот.

– Вот черт, это же Зерда!

Ж. Б. кивнул – он тоже узнал четвертого участника довильского налета, вернее сказать, подозреваемого и выбрался из неприметной оперативной машины, стараясь не привлекать к себе внимания.

Мужчина с пакетом спокойно прошел по тротуару метров двадцать до бакалейной лавки на углу. Лейтенант Лешевалье сидел у него на хвосте, Дед направился к аптеке.

В магазине слонялось человек десять покупателей. Немного, но все равно больше, чем на улице или перед административными зданиями. Алексис Зерда – если это был он – выбирал пиво. Лешевалье наблюдал за ним, делая вид, что интересуется ромом.

Проклятье!

Он чуть губу не прокусил от злости.

Их провели!

Зерда снимал с полки упаковку «Короны»[31].

Двумя руками…

Мешок с лекарствами испарился!


Ж. Б. запаниковал и начал озираться. Три человека стояли в очереди к кассе, на тротуаре у входа две женщины набирали фрукты прямо из ящиков.

Он вернулся к Зерде – так, для очистки совести, желая удостовериться, что тот не распихал лекарства по карманам, – хотя уже все понял…

Зерда передал пакет сообщнику, ждавшему в лавке!

Мужчина или женщина, которого они не успели засечь. Можно и дальше следить за предполагаемым налетчиком, к Солеру он их не приведет!


Аптекарша подтвердила, что мужчина в шапке купил стерильные салфетки и бинты, бетадин, коалган и пластырь. Оптимальный набор средств для обработки открытой раны, который можно получить без рецепта. Лешевалье по-прежнему пас Зерду, рассматривая пастисы: «Перно Рикар», «Пастис 51», «Пастис Берже».

Он окончательно удостоверился, что человек, ставящий «Корону» рядом с «Десперадос»[32], соответствует описанию неопознанного в Довиле мотоциклиста. В рассеченной надвое мочке левого уха болталась дутая серебряная серьга, у основания шеи был вытатуирован череп.

21

Марианна не слишком хотела отвечать, но, увидев на экране айфона фамилию своего лейтенанта, приняла вызов:

– Что нового, Ж. Б.?

Она чувствовала прилив адреналина, но ответ Лешевалье охладил ее пыл.

– Мы лажанулись…

Он коротко доложил о засаде у аптеки, о появлении Зерды и сообщнике, которого они не сумели вычислить. Марианна сделала над собой усилие, чтобы не сорваться и не высказать все, что она думает о работе своих подчиненных. После вчерашнего провала правильнее было проявить солидарность с неудачниками.

Прямо перед ней, на волнах, три существа в резиновых костюмах – фанаты кайтбординга[33], полуптицы-полудельфины – ловили ветер воздушными змеями своих серфов.

– Ладно, Ж. Б. Следите за Зердой. В Гавре сотни аптек, так что он вряд ли случайно заявился именно в эту. С шестого января это первая ниточка между ним и довильскими налетчиками, значит, мы двигаемся в правильном направлении.

Ж. Б. успокоило философское отношение начальницы к осечке:

– Согласен, Марианна. Мы обложили волков, и им придется выйти из леса! Велю Бурдену сесть на хвост Зерде. Встретимся в комиссариате?

– Да. Я немного задержусь.

Майор Огресс инстинктивно прикрыла ладонью микрофон, чтобы лейтенант не услышал криков чаек, потом убрала сотовый и улыбнулась Василе:

– Срочное дело… Придется возвращаться на работу, но еще немного времени у нас есть.

Перед ними простирался бескрайний гаврский пляж. Расположенные полумесяцем добротные дома защищала широкая бетонная плотина, украшенная пальмами в кадках, трепещущими на ветру флагами Евросоюза и зелеными островками подстриженных газонов. Серая галька, идущие из Англии паромы… И как только Ницце удалось украсть у Гавра название «Английская набережная» и репутацию города с самым красивым в мире приморским бульваром?


Марианна и Василе шли по узкой дощатой дорожке, касаясь друг друга плечами. Чуть ниже, совсем близко, плескалось море. Сотни белых кабинок стояли стеной между дамбой и пустынным пляжем.

Когда они миновали эту своеобразную галерею с бойницами, Марианна задрала голову, неудобно вывернув шею – психолог был сантиметров на двадцать выше, – и сказала:

– Я выполнила свое обещание, господин Драгонман, провела конфиденциальное расследование насчет семьи Мулен. Вывод ясен и однозначен. Жаль вас расстраивать, но родители чисты. Малон действительно их ребенок – с самого рождения, какой бы странной ни казалась такая формулировка.

Запертые на замок пляжные кабинки, проплешины на месте разобранных и увезенных летних кафе, закрытые ресторанчики на приморском бульваре навевали унылые мысли, но Марианна предпочитала меланхолию осени летней суете. Недоставало одного – уютной террасы под навесом, где можно пить кофе и смотреть на плывущие на заднем плане корабли. А на переднем – глаза Василе Драгонмана цвета золотистого круассана.

– Нормальная семья, – продолжила она. – Обычная супружеская пара. Димитри Мулен отсидел несколько месяцев в тюрьме, но это было давным-давно. С тех пор он образцовый муж и отец, идеально интегрировавшийся в жизнь своей деревни.

Василе кисло улыбнулся:

– Ну, если вы так определяете образцового отца…

Марианна не повелась на провокацию.

– С какого бы конца мы ни взялись за эту проблему, господин Драгонман, истина конкретна: Малон не может НЕ быть их сыном…

– Я понял… – психолог кивнул, – спасибо, что попытались.

На некоторых кабинках висели большие черно-белые постеры в стиле «Ревущих двадцатых»[34], фотографии «Титаника», трансатлантических лайнеров и нарядных парочек на мосту. Сто лет назад Гавр был чертовски романтичным местом.

Марианна скользила рассеянным взглядом по афишам, задавая себе идиотские вопросы.

Интересно, Василе холостяк? У него роман? Нравится ему прогуливаться с женщиной по берегу океана? Мерзавец отлично скрывает свои чувства! Стоит на своем, как ребенок, не желающий признавать, что сирен и единорогов на самом деле не существует.

Он медленно повернул к ней голову:

– Можете назвать свое самое раннее воспоминание, майор?

– Что, простите?

Психолог улыбнулся:

– Обожаю этот тест! Каждый должен однажды пройти его. Ну же, подумайте. Я спрашиваю не о том, что вам рассказали, а о событии, отпечатавшемся в мозгу.

– Ясно…

Марианна на мгновение прикрыла глаза, отгородившись от внешнего мира, потом сказала:

– Вы застали меня врасплох, так что за точность не ручаюсь… Думаю, это воспоминание о поездке на ферму моей тети. Я смотрела, как она доит корову, притащила стульчик и попробовала повторить ее движения. Кажется, я никому об этом не рассказывала…

– Сколько вам было лет?

– Не уверена… Четыре? Нет, скорее пять, а может, даже шесть, ведь это случилось весной.

– То есть первые пять-шесть лет жизни похожи на «черную дыру», и, если вы хотите что-нибудь узнать о том времени, приходится верить на слово другим людям. Рассматривать альбомы с фотографиями. Доверять маме, которая как-то раз, после воскресного обеда, вдруг расчувствовалась и пустилась в воспоминания. О пространственных ориентирах – детском садике, доме няни, месте, куда вы впервые поехали на каникулы, – вы тоже слышите от других людей…

Психолог помолчал, подставил лицо морскому ветру и продолжил:

– Малону Мулену нет и четырех, майор! Он неизбежно забудет все, что уже пережил и переживет за последующие долгие месяцы, останутся только призраки. Я ведь объяснил вам, что память ребенка такого возраста подобна глине, которой взрослые могут придать любую форму. Я хочу верить, что Малон, как вы и сказали, сын Аманды и Димитри Мулен, но в таком случае к проблеме нужно подходить иначе. Воспоминания оказались в голове мальчика не случайно.

– Как это понимать?

– До трех лет ребенок не осознает себя. Его «я» растворено в том, что на нашем профессиональном жаргоне называется коллективное бессознательное. Мама, папа, няня воспринимаются им как продолжение себя… Это значит, что когда Малон говорит о прежней маме, о том, что помнит о своей жизни с ней, мы можем быть уверены в одном: его воспоминания реальны. Они существуют у него в мозгу. Сначала их туда поместили, а потом холили и лелеяли. Сделать это мог только человек из его коллективного бессознательного. И этот человек постарался, чтобы Малон не забывал. Он последний свидетель. Хранитель тайны. А следовательно…

Василе замолчал, уставившись на ретроафишу на соседней кабинке: усач в котелке приподнимал вуаль на шляпке хорошенькой, стриженной под мальчика полуобнаженной девицы.

– Следовательно, – продолжил психолог, – если некто приложил столько усилий, чтобы Малон помнил, значит, другие заинтересованы в том, чтобы он забыл…

– Родители?

– Вполне вероятно. Можете записать меня в идиоты, но все, что рассказывает этот мальчик, наводит на одну-единственную мысль: ему в голову намеренно вложили этакие маячки, чтобы в нужный момент мозг их активировал.

Василе так увлекся, что даже губы дрожали. Марианну это очаровало, заинтриговало и почти убедило.

Увы, в его рассуждениях имелся один, но капитальный недостаток.

По его гипотезе выходило, что некто, наделенный макиавеллиевской изобретательностью, встроил воспоминания в мозг Малона и беспрестанно рассказывает ему о другой, прошлой жизни.

Тут-то и таится главная заковыка.

Малыш без колебаний назвал имя таинственного манипулятора. Гути, плюшевая игрушка!

Бред.

Марианна несколько долгих секунд прислушивалась к себе, пытаясь понять, верит ли хоть чуть-чуть в сверхъестественную выдумку Малона Мулена. Ей совсем не хотелось обидеть Василе шуткой или насмешкой. Вопреки всякой логике, она решила отнестись к опасениям психолога серьезно. Ну или хотя бы сделать вид.

– Значит, Малону что-то грозит и воспоминания призваны его защищать?

– Возможно. Чем еще объяснить панический страх перед дождем? А то, что он вечно мерзнет? Но в остальном картинки слишком точны и ничем не напоминают обычную травматическую память.

Порыв ветра взлохматил волосы Марианны. «Прическа a la дохлый осьминог, рожа красная, пальто застегнуто до подбородка… Дивно сексуальные детали отлично дополняют разбитый нос!» – с иронией подумала она.

– Давайте укроемся вон там, – Драгонман кивнул на пляжную кабинку, которую перекрашивал муниципальный рабочий, – я вам кое-что покажу.

Два на два метра, запах сырости странным образом контрастировал с жарким воздухом. «Увы, целоваться с тобой в этом укромном уголке он явно не собирается, подруга!» – мысленно посетовала Марианна.

Василе опустился на колени, достал из рюкзачка карту масштаба 1: 25 000 и разложил на песке. Чтобы не наступить на глянцевую бумагу, Марианне пришлось вжаться спиной в дощатую стенку. Карта была исчерчена цветными стрелками, заштрихованными геометрическими фигурами и разноцветными кругами.

– Я попытался разобраться… – он поднял глаза на собеседницу, – материализовать рассказы Малона. Видите, не такой уж я и чудак, использую дедуктивно-гипотетический метод. Как и полиция, верно?

Логика психолога позабавила Марианну, но и показалась убедительной: сотрудники комиссариата действительно часто опирались в расследованиях на свидетельства разного уровня надежности.

– По словам Малона, – продолжил Василе, – прежний его дом стоял на берегу моря, которое он видел из окна комнаты. Я заштриховал все обитаемые прибрежные пространства. Их не так много, если исключить скалы, природные заповедники и промышленные зоны. Кроме того, Малон каждый раз упоминает пиратский корабль. Я обвел кружками все места, откуда можно заметить корабль. Неважно какой – рыбацкую шхуну или танкер-гигант. На карте отмечены все виды на рыболовецкий порт и бухты. Я не исключил даже деревянные лодки на игровых площадках в Мар-Руж, Сен-Франсуа и Блевиле. Видите, майор, если соединить прямыми линиями места на побережье и дома, откуда можно увидеть корабль, получается огромная территория, в нее входит большая часть исторического центра Гавра, восстановленного Огюстом Перре.

– А как насчет остального? Кажется, Малон утверждает, что жил рядом с лесом, где водились людоеды и чудища, так?

Ничуть не смутившись, психолог указал на зеленые участки карты:

– Тут у нас выбор богатейший. Лес Монжон – само собой, сады вокруг форта Сент-Адресс, лес у въезда в туннель Женнер… Но совпадений нет, вернее, их слишком много. Стоит подняться на возвышенность – и издалека увидишь море.

– А ракеты?

Василе включился в игру. Он был очень рад, что Марианна запомнила детали, его глаза горели азартом, смущая женскую душу.

– Насчет ракет у меня ноль идей. Аэропорт Гавр-Октевиль расположен в километре от моря, достаточно близко к торговому центру «Мон-Гайар», но Малон категоричен: не самолет, а именно ракета. Никаких следов замка с четырьмя круглыми башнями я тоже не нашел. Ближе всего расположен замок д’Орше, но у него одна башня. А у замка Гадель в Сент-Адресс их восемь… Я на всякий случай учел всё, что напоминает донжон или небольшой замок, в том числе водонапорные башни, и отметил их синими крестиками.

Марианна с минуту разглядывала карту. Из Драгонмана вышел бы хороший сыщик. Воображение у него точно богаче, чем у большинства ее коллег.

Василе огорченно улыбнулся:

– Ни одно из мест не соответствует всем критериям. Я как будто смотрю на детали нескольких пазлов, которые случайно ссыпали в одну коробку. Кажется, что несколько пластов воспоминаний наложились один на другой. Трудно понять, что к чему относится, рассортировать кусочки, отложить ненужные в сторону.

Майор Огресс тоже терялась в догадках. Экран ее телефона загорелся голубым светом.


Скоро будешь?

Ж. Б.


Марианна мгновенно забыла о психологе, словно сообщение лейтенанта вырвало ее из долгого сна.

Что она здесь делает? Разглядывает карту сокровищ, плод фантазии трехлетнего мальчика и ученого с завиральными идеями, а где-то разгуливают два налетчика, которые хладнокровно расстреляли полицейский патруль и как сквозь землю провалились вместе с добычей в два миллиона евро.

– Мне действительно пора, господин Драгонман. Мы вернемся к этому разговору. Я поручила одному сотруднику – он молодой, но шустрый и сообразительный – копать дальше, так что…

Они обменялись неловким рукопожатием, и Марианна быстрым шагом пошла к своему «рено», припаркованному у кафе «Жареная картошка от Виктора», только оно осталось открытым на приморском бульваре.

* * *

Василе свернул карту. Из трамвая вывалились подростки на роликовых коньках и покатили в сторону скейт-парка. По дощатой дорожке бежала девушка с конским хвостиком и плеером на поясе.

Как долго Марианна Огресс будет его поддерживать?

В какой момент присоединится к скептикам?

Даже если она так не поступит, как убедить ее не сдаваться и немедленно копнуть глубже, пока мозг Малона хранит воспоминания, пока образы еще не скукожились, не усохли, как подгнившее зерно, которое никогда не даст всходов? Как успеть и не дать окончательно улетучиться жизни ребенка, его настоящей жизни?..

Малон доверился ему. Василе понимал, что с самого первого дня работы психологом не брал на себя подобной ответственности.

Он убрал карту в рюкзак.

Нелегко ощущать себя последней надеждой ребенка, чем-то вроде обломка мачты на волнах, за которую цепляется утопающий.

Да что там нелегко – страшно!

Девушка была очень хорошенькая. Она на бегу встретилась с ним взглядом, но не замедлила шаг и даже не обернулась, уверенная, что красивый брюнет будет смотреть ей вслед, любуясь крепкой попкой.

Маленькие удовольствия мимолетного соблазнения.

Она ошибалась.

Василе уже секунду спустя забыл о бегунье, ошеломленный внезапной догадкой.

Он понял, как Малон общается со своим плюшевым любимцем.

22

Маленькая стрелка на 10, большая – на 7

Красно-оранжевая шапочка, шарф и перчатки в тон, резиновые сапожки делали Малона похожим на садового гнома. Он стоял в высокой траве и ждал, когда Аманда выведет из гаража его велосипед и поставит на плиты у забора.

– Мы идем на пруд, к уткам.

Малон не шевельнулся, только слегка повернул голову и с опаской посмотрел на неприветливое небо. Могло показаться, что внутри этого гномика находится самый настоящий барометр.

Будет дождь.

Аманда подняла сына и посадила на седло:

– Вперед, ленивец, крути педали!

Мальчик послушался, но проехал не больше пары метров: колеса увязли в гравии. Аманда вздохнула и слегка подтолкнула его:

– Ну же, малыш, не упрямься! Я уверена, что Килиан и Лола давным-давно ездят без боковых колесиков.

Аргумент действия не возымел. Она поправила сыну шапочку и снова подтолкнула в спину, придав ускорение.

Волосы Малона не успели просохнуть. Под душем он орал не переставая – его жутко пугали брызги, но на сей раз у Аманды не было выбора. Она зажала сына между коленями, раздела и понесла в ванную, чтобы смыть с лица, шеи и рук мертвых насекомых.

Мертвых, всего лишь мертвых. Не грязных.

Обнаружив Малона в шкафу, она так и сказала сыну и мужу, пытаясь улыбаться, как будто речь шла о забавной шутке. Не плачь, милый, они ничего тебе не сделают, ты ведь не боишься конфетти или пуха одуванчиков!

Уговоры не подействовали.

– Вымой парня и подмети тут! – Окрик Димитри прозвучал как удар хлыста.

Аманда покорно присела на корточки, одной рукой прижала к себе Малона, а другой принялась собирать мух, жуков, пчел и складывать их в пластмассовую коробку.

– Выкинь эту дрянь в помойку! – рявкнул Димитри, и Малон зажал уши ладошками.

Аманда воспротивилась – наверное, впервые в жизни:

– Нет, Димитри. Нет! Не проси меня, пожалуйста…

Она боялась, что он сейчас отнимет у нее коробку, схватит веник – впервые в жизни – и сам все выметет, но он лишь буркнул:

– Ты чокнутая! Еще более чокнутая, чем этот мальчишка! – И вышел, шваркнув дверью.


Дорожка от участка к пруду шла под уклон, так что Малону даже не нужно было крутить педали велосипеда. Он усадил Гути в пристегнутую к рулю корзинку и катил по гладкому черному асфальту, как по треку «Формулы-1».

Здесь было безопасно. На машинах по улице ездили только жители домов, стоявших вокруг сквера Мориса Равеля. Архитекторы, планировавшие застройку Верхнего Манеглиза, были экспертами по сооружению лабиринтов. Когда Димитри и Аманда купили дом, им объяснили, что в их мини-поселении действует общественный контроль: никто не может попасть туда незамеченным, каждый житель наблюдает за домом соседа. У всех был свой кусок улицы и своя стоянка, но благодаря гениальному замыслу архитекторов создавалось ощущение уединенности. Копаешься в садике, возделываешь огород – и чувствуешь себя отрезанным от мира, города и даже деревни, хотя тебя окружают однотипные дома, торговые центры, деловые районы и транспортные развязки.

Головастые градостроители, ничего не скажешь!

В центре этого стратегически обустроенного макета дети могли играть, не подвергаясь никакому риску. Здесь даже пруд имел нарочито заброшенный таинственный вид: «лабиринтологи» четко спланировали комплекс, подчеркнув его достоинства импровизированными деталями.


Аманда ухватила Малона за воротник, чтобы не слишком разгонялся, и мальчик звонко засмеялся – впервые за день. В такие мгновения она всегда повторяла про себя слова песни Рено[35], а потом слушала ее по нескольку раз, чтобы навсегда сохранить в памяти мгновения счастья. «Даже самые идиотские песни на то и нужны, – говорила она себе, – чтобы помнить глупейшие эмоции…»

И слышать, как твой смех летит ввысь,

туда, где кричат птицы.

Голос Рено под фортепианный аккомпанемент:

Нужно любить жизнь, и любить ее,

даже если время-убийца

уносит с собой детский смех[36].

Примитивные истины…

Уток на пруду не было – они улетели несколько недель назад, когда в сентябре случились первые утренние заморозки. Аманда знала, что птиц они не увидят, но притворилась огорченной, а Малону было все равно. Он взял Гути и потопал в камыши искать утиные гнезда. Прошлой весной ему удалось увидеть вылупившихся утят, но потом их сожрали кошки.

Аманда таяла от умиления.

Этот деревенский уголок в пятидесяти метрах от их дома был для Малона краем земли, безбрежным океаном, бесконечной вселенной: он будет расти, а она – сжиматься. Пройдет несколько лет, и огромный мир станет невзрачной планеткой, которую можно обойти в три шага. Лабиринтом вроде того, куда Минос посылал на верную смерть молодых афинян. Хитрой ловушкой из туй и бирючины, полной тупиков.

«Эти умники архитекторы пытались построить для нас лабиринт, но только все запутали», – подумала Аманда.

Отсюда удавалось исчезнуть только уткам…

Даже она, в шестнадцать лет поклявшаяся себе, что уедет из Манеглиза навсегда, вернулась… как птицы. Человек может объехать весь мир в поисках солнца и любви, найти их – или не найти, но он всегда возвращается, потому что потомство должно появляться на свет здесь.

Чтобы его потом кто-нибудь сожрал.


Тяжелая капля пробила темную маслянистую поверхность пруда.

Малон ничего не заметил, но Аманда поняла, что нужно немедленно возвращаться. Пока не начался ливень и Малон не взбудоражил своими криками всю округу.

– Куда они делись, Мама-да, где утята?

«Потомство должно появляться на свет здесь», – снова подумала Аманда, оставив вопрос Малона без ответа.

И его обязательно кто-нибудь сожрет.

Если она не помешает.


Сделать салат из помидоров. Пожарить котлету и картошку. Пока будет готовиться еда, Малон посмотрит серию «Джека и пиратов», а за обедом еще одну.

– За стол, юнга! – строгим голосом скомандовала Аманда, и Малон не стал упрямиться. Ну и ладно, он знает истории про Джека наизусть, куда лучше побыть одному в своей комнате. Аманда знала, как сильно ее мальчик любит уединение, и очень тревожилась, но разве могла она упрекать за это сына?


Малон лежал в кровати, натянув одеяло до подбородка и устроив Гути на подушке. Аманда сидела рядом.

– Послушай меня, милый… бывает, что папа очень громко кричит. Но он тебя любит. Сильно любит! Просто злится иногда.

Малон промолчал.

– Ты ведь понимаешь? – не успокаивалась Аманда.

Мальчик посмотрел на висящий у кровати календарь: ракета причалила к Меркурию.

День путешествия.

Ночью лежать в кровати приятней, чем днем, когда Мама-да кладет его поспать. Ночью планеты и звезды светятся в темноте.

– Когда ты рассказываешь истории, например в школе, когда говоришь, что я – не твоя мама, мне все равно. Я не сержусь, хоть это и неправда, а вот папа просто выходит из себя.

Аманда нежно погладила сына по волосам. Он смотрел на нее во все глаза. Солнце проникало в комнату через оранжевые шторы, заливая помещение медно-красным светом.

– Ты хочешь, чтобы я перестал, да? – пролепетал Малон.

– Хочу, дорогой! Я очень хочу, чтобы ты больше не говорил ничего подобного и выкинул эти мысли из головы.

Малон задумался.

– Я не могу, потому что ты – не моя мама.

Правой рукой Аманда продолжила гладить сына по голове, а левой судорожно вцепилась в детское одеяло, комкая Вуди, Базза Лайтера, Пиль-Пуаля[37].

– Кто тебе это сказал, родной? Кто вбил в голову такую глупость?

– Секрет!

Аманде хотелось закричать в голос, но она наклонилась и прошептала:

– Разве ты не понимаешь, как маме грустно из-за твоих секретов?

Вопрос был риторический. Аманда крепко обняла Малона, вдохнула сладкий запах его волос. Мальчик первым нарушил молчание:

– Не хочу, чтобы ты грустила, Мама-да. Я… я тебя люблю… Сильно-сильно!

– Так пообещай, что перестанешь говорить, будто я не твоя мама. Договорились?

– Даже если я так думаю?

– Да! Не переживай, котенок, глупые мысли исчезнут, как микробы, из-за которых мы болеем, как сыпь во время ветрянки.

Малон высвободился из объятий Аманды и горестно воскликнул:

– Не хочу, чтобы они исчезали, Мама-да! Я должен помнить. Всегда.

На сей раз Аманда не смогла сдержать слез. Она уткнулась лицом в подушку сына, судорожно вздохнула, обняла его еще крепче и прошептала на ухо:

– Не говори так, дорогой. Не нужно, прошу тебя! Кончится тем, что они тебе поверят и разлучат нас, понимаешь? Ты ведь этого не хочешь?

– Нет, Мама-да! Я хочу оставаться с тобой…

– Я тоже! – Аманда всхлипнула. Ей было так страшно, что она никак не могла отпустить сына, и следующие три секунды стали, возможно, самыми сладкими в ее жизни. Ощущение тепла, вкус высохших слез, детская комната оказались вне времени и пространства. Ей казалось, что счастье пребудет с ними вечно. Казалось – пока Малон не закончил фразу:

– …пока не вернется мама и не заберет меня.

23

Сегодня в банке тип, стоявший передо мной в очереди к окошку, депонировал чек на 127 000 евро.

Желание убить

Я закадрю его вдову.


Не нравится: 98

Нравится: 459


www.jelanie-ubit.com


Тишину комиссариата нарушила музыкальная отбивка: 17:00. Почти все сотрудники каждый час на минуту отвлекались от своих дел, чтобы послушать новости по радио.

Ведущий больше не упоминал о побеге Тимо Солера после провалившегося захвата в порту Гавра. С раннего утра журналисты местных радиостанций названивали в комиссариат, надеясь узнать что-нибудь новенькое. Один из них даже провел два часа на ступеньках лестницы.

«Никаких деталей сообщить не могу…» – отвечала Марианна. Не из вредности, хотя назойливому репортеру пригрозила проколоть шины скутера, после чего он поспешно ретировался.

Ничего нового! Действительно ничего.


Лейтенант Лешевалье надел куртку:

– Уже пять. Я ухожу…

Марианна кивнула:

– Ладно, давай… а то из-за пробок можешь не успеть к «Вопросам для чемпиона»[38].

– Так и так не успею… – Ж. Б. помахал листком, исписанным женским почерком: – По дороге придется заскочить в «Мон-Гайар» – купить все, что велено.

– Разумно, – похвалил Дед, оторвавшись от компьютера. – Если объявится Солер, можем на неделю засесть в засаду.

– Слушайся Деда, Ж. Б., он наш гуру, – сказала Марианна. – Затарь холодильник, чтобы твое маленькое семейство не погибло голодной смертью.

– И воспользуйся «окном для стрельбы», если мамочка будет настроена, – пошутил Дед. – Помнится, в девяносто пятом, когда сбежал Халед Келькаль[39], мы караулили его одиннадцать ночей подряд…

Ж. Б. вышел в коридор, не снизойдя до ответа.

– Упреждение, вот что важно! – крикнул ему в спину Дед. – Я называл это «предупредительным огнем», когда жил с последней бывшей женой…

Лейтенант Лешевалье не сдержал улыбки.

– У вас есть мой номер – на случай, если дело сдвинется. Но если хотите знать мое мнение…

Он не дал себе труда закончить фразу, и Марианна его не осудила. По большому счету, Ж. Б. прав. Незачем весь вечер торчать без дела в комиссариате, читая и перечитывая отчеты. Алексиса Зерду водили весь день – от бакалеи на улице дю Ок до дома на улице Мишле с заходом в дилерский салон «Форда», бар «Адмирал Нельсон» и тренажерный зал «Физик Форм».

Результат нулевой.

Агент Бурден несколько раз звонил Марианне, чтобы получить инструкции, и не скрывал усталости и разочарования:

– Зерда не прячется! Выставляет напоказ свою спокойную жизнь, ну просто Де Ниро на пенсии[40]. Он либо чист, как первый снег, либо издевается над нами.

Именно что издевается! Майор Огресс не верила в совпадения и не думала, что Алексис Зерда случайно посетил аптеку в квартале де Неж на следующий день после неудавшегося захвата Тимо Солера. Нет, он не просто так купил лекарства и средства для обработки раны, а через несколько минут таинственным образом избавился от пакета в бакалейной лавке.

Зерда – четвертый налетчик. Он защищает Тимо Солера. Остается его прижать!

– Продолжай следить! – приказала она Бурдену. – В конце концов он выведет нас на Солера, иначе тот сдохнет в норе, где затаился. – Она смягчила тон и закончила: – Будь осторожен, Бурден. Не рискуй понапрасну. Тимо Солер – попавший в переплет бедолага, а Зерда – опасный псих. Убийца полицейских. Убийца…


Все звонившие в прямой эфир говорили только о кризисе. Логистическая компания «Атлантик LOG», где работало сто пятьдесят семь человек, объявила себя банкротом. Безработным ведущий давал секунд по десять, и они извергали на систему потоки ненависти. Те, кому повезло больше, тоже высказывали недовольство: «Почему мы должны кого-то содержать на наши налоги?!» У каждого своя революция…

Дед не очень-то вслушивался в горькие монологи неудачников. Он разложил на столе цветные фотографии похищенных в Довиле предметов – диадему от Piaget, очечник от Lucrin и еще несколько десятков роскошных вещиц.

Ну просто набор маленькой принцессы! Когда дело будет закрыто, он, пожалуй, отошлет эти картинки своей внучке Эмме. А сейчас передвигал их, придумывая авангардистское дефиле для воображаемых мужчины и женщины.

– Лично меня скорее волнует обратное, – буркнул лейтенант.

– Обратное чему? – поинтересовалась Марианна.

– Перед ограблением в Довиле все поддались паническим настроениям. Люди изумляются, волнуются, впадают в психоз. А я удивляюсь, что налеты случаются так редко. В дорогих магазинах посетителей днем с огнем не сыщешь. Тебе не кажется странным, Марианна, что люди не громят витрины, а просто смотрят на них, как в телевизор? Им почему-то не приходит в голову, что все эти чудесные, роскошные вещи по праву принадлежат и им тоже. И вообще, раз богатые изобрели деньги, почему бы беднякам не считать кражу своего рода транзакцией?

Майор Огресс зевнула, но лейтенант Паделу так увлекся, что не заметил этого.

– Нет, правда, тебя не поражает, что все эти люди, набивающие товаром тележки, продолжают покорно платить деньги в кассу и обеспечивают магазинам миллиардные прибыли, вместо того чтобы устроить флешмоб и смести все турникеты во всех французских гипермаркетах? Ну разве не странно, что кто-то еще разъезжает по улицам на «порше» – и его не забрасывают камнями, носит на запястье «ролекс» – и ему не отрывают руку? Почему те, кому нечего терять, не пытаются рискнуть хотя бы ради того, чтобы сохранить гордость, удивить любимую женщину, оставить по себе достойную память у детей… Черт, даже покеристы не сдаются, пока карты не открыты!

Лейтенант Пьеррик Паделу мог разглагольствовать часами, и майор воспользовалась короткой паузой, чтобы вставить слово:

– Мы делаем нашу работу, Дед. И нам даже платят за это. За то, что мы наводим страх на людей. Полицейские – хранители мира, гражданского и общественного. Это официальное звание нам присвоили полтора столетия назад, и плевать, что мир с тех пор превратился в ад.

– Скорее Цербер, чем святой Петр… Я тебя понял, Марианна. – Дед смахнул со стола снимки часов Longines и продолжил: – Алексис Зерда – опасный псих, которого нужно посадить и забыть о нем, кто бы спорил. Но Тимо Солер, Сирил и Илона Люковик скорее хорошие люди. Ребята из Потиньи, шахтерские дети… Они мне гораздо симпатичней владельцев LVMH[41], которые требуют вернуть им украденное.

– Не знаю, Дед… Ничего я не знаю. Не уверена, что нам следует задаваться такими вопросами… Помнишь три тонны контрафактных кроссовок «Найк», которые мы вместе с таможенниками нашли месяц назад в контейнере, прибывшем с Себу?[42] Зачем было все пускать под экскаватор? Филиппины больше нуждаются в развитии, чем Штаты. Бедным странам нечего терять. Говоришь, мир – это глобальная партия в покер? Значит, маленькие страны обречены! Нет, Дед, так это не работает, ты сам знаешь. Нужны правила и храбрые солдатики, которые будут следить за их исполнением.

Паделу кивнул, как усталый сфинкс, машинально теребя бархатистую ленточку Hermès-Paris.

– Твоя правда, красавица. Кстати, знаешь, кем был Гермес?

– Греческим богом?

– В точку! Одним из олимпийцев. Богом торговли и… покровителем воров! Древние греки все понимали, так? За три тысячи лет до того, как Центральный банк подтвердил предсказания Дельфийского оракула.

Марианна хохотнула, встала и прогулялась по коридору, чтобы размять ноги. Сотрудники расходились по домам. Она налила себе кофе и отправила сообщение Анжелике:

Хочешь выпить вечером в «Уно»?

Ответ пришел через несколько минут:

Не сегодня. Еду к старикам. Нужны бабки.

Марианна улыбнулась и смяла в ладони стаканчик. Ей не хотелось возвращаться домой в одиночестве, одной потеть на беговой дорожке в клубе «Амазония», есть одной, спать одной и одной вставать утром с постели. Неожиданно в голову пришла мысль о Василе Драгонмане. У нее есть номер сотового, но она не может приглашать на ужин человека, которого едва знает, у нее и предлога-то нет!

– Надолго задержишься? – спросила она Деда.

– Пожалуй, посижу часов до трех утра…

– Сверхурочные тебе не заплатят.

– Знаю. Хочу дождаться, когда в Америке будет восемь вечера, и позвоню дочери в Кливленд со служебного телефона. С домашнего мне не по карману!

Марианна решила не выяснять, шутит Дед или говорит серьезно, надела пальто и вышла.

Одна.

24

Маленькая стрелка на 5, большая – на 11

Малон проспал три часа. Днем он всегда засыпал легче и спал долго.

После полдника Аманда дала ему новую игрушку, желто-зеленый самолетик с пропеллером и голубыми колесиками, в котором сидело пять человечков в коричневых шлемах и больших черных очках.

Каждую среду Аманда дарила сыну новую игрушку. Они появлялись у нее в руках как по волшебству, и Малон всякий раз замирал от восторга. На ближайшие дни игрушка становилась его главным сокровищем – после Гути, разумеется.

На этой неделе он получил самолет, на прошлой – пожарную машину, на позапрошлой – динозавра, три среды назад – ковбоя на лошади, а еще раньше – гоночную машинку. С появлением новой игрушки Малон вовсе не остывал к прежней, каждой находилось место в его вселенной. Все подарки Мамы-да лежали в ящике или были расставлены на ковре в определенном порядке, который понимал только он. Маленький мальчик, как начинающий бог, был наделен уникальной необъятной памятью и никогда не забывал ни одно из своих творений.

– Спасибо, – сказал Малон, не спуская глаз с самолетика.

Аманда не дождалась ни «Спасибо, Мама-да», ни «Спасибо, мама», хотя ей очень этого хотелось, и мальчик все понял.

Он бы тоже очень хотел. Назвать ее мамой.

Как и всякий раз, когда получал подарок, или когда она его целовала, или когда говорила «Я тебя люблю». Он правда часто хотел.

Нельзя.

Как только Мама-да ушла готовить полдник, Малон побежал в гостиную, положил Гути на пол, залез под стол, немножко поиграл с самолетиком, а потом, укрывшись в углу, достал из кармана листок.

Он был сложен в несколько раз – так легче спрятать от чужих глаз. Когда ему совсем уж сильно хотелось сказать мама вместо Мама-да, а поговорить с Гути он не мог – все бы услышали! – Малон разворачивал свой рисунок, чтобы не наделать глупостей.

Вообще-то рисунок сделали они с мамой. Секретный рисунок, который он не показал даже Василе.

Поглядывая на открытую дверь кухни, Малон разгладил пальчиками листок, полюбовался звездой, зеленым деревом, подарками и тремя человечками, задержавшись на несколько секунд на своей и маминой фигурке. Она сама себя нарисовала. Мама с длинными волосами была ужасно красивой, а он – совсем маленьким.

Сердце у него билось сильно-сильно, как всякий раз при взгляде на рисунок, но это не имело значения. Малон смотрел на буквы, которые знал наизусть, большие и маленькие.

Семнадцать – наверху, над звездой на верхушке дерева.


Веселого Рождества


Шестнадцать – внизу, рядом с подарками.


Никогда не забывай


Он услышал шаги и быстро свернул листок. Мама-да принесла ему полдник на подносе и даже вставила соломинку в клубничный сок.


Маленькая стрелка на 6, большая – на 3

Малон играл на ковре в столовой, когда вернулся Димитри.

Он не поздоровался, даже не посмотрел в сторону мальчика, прошел на кухню и достал из холодильника пиво.

Аманда, чистившая овощи у раковины, никак не отреагировала на появление мужа.

Димитри одним глотком, прямо из горлышка, ополовинил бутылку и сказал:

– Нужно поговорить.

Аманда толкнула дверь. Недостаточно быстро – Малон успел влезть к ней на колени, улыбнулся Па-ди, вытер лежавшей на столе тряпкой подбородок и красные усы от компота вокруг рта.

– Оставь нас, дорогой. Иди поиграй в гостиной с самолетиком.

Малон кивнул и спрыгнул на пол. Он совсем не расстроился. Он самый хитрый. Он успел устроить Гути у телевизора, прислонив его к пластмассовой коробке.

Димитри метался по кухне с пустой бутылкой в руке.

– Я думал. Весь день. Мне было не до работы. Выбора у нас нет. Придется позвонить ему.

Аманда оторвалась от чистки моркови и посмотрела на мужа. В ее глазах сверкала такая ярость, что тот почти испугался.

– Ни за что! Я думала, мы договорились. Так? Больше никаких дел с ним. Ты меня понял?

Димитри с силой нажал на педаль мусорного бака. Бутылка грохнулась на дно, он мысленно чертыхнулся – Аманда вечно выбрасывает полупустой пакет! – открыл холодильник, достал еще одну, сорвал крышку и слизнул выступившую пену.

– Проклятье! Ты разве не понимаешь, что это единственный выход?

Аманда ответила спокойно, коротко и отрывисто – совсем как Гути:

– Малыш больше не станет рассказывать историй. Он мне пообещал.

– Поздно, черт бы его побрал! В деревне уже пошли разговоры. Легавые роют землю, задают людям вопросы.

Аманда высыпала морковные очистки в ведро.

– И что с того?

– Что с того?! Они и до меня доберутся. Припомнят судимость, отсидку и не дадут нам покоя.

– Ну и что они сделают? Отберут у нас ребенка из-за дурацких историй о людоедах, ракете и пиратах? Пусть суетятся – рано или поздно им надоест.

– Им, но не психологу! Ему не нравится, что такого ребенка, как Малон, воспитывают такие люди, как мы. Это он настучал легавым. Я звоню. Нужно с этим кончать. Пусть вытаскивает нас из дерьма…

Бутылка бесшумно упала на увядшую морковную ботву. Аманда механическими движениями чистила другие овощи, лицо ее оставалось невозмутимым, но внутри все дрожало от страха.

Кончать? Звонить? Пусть вытаскивает нас из дерьма…

Неужели Димитри настолько наивен?

Она судорожно пыталась придумать выход и вдруг заметила, что у мужа трясутся руки.

Он колеблется!

Аманда ринулась в бой:

– Ты что, не способен разобраться с ним сам? В этом все дело? Боишься поговорить с румыном по-мужски и отвадить его от нас? – Она подошла к мужу вплотную: – Когда мы познакомились, ты легко обходился без чужой помощи.

Машинальным движением подхватив Гути, Аманда посадила его на стул Малона. Димитри убрал телефон. Он чувствовал… да-да – облегчение, как будто в глубине души ждал именно такой реакции жены.

– Ладно, как скажешь… Но я сделаю все по-своему, ясно? – Он глянул на пластмассовую коробку, куда Аманда собрала мертвых насекомых, и добавил: – Раз ты так хочешь… Хотя, по-моему, у тебя тоже едет крыша.

Аманда проследила за его взглядом, посмотрела на плюшевого зверька, потом на коробку и шагнула к Димитри, сжимая в кулаке «экономку»[43], похожую на театральный кинжал с убирающимся в рукоятку лезвием.

– Может, у меня есть на то причины?

25

Майор Огресс ушла, лейтенант Пьеррик Паделу выключил радио, и в комиссариате наступила тишина. Дед очень любил эти редкие моменты одиночества, когда можно было разложить на столе улики по делу и передвигать их, как кусочки мозаики, соединять, разъединять, откладывать на манер мастера-мебельщика, у которого для каждой операции есть особый инструмент.

Деду нравилось отпускать свой разум в вольное плавание, а потом снова погружаться в хитросплетения расследования.

Сейчас он, как обычно, думал о детях.

Ему было всего двадцать, когда родился Седрик. Два года спустя на свет появилась Дельфина. Сегодня двум его старшим детям уже за тридцать, они живут на юге и сами давно родители. Двое у Седрика, трое у Дельфины – пять внуков, с которыми Дед практически не видится. Старший из них, Флориан, уже поступил в коллеж и через несколько лет покинет родительский дом. Жизнь продолжается!


На столе перед лейтенантом лежали две посмертные фотографии. Сирил и Илона Люковик. Убиты 6 января 2015 года на улице де ла Мер в Довиле.

Дед развелся, когда Седрику исполнилось пять. Он много месяцев сражался за совместную опеку над сыном и дочерью, даже заявил, что готов сменить работу, но сволочной судья ничего не захотел слушать. Много лет лейтенант Паделу виделся с детьми два раза в месяц, забирая их на уик-энд. Если вычесть школу по субботам, получится всего тридцать шесть дней в год. Жалкое соотношение 1:10!

Со Стефани, своей второй женой, он познакомился в двадцать шесть лет и заранее знал, что до старости они вместе не доживут. Она была очень влюблена. Слишком молодая, слишком красивая, слишком жизнелюбивая. У девятнадцатилетней Стефани Пьеррик был первым мужчиной. Он был уверен, что со временем она неизбежно станет ему изменять, и поспешил сделать ей Шарлотту и Валентина.

Четыре года спустя Стефани наконец завела любовника, дав Деду все козыри. Она считала себя виноватой и была счастлива, когда муж благородно предложил ей разделить опеку над детьми. Разумеется, в их интересах. Красиво сыграно. Ничего не скажешь.

Лучшие моменты его жизни.


Дед поглаживал пальцем вырезанную из фотографии рубиновую диадему стоимостью пятнадцать тысяч евро. Мало кто из сыскарей поинтересовался короткой жизнью нормандских Бонни и Клайда, все сконцентрировались на двух скрывшихся преступниках – Тимо Солере и его гипотетическом сообщнике Алексисе Зерде. Ну и конечно, на их добыче! Журналисты и читатели местной прессы вели подсчеты и предавались фантазиям, но никто не вспоминал о Сириле и Илоне, чьи трупы запаковали в пластиковые чехлы и увезли с приморского бульвара Довиля в морг. Для проформы инспекторы посетили Кан и Потиньи – деревню, где все начиналось.


Через несколько лет Дед встретил Александру. Ей было тридцать, и она воспитывала Шарлотту и Валентина как собственных детей, ничего никогда не просила, предоставив ему все «властные полномочия». Идеальная мачеха! В тридцать три она неожиданно забеременела и родила своего первенца, которого не так чтобы очень хотела, пятого ребенка Пьеррика Паделу.

Это произошло в 1996-м. Анаис, обожаемая всеми принцесса. ЕГО принцесса! Его любимица, ради которой стоило просыпаться по утрам. Он был совершенно счастливым человеком – до совершеннолетия дочери. В июне прошлого года она отлично сдала бакалаврские экзамены и отправилась в Кливленд, в бизнес-школу, где за обучение приходилось платить десять тысяч долларов в год. Он восемнадцать лет холил и лелеял свою девочку, она умоляла отпустить ее, как же было не согласиться? И он согласился, в один момент лишившись смысла всей жизни.

С Александрой Дед расстался на следующий день после объявления результатов экзамена. В пятьдесят один год она была еще очень сексуальна, элегантна, свободна… окончательно свободна от груза материнства. А Дед вдруг почувствовал себя жутко постаревшим, и их замечательная семья перестала существовать.


Лейтенант Паделу из последних сил боролся с усталостью. Продержаться оставалось всего четверть часа: разговор с Анаис придаст ему бодрости.

Он подвинул к себе папку и попытался сконцентрироваться на деталях расследования.

Тимо Солер, Алексис Зерда, Сирил и Илона Люковик родились в Потиньи, деревеньке в Нижней Нормандии, где восемьдесят лет работали самые большие угольные шахты на западе Франции. Шахтерский поселок в центре нормандских лесов.

Шахты Потиньи окончательно закрылись в 1989 году, и два поколения людей двадцати национальностей стали безработными. Большинство составляли поляки, основавшие на Канской равнине маленькую Варшаву.

Четыре налетчика. Дети Потиньи. Три парня и одна девушка. Все четверо – безработные и дети безработных. Лейтенант пытался найти ответ на главный вопрос: как и почему эти ребята, выросшие в рабочем поселке, на улице Грызунов, годы спустя сбились в банду?

Канские сыщики покопались в коллективной памяти деревни, провели несколько часов на улицах Потиньи, расспрашивая старожилов, и прислали в комиссариат Гавра полный отчет.

Глаза у Деда слипались, но он продолжал упрямо пялиться в текст.

Вдруг коллеги пропустили главное?

Возможно, он сумеет уловить то, что они прохлопали? Углядит нечто новое?


Лейтенант не сомневался, что ключ к тайне кроется именно в этом мрачном превращении. Четверо друзей совершают вооруженный налет на дорогие магазины, действуя по самоубийственному сценарию. Разгадать этот феномен было гораздо важнее, чем отыскать награбленное или доказать причастность к преступлению Алексиса Зерды.

Взгляд Деда задержался на фотографиях налетчиков. Он передвинул их так, чтобы снимки убитых лежали рядом. Муж и жена погибли в перестрелке, он держал в руке «беретту», так что их виновность ни у кого не вызывала сомнений, хоть суд и не выносил им приговора. Ни один полицейский не спросил себя, почему пара согласилась участвовать в опасном предприятии, а вот Деду этот вопрос не давал покоя.

Сирил много лет работал докером. Десять последних месяцев он перебивался временной работой, но нарушения закона остались в прошлом. Любовь. Женитьба. Семья. Пусть журналисты тешатся мифом о гаврских Бонни и Клайде, все полицейские знают, что Илона и Сирил вели вполне упорядоченный образ жизни. Как Зерда убедил их ввязаться в заведомо обреченную на провал кровавую авантюру? Их и Тимо Солера?

Они согласились во имя былой дружбы?

Были вынуждены пойти на смертельный риск, потому что их связывал тайный договор?

Что стало причиной – долг, контракт или угроза?


Лейтенант чувствовал, что искать нужно в Потиньи. В прошлом. До деревни два часа езды, так что проще всего будет отправиться на место и выяснить, насколько верны собранные данные. Необходимо понять, что Илона и Сирил оставили в Довиле, выяснить, какими были их детство и молодость, с кем они дружили, как общались с родственниками…

Важнее всего проверить одну деталь, с которой канские сыщики «разобрались» за полчаса. Эта деталь, по мнению лейтенанта Паделу, меняла все.

26

– Не мог ответить побыстрее? Я ждал три минуты… У меня на хвосте легавые…

– Я подыхаю, Алекс.

Зерда помолчал, потом произнес:

– Не пори чушь. Лекарства не помогают?

В трубке раздался хриплый кашель. Алексис Зерда представил, как из горла Тимо на экран айфона летят сгустки крови, и плотнее прижал телефон к уху. Стоянка у доков Вобана была пуста, но за машинами наверняка прячется парочка полицейских. Сидят, морозят яйца… Да нет, они далеко, слишком далеко, а волны, бьющиеся о бетон Антильской набережной, наверняка заглушают голос Тимо…

Еще один хрип. Зерда буквально чувствовал запах смерти.

– Я долго не продержусь, Алекс.

Продержись еще немного, парень. Несколько часов. Один-два дня…

– Ты справишься, Тимо! Ты в тепле. Легавые тебя не найдут, а меня пасут с утра до вечера. Обложили со всех сторон, так что придется действовать быстро. Не глупи, ладно? Если высунешься, попытаешься встретиться с лекарем или приблизиться к больнице, тебя схватят!

– Что ты предлагаешь?

Хрипы, свистящее, затрудненное дыхание, голос дрожит, жизнь по капле покидает тело.

Морская пена оседала на брючинах, и Зерда отодвинулся. На полметра, не больше – на случай, если у легавых дальнобойные микрофоны. Не говоря уж о том, что эти сволочи могли привести с собой сурдопереводчика.

«Успокойся, кретин, в Гавре такого оборудования точно нет!» – приказал он себе.

– Нам нужно выиграть время, Тимо. Меня вычислили из-за похода в аптеку, больше рисковать нельзя. Мы не можем все потерять, только не сейчас…

Зерда торопился закончить разговор. Он убедился, что Тимо не сдастся полиции. Пока. «Немного времени у меня есть…» – подумал он, глядя, как яхта с погашенными огнями миновала Марсельскую гавань и маневрировала, ориентируясь на маяк.

– Дай мне телефон! Немедленно!

Зерда изумился, услышав женский крик. Громкий голос зазвучал прямо у него в ухе:

– Это я, Алексис. Ты понимаешь, что Тимо умирает? Понимаешь или нет?

– И что я должен сделать? Вызвать «скорую»? Заняться легавой бабой, которая ведет дело?

– А почему нет? Решай сам… Но сделай хоть что-нибудь – для разнообразия, иначе мы все потонем.

– Дай мне эту ночь. Всего одну ночь. Если запаникуем, все будет кончено…

– Что, если Тимо утром не проснется?

Зерда снова отвлекся на голубые огни яхты. Сорок пять футов как минимум. Стальной корпус, деревянная палуба. Эта игрушка стоит несколько миллионов. Интересно, кто живет за иллюминаторами? Что за миллиардер решил приплыть в Гавр, взяв в эту дыру дорогих шлюх?

Он бы так не поступил, это точно.

Зерде не хотелось думать об умирающем Тимо и его рыдающей вдове…

– Обожаю тебя, девочка. Ты слишком хороша для него!

* * *

Тимо откинулся на груду подушек у стены. Со вчерашнего дня он занимал эту единственно приемлемую сидяче-лежачую позу, уподобившись пациенту хосписа, которому только и осталось, что довольствоваться удобствами специальной кровати.

– Идиот проклятый! – прошипела девушка.

Тимо попробовал улыбнуться. Рана не кровоточила уже несколько часов и, если он не шевелился, почти не болела.

– Он был не обязан соваться в аптеку.

Она достала из шкафа кремовое махровое полотенце, намочила его, легла рядом с Тимо и прикрыла красную от крови марлю, приклеенную к ране. Погладила Тимо по волосам.

Он дрожал. Его кожа еще больше побледнела, сравнявшись цветом с простынями, желатиновыми облатками лекарств и компрессами, почти доверху заполнившими помойное ведро. Природная смуглость, унаследованная от пяти поколений галисийских крестьян, слиняла за несколько дней заточения в квартире без света.

Смуглость, которую она так любила…

– Зерда до смерти боится, что ты его сдашь, если попадешь в лапы полиции. Мерзавец предпочитает, чтобы ты загнулся в одиночестве.

– Я не умру, моя девочка обо мне позаботится, так ведь?

Она подложила ладонь под влажный затылок раненого:

– Конечно. Конечно позабочусь, милый.

Уткнувшись лбом в его плечо, она беззвучно заплакала.

Ну почему слезы не залечивают раны, как в волшебных сказках? Не впадай в детство, дура!

Нужно держаться…

Тимо заснул, и она долго лежала неподвижно, боясь потревожить болезненное забытье, потом высвободилась – с бесконечными предосторожностями, словно играла в «Микадо»[44].

Так, спустить одну ногу. Другую. Сделать шаг, еще один.

Тимо открыл глаза.

– Поспи еще немного, – шепнула она.

Рана больше не кровоточила. Бетадин и коалган лежали на табуретке, рядом с бутылкой воды.

Она поцеловала его в сухие растрескавшиеся губы, коснулась плеча, почувствовала липкий пот на коже.

– Мы справимся, Тимо. Обещаю. Все будет хорошо. Мы выберемся.

Он на секунду опустил веки, потом открыл глаза и в упор посмотрел на девушку:

– Выберемся? Вдвоем? Ты правда в это веришь?

– Втроем. Мы выберемся втроем! – поправила она.

Лицо Тимо исказила гримаса боли.

– Да уж, этот мерзавец Алекс нам точно не поможет.

Она не стала отвечать. Нужно молчать и ждать. Дождаться, когда Тимо задремлет. На одно короткое мгновение она пожалела, что ее жених ничего не понял.

27

Маленькая стрелка на 8, большая – на 9

Гути все ему рассказал под одеялом. Все, что Па-ди говорил Маме-да. Вот только Малон ничего не понял. Как и вчера, он хотел слушать не споры взрослых, а свою историю.

Историю Меркурия.

Наверное, самую любимую.

Будь его воля, он бы только ее и слушал, но это было невозможно. Гути каждый вечер рассказывал ему новую историю. Он всегда слушался маму. Как и Малон.

* * *

На острове все звали его Маленьким пиратом. Он давно вырос, и прозвище не слишком ему нравилось, но, если рождаешься последним и кузены растут рядом, навсегда остаешься самым младшим.

Маленький пират жил на маленьком, совсем маленьком острове. Таком маленьком, что, выйдя из хижины на прогулку по берегу моря, обойти его не было никакой возможности: вместо того чтобы удаляться от дома, ты сразу начинал к нему приближаться.

Маленький пират не скучал. Они с кузенами залезали на самые высокие пальмы и рвали кокосовые орехи. Правда, на верхние ветки ему карабкаться запрещали.

– Вот вырастешь, тогда… – говорила мама.

А еще они играли в прятки. Найти укрытие на таком крошечном острове было непросто, так что приходилось зарываться в песок или залезать в кроличьи норы, гроты у воды тоже годились. Только Маленькому пирату запрещали забираться совсем глубоко.

– Вот вырастешь, тогда… – говорила мама.

Очень часто Маленький пират играл с девочкой по имени Лили, своей единственной ровесницей. Она тоже жила в хижине на сваях на берегу моря, рядом с жилищем Маленького пирата. Их кровати стояли по разные стороны общей бамбуковой стены. Лили была такой красивой, что он хотел одного – жениться на ней.

– Вот вырастешь, тогда… – говорила мама.

Раз в год, на Рождество, всего раз в год маленький рост мальчика мог сослужить ему службу. В этот день папа сажал его к себе на плечи (он был единственным, кого папа мог носить на плечах), чтобы Маленький пират прикрепил звезду к верхушке дерева, украшенного шариками и гирляндами.

– Так будет, пока ты не вырастешь, – предупреждала мама.


Наступил день, когда Маленькому пирату надоело ждать и кружить по острову. Он взял большую лодку, стоявшую на пляже, и уплыл. Совсем один.

Ровно через десять секунд Маленький пират сделал потрясающее открытие.

Его маленький круглый остров был вовсе не островом, а планетой!

Пиратский корабль – не кораблем, а ракетой!

А море вокруг острова – не морем, а небом!


«Тем лучше!» – подумал Маленький пират. Ракета летит быстрее, чем плывет парусник. Ракета движется со скоростью света. Он путешествовал много световых лет.

На борту ракеты был маленький GPS, указывавший путь ко всем планетам, даже к самой маленькой планете самой далекой галактики. Путешественнику оставалось только следовать указаниям.

«После третьего спутника поверните направо, к Млечному Пути. Держитесь левее в течение трех световых лет».

«Перед черной дырой сделайте поворот на 180°».

«На вашем маршруте ожидаются метеоритные дожди. Хотите продолжить? Да-Нет».

GPS указывал на солнце каждой галактики, и ракете достаточно было пролететь мимо одного из них в нескольких световых секундах, чтобы запастись энергией. GPS был даже оборудован системой ограничения скорости, что казалось ужасной глупостью, ведь никому еще не удавалось превысить скорость света.

Прошло двадцать лет, и Маленький пират решил, что уже вырос, и вернулся на свою планету.


Когда ракета приземлилась, кузены, мама, папа и Лили бросились обнимать Маленького пирата.

Кузены стали высокими бородачами, мама и папа больше напоминали бабушку и дедушку, а Лили была красивей всех принцесс на свете. Они стали старше на двадцать лет. Он вспомнил давние мамины слова: «Вот вырастешь, тогда…»

И вот он вырос!

Подумал, что вырос…

Он забыл об одной детали – идиотской, но менявшей абсолютно все. Когда путешествуешь со скоростью света, перемещаешься так же быстро, как время, и не стареешь!

Маленький пират провел двадцать лет в ракете, но не постарел ни на один день.

Остальные выросли без него!

Все стало еще хуже, чем было. Никто из кузенов не хотел лазать по пальмам: эти серьезные сильные мужчины просто трясли дерево за ствол, и кокосовые орехи падали на землю. В кроличьи норы и гроты мог забраться только Маленький пират, и никто не хотел играть с ним в прятки. В Рождество отец объяснил, что слишком стар и устал, поэтому не посадит его на плечи и он не прикрепит звезду к верхушке дерева. А прекрасная принцесса Лили ни за что не выйдет замуж за человека на двадцать лет моложе себя!

Маленький пират стал самым печальным пиратом галактики. Он думал, что делать, думал, думал – и ничего не придумал! Он чувствовал себя одиноким, самым одиноким пиратом галактики. И каким бы невероятным это ни казалось, скоро он станет еще более одиноким.


Как-то раз, утром, Маленький пират проснулся и увидел, что все его покинули. Кузены, родители, Лили – все поднялись на борт ракеты и улетели.

Без него. Они его бросили!

Маленький пират заплакал. Он не мог понять, почему с ним так поступили. Ушел в грот и плакал три дня и три ночи подряд, а потом влез на самую высокую пальму – вокруг не было никого, чтобы запретить ему это.

Сверху Маленький пират заметил слова, написанные на песке почерком мамы: «Жди нас».

И тогда он понял и стал ждать. Был очень храбрым, терпеливым и благоразумным и прожил один на острове много тысяч дней. Без родителей, друзей и невесты.


Так прошло ровно двадцать лет, и одним прекрасным утром ракета вернулась.

Первой на землю сошла Лили. Она не постарела ни на один день, а Маленький пират, живший все это время на острове, превратился во взрослого сильного пирата – точно такого же, как прилетевшие назад кузены.

Они с Лили стали ровесниками и поженились на следующий же день.

– Теперь вы взрослые и можете это сделать, – сказала мама.

В вечер Рождества Маленький пират, которого больше никто так не называл, опустился на корточки, посадил старенького папу на плечи, и тот прикрепил звезду к макушке дерева с гирляндами.

Папа наклонился и прошептал ему на ухо: «Когда ты маленький, это нелегко понять, но слушай внимательно. Иногда приходится отпускать от себя человека, которого очень сильно любишь. И он уходит далеко-далеко. А ты ждешь. Долго-долго. Это и есть настоящее доказательство любви. Возможно, единственное».

* * *

История закончилась. Тени звезд на стенах комнаты убаюкивали Малона. Как и каждый вечер, стоило Гути замолчать и уснуть, знак вернулся. Сначала он тоже напоминал зыбкую тень, словно кто-то махал рукой перед лампой. Но обе руки мальчика были спрятаны под одеялом.

Постепенно знак становился все четче, проявился каждый палец. В точности как на рисунках, которые они делали с Клотильдой, опуская обе ладони в краску. Теперь рисунки висят на окнах школы.

Потом возник цвет. Один-единственный. Красный. На всех стенах комнаты.

Малон закрыл глаза, чтобы не видеть. Чтобы цвет исчез, как звезды со стен, как планеты и ракета, сверкавшие над головой, как комната. Как все на свете.

И все погрузилось во тьму, даже Гути.

Кроме красной руки.

А потом и все остальное стало красным.

28

Сегодня Лоран сказал, что больше меня не любит.

Желание убить

Всех на свете, кроме него и меня.


Не нравится: 15

Нравится: 953


www.jelanie-ubit.com


Василе Драгонман стоял под обжигающе-горячей водой. Это стало привычкой, ритуалом, почти манией.

Он занимался любовью и сразу шел в душ.

В те редкие разы, когда любовь случалась на природе или в машине, ему долго казалось, что следы пальцев, губ, ну и всего остального, конечно, тоже впечатались в тело, растворились в нем, украв частицу его личности, его глубинной сущности.

Мгновение спустя он уже крыл себя последними словами. Психолог хренов! Закомплексованный любитель усложнять. Анализируешь, анализируешь… Не умеешь насладиться моментом.

Она без малейшего стеснения открыла стеклянную дверцу кабины.

Оранжевые шаровары с африканскими мотивами, обнаженная грудь, заколотые на затылке волосы, походка делали ее похожей на деревенскую женщину из мультипликационных историй про маленького сенегальского негритенка Кирику[45]. В европейской версии. С молочно-белой кожей. Зыбкое воспоминание о первых мальчишеских фантазиях смутило его еще больше.

– Думаю, это тебя. – Она протянула ему мобильник.

Василе выключил воду.

Сообщение.

Он протер запотевший экран.


Я идиотка, но хочу вам верить.

Понимаю, что времени мало, сделаю что смогу.

Свяжитесь со мной в любое время.

Марианна


– Снова твоя майорша?

Василе изобразил лицом огорчение, как пойманный на месте преступления мальчишка, наотрез отказывающийся признать свою вину.

Неотразим! Да, чертовски хорош, а вот легавая дама сильно раздражает.

– Полуночная эсэмэска? Да это кадреж чистой воды!

Она прекрасно понимала, что ее приемчик «ярость разгневанной любовницы» проигрывает наивно-невинной улыбке Василе.

– Она мне нужна. Я веду большую игру.

– Ради того малыша? Мальчика, который разговаривает со своей игрушкой?

– Да.


Он положил телефон на раковину и снова открыл кран. Она тут же шагнула под воду – прямо в шароварах, и через несколько секунд на алебастре ее округлостей возникли контуры слонов, жирафов и зебр.

Она поцеловала его в шею, погладила волосы на груди и спросила вкрадчивым голосом:

– Увидишься с ним завтра утром в школе?

– Да. Если они позволят.

– А могут запретить?

– Конечно… Кто угодно. Родители, школа, полицейские…

– Он в тебе нуждается. Это я уже поняла. Ты все время твердишь, что мальчик доверяет только тебе, что приходится быть очень деликатным, не давить, иначе он захлопнет раковину, как устрица, и привет…


Она растерла в ладонях немного ароматного геля, положила руки ему на плечи, медленно помассировала.

Он сделал шаг назад, задел бедром кран, сдвинул его на несколько сантиметров влево.

Из обжигающей вода стала теплой.

– Возможно, это самое правильное решение, Василе. Позволить мальчику забыть свою травму.

Василе был сложен как бог, ему бы учиться на спортивном факультете, играть в регби. А он стал психологом. Женские пальцы следовали за изгибами его торса, спустились ниже, погладили сильный мускулистый живот.

– Если у него в мозгу прячется призрак, пусть остается там навсегда… – едва слышно произнесла она.

– Ты пропустила один этап.

Вода стала ледяной, но они этого не заметили – уж слишком напряженный был момент.

– Прежде чем приговорить призрака к заключению и оставить его доживать свой век в одной из клеток мозга Малона, я должен его найти, посмотреть ему в глаза, приручить. А если потребуется, скрестить с ним шпаги…

Она приподнялась на цыпочки и прошептала прямо в ухо Василе:

– Опасная затея, верно?

Телефон звонко тренькнул – новое сообщение.

– Снова твоя сыщица?

Василе с невинным видом вздернул брови, ухмыльнулся, потянулся за лежащим на раковине мобильником и взглянул на экран.

Веселость мгновенно исчезла с его лица.

– Что-то случилось?

Номер неизвестен.

Фотография и текст.

Они смогли разглядеть мраморное надгробие с крестом на фоне пламенеющего неба, но выгравированные на стеле слова и цифры не разобрали.

Кто лежит под камнем? Неизвестный? Ребенок? Может, это семейное захоронение?

Текст был коротким:


Ты или мальчик. Выбор пока есть.


Она прикусила губу, поежилась.

– Что будешь делать?

– Не знаю. Позвоню в полицию.

– Майорше?

– Не знаю… Бред какой-то!

Она стояла перед ним – красивая женщина с обнаженной грудью. Длинноволосая, длинноногая. Такая же прекрасная, как в день их встречи у Бруно. Потом медленно, движением, в котором не было ничего эротичного, потянула вниз резинку шаровар. Этот жест напоминал какой-то древний колдовской ритуал или ответ на просьбу врача на осмотре.

Она обвела пальцем пупок. Спустилась ниже, к лобку.

– Посмотри на меня, Василе. Смотри и слушай. Видишь этот живот? Он никогда не выносит ребенка. В моей матке никогда не зародится жизнь. Ты можешь подумать: «Сейчас не время об этом говорить…» – и будешь прав. Я не стану грузить тебя жестокими деталями, скажу одно: мерзавец, приславший сообщение, ошибается. Выбора у тебя нет.

Василе смотрел на нее, не веря своим ушам, ничего не понимая. Десять лет учебы и еще десять практической работы психологом не смогли сейчас дать ему подсказку, пролить свет на хитросплетение событий.

Четверг

День мужества

29

Маленькая стрелка на 11, большая – на 6

– Слушай меня очень внимательно, Малон, это важно. Ты должен поделиться со мной секретом, если хочешь, чтобы я поверил. Объясни, как Гути рассказывает тебе эти истории.

Мальчик молча смотрел на какую-то невидимую точку на стоявшей между ними парте, словно там был когда-то написан ответ, который потом стерли. Гути лежал у него на коленях и… тоже не произносил ни звука, только улыбался глазами и розовой пастью: его вопрос школьного психолога ни капельки не заинтересовал.

– Я должен знать, Малон.

Василе колебался. Ниточка доверия между ним и ребенком была совсем тонкой, но за нее все-таки придется потянуть. С бесконечной осторожностью.

– Если хочешь снова увидеться с мамой… С прежней мамой… Помоги мне.

Малон не поднял головы, не произнес ни звука, только еще крепче зажал зверька между коленями, как будто ждал помощи от плюшевого друга.

Серое существо хранило молчание.

Василе попытался снова:

– Гути должен довериться кому-нибудь, кроме тебя, понимаешь? Нужно, чтобы он поговорил со взрослым человеком.

Малон наклонил голову, словно советуясь со своим любимцем. Может, у них телепатический контакт? Вдруг все дети именно так общаются с игрушками, а вырастая, теряют волшебный дар?

Они уже час сидели в кабинете Клотильды.

– Не торопись, Малон. Подумай хорошенько.

Василе выдержал паузу. Стол директрисы был завален тетрадями, большими листами цветной бумаги, в коробках лежали вещи, собранные для благотворительной ярмарки.

Клотильда прошла по коридору и даже не взглянула в его сторону. Сорок пять минут назад она демонстративно включила кофеварку, не подумав предложить ему чашечку. Теперь агрегат с вызовом булькал у него за спиной.

Василе покосился на часы. Через пятнадцать минут появятся малыши и будет поздно. Ему вряд ли представится случай еще раз поговорить с Малоном.

Мальчик по-прежнему смотрел на плюшевого зверька, моля его о помощи. Ладно, придется ускорить дело, наплевав на профессиональную этику.

– Послушай меня, Малон. Игрушка не умеет разговаривать, и ты это знаешь!

Ребенок прикусил губу и заерзал на стуле. Так, один этап пройден, он подстегнул мозг Малона, добился реакции. Теперь нужно подождать. Немного.

На столе перед школьным психологом лежали три страницы. Он напечатал их сегодня утром, расположив текст в две колонки.

Слева – вопросы, фотографии, символы.

Справа – ответы, составленные за несколько последних недель.

Левая колонка: пиратский корабль из комикса про Астерикса.

Правая колонка: реакция Малона.

Нет, мой пиратский корабль совсем другой. Он был чернее и без этой штуки посередине.

Мачта? Без мачты? Насколько черный?

Точный ответ он получил через несколько бесконечно долгих минут.

Черный, совсем черный, как военный корабль.


Левая колонка: замок в Пьерфоне с водяными рвами, подъемным мостом, кружевными амбразурами башен и донжонами.

Нет, башни были толстые и короткие. Без всего этого.

Без чего всего, Малон? Без косых крыш? Без скульптур? Без отверстий в камнях?

Василе сделал шесть черновиков, но успеха не добился: Малон каждый раз отрицательно качал головой. Перебрав все возможные архитектурные формы, Драгонман нарисовал четыре цилиндра, расположив их в линию.

Глаза мальчика просияли.

Да, вот такие!

Дождь стучал в окно кабинета. У ограды собрались женщины под зонтами, в коридоре шумели дети, снимая с крючков пальтишки и шарфы. Малон вот-вот ускользнет.

Нет, только не сейчас!

Василе чувствовал, что мальчик готов сдаться, и решил чуть сильнее потянуть за невидимую ниточку.

– Гути разговаривает у тебя в голове, да, Малон? Не по-настоящему, не вслух! Гути – игрушка, а не живой зверек и не может каждый вечер рассказывать тебе историю. Он не может…

– Может!

Мальчик скрестил на груди тонкие ручки, поджал губы, хотя ему ужас как хотелось доказать взрослому дядьке, что тот ошибается.

«Еще несколько минут, мне нужно всего несколько минут!» – думал Василе, глядя в свои заметки.


Левая колонка: ракета. Фотография «Ариан 5»[46].

Это она!

Уверен? Ты видел именно ее, видел, как она взлетала?

Да. Да-да-да. Я уверен. Я помню. Это она!


Драгонман выключил кофеварку – он больше не мог выносить звука падающих капель, которые отсчитывали секунды, как скрипучие ходики.

– Твоя мама скоро будет здесь, Малон. Ты зовешь ее Мама-да. Вы пойдете домой. Если не скажешь прямо сейчас, как Гути с тобой разговаривает…

По какой-то непонятный причине Василе вдруг вспомнил «могильную» эсэмэску от анонима. Он не мог решить, как поступить с угрожающим посланием, удалить или переслать майору Огресс, и мысленно отмахнулся: ладно, решу потом.

Психолог налил стакан воды и поставил перед мальчиком.

Без пяти минут полдень.

Выбора нет. Время вышло. Ниточка вот-вот оборвется. Тем хуже… Он взял стул, сел рядом с Малоном, наклонился, чтобы смотреть ему прямо в глаза:

– Они больше не разрешат нам встречаться, малыш. Если ты не поделишься со мной своим секретом, тайной Гути, никогда не увидишь маму.

Малон смотрел не моргая. Он не произнес ни слова, но Василе понял, что победил.


Мальчик осторожно взял Гути, запустил пальчики в вытертый мех, как будто решил пощекотать серый круглый животик любимца.

Потянул. Тихонько.

Василе не верил своим глазам.

Брюшко Гути раскрывалось.

Оно было застегнуто на обычную липучку. Идеально вшитую, невидимую. Ее невозможно было заметить, даже держа игрушку в руках. Впрочем, ни один взрослый никогда к ней не прикасался.

Малон пошарил в утробе Гути, достал детские наушники, аккуратно размотал два черных проводка, потом вытянул еще один провод – тоже черный, он вел к элементу питания. Последним на свет появился крошечный MP3-плеер.

Несколько миллиметров в толщину, три сантиметра в длину, дисплей с подсветкой.

Малон горделиво улыбнулся и подвинул свое сокровище к психологу.

Василе инстинктивно оглянулся на дверь и толкнул ее ногой.

– Это совсем легко, – сказал мальчик, – нужно только помнить цвета. И рисунки.

Он привычным легким движением стал жать на пять кнопок плеера.

Зеленый треугольник. Чтобы слушать Гути.

Красный кружок. Чтобы Гути замолчал.

Две черточки. Чтобы Гути послушал, что говорят, и потом все ему пересказал.

И две стрелки на двух кнопках. Чтобы прогуляться по памяти Гути.

– Они нужны, чтобы каждый вечер выбирать правильную историю, верно?

– Да.


У Василе дрожали руки. Объяснение выглядело таким очевидным. Простым… детским.

Семь файлов. По одному на вечер. Семь историй, чтобы слушать в одном и том же порядке. Так легко, что даже малыш справится.

– Мама научила тебя им пользоваться? Твоя прежняя мама? Она сделала сердце Гути и спрятала у него в животике? Она просила тебя каждый вечер слушать по одной истории? Ты слышишь голос мамы? Я угадал?

Малон молча кивал на все вопросы. Казалось, что за две минуты он повзрослел на два года. У Василе не было времени анализировать поразительные открытия.

Зачем было навязывать трехлетнему ребенку подобный ритуал?

Как Малон сумел уберечь свой секрет от Аманды Мулен?

О чем эти истории? Что в них зашифровано? Как они повлияли на формирующийся мозг мальчика?

И главное…

Психолог погладил Малона по голове, пытаясь успокоиться.

Главный вопрос: в чьем безумном мозгу родилась эта иезуитская уловка?


Оба слишком поздно услышали шаги. Дверь распахнулась. Малон оказался шустрее. Привычка. Инстинкт. Он улыбнулся Клотильде, смахнул наушники с плеером на колени и уронил Гути на стол животом вниз.

– Все хорошо, Малон?

Робкое «да».

Человек – животное с врожденным талантом ко лжи.

– Пришла твоя мама. Вернешься в коридор за пальто?

– Мы почти закончили, – покладистым тоном произнес Василе. – Дайте нам еще две минутки.

Он начал собирать бумаги. Клотильда пожала плечами и вышла. Ливень усилился. Капли яростно барабанили по стеклу, и на лице Малона отразился ужас.

Психолог подвинулся к мальчику и прошептал:

– Отдай мне сердечко Гути, малыш. Я должен послушать его истории.

Малону было страшно. Из-за дождя. Из-за просьбы Василе.

– Я знаю, что ты дал слово. Пообещал маме. Не бойся, я никому ничего не скажу…

Малон медленно развел коленки и протянул Драгонману плеер с двумя проводками, похожими на лакричные палочки.

Взрослый накрыл широкой ладонью руку малыша, и они молча скрепили секретный договор, такой важный для обоих.

Василе ощутил, что на его плечи лег груз невероятной ответственности, как если бы ребенок доверил ему свое теплое бьющееся сердце.


Рассыпавшаяся в тишине трель звонка вывела Малона из оцепенения. Он судорожным движением схватил Гути и прижал зверька к груди.

– Он снова будет разговаривать с тобой, – шепнул Василе. – Клянусь. Я… – Психолог чувствовал, что его слова ничего не значат. Он взял плеер. – Гути просто немножко поспит. Отдохнет. Не волнуйся, завтра он оживет. Утром, у школы, я верну тебе его сердце.

Малон кивнул и пошел одеваться. Василе смотрел ему вслед. Всякий раз, проходя под пластиковыми навесами, по которым барабанил ливень, мальчик вздрагивал и вжимал голову в плечи. Одной из загадок, скрытых в мозгу этого ребенка, был панический страх перед дождем. Кроме того, он вечно мерз и потому всегда был одет теплее других детей.

Василе предчувствовал, что вряд ли найдет разгадки в «историях Гути», скорее они еще больше все запутают.

Помощница ATSEM[47] вышла из игровой комнаты, чтобы открыть калитку на школьный двор. Психолог достал телефон, убрал в карман черные наушники и плеер и начал просматривать полученные со вчерашнего дня сообщения.


Энджи. 9:18

Смайлик с красным воздушным шариком в форме сердца.

Люблю. Будь осторожен.


Неизвестный номер. 00:51

Могила под закатным небом.

Ты или мальчик. Выбор пока есть.


Он поежился и поспешил вернуться к предыдущей эсэмэске.


Неизвестный номер. 23:57

Я идиотка, но хочу вам верить.

Понимаю, что времени мало, сделаю что смогу.

Свяжитесь со мной в любое время.

Марианна


Василе без колебаний нажал на кнопку повтора вызова.


Аманда Мулен стояла у решетки с черным зонтом в руке и не сводила глаз с крыльца. Другие мамочки, уже встретившие своих детей, продолжали что-то оживленно обсуждать, нимало не интересуясь тем, как прошел день у их отпрысков.

Малон застыл на крыльце.

Школьный двор превратился в ущелье, по дну которого с грозным ревом несся поток воды.

Он видел Маму-да и взглядом молил о помощи. Время как будто остановилось.

Василе бесшумно подошел к Малону, бросил взгляд на тонкий ручеек воды у крыльца и успокаивающим жестом похлопал своего подопечного по спине:

– Беги к маме, малыш.

Мальчик не шелохнулся – остался стоять как стоял, с ужасом уставясь на хмурое небо.

И Аманда не выдержала – перешагнула через желтую линию, перебежала через двор и, не глядя на Василе Драгонмана, взяла сына за руку:

– Пойдем домой, зайчик.

Она слышала возмущенный гул голосов у себя за спиной. «Безобразие! Да что она о себе воображает? Ничего с ее сыном не случится, если он, как все дети, пройдет тридцать метров под дождем…»

Плевать она хотела на этих дур!

Психолог выглядел растерянным. Стоял столбом за спиной Малона, сунув руки в карманы джинсов, глаза у него бегали, как у ребенка, стянувшего конфету в булочной. Аманда наконец удостоила его взглядом:

– Оставьте моего ребенка в покое, я сумею защитить его и без вашей помощи!

Пальцы Василе сжались в кулак.

– Я просто пытаюсь помочь Мал…

– Отстаньте от него, – повторила женщина уже громче. – Умоляю вас!

Голоса за оградой стихли.

– Прошу вас, господин Драгонман… – Теперь Аманда почти шептала. – Если не хотите, чтобы случилось несчастье.

30

Майор Огресс нервничала. Ненавижу ждать! Она смотрела на трамвайную остановку на другой стороне улицы, провожала глазами машины, катившие по бульвару Георга V, переводила взгляд на яхты класса «Оптимист» и «420» в Торговой гавани и спрашивала себя, откуда он появится.

И когда!


Она ненавидела ждать. Когда ждала, всегда чувствовала себя уязвимой и зависимой. Марианна каждый день отдавала приказы и сама решала, чем будут заниматься сотрудники. Хуже всего, что приходится торчать у комиссариата. Мимо, даже не посмотрев на нее, прошли Дюамель и Константини. Майор понятия не имела, откуда явились подчиненные, и оттого раздражалась еще сильнее. Ей фатально не хватало людей: агент, наблюдавший за домом Алексиса Зерды, сменился в 23:00, следующий заступит на пост только в 6 утра, но они не могут следить за подозреваемым круглосуточно, ведь ничего конкретного у полиции на него нет. А тут еще Дед с утра изводил ее разговорами…

Рядом затормозил Guzzi California, мотоциклист снял шлем, и только тут Марианна его узнала. Взлохмаченные темные волосы делали Василе Драгонмана похожим на потрепанную ураганом ворону.

– Вы опоздали…

Психолог не стал ни оправдываться, ни извиняться. Он слез с мотоцикла, подошел совсем близко, чтобы только она могла разглядеть лежавший у него на ладони МР3-плеер.

– Мальчик ничего не придумал… – тихо произнес он.


Василе в нескольких словах описал свою встречу с Малоном, объяснил, что плеер лежал в животе плюшевой игрушки и ребенок каждый вечер, ложась в постель, надевал наушники и по секрету от родителей слушал одни и те же истории.

– Я поклялся, что верну ему плеер завтра утром.

Марианна оперлась ладонью о капот ближайшей машины.

– Проклятье! Бред какой-то!

– Вообще-то, нет…

– Я думала, вы явитесь и снова начнете морочить мне голову призраками, живущими в детском мозгу, пластичном, как глина. А вы притащили плеер, рассказываете сказки о плюшевой зверушке… Мальчик и правда верит, что мохнатый любимец с ним разговаривает?

– Похоже на то. На самом деле все куда сложнее, а психологические теории насчет детского развития можно считать… теориями.

– А я, конечно, слишком глупа и ни черта в них не пойму?

Василе удивленно вздернул брови:

– С чего вы взяли?

– А может, я слишком рациональна? Или во мне слишком много от легавой и недостаточно от матери? Я недоженщина?

Психолог растерялся. Детские неврозы были ему явно ближе и понятнее женских.

– Не знаю, майор.

Они помолчали, потом Марианна скомандовала:

– Ладно, попробуйте объяснить.

Василе собрался с мыслями и заговорил:

– Итак… Чтобы понять, какие отношения связывают Малона и Гути, нужно задаться одним-единственным вопросом: в каком возрасте дети начинают притворяться, вернее, осознавать, что притворяются?

«Хорошенькое начало…» – подумала Марианна, но решила не подавать вида, что обескуражена.

Василе наградил ее жалостливо-снисходительным взглядом и переформулировал:

– Возьмем конкретный пример. Девочка, играющая в куклы, с пяти лет знает, что играет в куклы, что держит в руках игрушку, хотя укачивает и ласкает ее, как живого младенца. Она понимает фундаментальное различие, существующее между реальностью как таковой и восприятием этой реальности, и может использовать это различие через социальные коды. Пока все понятно?

Марианна кивнула, и он продолжил:

– Я делаю вид, что даю кукле бутылочку, понимая, что на самом деле она не пьет. Я знаю, что кукла – всего лишь игрушка, хотя она мне дороже всего на свете, а родители поддерживают игру и говорят о кукле как о живом существе. Игра учит имитации, кодификации, трансгрессии[48]. А вот дети до трех лет не видят никакой разницы между физической реальностью и своим восприятием этой реальности. Для них не существует жизни и смерти, а плюшевый мишка ничем не отличается от медведя из зоосада. В этом возрасте дети не различают подлинное и ложное, вещи для них либо существуют, либо нет, так что иметь двух мам – настоящую и ненастоящую – просто невозможно. У трехлетнего малыша есть мама – и другие женщины, которые о нем заботятся: няня, тетя, подружка…

Василе замолчал, и Марианна вклинилась, изображая прилежную ученицу:

– Значит, если я правильно поняла, для малыша Малона разговор с Гути вполне реален, хотя он сам нажимает на кнопки.

Психолог кивнул, но продолжил не сразу, как будто взвешивал каждое слово, не желая обидеть собеседницу, задеть ее самолюбие.

– Все не так просто, майор. Как я уже сказал, включение осознания реальности у ребенка, по-научному – когнитивное отчуждение, происходит, как правило, в период между двумя и пятью годами. Но в какой именно момент? Всем детям дарят одни и те же игрушки, стимулирующие воображение и познавательную способность. Машинки, домики, костюмы доктора, пожарного, принцессы, пирата… Над всем этим работают маркетологи на пару с педагогами, так что в каждый Новый год детишек заваливают так называемыми обучающими игрушками. Никогда прежде детей так не стимулировали, но каждый из них по-прежнему остается «черным ящиком». Играет он или нет? Знает ли, что играет? Имеет ли значение тот факт, что мы включаемся в его игру? Или все дело в том, что он хочет сыграть в нашу?

Василе сделал паузу – как на лекции для восторженных студенток, записывающих каждое его слово.

– Что касается Малона, тут мне все ясно. Для него Гути – не неодушевленный предмет и не живое существо, наделенное чувствами. Эти слова ничего для него не значат, он не способен увидеть разницу между ними. Малон не осознает, что привязанность к Гути есть не что иное, как проецирование его собственных эмоций на плюшевую игрушку. Тем не менее трехлетний ребенок понимает, что находится под запретом, а что разрешено. Большая разница между Гути и обычной игрушкой заключается не в том, что его друг говорит, слушает и рассказывает истории, как телевизор, радиоприемник или телефон. Фундаментальное отличие в том, что мама Малона запретила ему открывать тайну Гути кому бы то ни было. Ребенок – даже очень маленький – умеет слушаться взрослых. Он не видит разницы между «хорошо» и «плохо», это приходит позже, но знает, что можно и чего нельзя делать, как любое дрессируемое животное. Осложняется все потом, когда возникает необходимость сопрягать «хорошо» и «плохо» с «можно» и «нельзя». К счастью для Малона, он еще не достиг этого этапа.

Довольная улыбка довершила рассказ психолога. Майор Огресс не замечала, что мимо них все время ходят ее коллеги. Этот парень гипнотизер или она так реагирует из-за мальчика? Будь психолог плешивым и подслеповатым, его теории вряд ли потрясли бы Марианну.

Она сделала над собой усилие, вернулась к реальности и сказала:

– Я поняла – почти все – и беру назад слово «бред», но хочу спросить: как долго, по-вашему, длится тайная связь Гути и Малона?

– Месяцев десять, не меньше, и это значит, что каждую историю мальчик прослушал больше тридцати раз и все они стали его реальностью. Единственной, по сути дела.

– Наравне с каждодневной жизнью, – охладила пыл Василе Марианна. – Со школой. С семьей. – Она взглянула на плеер: – Вы успели прослушать истории?

– Да. Они недлинные. Семь штук по несколько минут каждая.

– Ну и?..

Два агента, возвращавшиеся в комиссариат, поздоровались с Марианной и с любопытством оглядели стоящий на тротуаре Guzzi California и молодого мужика, что-то бурно обсуждающего с их шефом.

– Я ни в чем не уверен. У меня есть догадки, ниточки. Реперные точки те же самые: лес, море, корабль, четыре башни замка. Информация закодирована, но я слегка продвинулся в определении места. Все, что соответствует описанию прежнего дома Малона, я объеду за один день.

Психолог потянулся к рюкзаку, и Марианна решила, что он собрался прямо здесь развернуть карту.

– Если только речь не идет о феномене ложных воспоминаний, – сухо заметила она. – Ложных, то есть внушенных целиком и полностью! Вполне вероятно, что малыш Малон никогда не жил на берегу моря или на краю леса…

– Исключено! Во всем есть смысл и связь. Поверьте моей интуиции. Моя работа – находить этот смысл, а ваша… У меня есть для вас еще один подарок, майор. – Он протянул ей детский стаканчик с феей Динь-Динь, аккуратно завернутый в бумажный носовой платок: – Малон пил из него сегодня утром.

– Зачем он мне?

– Единственный способ удостовериться, что Мулены – его биологические родители, это сделать анализ ДНК. Думаю, вам не составит труда проверить.

Марианна вздохнула и повернула голову к Торговой гавани. Ребятишки в одинаковых оранжевых жилетах готовились подняться на борт яхт класса «Оптимист». Их веселый гомон смешивался с криками чаек.

Василе молчал, явно разочарованный реакцией собеседницы. Парадоксально – она совсем не обрадовалась поднесенному на блюдечке доказательству!

– Все не так просто, господин Драгонман. Чтобы сделать этот анализ, нужна официальная жалоба, судебное поручение.

Ладно, не выходит по-хорошему, попробуем иначе… Психолог повысил голос:

– Вас пугает статья 36 bis кодекса образцового поведения полицейского отличника Франции? Вы действительно не понимаете? Я нарушил элементарные правила, чтобы добыть для вас эту посудинку. Я рисковал, майор! Чертовски рисковал…

Перед его мысленным взором появилась фотография могилы под закатным небом.

Пыл Василе не слишком впечатлил Марианну.

– Так отступитесь, тем более что ваш единственный аргумент утратил силу. – Она бросила взгляд на плеер. – Срочность отпала! Малон Мулен не лишится воспоминаний, раз они хранятся на жестком диске. К тому же неизвестно, чьи они на самом деле.

Психолог посмотрел на ребятишек в жилетах. Одни смеялись, другие плакали. Некоторые сбились в кучу, парализованные страхом.

– Этому мальчику каждую ночь снятся кошмары, майор. Он изо всех сил пытается не заснуть, потому что ночная темнота пугает его меньше красной пелены за опущенными веками. Он думает, что дождевые капли сделаны из стекла, что они острые и могут его поранить. А вы утверждаете, что никакой срочности нет!

Мимо них, держа руку на кобуре с оружием, прошли Бенами, Бурден и Летелье и начали подниматься по лестнице.

Марианна не знала, на что решиться. Она чувствовала, что не должна увязнуть в этой истории. Не так. Не здесь. Не перед комиссариатом. «Черт, стою тут на виду у всех с этим типом и даже сигарету не догадалась захватить – какой-никакой, но все-таки предлог выйти из кабинета…»

Она протянула руку:

– Давайте ваш стаканчик. Мы проверим плеер, записи и, если понадобится, попросим прокурора начать предварительное расследование. Не беспокойтесь, действовать будем быстро и эффективно.

Василе Драгонман одарил Марианну победной улыбкой – вот мерзавец! – и надел шлем.

Упрямый, хитрый, нахальный, самоуверенный и надменный. Но до чего хорош…

Именно таких мужчин она и любит.


Марианна попыталась собрать мысли в кучку. Обещание обещанием, но о приоритетах забывать нельзя.

Поймать Тимо Солера.

Дать ответ Деду. Лейтенант Паделу твердо вознамерился провести собственное расследование об Илоне и Сириле Люковик. «Остались темные зоны…» – не вдаваясь в детали, сообщил он. Дед хотел заново перепахать след, по которому без всякого результата прошли коллеги из Довиля и Кана. Лейтенант тоже был упрямым, хитрым, нахальным, самоуверенным и надменным.

И он был необходим ей здесь и сейчас.


– Майор…

Марианна оглянулась.

Драгонман не уехал. Он поднял забрало шлема и не отрываясь смотрел на нее.

– Хочу спросить. Вдруг вы сумеете помочь.

– Валяйте…

– Не удивляйтесь, если вопрос покажется вам странным. Он мучит меня несколько недель, ответа я не нахожу и дико злюсь, потому что… Потому что это очень важно. Не исключено, что ключ ко всем тайнам кроется именно в нем…

– Выкладывайте, не тяните! – чуть раздраженно поторопила Марианна.

Василе достал из кармана фотографию:

– Представляю вам Гути, знаменитого плюшевого любимца Малона Мулена. Как вы думаете, что это за зверек?

Марианна потеряла дар речи.

Секунду спустя мотоцикл уже мчался вверх по бульвару Георга V. Движение было неплотным, и он быстро скрылся из виду. Наездник не заметил, что с боковой стоянки выехал «форд куга» и рванул следом.

31

Грасиетта Марешаль бесконечно долго убирала сдачу в кошелек.

Эта девяностолетняя жительница Манеглиза каждое утро покупала в «Вивеко» хлеб и что-нибудь сладкое – булочку, пирожок или пирожное, пальцы у нее дрожали, так что собрать монетки было не так-то просто. «Сегодня старушка совсем плоха, – думала Аманда, – а может, это я не в себе…»

За последнюю неделю в Манеглизе ничего не изменилось – в этой деревне никогда ничего не менялось. Одни и те же клиенты в магазине, те же «здравствуйте – до свидания», газеты, билеты мгновенной лотереи, перебранки, ритуалы и скука. Но сегодня утром все иначе.

Или ей это только кажется.

Ей чудилось, что все клиенты явились в магазин, чтобы шпионить за ней, что местные газеты они покупают с одной целью – найти какую-нибудь мерзость о ней, а разговоры затевают, потому что хотят устроить ей западню.

Наваждение?

В тот момент, когда Аманда протянула багет Оскару Минотье, рабочему из Сен-Жуэн-Брюневаля, который стоял за Грасиеттой и терпеливо ждал своей очереди, вошел еще один покупатель. Он был в темно-синей куртке с поднятым воротником и сразу направился к стойке с прессой. Аманда видела его впервые.


Она никому не доверяла.

В этой деревне, где живет меньше тысячи человек, все происходит очень быстро. Дома, чувства, судьбы – не более чем солома, сухая трава, хворост. Одна искра, спичка – и огонь распространится со скоростью света. Служащая мэрии подслушала разговор у ворот школы, учительница открыла дверь незнакомому проныре… Пожар будет не остановить.

Внутренний, невидимый пожар. Молва. Слухи. Толки. Сплетни.

Скоро она пойдет за Малоном, и мамаши будут ей улыбаться. Как и каждый день. Как ни в чем не бывало. Но ее не обманешь.

Аманда родилась в Манеглизе, знала каждый его уголок и закоулок. Под навесом остановки она провела больше часов, чем за школьной партой, ей была ведома скука, которая одолевает здесь подростков. Она остается с ними навсегда, а рутина жизни уподобляется гангрене, разъедающей мечты. Что хорошего может ждать человека в такой деревне? Брак. Наследство, путешествие. В худшем случае – овдовеешь, станешь рогоносцем или сойдешь с ума.

Один мальчик рассказывает, что его мать, да-да, его мама, вы ее знаете, она кассирша в «Вивеко», так вот, ему почти четыре года, и он всем говорит, что его мать – не его мать.

Ну надо же…

Вот ведь ужас!

Не повезло бедняжке…

32

Из-за наушников Марианна не услышала, как вошел Дед.

Гути обрел землю обетованную. Из орехов, желудей и шишек, забытых в песке, вырос самый прекрасный и густой лес на свете.

– Марианна… МАРИАННА!

Лейтенант вернулся к разговору о Потиньи. В Гавре ничего не происходит, значит, он вполне может отлучиться.

– Какого черта тебе понадобилось в Потиньи?

– Там похоронены Илона и Сирил Люковик.

– И что с того?

– Они родились в Потиньи. Как и Тимо Солер, и Алексис Зерда. Все четверо выросли в этом месте. Там до сих пор живут родители Сирила.

– Ты меня достал, Дед! Если коллеги из Довиля или Кана узнают, что ты перепроверяешь их работу…

Паделу был занудой, но чутье имел потрясающее. Воображение у него превалировало над методичностью. Он смотрел на Марианну молящим взглядом сыщика, который вот-вот выйдет в отставку и хочет пережить прощальную минуту славы. Он напоминал футболиста-ветерана, сидящего на скамейке запасных и жаждущего выйти на поле, чтобы забить напоследок гол.

Майор подтолкнула к нему снимок. Лейтенант Паделу с удивлением уставился на плюшевую серо-оранжевую крысу с острым розовым носиком, черными глазами и вытертой шерсткой.

– Вот, займись делом, узнай, что это за зверь такой. Найдешь – поедешь в Потиньи!

Дед не успел ничего спросить, поторговаться или выразить протест. Дверь распахнулась, и появился Ж. Б. Вид у него был унылый, как у вестника несчастья.

– Бурден упустил Зерду! Он вел его в «Эспас Коти». Народу было – не протолкнуться. Пока Бурден закуривал, Зерда ускользнул.

– Ну что за кретин! – Марианна в ярости сорвала наушники.

Ж. Б. попытался смягчить гнев начальницы:

– Бурден не уверен, случайно это вышло или намеренно.

– Да неужели?! Он полагает, Зерда не понял, что его ведут? Когда это случилось?

– Около часа назад…

– И он позвонил только сейчас?

– Надеялся, что найдет его и…

Марианна обхватила голову руками:

– На сей раз Бурден превзошел себя! Наш доблестный товарищ, видимо, рассчитывал, что Зерда занял ему местечко на террасе Lucky Store. Проклятье! Придется утроить число патрулей в квартале де Неж. Возможно, Бурден оказал нам услугу. Если Зерда так рискует, значит, собирается войти в контакт с Солером. Не исключено, что у него нет выбора, потому что Тимо совсем плох. Еще раз предупредите всех врачей и провизоров города.

Ж. Б. исчез за дверью. Дед несколько секунд смотрел на фотографию серого плюшевого зверька с нежными глазами. «Напоминает невинную жертву слетевшего с катушек легавого!» Потом спохватился и последовал за коллегой.

* * *

В «Вивеко» мужчина в темно-синей куртке увлеченно читал журнал.

Wakou. Для маленьких любителей природы от 4 до 7 лет.

«Похож на подростка, тайком рассматривающего голых баб в издании для взрослых», – подумала Аманда.

Легавый… Добренькие соседки и знакомые подробно его описали. Белокурые волосы зачесаны набок, длинная жирафья шея, пальцы как у пианиста – или душителя.

Подмастерье легавого! Наверняка только-только выучился. Разнюхивал, выспрашивал – вкрадчиво, как продавец жалюзи со скидкой.

Аманда бросила на него злобный взгляд. Ничего, в худшем случае решит, что она просто делает свою работу: читаешь – плати! Может, даже испугается немножко, не полезет дальше, не подойдет к ним слишком близко.

К ней. К Димитри. И – главное – к Малону.

Этот юнец наверняка хорошо поработал в Манеглизе. Сделал первоклассную грязную работу… Соседки, приятельницы рады были посплетничать с продавцом жалюзи. Впускали его в дом, ничего не покупали, зато много чего наболтали.

Женщина положила перед Амандой квитанцию на посылку. В бакалейный магазин доставляли товары, заказанные по почте: чтобы выжить, все деревенские лавочки вынуждены были предоставлять эту услугу интернет-компаниям, которые рано или поздно их же и сожрут.

Она передала покупательнице пакет, та расписалась и ушла. По большому счету, Аманде не было дела до проблем деревенской торговли: когда все рухнет, ее здесь уже не будет.

Молодой полицейский успел открыть другой журнал и листал его, ненатурально изображая начинающего извращенца.

«Тобогган».

Вы захотите повзрослеть.

15:53.

Кароль не должна опоздать на смену. Только не сегодня! Аманда хотела оказаться у ворот школы раньше других мамаш. Она не боится этой своры! Пусть говорят и думают что хотят.

Никто и близко не подойдет к Малону.

Никто не заберет у нее сына.

* * *

– Майор, это Люка…

Марианна Огресс припарковалась у аптеки на улице дю Ок.

– У тебя что-то срочное?

– Ну, я в Манеглизе. Сижу на автобусной остановке. Вы приказали давать устный отчет дважды в день.

Марианна обвела взглядом пустынные тротуары. Чисто рефлекторно. Она отправила пять машин патрулировать улицы квартала де Неж и еще две – наблюдать за аптекой с разных точек.

На случай, если появится Зерда…

– Слушаю тебя. Переходи к сути. Есть что-нибудь новое?

– Пожалуй. Вы попали в точку, когда велели копнуть глубже. За гладким фасадом обнаружились неожиданные следы.

– Я же просила – без лирических отступлений!

– Ладно, не сердитесь. Итак, версия семейства Мулен слегка расходится с тем, что я выяснил. У Аманды действительно шестилетний стаж работы в магазине, но она забыла упомянуть, что прерывалась на три года – была в декрете – и вернулась только в прошлом июне.

Марианна полезла в карман за блокнотом и ручкой.

– То есть все это время сидела с малышом дома?

Она изогнулась, безуспешно пытаясь выдернуть застрявший в подкладке ежедневник. «Ты по три часа в неделю терзаешь себя фитнесом, а в результате даже задницу не можешь приподнять!» – укорила она себя.

– Не совсем так, шеф. У меня полно свидетелей, видевших Малона с самого рождения. Совсем крохотным, полугодовалым. Педиатр, друзья, жители деревни. А вот няни у мальчика никогда не было. И в ясли его не отдавали. Впрочем, их в Манеглизе нет.

– То есть до школы Малон с другими детьми не контактировал?

– Именно так, майор.

– Прекрати повторять «майор» через каждые три слова, это сэкономит нам время! Есть что-нибудь еще?

– Да, несколько странных деталей. Помните, я говорил, что соседи иногда видели, как Малон катается на велосипеде? В шлеме. В конце сквера Равеля есть пруд, весной туда прилетают утки и вьют гнезда. Манеглиз – красивое место… Марианна. Недалеко от Гавра, жизнь не слишком дорогая – самое оно, чтобы создать семью, и…

Марианна наконец нащупала ручку. Окажись стажер рядом, она бы с наслаждением воткнула ее в руку этому болтуну!

– Выкладывай, не тяни!

– Простите, Марианна. Несколько месяцев назад – зимой этого года – супруги, так сказать, оборвали все связи. Никаких семейных обедов, что неудивительно, поскольку все их близкие родственники живут в сотнях километров от Нормандии – кроме родителей Аманды, которые лежат на деревенском кладбище.

Марианна испустила тяжелый вздох.

– Мулены не приглашают к себе друзей, а в те редкие разы, когда сами идут в гости, ребенка с собой не берут. Они перестали посещать Сержа Лакорна, лечащего врача Малона. Еще одна деталь показалась соседям странной – по трезвом размышлении. Нынешней зимой они видели мальчика в саду. На велосипеде, у пруда… и всегда – в шерстяной шапочке и с толстым шарфом на шее. Но чем теплее становилась погода, тем реже малыш появлялся на улице. Да, конечно, обитатели подобных мест сразу валят на пляж, стоит солнцу выглянуть из-за тучи, но…

Марианна отказалась от надежды справиться с непокорным еженедельником: ее пальцы нащупали в кармане другой предмет.

– Если я все правильно поняла, Люка, Мулены – особенно мамаша – опекали сына до двух с половиной лет, сведя его общение с другими детьми до минимума. А с трех лет – полное затемнение!

– В сентябре он пошел в детский сад, Марианна…

Уж лучше бы называл меня майором!

– Да, как и любой ребенок во Франции, которому должно исполниться четыре. Не записать Малона в сад они не могли – это сразу привлекло бы к ним внимание.

Она осторожно, двумя пальцами, вытащила из кармана свою находку.

– Вы правы, Марианна, но я должен сказать кое-что важное.

– Пожалуйста, Люка, не зови меня по имени. Даже сотрудники с тридцатилетним стажем этого не делают.

– Конечно. Так вот, мад… Думаю, она меня вычислила…

– Кто? Аманда Мулен?

– Да.

– Ну и что? Мы полицейские, а не секретные агенты!

– Вы так думаете, э-э-э, мадам Огресс?

Марианна снова вздохнула и положила мятый стаканчик на приборную доску.

– Покорителем сердца Аманды Мулен ты точно не станешь. Она никогда не забудет, что ты копался в ее личной жизни. Ничего, переживешь…

Она закончила разговор, не дождавшись ответа, и устремила взгляд на фею Динь-Динь и ее подружек, готовившихся вспорхнуть в небо над улицей дю Ок.

Малон Мулен пил из стаканчика сегодня утром.

Что, если Василе Драгонман прав?

Возможно, простейшее из решений – начать официальное расследование и сделать анализ ДНК?

33

Маленькая стрелка на 8, большая – на 10

Малон плакал. Мама-да сидела рядом с ним на кровати, но он не мог сказать ей, почему так грустит.

Не мог признаться, что Гути уснул – возможно, навсегда.

Что его сердце больше не бьется, а рот не разговаривает. Что он теперь такой же… как все игрушки.

Малон понимал, что должен успокоиться. Нужно взять платок, вытереть слезы и сопли. Иначе Мама-да не уйдет. Останется в комнате, будет гладить его по волосам, говорить, что любит, что он ее большой мальчик, ее сокровище.

А он хочет остаться один, с Гути.

Раз друг не может говорить, значит, историю сегодня вечером должен рассказать Малон. Его историю. Сквозь завесу слез он видел стрелку, стоящую на карамельной планете. Самой большой из всех.

Сегодня день Юпитера. День силы. День мужества.

Мама-да никак не уходила. Сидела, прижавшись к нему, в тепле детской. Малон слышал ее мерное дыхание. Заснула? Нет. Подняла руку, приласкала его, беззвучно прошептала «тсс…». Поцеловала в шею со словами: «Уже поздно, милый, тебе пора в страну снов».

Малон понял: сегодня Мама-да не уйдет из комнаты, пока он не заснет.

Ну и ладно… Мальчик завел мысленный разговор – в надежде, что Гути сумеет его услышать.

Он знал наизусть историю про Юпитер.

Она самая важная, мама все время это повторяла. Именно ее он должен будет вспомнить, когда наступит момент.

Момент улететь. И вовсе не в страну снов, как хочет Мама-да.

А в лес людоедов.

В этот момент Малон должен быть очень-очень храбрым. От чудищ можно спастись одним-единственным способом. Потом будет слишком поздно. С самолета не спрыгнешь. Мама сказала, что есть всего одно место, где людоеды никогда его не найдут.

Она заставила Малона пообещать, что он будет думать об этом каждый вечер. Думать, повторять слова, пересказывать их Гути, но только ему.

КАЖДЫЙ ВЕЧЕР

Снова и снова думать об укрытии.

Сверхсекретном. И самом простом на свете.

34

Сегодня на заправке я сдрейфил и не сказал своим, что мне нечем платить за бензин. Не мог расстроить их в первый день отпуска.

Желание убить

Взял 11,78 литра на 20 евро… вылил на землю и кинул окурок.


Не нравится: 176

Нравится: 324


www.jelanie-ubit.com


Прожекторы башен-близнецов маяка на мысе де ла Эв каждые двенадцать секунд освещали обрывистый берег.

Василе мысленно отсчитывал время. Мощный фонарь позволял взбираться по нависшей над пропастью террасе, сплошь заросшей кальцефилами, но береговую линию и чернильно-черную поверхность моря внизу он видел плохо.

Двенадцать секунд.

Василе направил фонарь на свой мотоцикл, оставленный между двумя белыми скамейками, чуть в стороне от пустой парковки. Байк стоял прочно. От порывов ледяного ветра у Василе то и дело сбивалось дыхание, развернуть карту еще раз он не рискнул и мысленно восстановил в памяти цветные кружки, линии и стрелки – результат долгой кропотливой работы по сопоставлению данных.

Сразу после полудня Василе купил новую карту, перенес на нее все значки, потом взял фломастеры, надел наушники и несколько часов гонял по кругу истории Гути, которые переписал на свой плеер. Слушал, возвращался назад, искал расхождения, пытался выделить место, в котором сходилось большинство воспоминаний Малона.

«Я должен найти общий знаменатель!» – твердил он себе, продираясь сквозь заросли темного можжевельника. Здесь. В колючих джунглях, цеплявшихся за рукава его мотокуртки «Беринг»[49], дорогой, почти новой. Накрылась одежка…

Какого черта он тут делает?

Василе осторожно двигался вперед по скользкой траве, светя фонарем себе под ноги. Он не мог избавиться от мыслей об угрожающей эсэмэске «с видом на могилу», рассудок нашептывал: «Вали отсюда! Садись на байк и возвращайся в город – к свету и людям!» Спастись бегством не позволяли мысли о Малоне.

Он не мог забыть, как мальчик стоял на верхней ступеньке лестницы, напуганный, дрожащий, не решаясь спуститься во двор. Последние капли дождя и тонкий ручеек воды на асфальте казались ему непреодолимым препятствием.

Василе решил, что проведет рекогносцировку и, если интуиция его не подвела и все элементы окажутся на месте, больше сюда не вернется, даже средь бела дня. Позвонит Марианне Огресс.

Она будет вынуждена вмешаться.

Свет фонаря не позволял определить, где кончается плато и начинается пропасть. Если он как полный идиот сорвется вниз, сразу его точно не найдут, а потом изуродованное солью и нефтью тело вынесет на один из пляжей или прибьет к берегу в гавани.

На сей раз он избавился от мрачных мыслей, вспомнив об Энджи. Нужно послать сообщение. Взбодрить себя. Успокоить ее. Назначить встречу дома, в Резиденс де Франс. Много времени ему не понадобится, смотается туда-сюда на мотоцикле – всего-то десять километров.

Телефон тренькнул – сообщение ушло. Василе посмотрел на часы. 22:20.

Чайки затихли. Море нашептывало ночи колыбельную.

Двенадцать секунд.

Луч маяка ослепил Василе и заскользил на север, на мгновение высветив пляж и отхлынувшую воду.

Четыре башни. В один ряд.

Замок Малона!

У Василе бешено заколотилось сердце. Нет, ему не померещилось.

Он прищурился, вглядываясь в поверхность моря, по которой закат разбросал золотые блестки.


Пиратский корабль.

Черный.

Расколотый пополам.


Василе постарался сдержать возбуждение.

При следующей вспышке он увидел странные дома и голую стену за ними.

Тени, людоеды?

Мог ли Малон жить здесь?

Что, если он заблуждается, принимая фантазии ребенка за реальные факты, и пытается решить загадку, опираясь на них, как на Розеттский камень?[50]

Василе попытался прикинуть расстояние до аэропорта, до Мон-Гайара и до Манеглиза, понимая, что без помощи полиции не обойдется. Да, он нашел «то самое» место, но обыскать эти замогильные хижины удастся только по судебному ордеру. Возможно, призрак матери Малона все еще здесь, как и тайна его рождения?


Через четверть часа он пошел назад, к мотоциклу, воспользовавшись расчищенным проходом. Фонарь освещал следы человеческого присутствия – окурки, пустые пивные бутылки, старое костровище.

Стоянка была совсем рядом, за можжевеловой завесой, и тут снова подал голос мобильник.


Энджи.


Семь слов. Ошибка на ошибке.


Буть астарожен. Жду тибя. Целу


Василе почувствовал, как по телу разлилась волна тепла, словно бесшумный двигатель заработал в полную силу, ускорив работу сердца, подстегнув желание немедленно вернуться на бульвар Клемансо и укрыться в объятиях любовницы.

И как его угораздило влюбиться в парикмахершу?

Да вот угораздило…

Он улыбнулся и пошел дальше, наступая на обрывки критмума и морской капусты. Не глядя коснулся указательным пальцем телефона, и лицо Энджи растаяло в темноте.


Байк лежал на земле.

«Похож на раненое животное, сбитое на шоссе и оставленное умирать…» – подумал он и кинулся бежать. Порывы ветра толкали в спину, раздували куртку, но опрокинуть машину весом в триста килограмм точно не могли.

Тусклый фонарь метрах в ста от парковки давал мало света, и Василе наклонился, чтобы оценить потравы. Он смотрел на двухколесного друга и терялся в догадках.

Что это было? Авария? Угроза? Кто-то намеренно опрокинул мотоцикл, толкнув его бампером? Нет, был бы слышен звук удара. И следы бы остались. Значит, это дело рук человека, который пришел один и двигался совершенно бесшумно. Но зачем?

Василе принюхался и не уловил запаха горючего. На хромированных деталях царапин от гудрона осталось не больше, чем на кожаной куртке от шипов ежевики.

Нужно успокоиться. Наверняка он сам плохо закрепил подпорку, не учел угол уклона. Страх и спешка сделали свое дело. «Кретин несчастный! Ты не создан для подобных эскапад, вот и не лезь!» Нужно как можно скорее передать Малона на попечение полиции. И встретиться с Энджи.

Заняться любовью.

Сделать ей ребенка.

Эта мысль, не подкрепленная мысленным образом, оказалась последней.

Он погрузился во мрак.


Запах. Боль.

Василе не знал, как долго был без сознания.

Несколько минут? Больше часа?

Удар по затылку отдавался невыносимой болью во всем позвоночнике, на ноги чудовищной тяжестью давил мотоцикл, грозя расплющить голени и коленные чашечки. Василе попытался оттолкнуть Guzzi, но из этого ничего не вышло. Он в западне.

Шлем откатился в сторону на несколько метров и лежал на асфальте, как отрубленная голова.

Василе уперся одной рукой в руль, другой в обтекатель и снова толкнул тяжелую машину. Не сдаваться, хоть чуть-чуть сдвинуть махину, тогда появится шанс дождаться помощи… живым.

Он сделал глубокий вдох.

Запах топлива проник в легкие, как невидимое кислотное облако, разъедающее все на своем пути. Горло. Трахею. Грудную клетку.

Он закашлялся. Под ним растекалась лужа газойля. Перед выездом он залил полный бак на круглосуточной заправке у Мон-Гайара, и теперь большая часть этих тридцати литров вылилась на землю.

Василе опустил веки, досчитал до двадцати, медленно, очень медленно расслабил бицепсы, трицепсы, дельтовидные мышцы, открыл глаза и снова толкнул Guzzi, вложив в это движение всю оставшуюся силу.

Он не сдастся, пока совсем не выдохнется. Будет толкать до рассвета.

Не останется лежать тут, как бабочка, приколотая булавкой к подушечке.

Вдох, забудь о запахе горючки, выдох, не дыши.

Не закрывай глаза.

Тол…


Сначала Василе подумал, что это звезда, или сигнальный огонек самолета, или странное светящееся насекомое.

Понимание пришло не сразу.

Первыми дрогнули ноздри. Из-за дыма. И запаха опасности.

Это была не звезда. Не жук. Не самолет и не ракета.

В нескольких метрах от него, скрывая лицо в тени, стоял человек с горящей сигаретой во рту.

35

Сегодня мне 39 лет, детей нет.

Желание убить СЕБЯ

Съесть отравленное яблоко, лечь в стеклянный гроб и ждать.


Не нравится: 7

Нравится: 539


www.jelanie-ubit.com


Буть астарожен. Жду тибя. Целу


Энджи перечитала свое сообщение и зажала телефон между коленями, вздрогнув, когда холодное стекло экрана коснулось ноги в нейлоновом чулке.

Сидевшая напротив Марианна продолжала что-то говорить.

Кальцоне[51], к которому она едва притронулась, напоминал вулкан, остывший тысячи лет назад. Официант то и дело проходил мимо их столика, словно решал, не присесть ли на свободный стул, чтобы покормить майора Огресс с ложечки.

Время было позднее. Скоро полночь.

Энджи хотелось одного – вернуться домой и обнять любимого.

Марианне это знать ни к чему.

Сегодня вечером она не станет говорить с подругой о мужчинах. Особенно о своем.

Это почти так же рискованно, как рассказывать о себе. Вчера вечером она наболтала много лишнего – вино развязало ей язык, – и сегодня Марианна одна прикончила бутылку риохи.

Энджи слушала, не улавливая смысла, как будто собеседница изъяснялась на чужом языке.

Василе.

Важное слово… Она мгновенно сконцентрировалась.

– Ты назовешь меня дурой, детка, но я снова встречалась с господином Драгонманом. Держись за стул – мы вели беседу прямо перед комиссариатом, мои люди входили и выходили, а он сидел верхом на своем мотоцикле, ангельски красивый и жутко умный, ну просто Денис Хоппер[52], прочитавший всю Дольто[53].

Энджи пришлось налить себе вина. Один бокал. Она закатила глаза, изобразив изумленно-шокированное выражение. Ей было не привыкать: пообщаешься целый день с клиентками – и не тому научишься. Парикмахерши – лучшие актрисы в мире.

Жизнь, проведенная у зеркала…

– С твоим психологом? Вернись на землю, милая! Сама ведь говорила – он на десять лет моложе тебя. И вообще… Яйцеголовый и легавая вместе расследуют дело и до ужаса влюбляются… Сюжет для мыльной оперы, тебе так не кажется?

Марианна показала ей язык, проследив взглядом за аппетитной задницей официанта, ставившего стулья на соседний столик. Энджи скорчила смешную гримаску, что далось ей нелегко.

Интересно, как повела бы себя Марианна, узнав, что лучшая подруга спит с мужчиной ее мечты? Рассмеялась бы от души? Произнесла бы тост за здоровье молодых и красивых любовников? Или промолчала, спрятав обиду и сдержав желание влепить ей пощечину?

Сама виновата, нечего было давать Василе телефон!

Нужно сменить тему. Немедленно.

– Расскажи-ка лучше о твоем коллеге…

– Ж. Б.? Что тебя интересует?

– Все!

Энджи откинула голову и рассмеялась. Официант обернулся. Залюбовался ее длинной гибкой шеей, приклеился взглядом к вырезу расстегнутой блузки.

Марианна задумчиво смотрела в стену.

– Ничем не могу тебя порадовать, красавица. Лейтенант Лешевалье все еще женат, он по-прежнему образцовый папаша и… самый сексуальный сыщик комиссариата. Любитель обтягивающих джинсов.

– Ну и хорошо. Жди своего часа. Любовь – вопрос терпения, нужно оказаться в нужное время в нужном месте, только и всего. – Энджи глотнула вина и продолжила: – Так всегда говорил мой отец. Он облысел в семнадцать лет, росточка был небольшого, всего-то метр шестьдесят, а рубашку всегда застегивал до горла, чтобы шерсть на груди не выглядывала. Но вышел победителем и получил в награду первую красавицу класса, андалузку, о которой мечтали все парни! Папа часто повторял, что просто всегда был рядом – верный, упорный, внимательный, как фанат певца, мечтающий сидеть на концерте в первом ряду и готовый ради этого провести две ночи в очереди за билетами. Девять месяцев, во время парада претендентов, он «держал свечку», или зонтик, или коробку бумажных носовых платков. Представляешь – год мучений и долгая счастливая жизнь до конца дней…

– Андалузка – твоя мама?

– Угу…

– Надо же… Значит, ты – дитя любви!

Энджи поднесла бокал к губам, держа его в ладонях, чтобы спрятать слезы. В парикмахерской она точно справляется лучше.

Долгая счастливая жизнь до конца дней… Да, ее отец был счастлив. У доменной печи металлургической компании Нормандии в предместье Кана[54]. И ее мать тоже была счастлива. Дома. Планировала визиты любовников – в соответствии с рабочим графиком отца. Один ночью, один днем, один по воскресеньям. Все были очень вежливы с Анжеликой, маленьким молчаливым ангелочком, игравшим в своей комнате, пока мама запиралась у себя с господами.

– Дитя любви, – прошептала Энджи. – Очень точное определение, старушка.

Трамвай, отходивший от остановки «Ратуша», напомнил ей поезд Кан – Париж. Наутро после своего шестнадцатого дня рождения она поцеловала в лоб отца, покинула дом в тупике Коперника и вошла в вагон. Полгода спустя асбестовый рак свел отца в могилу.

Дитя любви…

Звучит почти комично.

Она никогда не забудет, как была несчастна в юности, пока не встретила мужчину своей жизни. Дитя любви, жаждавшее уничтожить все человечество.

– Значит, советуешь терпеливо ждать? – Марианна вопросительно смотрела на нее.

– Терпение и упорство, милая, – хриплым голосом ответила Энджи. – Это твой единственный шанс!

– Мерзавка! – ухмыльнулась Марианна. – Я раз сто говорила тебе про мой обратный отсчет: восемнадцать месяцев, максимум – двадцать четыре на то, чтобы какой-нибудь самец согласился осеменить меня и дождаться, когда бебешка родится…

Обе расхохотались. Марианна – весело, Энджи – слегка натужно. До чего же она трогательная, эта бравая майорша, напоминает загнанную стаей волков козу, у которой нет другого оружия, кроме острых и ловких копыт. Сегодня вечером она не распространялась о ходе расследования. Сказала только, пока они ждали аперитив – кир с грейпфрутовым соком, – что Тимо Солер не найден, Алексис Зерда скрылся, а Малон Мулен продолжает плести небылицы. Если ее что и занимает, так это ненаглядный психолог…

Официант стер с доски меню дня и занес ее в подсобку. Марианна вняла безмолвному сигналу, замолчала и принялась за остывшую пиццу.

И тут зазвонил ее сотовый.

Она отреагировала, как возбужденный подросток: включила громкую связь и повернула телефон экраном к Энджи. Лейтенант Лешевалье крупным планом, сексуален, как Ричард Гир в фильме «Офицер и джентльмен»[55], выступает с трибуны тринадцатого конгресса территориальной полиции.

– Помяни черта… – прошептала Энджи, наставив указательный палец на подругу. – Твой ход, красавица!

– Говори, Ж. Б.!

– Ты слышишь меня, Марианна? – не унимался Ж. Б.

Они подняли бокалы и беззвучно чокнулись.

– Марианна?

– Я здесь, не кричи. Ты что, свалился с супружеской кровати?

– Если бы… Я на выезде, у нас происшествие на мысе де ла Эв.

– Снова подростки резвятся?

Мимо на скорости пролетела машина, она не расслышала ответа и переспросила.

– Нет. Не подростки. Скорее всего, дорожная авария. Мужик не справился с управлением.

– Черт… Подробности?

– Немного. Нам поздно сообщили. Первый жилой дом находится в двух километрах от террасы. Когда мы приехали, осталась кучка пепла…

– Ты уверен, что других жертв не было?

– Да, но с опознанием придется повозиться. Единственный предмет, который может оказаться полезным, – мотоцикл. Guzzi California.

Пол ушел из-под ног Марианны. Бокал недопитой риохи подпрыгнул и начал опрокидываться, как в замедленной съемке. Энджи раздавила свой в пальцах.

Время остановилось. По белой скатерти расползались пурпурные пятна: вино смешивалось с кровью из порезов, образуя что-то вроде «пятен Роршаха»[56]. Психиатры используют этот тест, когда хотят выманить призраков из подсознания пациентов.

Пятница

День любви

36

Маленькая стрелка на 8, большая – на 6

Ворота на школьный двор открылись. Обычно Клотильда несколько минут стояла у решетки, здоровалась с каждым ребенком, называя мальчиков и девочек по именам, улыбалась мамам и папам.

Вела себя, как гостеприимная хозяйка, чтобы приручить семьи. Нужно обеспечить себе хорошие отношения с тремя поколениями манеглизцев, ведь если она задержится на своем посту на несколько десятилетий, то будет учить детей сегодняшних детей.

Этим утром все было иначе. Сегодня к ней явился необычный посетитель. Они отошли в сторонку, к небольшому огороду, за который отвечали ребятишки из средней группы. Мужчина не был похож на отца кого-то из малышей и ничем не напоминал учителя на замену или инспектора академии.

Наверное, приятель хорошенькой директрисы, думали мамаши, украдкой поглядывая на мачо с трехдневной щетиной в дорогой кожаной куртке и узких джинсах. Да нет же, нет, он похож на… полицейского! На героического сыщика из телесериала в исполнении второразрядного артиста с квадратной челюстью и накачанными грудными мышцами.

Они невольно замедляли шаг.

Дети отпускали руки мам и пап и бежали в свои классы. Мать и сын Мулены только подходили к воротам. Малон был в коротком синем пальтишке с капюшоном, шерстяном колпачке и варежках, к груди он крепко прижимал Гути. Внезапно мальчик остановился, внимательно оглядел двор, окна классов, мамочек, которые уже сдали своих отпрысков с рук на руки учителям, несколько припаркованных у школы машин. Мотоцикла нигде не было видно.

– Я хочу к Василе!

Аманда потянула его за руку, произнесла, понизив голос:

– Ты виделся с ним вчера, дорогой, сегодня Василе поехал в другую школу.

– Я хочу к Василе!

Малон еще крепче прижал к себе Гути. Раздавленного. Плоского. Пустого. Он чувствовал, как заходится от страха его маленькое сердце, и повторял про себя: «Василе обещал! Василе сказал, что будет здесь и вернет сердце Гути. Он приедет. Вот сейчас затрещит мотоцикл и Василе появится. Значит, нужно стоять тут и ждать».

– Идем, Малон!

Мама-да больно дернула его за руку. Однажды он вот так же потянул за лапку своего старенького медведя и оторвал ее.

– Я хочу к Василе. Он обещал!


Малон закричал так громко, что стоявшая на школьном дворе Клотильда и ее собеседник резко обернулись. Аманда инстинктивно отступила назад, оттеснив Малона к доске, на которой было вывешено меню на неделю. Проходившие мимо родители не выглядели слишком удивленными: ну не хочет ребенок идти в класс, ну закатил истерику, с кем не бывает!

Аманда повысила голос, как сделала бы на ее месте любая мать:

– Все дети уже вошли, Малон! Перестань упрямиться!

Две мамаши – Валери Куртуаз и Натали Делапланк – покивали Аманде, одобряя ее суровую твердость. Она покрепче ухватила Малона за рукав, ясно давая понять, что, если потребуется, потащит его силой.

Малыш знал, что нужно делать. Он станет таким же, как Гути, у которого украли сердце. Притворится тряпичной куклой.

Малон как подкошенный рухнул на землю.

Мать Лолы Жеральдина Валетт присоединилась к двум стоявшим у решетки кумушкам, которые и ради приличия не делали вид, будто обсуждают свои проблемы. Даже красавчик-полицейский перестал их интересовать: они наблюдали.

Что еще им оставалось?

Пройти мимо, изобразив полное безразличие, значило бы нарушить материнскую солидарность. Вмешаться? Ни в коем случае! Бедняжка Аманда будет оскорблена до глубины души. Каждая женщина, становясь матерью, знает, что однажды неизбежно переживет момент публичного позора. Любой ребенок может нагрубить, описаться, закатить истерику…

– Вставай, Малон, маме ужасно за тебя стыдно! – воскликнула Аманда. Правильная, естественная реакция.

Она боялась сделать сыну больно и не решалась тащить его за руку. Он лежал на асфальте, похожий на сломанную куклу.

– Повторяю последний раз, Малон. Вставай сейчас же, иначе мама…

Мальчик вскочил так резко, что Аманда не сумела поймать его за рукав, и помчался между стоявшими на улице машинами, крича во все горло, как будто хотел, чтобы слышал весь Манеглиз:

– Ты – не моя мама!

37

Марианна жутко замерзла.

Она уже два часа находилась на террасе мыса де ла Эв.

Ветер разгонялся до пяти тысяч километров, летел над океаном и планировал в устье Сены.

У ног майора Огресс лежала кучка остывшего пепла и то, что не сгорело: Guzzi California без шин, рулевой обводки и седла, искореженный остов с серебряным, расправившим крылья орлом.

Деформировавшийся от огня черный овальный шлем напоминал череп инопланетного чудовища.

Человеческая плоть сгорела, шлем, фонарь и сотовый оплавились, стекло часов треснуло, почти не пострадали только ключи да пряжка ремня. Можно подумать, Василе пришлось выложить на стол все металлические предметы, чтобы пройти в райские врата.

У Марианны не осталось никаких сомнений насчет личности погибшего.

Василе Драгонман.

Человек десять полицейских перебирали, сортировали, классифицировали обнаруженные на месте происшествия предметы. Первые анализы ДНК будут готовы через несколько часов, и они получат формальные доказательства, обретут уверенность, окончательно лишатся иллюзий.

Она сосредоточилась на работе, чтобы совладать с эмоциями. Важно поставить точные вопросы, бесстрастно сформулировать гипотезы.

Зачем понадобилось убивать школьного психолога?

Версию несчастного случая сразу отбросили, не обнаружив следов столкновения или резкого торможения. Константини ездил на Yamaha V-Max – эта модель очень похожа на Guzzi – и категорично заявил, что разжечь такой пожар, использовав только горючее из бака, невозможно, разве что устроив взрыв. Кто-то специально вылил на стоянку не один литр дизельного топлива, а потом поджег.

Следователь Дюма, которому сообщили о происшествии по телефону, выдвинул идиотскую гипотезу о… самосожжении. Подавив бешенство, Марианна ответила, что не верит в это, и закончила разговор. Дюма незачем знать, каким был Василе. Она не станет описывать их последнюю встречу в пляжной кабинке, где он с азартным блеском в глазах показывал ей карту сокровищ, убеждал, делился сомнениями…

Она подошла к ограждению террасы, посмотрела на погашенный маяк и бескрайнюю гладь океана. Деревья загораживали пляж у подножия утеса – увидеть, что находится внизу, можно было, только пробравшись через колючие заросли можжевельника над обрывом.

– Телефон, майор…

Агент Бурден стоял за спиной Марианны, метрах в десяти, не больше, но она была погружена в свои мысли и не реагировала.

Зачем Драгонман поехал на мыс де ла Эв? Что ему здесь понадобилось среди ночи? Почему он взял с собой фонарь? Есть ли связь между этой смертельной вылазкой и рассказами Малона Мулена?

Марианна нащупала лежавший в кармане плеер, который накануне доверил ей Драгонман. Он должен был заехать рано утром, чтобы забрать его и вернуть мальчику.

За это его и убили? За семь коротких рассказов – по одному на день?

Конечно, она прослушала семь сказок Гути – в меру поучительных, забавных, нестрашно страшных. Миллионам детей во всех уголках планеты каждый вечер читают подобные истории.

В чем их секрет? Не секрет – тайна, причем настолько мрачная, что ее спрятали в животе плюшевой игрушки? Такая опасная, что маленького мальчика заставили выучить сказки наизусть, как «Отче наш»? Кошмарная тайна, ради сохранения которой можно убить человека.

– Вам звонят, шеф, – снова подал голос Бурден.

38

Маленькая стрелка на 8, большая – на 8

Школу и сквер Мориса Равеля в самом центре Верхнего Манеглиза разделяли восемьсот пятьдесят метров.

И все это расстояние ей придется нести Малона на руках.

Первые двести метров он вел себя спокойно, потом стал колотить Аманду по груди и спине. Она поставила сына на землю и так ужасно накричала, что он разрыдался. Аманда снова подхватила его, перекинула через плечо и пошла дальше. Малон не противился, только вздрагивал иногда всем телом.

Восемьсот пятьдесят метров, путь от школы до дома, уподобился гонке «Тур де Франс».

Ей казалось, что все обитатели деревни оказались на улице: посетители бара с табачным киоском «Пиковый туз» вышли покурить; клиентки «Вивеко» – няни, домохозяйки, безработные и сверхурочники[57] – решили именно этим утром отправиться за покупками; озеленители сажали петуньи вдоль Эпувильской объездной дороги, а старушки на лавочке у дороги дю Кальвер как будто и вовсе обосновались там с ночи.

Аманда не обращала на них внимания. Ей плевать на всех жителей этой деревни живых мертвецов, хосписа под открытым небом! Она уже в шестнадцать лет поняла, как относится к ним… Пусть мамаши, окружившие ее у школы, отправляются в ад! Как же эти сучки радовались, что «позор» пал не на их головы, что истерику закатил Малон, а не их бесценные детки!

Слыхали, как он с ней говорил?

Ты – не моя мама…

Если бы мой ребенок позволил себе такое…

Аманда чихать хотела на этих сорок, и на стервятников из мэрии, и на бездельников, которые шляются по улицам и как попугаи повторяют все, что услышат. Она поспешила уйти, забрав Малона, потому что поняла: директриса разговаривает с легавым. И не с каким-то там рядовым инспектором…

Родительницы шептались об этом у школы еще до того, как Малон устроил представление с рыданиями и воплями. Слухи полезны. Они как вечерний выпуск новостей – помогают быть в курсе грядущей катастрофы.

Полицейский заявился в школу из-за трупа, найденного на мысе де ла Эв. По всему выходит, что убили школьного психолога, который каждый четверг встречался в школе с «проблемными» детьми.

Аманда свернула на улицу Дебюсси.

Тупики Верхнего Манеглиза складывались в лабиринты с тротуарами, пустовавшими в это время дня. На работу все уходят рано, возвращаются поздно, а на уик-энд обязательно куда-нибудь уезжают. Люди, живущие здесь, напоминают постояльцев отеля. Они на тридцать лет закабалили себя кредитами и теперь вынуждены заниматься «самообслуживанием»: копаются в саду, готовят первый завтрак, меняют постельное белье и драят сортир!

Малон потихоньку успокаивался. Он все еще всхлипывал, но теперь обнимал Аманду за шею, и ей стало легче нести сына. Она чувствовала холод его слез, биение маленького сердца, ласку плюшевой шерстки Гути…

Через пять минут они будут в безопасности.

Во всяком случае, на первый взгляд.

Аманда судорожно соображала, что делать дальше.

Остаться дома? Сделать вид, что ничего не случилось?

В полдень вернется Димитри. Он всегда приходит обедать в одно и то же время.

Может, стоит поговорить с ним? Принять решение вместе. Правильное решение. Если такое существует…

Из-за зарослей туи доносился лай собак. Датские доги, сторожевые псы. Каждый житель лабиринта купил себе персонального Минотавра. Все сидят по домам, но слушают сарафанное радио. Манеглизцы говорят с манеглизцами. Новость о смерти Василе Драгонмана разнесли по деревне почтальон и булочник. Какой-то журналист уже выложил статью на grand-havre.com, разместив снимок обгоревших останков и мотоцикла на мысе де ла Эв. Три фразы и десяток вопросительных знаков. Мы знаем, кого убили, знаем, где убили. Остается понять, почему убили и кто это сделал.


Малон беззвучно дышал, уткнувшись в грудь Аманды. Наверное, заснул. Она свернула на улицу Шопена. До их дома в конце тупика оставалось метров семьдесят, не больше. Аманда срезала через пустую стоянку, не замедлив шага, не повернув головы в сторону окна Девот Дюмонтель. Визгливый лай собаки за спиной вонзался в мозг, как звонок будильника, который некому заткнуть.

Василе Драгонман. Сгорел заживо. Хорошая новость, что и говорить.

Живой он был для них опасен…

Но что, если мертвый он стал еще опаснее?

39

Агент Бурден стоял неподвижно, как вековая приморская сосна, привычная к порывам ветра. Время поджимало, но он не решался повысить голос.

– Телефон, майор!

Марианна смотрела на мыс де ла Эв, мысленно отмечая каждую деталь открывающейся панорамы.

Василе Драгонман приехал сюда не случайно.

Нужно приказать экспертам все тут прочесать. Они будут ворчать, но это неважно. Психолог точно что-то искал.

Она попыталась мысленно представить себе карту, которую ей показывал Василе, но не смогла вспомнить отмеченные им места, черточки, стрелки и разноцветные кружки. Зато его слова – каждое слово – отпечатались в мозгу навсегда.

Я продвинулся в определении места. Все, что соответствует описанию прежнего дома Малона, я объеду за один день.

Им придется начать расследование с нуля, отталкиваясь от заметок Василе, рассказов Малона, историй Гути. Утром Марианна послала Ж. Б. в манеглизскую школу, чтобы он побеседовал с директрисой. Лейтенант сделал кислую мину – он всю ночь провел на месте происшествия, – но начальница не оставила ему выбора. Ничего, не развалится, крюк всего-то в десять километров.

– Майор…

Наконец-то обернулась!

– Вам звонят… – Бурден протянул трубку. – Срочный вызов.

– Марианна? Вы что там, обалдели?! – Дед вопил как потерпевший. – Ларошель позвонил!

– Хирург?

– Ты знаешь другого Ларошеля? Тимо Солер только что с ним связался. Сказал, что теряет сознание, что рана снова открылась, что он не может шевельнуться. Назначил встречу.

– Проклятье! Где?

– Не падай в обморок, милая, – у него в убежище! На улице де ла Бель-Этуаль, в самом сердце квартала де Неж.

Марианна на мгновение закрыла глаза, подставив лицо ветру, но у ветра было другое, более важное дело – он спешил развеять пепел человека, которого она не успела полюбить.

– Мы едем, Дед. Бросаем все и мчимся. Отправь туда пять машин и десять агентов.

40

Маленькая стрелка на 11, большая – на 10

Все существа на кровати Малона были мертвы. Десяток муравьев, черный скарабей в красную крапушку, три божьи коровки и еще одно насекомое побольше, названия которого он не знал. Мальчик подобрал букашек в коридоре, под галошницей, пока Мама-да вешала на крючок свое пальто, и спрятал их в карман. Накануне она плохо подмела пол, и теперь насекомые лежали на одеяле с Вуди, Баззом Лайтером и Пиль-Пуалем, вытянувшись в линию, как корабли космических монстров, летящие между звездами.

Они мертвы.

Как Гути.

Его любимец сидел с открытыми глазами, привалясь к подушке, словно решил отдохнуть.

Он больше никогда не заговорит. Василе – обманщик. Все обманщики. Взрослым нельзя верить. Никому, кроме мамы.

Малон взглянул на календарь, посчитал планеты.

Одна, вторая, третья, четвертая, пятая…

Луна, Марс, Меркурий, Юпитер, Венера…

Сегодня.

День любви.

Гути больше не разговаривает. Значит, сегодня вечером он снова сам будет рассказывать историю. Очень тихо, спрятавшись под одеялом. Он знает ее наизусть – как и шесть остальных. Поэтому все будет хорошо.

Малон вдруг понял, что не заметил, как перестал плакать. Взрослых рядом нет, так что слез его все равно никто не увидит.

Мама-да внизу, на кухне. Он один в своей комнате. Малон повернулся к Гути, и ему в голову пришла замечательная мысль: сегодня можно рассказать другу любую историю, какую захочется! И не ждать ночи.


Мальчик посмотрел на календарь. Космическая ракета стояла на зеленой планете, не самой его любимой. Он предпочитал те, где случались потасовки и нужна была храбрость, чтобы защищать маму от людоедов и чудовищ…

Он перевел взгляд на кровать, усеянную крошечными муравьями, божьими коровками, похожими на конфетки-драже. А вот скарабей с двумя оторванными лапками.

Звездное воинство, годное только для помойки!

Малон наклонился к розовому ушку Гути. Он хотел рассказать ему свою любимую историю – о главаре людоедов с татуировкой в виде черепа на шее и блестящей серебряной серьгой в ухе. Его легко было узнать, а вот сбежать от него никто не сумел бы.

– Слушай внимательно, Гути, – прошептал он. – В лесу жил один людоед, который…

Малон замолчал. Не потому, что забыл слова. Ему помешал нос. Нос не желал продолжать, нос учуял запах, перебивший мысли об истории, людоедах и маме.

Запах шел из кухни, заполняя собой все вокруг. Ни о чем другом малыш думать не мог. Как вкусно пахнет! И есть ужасно хочется. Может, спуститься вниз, приласкаться к Маме-да и стащить кусочек?

Малон взглядом попросил прощения у Гути, но плюшевый зверек не ответил. Он всегда был неразговорчив, а теперь, без сердца, и вовсе онемел.

Молчание – тоже ответ, но как его понять?

Он может пойти на кухню и поесть пирога с Мамой-да или должен остаться и продолжить рассказ?

41

Механик, лежавший под машиной, пообещал, что мой «рено твинго» будет готов сегодня вечером. Ха-ха… Он выглядел искренне расстроенным, этот придурок.

Желание убить

Я выбила домкрат.


Не нравится: 1263

Нравится: 329


www.jelanie-ubit.com


Агент Кабраль гнал как сумасшедший. На сей раз Марианна пристегнулась, потому что Кабраль наотрез отказался стартовать, бросив красноречивый взгляд на ее замазанный тональным кремом и все еще свернутый на сторону нос.

– Ладно, ладно, сейчас. Поехали!

Все четыре полосы авеню Фош были заняты машинами. Марианна любила Гавр – в том числе за широкие перпендикулярные улицы в центре города, хотя сравнение с Америкой приходило на ум только во время погонь в даунтауне, между улицей Расина и улицей Ришелье, когда можно было поиграть в Старски и Хатча[58].

Сирена воет, как гиена.

Звонок Энджи. Разговаривать было не с руки, но она все-таки ответила.

– Марианна? Я случайно прочла один блог на сайте Гавра. С жутким заголовком: «Мотоцикл сгорел на мысе де ла Эв». – Энджи замолчала, пытаясь успокоиться. – Там написано… школьный психолог. Господи, это он? Твой… тот, что занимался мальчиком?.. Фантазером?

«Рено меган» на полной скорости пересек трамвайные пути. Стоявшие на остановке лицеисты провожали машину изумленно-восторженными взглядами, снимали на телефоны.

Энджи о ней тревожится. Не самый удобный момент для разговора, но реакция подруги понятна: накануне она полвечера расписывала достоинства Василе Драгонмана, а он в этот момент находился в пяти километрах от кафе и… горел заживо.

Воплощенный ужас! Сейчас она слишком возбуждена, но скоро отойдет, и тогда…

Нельзя останавливаться на бегу.

Нужно сосредоточиться на деле.

Поймать Тимо Солера.

– Есть новости? – встревоженно спросила Энджи. – Вы уверены, что… это он?

– Пока нет. Спасибо, что волнуешься за меня, но я правда занята.

Кабраль свернул на улицу Брендо. От Мон-Гайара спускался трамвай маршрута А, навстречу ему, с пляжа, ехал другой, маршрута В. С другого конца Парижской улицы выползал серый контейнеровоз высотой в пять этажей, как будто один из бетонных домов вдруг взял и решил покинуть город.

Энджи продолжала что-то говорить, и Марианна прикрыла правое ухо ладонью, пытаясь разобрать слова.

– Позвонишь, когда что-нибудь узнаешь?

Ее голос дрожал, и у Марианны на секунду возникло странное ощущение, что в румынского психолога влюблена именно Анжелика.

Если не в него самого, то в его призрак.

Они въехали на улицу Зигфрида, с которой можно было попасть в портовую зону.

«Через пятьсот метров переезжайте мост, потом поверните налево. Вы на месте», – голосом исполнительницы госпела произнес навигатор.

Все, хватит, она должна сама направлять Кабраля. Сирену и эту тетку придется выключить, чтобы не переполошить Тимо Солера.

Нужно забыть об Энджи. Забыть о психологе. Сейчас важно одно – четко провести задержание опасного преступника.

– Поговорим вечером, детка. Пока…

42

Маленькая стрелка на 12, большая – на 2

Аманда ставила на стол последнюю тарелку, когда хлопнула входная дверь.

Успела.

Еда готова. Телевизор включен. Она достала бутылку Chateau Faugères[59] и приоткрыла дверцу плиты, чтобы карамельный аромат пирога из ириса «Карамбар»[60] перебил запах жарящейся ножки. Малону очень нравится, когда в доме пахнет его любимым лакомством.

Ее сын – нежный, умный, трепетный ребенок. Аманда давно поняла, что обоняние – самое важное, наряду с осязанием, чувство, но большинство мужчин довольствуется зрением и вкусом.

Ее маленький мальчик не способен съесть целый пирог, но он обожает нюхать его, сосать, грызть корочку – если не дуется на свою маму и не капризничает, как сегодня. Любит помогать ей растапливать ирис в кастрюле с маслом и сахаром.

Аманда перевернула мясо. Проклятье, снова чуть-чуть передержала. Придется покорно слушать кулинарные советы Димитри – вдобавок к комментариям по поводу актуальных событий.

Она удивилась, увидев улыбку на лице мужа. Он не поцеловал ее, только приобнял за талию.

– Слышала новость? В деревне все об этом говорят. Чертов психолог сгорел!

Аманда отстранилась и знаком велела ему говорить тише.

Димитри выдвинул стул, сел, налил себе вина и бросил взгляд на плиту, как будто почувствовал запах «Карамбара». На плите тушилось овощное рагу. Как-то раз, за ужином, он все время цеплялся к ней из-за опавшего суфле, а сейчас промолчал.

Это почти комплимент…

Димитри понизил голос:

– Можем успокоиться. Он больше не будет нас доставать…

Аманда пожала плечами и выключила газ:

– Полиция заведет дело. Он проводил с Малоном много времени.

– Полдня в неделю. Этот румын встречался еще с двадцатью мальчишками. И у каждого свои тараканы в голове…

Аманда промолчала, надела огнеупорную варежку и достала из духовки пирог, представив, как его аромат плывет вдоль лестницы, проникает под дверь комнаты Малона. Он поймет безмолвное приглашение. Все остальное значения не имеет.

Мальчик должен навсегда запомнить этот запах. И вкус других замечательных штук.

Только матери способны научить маленьких мужчин чувствительности. Если кумиром мальчика становится отец, он будет любить футбол, тачки, дрель и… станет таким же придурком. Поколения придурков! Предназначение матерей – противостоять проклятию.

Она посыпала пирог разноцветными шоколадными лепестками. Необходимое излишество. Незначительная деталь? Конечно! Но те, кто в детстве ел красивые пироги, потом живут во дворцах, а остальные их охраняют.

– Известно, что произошло? – спросила она. – Говорят, он разбился на мотоцикле на мысе де ла Эв…

Димитри залпом допил вино и ухмыльнулся:

– Пусть говорят… Было скользко, он свалился, мотоцикл упал на него, горючего был полный бак, все вылилось – пых! Не повезло… Кто знает, может, этот придурочный решил покурить, пока ждал помощи? – Он расхохотался.

Аманда напряженно размышляла. Вчера муж был дома весь вечер, хотя наверх поднялся позже нее. После одиннадцати закончились «Интимные признания», и он выключил телевизор. Разве мог Димитри находиться в это же самое время на мысе де ла Эв?

Она мысленно прикинула расстояние от Верхнего Манеглиза до побережья. Терраса находится километрах в десяти – можно обернуться туда и обратно за полчаса. А Димитри целый час лежал один на диване перед ящиком.

Семейный адвокат у нее в голове продолжал приводить аргументы в пользу подозреваемого. Димитри не мог выйти из дома и завести машину – она бы услышала и как он отъезжал, и как вернулся… Та к ведь? Так, да не так! Что, если ее муж специально прибавил звук, вышел на цыпочках, а машину заранее поставил подальше? Адвокат, исчерпав все доводы, уцепился за последний: Димитри – не убийца.

– Что ты пытаешься сказать? – запинающимся голосом спросила Аманда. – Что это не ава…

В дверь постучали.

Полицейские? Так скоро?

Или снова кто-то из школы?

Димитри, нимало не обеспокоившись, пошел открывать. От входной двери потянуло холодом.

– А, это ты… Очень вовремя. Входи!

Он весело заржал.

Когда-то, в самом начале совместной жизни, именно манера смеяться примирила Аманду с недостатками мужа. Чувство юмора у него напрочь отсутствовало, и смеялся он по любому поводу, потому и не разочаровывался ни в людях, ни в жизни.

Аманда вышла в коридор и сразу заметила, что дверь в комнату Малона приоткрыта.

Волшебная сила «Карамбара»…

В это мгновение она любила весь мир. Запах пирога, свою кухню, своего малыша, который сначала раскапризничался, а теперь успокоился и вот-вот спустится вниз и уткнется лицом в юбку матери. Ее радовало, что к мужу зашел поговорить друг и нужно поставить на стол еще одну тарелку, а потом подать аперитив.

Таким она представляла себе счастье. Если бы только можно было остановить время!

* * *

Малон стоял на площадке второго этажа.

Как же хочется есть! Вот бы начать с десерта…

Он услышал голоса и смех и понял, что к Па-ди кто-то пришел. Это хорошо. После еды они надолго засядут в гостиной, а Малон наберет себе печенюшек и соленой соломки из мисочек, останется на кухне один, будет есть и смотреть мультики. Когда они обедали втроем, Па-ди заставлял Маму-да смотреть вместе с ним новости, и это было совсем неинтересно.

Малон сделал шаг, еще один и оказался у перил.

В руках он сжимал Гути. Онемевшего. Теперь даже «тсс» можно не говорить.


Мама-да подняла глаза, увидела сына и улыбнулась.

Димитри взял из рук мужчины плащ и шарф и повернулся к вешалке.

Малон прикусил губу. Он узнал гостя.

Не человека. Не его лицо. Кое-что другое.

Блестящую серьгу в ухе. Татуировку-череп на шее.

Никаких сомнений.

Это был людоед. Тот самый. Из леса.

43

Он храпит уже десять часов.

Желание убить

Больше не храпит. Лежит на боку. Ноги у него холодноваты. На подушке – следы слюны и крови.


Не нравится: 336

Нравится: 341


www.jelanie-ubit.com


Кровавая баня.

Именно это – в прямом смысле слова – увидела Марианна Огресс в ванной с облупившимися стенами. Сидячая ванна – такие устанавливали в 1960-х – краны проржавели, уплотнитель порос плесенью, на дне лужа крови в два пальца глубиной. Сток забит всякой дрянью, вот ничего и не стекает, тут им повезло.

Картина ясная: раненого человека дотащили до ванной, усадили, вымыли и вытерли, хотя делать это в древнем фаянсовом корыте метровой высоты ох как непросто.

Тимо Солер жил здесь.

Теперь они были совершенно уверены, что кто-то ему помог. Принять душ. Одеться.

Скрыться до того, как нагрянет полиция.

Скоро Марианна получит подтверждение: десять агентов обыскивают квартиру F2 на шестом этаже дома по улице Бель-Этуаль. Тимо и его сообщник сбежали второпях. Как будто вышли ненадолго и вот-вот вернутся, купив хлеб и газету. В изножье кровати валяется скомканная одежда, в раковине грязная посуда, на столе чашки. Радио не выключено, по коридору разбросана обувь.

Хозяева вот-вот вернутся.

«Как же, вернутся, будь они неладны!» Солер снова ускользнул. Они опять потерпели неудачу, хотя на этот раз майору Огресс вроде бы не в чем себя упрекнуть.

Агенты подбирались к квартире со всеми возможными предосторожностями, но ее обитатель исчез прежде, чем первая полицейская машина въехала на территорию квартала де Неж.

Почему, черт возьми? Тимо позвонил Ларошелю меньше часа назад. По словам хирурга, преступник невыносимо страдал, но отказывался не только приехать в больницу, но даже выйти из дома. «Он прикован к постели!» – гордо пояснил доктор, словно сам шваркнул его молотком по голове. Солер назвал Ларошелю адрес, сказал, что заплатит много, очень много! – за «помощь на дому». Так зачем же он сбежал как подорванный ровно через пятнадцать минут, хотя ни одного полицейского поблизости не наблюдалось?

Эксперты в комбинезонах и перчатках раскладывали на кровати пропитанную кровью одежду. Брюки, трусы, футболка – все было пунцового цвета.

Может, врач выдал себя по телефону и Тимо что-то почуял?

Странно…

Марианна обвела взглядом квартиру. Тряпки на вешалке, носки на батарее, стопка газет под журнальным столиком в гостиной… Что-то смущало ее во всей этой обстановке, нечто сама-не-знаю-что не сходилось. Все вместе эти отдельные незначительные детали заставляли взглянуть под другим углом на побег Солера и на то, как он ухитрился спрятаться и продержаться много месяцев.

Майор была уверена, что все у нее перед глазами, просто она не может ухватить главное, тот единственный элемент, который бы все прояснил.

Она снова чертыхнулась, отпихнула Константини, который, вооружившись лампой Вуда[61], неспешно изучал пространство под диваном. Неужели только она чувствует смутное беспокойство?

Очень странно.

Разгадка здесь, на видном месте – как забытое слово, которое вертится на языке… Марианна зачем-то открыла холодильник, потом дверцы шкафчиков, и тут зазвонил телефон.

Лейтенант Лешевалье.

– Ты нужен мне, Ж. Б., приезжай как можно скорее!

– Дед не с тобой?

– Нет, этот упрямый осел час назад укатил в Потиньи, родовое гнездо супругов Люковик и их друзей детства Алексиса и Тимо. Он уверен, что награбленное спрятано именно там, и я как дура поддалась на уговоры. Теперь получу по полной программе от Дюма, хотя никто не мог знать, что сегодня утром все так обернется. Возвращать Деда было поздно… Теперь дело за экспертами. Пусть поработают на улицах – может, Солер, как Мальчик-с-пальчик, где-нибудь наследил, оставил кровавый след.

– Пусть работают, пока чайки не ликвидировали следы. Ты знаешь, что они становятся плотоядными из-за того, что жрут трупы нелегалов, всплывающие в порту?

Марианна не ответила на шутку – не то было настроение.

– Где ты?

– Бульвар Клемансо, башня Резиденс де Франс. Драгонман жил на двенадцатом этаже.

Жил…

Глагол, употребленный в прошедшем времени, отозвался в мозгу короткой вспышкой боли. Еще один нейрон погиб. Ну не может она заниматься одновременно убийством Василе и побегом Тимо Солера!

Конечно, не может, но кого это волнует? Перепоручить некому.

– А как все прошло в школе?

– Утром? В Манеглизе? Ну что тебе сказать… У меня возникло тяжелое чувство.

– Почему? – удивилась Марианна.

– Я был там в половине девятого, беседовал с директрисой во дворе. Ученики пялились на меня как на извращенца, а проводить собственных детей до школы у меня не получается… из-за нашей гребаной работы.

Майор Огресс тяжело вздохнула:

– Ладно, Ж. Б., я оценила показательное выступление на тему «Образцовый отец горюет об упущенных возможностях», переходи к делу. Что узнал?

– Ничего определенного. Василе Драгонман был единственным школьным психологом на весь северный сектор Гавра: три кантона, пятьдесят восемь коммун, двадцать семь школ, больше тысячи ребятишек… У тридцати он выявил отклонения…

Марианна тут же вспомнила дело психиатра Вебера, которого в 2009 году убили в Онфлере, в собственном кабинете. В том году он наблюдал больше пятидесяти пациентов, за четыре-пять лет практики у него их было несколько сотен. В том числе подростки-шизофреники и старые пропойцы с белой горячкой. Каждый – потенциальный преступник, забывший выпить лекарство, обидевшийся из-за того, что врач не принял его немедленно, пожалевший, что наговорил лишнего. У всех больных, чьи фамилии фигурировали в ежедневнике Вебера, был мотив для его убийства.

Неужели то же самое случилось с Василе? Может, он занимался другими проблемными детьми, которые рассказывали ему, что родители бьют их или – того хуже – домогаются? Вдруг Драгонман узнал тайны настолько мрачные и омерзительные, что каждый, кому грозило разоблачение, был готов убить его?

«Тридцать ребятишек, – повторила про себя Марианна. – Но ко мне он пришел из-за одного».

– Другие школы меня не интересуют! Рассказывай о манеглизской. В деталях…

– Директриса вполне симпатичная. Они с Драгонманом вчера поругались, но мне показалось, что новость о его смерти ее действительно потрясла. Она дала нам адрес. Судя по всему, психолог хранил дома папки с личными делами подопечных, у него был старенький компьютер, но он распечатывал тексты бесед, отчеты, рекомендации для врачей, детские рисунки. Я у подъезда. Чувствую, придется попотеть, чтобы все это рассортировать.

– Придется. Начни с папки с именем Малона Мулена.


Марианна бросила рассеянный взгляд в грязное кухонное окно, и у нее перехватило дыхание: с хмурого гаврского неба на нее смотрели ореховые глаза Василе Драгонмана. Лукавые глаза ныне вольного духа, все еще помнящего о своем долге перед ребенком. В голове явственно прозвучал тихий голос: «Я умер из-за карты сокровищ, той самой, на которой отметил фантазии мальчика…»

Она еще несколько мгновений следила за распадающимися на языки тучами, потом отогнала воспоминания о Василе и сосредоточила внимание на кухонных шкафчиках. Десятки банок с консервами, пакеты вермишели и макарон, яркие соусы в стеклянных банках и бутылках.

Все то же навязчивое ощущение несоответствия…

Марианну бесило, что она никак не может собраться, абстрагироваться от историй о секретных планах, пиратах и призраках. Майор полиции Огресс давно научилась забывать волшебные сказки. Поднимаясь по служебной лестнице, она отказывалась от роли девочки-хитрюги, отрекалась от идолов своего детства, которым была обязана призванием. Клод – вожатая из «Великолепной Пятерки»[62], Велма Динкли – мозг мультсериала «Скуби-Ду», маленькая ведьма Сабрина (самая неженственная из всех) расстались с ней навсегда.

– Марианна? – Голос Ж. Б. в трубке звучал встревоженно.

Ее внимание привлекла висящая на крючке тряпка. Сердце бешено заколотилось: она наконец поняла, что с самого начала не давало ей покоя в квартире Тимо Солера.

Чтобы успокоить дыхание, она обвела взглядом своих людей.

Десять мужчин и ни одной женщины.

Ну конечно…

– Марианна?

Она приказала себе сосредоточиться и сложить воедино кусочки мозаики.

Да, квартира обветшалая, пахнет тленом, но… здесь чисто и прибрано. Человек, находящийся между жизнью и смертью, никогда бы этим не озаботился. Как и его сообщник. Особенно Алексис Зерда.

Как же они сразу не догадались?

Марианна еще раз взглянула на выстиранные носки на батарее.

Здесь жили двое!

С Тимо Солером все время была женщина. Подруга, любовница, жена – не имеет значения, ведь именно благодаря ей он и выжил. И она снова спасла его. Они сбежали.

Чтобы затаиться в какой-нибудь норе и сдохнуть?

Забыв о телефоне, Марианна скомандовала:

– Обыщите здесь все хоть сто раз, но найдите мне материальное свидетельство женского присутствия!

* * *

Через четверть часа она приняла решение и велела Ж. Б. идти в квартиру Василе Драгонмана, заняться его бумагами и регулярно докладывать. Одновременно она следила по айпаду за патрулями, занимавшими позиции в квартале де Неж. Программа Géo Pol напоминала видеоигру, что-то вроде навороченного «Пакмана»[63], в которой патрульные, отмеченные точками, занимали большинство дорог, ни разу не пересекаясь.

Где, на какой из улиц прячется Тимо Солер? Может, он в машине, которую ведет его подруга? Лежит на заднем сиденье, прикрытый одеялом? Ее существование больше не предположение, а установленный факт: эксперты без труда обнаружили в душе несколько длинных светлых волос, следы помады на стаканчике для зубных щеток, кружевные трусики, завалившиеся за бак для белья.

Очень сексуальные.

Майор так грозно посмотрела на подчиненных, что они воздержались от сальных шуточек насчет незнакомки – стройной, молодой, красивой.

Агент Константини с помощью своей волшебной лампы обнаружил кровь на лестничной клетке, потом на верхних ступеньках. Марианна послала трех человек искать возможные следы перед домом, на стоянке, на дороге, чтобы попытаться определить направление, в котором скрылись беглецы.

Послала, не веря в успех.

Голубки улетели. Спаслись чудесным образом. Марианна отдавала приказы, отвечала на вопросы, но все время возвращалась мыслями к Малону Мулену и Василе Драгонману. Стоило ей повернуться к окну, и она видела на небе размытый образ психолога. Облака побелили его бороду, брови и ресницы, а лицо как будто искусственно состарили, пропустив через компьютер. «Его обаяние пребудет в веках…» – думала она, чувствуя смятение оттого, что образы из ее мозга переместились на небосвод.

Будь она сейчас одна, дала бы волю слезам. Нет, такое лицо не может исчезнуть без следа, такие глаза не могут просто взять и погаснуть.

Какие странные вопросы только что задавала ей по телефону Энджи…

Вы уверены, что… что это он?

Вообще-то надежда оставалась: никаких формальных доказательств, что сгоревший труп, найденный под остовом мотоцикла, действительно принадлежит Василе Драгонману, у них пока нет. Вряд ли он один из всех жителей Гавра ездил на мотоцикле Guzzi California.

– Телефон, шеф…

Бурден стоял в углу комнаты, застыв, как декоративный фикус, – то ли живое растение, то ли каучуковая имитация. Марианна не отрываясь смотрела на гигантские скелеты портовых кранов и как будто не слышала агента, но потом протянула руку и взяла трубку:

– Майор Огресс, слушаю…

– Это Ортега, я в морге. Дело заняло меньше времени, чем мы думали.

– Почему?

– Нам повезло. Мы сразу нашли медицинскую карту. Психолог лечил зубы у Кихенга Суаярана, у него кабинет на улице Сери. Мы вместе учились. Он прислал мне снимки на компьютер. На сравнение ушло чуть больше пяти минут…

– С чем ты сравнивал?

– С челюстью типа, найденного под мотоциклом, конечно! А ты о чем подумала? Зубы-то не успели расплавиться.

Марианна судорожно сглотнула.

– Выкладывай, не тяни!

– Никаких сомнений. Полное совпадение. Можешь не ждать анализа ДНК. Труп с мыса де ла Эв – твой школьный психолог Василе Драгонман. Увы…

44

Маленькая стрелка на 12, большая – на 6

Я искал в стихах-поэмах,

Как сказать: люблю тебя.

Много слов там очень умных,

Слишком длинных для меня.

Малон сидел на корточках между унитазом и стеной.

Ему было ужасно неудобно, но это не имело значения: он выучил наизусть пятничную историю о зеленой планете Венере, о любви. Ту самую, в конце которой они с мамой улетали.

Но сначала он должен сбежать от людоеда с серебряной серьгой и черепом на шее. Хорошо, что Малон знает волшебное место, куда не могут войти злые люди. Гути много раз повторял ему этот секрет, во все дни зеленой планеты.

Нужно было запереться в туалете!

Малон думал об этом всякий раз, когда ходил писать. Он был слишком маленького роста и не мог дотянуться до задвижки, стоя на полу, но если залезал на крышку мусорного ведра и приподнимался на цыпочках, то все получалось. Выход он нашел сам и очень этим гордился.

Закрыться в туалете.

Дождаться, когда за ним придет мама.

И исчезнуть вместе с ней.


Ему было страшно. Так страшно, что он достал из кармана листок с рождественским рисунком и начал водить пальцем по звезде, елке с бледными иголками, подаркам, прорисованным разноцветными фломастерами. Нужно снова спрятать его в альбом, чтобы никто не нашел – ни Мама-да, ни Па-ди. А главное – людоед!

Напоследок он полюбовался тремя фигурками – они держались за руки, стоя под гирляндами.

Он. Папа.

Мальчик погладил длинные волосы мамы, прочел каждую букву вверху и внизу страницы.

Веселого Рождества

Всегда помни

Твой Ангел

Он мог прочесть только эти шесть слов и свое имя. Ну и конечно, слово МАМА.

Я искал везде и всюду нужные слова,

А нашел их рядом – в сердце, главные слова.

Ты меня учила в детстве, как сказать «люблю»,

Я запомнил и теперь снова говорю:

Я люблю тебя до неба,

Вот как я люблю!

– Выходи, Малон, ну пожалуйста. – Аманда старалась говорить как можно тише и нежнее. – Прошу тебя, Малон.

Запах подгоревшего пирога цеплялся к стенам, полу, ступенькам. Навязчивый, почти тошнотворный. Аманда понадеялась было, что аромат пирога заставит мальчика отпереть дверь, но почти сразу поняла, что ее сын не купится на такую грубую уловку.

Малон узнал Алексиса, и старая травма проснулась, спровоцировав сумятицу в мозгу. Возможно, лицо Зерды реанимировало другие воспоминания. Так иногда случается со старыми часами: упав, они снова начинают ходить.

А может, она все выдумывает и этот похожий на упыря мерзавец просто напугал мальчика.

Аманда сидела на потертом коврике перед дверью туалета. Она дрожала, скреблась в дверь, как котенок, рвущийся войти туда, где скрылся хозяин, и говорила, говорила, говорила. Нежно, как любая мать, утешающая заболевшего ребенка. Защитница. Стена. Твердыня.

Вот только на сей раз их разделяла дверь.

Аманда слышала прерывистое дыхание сына, угадывала его сдержанные рыдания, и у нее закипала кровь.

Тысячи звезд на небе,

Тысячи цветов в саду,

Тысячи пчел на цветах,

Тысячи ракушек на пляжах,

Только мама всего одна.

– Хватит, Аманда! – крикнул снизу Димитри. – Сам выйдет.

Ее муж – кретин. Сидит, пьет виски. Нашел время! Алексис, тот даже пива себе не налил. Странный все-таки у него голос – слегка присвистывающий, певучий, почти приятный. Почти… Потом, правда, замечаешь: да он пришептывает и на фальцет то и дело срывается. Когда они познакомились, Аманда подумала: если бы змеи разговаривали как люди, то именно таким голосом. Не на серпентарго – змеином языке василиска, с которым столкнулся Гарри Поттер, а на языке гремучей змеи, рехнувшейся от одиночества в пустыне.

– Оставь это, Аманда.

Приказы Алексиса Зерды не обсуждаются.

Аманда медленно спустилась по лестнице и села между мужчинами в клубное кресло[64], обтянутое искусственной кожей. Димитри сжимал в ладонях стакан с виски, как будто хотел побыстрее растопить лед.

– Вы все просрали…

Зерда смотрел на Димитри, но Аманда знала, что обращается он к ней. Алексис очень умен и не мог не понять, что ее муж ничего не контролирует.

– Скоро прибудет кавалерия.

Димитри открыл было рот, но Зерда знаком приказал ему молчать.

– Они так и так у вас появятся. Будь психолог жив, легавые взяли бы его с собой, и мы знаем, чем бы все закончилось. Устранив румына, мы выиграли время. Немного.

Аманда наклонилась вперед, и пружины спинки придали ей ускорения:

– Ты убил его?

Зерда и не подумал ответить. Он повернул голову к висевшей на стене рамке. В нарисованные фломастером сердечки были вписаны короткие стишки, считалки на День матери, которые дети заучивают наизусть, украшают засушенными цветами и бабочками на булавках.

– И уберите вот это. – Он уставился на Аманду зелеными глазами-щелками и продолжил, повысив голос: – Мальчик давно должен был все забыть. Ребенок его возраста, будь он неладен, забывает обо всем за несколько месяцев. Во всяком случае, так утверждают все эти хреновы эксперты! Не понимаю, почему ваш все еще помнит…

– Тебя? – Аманда криво улыбнулась.

– Все, он помнит все! Когда появится полиция, молокосос не должен разевать пасть! Достал всех своими сказками и легендами!

– Не смей так о нем… – В голосе Аманды прозвучала угроза.

Алексис встал. Подошел к стене и начал рассматривать цветочный гербарий, не переставая вслушиваться, стараясь уловить хоть какие-то звуки со второго этажа.

Тишина. Малон не вышел из укрытия.

– Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, Аманда. Если пацан будет молчать, легавые не смогут ни прижать нас, ни сопоставить факты. У них нет ничего конкретного, не считая смутных воспоминаний сопляка, которые давно должны были исчезнуть. Это была твоя работа, милая, – стереть его прошлое.

Димитри налил себе еще виски. На него никто не обращал внимания.

– Что, если они отберут его у нас? – не успокаивалась Аманда. – Отберут, даже если не свяжут со всем остальным?

– Никто не заберет у тебя сына, Аманда. Он умный мальчик. Здоровый. Любит тебя. С чего им разлучать вас?

Зерда с презрением посмотрел на Димитри, который, пытаясь сохранить лицо, налил себе не полный стакан, а всего-то на донышке. Аманда давно поняла, что ее муж для Алексиса – разменная пешка, которой он не задумываясь пожертвует.

Лучший друг детства…

Димитри очень не повезло: в тюрьме Буа-д’Арси он оказался в одной камере с Алексисом. Ее мужу требовался кумир, чтобы тот защищал его и позволял блистать… в своей тени. Он мог встретить медведя, акулу, волка… А попал на змею! Этот гад сотрет его в порошок, если почувствует опасность, как сделал это с Василе Драгонманом, а потом ликвидирует ее и Малона.

– Приведи мальчика, – мягко попросил Зерда. – Скажи – если не откроет чертову дверь, я ее вышибу.

Аманда пошла к лестнице, и он продолжил ей в спину:

– Не хочу задерживаться. Полицейские могут появиться в любой момент, нельзя, чтобы они меня сцапали. Утром один из них приходил в школу. Как только установят личность погибшего на мысе де ла Эв, навестят всех, с кем имел дело пронырливый румын, и ваша семья будет первой в списке.

Еще две ступеньки.

– Нужно, чтобы парень нам подыграл. Слегка. Пусть плетет сказки о пиратах и ракетах, если хочет, это на время займет легавых. Главное, чтобы подыграл. Совсем чуть-чуть, понимаешь, Аманда? Он не должен вести себя как перепуганная устрица, молчать, дичиться, и тогда никто не будет расковыривать раковину.

Еще три ступеньки.

– Если хочешь, чтобы он остался с тобой.

Аманда молча сделала следующий шаг, шаркнув войлочными подошвами по ковровой дорожке.

Мамочка, мамочка, мамочка родная,

Хочу к тебе на ручки, мамочка моя.

Поцелуй меня хоть разик, мамочка моя,

(чмок)

И узнаешь мой секрет:

(шепотом)

Я люблю тебя.

* * *

Через пять минут она вернулась к мужчинам.

Димитри допил виски, но больше наливать не стал. Алексис разглядывал коллекцию бабочек под стеклом, следя краем глаза за выходящим на парковку окном.

Аманда покрепче ухватилась за перила и сказала надтреснутым голосом:

– Он хочет поговорить с матерью.

– О чем ты? – изумился Зерда.

– Малон хочет поговорить со своей мамой.

– Исключено!

– Он сказал, что не выйдет, пока не поговорит с мамой, – терпеливо повторила Аманда. – Раз она не может прийти, нужно поговорить по телефону. Но я с тобой согласна, Алексис. Пойти на такое было бы последней глупостью.

Они замолчали и не заметили, что Димитри встал, снял телефон с базы, вошел в гостиную и, прежде чем заговорить, бросил взгляд в окно.

– Я не первый день живу с этим мальчишкой. Он упрям как осел, и понять, что варится в его маленькой черепушке, непросто. – Димитри выдержал театральную паузу и продолжил: – И все-таки мы можем заставить его слушаться. Есть одно средство. Верняк…

Алексис насторожился:

– Какое?

– Его мать…

Аманда расстреляла мужа взглядом. Зерда отвернулся от окна:

– Продолжай, Димитри.

– Давайте позвоним. Пусть малец поговорит с ней пару минут, не больше. Он узнает голос матери, и мы сможем делать с ним что захотим. Взрослые всегда врут, если нужно договориться с детьми. Лучшего способа нет. Понимаешь, о чем я, Алексис? Скажем, например, так: «Если хочешь снова поговорить с мамой, милый, будь послушным!» Что-то наподобие «если хочешь, чтобы Пер-Ноэль[65] принес тебе подарки» или «если хочешь, чтобы маленькая мышка оставила тебе под подушкой конфетку»…

Аманда подошла к мужу, подняла к нему залитое слезами лицо:

– Побойся бога, Димитри! Ты не можешь… Неужели все было напрасно?

Горячая ладонь Алексиса легла ей на плечо.

Горячая и липко-потная.

– То, что предложил твой муж, совсем не глупо. Мальчик уверен, что ты – не его мать, так что… Звонок позволит нам выиграть время, много времени. Именно его нам сейчас и не хватает.

– А что потом?

Не дожидаясь ответа Зерды, Димитри протянул ему телефон и улыбнулся Аманде уголками губ: «Ты вне игры… Теперь делом займутся мужчины!»

Псих несчастный…

– Вы… мне… обещали, – заикаясь, произнесла она.

Пол ушел у нее из-под ног, руки задрожали, позвоночник заледенел. Ясно, что будет дальше. Алексис убьет их, одного за другим. Как только найдет то, что ищет.

Зерда поднял глаза к лестнице.

– Сходи за мальчиком, Димитри. Скажи, что мы согласны, что позвоним его матери и он сможет поговорить с ней одну минуту.

45

Марианна Огресс вышла на балкон с видом на причалы и доки порта, бетонную дамбу, грузовые суда антрацитового цвета и пустое небо. Навек опустевшее небо.

Налетевший порыв ветра взметнул вверх тюлевые занавески, в глубине квартиры хлопнула дверь, но она даже головы не повернула.

Утром следователь Дюма оставил сообщение на голосовой почте, поинтересовавшись, как Тимо Солеру удалось снова ускользнуть от них. Марианне нечего было ответить. Ее люди обложили квартал де Неж через пятнадцать минут после звонка хирурга. Солер мог смыться по любой причине – усомнился в Ларошеле, занервничал, – но полицейские в этом не виноваты.

– Говори громче, Дед, а то я слышу тебя через слово, – раздраженно буркнула она, прислонилась спиной к перилам, прижала телефон плечом к уху и начала просматривать почту.

Нельзя вести два дела одновременно! Не можешь позволить себе остановиться и подумать, огорчиться и порадоваться, как бывает, когда читаешь детективный роман с лихо закрученной интригой. Сюжетные линии перекрещиваются, напряжение усиливается, и ты не успеваешь притормозить, задуматься, задать вопросы и найти ответы. То же самое наверняка чувствует женщина, у которой есть и муж, и любовник. Трудно не запутаться, когда разговариваешь с одним, а думаешь о другом.

«Ты-то откуда знаешь? – Марианна мысленно усмехнулась. – У тебя нет ни того ни другого!»

Последний парень, одаривший ее улыбкой, обратился в пепел на мысе де ла Эв. От его улыбки осталась челюсть, присланная добрым доктором Ортегой. Благодаря чудесам технологии эта челюсть в масштабе 3D плавала сейчас в невесомости на экране планшета майора Огресс. Зловещее подтверждение того, что губы Василе Драгонмана больше не поцелуют ни одну девушку.

– Я уже проехал Кан, Марианна. Мне развернуться?

Она открыла другое приложение на айпаде. Géo Pol показал полицейские патрули – красные кружки на карте, – которые рыскали по городу в поисках Тимо Солера.

– Не стоит, Дед. Мы тут завязли. Но найди место, где сигнал будет ловиться по-человечески.

– Ладно, перезвоню, когда выберусь из долины Лез[66].

Марианна перешла к посланиям Ж. Б. К каждому был прикреплен с десяток файлов. Детские рисунки из досье Малона Мулена, обнаруженные в квартире Василе Драгонмана.

Нажать, увеличить, просмотреть…

Странные черты, живые цвета, сложные формы.

Каждый рисунок Василе подписал круглым разборчивым – «учительским» – почерком.

Пиратский корабль, 17/9/2015

Ракета, летящая над лесом людоедов, 24/9/2015

Четыре башни замка, 8/10/2015

Людоед, 15/10/2015

Марианна смотрела на картофелеобразное лицо людоеда, на черточки, изображающие глаза, нос, рот (или это шрам?), на черную точку сбоку на шее (похожа на родинку), на полуприкрытый глаз и серьгу в ухе и думала.

Что ей со всем этим делать? С десятками страниц, заполненных детскими каракулями?

В первом сообщении Ж. Б. написал, что точно так же рисует его пятилетний сын Лео, а заодно попросил разрешения отлучиться в середине дня: он хотел встретить детей после уроков и сделать сюрприз жене.

Марианна отказала. Нет, нет и нет! Сегодня слишком много работы. Рисковать нельзя. Ж. Б. выразил несогласие и обиду, прислав смайлик с поднятым вверх средним пальцем[67] (обычно он ограничивался рожицей с высунутым языком) и приписав всего одну, но ехидную фразу:

Вот заведешь детей, тогда поймешь…

Туше. Прямо в сердце. Негодяй!

Детей у Марианны не было, не исключено, что это была одна из причин, по которой ей доверили руководить комиссариатом. Сегодня она не задумываясь променяла бы все повышения в мире на малыша, чтобы он будил ее спозаранку после ночи в засаде, на ребенка, который кидался бы ей навстречу во дворе ясель и обнимал за шею, заставляя забыть о мерзости и грязи полицейской работы. Сейчас не до нежностей. Ж. Б. и все остальные самцы, находящиеся под началом майора Огресс, отцы негодные и образцовые, мобилизованы до завтрашнего утра.

На экране телефона появилось круглое лицо Деда.

– Я забрался на колокольню церкви в Бретвиле, как меня слышно?

– Давай без лирики! Ты там изображаешь туриста, а мы возимся со сгоревшим телом, никак не можем поймать истекающего кровью Тимо Солера, не знаем, где затаился Алексис Зерда, и нашли кружевные трусики подружки Тимо, о которой до сегодняшнего утра понятия не имели…

– И только-то? Сейчас я тебя порадую, у меня есть ответ на твой главный вопрос.

Марианна сдвинула брови:

– Какой именно?

– Ключевой. Тот, что открывает все двери.

– Не тяни резину!

– Неужели забыла? Вчера, у тебя в кабинете… фотография плюшевого зверька. Гути. Ты спросила, какой породы эта игрушка.

Она вздохнула и инстинктивным движением прикрыла балконную дверь.

– Ну и? Ты выяснил?

Веселый тон Деда резко контрастировал с гнетущей атмосферой берлоги Солера.

– Приложил усилия. Просидел часть ночи в интернете, хотя все было совершенно очевидно. Твой зверек – агути.

– Кто?

– Агути! Любителям зоологии хорошо известна эта морская свинка, уроженка Амазонии. Грызун, размером чуть больше крысы. Вроде кролика, но без хвоста и ушей.

Марианна вывела на экран следующий рисунок.

Гути, написал Василе.

Рисунок Малона можно было разгадать, только опираясь на ассоциативный ряд идей. Два круга – возможно, это его тело – на ковре из желтых и красных точек. Синие черточки устремлены вверх, за пределы листа.

– Значит, у нас снова тупик. Малон Мулен разговаривал со своей морской свинкой. Блеск!

– Дай мне секунду – и узнаешь одну странную деталь…

– Валяй, Дед, мне все равно больше нечем заняться, так почему бы не развлечься зоологией.

– Агути страдает амнезией.

– Не поняла…

– Он всю жизнь припрятывает зернышки и фрукты, которые чистит, прежде чем зарыть. Зверек готовит запасы на голодные месяцы и период после спячки. Проблема в том, что бедолага неизбежно забывает, где спрятаны его сокровища.

Дюамель водил лампой Вуда над теми местами на полу, где только что стояла мебель.

Сюрреалистическое зрелище.

Марианна закашлялась. Ветер с моря задувал через воротник пальто, холодя грудь.

– Гениально, Дед. Агути – самый тупой грызун из всех божьих тварей!

– Самый полезный, – возразил лейтенант Паделу. – Сам того не ведая, он способствует возрождению растений. Агути – садовник экваториального леса. Коротко говоря, у него есть сокровище, он его прячет, забывает, где спрятал, подыхает с голоду, но лес растет!

– Проклятье…

Майор не отрываясь смотрела на яркие точки на детском рисунке. Что это? Зерно? Фрукты? Золотые монеты?

Она попыталась вспомнить отрывки из историй Гути, которые уже несколько раз прослушала на MP3-плеере. Придется начать сначала, все разложить на элементы, расшифровать. Найти связь – а почему нет? – между сказками и убийством Василе Драгонмана.

Все верно, план хорош. Но сначала нужно задержать Тимо Солера и его подружку.


Через несколько секунд звякнул телефон. Сообщение. Из Регионального управления службы криминалистического учета. Коллеги прислали стандартную защищенную информацию с номером ничего не говорящего ей дела.

Марианна открыла приложение, начала читать и ухватилась за перила: три строчки – результаты анализа ДНК – повергли ее в шок.

46

Маленькая стрелка на 12, большая – на 8

Малон сидел на диване, рядом с Гути.

Алексис Зерда отступил на несколько шагов, к входной двери, чтобы не пугать мальчика еще сильнее, а Димитри протянул ему трубку и в третий раз повторил, что сейчас он поговорит с мамой. Совсем недолго, скажет несколько фраз, поздоровается, спросит, как дела, подтвердит, что у него все в порядке, и на этом конец. А потом будет вести себя очень хорошо и останется с другой мамой. С той, которая о нем заботится. С Мамой-да. Иначе ему никогда больше не позволят поговорить с прежней мамой.

Аманда стояла спиной к ним и смотрела в окно. На дома опускался легкий туман. Все происходило как в дурном сне. Окружающее пространство напоминало дрянную декорацию. Ее мир сузился до зацементированного круга за стеклом, в котором отражалась тень Алексиса Зерды.

Когда Димитри пошел наверх за Малоном, незваный гость распахнул куртку – вроде как за носовым платком полез, а на самом деле хотел продемонстрировать пистолет за поясом.

Этот идиот Димитри, конечно, ничего не понял.

Капкан вот-вот захлопнется. Они заключили договор с дьяволом, впустили его в свой дом, в свою жизнь. Аманда почти надеялась, что из тумана вынырнет полицейская машина.

Она прижалась лбом к стеклу.

Но если это случится, легавые заберут у нее Малона.

Димитри набрал номер.

Она взглянула на рамку над буфетом. Сердечки, стишки, бабочки. Во всем, что произошло, виноват ее муж. Он несет ответственность за череду бед, одна горше другой. Уж лучше бы не пытался исправить непоправимое!

Если их обоих ждет смерть, пусть первым Зерда убьет Димитри! Она хочет увидеть, как его тупая башка расколется о холодный кафель пола, как в тупых глазах мелькнет изумление и они погаснут. Навсегда. Он сдохнет, так ничего и не поняв.

Не осознав, что натворил.

* * *

Телефон зазвонил в третий раз. Аппарат стоял на столике у входной двери рядом с вешалкой, под картиной, изображающей скалы в Этрета[68]. Никто из полицейских не взял на себя смелость ответить. Каждый ждал приказа шефа.

Майор Огресс на балконе не отрываясь смотрела на экран своего планшета, потом неожиданно вернулась в комнату, в несколько шагов преодолела расстояние до коридора и сорвала трубку, не озаботившись надеть перчатки.

– Алло, алло, мама?

Голос ребенка. Совсем маленького.

Сколько продлилась пауза? Секунду? Вечность.

Марианна не решалась подать голос, боясь, что на другом конце провода повесят трубку.

– Мама, ты меня слышишь? Это Малон!

Она застыла как громом пораженная.

И в этот момент случилось непоправимое. Бурден крикнул: «Проблемы, майор?» – и тут же зажал рот рукой, поняв, какую глупость совершил.

Поздно. В трубке раздались частые гудки.

Марианна успела услышать глухое эхо – возможно, звук выстрела.

Что-то упало? Стул? Тело?

Времени на раздумья не было. Марианна крикнула – так громко, что услышали даже те, кто находился пятью этажами ниже, на парковке:

– У подружки Тимо Солера был ребенок! И я знаю, как его зовут!

II. Аманда

47

Аэропорт Гавр-Октевиль,

пятница, 6 ноября 2015, 16:25

Малон шел по длинному коридору местного аэропорта, семенил, чтобы успеть за мамой. Она делала шаг, он – три.


Выход № 1

Выход № 2

Выход № 3


Малон держался за мамину руку и считал самолеты, стоящие на летном поле. Мимо них то и дело проходили бритоголовые мужчины в пятнистой военной форме, у одного была серьга в ухе, у другого – татуировки на руках и на шее. Мама каждый раз опускала голову, как будто тоже чувствовала страх. Боялась, что ее узнают.

Как только они оказывались на безопасном расстоянии, она наклонялась к Малону и шепотом повторяла одно и то же: «Поторопись, поторопись, поторопись…»

Между прочим, ему только что пришлось ждать у двери, где люди снимали часы, ремни и очки. Мама зазвенела, и ее вернули, она расстегнула колье, положила его на столик и снова прошла через рамку металлоискателя.


Выход № 4

Выход № 5


Потом он попробовал убежать – недалеко, в конец коридора, – но в тот момент, когда мама окликнула его, увидел большой плакат и понял, что поступил ужасно глупо.

Нужно быть послушным, взрослым и храбрым мальчиком.

Он должен делать все в точности так, как ему велели.


Выход № 6

Выход № 7


Он грустил из-за Гути. Ему не хватало мохнатого любимца. Трудно быть храбрым без друга. Мама крепко сжимала его пальцы.

– Поторопись, поторопись, поторопись…

Большой палец, указательный, средний на другой руке. По ту сторону стекла было три самолета: бело-голубой, оранжево-белый и белоснежный. Малон не знал, на каком они полетят в лес людоедов.


Выход № 8


«Наш вон тот, оранжево-белый», – сказала мама и показала на самолет пальцем.

Они встали в очередь. Мама не отпускала его руку, но не подгоняла, а, наоборот, удерживала на месте.

Малон застыл как соляной столбик, готовясь проявить всю свою храбрость. Он поступил так, как учил Гути и просила мама.

Прежняя мама. Не та, что вцепилась сейчас в его ладонь и не отпускала.

Люди начали подниматься по трапу. Пора!

Мальчик мысленно произнес слова, смысл которых понимал не слишком хорошо, хотя повторял их сотни раз тайком от всех, перед сном, чтобы помнить утром, проснувшись в своей постели.


Это молитва, твоя молитва. Ты не должен ее забывать.

Это совсем просто, ты сумеешь.

Прямо перед тем как войти в самолет, ты скажешь одну фразу. Ту самую.

Даже если это будет неправда. Важно, чтобы все тебе поверили.


Он потянул маму за рукав.

Даже если это будет неправда. Важно, чтобы все тебе поверили.

– Что такое, дорогой?


Четырьмя часами ранее

48

Малон сидел сзади. Детского кресла, как в машине Мамы-да, тут не было, и он мог видеть в окно только кусочек крыши и серую, похожую на летающую тарелку антенну на фоне трубы. Ремень безопасности перечеркивал его лицо наискосок, от левого глаза к подбородку, как будто кто-то надел на него пиратскую повязку не по размеру.

Он крепко прижимал к груди Гути. Сегодня у них был один ремень на двоих, не то что в машине Мамы-да, где Гути всегда доставался ремень среднего кресла. Маме-да это не нравилось, но Малон все равно пристегивал своего друга.

Он был напуган.

Мама-да тоже боялась. Она часто оборачивалась с переднего сиденья, подмигивала и говорила: «Ты должен быть храбрым, мой пират. Очень храбрым…»


А вот Зерда вел себя совершенно спокойно и ни разу не повысил голос. Он усадил их в свой «форд куга», как сделал бы любой отец семейства, спешащий вернуться на работу после обеденного перерыва.

Застегнул куртку до самого верха, наклонился к Аманде, сказал: «Займись малышом, его не должны увидеть. Я сейчас вернусь… – Выпрямился, собираясь уйти, снова нагнулся и пригрозил: – Не умничай, если дорожишь сыном!»

Потом в три шага преодолел гравийную аллею и даже не оглянулся.

Как только дверь дома закрылась, Аманда пересела за руль и тут же до крови закусила губу, чтобы не вскрикнуть и не напугать сына еще сильнее.

Ключа в зажигании не оказалось.

На мгновение ей захотелось отстегнуть Малона, схватить за руку и сбежать, затеряться в туевом лабиринте, открыть первую же калитку и выпустить собак. Или ворваться в дом Девот и забаррикадироваться там.

На мгновение…

Ее взгляд утонул в глазах Малона.

Я – ничто, важна только жизнь моего ребенка.

* * *

Димитри поднял глаза и судорожным движением вытер губы. Его правая рука застыла в воздухе, на полпути между столом и ртом. Виски в стакане было на три четверти, пальцы дрожали, как у мальчишки, стащившего из вазочки горсть конфет, вместо того чтобы взять одну, как велели родители.

Алексис Зерда молча смотрел на него, словно раздумывал, как поступить.

– Что легавые делали у Тимо? – заплетающимся языком спросил Димитри. – Думаешь, они его сцапали? Или нашли труп?

Зерда расстегнул три пуговицы на куртке.

– Идея с телефонным звонком была идиотская, Димитри. Еще одна суперидиотская идея…

Мулен хохотнул и сделал большой глоток виски.

– Ты ведь согласился, разве нет? Может, ты лучше меня разбираешься в детской психологии? Румын дал тебе урок, прежде чем сгорел? – Он допил виски, пока Зерда расстегивал куртку. – Ты в полной заднице, Алексис. Ты – не я! Я никак не связан ни с Солером, ни с вашими делами. Я оказал тебе услугу. И все, конец…

Зерда подошел к единственному окну гостиной, выходящему на парковку. Аманда и Малон сидели в машине. Вокруг никого. Нужно действовать быстро.

– Ты чертов болван, Димитри. Ты и в Буа-д’Арси был главным придурком. В твоем идиотизме даже есть нечто трогательное. Наверное, это и помогло тебе обзавестись женой. И ребенком. Ты их не заслуживаешь, Димитри…

Зерда резким движением задернул шторы. В комнате стало темно, как будто солнце вдруг сорвалось с неба и сгинуло в преисподней.

Димитри поставил стакан на столик:

– Что будешь делать?

– Ты хоть понимаешь, что виноват в смерти ребенка?

– Он жив…

– Не для Аманды…

Димитри облизал липкие от спиртного пальцы, уставился на Зерду и глупо захихикал. Алкоголь действовал на него, как легкий наркоз, притупляя чувства. Алексис справедливо называет его придурком. На него вот-вот наставят пушку, а он реагирует как придурок, то есть никак. Димитри понятия не имел, что хочет услышать от него Алексис, и от ужаса совсем растерялся.

– Ну потеряла она одного сопляка, и что с того? Я нашел ей другого! И второй оказался лучше первого. Ты видел Аманду и не станешь спорить, что она предпочитает… этого.

Зерда небрежным жестом, как носовой платок, вытащил оружие. В темноте комнаты Димитри видел только его руку, заканчивающуюся узким длинным предметом. Ему показалось, что это сербский пистолет Zastava M57: пятнадцать лет назад Алексис купил эту игрушку у одного полусумасшедшего вояки, вернувшегося из Косово.

Зерда сделал шаг к Димитри и произнес свистящим шепотом:

– Мне будет жалко избавляться от Аманды. Очень жалко. Но не от тебя…

На сей раз Мулен не рассмеялся. Нельзя поворачиваться спиной к смерти. Да и вызов ей бросать тоже не след. Он встал, пытаясь удержать равновесие, вскинул голову и посмотрел в глаза другу детства:

– Не дури, Алекс. Ну убьешь ты меня, и что дальше? Я ничего не знаю – ни о вашей добыче, ни о мальчишке.

– Легавые скоро появятся. Через минуту-другую. Ты их слегка задержишь. Как тот психолог. Если еще не понял, я стал Мальчиком-с-пальчик и оставляю за собой след… из трупов. Агенты теряют время, убирая ба-а-льшие трупаки с дороги, и я успеваю смыться.

Димитри как загипнотизированный смотрел на дуло М57, освещенное случайным лучом солнца, протиснувшимся через шторы. Все выглядело ненатурально, как в театре, хотя… Тот чокнутый наемник утверждал, что пристрелил из этой пушки десятки боснийцев – мужчин, женщин, детей…

– Живой я тебе полезней, Алекс… – пробормотал Мулен. – Забирай парня и уезжай, я их уболтаю. Я это умею. У тебя будет несколько часов, рванешь куда захочешь…

– Знаю. Ты прав. По части болтовни ты спец. Тем больше удовольствия я получу.

Хлопок.

Пуля 10-го калибра попала Димитри точно между глаз. Он упал на ковер, опрокинув стол, стакан и бутылку Glen Moray.

Пару секунд убийца смотрел на тело, словно желая удостовериться, что покойник не встанет, потом вернулся к окну.

Раздернул занавески.

И вздрогнул от неожиданности.

Из-за стекла на него смотрела Аманда.

Он моргнул, бросил взгляд за спину женщины и вздохнул с облегчением: ребенок в машине, на заднем сиденье, и по-прежнему пристегнут!

Их разделяло грязное стекло, но Алексис видел страх на лице Аманды. Только страх – ни боли, ни печали, ни сочувствия к мертвому человеку, лежащему на ковре в луже виски.

Самое странное, что на губах новоиспеченной вдовы Зерда угадывал улыбку. Облегчение. Возможно, даже возбуждение. Позже, ведя машину, он пришел к выводу, что эта маленькая, но сильная женщина – и все еще красивая женщина, если накрасится и приоденется, – до смерти боится мужика с пистолетом и одновременно восхищается им.

Губы Аманды шевельнулись, стекло слегка запотело, и Алексис угадал произнесенное слово, одно-единственное.

Спасибо.

49

«Рено меган» выехал на авеню дю Буа-о-Кок.

«До Манеглиза – 17 километров, 18 минут», – объявил закрепленный под зеркалом навигатор. Агент Кабраль решил успеть за 9 минут, включил сирену и на полной скорости пересек трамвайные пути. Вдалеке, на фоне серебристо-серого неба, вырисовывались черепичные крыши деревни.

– Ничего не сортируй, Ж. Б.! – кричала в телефон Марианна. – Найди корзину для белья, коробку или мешок для мусора и собери папки Драгонмана. Я хочу знать все, что он слышал, все, что написал о Малоне Мулене, меня интересуют любые догадки. Рисунки малыша, заметки психолога – вези все! Если поторопишься, можешь присоединиться к нам в Манеглизе, мы будем там через пятнадцать минут. Проведем рекогносцировку на месте!

Лейтенант Лешевалье не проявил энтузиазма:

– Может, будет лучше, если…

– Мы ошибались с самого начала, Ж. Б.! Прямо перед тем, как малыш Малон позвонил своей мамочке в квартиру Тимо Солера, я получила результаты генетического анализа. Его сделали в Региональном центре криминалистического учета – я послала им стаканчик, из которого пил малыш. Эксперты сравнили слюну Малона Мулена с генетическим кодом Димитри Мулена. Он есть в Национальной базе ДНК. Вывод однозначен: Димитри Мулен не может быть биологическим отцом Малона! Повторяю, Ж. Б., мы лопухнулись. Нас провели, мы купились и расследовали два дела вместо одного, общего. Та к что поднажми…

Кабраль вылетел на объездную дорогу, даже не сбросив скорость. Движение стало более плотным, но водители пропускали полицейскую машину, и «рено» пробирался между легковушками, грузовиками и автобусами, как малолетний хулиган, пытающийся без очереди пролезть к окошку кассы в кинотеатре.

Марианна позвонила в комиссариат стажеру Маруэтту, решив, что он сумеет оценить факты незамыленным взглядом, догадается, где нужно искать.

– Люка? Подними дело о довильском налете и сконцентрируйся на Тимо Солере. Мне нужна вся его биография, с раннего детства… Дед в Потиньи, там вырос наш беглец. Может, найдет полезную информацию, но ты, чтобы не терять времени, покопайся в его личной жизни. Ищи малейший намек на ребенка, которого он воспитывал вместе с подружкой. Если сумеешь идентифицировать личность, будет совсем хорошо.

Кабраль вильнул, уклоняясь от «пежо 207». Сидевшая за рулем женщина запаниковала из-за сирены – права она явно получила недавно. Марианна ухватилась за ручку дверцы, вспомнив о своем многострадальном носе, но разговор не прервала.

– Мне нужно имя этой девушки! – крикнула она в трубку и разъединилась, не дав Маруэтту произнести коронное «Слушаюсь, шеф» или пошутить: «Спасибо, что оценили, как я изображал папарацци в Манеглизе, и даете задание, достойное журналиста скандального таблоида “Ищейка[69]».

Кабраль пробрался мимо еще одного «пежо», который заглох, почти полностью перекрыв подъезд к торговому центру. Они ехали вдоль бесконечно длинной парковки, похожей на битумное поле, которое безумный фермер засеял семенами автомобилей. Разноцветных, готовых к жатве. Вырастили – потребили.

Взгляд Марианны остановился на красно-зеленой птице над гигантским фасадом гипермаркета «Ашан». Полдень пятницы, а покупателей не меньше, чем в распродажный уик-энд.

– Если хочешь здесь отовариться, самое оно приезжать на машине с мигалкой и включенной сиреной…

Марианна не слушала рассуждений подчиненного. Она смотрела в окно, на вывески. По свидетельству Василе, Малон в последний раз видел свою мать именно здесь. Настоящую мать, ту, что была до Аманды Мулен.

Мать, которая жила в добровольном заточении вместе с Тимо Солером в квартале де Неж? Мать, десять месяцев назад доверившая своего ребенка незнакомой женщине?

Зачем?

Зачем было отдавать ребенка и одновременно придумывать хитрейшую хитрость – прятать в живот плюшевой игрушки МР3-плеер, чтобы мальчик ее не забывал? Как это вообще возможно, учитывая, что Малон родился у Муленов, жил у Муленов, рос у Муленов первые три года жизни?

Неужели у него было две семьи? Совместная опека, поделенная между двумя матерями? И каждая пыталась стереть воспоминания о другой, чтобы владеть малышом единолично?


Они покинули территорию торгового центра и через несколько минут будут на месте.

«До Манеглиза – 12 километров, 9 минут», – встревоженным голосом сообщила GPS-Кассандра.

Кабраль выиграл у навигатора целых семь минут и выглядел очень довольным.

– Прибавь газу! – скомандовала Марианна.

Ну естественно, женская солидарность…

Стоявшая среди полей водонапорная башня, расписанная морскими мотивами, напомнила сухопутный маяк. Наверное, освещает путь потерявшимся в дороге тракторам…

«Одно дело – Тимо Солер, Алексис Зерда, Василе Драгонман, Малон Мулен, – повторила про себя Марианна. – С самого начала это было одно дело».

Две семьи.

Один ребенок.

Чертовщина какая-то…

50

Маленькая стрелка на 1, большая – на 2

Полноприводный «форд куга» медленно ехал по узкой дороге, зажатой между склонами, поросшими грабами и каштанами. Ветки деревьев стучали по крыше, заглядывали в окна. Машину совсем не трясло на выбоинах: внедорожник, он и есть внедорожник!

Зерда повернулся к Малону:

– Открой глаза, дружок. Мой «форд» – машина времени, как в кино. Готов к большому путешествию?

Ребенок смотрел, не понимая. Горизонт расширялся между силуэтами двух толстых, слившихся в объятии дубов.

Сидевшая рядом с Зердой Аманда до боли в суставах сжала пальцы.

Машина времени.

Она не велела Алексису заткнуться, потому что, по большому счету, это не имело значения. Он не умел общаться с четырехлетними детьми. В отличие от нее. Но она сейчас могла сделать одно – молиться, чтобы Малон все забыл, а сидящий за рулем гад в это поверил. Убедился, что мальчик не представляет для него никакой опасности.

Аманда представляла себе детский мозг в виде компьютера. Все выброшенное в «корзину» – мейлы, файлы, фотографии – где-то припрятано. Специалист сумеет отыскать их месяцы, даже годы спустя… Единственный действенный способ – швырнуть компьютер в окно с пятнадцатого этажа, раздавить колесами машины, сжечь в камине.

Она надеялась, что Зерда рассуждает иначе, но ни в чем не могла быть уверена. Он не снимал темные очки, хотя кроны деревьев заслоняли солнце.

Аманда обернулась к Малону. Тот был совершенно спокоен, сидел, повернув голову к окну, как опытный путешественник, привычный к долгим переездам. Рядом, на сиденье, лежал конверт с документами. Зерда велел Аманде взять всё – семейную книжку, паспорта, медицинские справки, – не объяснив зачем и не сказав, куда они направляются.


Алексис положил руку на ее колено и переключился на вторую скорость.

Аманда вжалась в кресло. Она не пыталась завлечь сидящего рядом мужчину: секс, любовные игры, соблазнение остались в далеком прошлом.

«Нравиться» для Аманды значило улыбаться клиентам «Вивеко» и выглядеть опрятной и отдохнувшей. Даже не элегантной. Она не красилась и давно ни с кем не флиртовала. Не хотела тратить силы на обманщиков. Аманда Мулен считала любовь приманкой для простофиль, чем-то вроде билетов Французской национальной лотерейной компании, которые она навязывала покупателям в своем магазине. Никто никогда не выигрывает, разве что «по маленькой», ровно столько, чтобы человек купил следующий билет, сделал еще одну ставку в надежде сорвать куш, который обеспечит его до конца жизни.

Аманда знала, что она не самая умная женщина на свете, но умела учиться на собственном опыте и досыта нахлебалась разочарований. Димитри постарался… Рука Алексиса у нее на колене ничего не означает – он просто самоутверждается, как любой самец.

Зерда возился с магнитолой. Он усилил звук задних колонок, приглушив передние.


Фредди Меркьюри, «Богемная рапсодия». Вслед за фортепьяно вступает голос[70].

Мама

Аманда наконец-то поняла: Алексис не хочет, чтобы Малон слышал их разговор. Ей пришлось напрягаться, чтобы разобрать каждое слово, произнесенное свистяще-шипящим голосом, но она ни за что на свете не придвинулась бы к нему даже на сантиметр.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Аманда. Не бойся, я не трону мальчишку. Хотел бы, давно бы все сделал и облегчил себе жизнь. Да, я опасный тип, дрянь, негодяй, можешь продолжить, если хочешь, но детей не убиваю.

Он сдвинул очки на лоб и посмотрел на женщину своими узкими змеиными глазами, надеясь рассеять ее страхи.

Нет, она не может ему доверять!

Зерда передвинул руку ей на бедро. Провел ладонью по джинсам. Дешевым. Купленным за десять евро на рынке.

«Рефлекс, – подумала Аманда. – Привычка. Форма вежливости». И аккуратно отстранилась. Молча. Не тратя слов.

Он ухмыльнулся, продолжая следить за дорогой.

– Я не такой, как Димитри. Не обижаю малышей.

Алексис пошарил в бардачке, достал из-под карты фотографию и подтолкнул к Аманде:

– Забрал, перед тем как мы ушли. Димитри принес. Узнаешь?

Малон.

– Ты должна поговорить с мальчиком. Будет лучше, если он все узнает от тебя, а не от легавых. Мне плевать, я буду далеко.

Аманда посмотрела на пейзаж за новым домом, окруженным карликовыми изгородями, перевела взгляд на Зерду.

– Подумай над моими словами, хорошенько подумай. Малон должен понять, что произошло. Вряд ли они оставят его с тобой, сама понимаешь…

Он нажал на кнопку, сделав громче, и рояль Фредди уступил место гитаре Брайана Мэя[71].

Мозг Аманды работал без сбоев. Он выдержал падение с десятиметровой высоты, не сломался, когда на него обрушились три с половиной тонны груза, и не сгорел в адском пламени.

Ее память не пострадала. Обычная фотография всколыхнула картины прошлого, хранившиеся в голове, как данные, записанные на DVD, который прячут от чужих глаз в глубине ящика.


Малон.

Это случилось десять месяцев назад.

23 декабря.

Перед ее мысленным взором мелькали картины прошлого. Рождение Малона. Малон ползает по коврику у двери детской, на втором этаже. Малон в парке. Его первые шаги. Первые слова. Первые зубы. Плач Малона. Смех Малона. Постоянный страх за него. Малон был бесстрашным сорванцом, вечно куда-то карабкался, а Аманда старалась оградить его от всех опасностей. Когда Малон лежал в кроватке, она поднимала решетку. Если сидел на своем высоком стульчике, пристегивала его ремнями. Верхнюю и нижнюю площадку лестницы придумала оборудовать калитками, которые они с Димитри всегда закрывали за собой.


Малон.

Она нервно сжимала в руке снимок, который дал ей Зерда, и лицо ребенка двигалось, как живое.

Аманда вспомнила, как выронила корзину с бельем и страшно закричала, увидев тело Малона у подножия лестницы. Димитри стоял на верхней ступеньке со стаканом виски в руке. Она велела ему следить за сыном, а он потом сказал, что «не заметил»…

«Скорая». Надежда. Ожидание.

Диагноз.

Несколько часов в коме. Черепно-мозговая травма. Малон не умрет.

Насчет всего остального – полная неизвестность, нужно подождать.

Одиннадцать дней спустя они покинули частную клинику Жолио-Кюри. Никто – ни соседи, ни кузены, ни друзья – ничего не знал о случившемся, свидетелей их позора не было, ни одна живая душа не могла догадаться. Все думали, что Мулены уехали на праздники в Бретань, посмотреть на Мон-Сен-Мишель[72], крепостные стены и форты в соседнем городке Сен-Мало, Большой аквариум[73]. Потом они все объяснят, успеется.

Возвращение в Манеглиз, с Малоном.

Осложнения…

Сорви-голова Малон теперь все время сидит на своем стуле, пристегнутый ремнями. Храбрец Малон не может сам одеться, поесть, даже пописать. Малон, которому так нравилось познавать мир, теперь способен двигать лишь глазами и видит только крошечные вещи – мух, муравьев, бабочек. То, что движется совсем рядом с ним.

Все остальное, настоящую живую жизнь, он не замечает. Цветы, деревья, машины для него не существуют.

Как и его мать.


Аманда погладила указательным пальцем грустное лицо мальчика на фотографии. Его сняли после визита в парикмахерскую. Прямая челка до середины лба, клетчатая рубашечка чуть маловата. Странно, но он не кажется ей красивым. Глаза невыразительные, слишком близко посаженные, нос широкий, как у Димитри. Она повернулась к Зерде, прикрыв фотографию рукой, чтобы не увидел Малон.


Фредди все пел и пел. Какая-то бесконечная песня. Самая длинная в репертуаре Queen.

Мама! Оооо…


Аманда говорила о несчастье только с профессором Лакруа, он заведовал отделением в клинике Жолио-Кюри, где обследовали Малона. Она решила дождаться, когда сыну станет лучше, и уж тогда все рассказать окружающим, описать, через какие испытания пришлось пройти.

По словам Лакруа, у них было 15 % надежды на полное исцеление Малона. Если жизнь обманет и перевесят те 33 %, которые грозят резким ухудшением, она закроет ставни, забаррикадируется в доме и больше не промолвит ни слова.

Профессор объяснил, что главная сила – это любовь. Любовь и деньги, очень быстро поняла Аманда. Она долго сидела в сети и нашла информацию об американской лаборатории, где делают операции на мозге, стимулируя рост аксонов[74], создавая новые нейронные связи взамен поврежденных. В мире есть всего одна такая бригада нейрохирургов, но стоит их работа очень дорого – сотни тысяч долларов. Когда Аманда рассказала об американцах Лакруа, он пожал плечами и сказал: «Деньги делу не помогут, мадам Мулен, только любовь!»

Спорить было бессмысленно. Она хорошо знала, что такое разочарование. Жизнь научила.


Прошло много дней. Состояние Малона стабилизировалось. Но только внешне.

Другие дети его возраста развивались, учились говорить, считать, рисовать. Все – кроме него. Малона занимали только насекомые. Она помогала ему, как умела, собирала проклятых букашек, как другие мамочки коллекционируют со своими малышами бусинки или шарики.

Каждые три дня ее сына осматривали врачи. Это было необходимо. Они называли это лонгитюдным методом, или продольной стратегией[75].

Аманда перевернула фотографию и прочла надпись.

Малон, 29 сентября 2014.

Снимали у скал в Этрета, за три месяца до несчастья. Весь тот день Малон бегал за чайками по дамбе.

Последнее письмо из клиники Жолио-Кюри пришло 17 января 2015 года. Вместе с двумя счетами. Аманда научилась читать медицинские отчеты, она умела включать мозги, когда хотела. Листок выпал у нее из рук.

Малон был обречен. Ему оставалось жить несколько недель. Они обнаружили трещину у него в мозгу, крошечную трещину, но она очень быстро увеличивалась, подбиралась к спинному мозгу и мозговому стволу в том месте, которое называется Варолиев мост и отвечает за подвижность и чувствительность.

Мост рушился.

Это было неизбежно.

Малон стал хрупким, как стрекоза, бабочка или муравей.

Эфемерная подёнка.

Не случайно он их так любил.


Аманда опустила стекло. Медленно разорвала снимок на мелкие клочки и развеяла по ветру. Зерда вел машину и продолжал улыбаться. Может, у него тик? Или он думает, что это ее успокоит?

Аманда закрыла окно.

Фредди наконец допел почти до конца. Его голос звучал очень тихо, в нем не было ни капли фирменного лирического выдрючивания.

Тихий голос замыкал круг.


Куда бы ни дул ветер…


В то утро Димитри не произнес ни слова. Он прочел медицинский отчет, поставил стакан на стол, надел пальто и вышел из дома.

Она до сих пор помнит, как хлопнула дверь, как завелась и отъехала машина.

Димитри не осмелился с ней поговорить, хотя уже несколько дней обдумывал одну идею.

Возможно, надеялся на прощение. Рассчитывал, что Аманда перестанет смотреть на него с презрением и отвращением.

Он ушел, не сказав ни слова.

За другим мальчиком.

Та к собачник берет щенка, когда умирает его любимый пес.

51

Сегодня, 24 декабря, бородатый придурок заявился на рождественский ужин без iPhone 6, без iPad, без Nintendo 3DS, зато с билетом во Франкфурт на языковые курсы и оплаченным договором с Acadomia[76].

Желание убить

Моя младшая сестра даже не успела поверить в Деда Мороза. Он сгорел в камине вместе с мешком.


Не нравится: 853

Нравится: 18


www.jelanie-ubit.com


– Может, он не захотел попробовать ее пирог с «Карамбаром»…

Марианна Огресс с укором посмотрела на агента Бурдена. Она стояла в дверях, у вешалки из темноствольной канадской березы, и оглядывала помещение. Кухня. Гостиная. Неуместное замечание Бурдена было не таким уж и глупым.

Могло показаться, что Аманда Мулен вот-вот появится на кухне с тряпкой в одной руке, губкой в другой и весело крикнет: «Все готово. Садимся есть!»

Стол накрыт. В холодильнике миска с салатом из помидоров с моцареллой. В корзинке свежий хлеб. В духовке пирог. Чуточку подгоревший. Единственная фальшивая нота.

Все вышло из-под контроля в гостиной. Димитри Мулен лежал на бамбуковом ковре. Японские мотивы. Что-то вроде белых кувшинок. Цветы плавали в луже крови, просочившейся на деревянные половицы.

Он поймал пулю между глаз.

Оружия рядом нет.

Как нет и свидетелей: Аманда и Малон Мулен исчезли.

Машина Муленов в гараже, они проверяли. Все наводит на мысль, что Аманда убила мужа, взяла сына и сбежала. Гипотетического сына. Пешком…

Марианна подошла к двери шкафа под лестницей. Контраст между кухней и гостиной выглядел неправдоподобным: сцена домашнего уюта и сцена преступления. Два взаимоисключающих мира, разделенные невидимой границей. Невероятно. Невозможно. Слишком жестоко.

Было кое-что еще.

Майор Огресс не хотела увлекаться гипотезами, которые в данный момент никуда не вели. Пусть эксперты работают. Если в доме был кто-нибудь еще, они это обнаружат, хотя на столе стоит один стакан виски, а начальник Димитри заявил, что тот ушел с работы в 11:30. Мулен вернулся домой, чтобы пообедать, а меньше чем через полчаса его убили.

Константини и Дюамель прочесывали район в поисках свидетелей. Две машины кружили по Манеглизу, патрулировали близлежащие департаментские дороги: если Аманда Мулен действительно запаниковала и покинула дом с маленьким сыном, далеко она не уйдет.

Беда заключалась в том, что Марианна и сама не верила в эту версию.

Она подошла к окну и увидела, как лейтенант Лешевалье паркуется на стоянке. Ж. Б. вытащил с заднего сиденья большую пластиковую коробку, потом достал какие-то бумаги из багажника. Документы из дома Василе Драгонмана.

Ж. Б. действует быстро и эффективно. Даже если очень злится, потому что со вчерашнего дня не видел жену и детей, причем самый большой зуб у него на майора Огресс. Ж. Б. ей необходим, он поможет перебрать по дням каждый месяц короткой жизни мальчика, которому не исполнилось и четырех.


Марианна вернулась в гостиную и уставилась на труп Димитри Мулена. Думала она о другом. О ребенке, оставшемся сиротой.

О выстреле в голову.

Профессиональном, метком выстреле.

Оружие держала не женщина, поссорившаяся с мужем, запаниковавшая и случайно спустившая курок. Марианна не верила в преднамеренность. Даже самая сознательная, самая покорная мать семейства не ставит на стол тарелку и бокал, не кладет рядом нож и вилку, если решила убить мужа, как только тот вернется домой.

Завибрировал мобильный. Короткое сообщение.

От Энджи.

Красавица места себе не находит из-за трупа с мыса де ла Эв… У Марианны не было ни времени, ни желания перезванивать подруге и подтверждать, что убит именно Василе Драгонман. В один из ближайших вечеров они выпьют вина и помянут психолога, но не сейчас. Красавица-парикмахерша вряд ли поможет ей разгадать тайны покойника, так что пусть подождет…

Марианна подошла к лестнице, обернулась, нашла глазами агента Бенами и распорядилась:

– Пусть Ж. Б. поднимается в детскую. Если коробка слишком тяжелая, поможешь затащить ее наверх. Там мы не будем мешать вам манипулировать с ватными палочками и пробирками.

* * *

Ж. Б. разложил на кровати рисунки Малона – пятнадцать листов размера А4 из архива Василе Драгонмана.

Стена напротив лестницы была мансардной, и Марианне пришлось наклониться, чтобы включить маленький музыкальный центр, стоявший на стеллаже, а уж потом подсоединить к нему МР3-плеер.

В тишине комнаты зазвучал голос. Тихий, спокойный, бесполый. Неопытное ухо могло бы принять его за детский. Такими голосами разговаривают мультяшные герои. Наверное, именно так должен бы звучать голосок плюшевого зверька, умей тот говорить. Во всяком случае, в представлении Малона.

После второго прослушивания сомнений не осталось: голос был женский, временами слишком резкий на высоких нотах, с металлическими интонациями. Марианна не сомневалась, что его изменили, пропустив запись через особую программу. Проверить будет нетрудно.


Гути исполнилось три года, и в своей семье он мог считаться вполне взрослым, ведь его маме было восемь, а старенькому дедушке – пятнадцать лет.


Зачем понадобилось менять голос Гути?


Они жили в самом большом дереве на пляже. Третий этаж, первая ветка слева. Их соседями были вечно отсутствующая крачка и старый хромоногий филин-пенсионер, когда-то служивший на пиратских кораблях.


Ответ казался очевидным. Голос изменили, чтобы его нельзя было узнать. Если Гути и его сердечко попадут в руки чужого человека, или Малон проболтается, или его застукают в наушниках под одеялом, на рассказчицу выйти не смогут.

Кто она, его настоящая мама? Подружка Тимо Солера?

Чтобы ответить на вопросы, нужно идентифицировать голос, но сделать это они смогут, только если его обладательница известна полиции. Если ее отпечатки есть в базе, если она знала Солера, если принадлежала к той же банде мелких хулиганов, эксперты скажут, кто она такая, и искаженный голос с толку их не собьет.


Марианна едва слушала историю, которую накануне прокручивала снова и снова. Ж. Б., в отличие от своего шефа, впитывал каждое слово, произнесенное голосом робота из первых озвученных манг. Карту масштаба 1: 25 000 он разложил на маленьком письменном столе. Правила были ему известны: Марианна сказала, что они играют в погоню за сокровищами. И начнут с того места, на котором остановился Василе Драгонман. Та же карта, те же знаки – и огромное преимущество над школьным психологом: они должны обратить особое внимание на зоны, прилегающие к мысу де ла Эв, ведь убили его именно там. Убили, потому что он подобрался совсем близко?

Марианна обвела взглядом детскую: слишком много игрушек. Мулены совсем не богаты, но Малон их единственный ребенок, и эта комната – наглядное свидетельство родительской любви, во всяком случае материнской.

Над прикроватной тумбочкой висел светящийся календарь. Ракета указывала на одну из планет, пятничную. Вот почему малыш Малон узнавал дни недели и никогда не путался, в то время как его ровесники иногда даже утро от вечера отличить не могли.

Все было рассчитано. Тщательно спланировано. Мальчиком манипулировали почти год. Приемные родители Аманда и Димитри? Или «сказочница», без их ведома? Сделавшая все, чтобы в мозгу Малона остались воспоминания о его прежней жизни?

Марианна сдвинула рисунки в сторону, села на детскую кровать и прислонилась к подушке с Баззом и Молнией Мак-Куином. На другой, того же размера, был изображен Вуди. На первом этаже хозяйничали эксперты, и она совсем не хотела туда спускаться. Ей было хорошо и спокойно в этой комнате, похожей на надежное убежище.

Ж. Б. решил повесить несколько рисунков на светло-желтый радиатор, потянулся за большими разноцветными магнитами и коснулся руки Марианны. Она успела заметить, как свободно лейтенант чувствует себя в детской. Он здесь впервые, но у него есть инстинктивные навыки. Не задумываясь проверил под матрасом, вытащил спрятанную игрушку и посадил на стеллаж – как другой мужик подобрал бы клочок бумаги с коврика в любимой машине. Ж. Б. наверняка может найти нужную детскую книгу по корешку среди сотен других на стеллаже, умеет пройти по ковру, не раздавив ни одной детальки из развивающего конструктора, ни одной маленькой машинки. Эдакий «Чип и Дейл спешат на помощь» в одном лице. Воплощенная обольстительность, лучший из лучших – парни из ее фитнес-клуба могут хоть всю жизнь качаться, им до него как до луны!

Марианна представила, как Ж. Б. склоняется над дочкой в кроватке и целует девочку в лоб. Как счастливые родители прячут под подушкой любимого чада подарок от мышки. Рассказывают хором сказку. Смеются, щекочут друг друга, пересчитывая игрушки. Наверное, именно такое вот каждодневное сообщничество позволяет разлюбившим друг друга мужчинам и женщинам жить вместе. Мгновения близости с ребенком не сравнятся с самым потрясающим оргазмом.

Марианна вспомнила комнату в собственной квартире, забитую всяким хламом. Неразобранные коробки, запылившаяся гитара, коллекция выцветших перуанских кукол, складная сушилка для нижнего белья, которое никого не возбуждает. Она на мгновение прикрыла глаза, вообразив, какая славная получилась бы детская из ее спальни: обои в розовых котятах, занавески с жирафами, ковер с клоунами, разноцветный мобиль…

Черт, соберись немедленно!

На стене напротив кровати висела доска, на которой можно было рисовать, рядом стояла коробка с мелками.

Чтобы отвлечься от горькой пустоты внутри, она взяла белый брусочек и начала записывать:

Кто подружка Тимо Солера?

Малон – ее сын?

Почему она решила изменить голос?

Почему отдала своего ребенка Муленам?

Почему доверила плюшевой игрушке воспоминания, которые неизбежно предстояло утратить ее сыну?

О чем он не должен был забывать? Его запрограммировали ради определенной цели? К определенному времени?

Разгадку следует искать в историях Гути?

Мелок раскололся на девятом вопросительном знаке, и Марианна взяла другой.

Кто такой Гути?

Почему плюшевый любимец Малона оказался агути – грызуном, страдающим потерей памяти?

Она поменяла мелок на розовый и продолжила, чередуя прописные буквы со строчными:

КТО убил ВАСИЛЕ ДРАГОНМАНА?

КТО убил ДИМИТРИ МУЛЕНА?

КТО станет следующей жертвой?

КТО убийца? Или убийцы?

ГДЕ АМАНДА МУЛЕН?

ГДЕ МАЛОН МУЛЕН?

ГДЕ ТИМО СОЛЕР?

ГДЕ АЛЕКСИС ЗЕРДА?

ГДЕ добыча довильских налетчиков?

Нервным движением обведя вопросы, Марианна приписала сбоку:

КАК ВСЕ ЭТО СВЯЗАНО?

Ж. Б. посмотрел на начальницу:

– И только-то? Всего двадцать вопросов?

Марианна положила мел и бросила взгляд на часы:

– Есть еще один, дополнительный. Почему не звонит Дед?

52

Федерико Солер. 1948–2009.

Люди, похороненные на кладбище в Потиньи, до преклонных лет не доживали. Эта мысль посетила лейтенанта Паделу, когда он бродил между могилами, упражняясь в мрачноватом устном счете.

Шестьдесят один год. Пятьдесят восемь. Шестьдесят три.

В 1989 году самая большая шахта Западной Франции закрылась, но шахтеры, лишившиеся работы, не стали жить дольше. Для них было слишком поздно. Или слишком рано. Все, кто мог, уехали, другие застряли. За кладбищем стояла колокольня польской церкви Ченстоховской Иконы Божьей Матери, но цвета флагов на памятниках и языки эпитафий говорили о том, что последнее упокоение здесь нашли люди как минимум двадцати других национальностей.

Итальянцы, русские, бельгийцы, испанцы, китайцы…

Лейтенант остановился у могилы с двойным захоронением.

Томаш и Каролина Адамяк, родители Илоны Адамяк, по мужу Люковик, умерли в 2007 году. Он – в пятьдесят восемь, она – в шестьдесят два. Теперь у Деда были все элементы дела, подробные биографии тех, кого он окрестил бандой Грызунов. Четверо парней родились в домах по соседству. Только родители Сирила Люковика все еще жили в деревне, в том же доме № 9 по улице Грызунов. Мать и отец Алексиса Зерды лет десять назад переехали на юг – в Грюиссан, на лангедокское побережье.


Дед еще немного побродил по пустынному кладбищу. Перед тем как отправиться сюда, он провел быструю рекогносцировку местности. Весь центр деревни был перестроен, так что свидетельства прежней жизни могли заметить только старожилы. На каждом въезде в поселок стояли железные вагонетки, переоборудованные под цветочные ящики, Горная улица, стадион «Красных Глоток»[77] с площадкой для игры в «Рудничный петанк», водонапорная башня в форме буровой вышки.

Время как будто остановилось.

А выросшие здесь дети потерялись.

Ни шахты, ни родителей, ни работы.

Это не оправдание. Всего лишь объяснение.

Здесь, в Потиньи, бал правит нищета. В Довиле, всего в пятидесяти километрах севернее, – море.

Две деревни, от одной до другой рукой подать, а словно бы принадлежат к разным мирам.

Это не оправдание. Всего лишь соблазн.

Дед подошел к ограде, за которой припарковал машину. Нетрудно понять, почему банда Грызунов решила отовариться в Довиле, взяв с собой не кредитные карты или чековые книжки, а «беретту» 22-го калибра и два дробовика «маверик 88». Дело не в необходимости, а в идентичности.

Родиться в деревне нормандских шахтеров? Дурацкая шутка! А как насчет того, чтобы расти в самом сердце области Ож, где нет ни коров, ни яблоневых садов? Даже Пьера Башле[78] местного разлива, которым можно было бы гордиться, тоже нет. Ничего нет, только несколько десятилетий бессмысленного ковыряния в земле, о чем все давно забыли.

Потерянное, принесенное в жертву поколение. Люди разных национальностей приехали сюда в поисках лучшей участи и сгинули, забытые окружающим миром. Все – кроме, пожалуй, поляков.

Дед толкнул калитку, подумав, что его семья – дети, внуки, бывшие жены – поступили иначе, разъехавшись в разные концы Франции, а дочь так и вовсе оказалась в Штатах. В Кливленде сейчас 7 утра, Анаис наверняка еще спит.


Войдя на кладбище, он выключил мобильник, но не потому, что боялся потревожить покой скорбящих родственников, просто хотел проявить уважение. Дед был склонен к мистицизму: никто пока не доказал, что волны, испускаемые смартфонами, вредны для живых, но не исключено, что они мешают призракам общаться между собой в загробном мире.

Оказавшись за воротами, он включил телефон, который тут же зазвонил. Марианна.

– Дед? Ты в Потиньи? – Голос звучал возбужденно.

– Угу…

– Отлично! Возможно, отправиться туда было не такой уж дурацкой идеей. Собери все, что сумеешь, о Тимо Солере. Мы ищем его девушку, не исключено, что и их общего ребенка. В деревне у него должны были остаться родственники, друзья, соседи…

Лейтенант вспомнил надгробие на могиле Федерико Солера и мысленно вернулся к досье его сына. Отец воспитывал парня один, до самой своей смерти. Скончался он в 2009-м, в шестьдесят один год, от рака легких. Мать Тимо, Офелия, вернулась в Галисию[79], когда сыну не было шести.

– Восемь лет назад Тимо Солер уехал из Потиньи… С тех пор силикоз сожрал целое поколение тех, кто знал его подростком. Эта болезнь выкашивает людей почище холеры.

– Делай что хочешь, хоть на уши вставай, но задание выполни! – разозлилась Марианна. – Ты сам рвался в этот поход. Найди старую учительницу, друзей по футбольному клубу, кюре, булочницу, знавшую его малышом. Кого угодно.

Кого угодно…

Улицы Потиньи были пусты. На месте старых магазинов появились новые. Деревня давно прогнала призраков, связанных с шахтой.

– Я же не мог этого предвидеть, Марианна…

– Чего именно?

– Неожиданных поворотов в деле. У нас десять месяцев не было ни одной зацепки по довильскому ограблению. – Дед выехал на длинную торговую улицу, которая по прямой пересекала деревню из конца в конец.

Марианна вздохнула:

– Так зачем же ты туда поперся?

– Интуиция. Пытаюсь выстроить что-то вроде матрицы, которая бы все объяснила. Улица Грызунов, юность в Потиньи, пустые графы в их резюме, криминальные досье плюс откровения Малона Мулена, история с ракетой, плюшевый зверек, оказавшийся агути…

– Ты мне надоел, Дед! Тебе известно, какой у нас тут цирк? Слушаем по кругу рассказ плешивой игрушки и пытаемся рисовать иллюстрации к волшебным сказкам на карте сокровищ… Короче, ты бы мне очень пригодился здесь, а не в Потиньи! Ты лучше всех знаешь Манеглиз, а теперь по твоей милости Ж. Б. застрянет в чужой детской с кучей рисунков, вместо того чтобы забрать из школы своих собственных малышей и поцеловать жену.

Лейтенант заметил в конце улицы здание школы. Из парикмахерской напротив выходила молодая красотка в мини на высоченных каблуках. Блондинка – возможно, свежеиспеченная.

Он рассмеялся, вспомнив последние слова майора Огресс.

– Я что-то пропустила, Дед?

– Прости, не в этом дело. Наш Ж. Б. и впрямь образцовый отец, но… В общем, когда он смывается из комиссариата в четыре часа, то уж точно не для того, чтобы встретить своих крошек после уроков…

– Не поняла…

Марианна вскочила и чуть не долбанулась макушкой о мансардную стену.

– Ж. Б. встречается не с детьми, а с мамашами, – уточнил Дед, – если ты понимаешь, о чем я. Дамские сумочки нравятся ему больше ранцев.

– Что ты несешь?

– До чего же ты непонятливая! С пяти до семи наш Ж. Б. берет уроки – частные, у красивых и покладистых учительниц… не школьных. Я сам только вчера узнал и чуть в осадок не выпал, клянусь тебе! Весь комиссариат в курсе… кроме нас с тобой.

Марианна бессильно привалилась к стене, на которой висела доска, не заметив, что стерла написанные мелом слова. Остались вопросительные знаки и несколько букв.

Мать, ребенок, воспоминания, убийцы…

Она смотрела на лейтенанта Лешевалье, полулежавшего на кровати среди детских рисунков. С головой ушел в расследование.

Профессионал.

Но изучает он не заметки Василе Драгонмана и не рисунки Малона, а дело о довильском ограблении, перестрелке на улице де ла Мер, около набережной Планш.

Гангстерские истории интересуют тебя куда больше детских каракулей, дружок! Лжец… И засранец.

Идеальный мужчина? Последняя фантазия?

Ну что ты завелась? Разве измены Ж. Б. как-то меняют твое видение семьи? Совсем наоборот. Волшебные мгновения близости с ребенком подобны оргазму, а со временем становятся его альтернативой.

И тогда успокоившиеся мамаши начинают искать наслаждений с другим мужчиной.

А идеальные папаши изменяют мамашам.

Во всяком случае, так поступает Ж. Б.

А если попадаются, требуют совместной опеки!

– Ладно, Дед, перезвони, как только что-нибудь нароешь, – спокойным голосом произнесла она, повернулась к Лешевалье и скомандовала: – Закрой чертову папку, мы только что не наизусть выучили эти документы! У тебя сын и дочь, ты разбираешься в детском творчестве, так берись за дело! Василе Драгонман додумался, что-то нашел. Неужели мы глупее?

Ж. Б. удивился неожиданной смене тона – как ребенок, не понимающий, почему мать вдруг так разозлилась, – и собрался было возразить, но не успел. В коридоре раздался крик.


– Майор Огресс, это Бурден, у нас есть свидетель! Де-вот Дюмонтель, живет напротив Муленов.

Марианна вышла на лестничную площадку. Бурден тяжело отдувался, помахивая какой-то бумажкой, – вылитое дерево в декабре с последним листком на конце ветки.

– Я показал ей фотографию. Старушка утверждает, что Аманда и Малон сели в большую черную машину, которую она никогда раньше не видела. Марку мадам Дюмонтель не опознала, но мы это выясним. Он присоединился к ним через несколько секунд. Мать и сын выглядели очень напуганными. Потом она предложила мне кофе, но я…

– Кто он, говори толком! Кто к ним присоединился?

Бурден снова помахал фотографией, как будто Марианна могла на таком расстоянии узнать изображенного на ней человека.

– Зерда! – крикнул он. – Алексис Зерда!

Майор Огресс ухватилась за перила. Труп Мулена с пулей между глаз уже везут в пластиковом мешке в морг. Она вспомнила убийства, в которых подозревали Зерду, двух погибших во время налета на отделение Национального Парижского банка в Ферте-Бернар и еще двух при нападении на фургон магазина «Перекресток» в Эрувилле.

Со вчерашнего дня жертв на его счету стало на две больше.

Василе Драгонман. Димитри Мулен.

Через несколько часов он убьет еще двоих.

Женщину и ребенка.

Вряд ли Зерда остановится.

Марианна вернулась в комнату. Сейчас она должна подвести промежуточный итог, заставив свой мозг работать со скоростью компьютера, выдающего ответ через несколько секунд после нажатия на клавишу Enter. Они понятия не имеют, в каком направлении скрылся преступник, но, раз он увез Малона и его мать, значит, есть связь с воспоминаниями мальчика. В голове промелькнула дикая мысль: все знает Гути.

Их единственный осведомитель…

Следующая мысль оказалась еще более фантастической: они могут с ним связаться!


Марианна повернулась к Ж. Б., который так и сидел на кровати, разглядывая фотографии, сделанные на месте налета. Поверх рисунков Малона лейтенант разложил снимки: два мертвых тела перед водолечебницей, разбитые витрины магазинов на улице де ла Мер, изрешеченные пулями машины. Обманщику явно больше нравится играть в воров и жандармов, ручной труд ему не по душе.

Марианна разозлилась – всего минуту назад она дала ему четкие указания! – но рявкнуть не успела. Он поднял руку, не позволив ей излить на него начальственную злобу и женское разочарование.

Изменщик, но в себе уверен, что и говорить…

– Я кое-что нашел. Связь между ограблением и малышом! Это объясняет его психическую травму, боязнь дождя, двойную личность и все остальное.

53

Маленькая стрелка на 1, большая – на 5

«Это не дождь, – сказала Мама-да. – Дождь падает с неба на землю. Он потому и делает нам больно, что падает с самого верха, льется из плывущих по небу туч. Эти самые тучи кажутся маленькими, а на самом деле они огромные. Даже самая маленькая туча все равно больше нашей Земли. Капли летят мимо звезд и планет, а потом падают на головы людей».

«И это совсем не те капли, от которых твое лицо становится мокрым», – добавила Мама-да. Малон ей не поверил, и она стала объяснять дальше: «Дождевые капли приносит ветер. Они не разбиваются, как стекляшки, а тоже берутся из туч, но из других – маленьких, рожденных волнами и белой пеной, которая бьется о гальку и откатывается назад, в море. Ветер возвращает гальку на пляж, а иногда, если хватает сил, доносит до скал».

Чтобы убедить Малона, Мама-да произнесла и другие – незнакомые – слова: пена, зыбь, водяная пыль.

Он все равно не верил и прятал лицо под капюшоном, а когда смотрел прямо перед собой, не видел границы между небом и морем. Они сливались и были одного цвета. Серого. Как будто это небо и это море нарисовал и раскрасил неумеха. Даже границу поленился провести!

Малона пугало, что он не знает, как отличить «острый» дождь от «мокрого», потому и опускал голову и смотрел под ноги из-под капюшона.

Башни замка. Пиратский корабль. Он пока не видел домов, но угадывал их. Надо спуститься по большой лестнице, потом по маленькой. Его дом будет третьим.

Он почему-то был совершенно в этом уверен. Все происходило как в историях Гути, но теперь он помнит не только слова, но и картинки.

* * *

– Возьми его за руку, – приказал Зерда.

Он огляделся. Никого… Погода им благоприятствует – под таким ледяным ветром не погуляешь по пляжу. Даже дельтапланеристов нет, хотя это их излюбленное место. На всякий случай Алексис подстраховался, спрятав свой огромный джип за каштановой рощей. Даже если кто-то поедет по дороге Сент-Андриё на малой скорости, все равно его не заметит.

С импровизированной стоянки был виден весь берег до самого мыса де ла Эв. Осенний нормандский пейзаж в черно-белых тонах. Зерда хмыкнул, подумав, что испепеленные останки Василе Драгонмана отлично вписываются в эту монотонность. Легавые уже отвалили с террасы, где сгорел мотоцикл. Несколько минут назад, проезжая мимо по департаментской дороге, он слегка притормозил и на мгновение закрыл глаза, чтобы заново пережить сладкий момент убийства: щелчок – и горящий окурок летит в лужу бензина на асфальте. Его путь усеян трупами. В эту самую минуту бригада спецов из комиссариата Гавра обследует квартиру Аманды в Манеглизе.

Как скоро они их найдут? Этому психологу, румыну, понадобилась не одна неделя. Легавые работают командой, но вряд ли окажутся умнее и шустрее покойника. И все-таки затягивать не стоит.

Зерда наклонился к уху Аманды, заслонил ее от ветра и прошептал:

– Пошли. Заберем свое добро и свалим.

Его рука скользнула на талию Аманды, не слишком изящную талию, которую он скорее воображал, чем чувствовал, но она не отреагировала.

«Не понравилось, дорогуша? – мысленно усмехнулся Алексис. – Ничего, скоро распробуешь – когда забудешь своего скота-муженька, который ни разу тебя не приласкал, не поцеловал, только тупо трахал, и все».

Он опустил руку еще ниже и слегка подтолкнул Аманду, чтобы она ускорила шаг и начала спускаться по выбитой в скале лестнице.

* * *

Несколько десятков ступеней остались позади. Аманда шла первой, крепко держа сына за руку. Малон семенил следом, втянув голову в плечи, – его волновали только капли морской пены, долетавшие до лица. Маленькие ноги легко преодолевали ступеньку за ступенькой.

Алексис дышал Аманде в спину. Она знала, что, если вдруг сбавит темп или остановится передохнуть, Зерда застынет ступенькой выше, положит ей руку на плечо, коснется груди – как бы невзначай, просто чтобы поторопить. Не тормози, добыча ждет, легавые на хвосте, нужно защитить Малона… ты ведь хочешь защитить сына, а, Аманда?

Зерда не отстанет, будет ее лапать, пока не надоест.

Она не была сладкой идиоткой, знала, что убийца с ней играет, и все-таки чувствовала смятение. Аманда не рассчитывала завлечь Зерду, строя ему глазки и виляя задницей. Она знала цену себе и своим «прелестям», обаяния в ней с гулькин нос, а сексапильностии того меньше. Однако он наверняка захочет ею попользоваться. Несколько следующих недель или даже месяцев Алексис будет в бегах, так почему бы не перепихнуться напоследок? А если она воспротивится, можно и силу применить.

Малон споткнулся – очередная ступенька оказалась неожиданно выше предыдущей, и Аманда ухватила его за шиворот.

Возможно, это последний шанс. Не для нее – для Малона. Может, ей удастся встать между сыном и убийцей? Превратиться в живой щит? Образ красивый, но комплекция – увы – не позволит.

Пальцы Малона сжимали ее руку. Красивой Аманда была только для сына. Другие мужчины не считали ее ни мягкой, ни нежной, ни чувственной. А мальчик трех с половиной лет любил свою Маму-да искренне и беззаветно. Ради него стоит продолжать жить.


Лестница выглядела бесконечной. Аманда посмотрела вниз. С каждым ударом волны черный остов корабля грозил разломиться и уйти под воду. Но ничего подобного не случится, эта развалина целую вечность ждет упокоения.

Аманда ободряюще улыбнулась сыну и потянула его за собой, ускорив шаг, чтобы опередить дышащего ей в спину дракона хотя бы на три ступеньки.

* * *

Малон успокоился. Мама-да очень сильная и похожа на скалу. Ее рука удерживает его, как вожжи. Она его оберегает. Справляется, когда он упрямится и не хочет идти дальше или рвется убежать вперед, не дает упасть – как сейчас, на лестнице.

Он точно так же ведет себя с Гути и может сделать с ним то, на что Мама-да не способна. Например, нести плюшевого друга так, чтобы он как будто плыл по воздуху, подбрасывать вверх и ловить, даже пришить оторвавшуюся лапу. Да, Мама-да намного добрее к нему, чем он сам к Гути.

С Мамой-да никогда не бывает страшно.

Он даже людоеда у себя за спиной не боится.

Потому что знает, как от него сбежать. Теперь Малон все вспомнил. Почти все – не хватает только леса и ракеты. Сейчас он увидит дом, где жил с мамой. Третий по счету, со сломанными ставнями. Вдруг мама ждет его там? Может, они будут жить там все вместе – он, мама и Мама-да?

Малон ужасно замерз, но больше не боялся.

Ничего – кроме капель морской воды, от которых не спасал и капюшон.

54

Ж. Б. вскочил. Голубые глаза сверкали азартом, как у отличника, который первым решил трудную задачу. Обаятельный умник, болтун и враль! Интересно, скольким женщинам он заморочил голову?

– Смотри! – Он сунул Марианне фотографию из папки с делом о довильском налете.

Она раз двадцать изучала этот снимок. Улица де ла Мер, перед водолечебницей. Тела супругов Люковик. Машины на стоянке у казино изрешечены пулями. На что еще тут смотреть?

– Мы гадали, как Сирил и Илона Люковик намеревались скрыться с места преступления и ускользнуть из Довиля. Пешком? Исключено: у них сумки с добычей. Значит, их ждала тачка.

– Знаю, Ж. Б. Все я знаю. Мы проверили номера стоявших поблизости машин, но это ничего не дало.

– Взгляни на этот «опель зафира» на первом плане, в нескольких метрах от трупов… – Ж. Б. нетерпеливо постучал пальцем по глянцевой бумаге.

– Проклятье… – прошептала Марианна.

На заднем сиденье серой машины виднелся силуэт детского кресла. В заднее стекло «опеля» попала пуля, выпущенная кем-то из полицейских, и оно разлетелось на тысячи осколков.

– Стеклянный дождь, – сказал Ж. Б. – Ничего не напоминает?

– Фобия Малона Мулена…

– Предполагаемого сына Тимо Солера.

Лейтенант Лешевалье и майор Огресс стояли в маленькой, забитой игрушками детской. Он касался рукой ее руки, она чувствовала запах его одеколона – кажется, Fuel for Life от Diesel или что-то вроде того. Маска сброшена, заботливый отец и муж-подкаблучник исчез, уступив место хищнику. Такому же, как все мужчины. Гад паршивый.

Отличный полицейский.

– У тебя есть теория?

Ж. Б. пристально посмотрел на Марианну.

Черт, какие же синие у него глаза… И взгляд манящий, не оторвешься.

– Нужно потянуть за эту ниточку и размотать весь клубок. Мы считали, что сообщник ждал Люковиков за рулем автомобиля, припаркованного у казино, и увез награбленное. Доказательств у нас не было, в момент налета поблизости находилось штук сто машин, в поднявшейся суматохе многие успели свалить с места преступления. Давай немного изменим нашу гипотезу… Возможно, за рулем «опеля» была женщина. Подруга Тимо. А в детском креслице сидел малыш, которому не было и трех лет…

Лейтенант снова посмотрел на фотографию: мертвые тела, толпа людей на тротуаре.

– Идея очень изобретательная. Они понимали, что полиция сразу выставит кордоны на всех выездах из Довиля, а семью с маленьким ребенком заподозрили бы в последнюю очередь.

– Вот только до «опеля» его родители добраться не успели…

– Ну да… Если мы не ошибаемся, женщина Тимо Солера и ее мальчик находились на улице де ла Мер, когда началась перестрелка, а потом растворились в воздухе.

– Не десятков – сотен. Все, кто был на пляже, гулял по улицам, выходил из «Гранд-Отеля», казино, пляжных кабинок, водолечебницы. Когда стрельба прекратилась, весь Довиль явился поглазеть на место трагедии. И нам это на руку, Ж. Б. Номер мы, конечно, пробьем, но это может ничего не дать, тогда придется снова просмотреть все любительские фотографии – у нас их полный диск – в надежде найти на одной из них Малона Мулена…

– За руку с мамочкой.


Марианна еще раз провела пальцем по фотографии – осторожно, словно боялась обрезаться.

– Безумцы, – прошептала она. – Взять на ограбление такого кроху…

– Он был с матерью, машина стояла далеко, и они не собирались проливать кровь – ни свою, ни чужую.

Марианна бросила на лейтенанта негодующий взгляд: он вроде как оправдывал действия безответственной парочки.

Это было несправедливо, почти смешно, но она не могла сдержаться:

– Да как у тебя только язык поворачивается. Ты ведь сам отец! Мальчик все видел. Видел, как убивали людей, в том числе тех, кого он, возможно, знал.

Марианна была в бешенстве. Один негодяй использовал своего ребенка как приманку, другой обманывает жену, рискуя испортить жизнь детям, которые ни в чем не виноваты… Одна мера вины, равное наказание!

Ж. Б., похоже, не заметил, что начальница пребывает в гневе. Он положил руку ей на плечо и воскликнул, с трудом сдерживая нетерпение, как взявшая след ищейка:

– Ты гений, Марианна! Люди, которых он знал… Вот он, ключ!


Секунду спустя оба снова сидели на кровати Малона.

– Начнем сначала. Банда из Потиньи планирует ограбление. Сирил и Илона Люковик, Тимо Солер и четвертый мушкетер – без сомнения, Алексис Зерда. Плюс подружка Тимо Солера, до сих пор нами не вычисленная.

– Такое дело нужно готовить несколько недель, – подхватила Марианна, – возможно, месяцев. Но в назначенный день идеальный план проваливается. Илона и Сирил убиты, Тимо Солер ранен и опознан…

– А мы не сомневаемся, что четвертым налетчиком был Зерда, но доказать не можем! Никто из окружения Тимо Солера не желает помогать легавым, все заявляют, что ничего не знают. А о существовании еще двух свидетелей – подружки Тимо и его сына – полицейские даже не подозревают.

Ж. Б. потянулся за папкой Василе Драгонмана, на мгновение прижался к плечу начальницы, она резко отстранилась, схватившись за детское одеяльце. Под ее рукой заиграла музыка. Звуки издавал маленький фотоальбом, украшенный обезьянками, попугаями и тропическими деревьями, с кнопкой в центре обложки. Ее-то и задела Марианна.

Она открыла альбом на первой странице: малыш спит в плетеной колыбели под ажурным пологом, то ли кисейным, то ли кружевным, не самого лучшего вкуса.

Малон?

Узнать его в этом крошечном человечке Марианна не могла, хотя кто-то из любящих родителей усадил рядом с ним нового чистенького Гути.

– Еще два свидетеля, – продолжал Ж. Б., проигнорировав находку Марианны. – Знай мы, что у Тимо Солера были подруга и ребенок, допросили бы их. Но не думаю, что женщина сдала бы нам сожителя…

– Зато ребенок наверняка рассказал бы о маме с папой. Об их друзьях.

– О Люковиках… О человеке, который все время оставался в тени, но часто бывал у Солеров. Они выпивали, изучали карту, снова и снова преодолевали расстояние от улицы Эжена Кола на мотоцикле, засекая время. Алексис Зерда!

– Алексис Зерда, – повторила Марианна. – Малон не мог не знать его. Он играл рядом со столом, за которым взрослые строили планы, или сидел на коленях у матери, или просыпался, чтобы сесть на горшок, и видел лица гостей. Видел и запоминал. Доберись мы до мальчика, получили бы подтверждение, что Зерда участвовал в ограблении. Ребенок мог подтвердить, что Солеры, Люковики и Зерда – все вместе – жили в какой-нибудь берлоге, вдали от чужих глаз и нескромных ушей.

– В той самой, которую мы безуспешно искали… Воспоминание о ней запрятано среди пиратов, замков и ракет. Именно это укрытие нашел Василе Драгонман.


Марианна перевернула страницу. Пластиковые карманчики для фотографий потускнели: их часто трогали.

Ребенку явно больше полугода. Он сидит в траве. Погода теплая, на нем только подгузник и красная бандана на голове. Маленький пират…

Мальчик. Еще лысенький. Щурится на солнце, так что цвет глаз определить невозможно.

Малон? Возможно… По-прежнему никакой уверенности.

Пухлой ручкой он держит за заднюю лапу Гути. Почти нового, но уже порядком замурзанного.

– Значит, гипотеза такова, – севшим от волнения голосом произнесла Марианна. – Ребенка прячут. Доверяют приемной семье – пока все не успокоится и мальчик не забудет то, чему был свидетелем. В том числе – лицо Зерды.

Марианна замолчала, вспоминая теории Василе насчет детской памяти, которые он пять дней назад излагал в ее кабинете.

– Трехлетнему ребенку нужно совсем мало времени, чтобы забыть свое прошлое и на всю оставшуюся жизнь превратиться в безмолвного свидетеля. Лицо забывается за несколько недель, вся прежняя жизнь – за несколько месяцев. Максимум за год.

Ж. Б. придвинулся к Марианне, чтобы заглянуть в альбом.

– Хитро… Более того – логично! И все-таки остается масса вопросов. Как осуществить этот ловкий трюк? Где найти приемную семью? Как сменить личность мальчику двух с половиной лет? И главное – зачем так рисковать? Подруга Солера могла затаиться, спрятаться вместе с ребенком, мы ведь и знать не знали об их существовании. Мы близки к разгадке, но нам не хватает еще одной части головоломки.

Близки к разгадке…

Марианна поежилась, вспомнив, как ветер разносил холодный пепел на мысе де ла Эв, и открыла следующую страницу.


Ребенку больше года. Он стоит у дерева, одетый в костюм индейца. На заднем плане – пруд с утками, чуть дальше – кремовые дома Верхнего Манеглиза. На сей раз сомнений нет, это Малон: снимали с близкого расстояния, лицо в кадре, свет достаточно резкий.

Никаких следов Гути или других игрушек.

Новые страницы. Малон в манеже, перед аквариумом, смотрит на именинный торт вместе с Амандой и Димитри. Три свечи. На последней странице – Малон у подножия сосны. Майору Огресс показалось, что этот снимок толще остальных. Она засунула палец в карманчик и вытащила неумело сложенный в восемь раз листок бумаги.

Рисунок. Сделан явно взрослой рукой, но раскрашен – вернее, расчеркан – очень маленьким ребенком.

Малоном?

Классическая сцена: семья празднует Новый год, все собрались у елки, украшенной гирляндами, увенчанной звездой, под елкой – подарки. Многим детям, желая занять их, говорят: «Давай, милый, нарисуй всех нас, и мы отдадим твою картинку Деду Морозу, когда он придет!» Папа, мама и ребенок изображены хоть умело, но вполне схематично, так что картинка ничего не дает. Разве что вот эта деталь: у мамы длинные волосы – намного длиннее, чем у Аманды Мулен.


Марианна отметила еще одну вещь: на рисунке шесть слов, четыре написаны вверху, над звездой, а два – внизу, под человечками. Почерк явно женский. Очевидно, написала его мать. Нужно будет сравнить с почерком Аманды Мулен. Что символизировали для мальчика слова, фигурки людей, елка?

Вопросов становилось все больше.

Новая тайна? Еще один ключ к разгадке? Если бы знать… Каждый предмет в этой обычной детской могли поместить сюда намеренно, со вполне определенной целью. Все они выполняют запрограммированную функцию, помогают создать другую реальность, которую должен принять Малон. Игрушки или ловушки? Календарь в виде Солнечной системы. Светящиеся звезды на потолке. Одеяло «История игрушек». Самолет «Счастливая страна». Ящик с плюшевыми зверями. Игрушечные пираты. Альбом с фотографиями…

Марианна вглядывалась в снимки и прокручивала в голове выкладки подчиненного. Кто он, этот ребенок, три первых года жизни которого любовно запечатлены на пленке?

Один и тот же мальчик?

Или два разных и это умело скрыто с помощью ретуши?

Нет, все-таки один, а взрослые изложили две версии его жизни… Первая – до трех лет, до налета, до драмы, с жестокой травмой в конце. Вторую сочинили, чтобы вытеснить первую и защитить знакомых ему с рождения взрослых. Принесли в жертву.

Какая мать согласится на подобное? Лишиться своего ребенка, пусть даже на несколько месяцев, если за это время он все забудет и она станет ему чужой?

Еще невероятней выглядит подмена детей. Люка Маруэтт отлично поработал и выяснил, что у Аманды и Димитри Мулен действительно был сын Малон, родившийся 29 апреля 2012 года в клинике де л’Эстюэр.

Если мальчик Тимо Солера занял его место, что стало с настоящим Малоном?

Тоже исчез? Испарился?

55

Маленькая стрелка на 1, большая – на 11

Они спустились до середины лестницы. Отсюда были хорошо видны четыре больших цилиндра, корабль на воде и чуть правее – первые пустующие дома.

Аманда никогда не была здесь. Она слышала разговоры об этом странном месте, но не связывала его с историями Малона.

Теперь все стало ясно.

Малон по-прежнему держал ее за руку. Смирный. Послушный. Думающий о чем-то своем. Возможно, погруженный в воспоминания.

Зерда шел за ними след в след. Ему явно хотелось, чтобы они поторопились, но он их не понукал. Сопляк не кочевряжится – и слава богу!

Он промолчал, когда Аманда остановилась, сняла плащ и повесила его на руку. Спина у нее взмокла. От страха. От усталости. Спуск был трудным. Ледяной ветер хлестал по лицу, но она все-таки расстегнула две верхние пуговицы на блузке.

Голая шея. Безумие. Так и заболеть недолго. Аманда понимала, как смехотворны все ее попытки, но должна была попытаться.

Напомнить Зерде, что она женщина…

И если он хочет…

Никакой другой жертвы во имя спасения жизни Малона Аманда принести не могла. Она не сумела защитить своего первого ребенка, но второго просто так не отдаст.

До пляжа осталось сто ступенек. Не меньше. Лестница в преисподнюю…

Та, с которой упал Малон.

Другой Малон, тот, что умер.


17 января 2015 года она получила очередное письмо из клиники Жолио-Кюри, в котором сообщалось, что ее сыну осталось жить несколько недель, потому что трещина у него в мозгу увеличилась. В тот день Димитри ничего не сказал. Просто ушел.

И вернулся вечером.

С мальчиком. Чужим, «на замену» приговоренному, который спал в своей комнате на втором этаже.

Можешь получить его… если хочешь.


Сначала Аманда сочла это безумием. Она ничего не поняла в истории о приятеле, с которым муж не виделся тысячу лет, но «Алексис – так его зовут – готов оказать нам услугу. Она будет взаимной, что-то вроде обмена». Димитри произносил слова, которые пускают в ход, торгуясь с соседями на гаражной распродаже.

Только речь шла о ребенка. Их ребенке.

«Это временно, всего на несколько недель, ну, может, месяцев, пока не закончится траур, не уйдет боль. Антидепрессант, ребенок в доме, которому нужна мать, он смеется, хочет играть, ждет ласки…» С этого Димитри начал, но быстро понял, что выбрал неверную стратегию. Сообразил, хоть и был придурком. Аманда на мгновение вспомнила мертвое тело мужа на полу в кухне. Временно… По большому счету, Димитри оказался прав. Ему оставалось жить несколько месяцев, он уловил предостережение свыше.

В тот вечер он все-таки нашел нужные слова – единственно верные, способные заставить Аманду изменить мнение, согласиться на дьявольский план.


Может, нам даже удастся оставить его…

Аманда начала задавать вопросы много позже. Она хотела узнать историю ребенка, упавшего с неба, чтобы заменить того, что упал с лестницы. Ей нужно было понять, почему мальчику понадобилась защита, зачем мать и отец решили отдать его – пусть и на некоторое время. А если Димитри сказал правду, значит, они готовы расстаться с сыном навсегда.

Может, нам даже удастся оставить его

Аманда колебалась. Какой же дурой она тогда была! Но если бы отвергла предложение Димитри и Алексиса, никогда бы не почувствовала теплой ладошки маленького мужчины в своей руке, не услышала стука его сердца у своей груди, он ни разу не ткнулся бы влажными губами ей в щеку.

К счастью, она сдалась, уступила, поняв, что судьба дает ей второй шанс.

Малон был обречен. Уже несколько недель он «разговаривал» только со своими проклятыми насекомыми – общался с помощью невидимых антенн или телепатически, но не выражал никаких чувств. Ни радости, ни боли. Врачи объяснили ей, что множество таблеток, которые принимает мальчик, не могут ни смягчить боль, ни зарастить проклятую трещину. Лихорадка, мигрени, бред. Варолиев мост рушился. Беззвучно, безболезненно.

Возможно, было бы лучше, чтобы Малон отправился на небо, вырвался из кокона страдания, а его мать начала воспитывать другого ребенка, оберегая и защищая его. Сегодня это так ясно, так очевидно.

Море лизало гальку. Интересно, сейчас прилив или отлив? Судя по отсутствию на сваях влажных следов и липких водорослей, вода прибывает. Нужно прибавить шагу.

* * *

Наконец они внизу, остается преодолеть бетонный парапет. Аманда хотела помочь сыну, но он увернулся, сам забрался на бортик и только после этого снова дал ей руку, не показав лица из-под капюшона.

Маленькая обезьянка…

Конечно, сказала она себе, плача перед стулом, на котором спал Малон, пуская слюни и писая под себя, равнодушный, как умирающее животное. Конечно, она не будет любить нового ребенка так же сильно, но, взяв его, попробует искупить свою вину, доказать, что может быть хорошей мамой – отважной и внимательной защитницей, и ее сын будет гордиться ею там, куда попал, где нет страданий.


До галечного пляжа внизу было не меньше метра. Она сжала ладошку сына.

Сильно. Слишком сильно.

Он не заплакал. Он никогда не плакал.

Она тогда не представляла, как сильно полюбит этого другого мальчика, которого должна была звать именем сына.

Он был умным и застенчивым фантазером, этот малыш. Именно таких мужчин она и любила – могла бы любить, представься случай. Милый, серьезный, любящий стихи и всякие выдумки, он больше интересовался ракетами, чем машинами, волшебные палочки предпочитал саблям, а драконов любил больше собак.

Она была готова ради него на все, хотя он не любил ее, вернее, любил, но не как маму. Ничего, это придет. Со временем. А если времени не хватит, если она умрет ради него, он будет любить ее через призму воспоминаний.

На мгновение, даже не оглянувшись на Зерду, она взмолилась, чтобы соленый туман, липнущий к коже, сделал ее желанной.


Они медленно брели по берегу. Вода быстро поднималась, перекатывая гальку, утягивала камешки в море и возвращала назад. Малон не спускал глаз с домов, выглядевших заброшенными.

Зерда прошел вперед, указав взглядом на третий дом со сломанными ставнями. На Аманду он не обратил ни малейшего внимания, больше того – нарочито проигнорировал, наклонился к Малону и заговорил с ним доверительным тоном, как будто матери не было рядом:

– Нужно поторопиться, великан. Здесь теперь небезопасно, потому что кое-кто выболтал полицейским, где находится наше тайное убежище. – Он подмигнул, давая мальчику понять, что не сердится, бросил усталый взгляд на Аманду и произнес с нажимом: – Нельзя терять время.

Она вздрогнула, не зная, как поступить: надеть плащ или притвориться, что не поняла намека.

Нельзя терять время?

У Аманды больше не было сил бороться. До заброшенного дома на пустынном пляже осталось несколько метров. Немолчный перестук гальки мешал сосредоточиться. Димитри был глуп, она немногим умнее и кончит так же – с пулей во лбу, в луже собственной крови.

Прилив унесет тело далеко-далеко, оно всплывет в грязных водах устья и будет болтаться среди отбросов, вываленных из контейнеров. Ладонь у Аманды вспотела, и рука Малона выскользнула, как маленькая рыбка.

Она примет любую судьбу, лишь бы ее сын остался жив.

* * *

Зерда остановился перед домом и послал Аманде с Малоном лучезарную улыбку, одновременно продемонстрировав рукоятку пистолета. Он читал Аманду как открытую книгу. Она паниковала, сомневалась, надеялась на передышку, на отсрочку. На то, что он пощадит малыша. Что трахнет ее, перед тем как убить. Что заберет спрятанную добычу и свалит.

Зерде это нравилось. У него нет причин менять свой план, но почему бы не поиграть в Мальчика-с-пальчик до самого конца, раз этот сопляк все равно считает его людоедом?

Все эти месяцы он только и делал, что проявлял терпение. Изображал сиделку, чтобы Тимо его не сдал. Не трогал товар. Ждал, когда этот недомерок все забудет, а легавые потеряют интерес.


Дом был деревянный, с оцинкованной крышей и совсем ветхий, как и десять других халуп на этом фальшивом пляже. Зерда поднялся на три ступеньки, достал из кармана ключ, хотя мог просто вышибить трухлявую дверь. Он старался совладать с возбуждением, не позволить чувствам взять над ним верх.

Нелегко.

Алексис знал, что из этой хибары, из убежища пиратов, где они с Тимо, Илоной, Сирилом и мальчишкой провели много недель перед ограблением, он выйдет через несколько минут богатым человеком.

Один.

56

Станция Сен-Лазар. 14-й путь. Вечер пятницы. Я – один из «хомяков», едущих на эскалаторе.

Желание убить

Я подложил бомбу. Они ни черта не понимают. Рассуждают об Аль-Каиде. А это я.


Не нравится: 335

Нравится: 1560


www.jelanie-ubit.com


Она всегда ненавидела парковки. Это была почти фобия.

Особенно гигантские, у торговых центров. Эти стальные равнины, где нельзя появляться пешеходам, а выезд затерян в конце лабиринта.

В детстве она однажды заблудилась на парковке.

В торговом центре «Мондевиль», в предместье Кана. Родители отказались купить ей очередной покебол[80], она обиделась и ушла через северный вход. Они с папой и мамой попали внутрь через похожую дверь. Южную. Взрослые целый час искали ее на стоянке S2 – лиловой, а она рыдала на зеленой N3. До ужаса перепуганная. Одинокая.

Там ее и нашли сотрудники службы безопасности.

Желание убить.

Стоянки… фобия.

Она выросла и теперь регулярно теряет тачку на разных стоянках.

Сегодня она теряет на одном из этих проклятых мест свою любовь.


Черная кровь медленно вытекала из раны. Темное пятно расплывалось по светло-кофейному сиденью «рено твинго». Лицо Тимо, его руки и шея стремительно теряли краски, становясь мертвенно-бледными.

Она нежным, успокаивающим движением гладила его по ноге. Пассажирское сиденье было откинуто, и Тимо лежал, пристегнутый ремнем. Случайные заблудившиеся покупатели увидеть его не могли, а если кто-нибудь вдруг поворачивал голову и вглядывался – машинально или из природного любопытства, – то видел мирно беседующую пару.

Губы Тимо двигались, дрожали, так что казалось, что человек произносит слова.

Вообще-то он и правда пытался, но ей удавалось разобрать только отдельные звуки, один-другой слог из трех, десяти. Тимо вздохнул, произнес что-то нечленораздельное и умолк.

Она улыбнулась в ответ и стала гладить его по груди. Тимо всегда был красавчиком. В те дни, когда он свободно ходил по улицам, до «события», девушки оборачивались ему вслед.

Что он пытается сказать?

Хочет пожаловаться на боль?

Поделиться страхом?

Проститься?

– Ты должен жить, Тимо. Слышишь меня? Должен жить…

Она старалась говорить тихо, четко произнося каждый слог, чтобы Тимо попробовал ответить так же.

Его губы лишь дрогнули.

– Ты должен жить, любимый. Ради нашего сына! Ты знаешь, что мне придется уйти и ты останешься один. Продержись несколько минут, потом я вызову «скорую», скажу, где стоит машина, они приедут и спасут тебя. Полежишь несколько недель в больнице, получишь срок, отсидишь и выйдешь – молодым! Твой сын немножко подрастет. Вы встретитесь, и мы снова будем вместе. Ты должен жить – ради нас!


Она не умолкала – уговаривала, заклинала, не сводя глаз со светящихся цифр на приборной доске.

14:13.

Тимо произнес какое-то слово, одно, судорожно сглотнул кровавую слюну, но она не смогла разобрать.

Что он сказал?

Люблю?

Пока?

Прощай?


Она прижалась губами к его губам. Сухим. Растрескавшимся. Под зеркалом раскачивалась елочка-отдушка, аромат ванили смешивался с запахом табака, но перебить его не мог.

Елочка напомнила ей о рисунке, спрятанном в альбоме сына.

Этот листок – единственное связующее звено между ними.

Все сделано. Запрограммировано. Остается надеяться на удачу…


Она убедилась, что Тимо не упадет, что ему удобно – насколько это возможно – на пассажирском сиденье, и опустила жалюзи: никто не должен его заметить.

Тимо может справиться. Тимо справится. Он держался много месяцев с того проклятого дня, когда сволочной доктор нарушил гребаную клятву Гиппократа и навредил ему. Тимо сумеет потерпеть еще несколько часов, всего несколько часов.

Желание-жить.

Она вышла из машины, послав Тимо прощальную улыбку. Глаза ее любимого снова закрылись, губы беззвучно дрожали.

Ее качнуло, она оперлась рукой о бампер и заплакала. Часы на запястье напоминали размокший блин с картины Дали.

14:23.

Автоматическая дверь в дальнем конце стоянки открывалась и закрывалась, пропуская людей.

Пора.

57

Дед в изумлении застыл перед провалом.

Пятьсот шестьдесят метров!

Все вокруг выглядело заброшенным. Он определенно потерялся. Старые карты навигатора не учитывали последних перемен в Потиньи, снесенных промышленных зон, улиц, проложенных на месте исчезнувших заводов, пустующих шахтерских поселков, заброшенных кирпичных зданий. Мороз по коже, как при встрече с призраком. Лейтенант выехал из поселка и вышел из машины, решив прогуляться перед возвращением на заваленную строительным мусором стоянку.

Он искал улицу Грызунов. Когда все шахтеры умрут, дома там тоже снесут и посадят на их месте яблоневый сад, в котором будут пастись коровы. Чтобы окончательно стереть с лица земли эту аномалию.

На севере страны находятся шахты, пирамидальные терриконы и красные дома на тенистых улицах, а в Нормандии – фермы, голубятни и колодцы в каждом дворе. В любом месте пейзаж меняется под влиянием коллективного воображения. Северянам ближе Золя, нормандцам – Флобер и Мопассан. Этакие пластические операции, которые люди проводят местам своего обитания. Ну раз уж нельзя изменить женщину, с которой спишь, почему бы не изменить спальню… Этот способ борьбы с быстротекущим временем не лучше и не хуже других и к тому же позволяет избавиться от всего самого уродливого, что было в прошлом.

Дед любил менять мир – в одиночку, у себя в голове, чтобы никто не мог возразить или поспорить.

Даже навигатор с медоточивым голосом, который посылал его на несуществующие улицы и приказывал «немедленно повернуть назад».

Идиотка!


Вообще-то лейтенант Паделу напрасно возводил напраслину на своего GPS-поводыря – он не слишком внимательно слушал указания, потому что просматривал сообщения Марианны: рисунки Малона и все те же реперные точки.

Корабль.

Лес, ракета.

Замок с четырьмя башнями.

В приписке майора сквозило все больше нетерпения.

Проклятье, Дед, ты живешь в устье больше 50 лет, так включи мозг и выдай идею!


Хорошенькое дело…

Пусть рисунками мальчишки занимаются его коллеги в Гавре, их там пятнадцать человек. Каждый должен делать свою часть работы. Расследование – коллективный труд, а лейтенант Паделу был одиночкой вроде частного сыщика. Он решил, что может позволить себе эту роскошь – до отставки всего несколько месяцев! – и напрямую связался со стажером Люкой Маруэттом, «озадачил» его и теперь бомбардировал вопросами. Он должен иметь максимум сведений к моменту, когда наконец попадет на гребаную улицу Грызунов, в квартал, где родились Тимо, Илона, Сирил и Алексис. Они выросли, а шахты закрылись. Эти четверо уподобились детям войны: родную деревню разбомбили, они играют в развалинах, и их смех заглушает стенания стариков. Так вели себя дети в Орадуре и Хиросиме, не ведавшие, что творят, когда резвятся «на костях».

Сейчас он стоял на краю могилы глубиной в пятьсот шестьдесят метров, куда сбросили сто лет местной истории.


Лейтенант вышел из машины, прочел текст на табличке и наклонился взглянуть. Колодец д’Эзи был последним материальным свидетельством шахтерской деятельности в деревне. Ствол пяти метров в диаметре и практически без дна, а над ним что-то вроде бетонного блокгауза тридцатиметровой высоты – башенный копер[81]. До конца 1980-х, пока шла добыча руды, здесь размещались подъемные установки. Теперь башня смотрела на мир подслеповатыми глазами бойниц с выбитыми стеклами.

Какого черта стажер тянет кота за хвост? Лейтенант Паделу поставил перед ним четкие вопросы, на которые не так трудно найти ответы, имея доступ в интернет, даже если они кажутся нелепыми. «У тебя портится характер, старина!» Дед хотел все знать о жизни агути, странного грызуна родом из Южной Америки. Все – от А до Я. «Считаешь меня дебилом, малыш Маруэтт? Продолжай в том же духе, но найди ответы! – мысленно кипятился Дед. – Значение польских слов тебе выдаст электронный полиглот. Я хочу знать, что такое Gryzons и другие названия, связанные с польской колонией в Потиньи!»

Лейтенант не сомневался, что разгадку подскажет ассоциативный ряд идей, закодированное воспоминание.

Он понимал, что выполнить второе задание Маруэтту будет труднее, но работа должна быть сделана! Ему не обойтись без максимально полных биографий Тимо Солера, Алексиса Зерды, Илоны Адамяк и Сирила Люковика, с детства до сегодняшнего дня. Данных из Национального досье криминалистического учета недостаточно, необходимы детали, которыми обычно не интересуются ни сыщики, ни адвокаты.

Придется ждать.


Минуту спустя пришло сообщение. Не от Маруэтта – от Марианны.

Дед чертыхнулся.

Шеф теряет терпение.

Майор Огресс прислала рисунок Малона Мулена, ничем не отличающийся от других его каракуль: четыре черные вертикальные черты и три синие, почти горизонтальные.

Пресловутый замок на берегу моря.

Замок, будь он неладен! Дед, найди мне хоть один хренов замок в устье с видом на Ла-Манш.

Нету такого, милая! Мальчик фантазирует.

Паделу постоял еще немного, собираясь с мыслями, на краю бездонной могилы и пошел к машине. Он отправится на улицу Грызунов – с ответами или без них.

Сообщение от Люки Маруэтта прервало его перепалку с Анной, властной феей навигатора. Лейтенант любил властных девушек, которые ни в чем ему не уступали.

Три прикрепленных файла.

В первом – тридцать страниц текста о жизни агути. Он прочтет их позже.

Во втором лишь одна страница, таблица из двух колонок: в левой – имена на польском, в правой – на французском.

Его внимание привлекла единственная строчка.

Грызунов.

У Деда екнуло сердце. Он был прав – с самого начала!

Лейтенант заткнул виртуальную Анну и нервным движением открыл последнее приложение. Две страницы. Детали биографий Солеров и Люковиков.

Стажер – головастый малый: нашел старые резюме в Центре занятости, сообразив, что все фигуранты после ограбления встали на учет на бирже труда. Никто не поинтересовался их образованием, стажем работы или наличием контрактов на фиксированный срок, а статус «временно занятых» для Люковиков «самоотменился» январским утром 2015-го на улице де ла Мер. Последняя отметка в их делах гласила, что Сирил некоторое время работал в порту докером, а Илона – бухгалтером.

Дед оторвался от экрана. Теперь у него на руках все козыри. Что, если он все-таки ошибается? Может, стоит доложиться Марианне? Зачем? Это не поможет ей найти Тимо Солера. Не наведет на след Малона Мулена, Аманды Мулен и Алексиса Зерды, хотя теперь понятно, откуда растут ноги случившегося безумия.

Еще одно сообщение. Марианна…

Она достала его своими раскрасками!

Дед? Получил мой последний мейл?

Сыщик вздохнул и вывел на экран рисунок Малона.

Четыре черные черты…

Мальчик описывал психологу круглые башни, но в окрестностях Гавра не осталось ни одного целого дворца. Равно как и на берегу моря. Немцы все разбомбили во время последней войны.

Марианна просто зануда! Каждый должен выполнять свое задание, тогда они вместе распутают дело.

Лейтенант несколько мгновений следил за бегущими по небу облаками, потом его взгляд остановился на надшахтных постройках д’Эзи. На башенном копре!

В мозгу у Деда щелкнуло, пребывавший в анабиозе механизм заработал, и ему показалось, что гигантский бетонный блок, устремленный в небо, замерцал, начал раскачиваться и вот-вот рухнет в разверстую бездну у своего подножия.

Он дрожащей рукой схватил телефон. В конце концов, ему ведь нравится потакать властным женщинам, так почему бы не порадовать начальницу!

– Я нашел, Марианна. Нашел твой чертов замок у воды!

58

Маленькая стрелка на 2, большая – на 7

Малон сидел на ступеньке лестницы, ведущей в дом на сваях, и смотрел на море. Гути лежал у него на коленях – на случай, если волны вдруг прихлынут ближе и одна из них окажется шустрей других. У Гути ведь нет капюшона, чтобы защитить голову.

Людоед велел ему остаться на улице, сидеть и ждать. Ну и ладно. Здесь холодно, но он не против. В его воспоминаниях корабль был прекрасен – с белыми парусами и черным флагом на мачте, а этот наполовину затонул и напоминал выступающий из воды утес.

Замок тоже подурнел и казался ветхим, а на башни было не подняться: лестница отсутствовала, как и окна. Рыцари не могли наблюдать сверху за окрестностями, ведь между четырьмя башнями не было стен. Придет огромная волна и проглотит корабль, дом людоеда, Гути.

Ну нет, Гути – пусть и мертвого – он держит крепко, зажав между коленками.

Малону очень хотелось, чтобы море ушло. Он помнил, как оно откатывалось за круглые камни, оставляя за собой песчаный след, и они с мамой строили замки, которые стояли долго-долго, пока не начинался прилив.

Он точно знает, что все это здесь, только спрятано под водой. Может, когда море уйдет, мама вернется, чтобы поиграть с ним?

Здешняя мама, не Мама-да.

Из дома донесся жуткий крик. Малон вздрогнул. Он узнал голос людоеда, поглубже натянул капюшон и зажал пальцами уши Гути.

* * *

Алексис Зерда опрокинул на пол хлипкий шкаф из клееной фанеры, тот разлетелся на куски, и все, что было на полках – посуда, безделушки, пожелтевшие листы бумаги, – вывалилось на мокрый паркет и разбилось-раскололось.

Ничего.

Бесполезная дребедень.

Он сорвал со стен полки – и книги, диски, вазочки, банки с консервами постигла та же судьба.

Снова ничего. Только барахло, которое они сами бросили в этом логове.

Награбленное исчезло!

Зерда на всякий случай продолжил обыск, круша тонкие перегородки между пятью комнатами, но делал это, просто чтобы выпустить пар. Проверив тайник на кухне под холодильником, он сразу понял, что его опередили.

Добыча лежала под домом в трех чемоданах небольшого размера, которые можно взять в салон, летя самолетом лоукостера. Товар на два миллиона! Алексис вошел в первую спальню, рывком поднял кровать, располосовал ножом матрас и выпотрошил его.

О тайнике знали четверо: Тимо, Люковики и он. Даже ребенок был не в курсе. Как и Димитри с Амандой. Готовясь к налету, они решили, что после дела спрячут добычу, дождутся, когда все утихнет, и уж потом свяжутся со скупщиками китайцами. Желтолицые живут на другом конце света, так что среди них вряд ли есть осведомители здешних легавых.

Кто его предал?

Зерда разрезал второй подгнивший от сырости матрас, швырнул его на пол и пошарил внутри.

Паскуда, забравшая сокровище из тайника, вряд ли перепрятала вещи в этом доме.

Кто мог вернуться?

Не Тимо. Он не в том состоянии. Зерда оставил Солера полумертвым в квартале де Неж. А Люковики лежали на оцинкованных столах в гаврском морге, когда он ставил чемоданы под холодильник.

Значит, кто-то проболтался.

Неужели Тимо что-то рассказал своей девке? Или мальчишке?

Зерда посмотрел на Аманду. Та сидела на стуле в гостиной, глядя в стену, как в невидимый телевизор.

Женщиной он займется позже, а сейчас…

Убийца шагнул к двери, сделал вдох-выдох, чтобы успокоиться, и наклонился к ребенку.

Чем черт не шутит…

* * *

Аманда смотрела на стену. На трещину в стене, напоминающую смертельный разлом в мозгу ее ребенка. Дом скоро обрушится – все всегда начинается с крошечной, едва заметной трещинки, а потом все летит в пустоту, в бездну, утягивая за собой то, что вам дорого.

Она бесшумно поднялась. Зерда вроде бы не обращал на нее внимания, но это впечатление было обманчивым. Это хищный зверь, коварный, как тигр, он выглядит невозмутимым, а напасть может в любой момент.

Какая-то она странная, эта трещина…

Аманда подошла ближе. Тонкая ниточка трещины спускалась с потолка до пола, шла вдоль плинтуса и поднималась на несколько сантиметров, до пластикового столика с одним ящиком. Можно подумать, колония муравьев нашла запасы сахара и методично их растаскивает.

Аманда провела по стене пальцем и поняла, что трещина – вовсе не трещина, а мельчайший пунктир, нанесенный черным фломастером. Чья-то умелая рука потрясающе правдоподобно изобразила цепочку насекомых в надежде, что она заметит! Только она. Похоже, незнакомый художник знал секрет ее сына, которого провожали на небеса насекомые, живущие у него в голове.

Она украдкой покосилась на Зерду. Он разговаривал с Малоном у входа в дом.

О чем?

Неважно. Она получила несколько секунд отсрочки. Нужно открыть ящик.

Она заслонила стол телом и потянула за ручку, увидела старые дорожные карты – мятые, сложенные кое-как, начала шарить под ними, до крови кусая губы от нетерпения и непонимания.

Наконец ее пальцы наткнулись на два картонных прямоугольника.

Билеты на самолет!

Места 23А и 23В.

На имя Аманды и Малона Мулен.

Вылет из аэропорта Гавр-Октевиль. Пункт назначения – Каракас, через Гэллоуэй, в Венесуэлу через маленький городок в Ирландии.

Что это значит?

Кто их сюда положил? Зерда? Он их ищет? Надеется улететь, ускользнув от полиции? Исключено, ему даже таможню не пройти.

Если не он, то кто?

Аманда вдруг раскашлялась, и Зерда наградил ее брезгливым взглядом. Расстегнутая блузка – идиотская затея – ни к чему хорошему не привела… кроме простуды.

Через несколько минут она умрет, захлебнувшись соплями. Смешная, жалкая, какой была всю жизнь. Нужно успеть… Она должна отвлечь внимание Зерды и крикнуть во все горло Малону, чтобы спасался, бежал подальше от проклятого дома, пока прилив не запер их здесь.

* * *

– Потерял свое сокровище?

Малон не боится людоедов, а этот и вовсе какой-то растерянный. Совсем не похож на огромного лесного людоеда из истории о рыцаре Простаке, этот не сможет раскромсать Луну на куски своим огромным ножом. Наверное, нужно ему помочь.

– У тебя есть идея, Малон? Ты знаешь, где оно спрятано?

Людоед говорил совсем как злюка, пытающийся казаться милым.

– Ты как Гути…

– Что значит, я – как Гути?

– Ты разве не знаешь историю о сокровище Гути? Он прячет его перед сном, чтобы достать, когда проснется.

– Продолжай, Малон. Продолжай. Как Гути находит свое сокровище?

– Никак. В том-то и дело. Он никогда его не находит. Гути закапывает сокровище и сразу забывает где.

Зерда едва сдерживался, чтобы не обрушить на Малона поток брани. Можно подумать, мальца кто-то подучил, чтобы он довел его до остервенения.

Взяв себя в руки, Алексис спросил вкрадчивым тоном:

– Так кто же тогда находит сокровища Гути? Кто их крадет?

– Никто… – Малон покрепче сжал Гути коленями, посмотрел на море, помолчал и продолжил: – Никто – и все. Сокровище Гути – зернышко, зарытое в землю. Из него вырастет большое дерево, и все могут играть, и есть, и спать в нем.

Зерда наклонился еще ближе, задев Малона дулом висевшего на поясе пистолета.

* * *

Любопытство оказалось сильнее голоса рассудка, и Аманда продолжила шарить в столе. Подняла последнюю карту. Ивето[82]. Синяя серия. Под картой что-то лежало.

Она медленно, почти не дыша, вытащила атлас автомобильных дорог, положила его на стол, чтобы он не помешал ей разглядеть предмет в ящике, прищурилась, встряхнула головой, желая убедиться, что ей ничего не мерещится.

Иного объяснения нет, кто-то положил его в ящик намеренно. Специально для нее.

59

Сегодня Стефани родила нашего третьего ребенка. Вот только в животе у нее их было двое.

Желание убить

Я спросил, которого она хотела сохранить.


Не нравится: 1153

Нравится: 129


www.jelanie-ubit.com


Гути исполнилось три года, и в своей семье он мог считаться вполне взрослым, ведь его маме было восемь, а старенькому дедушке – пятнадцать.


Люди майора Огресс обыскивали квартиру Муленов. Труп Димитри увезли несколько минут назад вместе с пропитавшимся кровью бамбуковым ковром, так что передвигаться можно было свободно, не боясь затоптать следы. Кто-то даже разложил карту на столе в гостиной.

Марианна объявила всем, что дело наисрочнейшее: нужно предотвратить два новых убийства – женщины и четырехлетнего мальчика. После звонка Деда у них наконец появилась серьезная наводка.

Малон нарисовал донжоны, но не замка, а завода!

Лейтенант Паделу понял это, увидев башенный копер д’Эзи, до странности похожий на донжон. Искать нужно не четыре башни, а четыре трубы, или четыре цистерны, или четыре отстойника, стоящие лицом к морю… Плевое дело!

Перед каждым из пяти полицейских – открытый ноутбук, все пятеро прилипли к экранам, как команда безумных геймеров, сражающихся в онлайне с игроками на другом конце света.

Они просмотрели все сайты, содержащие данные с привязкой к фотографиям и картам. Google Earth, Google Street View, локальные интерактивные карты, Система географических данных Агентства городского планирования Гавра и Агломерационного сообщества. Бенами и Бурдену было поручено связаться с Большим морским портом и Торгово-Промышленной палатой.

Майор Огресс координировала действия. Дед был лучшим в команде, его догадка снова это подтвердила, жаль только, что упрямец предпочитает действовать в одиночку. Марианна охотно поменяла бы его местами с Ж. Б. У Лешевалье отличный нюх, он сумел разглядеть на снимке детское кресло, но она все еще на него злилась.


В одном большом-большом лесу стоял большой замок, построенный из самых толстых деревьев, срубленных в этом лесу.

Четыре высокие башни замка были видны издалека, а жили там рыцари.

В те времена каждый рыцарь получал имя по дню недели, в который родился…


Эйфория, охватившая коллектив после озарения лейтенанта Паделу, прошла.

Ни одного соответствия…

Промышленно-портовая зона находилась слишком далеко от мыса де ла Эв. У моря не было электростанции или завода – ни нефтеперегонного, ни сталелитейного, ни химического. Промышленные здания стояли выше по течению реки, ближе к Порт-Жерому располагалось самое крупное во Франции нефтеперерабатывающее предприятие. По другую сторону от Сены, рядом с Онфлером, не было ничего, кроме нескольких рыболовецких шхун, маяка и марины – специально оборудованной стоянки для яхт. Ни одной башни, даже просто заводской трубы… На севере, в направлении к нефтяному терминалу Гавр-Антифер, ни один объект не соответствовал описаниям Малона Мулена.


Марианна то и дело смотрела на часы и тихо чертыхалась.

14:40.

Они завязли… У Ж. Б. будет правдивая отмазка по поводу позднего возвращения домой. Когда он поцелует на ночь детишек и жену, она не учует запаха чужих духов. Если обманщик попросит, Марианна даст ему записку для супруги – ей не жалко.

Другие линии расследования тоже зашли в тупик. Через несколько часов после налета – или на следующий день – «опель» исчез. Полицейские пробили номер и выяснили, что машина принадлежит фармацевту из Нейи. Он почти не бывал в Довиле, и три его автомобиля большую часть времени стояли в гараже. Об угоне фармацевт заявил через три месяца, 9 апреля. Никто не связал эту угнанную машину с другими двадцатью семью, которые в день ограбления стояли на улице де ла Мер. Хорошего дурака они сваляли! «Опель» наверняка сожгли в укромном месте или утопили, столкнув с дальнего пирса.

Из всего этого следовало два вывода:

1. Преступники тщательно готовились к ограблению.

2. Именно на угнанном «опеле» Илона и Сирил Люковик собирались скрыться после налета, увозя добычу.

Оставался шанс узнать Малона Мулена на одной из фотографий, сделанных зеваками до, во время и после перестрелки. Люка Маруэтт над этим работает, но пока ничего не нашел и, если не случится чуда, будет возиться до второго пришествия.


На острове все звали его Маленьким пиратом. Он давно вырос, и прозвище не слишком ему нравилось, но, если рождаешься последним и кузены растут рядом, навсегда остаешься самым младшим.

В гостиной Муленов Гути уже час рассказывал семь историй – по кругу, снова и снова. Марианна приказала не выключать плеер, пока они не расшифруют закодированный смысл посланий, хотя гнусавый голосок придавал происходящему оттенок ирреальности.

Взрослые дядьки, полицейские, сидели и как дураки слушали сказки грызуна.


Видишь, Гути, настоящие сокровища – это совсем не то, что ты ищешь всю жизнь, они всегда спрятаны рядом с нами…


Марианна отошла от стола, чтобы ответить на звонок.

Энджи.

Умеет подруга выбрать момент!

Она прижала телефон к уху и прошла на террасу с видом на маленький садик за домом.

– Ты слышишь меня, Марианна?

– Что-то случилось, Энджи?

– Нет… Но ты… ты обещала перезвонить… насчет твоего психолога… Это он… сгорел?

Марианна обвела взглядом небо и сад, закрытый с трех сторон живой изгородью из бирючины. Два кубометра дров под навесом, которые хозяин дома никогда не сложит в поленницу. Забытый под стулом мяч, которым отец больше никогда не сыграет с сыном в футбол. Мангал, который будет ржаветь в ожидании праздника, да так и не дождется.

– Да, он.

Пауза. Долгая. Нескончаемая.

– Жертв прибавилось, милая, так что мне правда некогда…

– По… понимаю…

Марианна машинально теребила лежавшую в кармане бумажку. Потом достала ее и прочла.

Веселого Нового года. Всегда помни.

Записка, найденная в фотоальбоме Малона.

– Ты… не занята сегодня вечером? – робко спросила Анжелика.

– Занята, еще как занята… – отрезала Марианна и сразу пожалела о своем тоне. Ничего, потом извинится, а сейчас нужно освободить линию. Время есть всего на один вопрос. – Ты на работе? Голос у тебя какой-то странный… Ничего не случилось?

– Все в порядке, все хорошо, не волнуйся. Знаешь, ты мне нужна, я не могу без тебя…

Шепот Энджи был такой беспомощный, что Марианна растрогалась. Она очень нежно относилась к Анжелике, хотя знакомы они были всего несколько месяцев. Душа мечтательной парикмахерши разрывалась между запредельным отчаянием и неукротимой страстью к красивой жизни. Спасало положение только неизменное чувство юмора.

Желание-убить.

Желание-жить.

Желание-все-послать-к-черту.

Желание-всего, нежелание-ничего.


Не сейчас, не сегодня вечером… Когда это дело будет наконец закрыто, они встретятся, выпьют бутылку риохи и восстановят свой хрупкий мирок.

– Спасибо, красавица, – прошептала майор Огресс. – Совсем скоро мы снова будем вместе, обещаю. Ладно, мне пора.

– No problemo. Ciao


Марианна вернулась в улей, где в поте лица трудились ее подчиненные. Ж. Б. нервничал, метался между двумя компьютерами и пожимал плечами, как будто все меньше верил в озарение Деда. Заменить башни печными трубами, рыцарей – рабочими. Конечно, наш красавчик раздражен, время близится к вечеру, а он застрял тут и попусту тратит время…

Голос Энджи продолжал звучать в голове Марианны.

…Ты мне нужна.

Это было не просто признание в любви, а зов, мольба о помощи!

Она мысленно чертыхнулась: «Хороша, нечего сказать – других осуждаешь, а у самой башка забита посторонними мыслями. Соберись! Забудь о подруге и займись делом!»

Рядом с буфетом красного дерева стояла звуковая колонка, разносившая голос Гути. Женский голос.


Он вытащил свой большой нож. Лезвие блеснуло в ночи, словно Луна над их головами была не Луна, а головка сыра, которую можно разрезать на куски.


Агент Бурден вытянулся перед майором в струнку, прямой, как налысо выбритая туя.

– Меня?

Он кивнул, не изменив позы.

– Майор Огресс, слушаю вас…

– Меня зовут Юбер ван де Мэле, я инженер в Большом морском порту. Инженер на пенсии. Мне звонил председатель и сказал, что вы ищете конкретное место и это связано с важным расследованием. Сам он очень занят, вот и эксплуатирует отставников. Я не против, это помогает бороться с Альцгеймером, Александером, Паркинсоном или Хантингтоном[83] – короче, со всеми ужасами, которые накидываются на человека, как только его сдают в архив. Что конкретно вы ищете?

Марианна, не очень веря в успех, объяснила коротко, в детали вдаваться не стала. Они ищут место, похожее на замок, и корабль вроде пиратского… но ничего не нашли, во всяком случае…

Ван де Мэле перебил собеседницу, не дослушав:

– А старая база НАТО?

– О чем вы?

– Бывшая натовская база в Октевиль-сюр-Мер, за мысом де ла Эв. Рядом с аэропортом.

– Продолжайте… – охрипшим от волнения голосом попросила Марианна.

– В самом начале шестидесятых, в разгар холодной войны, Франция – тогда еще полноценный член Североатлантического альянса[84] – решила построить небольшую базу в пяти километрах к северу от Гавра. На случай бомбардировки порта. Бетонные стены толщиной шестьдесят сантиметров, четыре резервуара по десять тысяч кубометров углеводородов каждый, якорные стоянки для танкеров или броненосцев были спрятаны у подножия скалы и соединены с плато лестницей в четыреста пятьдесят ступеней. Военные занимали секретный объект двадцать лет и ждали нападения врага – совсем как гарнизон в «Татарской пустыне»[85], но ни один красный ни с неба, ни из-под воды так и не появился. База не пригодилась, и в начале 80-х ее зыкрыли. Залили цемент в нефтяные цистерны, заварили двери блокгаузов и ушли. Остались только разбитая дорога и лестница. Вокруг почти сразу выросли дома – совершенно незаконно, разумеется. Сквоттеров привлекал доступ к морю и возможность поживиться кое-какими материалами. А с годами все, за исключением нескольких обществ охраны окружающей среды, забыли об этой истории.

– На что похожи четыре цистерны?

– Большие, стоят в ряд лицом к морю под бетонным блокгаузом. Снизу только они и видны. Человеку с воображением это место вполне может показаться обителью зла, вроде тех, куда обычно вламывается Джеймс Бонд.

– Вы сказали, что база так и не начала функционировать. Значит, корабля там нет?

– Верно. После закрытия все пирсы снесли, а пять уходящих в море дамб оставили – на всякий случай, чтобы предотвратить возможность высадки.

Марианна с досады прикусила губу. Неужели снова ложный след?

– Картину дополняют обломки в море, которые никто не потрудился убрать. То ли время и силы пожалели, то ли денег не хватило.

– Обломки?

– Да. Тридцать лет назад у берега сел на мель корабль, танкер первого поколения. Разломился пополам. В прилив кажется, что он все еще на плаву, как корабль-призрак, но во время отлива видно, что он увяз в песке. Черный гордец, которому суждено оставаться в плену до скончания времен. Наследие эпохи, но, конечно, не такое, как памятник павшим. Пленник несостоявшейся войны. Пустыня Тартари…

Марианна отдала телефон Бурдену, даже не поблагодарив отставного инженера, бросила короткий взгляд на рисунки Малона, разложенные на столе, и окликнула лейтенанта Лешевалье. Без всяких задних мыслей, с одной целью – максимально ускорить дело.

– Убежище существует, Ж. Б. Малыш ничего не придумал, просто слегка приукрасил реальность. Все совпадает. Именно в этой берлоге Малон провел первые годы жизни… – Она сделала глубокий вдох. Медленно выдохнула, пытаясь унять сердцебиение, и продолжила: – И там же, возможно, доживает последние часы… наедине с убийцей!

60

Маленькая стрелка на 2, большая – на 9

Алексис Зерда смотрел, как сотрясаются и дрожат сваи, все больше напоминая резиновые тросы. Прилив поглотил их почти до верха. Самые дерзкие волны уже подбирались к террасе. Пора уходить.

Мальчишка ничего не знает. Он просто повторяет то, что вложили ему в голову, дурацкую историю об амазонской крысе, которая зарывает сокровище, никогда его не находит, но ищет, пока не сойдет с ума.

Попугай, выучивший басню! Та, что вбила ему в башку всю эту хрень, наложила лапу на их трофеи. Чокнутая идиотка! Это же надо – внаглую обокрасть убийцу и не побояться оставить с ним своего ребенка…

Зерда сунул правую руку под капюшон Малона и погладил его по волосам, а левой медленно полез за оружием. Сначала нужно избавиться от Аманды. Сопляком он займется потом. По какой-то непонятной ему причине для общества жизнь ребенка бесценна. Уж точно дороже трех чемоданов с двумя миллионами евро. Так во сколько же ценит эту жизнь его мать?

– Мы уходим, Аманда.

Он отдал приказ властным, но спокойным тоном, вошел в дом и закрыл за собой дверь. Аманда неподвижно стояла в глубине разгромленной комнаты. Женщина показалась Зерде трогательной, почти желанной. Жизнь ее не баловала, но она все равно так не хочет умирать, что даже попыталась соблазнить своего убийцу. Бедняжка почти красива с этим молящим, как у побитой собаки, взглядом.

Делай со мной что хочешь, только ребенка моего не трогай.

Полное самоотречение… Доведется ли ему еще хоть раз встретить столь же абсолютную покорность? Конечно нет, ни одна баба не способна на такое, как ее ни пытай.

Любовь к ребенку – вот что возвышает женщин. Но она же делает их уязвимыми и предсказуемыми.

Зерда шагнул вперед, предварительно убедившись, что Малон по-прежнему сидит на лестнице, играет со своей крысой и мечтает о пиратах. Руку с пистолетом он держал за спиной.

У него еще будут женщины – даже если придется покупать их ласки.

Любовь к деньгам тоже возвышает женщин. Других. В другом месте.

Он снял оружие с предохранителя.

– Я не сделаю ему ничего плохого, Аманда. С его головы даже волос не упадет, обещаю тебе.

Он закончит дело достойно. Чисто. Быстро. Она не успеет ничего понять. Ее не судили и не приговаривали к смертной казни через расстрел: «Готовсь! Целься! Пли!» Аманда – «хлебная крошка» на его пути Мальчика-с-пальчик.

Сделать дело и смыться.

– Я знаю, Алексис, – ответила Аманда. – Знаю, что ты не тронешь этого малыша.

Она улыбалась. Зерда почувствовал облегчение. Хорошо, что она так это воспринимает.

Воспринимает что? Свою смерть? Убийство?

Он не успел решить, что именно.

– Не тронешь, потому что не успеешь.

Аманда выстрелила. Четыре раза.

Две пули попали Зерде в грудь, третья прошила плечо, четвертая ударила в фанерную стену, в метре справа.

Он упал, не успев ни среагировать, ни что-либо понять.

Мгновенная смерть.

Дальше Аманда действовала на автопилоте, составляя в уме список действий, как поступала каждый день, обдумывая многочисленные домашние дела. Спрятать в правый карман револьвер. Она выбросит его в море, как только окажется на улице. Сунуть в левый билеты на самолет. Это программа минимум.

Отвлечь внимание, как сделал бы Зерда, – программа максимум. Запутать следы. Чтобы полицейские провозились тут как можно дольше.

А потом бежать.

* * *

– Я устал, Мама-да…

Они не преодолели и четверти пути наверх. Аманда потянула Малона за руку. Еще одна ступенька – из трехсот оставшихся. Ветер легонько подталкивал их в спину.

– Мама-да, я хочу отдохнуть, хочу вернуться в дом, мой дом на берегу моря. Хочу подождать маму.

Аманда молча дернула сына за руку. Следующая ступенька.

298

– Мы уже долго идем, слишком высоко!

297

– Пусти меня! Руку больно!

296

– Я тебя не люблю. Я только маму люблю. Хочу к маме!!! ХОЧУ К МОЕЙ МАМЕ.

296

Аманда внезапно разжала пальцы и вырвала у него игрушку. Ее холодная ярость так напугала Малона, что он не издал ни звука.

Она размахнулась и зашвырнула Гути так далеко, как смогла. Он ударился о землю, отскочил к голым ветвям орешника и повис на колючках ежевичника – головой вниз, с разведенными лапками.

Гути!

Онемевший Малон смотрел на плюшевого любимца сквозь пелену слез.

Аманда твердой рукой ухватила пять маленьких пальчиков – как будто прихлопнула за один раз пять муравьев или гадких мошек. И произнесла три слова – всего три! – через долгие паузы, а ветер отнес их к скале, чтобы отзывались эхом, пока они не окажутся на верхней ступеньке:

– Я – твоя мама!

III. Анжелика

Пятница

День любви

61

Аэропорт Гавр-Октевиль,

пятница, 6 ноября 2015, 15:20

Анжелика совсем измучилась. Сохранять позу, в которой она находилась, было невыносимо трудно. Бедра, ягодицы и спина опирались на картонные коробки, грозившие обрушиться от малейшего движения подобно карточному домику.

Она должна сохранять равновесие, как акробат на проволоке, натянутой над пустотой. При малейшем шорохе Анжелика упиралась ладонями в стены, чтобы перераспределить вес.

Вслепую. Канатная плясунья с завязанными глазами – это придает номеру остроту…

Она готова терпеть хоть до скончания века. Ноги затекли, пальцы онемели? И что с того? Тимо уже трое суток теряет кровь, ему точно хуже, чем ей. Воняет аммиаком, лавандой и дерьмом? Какие мы нежные! От Тимо уже три дня исходит запах смерти, и ты прижималась к любимому, чтобы заглушить его, так что…


Нужно выдержать еще несколько бесконечных минут. Здесь, в этом сортире. Как Тимо, запертый в машине на парковке.

Светящийся циферблат ее часов показывал 15:23.

Она вызовет «скорую», как только окажется в безопасности.


Чьи-то шаги. Двери открылись, закрылись, хлопнули. Ни слов, ни смеха, ни музыки – только шум, шорохи и вздохи. Затаить дыхание, замереть – на всякий случай, мало ли что… Никто не знает, что она здесь, и все-таки…

В темноте перед ее мысленным взором проходили картины случившегося. Довильский налет; Илона и Сирил убиты у нее на глазах, их тела лежат перед водолечебницей; пуля пробивает заднее стекло «опеля зафира», дождь из осколков стекла; толпа стервятников вокруг; она спокойным, естественным движением стряхивает бриллиантовую крошку с волос сына, как конфетти после карнавала.

Время ускорялось. Она вспоминала лицо Алексиса Зерды, его испуг и злость на Илону и Сирила – уже мертвых, между прочим! Гнев на Тимо и его шлем, отскочивший на тротуар перед ипподромом, – на раненого Тимо, между прочим!

Вечером Зерда вышел прогуляться по пустынному пляжу, а вернувшись, заявил, что полицейские без труда вычислят его, раз уж им известны личности трех налетчиков.

«У них нет доказательств, Алекс, – собравшись с силами, пробормотал Тимо. – Я буду молчать, если меня схватят».

Он сказал так не из страха, что Зерда бросит его подыхать как собаку, а может, и прикончит. «Да, мой любимый дурачок искренне переживал за эту мразь, – думала Анжелика. – Мол, прости, что получил пулю в легкое, уронил шлем, оказался не на высоте гениального плана, разработанного мозгом банды!» А этот самый «мозг» даже не смел встретиться с ним взглядом.

Анжелика мгновенно поняла, куда смотрят гадючьи глаза Зерды, – на ее сына.

На Малона. Теперь она должна звать его Малоном.

Он долго пялился на мальчика двух с половиной лет. Таким же взглядом этот человек смотрит на легавых и осведомителей – на всех, кто угрожает его свободе.

Малон знал Алексиса в лицо.

Если сыщики доберутся до ребенка и покажут ему фотографию – любую, снятую в Потиньи, футбольном клубе, шахтерском баре, – Малон кивнет и скажет «да». Трехлетний мальчик не может давать показания в суде, но следователя его слова убедят. Он распорядится задержать подозреваемого и поставит всех на уши, чтобы доказать его вину.

Легавые поймут, что четверо сообщников много месяцев готовили операцию, часами обсуждали каждую деталь при этом сообразительном, не по годам развитом ребенке.


Тимо ничего не скажет, даже сидя в камере. Она тоже, если легавые ее вычислят. Значит, опасен Зерде только их сын.

Мозг Анжелики работал с бешеной скоростью. Нужно убедить Зерду, что Малон вовсе не опасный свидетель, во всяком случае, пока жив. Аргументы пришли в голову сами собой, она отослала мальчика поиграть на пляже, выдохнула и заговорила:

– Ребенок, которому нет и трех лет, забывает, Алекс. Быстро забывает. Через несколько недель твое лицо сотрется из его памяти. Нужно просто подождать.

Зерда долго смотрел, как малыш в красных резиновых сапожках собирает на пляже водоросли и раскладывает их вокруг кучек гальки.

Возможно, тогда главарь банды понял, что оказался в безвыходном положении: если убьет Малона, придется убрать и мать, иначе та задушит его собственными руками.

Зерда всегда питал к ней слабость.

Ублюдок.

План родился именно в тот момент, когда сошлись три открывшихся перед ней горизонта: на первом плане – ржавый остов дома, на втором – красные сапоги Малона и бескрайний пляж, а на заднем – необъятная гладь океана.

Три плана в одном, одном безумном плане, – карточный домик, картонный дом, который будет уничтожен, если рухнет хоть одна стена.

План, который вынашивался много месяцев, а осуществляться начал прошлой ночью, когда она поняла, что Зерда зачищает пространство вокруг себя, избавляясь от свидетелей.


К реальности ее вернул раздражающий звук цокающих по полу шпилек. Шаги быстрые, нервные. Стюардесса забежала перед полетом? Уборщица? Элегантная дама, спешащая на свидание с любовником?

Стоит так близко. Невидимая…

Анжелика заставила себя вернуться к воспоминаниям. Да, ее план был безумным, невыполнимым, но выбора не оставалось.

Соблазнить одинокого мужика? Пара пустяков!

Одинокую женщину? Еще проще. Одинокие бабы не доверяют противоположному полу, но не свалившейся с неба подруге.

Василе Драгонман.

Марианна Огресс.

Все остальное в руках ее сына. Малон! Называть его Малоном, чтобы имя накрепко засело в голове. Следовал ли он ее советам? Подчинялся ли Гути? Слушал ли истории, которые она записала, изменив голос? Эта тварь, Зерда, и подумать не мог, что она будет мстить с помощью детских сказок и плюшевой крысы, знающей единственный способ избавления от людоедов.

Каблучки процокали к двери, и на смену им впервые пришел смех. Детский. А через несколько секунд раздались громкие вопли матери.

Грубые, вульгарные. Нормальная женщина, наделенная чувством юмора, не орет, как тюремная надзирательница, не воспринимает веселость своих детей как оскорбление, не считает, что их жизнь принадлежит ей, не распоряжается ими, как вещами. Которые нужно расставлять по местам. Начищать до блеска. А можно и сломать – по небрежности или разозлившись.

Желание-убить.

Голоса детей удалялись в другую сторону, сопровождаемые тяжелыми шагами матери.

Думая о своем плане, Анжелика почему-то вспоминала, как в третьем классе учительница французского велела им прочесть одну книгу, сборник научно-фантастических рассказов о колонизации Марса. У марсиан был удивительный дар – они умели принимать разные обличья, и зависело это от того, кто на них смотрел. Люди, само собой разумеется, всех их истребили, но один спрятался на ферме, стоящей на отшибе, и колонисты решили, что он их покойный сын. Они заботились о нем и очень любили – до тех пор, пока не решили съездить в город. Плохая была идея! На улице одна женщина приняла его за мужа, умершего несколько дней назад, какой-то мужчина подумал, что перед ним жена, которая его бросила. Марсианин не мог сбежать, скрыться: его все время кто-нибудь «узнавал», брал за руку, обнимал за талию, бросался на шею, умоляя остаться, не исчезать. Толпа горюющих – по разным причинам – людей растерзала беднягу, они не хотели делить его друг с другом, вот и убили.

Сегодня она ясно понимает мораль этой безумной истории. Ее сына не должна постичь такая участь.

Для Аманды он Малон.

Для нее – отныне и навсегда – тоже.

Он ее сын, хоть и носит имя другого, чужого, мальчика.


Одна из коробок осела под тяжестью ее тела, и Анжелике пришлось покрепче упереться ладонями в перегородки, чтобы не рухнуло все сооружение. Она выдохнула: пирамида вроде бы выстояла, хотя ей казалось, что импровизированный трон опускается – потихоньку, по миллиметру. В любой момент все может грохнуться.

«Не сейчас! – взмолилась она. – Только не сейчас, когда цель так близка! Боже, пусть картонный домик простоит еще несколько минут!»

Потом у них будет вечность, чтобы построить другой на самой солнечной поляне самого большого леса на свете.

Далеко отсюда.

Каменный, надежный дом на века.

Семейный дом.

Дом для нее, Тимо и их сына.

62

Сегодня мы похоронили мою девственность. Подруги заставили меня пройти по Елисейским Полям, вырядившись мексиканской шлюхой: чулки в сеточку, накладные сиськи и сомбреро.

Желание убить

Они отошли, чтобы сделать фотку, и я не предупредила, что сзади подъехал туристический автобус. В гробах они лежали в карнавальных костюмах энчиладос[86].


Не нравится: 19

Нравится: 1632


www.jelanie-ubit.com


Лейтенант Лешевалье снял ботинки, закатал до колен брюки и влез в воду рядом со сваями, не обращая внимания на холод. Пошарил под сваями дома и вытащил окровавленную одежду.

– Больше ничего нет, – сообщил он стоявшей в дверях Марианне.

Женский плащ большого размера. Ж. Б. сорвал резиновые перчатки, швырнул их на ступеньку и объявил безапелляционным тоном:

– Учитывая, сколько крови впитала эта тряпка, я бы сказал, что Зерда сделал три смертельных выстрела – в грудь, живот и легкое.

Марианна поморщилась – мнение Ж. Б. о баллистике не слишком ее интересовало, – вздохнула и спросила:

– Этого следовало ожидать… Но тела нет?

– Никаких следов. Ни тела, ни мальчика…

– Остается надеяться, что Зерда не сменил почерк – по трупу на каждый этап – и ребенок все еще жив.

– Думаешь, он следующий в списке?

Марианна посмотрела в глаза лейтенанту и кивнула.

– Если мы не остановим убийцу… разберите эту хибару на части и найдите тело Аманды Мулен. С таким грузом Зерда не одолел бы лестницу, а прилив только начинался и не мог унести труп в море. Банда с улицы Грызунов много месяцев обреталась в этой берлоге, готовясь к ограблению. Так найдите мне следы их присутствия, соберите все, даже самые мелкие мелочи!

Ж. Б. вошел в дом не обуваясь, не сняв насквозь промокшую рубаху.

Марианна дозвонилась до Центрального управления судебной полиции:

– Слышите меня? Да, это майор Огресс. Усильте меры по розыску Алексиса Зерды и Тимо Солера, обклейте весь район их фотографиями и листовками «Разыскивается…», разошлите сообщения по факсу и электронной почте. И убедитесь, что информация дошла до аэропорта Гавр-Октевиль. Каждый пограничник, каждый таможенник должен увидеть их рожи! Мы в пяти километрах от аэропорта, а я в случайности не верю.

* * *

Море поднялось еще на двадцать сантиметров. Полицейские сновали туда-сюда с оборудованием, обследуя место преступления под строгим надзором Марианны. Никто и не подумал разуться или закатать брюки. Все ходили по колено в воде, то и дело оскальзываясь на гальке.

В общей суете не участвовал только Ж. Б. Он сидел в дальней комнате за импровизированным столом из положенной на козлы доски, уставившись в экран ноутбука.

Соленая вода стекала по его спине, полупрозрачная ткань рубашки обтягивала рельефные мышцы. Он напоминал футболиста, бегающего по полю под проливным дождем и не замечающего непогоды в надежде забить гол. Если уж ходить на стадион, так только ради того, чтобы полюбоваться на игроков, этих безмозглых красавцев.

Ж. Б. почувствовал ее взгляд и обернулся:

– Это компьютер Зерды. Он все стер, но я покопаюсь, вдруг что-нибудь найду.

Марианна не стала возражать. Ноутбук, конечно, следует отправить экспертам, но время поджимает. Если мальчик еще жив…

Майор Огресс очень боялась, что ДНК-анализ крови с плаща, пола и стен укажет на Аманду Мулен и Малона. Что с минуты на минуту, в шкафу или под полом, найдут два тела – матери и ребенка.

Ее пробрала нервная дрожь.

– Все в порядке, Марианна?

Она хотела было огрызнуться, но не стала: Ж. Б. промок до костей, а трясет ее.

Красивый, наглый и гордый, как павлин.

– Вам звонят, шеф. – Бурден протягивал ей телефон, стоя по колено в море, в позе плакучей ивы.

– Это Люка… Вы будете мной гордиться, шеф, я нашел малыша Малона на фотографии!

– На какой?

Люка Маруэтт заговорил медленно и членораздельно. Как старый профессор с туповатым новичком, которому не по силам сразу переварить весь объем имеющейся информации:

– На одной из шестисот двадцати семи, сделанных после довильской пальбы. Их принесли сознательные туристы, обессмертившие место преступления. Все как один жаждали оказать содействие нашей доблестной полиции.

– Ладно, короче. Ты уверен, что это Малон?

– На все сто! Убедитесь сами, я переслал вам снимок. Агент Бурден уже открыл его, проведите пальцем слева направо.

А то я сама бы не сообразила, наглый ты щенок!

– Это не все, шеф. Угадайте, кто держит мальчонку за руку?

Проклятье, он меня достал этим своим «шеф»!

Она собралась было рявкнуть, но тут на экране появилась картинка, а Люка произнес торжествующим тоном:

– Его мама!

На фотографии размером 5×3 была запечатлена толпа на тротуаре у казино. Десятки людей. И что прикажете с этим делать? Марианна нервным движением увеличила изображение, но взгляд все время натыкался на пожилые лица. Отдыхающие, сильно за шестьдесят. Да где же?..

– Рядом с лысым мужиком, шеф, – подсказал стажер. – Он выше всех на голову.

Так, едем вправо.

Плешивый дылда.

Едем вниз.

Лицо Малона напомнило ей картину Мунка «Крик». Или маску убийцы из фильма «Крик». Ребенок, сраженный жестоким, невыносимым безумием. Марианну заворожил ужас, контрастирующий с тупым безразличием взрослых. Она перевела взгляд на стоящую рядом с мальчиком женщину.

Маму Малона. Жену Тимо Солера.


Ей показалось, что дом на сваях покачнулся и прилив сейчас подхватит его и унесет в море.

Покачнулся не дом – она.

Марианна ухватилась за косяк, бессильно уронила руку с телефоном, и мобильник упал в море.

Бурден так изумился, что даже не сделал попытки поймать гаджет.

* * *

Ангел.

Анжелика – мать Малона.

Мозг Марианны на бешеной скорости отматывал назад события последних десяти месяцев.

Их свело вместе расследование. Майор Огресс получила анонимную жалобу на сайт jelanie-ubit.com. Подобных сайтов в интернте миллионы, но именно этот был прописан в Гавре. Марианна вызвала в комиссариат Анжелику Фонтен, и та подтвердила, что много лет назад, в юности, действительно создала сайт dermovaia-jizn, но давно не имеет никакого отношения ни к нему, ни сайту jelanie-ubit.com. Кое-кто иногда размещает там посты, посещений бывает не больше пары сотен в месяц. Анжелика сказала, что не возражает против закрытия сайта, ей плевать, она переросла мрачные подростковые бредни. Марианна отослала стандартный рапорт прокурору республики и забыла об этом деле.

Ей сразу понравилась красивая, улыбчивая молодая женщина, сохранившая остатки ребяческого нахальства. Та позвонила на следующий же день, сказала, что хочет передать документы – то ли старые копии мейлов, то ли счета провайдера. Вечером они встретились, выпили вина, поболтали. Неделю спустя увиделись снова, поужинали в «Уно». Все было подстроено. В том числе та анонимка…


Марианна смотрела на плавающий в воде телефон. Волны захлестывали экран серой пеной, но он не тонул – видимо, благодаря силиконовому чехлу.

Анжелика не вызывала подозрений у майора Огресс. С какой стати? Она практически никогда ничего не рассказывала ей о своих расследованиях. Называла имена Василе Драгонмана и Малона Мулена, но Тимо Солера не упоминала. Когда они ехали брать его в квартал де Неж, Анжелика позвонила ей на мобильный, услышала указания навигатора и поняла, что к любовнику спешит не доктор Ларошель, а полиция. Энджи – умница и хитрюга, она никогда не расспрашивала о ходе дела, только наблюдала и в каком-то смысле контролировала. «Где ты?», «Как ты?» – вот и все вопросы.

Люка Маруэтт что-то кричал из телефона, отправленного в свободное плавание, но Марианна будто оглохла, пытаясь вспомнить, какие детали дела могла выдать Анжелике.

Да никакие! Они говорили о мужиках, тряпках, книгах, фильмах и… детях. Чаще всего – о детях.

Чужих детях.

Вроде как ерунда, пустяк, ничего страшного. Грубейшая профессиональная ошибка…


Она вытащила из кармана листок, который нашла в фотоальбоме Малона. Шесть слов. Нарисованные елка, подарки, три человеческих фигурки.

Веселого Рождества!

Никогда не забывай!

Твой Ангел

Написано женским почерком, четыре слова – вверху листка, над елкой, два – внизу, почти прямо под фигуркой женщины с длинными волосами.

Как она могла быть такой тупицей?

Рисунок был гениальным приемом, он помогал Малону не забывать мать – на подсознательном уровне. Она оставила сыну секретный код, зашитый в два простых слова и записанные сказки Гути.

Твой ангел.

Анжелика.

Теперь Марианна понимала, почему был изменен голос.

Ее провели. Как девчонку!

Утопиться, что ли? Не выйдет, дорогая, глубины не хватит, а вот шею можешь сломать! Бурден стоял уронив руки и ждал приказаний. Наверное, мог бы простоять так до полной воды…

Марианна вышла из ступора и кивком велела подчиненному выловить телефон, в котором все еще надрывался Маруэтт.

Надо же, ничего с ним не делается…

– Шеф? Куда вы пропали? У меня есть все данные на мать Малона Мулена. Ее зовут Анжелика Фонтен. Не поверите, но она тоже из Потиньи! Выросла в тупике Коперника, в трех кварталах от улицы Грызунов, я проверил. До четвертого класса училась вместе с Солером, а в шестнадцать лет сбежала! Думаю, они потом снова встретились с Тимо и…

Она нажала на кнопку, не дождавшись окончания отчета, и набрала другой номер.

– Оперативный центр? Это снова Огресс. Добавьте к фотографиям Зерды и Солера еще одну. Женщина. Анжелика Фонтен. В Центральном есть ее снимок. Действовать нужно очень быстро. Пусть расклеют на вокзалах и в пунктах уплаты дорожной пошлины, пошлите мобильные бригады на каждую кольцевую развязку.

Она теснее прижала телефон к уху, опасаясь, что купание все-таки не пошло ему на пользу, и крикнула:

– И не забудьте про аэропорт! Это самое главное!

Марианна не услышала шагов за спиной – Ж. Б. так и не обулся.

– Ты права.

Она ответила на его слова вопросом:

– Нашли тело Аманды Мулен?

Лейтенант покачал головой и повторил:

– Ты права, Марианна.

– В чем?

– Аэропорт действительно в приоритете. – Ж. Б. поднял ноутбук: – Смотри, что я вытащил из его памяти.

Она не увидела ничего, кроме крошечных нечитаемых символов, и буркнула:

– Давай, Шампольон, расшифруй для непонятливых…

– Это скрининг сайтов авиакомпаний. Один и тот же пункт вылета, один и тот же конечный пункт: Гавр – Гэллоуэй, Гэллоуэй – Каракас. Сегодня. Отправление в 16:24. – Он посмотрел на часы. – Через тридцать минут!

Ж. Б. взглянул на небо, опустил глаза, как будто собрался нырнуть, оценил взглядом глубину, сунул компьютер под мышку и улыбнулся:

– До аэропорта меньше пяти километров. Должны успеть!

63

Маленькая стрелка на 4, большая – на 3

Аманда подняла Малона, чтобы девица в окошке могла его увидеть. Ничтожное усилие в сравнении с тем, которое ей пришлось сделать на лестнице, чтобы донести сына до машины Зерды. Она улыбнулась служащей, разглядывающей их билеты и документы. Не похожа на стандартных красоток в стиле Барби – тощих, затянутых в пурпурную форму, напудренных, сильно накрашенных, – но вполне мила. Круглые очки в яблочно-зеленой оправе, ногти с разноцветным маникюром и кольцо с изумрудным котенком – явная заявка на оригинальность.

«Застенчивая мечтательница», – подумала Аманда, прочитав имя на бейджике: Жанна. Любит детей и кошек.

Девушка кивнула:

– Все в порядке, мадам.

Аманда поставила Малона на пол, и он тут же спрятался за нее.

Жанна не была вредной педантшей, но каждый документ проверяла дотошно – наверняка из-за нервозной атмосферы в зале аэропорта. Аманда взмокла от напряжения и все время повторяла про себя: «Прекрати, паспорта в порядке – и твой, и Малона. Даже если легавые нашли дом на сваях, тебя они считают мертвой, так что никто сюда не позвонит и не прикажет задержать вас!»

– Ты уже летал на самолете, малыш? – спросила пограничница. – Путешествовал так далеко?

Малон снова спрятался за Аманду.

«Ах ты пугливый котенок!» – умиленно подумала Жанна.

– Скажи, дружок, ты ведь храбрый мальчик? Знаешь, там, куда ты летишь, есть…

Она сделала паузу, надеясь, что Малон отреагирует. У Аманды вспотела спина, и ей показалось, что горький запах чувствуется на расстоянии нескольких шагов.

– …Есть джунгли! Так, милый?

Малон не отвечал.

Жанна проштемпелевала паспорта, и этот звук отозвался в мозгу Аманды, как удар шар-бабы, рушащей стену тюрьмы.

– Не бойся, милый, ты ведь не один! – Она бросила негодующий взгляд на проходивший мимо патруль и закончила: – Мама все-все тебе объяснит про джунгли.

Аманда почувствовала, что сейчас хлопнется в обморок.

Когда болтливая идиотка произнесла слово «мама», Малон повернул голову и посмотрел на стену, где висели фотографии разыскиваемых преступников. Зерды. Солера.

И Анжелики Фонтен.

Надежды Аманды не оправдались: полицейские сработали оперативно и идентифицировали личность сообщницы грабителей. Они уже знают, что она – настоящая мать Малона, значит, поняли и все остальное…

Аманда попыталась справиться с паникой. Слава богу, Жанна смотрела не на нее, а на Малона.

Одно неведомо легавым умникам: она жива и никому не позволит украсть у нее сына! Анжелика Фонтен бросила своего ребенка, она помогла убийцам и надолго сядет в тюрьму. Мать Малона должна быть свободной и любящей женщиной. Он ведь забыл свою прежнюю жизнь, почти все забыл! Через несколько дней Анжелика превратится в размытый образ на снимке, а через несколько недель он о ней и не вспомнит.

Во взгляде женщины, от которой сейчас зависела ее судьба, Аманда ясно читала недоумение, даже сомнение.

Она не может потерпеть неудачу сейчас, когда цель так близка.

Аманда повернулась в сторону стены с фотографиями, перевела взгляд на самолеты, взлетные полосы и море, естественным движением взлохматила волосы Малона.

Мать и сын отправляются в далекое путешествие, мыслями они уже над облаками.

Следующие несколько секунд показались ей вечностью, в ушах стоял грохот армейских ботинок. Жанна наконец приняла решение и протянула паспорта пассажирке:

– Все в порядке, мадам. Счастливого пути!

– Спасибо.

Первое слово, произнесенное Амандой.

Небесно-голубой Airbus А318 оторвался от взлетной полосы и взмыл вверх.

* * *

Лейтенант Лешевалье проследил взглядом за лазоревым самолетом, набиравшим высоту над маслянисто-черным океаном, и побежал вниз. Он опередил Марианну на пятьдесят ступенек, а она совсем выдохлась и поняла, что, если не остановится, сдохнет на треклятой лестнице.

– Есть свидетель! – крикнул он. – И не абы какой…

Ж. Б. протянул начальнице плюшевую игрушку.

– Где ты это нашел?

– В зарослях ежевики. Должно быть, Алексис Зерда зашвырнул туда Гути, прежде чем раствориться в воздухе.

Она не отреагировала. Не улыбнулась. Не похвалила, сказав что-нибудь вроде «Молодец, Ж. Б.!», а ведь эта находка крайне важна для них. Мальчик ни за что не расстался бы с Гути, этот комок синтетического меха успокаивал и утешал его. Раз Зерда выкинул игрушку, значит, решил, что Малон ему больше не нужен, убил его и спрятал тело в укромном месте.

Майор Огресс схватила старую крысу и сжала ее в руках – слишком уж нежно, на взгляд лейтенанта Лешевалье, как будто вдруг поверила, что зверушка и впрямь умеет разговаривать! Она что, хочет подольститься к Гути и выведать его тайны?

– Вперед, Ж. Б.! Шевелись! – скомандовала Марианна, даже не взглянув на своего лейтенанта.

Он в три шага преодолел пять ступенек, пытаясь понять, с чего вдруг начальница так переменилась к нему за несколько последних часов. Почему вдруг стала дерганой, даже агрессивной. Причина не только в этом проклятом деле, не в неудачах, которые их преследуют, и даже не в необходимости срочно задержать Зерду и Солера.

Дело лично в нем.

Неожиданно он превратился в обычного сотрудника, компетентно исполняющего приказы, – одного из многих. Лейтенант не понимал причин столь внезапного разочарования Марианны, и это его мучило. Он старается как может, заметил детское сиденье на фотографии, обнаружил в компьютере Зерды следы билетов Гавр-Каракас, нашел Гути в колючем кустарнике…

Одобрение во взгляде майора Огресс всегда очень много для него значило. В этом не было ни капли сексуального притяжения, хотя они действовали слаженно, как танцоры или фигуристы.

До гаврского аэропорта километра два, не больше. Самолет вылетает через четверть часа, они успеют перехватить беглецов.

Минуту спустя Ж. Б. оказался на последней ступеньке и обернулся. Марианна смотрела на море, прижимая к груди Гути, как девушка сумочку в переполненном трамвае. Ее била крупная дрожь.

У лейтенанта мелькнула нелепая мысль: плюшевый зверь дождался, когда они останутся наедине, и сделал признание, которое до глубины души потрясло майора полиции, и она поняла, что расследование с самого начала шло по ложному следу.

Лешевалье стремительно пересек парковку и сел за руль «рено». Когда Марианна поднимется, он будет у лестницы и откроет ей дверцу.

Быстро. Четко. Без слов.

Он помигал фарами и в который уже раз подумал, что не понимает, как всем этим танцорам на пуантах, в лаковых штиблетах или на коньках удается по многу лет быть партнерами и не влюбляться друг в друга.

64

Дед проигнорировал нервные советы «Анны из навигатора», выключил двигатель и перешел к плану В.

Будем работать по старинке. С картой. Так, с современной частью Потиньи все ясно: широкая центральная улица, магазины в окружении новых домов, – а вот шахтерские кварталы маскируются от редких визитеров. Дюжина кондоминиумов по десять маленьких, совершенно одинаковых домиков.

Лейтенант Паделу нашел на плане улицу Грызунов, отметив крестиками адреса всех участников разыгравшейся драмы. Люка Маруэтт отыскал в старой книге по истории Потиньи фотографии домов того времени, когда шахта еще работала, и отсканировал те, что интересовали Деда.

Федерико и Офелия Солер, ул. Грызунов, 12

Томаш и Каролина Адамяк, ул. Грызунов, 21

Йозеф и Марта Люковик, ул. Грызунов, 23

Дарко и Хелена Зерда, ул. Грызунов, 33

Получив новое раздраженное сообщение Марианны, он добавил еще один крестик рядом с жилищем родителей Анжелики Фонтен в тупике Коперника, недалеко от улицы Грызунов, и вышел из машины. Коттедж был отделен от соседних маленьким садиком и мог бы выглядеть кокетливым, если бы не закрытые ставни, увядшие цветы и проржавевшая решетка. Дом с привидениями… Трудно поверить, что в нем когда-то звучал веселый детский смех.

Потиньи – не лучшее место для взросления. Здесь хорошо разве что стариться…

Он свернул направо и оказался на улице Грызунов. Его неприятно поразила унылая, однотипная архитектура краснокирпичной застройки, которую едва оживляли немощные лучи солнца.

Ржаво-коричневый, винно-пунцовый, кроваво-красный.

Отсюда дети тоже сбежали. Об их присутствии напоминал только старый дорожный знак «Осторожно, дети!» перед «лежачим полицейским», который теперь мог пригодиться хорошо если дважды в год, когда внуки здешних обитателей приезжали навестить их на Рождество или в день рождения.

Дед медленно шел по узкой, пустынной, продуваемой всеми ветрами улице и чувствовал себя этаким Счастливчиком Люком, вернувшимся в родной Дейзи-Таун[87]. Он вышагивает по улицам, в спину ему, прячась за занавесками, смотрят местные жители – банкир, китаец-прачка, салунная красотка, – а на другом конце улицы вот-вот появятся злодеи Пат Покер и Билли Зи Кид.

Никого тут нет.

Даже гробовщика.


А вот и дом № 12, где жили Солеры. По сведениям Маруэтта, его выкупили через несколько недель после смерти отца Тимо. Федерико Солер предпочел провести последние месяцы жизни не в больнице, проходя курс химиотерапии, а у родного очага, мастеря поделки. Со времени детства Тимо кое-что изменилось: на месте песочницы красовалась клумба с гортензиями, там, где мальчишки гоняли мяч, оборудовали площадку для игры в петанк, баскетбольный щит выкопали, заменив жаровней для барбекю. Занавеска на окне отодвинулась. Дед краем глаза увидел женщину в розовом халате и пошел дальше.


Дом № 21, Томаш и Каролина Адамяк. На заборе табличка «Продается»…

Запущенный вид здания, явно покинутого много лет назад, контрастировал с ухоженной могилой родителей Илоны.


Дом № 23, Йозеф и Марта Люковик. Лейтенант Паделу решил, что посетит жилище семейства Зерда позже. Родители Алексиса уехали из Потиньи двадцать лет назад, а вот отец и мать Сирила все еще здесь – если данные Маруэтта верны. Те же светло-зеленые ставни, что и на старом снимке, тот же огород, те же горка и качели, привязанные к верхней ветке вишневого дерева. Как будто ребенок тоже никуда не делся.


Дед подошел к забору.

Почтовый ящик с индексом коммуны Ож[88], над ним кнопка.

Он секунду помедлил, словно опасался, что звонок разбудит не только обитателей дома, но и весь квартал, всю деревню – даже тех, кто на кладбище.

Верна ли его догадка?

Может, стоило взять с собой Марианну или кого-то из ребят?


Он позвонил.

Дубовая дверь открылась не сразу. На пороге стоял Йозеф, а лейтенант ожидал увидеть Марту Люковик.

Седой ежик волос, элегантный свитерок, поза польского таможенника на линии Одер – Нейсе. Не хватает только оружия, хотя черные, близко посаженные глаза очень напоминают дуло двустволки.

– Что нужно?

Дед не стал отвечать, он смотрел за спину бывшего шахтера. Сыщик понял, что был прав с самого начала, что все угадал верно и не зря приехал в Потиньи.

65

Маленькая стрелка на 4, большая – на 4

– Мама-да… – Она метнула на него сердитый взгляд, и он сразу спохватился: – Мама…

– Что, мой дорогой?

– Зачем все снимают ботинки?

Малон не очень хорошо понял ответ. При чем тут ремни, драгоценности, очки, обувь и компьютеры?

Мама-да – про себя он имеет право так ее называть! – все время повторяла одно и то же: «Поторопись…» И подталкивала его в спину, и тянула за руку. Полицейские, мужчина и женщина, снова проверили их документы, Малон бесшумно шагнул в сторону, и Мама-да поймала его в последний момент:

– В чем дело, милый?

Ее голос прозвучал нежно – она хотела выглядеть паинькой, как перед учительницей. Нужно воспользоваться моментом.

– Я хочу Гути!

Малон не мог забыть верного друга, висящего вниз головой на колючках куста. Мама-да не имела права отнимать у него Гути.

НЕ ИМЕЛА ПРАВА бросать его там.

НЕ ИМЕЛА ПРАВА уходить без него.


Она с глупым видом смотрела на полицейских, обеими руками обнимая сына.

– Там, куда мы отправляемся, таких полно. Я куплю тебе другого, покрасивее.

Малон не слушал, его внимание было приковано к залу аэропорта. Он большой, очень большой, Мама-да его не догонит. Сбежать будет очень легко…

– Хорошо, мама, – тонким голоском произнес он.

Она разжала руки.

И он сразу рванул с места, точно зная, что будет делать: помчится вперед и повернет у плакатов на стене.

– Стой, Малон! – крикнула ему в спину Мама-да.

Он замер на месте.

Вовсе не потому, что она велела. На ее вопль обернулись все, кто был вокруг, а он едва слышал этот голос.

Потому что смотрел на плакат.

На нем была мама.

Да, это ее широкая улыбка, ее длинные волосы и сердитый взгляд, как будто она тоже хочет отругать его.

Какой же он глупый! Чуть не ослушался…

Малон только что вспомнил мамин совет, который никогда не должен был забывать, а вот забыл, хотя пообещал, что будет повторять его каждый вечер – про себя, конечно! – и делал это вместе с Гути.

Ему просто следовало ждать.


Мама-да крепко схватила его за руку:

– Довольно, Малон!


Ждать нужного момента.

А до тех пор вести себя так, как будто Мама-да – его мама. Они вернулись к полицейским. Мама-да выложила телефон, сняла очки и часы, а Малон – висевший на шее медальон. Потом они прошли через дверь без стены, Мама-да снова зазвенела, и ей пришлось снять колье.

Малон спокойно ждал ее по другую сторону.

Полицейские пересмеивались, переговаривались о чем-то своем и казались вполне безобидными, а вот те, что стояли чуть дальше – с ружьями и в камуфляже, – выглядели грозно.

Они шли по стеклянному коридору, Малон смотрел на самолеты и думал о последних словах мамы.

– Выход номер восемь, – сказала Мама-да. – Два кружочка друг над другом. Поищем вместе, милый?

Малон смотрел в другую сторону, туда, где были стены, магазины и двери.

Нужно быть храбрым. Как же ему не хватает Гути! Спастись от людоедов можно одним-единственным способом! И не сесть в самолет, летящий в их лес, тоже…

Малон помнил, как они с мамой прощались – давным-давно, в торговом центре. Он стоял, прижимая к груди Гути, а она снова повторила:


Это молитва, твоя молитва. Ты должен помнить ее всегда-всегда.

Это совсем просто, ты сумеешь. Прежде чем войти в самолет, ты скажешь одну фразу, ты повторял ее тысячу раз. Главное – произнеси ее именно в этот момент.

Даже если это будет неправдой. Пусть тебе поверят.


Два кружочка друг над другом.

Выход № 8.

Мама-да улыбалась. Оранжево-белый самолет был подсоединен к большой трубе, похожей на шланг пылесоса, как будто пассажиры были не люди, а комки пыли или хлебные крошки.


Малон потянул Маму-да за рукав.

Пусть тебе поверят. Даже если это будет неправдой.


– Мама…

Она заулыбалась. Он знал, что, если назовет ее мамой, она точно улыбнется.

– Что такое, малыш?

– Я хочу писать.

66

Сегодня, около полуночи, он сказал: мне жаль, красотка, я никогда не ложусь в койку на первом свидании… Я тоже, уже 317 вечеров.

Желание убить

Я оставила ему на память мои туфли-шпильки… по одной в каждом яичке!


Не нравится: 97

Нравится: 451


www.jelanie-ubit.com


«Рено» резко затормозил перед высокой застекленной дверью аэропорта. Дверцы машины распахнулись, Марианна и Ж. Б. синхронно выскочили наружу. Она держала в левой руке Гути.

16:33.

Рейс на Каракас через Гэллоуэй. Вылет через девять минут.

Ее доставал этот обратный отсчет, хотя она знала, что Алексис Зерда не сможет сбежать, не улетит этим самолетом из этого аэропорта – ни с мальчиком, ни с Тимо, ни с Энджи.

Даже один не улетит. Они предупредили каждого агента, каждого полицейского, каждую бортпроводницу, расклеили повсюду фотографии трех подозреваемых. Через этот аэропорт Зерде не ускользнуть. Билетный скрининг в компьютере – отвлекающий маневр или один из планов Зерды, план В, план Z, не имеет значения. Он не станет его использовать. Алексис Зерда – убийца, но не идиот, он не полезет добровольно в капкан.

16:34.

Долой сомнения, вперед!


Стеклянные створки разъехались, Марианна рванулась вперед, как бегун на финише, но Ж. Б. схватил ее за запястье:

– Подожди, Марианна.

Когда они парковались, зазвонил его телефон, он ответил и все еще слушал собеседника, время от времени кивая.

Его прикосновение нисколько не взволновало майора Огресс. Тремя минутами раньше, когда лейтенант переодевался в машине, она без смущения разглядывала его торс с накачанным до рельефных кубиков прессом. Единственным образом, пришедшим ей в голову, были лица детей, ждущих у школы папочку, который в этот момент развлекается с хорошенькой девицей.

Ж. Б. – отличный сыщик и надежный товарищ. Все остальное в прошлом. Во всяком случае, пока… Она снова рассмотрит этот вопрос после менопаузы. Если лейтенант к сорока годам не разжиреет.

Лейтенант так и не отпустил ее руку.

– Они нашли тело в тайнике. За домом была яма, доверху заполненная строительным мусором, битуминозным песчаником, водорослями. Константини пришлось погрузиться по плечи, чтобы достать труп.

– Ясно… Мы были к этому готовы.

Марианна повернулась к дверям, собираясь наконец войти, но почувствовала какую-то недоговоренность и спросила:

– В чем дело, Ж. Б.?

– Есть проблема. С покойником…

Он сделал паузу и еще крепче сжал ее запястье, как будто решил посчитать пульс.

150 ударов в минуту.

Обезумевшая дверь снова и снова открывалась и закрывалась.

– Не тяни!

– Это труп не Аманды Мулен!

Давление усилилось.

175 ударов в минуту. Дверь-гильотина по-прежнему хватала пустоту.

– Убит Зерда. Двумя пулями в грудь.

– Проклятье…

Он наконец отпустил ее. Марианна шагнула вперед, бросив через плечо:

– Что-нибудь еще?

Ж. Б. не отставал ни на шаг.

– Да, шеф, и еще более удивительное, чем труп Зерды… Снова отличился наш стажер. Малыш Маруэтт шустро работает. Он занялся Анжеликой Фонтен.

Марианна прикусила губу. В стекле контражуром отразилось ее перекосившееся от тревоги лицо. Сейчас Ж. Б. объявит, что они нашли фотографию Энджи или, того лучше, свидетеля – официанта из «Уно», а тот показал, что Анжелика Фонтен каждую неделю встречалась с женщиной. «Ты не поверишь, Марианна, если верить описанию, она – твоя точная копия!»

– Маруэтт все перелопатил, – продолжил Лешевалье. – Всю жизнь этой дамочки – начиная с отъезда из Потиньи до сегодняшнего дня. Она работает в Гавре, в парикмахерском салоне, живет в Гравиле…

Жар приливал к голове, мешая Марианне сосредоточиться. Конечно, она сумеет все объяснить и ответит за свою глупость – потом, позже. А сейчас ей нужно всего несколько минут, чтобы спасти мальчика.

– Ну и? – осипшим голосом поинтересовалась она.

Им навстречу шли патрульные с автоматами через плечо.

– С двадцатилетнего возраста ни один факт не указывает ни на беременность, ни на роды.

Марианна вспомнила разговор с Анжеликой в «Уно» – о том, что Энджи была беременна, что отец ребенка подстроил аварию, случился выкидыш и это обрекло ее на бездетность. Теперь признания подруги обрели окончательный смысл.

– Как можно так долго скрывать ребенка? Целых три года! Есть же акт гражданского состояния, роддом, ясли, няни, бабушки-дедушки, педиатры, соседи. Мать не запирает малыша в квартире, когда идет на работу, не прячет под пальто, отправляясь за покупками. Маруэтт с коллегами не нашли никаких следов грудничка в жизни этой Фонтен. Ни единого!

Два солдата стояли совсем близко от них.

Голос рассудка у нее в голове злобно хихикнул. Да-да, Ж. Б., у каждого свои маленькие семейные тайны. У тебя – перепихон в режиме нон-стоп. У меня – подруга-преступница.

Марианна помахала удостоверением перед носом военных и стремительно двинулась дальше – неудержимая, как танк. Она поймала себя на том, что испытала тщеславное удовольствие, продемонстрировав власть, хотя выглядело это, как учебный поединок перед строем. На мгновение ее внимание привлекла стена напротив.

С листовок формата А3 на нее смотрели лица Алексиса Зерды, Тимо Солера и Энджи.

Пустая трата времени. Искать в аэропорту нужно Аманду Мулен. Это она пытается сесть в самолет с усыновленным мальчиком, который теперь носит ее фамилию. У досмотрщиков нет никаких причин задерживать мать и сына. Ловкий ход, Аманда!

Майор взглянула на часы, а Ж. Б. посмотрел на фотографии. Бедняга наверняка думает, что они окончательно утратили контроль над ситуацией…


Пять минут до взлета.

Марианна шла по залу, крепко зажав в руке Гути. Ж. Б. – отличный сыщик, но на сей раз он ошибается.

А она все поняла благодаря потертой плюшевой крысе.

Аманда не должна улететь с Малоном. Ни в коем случае! И не потому, что убила Алексиса Зерду, хороший адвокат легко докажет, что это была самооборона. Дело совсем в другом.

Энджи ее не обманывала! Энджи всего лишь бросила бутылку в море, послала сигнал SOS. В некотором смысле она даже призналась, сказала правду. Сейчас это главное. В своих чувствах она разберется потом и даст отчет сотрудникам отдела собственной безопасности.

Марианна кивком велела лейтенанту идти к таможенникам, а сама направилась к окошкам регистрации. В словах необходимости не было, они же профессионалы…


Молодой офицер с недоумением смотрел на женщину, державшую в одной руке серую плюшевую крысу и полицейское удостоверение – в другой. В кармане у Марианны подал голос сотовый, и она мысленно взмолилась: «Боже, пусть это будет Дед!»

Пусть поможет принять верное решение. Пусть подтвердит то, что несколько минут назад, на лестнице, ведущей от заброшенной базы НАТО, открыл ей Гути.

Три простых слова, вышитых на меховой шкурке, которые заметила только она. Банальные. Стандартные. Такие вышивают на тысячах игрушек, продаваемых по всему миру… Они высветили истину.

Анжелика – не мать Малона!

67

Маленькая стрелка на 4, большая – на 7

В очереди перед ними почти никого не осталось. Пылесос проглотил всех барашков. Ррраз – и прямо в самолет!

Малон кривил губы, изо всех сил стараясь не заплакать, хотя ему было чуточку больно: рука слишком сильно сжимала его ладошку, и кольцо царапало пальцы.

Он поднял глаза.

Один, два, три.

Три последних барашка перед ними. Люди двигались быстро. Дама в костюме была шустрее двух первых – той, что проверяла документы в окошке, и другой – у столика, где все снимали ремни и часы. Эта едва смотрела на проходивших мимо нее пассажиров и их паспорта с фотографиями, только брала у каждого посадочный талон, надрывала и тут же отдавала назад.

Один, два, три, снова пересчитал Малон.

Здесь нужно было предъявлять бумаги третий раз. Понятно, почему дама едва на них смотрит.

Пылесосова глотка втянула в себя последних барашков – дама всех пропустила. Теперь их очередь.

Малон споткнулся: дама его пугала. Чуть-чуть. У нее были длинные красные ногти, волосы огненного цвета, темная кожа и черные глаза. Она очень широко открывала рот, когда говорила, а закрывала не до конца, как будто зубов было слишком много и они не помещались внутри.

Малон понял.

Это дракон. Вернее, драконша.

Она сторожит вход в пещеру, ведущую в лес людоедов. Барашков пропустила, а вот как отнесется к ним, неизвестно.

Драконша взяла документы и, даже не взглянув на фотографию, надорвала талон и сказала:

– Счастливого путешествия, мадам.

Внутри пылесоса было темновато. И прохладно. В самом конце Малон увидел другую дыру – лаз в самолет.

Рука потянула его сильнее.

Лес людоедов…


На этот раз Малон все-таки заплакал.

Большая ладонь стала мягкой. Голос, раздавшийся в туннеле, был ласковым и нежным:

– Ты вел себя очень храбро, любимый.

Малону было плевать на храбрость, на людоедов, на драконшу. Даже на то, сядут они в самолет или он улетит без них.

Ему нужен Гути.

Он хочет свою игрушку.

– Потерпи еще немножко, малыш. Гути будет тобой гордиться. Ты все сделал так, как он хотел. – Она обняла Малона: – Договорились, милый?

Он шмыгнул носом, кивнул и сделал шаг, другой, третий… Между пылесосом и кабиной самолета была маленькая щель, а под ней – асфальт взлетной полосы. Две дамы в одинаковых костюмах попросили показать талон – только его, не документы с фотографией. На листке был указан номер их места. Мама-да ему объясняла. У этих двух дам зубов во рту тоже было слишком много, но они любезно проводили их к креслам.

Большая рука снова сильно сжала детскую ладошку:

– Полетели, мой хороший? Обещаю, папа скоро будет с нами.

Она поцеловала Малона. Он всхлипнул. Без Гути ему было нечем занять руки. Слезы все никак не останавливались, но он все-таки заставил себя улыбнуться.

– Ладно, мама.

68

Сегодня он вернулся купить хлеба. Он хорош собой. Инженер или что-то вроде того. Ходит в пиджаке с галстуком, таскает на плечах своих детишек, и они смеются. Он ни разу не посмотрел в мою сторону, когда я протягивала ему багет и сдачу. Ни разу не заглянул в вырез моего платья. Я всегда была для него жалкой продавщицей.

Желание убить

Я все выдумала и послала сообщение его жене. Она проломила ему голову утюгом – так написали в местной газетенке.


Не нравится: 2136

Нравится: 129


www.jelanie-ubit.com


Силуэты за спиной Марианны напоминали призраков. Огромные, полупрозрачные, они приближались, росли и стали такими же высокими, как бело-красная башня контроля, раздавив два «Боинга 737», словно это были детские самолетики. Потом вдруг угрожающе потемнели и мгновение спустя растаяли. Всего лишь облако в небе, заслонившее отражение полицейских, спешащих присоединиться к майору Огресс.

Марианна не обернулась. Она смотрела на летное поле.

Выходы 5 и 9. Амстердам. Гэллоуэй. Лион. Барселона.

Запыхавшегося Ж. Б. окрестности не заинтересовали.

– Нашли Солера! Анонимный звонок. От женщины. Он лежал на пассажирском сиденье припаркованной на аэропортовской стоянке машины.

Марианна оглянулась:

– Тимо Солер… Наконец-то! Как он?

– Плохо… Пробито легкое, открытая рана под лопаткой, внутреннее кровотечение, но когда Бурден и Бенами открыли дверцу, он все еще дышал. Был в полусознании – веки двигались, губы дрожали… Однако признаний не жди.

Она в упор посмотрела на лейтенанта:

– Твой прогноз?

– Трудно сказать. «Скорая» едет. Один шанс из десяти? Из ста? Чудо, что Солер до сих пор жив, так что…


Справа от них исходил нетерпением начальник службы безопасности аэропорта – маленький лысый человечек в галстуке и очках с тонкой оправой на унылом вислом носу. Его не волновало, выживет Тимо Солер или подохнет как собака. Он обильно потел и переминался с ноги на ногу, не зная, как реагировать на ситуацию. Рядом стояли высоченная рыжеволосая стюардесса с ярким маникюром и два молодых бритоголовых солдата в камуфляже с автоматами на плече. Нелепая четверка – продажный чиновник с эскортом и телохранителями. Голос у коротышки был сухой и визгливый, как у людей, лишенных всяческого авторитета.

– Что будем делать, майор?

Марианна не сочла нужным отвечать. Она смотрела на «Боинг 737», прокручивая в голове последние события.


Полумертвого Тимо Солера оставили на парковке, однако позаботились о том, чтобы помощь пришла вовремя и у него остался пусть минимальный, но шанс на спасение. Логично, ведь все эпизоды этой истории срежиссировали заранее. Майор Огресс была марионеткой в игре теней, персонажем, чью роль тщательно прописали главу за главой.

Предпоследняя разыгралась меньше пяти минут назад.

Она разговаривала со служащими у окошка, когда по залу разнесся крик. Ж. Б. и Константини ринулись к дамской комнате, Марианна бежала следом. Она все поняла, увидев дверь, высаженную плечом Константини, и тело в кабинке.

Еще одна иллюзия долой.

На Аманду Мулен напали в туалете – единственном на весь этот небольшой аэропорт, затащили тело в ближайшую кабинку, наскоро связали, заткнули рот. Тот, кто это сделал, очень торопился.

– Он прятался здесь. – Ж. Б. открыл дверцу хозяйственного шкафа. – Сидел тут и ждал Аманду Мулен.

Марианна взглянула на примятые, стоящие одна на другой коробки, втиснутые между моющими средствами и швабрами.

– Она…

– Она?

Шкаф был узкий, не больше тридцати сантиметров в ширину. Аманда Мулен сидела на унитазе с кляпом во рту и отчаянно вращала глазами.

– Она! Только женщина могла здесь поместиться. Худая и гибкая.


Энджи.


Марианна вернулась к реальности.

Господин Безопасность сильно нервничал. Вид женщины с оружием у пояса был ему явно внове, а ведь от нее зависели его дальнейшие действия.

Марианна размышляла. Все предельно ясно: Энджи села в самолет вместо Аманды Мулен. Она приехала в аэропорт загодя, зарезервировав билет на какой-нибудь рейс, прошла все стадии контроля и спряталась до того, как ее фотографию разослали повсюду. Оставалось дождаться, когда Аманда Мулен – ее никто ни в чем не подозревал – приедет вместе с Малоном, зарегистрирует багаж, пройдет таможенный досмотр и паспортный контроль. Последняя проверка была формальной: запуская в кабину сто двадцать пассажиров, стюардессы смотрят только на посадочные талоны с номерами кресел.

Мать и ребенок. Два паспорта. Некоторое сходство с Амандой. На этом этапе Энджи ничем не рисковала – ей достаточно было слегка изменить внешность.

Идеальный план. И чертовски дерзкий.


Плешивый гном исчерпал запас аргументов и отчаянно нуждался в помощи, но его телохранители и высоченная пышногрудая стюардесса уподобились восковым фигурам.

Он вздохнул:

– Так что будем делать?

Марианна указала пальцем на стеклянную стену:

– Самолет все еще на взлетной полосе?

Бедолага всплеснул пухлыми ручками и кивнул на «боинги», стоящие на летном поле:

– Да! И следующие три ждут своей очереди. Женщина и ребенок внутри, мы проверили. Ждем ваших указаний, майор. Следователь Дюма выразился недвусмысленно: пока вы не отдадите приказ, самолет никуда не полетит. В моем распоряжении пятнадцать человек, они могут вмешаться, как только…

Марианна не ответила. Он на мгновение прикрыл глаза, у него дернулись губы. Происходящее было за гранью добра и зла. Эта баба – майор полиции! – бродит по залу с мерзким плюшевым зверьком в руке, а все делают вид, что так и надо. Дичь какая-то…

Марианна поглаживала швы на шкурке Гути, как будто решила доконать несчастного, потом перечитала три слова, написанные на ярлыке. Секрет Гути!

Она невольно улыбнулась.

Подсказка с самого начала была у них под носом, но никто не обратил на нее внимания.

Made in Guyana. Гвиана.


Да, Энджи все придумала заранее, всю эту историю. Вплоть до последней главы. Но решающий ход за Марианной.

Признания, сделанные Энджи за столиком в «Уно», имели одну-единственную цель – подготовить момент, внушить сомнение… Много вечеров, что они провели вместе, Энджи притворялась ее подругой.

Что это было?

Манипулирование?

Зов о помощи?

Начальник службы безопасности привстал на цыпочки и рявкнул что было сил:

– Проклятье, чего мы ждем, майор?

Спокойный ответ Марианны лишил его остатков самообладания:

– Телефонного звонка.

69

Сегодня Леон попросил отключить его.

Желание убить

Я не смогла.


Не нравится: 7

Нравится: 990


www.jelanie-ubit.com


Ребенок медленно раскачивался, не понимая, как это опасно.

Веревки были потертыми, деревянная доска трухлявой, а карабины ржавыми. Дождь и время постарались…

Малыш не прикладывал усилий, качели двигались по инерции, а вместе с ними – трава, деревья, дом, весь земной шар.

Марта Люковик долго смотрела на мальчика в теплых варежках и шапочке, потом наконец отвлеклась и поставила на стол кофейник. Под окнами застекленной веранды выстроились в ряд горшки с апельсиновыми и лимонными деревцами и кустами черной смородины. Изысканная цветовая гамма радовала и успокаивала глаз.

Йозеф, сидевший напротив лейтенанта Паделу, указал на маленький садик, с трех сторон отгороженный от мира высокими кирпичными стенами. Дед решил, что он собирается рассказать ему о ребенке, но ошибся.

– Не поверите, но это южная сторона. Мы пристроили веранду в девяностых, когда закрыли шахту и я получил страховку. Безумие… – Он закашлялся и подвинул к себе чашку. – Прошло двадцать пять лет. Мы все еще выплачиваем за нее, и я провожу день за днем среди этих растений, что мне, возможно, совсем не полезно.

Кашель перешел в хриплый смех. Марта положила сахар в чашку мужа, не дожидаясь просьбы.

– Благодаря этим трем стенам нам хоть соседи не надоедают! – добавил он и начал прихлебывать горячий напиток дрожащими губами.


Дед сделал глоток. Кофе оказался очень горьким, но он и виду не подал. Ему стоило невероятного труда попасть в дом. Полицейский значок не подействовал. Старый шахтер смягчился, только когда он назвал имена Тимо Солера и Анжелики Фонтен, а дверь открыл пошире, услышав имя Алексиса Зерды.

– Зерда мертв. Убит. Меньше часа назад. Его тело нашли в цистерне на заброшенной базе НАТО. – Лейтенант решил пойти ва-банк, и дверь распахнулась.

– Мы пойдем на веранду, – сказал хозяин дома. – Принеси нам кофе, Марта.

Йозеф явно не хотел разговаривать с чужаком в коридоре, где на стенах, обклеенных старомодными обоями, висели плакаты польской «Солидарности», фотография кафедрального собора в Вавеле и портрет Бронислава Булы[89] над галошницей.

Гостей в этой семье принимали редко.


Дед одним глотком допил кофе, поморщился и перевел взгляд на ребенка на качелях.

– Что произошло?

Марта Люковик взяла ладони руку мужа. Морщинистую, покрытую старческой гречкой, износившуюся, как доски калитки, вынянчившую детей, которые выросли и покинули ее. Пьеррик Паделу понял смысл этого жеста: довольно, дорогой. Пора все рассказать. Телепатическая связь. Слова предстояло найти мужу, но признание решила сделать жена.

Йозеф еще раз кашлянул и начал рассказывать:

– Алексис позвонил нам после ограбления в Довиле. Я зову его так, потому что Зердой для нас был Дарко, его отец. Мы двадцать лет спускались вместе в забой.

Марта легонько похлопала мужа по руке, призывая не отвлекаться.

– Он первым предупредил нас – раньше полицейских, журналистов и соседей. Сказал, что полицийские убили Сирила в Довиле, на улице де Мер, Илона тоже погибла. Я помню, что Алексис пришел в полдень. Марта слушала радио «Ностальжи» и пересаживала камелию на веранде. Она переключила приемник на новости. Все станции только об этом и говорили. Горшок выпал у Марты из рук. Видите вон ту выбоину? – Старик кивнул на щербину на кафельном полу. – Мы с Мартой и раньше не сильно любили вашу братию…

Дед промолчал. Ребенок в саду раскачивался на качелях – медленно и мерно, как маятник ходиков.

– Он назначил вам встречу?

– Да, час спустя мы встретились у пруда Каниве. В те времена все деревенские мальчишки удили там рыбу. Мы с Мартой приехали вместе. Машину вела она, меня трясло, и я бы не сумел удержать руль. С тех пор чертов артрит в правой руке не дает мне покоя.

Лейтенант понял, почему Марта все время поглаживает пальцы мужа.

– Алексис стоял у воды, рядом с хижиной, которую они, когда им было по десять лет, построили в камышах, чтобы ловить лягушек и водяных курочек[90]. Домик из трех старых досок и двух листов железа. Он тоже был не в себе, я впервые видел парня в таком состоянии. Помню, когда его вызвали на педсовет за кражу у малышки Легенек, он вел себя вызывающе и спесиво, совсем как его отец с горным мастером. Но в тот страшный день Алексис выглядел напуганным и каким-то… уязвимым.

– Он едва не погиб. А Сирил и Илона…

– Нет! – отрезал Йозеф и снова закашлялся. – Алексису не было никакого дела ни до нашего сына, ни до невестки, ни даже до Тимо, раненного в грудь. Да погибни они все, ему это было бы только на руку. Чем меньше живых свидетелей, тем лучше: не придется делиться. Я никогда не питал иллюзий насчет малыша Алексиса, с тех пор как впервые увидел его на детском празднике по случаю пятого дня рождения Сирила. Это может показаться странным, но человек с жизненным опытом способен безошибочно определить, кем – и каким – станет малыш детсадовского возраста. Алексис уже в детстве не любил делиться.

– Так в чем же заключалось его уязвимое место?

– В последнем живом свидетеле.

– Анжелика Фонтен? – задал ключевой вопрос лейтенант Паделу.

Йозеф и Марта с улыбкой переглянулись.

– Нет! Конечно нет. Энджи никогда не стала бы говорить с легавыми, она не такая, и Алексис это знал. Его беспокоил только мальчик, потому он и рискнул встретиться с нами.

– Сколько лет было ребенку?

– Почти три. Он жил с ними все время, пока они планировали ограбление. Сидел на руках у матери, играл рядом с ними, ел вместе с ними. Полицейские неизбежно захотели бы допросить его. Для своих неполных трех лет он был очень смышленым и бойким, знал много слов. Так что они без труда разговорили бы его. Малец как минимум опознал бы Алексиса по фотографиям. А как максимум – повторил бы обрывки разговоров. Даты, названия мест, улиц, магазинов. Дети в этом возрасте впитывают все как губка.

– Думаете, судья принял бы во внимание показания малолетнего свидетеля?

Йозеф бросил взгляд в сторону сада. Качели замедляли ход, ведь сидевший на доске ребенок не придавал им ускорения.

– Мы навели справки, – ответил старый шахтер. – С девяностых годов, после нашумевших судов над педофилами, детишек очень даже слушают… и это, вообще-то, хорошо.

– Что придумал Зерда?

Ответ Йозефа прозвучал как удар хлыста:

– Подменить мальчика.

Он зашелся в приступе мучительного кашля, и рассказ продолжила его жена:

– По сути дела, это было единственное решение. Рано или поздно полицейские узнали бы о существовании ребенка. Заявились бы сюда, разговорили его – и готово дело, Алексис на крючке. Скажете, мы могли подучить малыша, чтобы он соврал дознавателям, но это какое-то… бесстыдство. Да и не может маленький человечек противостоять взрослым, они все равно его обхитрят. Решение Алексиса Зерды выглядело совсем простым. Хотите допросить нашего внука? Да на здоровье! Только это будет другой мальчик. Неболтливый. Еще лучше, если он не сможет общаться, потому что замкнулся в своем внутреннем мире. Да, это было единственное решение, – повторила Марта.

Пальцы женщины, лежащие на ладони мужа, не дрожали, но голос выдавал ее волнение.

– Алексис убил бы мальчика, не согласись мы на обмен, – между двумя приступами кашля проговорил Йозеф. – Точно вам говорю – убил бы, чтобы заставить замолчать.

Ребенок в саду спустился с качелей. Или упал с них. Теперь они висели неподвижно, а он лежал на боку, утопая в траве. Его щека льнула к зеленым стебелькам, как к гриве льва, рядом с которым он заснул.

Марта встала, спросила лейтенанта, хочет ли он еще кофе, и он из вежливости согласился, подумав, что волен не допить чашку, и продолжил расспросы:

– Итак, достаточно было подменить мальчика, чтобы полицейские не смогли допросить нужного. Но для этого требовалась виртуозная ловкость, верно?

Йозеф сделал глоток – горячий напиток утихомирил кашель – и пустился в объяснения:

– Все придумал Алексис. У него был приятель, Димитри Мулен, они сидели в одной камере в Буа д’Арси. Сын этого Димитри, его зовут Малон, упал с лестницы. Теперь он овощ. Идеальный вариант. Несколько тысяч евро убедили папашу…

Он взглядом попросил у жены прощения за то, что бередит ей душу тяжелыми воспоминаниями.

– Убедить мать оказалось труднее. Она отказывалась расставаться со своим ребенком, даже ненадолго. И тогда Алексис и Димитри подделали результаты последних анализов, убедили Аманду, что ее сын обречен и ему осталось жить несколько месяцев. Пришлось участвовать в их игре. Мы часами разговаривали с Амандой по телефону, вначале она звонила по десять раз на дню. Потом реже и наконец вовсе перестала. Мы слали ей сообщения, писали письма и каждый раз вкладывали в конверт фотографии. Хотели успокоить бедняжку… Мы сообщали ей, что Малон все еще жив, хотя его состояние не улучшилось. Малон ест, Малон качается на качелях, Малон спит, Малон смотрит на бабочек, Малон смотрит на муравьев, Малон не играет, Малон не смеется… Да, мы продолжали сообщать ей новости, хотя уже поняли…

Лежащий в траве ребенок смотрел в одну точку, скорее всего, на какое-то крошечное насекомое.

Йозеф не сумел закончить фразу. По его морщинистому лицу потекли слезы. Дед пришел на помощь бедняге:

– Вы поняли, что другой мальчик занял в сердце Аманды место ее сына. Так?

– Вы правы, – кивнула Марта. – У нас есть доступ ко всем медицинским документам. – Она бросила взгляд в окно. – Малыш может оставаться в таком состоянии много лет. Он даже не страдает. – В голосе женщины звучала бесконечная нежность. – План Алексиса был предельно прост. За несколько недель ребенок забудет прежнюю жизнь – во всяком случае, лица, имена и места, которые могут скомпрометировать участников налета, и все закончится. Гениально! Что будет с детьми потом, Алексиса не интересовало.


И Люковики согласились на обмен, прикрыли Зерду. Лейтенант Паделу подумал о документах из папки, которую оставил на пассажирском сиденье «рено». В молодости у Йозефа были стычки с полицией, его задерживали за пьяный дебош на улице, за оскорбление агента при исполнении. Это было пятьдесят лет назад, но неприязнь к полицейским никуда не делась.

В деле оставались непроясненные моменты. Люка Маруэтт твердо уверен, что у Анжелики Фонтен никогда не было детей.

– Расскажите мне об Анжелике Фонтен, – попросил он.

На лице Марты появилась широкая улыбка:

– Малышка Энджи была умнее всех членов банды Грызунов. Способная девочка, хитрюга. Тоненькая, изящная. Мечтательная. В детстве не выходила на улицу без куклы или книжки. И очень красивая. Сами понимаете, инспектор, ее проблемы были связаны с парнями. Из всех возлюбленных Тимо Солер был лучшим, если можно так сказать. «Плохой парень», тайный друг, поэтому вы и не знали об их связи. Энджи разочаровалась в нашем мире уже в юности. Ее мать изменяла отцу, вся деревня была в курсе, он, конечно, тоже, но проблема заключалась не в этом. Малышка Энджи была для родителей инопланетянкой, дом в тупике Коперника превратился в безжизненную планету, и она мечтала поймать такси и улететь в другую галактику. В шестнадцать лет девочка сбежала, и все покатилось в тартарары. Через полгода рак сожрал ее отца, она завела тот чертов блог jelanie-ubit, а потом случилась авария.

– Авария?

Дед подскочил на стуле. В досье Маруэтта об аварии не говорилось ни слова. Неужели это недостающая часть головоломки?

– В январе 2005-го Энджи и ее тогдашний дружок разбились на машине недалеко от Гравиля. Поганый был паренек, она как будто специально таких выбирала! Он отделался легким испугом, а вот Энджи… Бедняжка была в положении, потеряла ребенка, и врач сказал, что она больше никогда не сможет забеременеть. А она так мечтала стать матерью. Никогда не забуду, как эта девочка в детстве гуляла по Потиньи с розовой кукольной колясочкой.

Йозеф поймал недоверчивый взгляд лейтенанта и счел нужным уточнить детали:

– Мало кто был в курсе, но у нас с Фонтенами был общий врач, доктор Саркисян. Он по-прежнему живет в Потиньи, можете сами у него спросить. Каждую пятницу, после обеда, мы играем в петанк. Он, как говорится, из «наших». Иначе не остался бы здесь…

Дед судорожно сглотнул. Все прояснилось. Почти все. Йозеф и Марта так и сидели, держась за руки, единые в своем горе, и он решил, что пора заканчивать:

– Когда вы в последний раз видели сына и невестку?

Кто ответит на вопрос? Йозеф? Заговорила Марта:

– Все зависит от того, какое значение вы вкладываете в слово «видели», инспектор. Сирил и Илона приезжали раз или два… перед налетом. Ненадолго. Кофе, ужин. Даже на партию в белот или прогулку у них не было времени, но мы не обижались. Все лучше чем ничего.

– Расскажите поподробней, – попросил лейтенант.

– После коллежа Сирил болтался без дела. Шахта закрылась. Он начал приторговывать травкой, ворованными автомагнитолами, угонял машины, шарил по закрытым на зиму домам… Мой сын и Илона не были ангелами, но они за это заплатили. Двумя годами тюрьмы. Когда вышли, поженились и стали нормальными людьми. Честное слово, инспектор! Сняли квартиру в Гавре, в квартале де Неж. Он пошел работать докером, и ему это нравилось. А через четыре года уехали.

– В Гвиану?

– Да. «Майерск»[91] открыл дополнительную линию в большом морском порту Ремир-Монжоли[92]. Платили там лучше, чем в Гавре, намного лучше, но пришлось подписать долгосрочный контракт на работу в заморских территориях.

– Они сразу решились?

– Без колебаний… Уехали вдвоем в июне 2009-го, шесть лет назад. С тех пор мы видели Сирила в общей сложности несколько недель – до тех пор, пока…

Марта снова беззвучно заплакала, отвернулась и устремила взгляд на ржавую калитку в глубине сада, словно она была символом раз и навсегда сломавшейся жизни. Ребенок с муравьями тоже казался призраком, тенью реального человека.

Йозеф продолжил рассказ жены:

– Через пять лет, когда Сирил вернулся в Гавр, работы в доках для него не нашлось. Персонал сократили вполовину. Один человек мог разгрузить пятнадцать тысяч контейнеров, сидя за компьютером. Нет нужды объяснять, что случилось дальше, инспектор. Безработица, биржа труда, безденежье. Сирил снова сошелся с Алексисом.

Марта промокнула глаза вышитым платочком.

– У них появились новые обязанности, – сказал Йозеф. – Когда они уезжали во Французскую Гвиану, никто об этом не думал…

– О чем именно? – решил уточнить Дед, хотя ответ был ему известен.

Над мальчиком пролетела бабочка, но он даже не проследил за ней взглядом.

Ответила Марта:

– Мы не думали, что Сирил и Илона привезут нам внука!

70

Дед взял долгую паузу, чтобы восстановить в памяти ключевые моменты дела, которые не давали ему покоя прошлой ночью в комиссариате.

Интуиция!

Он снова посмотрел через стекло веранды на ребенка.

Мы не думали, что Сирил и Илона привезут нам внука!

Из отчета следовало, что сотрудники следственного отдела криминальной полиции Кана посетили Йозефа и Марту Люковик 20 января 2015 года, чтобы допросить ребенка Сирила и Илоны Люковик. Все было сделано по закону. Бабушка и дедушка получили опеку над осиротевшим внуком и дали согласие на его разговор с полицейскими. Те показали мальчику фотографии всех возможных подозреваемых, в том числе Алексиса Зерды. Беседа длилась час, но результата не дала.

Ребенок показался сыщикам крайне неконтактным, апатичным, чуть ли не умственно отсталым. Ничего удивительного: он только что потерял родителей. Они порекомендовали провести психологическое обследование, поговорили с опекунами, но расследованию это ничем не помогло. Отчет о допросе ребенка был сформулирован в десяти строках и фигурировал в деле, содержащем сотни страниц свидетельств и экспертиз. Никто, кроме Деда, не обратил на него внимания.

Теперь он решил прояснить каждую деталь:

– Сколько лет было вашему внуку, когда вы увидели его в первый раз?

Голос Марты дрогнул, выдавая волнение, так же было, когда она рассказывала об Энджи.

– Чуть меньше двух лет. Он родился во Французской Гвиане, видел только эту страну, рос в экваториальном климате. Я сразу заметила, что ребенок все время мерзнет у нас в Нормандии, и говорила Сирилу, чтобы теплее его одевал, но сын никогда меня не слушал. Мой внук был веселым ребенком – куда более развитым, чем его ровесники. Он уже тогда хорошо говорил и болтал не закрывая рта, особенно об огромном амазонском лесе, обезьянах и змеях, а чаще всего – о ракете «Ариан», взлетающей с Куру. Вернувшись во Францию, он многое стал забывать и путать. – Женщина кивком указала на растения под верандой: – Ему нравилось сдвигать горшки и устраивать джунгли. Он ставил стакан на стакан – строил ракету, гудел, изображая звук, который она издает при взлете, а еще качался на створке ворот, как маленькая обезьянка, и очень громко кричал.

– Думаю, он не расставался со своей плюшевой игрушкой?

В глазах Марты снова блеснули слезы.

– Гути? Да он из рук его не выпускал! Родители купили эту крысу ему в подарок – там, за океаном. Могли бы выбрать ягуара, броненосца, ленивца, пуму, попугая, но взяли агути. В память о детстве на улице Грызунов. Ведь агути – грызун.

Дед сумел сложить пазл, только приехав в Потиньи: отъезд на пять лет в Гвиану, упомянутый в досье Сирила и Илоны; плюшевая игрушка по имени Гути; фотоальбом с обезьянами, попугаями и тропическими деревьями, о котором говорила ему по телефону Марианна; снимок ивовой колыбели под пологом… Все это смешалось в мозгу мальчика с более поздними воспоминаниями о базе НАТО, джунглях и ракетах…


– Золотой ребенок! – воскликнула Марта, вставая. – Мечтатель, выдумщик. Мы видели его раз или два в месяц. Он родился под высоким небом, а не под землей, как здешние обитатели, и мог бы вырасти счастливым человеком. У него был шанс до тех пор, пока…

– Пока что, мадам Люковик?

Старая женщина прижалась к холодному стеклу веранды, и оно запотело от ее дыхания.

– Пока у него на глазах не застрелили родителей! У вас есть дети, инспектор? Можно ли придумать план более чудовищный, чем взять на ограбление ребенка двух с половиной лет, надеясь с его помощью скрыться от полиции? Мой сын и невестка сделали это! Как малыш сумел бы это пережить? Алексис нас не пощадил, рассказал, что раненый Сирил оперся рукой о стекло «опеля», встретился взглядом с сыном, побежал дальше и получил три пули в спину. Как ребенку забыть подобную травму? Его жизнь тоже загублена. – Она обернулась и снова взяла руку мужа в свою. – Для него все пропало – как для Йозефа, который всю жизнь рыл туннель и не заработал ничего, кроме силикоза. Как для Сирила, польстившегося на то, что блестит. Три поколения пропащих.

Она обвела рассеянным взглядом сад, три кирпичные стены, заснувшего в траве ребенка.

– От этого не убежишь, лейтенант. Никому еще не удавалось.

– Разве что забудешь, – откликнулся он.

Женщина впервые утратила контроль над собой:

– Да как же он забудет? Малыш лишился родителей! Мы слишком стары, и беднягу будут передавать из одной приемной семьи в другую. Отпечаток смерти в мозгу не сотрется…

Отпечаток смерти не сотрется.

Паделу вспомнил свой разговор с Марианной о теориях Василе Драгонмана. Возможно ли удалить, стереть воспоминания ребенка, чей мозг еще слишком пластичен? Например, о травме – особенно о травме! Реально или нет похоронить пережитый ужас, чтобы он не сопровождал человека всю оставшуюся жизнь? Сколько требовалось легкомыслия, отчаяния и решимости, чтобы рискнуть?

Делиться своими мыслями с хозяйкой дома Дед не стал.

Марта бросила взгляд в сторону двора. Мальчик по-прежнему лежал на газоне, ветерок шевелил его волосы, он улыбался. Струйка слюны стекала из приоткрытого рта.

– Ну хоть этот ангелочек будет счастливей.

Йозеф сидел, погрузившись в собственные мысли. Лейтенант Паделу достал телефон, чтобы поделиться открытиями с Марианной, отошел на два шага, заметил в стекле отражение собственного лица и вдруг почувствовал себя ужасно старым.

Три поколения пропащих… Дед невольно подумал о собственных детях – Седрике, Дельфине, Шарлотте, Валентине и Анаис, покинувших гнездо, о шести внуках, которых почти не видел. Да, он чувствовал себя стариком. Неужели и для него все пропало?


Марта неверно истолковала его взгляд и спросила злым голосом:

– Вы и этого у нас заберете?

71

Сегодня я иду по мосту Искусств. Одна.

Желание убить

Я бы хотела стать той самой «последней каплей», последним замком, который обрушит мост.


Не нравится: 19

Нравится: 187


www.jelanie-ubit.com


Пятнадцать военных стояли вокруг самолета, ожидая сигнала от невидимого дирижера, начальника службы безопасности, который смотрел на них из-за стекла.

Марианна, даже не взглянув в его сторону, убрала телефон. Слова Деда продолжали звучать у нее в голове, смешиваясь с теми, что несколько дней назад говорил ей Василе Драгонман.

Можно ли обнулить память ребенка? Спрятать, закопать, похоронить травму? Не дать ей разрастись, укорениться, разъесть жизнь человека, подобно кислоте?

Мозг ребенка трех лет подобен пластилину. Почему бы мальчику не забыть о том, что родителей убили у него на глазах? Воспоминание невыносимо, а прекрасная фея готова спасти его взмахом волшебной палочки.

Да, мальчик верит, что Энджи – его мама. Она манипулировала им – потому что твердо решила спасти. Гути был ее инструментом и сообщником. Энджи всего лишь использовала старый как мир трюк – противопоставила одну правду другой. Маленькому мозгу было не так-то легко справиться с альтернативой «Аманда против Энджи». Если у ребенка есть две любящие мамы, одна из них точно лишняя! Идеальные условия, чтобы забыть третью, которая никогда больше не появится, потому что ее убили, забыть о кровавом отпечатке отцовской ладони и помнить только об опасном стеклянном дожде, а со временем забыть и о нем.


Майор Огресс сжимала в руках бывалую игрушечную крысу.

Энджи хотела ребенка больше всего на свете. Энджи будет хорошей матерью. Малон вырастет счастливым рядом с ней.

Энджи никого не убивала.

Энджи подружилась с майором полиции, чтобы та поняла: ее цель – спасение этого мальчика. Она его единственная надежда.

Энджи согласилась на замысел Зерды обменять детей, потому что заранее планировала избавиться от него в решающий момент. Он и понятия не имел, на что способна любая мать ради спасения ребенка. А в этой истории их целых две… Зерда был изначально обречен на поражение! Первая, Аманда, пустила ему две пули в грудь из пистолета, который вложила ей в руку вторая, Энджи.

Начальник службы безопасности устал от ожидания, вытер пот с лысины, почти грубо отстранил сотрудницу с яркими ногтями и оказался лицом к лицу с Марианной:

– Итак, майор? Мы входим в этот чертов самолет или нет? Речь идет о женщине и ребенке. Они не вооружены. Так в чем же дело? Вы сами дали команду задержать рейс.

На Марианну накатила дурнота. Самолет застыл на взлетной полосе. Солдаты взяли его в кольцо. Плешивый гном грозится «крупными неприятностями». Его телохранители сохраняют стоическое спокойствие. На лице стюардессы вымученная улыбка. Все вокруг как будто остановилось. Только этот придурок никак не успокоится.

– Проклятье, вы что, не понимаете? Задерживая один самолет, вы нарушаете все расписание! Четыре рейса… на летном поле стоят десять вооруженных людей, они за несколько секунд возьмут штурмом кабину.

– Сохраняйте спокойствие, – почти машинально ответила Марианна. – Речь идет о матери с ребенком.

Писклявый карлик не отставал:

– Что за цирк вы устроили? Почему уже двадцать минут не даете добро на вылет?

Глава службы безопасности явно вознамерился изобразить доминирующего самца, бросив вызов майору полиции. В конце концов, я тут босс, и у меня есть власть!

Сейчас он поставит ее на место…

Марианна повернулась к рыжеволосой девушке с ярко-красным ртом, по-дружески коснулась ее плеча и протянула ей Гути, давая понять, что доверяет ей самую деликатную миссию на свете.

Стюардесса растерянно взяла плюшевого уродца и вопросительно посмотрела на странную полицейскую даму.

Марианна громко – как будто хотела, чтобы все слышали, – произнесла, чеканя слова:

– Ребенок забыл любимую игрушку. Он не может улететь без нее.

72

Маленькая стрелка на 5, большая – на 3

Мыс де ла Эв превратился в крошечную точку на горизонте, которая через секунду исчезла под крылом «Боинга 737». В иллюминатор Энджи видела только океан, над которым плыли ватные облачка.

Малон заснул у нее на коленях, крепко прижимая к груди Гути. Плюшевый зверек тихонько поднимался и опускался в такт дыханию мальчика, словно тоже устал и решил отдохнуть.

Отдых героя, совершившего великий подвиг и засыпающего крепким сном в эпилоге романа.


Энджи обожала чувствовать себя пленницей этого бесценного мальчика. Она готова была часами сидеть в одной позе, лишь бы не потревожить его покой.

К ним подошла улыбающаяся стюардесса, спросила, все ли в порядке, бросила умиленный взгляд на ребенка.

Энджи вздохнула. Как же долго она ждала этого мгновения…

Дать этому ребенку второй шанс. А может, все наоборот, и шанс получает она? Какая, к черту, разница… Теперь она будет дышать в такт с Малоном – как Гути.

Откинувшись на спинку синего велюрового кресла, Энджи закрыла глаза.


Все оказалось не так уж и трудно.

Алексис Зерда был опасен, но предсказуем. Она без труда убедила его подменить мальчика – на время, на несколько месяцев, пока он все не забудет… Несчастный придурок! Ребенок безусловно забудет худшее, но остальное будет помнить, все остальное, все, что понадобится и когда понадобится! Благодаря Гути.

Разве могла она бросить на произвол судьбы сына Илоны и Сирила, о котором они так плохо заботились? Долгое время, пока готовился налет, она была ему нянькой, старшей сестрой, даже мамой. Укладывала спать и будила по утрам, умывала, кормила и рассказывала истории, а остальные в энный раз репетировали свой план, изучали каждый сантиметр на карте Довиля, по секундам рассчитывали трехминутное ограбление, которое должно было обеспечить их на всю оставшуюся жизнь.

По большому счету, Гути не соврал: Энджи была его мамой – его настоящей мамой, еще при жизни родителей.

Аманда Мулен тоже была по-своему предсказуемой. Она, конечно же, всей душой полюбила нового Малона, была готова на все, чтобы он остался с ней, и захочет сбежать с ним на другой конец света, если ей подсунуть билеты в рай. Она избавится от любого, кто попробует ей помешать, и воспользуется найденным в ящике пистолетом. Если полицейские обнаружат следы скрининга билетов, это запутает следы, ведь она заказывала их с компьютера Зерды, спрятанного вместе с добычей на заброшенной базе НАТО, и не забыла стереть имена Аманды и Малона.

Единственной темной лошадкой оставалась Марианна Огресс. Она должна будет понять. Не слишком рано, чтобы не испортить игру, но и не слишком поздно, чтобы успеть обдумать ее признания. Энджи написала анонимное письмо, они встретились и подружились.

Энджи очень постаралась, смешав правду с ложью. Это был отчаянный блеф, цена ее свободы.


Она снова вспомнила о психоаналитических выкладках Василе Драгонмана. Он так и не сумел убедить ее, что с призраками лучше встречаться лицом к лицу, а не позволять им дремать в глубинах подсознания.

Энджи не могла согласиться, что будет правильней взвалить на плечи ребенка груз правды, чтобы он всю оставшуюся жизнь тащил ее на себе во имя пресловутого «права знать». Ведь ложь дала бы ему возможность порвать страницу черновика и начать все с чистого листа.

Да, травматическая память существует и химеры будут терзать Малона, но любовь – ее любовь – перевесит на весах счастья!

«Боинг» продолжал набирать высоту. Через несколько секунд они окажутся над облаками, по другую сторону мира. К земле подступала темнота, водители на дорогах включали фары, город светился гирляндами огней.

Отправляясь на другой континент, Энджи думала о Тимо. Он не мог сбежать вместе с ними, и это было единственным слабым местом ее плана. Лицо Тимо знал каждый полицейский, жандарм, таможенник и пограничник, так что в самолет он бы ни за что не попал.

Она положила ладонь на лоб Малона и прошептала в маленькое ухо, чтобы он навсегда запомнил эти слова:

– Папа обязательно прилетит к нам… потом…

Она на это надеялась. Всем сердцем. Тимо будет замечательным отцом.

Осторожно, чтобы не разбудить Малона, Энджи наклонилась к иллюминатору и прежде, чем облака окончательно закрыли от нее землю, увидела желтую мерцающую паутину города и одну светящуюся синюю точку, которая двигалась быстрее остальных.

73

Сегодня закончил первый курс медфака 1128-м. Они оставляют 117 первых.

Желание убить…

…потому что желание лечить умерло! Остается выбрать профессию. Палач? Наемный убийца? Писатель-детективщик?


Не нравится: 27

Нравится: 321


www.jelanie-ubit.com


Синий фонарь на крыше и завывающая сирена предупреждали об опасности. За долю секунды до того, как «скорая помощь» выехала на авеню Буа-о-Кок, по высоким стенам башен Мар Руж пробежал голубой свет прожектора. Вышедшие на балконы жители окрестных домов успели увидеть машину, промчавшуюся к торговому центру «Мон-Гайар», потом вывески и бесконечно длинная, забитая машинами стоянка погрузились в темноту.

«Скорая» спускалась по авеню Валь-о-Корней.

До больницы Моно оставалось два километра. 1 мин 32 с – по данным системы, определявшей время с удивительной точностью.

Ехавший перед ними мотоциклист резко затормозил. Грузовичок шарахнулся от него к обочине, но Ивон, много лет сидевший за рулем «скорой», и глазом не моргнул и не сбросил скорость.

Он не собирался бить рекорды – ехать быстрее было бы чистым безумием.

В центре следующей площади Ивон развернулся и поехал по выделенной для автобусов полосе.

55 секунд.

Оставалось подняться по авеню де Фрилёз.

Рука в перчатке коснулась его плеча. Такое случалось как минимум два-три раза из десяти. Танги – они работали вместе не первый год – даже не требовалось ничего говорить.

Ивон кинул взгляд в зеркало, припарковался за автобусом, выключил фары и только после этого обернулся. Сзади, кроме Танги, сидели молодая медсестра в белом халате – новенькая, Ивон ее не знал – и опытный реаниматор Эрик.

Привилегия последнего слова, последнего жеста – если это можно назвать привилегией! – принадлежала именно ему.

Люди выходили из автобуса № 12 и исчезали в черных провалах подъездов.

– Кончено, – произнес Эрик, натянув край простыни на красивое молодое лицо Тимо Солера.


Шесть месяцев спустя

74

Терраса отеля «Бриганден» была оккупирована мужчинами.

Одинокими.

Это были физики, программисты, логисты, техники – специалисты космического центра Куру во Французской Гвиане, обеспечивающие двести семнадцатый запуск ракеты «Ариан». Рутинная работа. Старт состоится через два часа. Мужчины в пиджаках и галстуках не выглядели озабоченными. Из-за бамбуковой стены, от бассейна, доносились взрывы хохота и плеск воды.

За оградительной сеткой, в нескольких сотнях метров от отеля, тянулась вверх белоснежная ракета, отбрасывающая гигантскую тень на пальмы и ангары. «Ариан» напоминала изящный собор, выстроенный на лужайке и уже потом окруженный городом. Через сто двадцать минут капризная красавица взлетит, бросит вызов Богу и рассеет по небу металлических ангелов.


Максимильен взял себе мохито и прошел на террасу. Он сразу заметил ее.

Единственную женщину.

Настоящую женщину – не антильскую уборщицу и не официантку-метиску в платье с зазывным декольте.

Она сидела и задумчиво смотрела на стакан воды со льдом и веточкой мяты – совсем как в песне, не хватало только старого музыкального автомата и ангела-хранителя. Молодая, красивая, в темных очках, длинные волосы подхвачены в хвост, свободно падающий на платье с цветочным узором, руки и ноги золотистые от загара. Наверняка живет в стране уже несколько месяцев… но меньше года. Максимильен давно научился определять по цвету кожи, как давно женщина приехала в этот рай.

Он подошел к столику:

– Могу я присесть?

Она на мгновение приподняла очки, взглянула на мужчину и нашла его привлекательным. Понимающий взгляд – очко в пользу незнакомца. Молодой, лет на пять старше ее, со стойким загаром – такой появляется, когда человек три недели работает во Французской Гвиане, а следующие три проводит в метрополии. Сейчас этот симпатяга объяснит, не слишком вдаваясь в подробности, что ракета взлетит в том числе благодаря его стараниям, что он руководит командой из тридцати инженеров и техников, что каждый запуск – это «такой драйв, вы себе не представляете, видел целых пятнадцать, но до сих пор не привык!». Потом он добавит, что хорошо зарабатывает, что часто приходит сюда, потому что после запуска бывает скучновато, что любит встречи с незнакомыми людьми, что в детстве мечтал стать астронавтом и почти преуспел…

Он протянул руку и представился:

– Максимильен. Но я предпочитаю просто Макс…

– Анжелика. Я предпочитаю просто Энджи…

Они рассмеялись – хором, еще одно очко в пользу… Макса. Он рассказал о себе – Энджи почти все угадала верно. Она же в детали вдаваться не стала, объяснила, что приехала на несколько дней по делам, а живет в основном в Венесуэле. Макс заметил лежащую на столе ручку с логотипом Western Union и подумал, что она напоминает контрабандистку, скрывающуюся от французской полиции. Такие бывают в метрополии набегами, а большую часть времени прячутся в экваториальных лесах.

Черные очки делали Энджи похожей на шпионку, добавляли ей загадочности.

Она не убрала руку, когда Макс накрыл ее своей ладонью. Жест был недвусмысленный – обручальное кольцо на пальце заменяло слова. Привилегия специалистов, работающих за рубежом. Экватор, влажный климат…

– Вы очаровательны, Энджи.

– А вы опытный соблазнитель, Макс. – Их влажные пальцы переплелись, как у танцоров танго, глаза Энджи мерцали. – И наверняка чудесный любовник… Вы не поверите, если я скажу, как долго не занималась любовью.

Макс на мгновение смешался, смущенный дерзкой прямотой молодой женщины.

– Но всех этих достоинств недостаточно, Макс. Необходимо еще одно.

– Бросаете мне вызов?

Инженер улыбнулся – ему всегда нравились склонные к авантюрам женщины. Задать следующий вопрос он не успел, «ответ» – живой и веселый – появился прямо перед ним.

– Мы можем побыть тут еще, мама? Ракета сейчас взлетит!

Мальчик лет четырех подбежал к их столику и вскарабкался на колени к матери, едва не опрокинув стаканы с коктейлями. Ему не терпелось увидеть, как из двигателей «Вулкан» вылетят огненные струи, поднимая «Ариан» в воздух.

– Конечно, родной. Мы для того и пришли.

Ребенок радостно рассмеялся, спрыгнул на пол, схватил вытертую плюшевую крысу и помчался между столиками к сетке ограждения, откуда была отлично видна вся стартовая площадка.

Макс сделал несколько больших глотков мохито и спросил:

– Сколько ему? Четыре?

– Скоро будет пять… То дополнительное условие я выдвигаю ради него. Мне нужен любовник, ему – отец.

– И одно неотделимо от другого?

– Никак…

– Торг неуместен?

– Верно.

Макс искренне расхохотался, открыл айфон и подтолкнул его по столу к собеседнице:

– Сожалею, Энджи, я уже ангажирован. Представляю вам Селесту, Кома и Арсена, три, шесть и одиннадцать лет соответственно, а также их маму Анну-Веронику. Я их обожаю. – После чего поднялся, взял свой стакан: – Hasta la vista, senorita[93].

Взглянув на мальчика, который залез на пластиковый стул, чтобы лучше видеть через колючую проволоку, Макс посоветовал:

– Позаботьтесь о себе, Энджи. Подарите сыну звезды, он этого заслуживает. – И послал ей воздушный поцелуй. – А отцов на свете хватает, уж вы мне поверьте.

Энджи смотрела вслед мужчине, пока он не исчез в глубине холла. Потом перевела рассеянный взгляд на столики: за каждым сидели мужчины, они смеялись, играли, расслаблялись, предавались мечтам.

75

Аманду Мулен приговорили к четырем месяцам тюремного заключения. Ни ей, ни ее адвокату даже не пришлось заявлять о «пределах допустимой обороны» при убийстве Алексиса Зерды.

Срок она получила за другие правонарушения: незаконное присвоение личности, бегство с места преступления, попытку похищения.

Сидела Аманда в исправительной тюрьме Ренна. Первые две недели ей каждое утро после прогулки приносили письмо со штампом Потиньи, от Йозефа и Марты Люковик.

Аманда не распечатывала конверты. Никогда.

Она знала, что в них. Фотографии Малона, одни и те же. Рассказ о том, как он проводит дни. Адвокат сразу сообщил ей, что Малон не умрет. Димитри и Алексис Зерда подделали отчет из клиники Жолио-Кюри.

Крошечная трещина в его мозгу действительно существовала, сводя практически на нет моторику и реакции возбудимости, но ни одна жизненная функция не была затронута.

Аманде было все равно. Если честно, она бы предпочла, чтобы Малон умер. Чтобы все закончилось. Пусть ей дадут гвоздь, простыню и табурет, и она повесится.

Через три недели ее вызвали на свидание с социальным работником. Молодая женщина объяснила Аманде, что судья по делам несовершеннолетних вынес решение, лишив Люковиков права опеки над ребенком. Йозеф и Марта не имели никаких родственных связей с мальчиком, поэтому его отправят в медико-воспитательное заведение, где он будет содержаться весь срок ее заключения.

– А что потом?

Собеседница Аманды молча опустила глаза и подвинула к ней бумаги. Аманда подписала не читая.

Постановление судьи предусматривало еженедельное посещение ребенка в присутствии официального лица.

Через семь дней Аманду привели в комнатку без окон размером три на три метра и оставили наедине с Малоном и молодой воспитательницей.

Все десять минут свидания мальчик смотрел на муху, сидевшую на стене за спиной матери. Соцработник сначала задавала вопросы: «Вы не возьмете его на руки? Не поцелуете? Ничего не скажете?» – потом замолчала и больше никогда ни о чем не спрашивала.

По средам Аманда не сопротивляясь ехала на встречу с сыном. Все происходило в полной тишине – даже муха больше не жужжала.

Малона всякий раз сопровождала другая сотрудница, и именно это обстоятельство заставило Аманду проявить эмоции. Малон не какая-то там ненужная вещь, чтобы передавать его с рук на руки.

Душа Аманды начала медленно оживать.

К ней вернулась надежда. Пройдет еще несколько недель, и она выйдет на свободу. Ей отдадут Малона. Она примет его таким, каков он есть. И будет о нем заботиться.


За неделю до освобождения судья распорядился провести дополнительные обследования Аманды и Малона. Она полдня отвечала на вопросы тюремного психолога, а ее сына на два дня положили в педиатрическое отделение профессора Лакруа, того самого хирурга, который оперировал его после падения с лестницы.

Утром Аманда встретилась с врачом. Он заставил ее прождать целый час, хотя пациентов в коридоре не было и никакой ребенок не играл в углу в «Лего». В приемной шушукались и хихикали три секретарши.

Когда доктор наконец принял ее, то сразу сообщил, что имел долгую беседу с судьей и высказал ему свое мнение.

Малон должен содержаться в специализированном учреждении.

Мальчику необходимы регулярный уход и лечение.

Аманда может видеться с ним так часто, как пожелает…

– Верните мне ребенка, – попросила Аманда. – Пожалуйста, профессор…

Врач не ответил. Он вертел в пальцах изящную серебряную ручку и не удосужился достать из пластиковой папки, которую принесла Аманда, разрешение забрать Малона домой. Подписать документ мог только Лакруа.

– Прошу вас, доктор…

В голосе Аманды не было и тени враждебности.

Вместо ответа он подвинул к ней медицинскую карту сына. Она рассеянно ее перелистала, заранее зная, что не увидит ничего нового. Состояние больного без перемен. Когнитивная активность и реакции отсутствуют.

– Это для блага ребенка, мадам Мулен, – счел нужным уточнить нейрохирург. – Малону будет лучше в медицинском учреждении, против вас я ничего не имею…

Аманда не слушала. Ее взгляд привлек логотип филадельфийской Университетской клиники Харпера. Она знала его. Единственная лаборатория в мире, где «чинят» мозги: имплантируют новые аксоны на поврежденные нейроны. «Команда из тридцати дипломированных нейрохирургов, уникальное медицинское оборудование». Большой парк, список знаменитостей – целых три колонки! – оперировавшихся в клинике, – текст рекламного буклета. И неважно, что никого из них во Франции не знают.

Стоимость операции 680 000 долларов.

– Надеюсь, вы понимаете, что я очень вам сочувствую, мадам Мулен… Вам и вашему сыну. Но я не могу рисковать. После того, что случилось…

Врач улыбнулся, и Аманда возненавидела спесивого ублюдка с дорогой ручкой, цена которой наверняка составляет тысячную часть от стоимости операции.


В доме у сквера Мориса Равеля ничего не изменилось. Все соседи торчали в окнах: возвращение Аманды стало для округи бесплатным развлечением. В комнатах было пусто, холодно и пыльно. На полу – след от бамбукового ковра и засохшие пятна крови. В рамке на стене, украшенной сердечками и бабочками, висели стишки в честь Дня матери.

Аманда так обессилела, что даже плакать не могла.

Следующие три дня она никуда не выходила, ничего не ела и почти не спала. Пришедший почтальон понял, что корреспонденцию из почтового ящика никто не забирает, открыл калитку и постучал в дверь, чтобы лично вручить Аманде письмо из Французской Гвианы.


Она налила себе кофе, села за кухонный стол и вскрыла конверт.

На первой странице было всего два слова.

Для Малона.

И подпись.

Энджи.

Десять строк на второй странице, написанные женским почерком, Аманда прочла по диагонали.

Энджи просила прощения за то, что не подавала о себе вестей, объясняла, что отправила посылку в Венесуэлу, что имела дело с ювелиром из Антверпена через голландского посредника, что было очень сложно переправить «товар» клиентам в Сингапуре, Тайбее, Йоханнесбурге и Дубае…

Все это не имело значения.

Важна была только последняя строчка.

Две буквы, цепочка цифр и имя.


CH10 00230 00109822346

Ллойд & Ломбард, Объединенный Банк Цюрих

76

Марианна решила ни в чем себя не ограничивать.

Позову всех и обязательно напьюсь!

Она купила торт и украсила его свечками.

Воткнула сорок штук.

Марианна приказала себе забыть о разговоре с сотрудниками отдела собственной безопасности, о грядущем позоре и весьма вероятном увольнении, надела обтягивающую майку с надписью No Kids на груди и порхала от одного гостя к другому со стаканом в руке, повторяя:

– За свободу!

Ж. Б. появился поздно вечером, под руку с молоденькой девицей в джинсовых шортах и топе цвета «фуксия» до пупка. Лейтенант прятал за спиной бутылку шампанского – решил сразу отпраздновать развод и залить горе по поводу отказа в совместной опеке.

Парочка погостила недолго, потом Лешевалье поцеловал Марианну в лоб, шепнул, что они с Лорин встречаются в клубе с ее друзьями, и голубки упорхнули.

Часа в три ночи начали расходиться остальные, к пяти в квартире остался только Дед. Повсюду грязные стаканы, недопитые бутылки, раздавленные птифуры, одноразовые тарелки с едва початыми кусками торта.

Марианна без сил повалилась на диван рядом с кошкой и открыла бутылку «Десперадос».

– Хочешь, помогу тебе навести порядок?

– Не бери в голову, это подождет до завтра. У меня теперь будет масса времени на наведение порядка.

Дед тоже взял себе пиво, покачал головой:

– Как я тебя понимаю…

Неделю назад лейтенант Паделу отмечал свою отставку. Ушел в пятьдесят два года, прослужив в полиции двадцать семь долгих лет.

Марианна была пьяна. Она уронила бутылку на паркет, и пиво потекло под диван.

– Что за идиотизм – звать тебя Дедом… Ты старше меня всего-то лет на десять, а выглядишь лучше многих моих ровесников. Ты один, сам по себе, отчитываться не перед кем. Иди сюда. – Она подвинулась, давая ему место, спихнула ногой кошку.

Дед улыбнулся:

– Могу я уточнить, что конкретно ты мне предлагаешь, Марианна?

Майор Огресс улыбнулась в ответ:

– Давай займемся любовью. Отпразднуем начало моей новой жизни. Твоей, кстати, тоже. Предадимся утехам, ничего больше, клянусь. Ты вряд ли захочешь сделать мне ребенка, у тебя их вон сколько…

Лейтенант Паделу не без труда справился с волнением, подхватил стул за спинку и устроился напротив Марианны:

– Ты серьезно?

– Хочу ли я заняться с тобой любовью? Ну… Можно разок попробовать… Я тебе больше не начальница.

– Я не о том, а о ребенке. Ты говорила серьезно или просто глупо пошутила?

Голова у Марианны кружилась, но она кивнула – почти машинально, – что могло означать «да» или «почему бы и нет».

Он наклонился и взял ее за руку:

– Это не шутка, красавица? Через шесть месяцев я смогу положить ладонь на твой округлившийся живот с моим наследником внутри? А через год буду утешать плачущего малыша, который капризничает и хочет к папе? И мне не придется проводить Рождество в одиночестве, ведь нужно будет ставить елку, украшать ее сверкающими звездами и изображать Пер-Ноэля? А качели у меня в саду снова обретут хозяина, и я достану из сарая велосипед, смогу гулять в порту, ходить в бассейн и на ярмарку, есть сладкую вату, кататься на карусели и наслаждаться мультиками? Ты хочешь подарить мне все это, Марианна? И маленький мальчик или чудесная девочка будет целовать меня по утрам, залезать на колени и шептать со смехом: «Ты колючий, папа!»? И я не закончу жизнь никому не нужным старикашкой, который борется с желанием названивать взрослым детям? Ведь каждый вечер я буду рассказывать сказку малышу, а он будет всякий раз виснуть у меня на шее, не желая отпускать от себя? Я получу все это, Марианна? Я все начну сначала, поверну стрелки вспять, отмотаю время на двадцать лет назад? Ты серьезно, Марианна?

Она потянула Деда к себе.

Экс-лейтенант полиции Паделу не стал сопротивляться.

– Я тебя не разочарую. Я стану идеальным отцом.

– Уж будь так любезен… – прошептала Марианна. – Тебе придется постараться, потому что я стану сумасшедшей мамочкой.

Сноски

1

KLM – «Королевская авиационная компания», национальная компания Нидерландов, основанная в 1919 г. С 2004 г. – собственность Air France. – Здесь и далее примеч. перев.

2

У древних римлян и северогерманских племен этот день был посвящен Луне. Отсюда слово lundi – понедельник.

3

Френе, Селестен (1896–1966) – французский педагог, разработал методы обучения, основанные на свободном выражении и работе в группах. Пьяже, Жан (1896–1980) – швейцарский психолог, изучал усвоение детьми речи и логики. Монтессори, Мария (1870–1952) – итальянский врач и педагог, создательница детских садов.

4

Эстуарий – однорукавное, воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря.

5

Утро́ – небольшой городок на севере Франции. В ноябре 2001 года «дело о педофилах из Утро» потрясло всю страну. Власти сообщили, что им удалось обезвредить группу из 18 горожан, систематически занимавшихся совращением несовершеннолетних. Главной уликой стали свидетельства детей арестованных. Показания были сняты при посредничестве детских психиатров, напуганные и дезориентированные дети отвечали утвердительно на все вопросы. Но подследственные настаивали на своей невиновности, призналась только одна обвиняемая, еще один человек повесился в камере. Два судебных процесса в 2004–2005 гг. доказали полную несостоятельность версии обвинения. 13 человек из 17 оставшихся в живых были освобождены в зале суда.

6

Когда человек извлекает информацию из эпизодической памяти, он вспоминает происходившее с ним, заново восстанавливает в памяти информацию, как будто все происходит здесь и теперь. Такое осознавание задействует личный опыт человека, события, в которых он участвовал. Воспроизведение эпизодической информации – «Я помню» (это происходило со мной лично), воспроизведение семантической информации – «Я знаю».

7

Психогенеалогия – психоаналитический метод работы с семейным наследием: исследуя историю своих предков, свои корни, мы можем получить объяснение наших нынешних проблем, заболеваний, неадекватного поведения. Создатель термина – французский психотерапевт Анн Анселин Шутценбергер.

8

Автор имеет в виду теорию трансгенерационной (межпоколенческой) передачи особенностей жизни, неосознанного повторения ситуаций, значимых дат, семейных тайн. По этой теории повторяться могут не только события, но и чувства, их сопровождающие, – интерпретация события с соответствующей эмоциональной реакцией. Это чувства обиды, вины, зависти, ревности.

9

Борис Цирюльник (Boris Cyrulnik, р. 1937) – известный французский нейропсихолог, этолог и психотерапевт.

10

«Фнак» (Fnac) – сеть больших магазинов, торгующих электроникой, книгами, пластинками и т. д. «Пимки» (Pimkie) – модный французский бренд женской одежды, имеющий сеть своих магазинов. «Фланч» (Flunch) – сетевой ресторан быстрого питания с системой самообслуживания, название происходит от английских слов fast (быстрый) и lunch (ланч).

11

Дебрифинг, психологический дебрифинг – одноразовая слабоструктурированная психологическая беседа с человеком, пережившим экстремальную ситуацию или психологическую травму.

12

Проекционная форма представления изображения, например проецирование карт или программ на большой экран для публичного показа.

13

Google Street View (букв. «Просмотр улиц») – функция Google Maps и Google Earth, позволяющая смотреть панорамные виды улиц многих городов мира с высоты около 2,5 м.

14

Расположенный в центре Довиля ипподром был открыт в 1863 г. и получил название в честь протекающей здесь реки Тук.

15

Букв.: «Театральные подмостки», знаменитая набережная в Довиле, покрытая дощатым настилом длиной почти в 2 км.

16

Название области в Нормандии.

17

Город и коммуна на северо-западе Франции, столица региона Нижняя Нормандия и префектура департамента Кальвадос.

18

Популярная серия детских книг американской писательницы Лоры Инглз Уайлдер.

19

Мужская тюрьма Ивелина в Буа-д’Арси, открыта в 1980 г.

20

Омерта – «кодекс чести» у мафии.

21

Очень странной (англ.).

22

Тапас – в Испании любая закуска, подаваемая в баре к пиву или вину. Это могут быть как орешки, чипсы или маслины, так и самостоятельные блюда, весьма разнообразные и сытные; во время обеда они предвосхищают основное блюдо.

23

Разновидность паэльи, родом из испанской Мурсии, где выращивают рис сорта «бомба», из которого и готовят это блюдо. Хрустящая корочка сверху, свиные ребрышки, куриное мясо и нежный рис внутри.

24

Игра окончена! (англ.)

25

Во Франции, особенно на западе, очень распространена карамель на основе сливочного масла, сахара и небольшого количества соли. Соленую карамель подают как самостоятельный десерт, уваривают до конфет или готовят жидкую карамель к печенью, оладьям, блинам.

26

Культурный центр «Вулкан» – одна из наиболее популярных достопримечательностей Гавра. Построен в 1982 г. по проекту бразильского архитектора Оскара Нимейера, в честь которого и названа площадь вокруг «Вулкана». Комплекс включает два корпуса, в первом располагаются театральная площадка и кинозал, во втором – репетиционный и концертный залы, а также офисы служащих.

27

Правительственная организация, которая регистрирует безработных, помогает им найти работу и предоставляет финансовую помощь.

28

Даниэль Леви (р. 1961) – известный французский певец, композитор, автор и музыкант; родился в Алжире, живет во Франции с раннего детства.

29

Твоя песня (англ.).

30

Песня Paint it Black из альбома Aftermath, выпущенная синглом 13 мая 1966 года.

31

Популярная мексиканская марка пива.

32

Оригинальное пиво со вкусом текилы от компании «Хайнекен».

33

Кайтбординг (от англ. kite – воздушный змей и board – доска) – вид спорта, основой которого является движение под действием силы тяги, развиваемой удерживаемым и управляемым спортсменом воздушным змеем (кайтом). В 2012 г. кайтеров в мире насчитывалось 1,5 миллиона.

34

«Ревущие двадцатые», или «Золотые двадцатые» – термины в историографии для обозначения краткого периода между двумя мировыми войнами (1924–1929). Эпоха бурного развития киноискусства, появления радио, новых стилей в живописи и музыке.

35

Пьер Рено (р. 1952) – популярный французский поэт и бард.

36

Песня-монолог Mistral gagnat, которую Рено адресует своей дочери, одна из самых популярных в его репертуаре. Мистраль – сильный южный ветер. Так же называется популярное во Франции детское лакомство – пакетик с растворимой шипучкой. Для французов эта сладость своего рода символ детства, сладкий мистраль, уносящий в прекрасное прошлое.

37

Герои мультфильмов.

38

Телеигра (Франция, TV5, ведущий Жюльен Лэпе), во время которой участники отвечают на вопросы на разные темы.

39

Халед Келькаль (1971–1995) – французский террорист родом из Алжира, член «Вооруженной исламской группы» (GIA). Был причастен к взрывам во Франции в 1995 г. 29 сентября 1995 г. его выследили в лесу под Лионом, он оказал вооруженное сопротивление и был застрелен жандармами.

40

Имеется в виду фильм «Малавита» режиссера Люка Бессона по роману Тонино Бенанквисты, в котором Роберт Де Ниро играет мафиози, вышедшего в отставку и скрывающегося от бывших «коллег» под маской скучного обывателя.

41

LVMH (Louis Vuitton – Moët Hennessy) – французская транснациональная компания, производитель предметов роскоши под торговыми марками Louis Vuitton, Givenchy, Guerlain, Chaumet, Moët & Chandon, Hennessy и др.

42

Себу – остров, входящий в состав Филиппин.

43

Овощечистка.

44

«Микадо» – настольная игра на развитие мелкой моторики.

45

Мультипликационные фильмы (первый – 1998), созданные на основе западноафриканских народных сказок.

46

«Ариан 5» – европейская ракета-носитель, предназначена для выведения полезной нагрузки на низкую опорную или геопереходную орбиту. Производится Европейским космическим агентством (ЕКА), запуски происходят с космодрома Куру во Французской Гвиане.

47

Agent Territorial Spécialisé Des Écoles Maternelles – территориальные служащие, помогающие преподавателям в детских садах и начальной школе, они встречают детей утром и сопровождают весь день до прихода родителей.

48

Трансгрессия (от лат. transgressio – переход, передвижение) – одно из ключевых понятий постмодернизма, фиксирующее феномен перехода непроходимой границы, прежде всего – границы между возможным и невозможным.

49

Дочерняя структура компании Plastex Holding Trophy, специализирующейся на производстве водонепроницаемой одежды. В 1951 г. было принято решение создать специальную линию защитной одежды для мотоциклистов. Бренд получил название Bering.

50

Фрагмент стелы из черного базальта, найденный в 1799 г. в египетском городе Розетте, с надписями на трех языках – греческом, демотическом и иероглифическом. В 1922 г. французский египтолог Жан-Франсуа Шампольон (1790–1832) расшифровал египетские иероглифы, опираясь на текст указа фараона, написанный на стеле.

51

Итальянский пирог, на самом деле является закрытой формой пиццы, изготовленной в виде полумесяца. Это типичное блюдо для центральных и южных регионов Италии, используется как классическая закуска или не совсем типичный десерт.

52

Денис Хоппер (1936–2010) – американский киноактер, кинорежиссер, сценарист, художник и фотограф. В 1969 г. снял ставший культовым фильм «Беспечный ездок» в жанре роуд-муви. Хоппер, Питер Фонда и Джек Николсон сыграли трех байкеров, в поисках свободы колесящих по дорогам Америки.

53

Франсуаза Дольто (1908–1988) – французский психоаналитик, педиатр, одна из ключевых фигур французского психоанализа, в том числе детского.

54

Сталелитейный завод был зарегистрирован в Мондевиле, но располагался в коммуне Коломбель в предместье Кана.

55

«Офицер и джентльмен» – мелодрама режиссера Тэйлора Хэкфорда, премьера состоялась в июле 1982 г.

56

Психодиагностический тест для исследования личности, созданный в 1921 г. швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом.

57

Во Франции рабочая неделя не может превышать 35 часов, но многие перерабатывают до 39 часов. Предприятиям выгодно предоставлять работнику дополнительный выходной (можно брать день или полдня), чтобы не платить за сверхурочные часы.

58

«Старски и Хатч» – комедийный боевик режиссера Тодда Филлипса, пародийная киноадаптация одноименного телесериала 1970-х годов.

59

Французское красное сухое вино, производитель – Chateau Faugères, регион – Лангедок-Руссильон.

60

Французский ирис «Карамбар» очень популярен на родине: на его основе делают множество разнообразных домашних десертов, в том числе торты.

61

Лампа черного света, или лампа Вуда, применяется в криминалистике для обнаружения следов крови, мочи, спермы или слюны, которые флуоресцируют в ее свете.

62

Серия детских детективов английской писательницы Энид Блайтон. В настоящее время в мире ежегодно продается более двух миллионов книг.

63

Компьютерная игра в жанре погони в лабиринте. Разработана работником японской компании Namco Тору Иватани. Главный герой, Па