Book: Испытание страстью



Испытание страстью

Сильвия Дэй

Испытание страстью

Пролог

Было что-то неотразимо волнующее в созерцании единоборства двух атлетически сложенных молодых мужчин. Их очевидная агрессия и безжалостность выдавали низменную животную натуру. А сила мощных тел будила в женщине первобытные инстинкты.

Леди Джессика Шеффилд не осталась равнодушной к этому зрелищу вопреки всему, чему ее учили: это не должно было затронуть чувств настоящей леди.

И все же она не могла отвести глаз от двух молодых мужчин, с такой страстью отдававшихся борьбе на газоне по другую сторону узкого мелкого пруда. Одному из них суждено было скоро стать ее деверем, другой же являлся его другом и слыл повесой, которого спасала от общего справедливого осуждения только грешная красота.

— Хотелось бы мне покувыркаться, как они, — задумчиво сказала ее сестра.

С того места, где они сидели в тени древнего дуба, Эстер тоже наблюдала за ними.

Легкий ветерок, овевавший их, рябью пробегал по траве, колыхавшейся по всему пространству парка, простиравшегося до впечатляющего мэнора Пеннингтон. Сам дом растянулся у подножия лесистого холма. Его фасад из золотистого камня и позолоченные оконные рамы, отражая солнечный свет, создавали у всех его гостей ощущение ясности и спокойствия.

Джесс переключила внимание на свое рукоделие, сожалея о необходимости отчитать сестру за то, что та не сводит глаз с молодых людей, хотя сама была повинна в подобной же нескромности.

— Такие игры запретны для женщин, вышедших из детского возраста. Поэтому лучше не желать того, что нам не доступно.

— Но почему мужчины могут оставаться мальчишками всю жизнь, а мы, женщины, обречены состариться до времени, пока еще молоды?

— Мир создан для мужчин, — ответила Джесс тихо.

Из-под широких полей соломенной шляпы она украдкой бросила взгляд на боровшихся молодых джентльменов. Окрик, похожий на лай, заставил их прервать потасовку, а ее оцепенеть. И тотчас же все четыре головы повернулись в одну сторону. Джесс увидела, как ее жених приближается к двум молодым мужчинам, и напряжение оставило ее, как исчерпавшая свою силу сокрушительная волна прилива отступает назад. Не впервые она гадала, утратит ли когда-нибудь способность столь остро реагировать на любое нарушение гармонии, или же ее так хорошо выдрессировали, что она никогда не избавится от страха перед мужским гневом.

Высокий, элегантно одетый Бенедикт Реджинальд Синклер, виконт Тарли и будущий граф Пеннингтон, шагал по газону с непреклонным и решительным видом человека, сознающего данную ему власть. Джесс одновременно успокаивало это врожденное высокомерие человека, в жилах которого течет голубая кровь, и вызывало опасения.

Некоторые мужчины довольствуются сознанием собственной значимости, другим же требуется постоянно и без разбора демонстрировать ее.

— А каково участие женщины в жизни общества? — спросила Эстер, с упрямым видом надувая губы, отчего выглядела моложе своих шестнадцати лет. Нетерпеливым резким жестом она отбросила со щеки локон точно такого же медового оттенка, как у Джессики. — Служить мужчинам?

— Производить их на свет, — сказала Джесс, отвечая на резкий взмах руки Тарли.

Завтра они должны были сочетаться браком в семейной часовне Синклеров в присутствии тщательно подобранных свидетелей, представляющих элиту общества. Джесс с нетерпением ожидала этой церемонии по ряду причин, среди которых одной из самых значительных было желание избавиться наконец от отцовских непредсказуемых приступов ярости. Она не оспаривала права маркиза Хэдли придавать особое значение мнению общества и роли дочери в поддержании его уважения к их семье. Ее протест вызывали резкость и грубость, с которыми отец указывал на ее недостатки, о коих она сама сожалела.

Эстер издала звук, подозрительно похожий на фырканье:

— Это напоминает высказывания нашего папаши.

— А также взгляды, преобладающие в обществе. И уж кому об этом знать лучше, как не нам с тобой?

Отчаянные усилия их матери произвести на свет наследника семьи Хэдли стоили ей жизни. Хэдли пришлось взять новую жену и претерпеть разочарование в связи с рождением еще одной дочери, прежде чем пятью годами позже он, наконец, увидел своего драгоценного сына.

— Я не верю, что Тарли видит в тебе только племенную кобылу, — сказала Эстер. — Сказать по правде, я подозреваю, что он испытывает к тебе нежность.

— Мне повезло, если это так. Но он не сделал бы мне предложения, если бы я не происходила из достойной семьи.

Джесс смотрела, как Бенедикт отчитывает младшего брата за его поведение. Майкл Синклер выглядел вполне осознавшим свою вину и раскаивающимся в отличие от Алистера Колфилда. Поза последнего, если и не была откровенно вызывающей, то все же слишком горделивой, чтобы в нем можно было заподозрить сожаление.

Трое мужчин приковывали к себе внимание — Синклеры со своими густыми шоколадными локонами и сильными поджарыми фигурами и Колфилд, будто обласканный Мефистофелем, со своими чернильно-черными волосами и дьявольски привлекательными чертами.

— Скажи мне, что будешь с ним счастлива, — взмолилась Эстер, подаваясь вперед.

Ее глаза были такими же ярко-зелеными, как газон под ногами. Цвет глаз она унаследовала от матери, как и бледно-золотые волосы. У Джесс же были серые глаза ее отца. И это была единственная его черта, которой он поделился с дочерью.

— Надеюсь, что так и будет.

Конечно, способа обеспечить это счастье не было, но какой смысл волновать Эстер? Тарли выбрал отец, и Джесс предстояло приспособиться и привыкнуть к этому, чем бы это ни кончилось.

Эстер продолжала наседать на сестру:

— Не хочу, чтобы мы с тобой покинули этот мир с тем же прискорбным облегчением, что наша мать. Жизнь предназначена для того, чтобы чувствовать ее вкус и получать удовольствие.

Джесс потянулась всем телом и аккуратно сложила свое рукоделие в мешок. Она молила Бога, чтобы Эстер навсегда сохранила свой жизнерадостный нрав.

— Мы с Тарли уважаем друг друга. Мне всегда приятно его общество и нравится с ним разговаривать. Он умный и терпеливый, внимательный и учтивый. И чрезвычайно привлекательный образец мужской породы. Этого не стоит сбрасывать со счетов.

Улыбка Эстер стала шире и осветила их тенистый уголок ярче всякого солнца.

— Так и есть. Мне остается лишь уповать на то, чтобы отец и для меня выбрал достойного мужа.

— А ты уже нацелилась на кого-то?

— Да нет, вовсе нет. Я все еще ищу совершенное сочетание черт, которые наилучшим образом меня устроят.

Эстер бросила взгляд на трех мужчин, теперь беседовавших серьезно.

— Я бы хотела мужа с положением, как у Тарли, но с более веселым характером, как у мистера Синклера, и внешностью мистера Колфилда. Хотя мне кажется, что красивее Алистера Колфилда нет во всей Англии, если и не за ее пределами. Поэтому я примирилась бы и с менее совершенным экземпляром.

— С моей точки зрения, он слишком молод, чтобы оценивать его подобным образом, — солгала Джесс, продолжая разглядывать обсуждаемый ими объект.

— Чепуха! Для своего возраста он вполне зрелый. И все так говорят.

— Он просто закоснел из-за недостатка внимания и воспитания. Это большая разница.

В то время как Джесс страдала из-за постоянных ограничений свободы, Колфилд пользовался ею неограниченно. Три его старших брата заняли подобающие им места наследника титула, военного и служителя церкви, а для самого младшего отпрыска вакантного места не осталось. Безоглядно обожающая его мать только ухудшила перспективы выработать у него хоть какую-нибудь ответственность. Он получил сомнительную славу человека, всегда готового рисковать и неспособного уклониться от приключения или вызова. За те несколько лет, что Джесс знала его, с каждым новым сезоном он становился все необузданнее.

Джесс заметила мать Бенедикта, спешащую к ней, а это было верным признаком того, что короткая передышка в суматохе окончательных приготовлений к свадьбе закончилась. Она встала.

— Во всяком случае, твое восхищение лучше бы направить на другой объект. У мистера Колфилда мало шансов послужить в жизни достойной цели. Его прискорбное положение четвертого и совершенно лишнего сына практически не дает ему надежд на лучшее будущее. Позор, что он предпочел выбросить на ветер свое доброе имя в угоду бездумным и бесшабашным проделкам, но это его ошибка, которая ни в коем случае не должна стать твоей.

— Я слышала разговоры о том, что его отец выделил ему корабль и плантацию сахарного тростника.

— Вполне вероятно, что Мастерсон поступил так в надежде на то, что его сын увезет свои опасные наклонности в дальние страны.

Джесс подумала мимоходом, что хорошо бы скрыться, но ее поведение было ограничено определенными рамками. И в этом отношении она находилась в худшем положении, чем женщины низкого происхождения.

Кем была она, если не дочерью маркиза Хэдли и будущей виконтессой Тарли? Если бы ни один из них не пустился в дальние путешествия, ей бы никогда не представилась такая возможность. Но делиться подобными мыслями с сестрой было бы неправильно.

Джесс взяла в руки поводок своего любимого мопса Темперанс и сделала знак горничной захватить мешок с рукоделием. Проходя мимо сестры, она наклонилась и поцеловала Эстер в лоб.

— Лучше нынче за ужином обрати внимание на лорда Регмонта. Он очарователен, привлекателен и недавно вернулся из длительного путешествия. А ты будешь одним из первых алмазов, с которыми он встретится после своего возвращения.

— Ему придется ждать два года, прежде чем я появлюсь в свете, — ответила Эстер с раздражением.

— Но ты стоишь столь долгого ожидания. Любой человек со вкусом заметит это.

— Будто у меня будет выбор, даже если он и сочтет меня интересной!

Джесс подмигнула сестре и сказала, понизив голос:

— Регмонт — близкий друг Тарли. Я уверена, что Бенедикт отзовется о нем с похвалой, когда станет говорить с нашим папашей, если в том возникнет необходимость.

— Правда? — Эстер нетерпеливо повела плечами со свойственным юности азартом. — Ты должна нас познакомить.

— Можешь на меня рассчитывать, — сказала Джесс, взмахнув рукой. — А пока что перестань гипнотизировать этого неудачника.

Эстер картинно закрыла глаза, но Джесс не сомневалась, что при первой же возможности сестра снова обратит свой взор на мужчин.

Уж Джесс точно бы не упустила такого случая.


— Тарли очень напряжен, — заметил его брат Майкл Синклер, отряхивая одежду и не сводя глаз со спины удаляющегося брата.

— А ты ожидал чего-то другого? — Алистер Колфилд поднял с земли сюртук, смахнул несколько травинок, прилипших к тонкой ткани, и насмешливо добавил: — Завтра он получит ножные колодки.

— Но будет прикован к алмазу этого сезона. Не такая уж горькая судьба. Моя мать говорит, что едва ли Елена Троянская была красивее.

— Или мраморная статуя холоднее.

Майкл удивленно посмотрел на Колфилда:

— Прошу прощения?

Через мелкий пруд, разделявший их, Алистер наблюдал за леди Джессикой Шеффилд, направлявшейся к дому через газон и тянувшей за собой собаку на поводке. Ее стройное тело от запястий до щиколоток было плотно окутано бледным цветастым муслином. Ее лицо было скрыто от него полями шляпы, и смотрела она в другую сторону, но Алистер помнил ее черты наизусть. И его неотвратимо влекла эта красота. Как и многих других мужчин.

Ее волосы казались гуще и длиннее, чем у любой другой известной ему блондинки. Локоны были настолько бледными, что временами казались почти серебристыми, и лишь местами в них выделялись пряди цвета темного золота, создавая впечатление богатейшей цветовой гаммы. До своего первого появления в свете она носила их распущенными. Теперь же они были обузданы так же, как и ее манеры. Столь холодное и сдержанное поведение юного существа было бы более уместным для зрелой дамы.

— Эти бледные волосы и кремовая кожа, — пробормотал Алистер, — и эти серые глаза…

— Да?

Алистер уловил насмешку в голосе друга и постарался говорить уверенно.

— Ее цвета под стать темпераменту, — заключил он резко. — Это ледяная принцесса. И твоему брату следует поскорее позаботиться о потомстве, пока она не превратила в ледышку его инструмент.

— А тебе бы лучше придержать язык, — предостерег его Майкл, приводя в порядок свои темные волосы и используя для этого обе пятерни, — чтобы твои слова не приняли за оскорбление. Ведь леди Джессика скоро будет моей невесткой.

Кивнув другу с отсутствующим видом, Алистер продолжал смотреть на грациозную девушку, столь совершенную во всех отношениях. Она была выше всяких похвал и внешне, и с точки зрения общественного положения. Он был зачарован этим зрелищем и ожидал, что найдет какой-нибудь изъян в безупречном фарфорово-гладком лице. И гадал, как она в столь юном возрасте выносит тяжкий гнет, против которого он восставал.

Майкл внимательно вглядывался в его лицо:

— Ты с ней повздорил? В твоем тоне чувствуется раздражение против нее, которое я могу приписать только досаде.

— Ну разве что я немного уязвлен, — нехотя признался его друг, — тем, что недавно она не захотела меня узнать. Резкость ее манер контрастирует с мягкостью ее очаровательной сестры Эстер.

— Да, Эстер — прелесть.

В тоне Майкла сквозило столько же восхищения, сколько в голосе Алистера, когда он говорил о леди Джессике, и потому Алистер поднял брови в безмолвном удивлении.

Краснея, Майкл продолжал:

— Слава Богу, что Джессика тебя не слышала.

Алистер оправил сюртук.

— А ведь я был рядом с ней.

— С левой стороны? На это ухо она глуха.

Прошло мгновение, прежде чем собеседник осмыслил это сообщение. Он не представлял, что в ней могут быть какие-нибудь изъяны, хотя, узнав об этом, испытал некоторое облегчение. Это уравнивало подобие греческой богини с простыми смертными.

— Я не знал этого.

— Большей частью никто и не замечает.

— Теперь понимаю, почему Тарли ее выбрал. Жена, способная слышать только половину сплетен, — Божье благословение.

Майкл фыркнул и направился к дому.

— Она сдержанная, — признал он, — но такой и должна быть будущая графиня Пеннингтон. Тарли уверяет, что в ней есть скрытые глубины.

— Гм.

— Похоже, ты сомневаешься, но, несмотря на твое смазливое личико, твоему опыту с женщинами далеко до опыта Тарли.

Губы Алистера искривились в усмешке.

— Ты уверен?

— Принимая во внимание хотя бы тот факт, что он на десять лет старше, я бы сказал с уверенностью, что преимущество на его стороне. — Майкл обнял Алистера за плечи. — И полагаю, что ты не можешь не признать, что его возраст дает ему большую возможность замечать в своей невесте некоторые скрытые от глаз достоинства.

— Я ни в чем не склонен уступать и признаваться.

— Знаю, мой друг. И все же тебе следует признать свое поражение в нашей схватке. Ты был на волоске от того, чтобы признать меня победителем.

Алистер ткнул друга под ребра.

— Если бы Тарли тебя не выручил, ты бы сейчас просил пощады.

— Хо! Не решить ли нам, кто победитель, устроив соревнование по бегу…

Алистер бросился бежать до того, как его друг произнес последнее слово.


Через несколько часов ей предстояло стать замужней дамой.

Ночь светлела и уступала место предрассветным сумеркам, и Джессика плотнее запахнула шаль на плечах, ведя за собой Темперанс и углубляясь все дальше в лес, окружавший дом Пеннингтонов. Мопс быстро перебирал лапками, под которыми шуршала сухая колея старой гравиевой дорожки, и это мерное постукивание лапок успокаивало, будучи знакомым и предсказуемым.

— Почему ты такая разборчивая? — укоряла Джессика собачку.

Дыхание облачком пара вырывалось у нее изо рта. Воздух был холодным, и эта ночная прохлада заставляла ее жалеть о теплой постели, в которую следовало поскорее вернуться.

— Неужели для тебя не годится любое место?

Темперанс подняла на нее глаза, и Джессика была готова поклясться, что увидела в них раздражение.

— Хорошо, — неохотно согласилась она, будучи не в силах отказать любимице. — Пройдем немного подальше.

Они завернули за угол, и Темперанс принюхалась и остановилась.

Должно быть, удовлетворенная выбранным местом, она повернулась спиной к Джесс и присела перед деревом.

Улыбнувшись этому безмолвному призыву оставить ее в уединении, Джесс отвернулась и огляделась, решив получше изучить эту тропинку при свете дня. В отличие от других поместий, где и сады, и лесистые участки были усеяны массой скульптур, поместье Пеннингтон предоставляло возможность любоваться природой в ее подлинном виде.

По бокам дорожки можно было видеть места, которые цивилизация, казалось, ничуть не затронула, а люди будто находились на расстоянии многих миль отсюда. Джесс не думала, что такое открытие принесет ей такую радость, но, как оказалось, это было именно так. Особенно после долгих часов бессмысленной болтовни с людьми, ценившими только титул человека, за которого она собиралась выйти.



— Я бы получила удовольствие от прогулки здесь, — бросила она через плечо, — если бы уже светило солнце, и я была бы одета должным образом.

Темперанс покончила со своим делом и теперь направилась к дому, волоча за собой поводок. Джесс последовала за ней, когда шорох насторожил Темперанс. Темные уши и хвост собачки встали торчком, а коричневое мускулистое туловище напряглось.

Сердце Джесс зачастило. Если там был дикий кабан или лиса, все могло бы окончиться несчастьем. Она была бы в отчаянии, если бы что-нибудь случилось с Темперанс, единственным живым существом на свете, не судившим Джесс по правилам, которые та старалась соблюдать изо всей силы, но не всегда успешно.

Через тропинку прошмыгнула белка. Джесс испытала мгновенное облегчение и бездумно рассмеялась.

— Черт возьми, Темперанс!

Мелькнули крошечные пушистые лапки и хвостик, и два существа скрылись из глаз.

До Джесс доносились звуки погони, шелест листьев и ворчание собаки, и вдруг эти звуки ослабели.

Досадуя, Джесс сошла с дорожки и углу билась в чащу по тропинке с примятой травой. Все ее внимание было настолько сосредоточено на погоне, что она не заметила беседки и чуть не наткнулась на нее. И резко свернула направо…

Тишину прорезал гортанный женский смех. Джесс споткнулась и остановилась.

— Поспеши, Люциус, — задыхаясь, пробормотала женщина. — Иначе Трент заметит мое отсутствие.

Вильгельмина, леди Трент. Джесс стояла неподвижно, едва дыша. Потом послышался медленный скрип дерева.

— Терпение, дорогая.

Узнаваемый мужской голос. Он произнес это лениво, намеренно растягивая слова.

— Позволь мне дать тебе то, за что ты заплатила.

Дерево заскрипело снова. На этот раз громче. Быстрее и сильнее.

Леди Трент издала слабый стон.

Алистер Люциус Колфилд. Вопиющее преступление. Inflagrente delicto. С графиней Трент!

Боже милостивый! Эта женщина старше его лет на двадцать. Красива, ничего не скажешь, но ведь годится ему в матери.

То, что она употребила его второе, среднее, имя, удивительно. А возможно, этим все сказано… Похоже, их связывали глубокие интимные отношения.

— Ты, — промурлыкала графиня, — стоишь каждого шиллинга, который я за тебя заплатила.

Господи! Пожалуй, тут нет речи о чувствах. Это всего лишь сделка… Оплата мужских услуг…

Джесс сделала неуверенный шаг вперед, надеясь не выдать себя. Легкое движение в беседке заставило ее снова остановиться. Она щурилась, стараясь хоть что-то разглядеть в тусклом свете. Ей так не повезло, что она оказалась омытой слабым светом убывающей луны, в то время как внутри беседки было темно. То, что там находилось, укрывалось тенью от крыши и нависающих ветвей деревьев.

Джесс увидела руку, обхватившую один из столбов, поддерживающих куполообразную кровлю, а чуть подальше другую. Мужские руки обнимали столбы, ища в них опоры.

И судя по тому, что Джесс могла видеть, мужчина стоял.

— Люциус… Ради Бога, не останавливайся.

Леди Трент оказалась зажатой между Колфилдом и деревянным столбом. А это означало, что он стоял лицом к Джесс.

Два проблеска в темноте означали, что он моргнул.

Он ее увидел. То есть смотрел на нее.

Джесс пожелала, чтобы земля разверзлась и поглотила ее. Что она могла бы сказать? И как действовать человеку, оказавшемуся в подобных обстоятельствах?

— Люциус! Черт бы тебя побрал!

Старое дерево ответило на эту реплику скрипом.

— Уже то, что ты во мне, прекрасно, но еще лучше, когда ты двигаешься.

Рука Джесс взметнулась к горлу. Несмотря на холод, на лбу у нее выступила испарина.

И все же она не ощущала ужаса, который должна была бы чувствовать, столкнувшись с мужчиной, занятым любовью. Ибо этим мужчиной был Колфилд, интриговавший ее. В каком-то ужасающе очарованном оцепенении она смотрела на него и испытывала странную смесь зависти, поскольку он позволял себе подобную свободу, и ужаса, оттого что с такой легкостью пренебрегал мнением общества.

Ей следовало уйти прежде, чем леди Трент станет известно, что она стала свидетельницей их интимных отношений.

Она сделала осторожный шаг назад…

— Подождите!

Голос Колфилда звучал резче и более хрипло, чем раньше.

Джесс замерла.

— Не могу! — задыхаясь, пробормотала леди Трент.

Но Колфилд обращался не к ней.

Рука его была протянута к Джессике.

И это заставило ее замереть на месте.

Прошла минута, а она не отводила взгляда от двух сверкающих искр, его глаз.

Потом Колфилд снова обхватил рукой столб и начал двигаться.

Сначала медленно, потом во все нарастающим темпе. Ритмический протестующий скрип дерева, казалось, окружал Джесс со всех сторон. Она не могла видеть ничего позади этих двух рук и блеска глаз, обдававших ее ощутимым жаром, но звуки, которые до нее доносились, давали пищу воображению.

Колфилд так и не отводил от нее глаз, даже когда движения его стали столь яростными, что Джессика удивлялась тому, что графине это доставляет удовольствие.

Лепет леди Трент становился почти бессвязным, грубые слова похвалы слетали с ее губ, чередуясь с пронзительными вскриками и стонами.

Эти переливающиеся через край страсти довели Джесс почти до края эротического возбуждения, о котором она мало что знала. Впрочем, насчет механики этого действа ее основательно просветила мачеха.

«Не извивайся и не кричи, когда он овладеет тобой. Попытайся расслабиться. Это уменьшит неприятные ощущения. Не издавай никаких звуков. Не жалуйся».

И все же Джесс замечала многозначительные взгляды других женщин и слышала их намеки, произносимые шепотом под прикрытием вееров, и это говорило о многом.

Теперь она получила доказательства. Каждый звук, производимый леди Трент и свидетельствовавший о наслаждении, эхом отдавался в Джесс и будил отголоски чувств, как камень, брошенный в воду, вызывает круги на ней. Тело ее инстинктивно отвечало — кожа стала чувствительной, дыхание участилось.

Под тяжестью взгляда Колфилда она задрожала. Хотя у Джесс возникло побуждение бежать от этой чужой краденой страсти, она не могла сдвинуться с места. Каким невозможным это ни казалось, похоже было, что Колфилд видел ее насквозь, проникая сквозь обманчивый фасад, сотворенный руками отца.

И сковывавшее ее оцепенение отпустило Джесс, только когда она услышала его хриплый скрежещущий стон, означающий конец действа, и она ощутила будто удар копья. И тогда Джесс побежала, обеими руками цепляясь за свою шаль, натянутую на ее полные и теперь отяжелевшие и болезненные груди. Когда из кустов вынырнула Темперанс, готовая ее приветствовать, Джесс разрыдалась от облегчения. Прижав к груди собачку, она рванулась к тропинке, ведущей к дому.

— Леди Джессика!

Ее назвали по имени, и этот окрик заставил ее споткнуться. Сердце ее снова зачастило, оттого что ее застигли в саду.

Джесс резко повернулась, пытаясь определить, кто ее зовет. Ее унижала мысль о том, что это мог оказаться Алистер Колфилд, умоляющий проявить деликатность. Или ее отец, что могло быть еще хуже.

— Джессика! Я всюду ищу тебя.

Она испытала облегчение, оттого что это Бенедикт приближался со стороны дома, тотчас сменившееся беспокойством. Он с такой легкостью, скоростью и уверенностью лавировал по обсаженным тисом тропинкам сада! Ее пробрала дрожь.

— Что-нибудь не так? — осторожно спросила Джесс, когда он подошел поближе, заподозрив, что причиной его поисков в этот час мог стать гнев на нее.

— Ты так давно ушла. Полчаса назад твоя горничная сказала, что ты отправилась выгуливать Темперанс, а к тому времени ты уже отсутствовала с четверть часа.

Она опустила глаза, чтобы он не заметил в ее взгляде ни малейших признаков вызова.

— Прошу извинить меня, если я причинила тебе беспокойство.

— Не требуется никаких извинений, — ответил он резко. — Просто я хотел перемолвиться с тобой словечком-другим. Сегодня наша свадьба, и я хотел, чтобы ты не нервничала перед таким событием.

Джесс заморгала и подняла на него глаза, удивленная таким вниманием.

— Милорд…

— Бенедикт, — поправил он и взял ее за руку. — Ты продрогла до костей. Где ты была?

Волнение в его голосе было подлинным. Сначала Джесс не знала, как себя вести. Его реакция так отличалась от отцовской в подобном случае…

И сбитая с толку собственным смущением, она начала говорить не задумываясь. Рассказывая ему о веселой охоте Темперанс за белкой, Джесс приглядывалась к будущему супругу внимательнее, чем когда-либо в прошлом.

Бенедикт стал главным человеком в ее жизни, и она приняла обязательства, налагаемые браком, не особенно заботясь о том, чтобы понять его. Насколько это возможно, она пыталась примириться с мыслью о неизбежности жизни с ним. Но сейчас чувствовала себя неловко. Она все еще оставалась раскрасневшейся и возбужденной тем обстоятельством, что Колфилд использовал ее, чтобы усилить собственные ощущения.

— Я пошел бы с тобой, если бы ты попросила, — сказал Бенедикт, когда она закончила свой рассказ. Он сжал ее руку: — Прошу тебя в будущем так и поступать.

Ободренная его нежным тоном и все еще испытывая действие вина, которому уделила слишком большое внимание за ужином, Джесс осмелела и бесстрашно продолжала:

— Мы с Темперанс обнаружили в лесу кое-что еще.

— О?

Джесс рассказала ему о паре в беседке. При этом голос ее звучал тихо и прерывался, а слова она произносила запинаясь, поскольку ей не хватало ни уверенности, ни лексикона. Она не использовала в своем рассказе словаря графини и Колфилда и не рассказала о том, кого узнала в этой паре.

Пока длился рассказ, Бенедикт не произнес ни слова. Когда она закончила, он прочистил горло и сказал:

— Черт возьми, я в ужасе, оттого что тебе пришлось увидеть столь неприглядную картину накануне свадьбы.

— Но те двое, похоже, не находили в своем свидании ничего неприглядного.

Он вспыхнул:

— Джессика…

— Ты говорил о том, что хотел бы пощадить мои нервы, — поспешила она перебить, опасаясь утратить отвагу. — Хотела бы быть с тобой честной, но боюсь превысить предел твоей снисходительности.

— Я предупрежу тебя, если ты достигнешь этого предела.

— Каким образом?

— Прошу прощения! — нахмурился Бенедикт.

Джесс сглотнула.

— Каким образом ты меня предупредишь? Словами? Потерей моих привилегий? Или… каким-нибудь иным способом? Более решительным?

Он замер.

— Я никогда не подниму руку ни на тебя, ни на любую другую женщину и никогда не стану тебя осуждать за честность. И думаю, что с тобой проявлю гораздо большую снисходительность, чем с кем-нибудь другим. Ты, Джессика, моя большая удача, и я с нетерпением ждал дня, когда ты станешь моей.

— Почему?

— Ты красивая женщина, — сказал он хрипло.

Ее омыла волна удивления, а за ней последовала надежда, на которую Джесс даже не рассчитывала.

— Милорд… не рассердит ли вас, если я признаюсь, что молю Бога о том, чтобы физический аспект нашего брака стал приятным для нас обоих?

Господу Богу было известно, что она никогда не стала бы развлекаться, как леди Трент. Такое поведение противоречило ее природе.

Бенедикт нервно подергал себя за узел шейного платка.

— Я всегда надеялся, что так и будет. Если ты мне доверишься, то я сумею этого добиться.

— Бенедикт!

Джесс вдохнула присущий ему запах: пряностей, табака, хорошего портвейна.

Несмотря на то, что он, должно быть, никогда не рассчитывал вести со своей леди-женой подобные разговоры, его реакция была такой же прямой и честной, как его взгляд. С каждой минутой он нравился ей все больше.

— Ты так хорошо воспринимаешь этот разговор. Не могу представить, насколько далеко я могу зайти в своей откровенности.

— Пожалуйста, не стесняйся, говори свободно, — ободрил он ее. — Хочу, чтобы ты пришла к алтарю без всяких сомнений или колебаний.

Джесс заговорила смущенно и сбивчиво:

— Хочу уединиться с тобой в летнем домике у озера. Сейчас же!

Бенедикт с шумом выдохнул воздух, и лицо его приняло суровое выражение. Он сжал ее руку почти до боли.

— Почему?

— Я тебя разгневала. Умоляю тебя не сомневаться в моей невинности. Теперь поздний час, и я не в себе.

Бенедикт притянул ее руку к своей груди, привлек к себе.

— Посмотри на меня, Джессика.

Она подчинилась, и от его взгляда у нее закружилась голова. Он больше не смотрел на нее с неудовольствием или беспокойством.

— Всего несколько часов отделяют нас от брачной постели, — напомнил он ей хрипло, голосом, какого она никогда от него не слышала. — Я так понимаю, что события, свидетельницей которых ты стала здесь, в лесу, вызвали в тебе реакцию, которой ты не понимаешь. И я не могу сказать тебе, как подействовало на меня то, что ты сама потрясена собственными чувствами, и что тебя все это не оттолкнуло и не вызвало в тебе отвращения, как бывает со многими женщинами. Но ты станешь моей женой и заслуживаешь уважения.

— А ты перестанешь меня уважать, если мы окажемся в летнем домике?

Недолго, одно сокращение сердца, Бенедикт выглядел ошеломленным.

Потом запрокинул голову и расхохотался. Этот богатый низкий звук разнесся по всему саду. Джесс была потрясена тем, как преобразил его смех, сделал досягаемым и, если такое возможно, еще более красивым.

Притянув ее еще ближе к себе, Бенедикт прижался губами к ее виску:

— Ты сокровище.

— Как я понимаю, — ответила она шепотом, окунаясь в его тепло, — долг — в супружеской постели, а наслаждение — за ее пределами с возлюбленным. Я обнаружу свой ужасный недостаток, если признаюсь, что предпочту, чтобы ты желал меня скорее как любовницу, а не как жену в постели?

— У тебя нет недостатков. Ты самая совершенная женщина из всех, кого я видел и узнал.

Она-то сознавала, что далека от совершенства, когда вспоминала внезапное острое ощущение между бедер. Она порочна!

Как Колфилд почувствовал, что она окажется восприимчивой к его призыву смотреть на него? Как ему удалось распознать ту сторону ее натуры, о которой сама она даже не подозревала?

И все же он сумел это, а Джесс с головокружительным облегчением поняла, что Бенедикт не счел ее внезапное желание и откровение ни угрожающим, ни отталкивающим.

Приятие женихом всего этого придало ей отваги.

— Возможно ли, что ты находишь в себе подобный интерес ко мне?

— Более чем возможно.

Губы Бенедикта накрыли ее рот, поглотив слова облегчения и благодарности, которые она собиралась произнести. Это был трепетный осторожный и вопросительный поцелуй и в то же время уверенный. Джесс вцепилась в отвороты его сюртука. Грудь ее вздымалась от усилий обрести ритм дыхания, нарушенный его ошеломляющим поцелуем.

Его язык пробежал по ее губам, заставив их разомкнуться. И когда он вторгся в ее рот одним стремительным и решительным движением, она почувствовала, как подгибаются ее колени. Бенедикт еще крепче сжал ее в объятиях и еще ближе притянул к себе так, что она почувствовала его возбуждение, почувствовала его нажим на ее бедро. Его пальцы ласкали ее кожу, вжимались в нее, выдавая его страсть. Когда он отстранился и прижался виском к ее виску, дыхание его было неровным.

— Помоги мне, Господи, — пробормотал он хрипло. — Ты, такая неопытная и невинная, сумела соблазнить меня самым искусным образом.

Бенедикт поднял ее на руки и понес к летнему домику.

Ощутив наэлектризованную атмосферу, Темперанс молча последовала за ними. Потом она ждала на пороге летнего домика, непривычно покорная и тихая, и смотрела, как восходит солнце.

Глава 1

Семь лет спустя…


— Прошу тебя пересмотреть свое решение.

Джессика, леди Тарли, сидевшая в семейной гостиной Регмонтов, потянулась к сестре через чайный столик и легонько сжала руку Эстер.

— Чувствую, что мне пора.

— Почему? — Уголки рта Эстер опустились. — Я поняла бы, если бы Тарли был с тобой, но теперь, когда его больше нет… Разве одной безопасно путешествовать на такое расстояние?

Этот вопрос Джесс много раз задавала себе, но ответ все еще был неясен. Она решила ехать. У нее обнаружился очень краткий период времени, за которое она могла совершить что-то неординарное. В высшей степени сомнительно, что когда-нибудь еще у нее появится подобная возможность.

— Конечно, я буду в безопасности, — ответила Джесс, потягиваясь. — Брат Бенедикта Майкл, которого я называю Тарли, все подготовил для морского путешествия, и в доках меня встретит кто-то из семьи. Все будет хорошо.

Эстер, игравшая ручкой своей чашки с цветочным узором, казалась задумчивой и обеспокоенной.

— Ведь когда-то ты тоже хотела посмотреть дальние страны, — напомнила Джесс, которой было почти нестерпимо видеть Эстер такой подавленной. — Неужели ты утратила страсть к путешествиям?

Эстер вздохнула и отвернулась к окну. Сквозь прозрачные занавески, обеспечивающие некоторое уединение, можно было видеть ровный поток транспорта, никогда не иссякающего в Мейфэре, но внимание Джессики было приковано только к сестре. Эстер стала зрелой красивой молодой женщиной, ослепительной в ореоле золотистых волос и сиянии прекрасных зеленых глаз, осененных густыми темными ресницами. Когда-то она обладала более выразительными изгибами, чем Джесс, и казалась более живой и игривой. Но время сгладило ее черты, отточив фигуру и сделав ее стройной, как тростинка, придав ей четкость и изящество. Графиня Регмонт приобрела репутацию сдержанной женщины, что удивляло Джесс, принимая во внимание то, что она знала, насколько открытым и очаровательным был лорд Регмонт.



Она ставила эти изменения в вину отцу и его проклятому высокомерию и женоненавистничеству.

— Ты выглядишь худой и бледной, — заметила Джесс. — Тебе нездоровится?

— Я скорблю о твоей утрате. И должна признаться, что скверно сплю с тех пор, как ты объявила о своем предполагаемом путешествии.

Прошел почти год с тех пор, как не стало Бенедикта, а до этого он три месяца тяжело болел. Поэтому у Джесс было достаточно времени для того, чтобы покориться судьбе и принять жизнь без него. И все же скорбь льнула к ней, окутывая ее, как туман воду.

— Мне требуется отдалиться от прошлого, чтобы быть способной принять будущее.

— Для этого было бы достаточно удалиться на лоно природы.

— Прошлой зимой этого оказалось мало. Приближается новый сезон, а я все еще окутана облаком печали. Мне надо вырваться из рутины, в которой я погрязла, чтобы начать жизнь сызнова.

— Господи, Джесс, — выдохнула Эстер, бледнея, — не хочешь же ты сказать, что для того, чтобы излечиться от тоски, тебе следует покинуть нас навсегда, как Тарли. Ты еще молода и сможешь выйти замуж. Твоя жизнь не кончена.

— Согласна. Умоляю тебя не беспокоиться обо мне. Я уеду только на такой срок, который потребуется для того, чтобы сделать необходимые распоряжения о продаже плантации. А вернусь посвежевшей и полной новой жизни, а это, в свою очередь, обновит всех, кто меня любит и беспокоится обо мне.

Эстер ответила стоном, означавшим капитуляцию.

— Обещаешь писать и вернуться как можно скорее?

— Конечно, а ты должна пообещать отвечать на мои письма.

Эстер кивнула, потом взяла свою чашку и блюдце. Она проглотила горячий чай залпом, что никак не вязалось с обликом настоящей леди.

И Джесс не совладала с желанием спросить:

— А ты приедешь за мной, если я задержусь?

— Регмонт никогда бы мне этого не позволил. И все же мне бы хотелось быть уверенной, что за тобой кто-то присматривает. Может быть, кто-нибудь из матрон, которым небезразличны твоя судьба и благополучие?

Джесс изобразила испуг:

— Намек понят, моя безжалостная сестра. Я вернусь с почтовой скоростью.


Дверь отворилась, когда Алистер Колфилд стоял спиной ко входу в товарный склад, расположенный при его конторе, где заключались сделки на морские перевозки. Порыв соленого морского ветра ворвался в помещение и пронесся по нему, вырвав из рук Алистера декларацию о судовом грузе, которую он собирался подшить к делу.

Он ловко поймал ее и бросил взгляд через плечо. Узнавание, смешанное с изумлением, отразилось на его лице:

— Майкл!

Глаза нового лорда Тарли широко раскрылись от не меньшего удивления, потом его губы искривились в усталой полуулыбке.

— Алистер, негодяй! Почему не дал мне знать, что появился в городе?

— Я только что вернулся. — Колфилд положил бумагу в соответствующую папку и закрыл выдвижной ящик. — А как вы, милорд?

Майкл снял шляпу и провел рукой по темно-каштановым волосам. Ответственность за титул Тарли тяжело давила на его широкие плечи. Он был одет в костюм мрачных тонов коричневого цвета и сгибал и разгибал пальцы левой руки, на которой красовалось фамильное кольцо Тарли с печаткой, будто никак не мог к нему привыкнуть.

— Как и следовало ожидать, принимая во внимание обстоятельства.

— Прими мои соболезнования. Ты получил мое письмо?

— Получил. Благодарю. Собирался ответить, но время пошло слишком быстро. Последний год пронесся галопом. И пока что я только пытаюсь отдышаться.

— Понимаю.

Майкл кивнул:

— Рад снова видеть тебя, друг мой. Тебя не было слишком долго.

— Такова жизнь негоцианта.

Алистер мог бы бывать здесь дольше и чаще, но пребывание в Англии означало вероятность встречи с отцом и Джессикой. Отец с такой же язвительностью пенял на успехи Алистера в торговых делах, как прежде сетовал на отсутствие цели в его жизни.

Это было слишком большим огорчением для его матери, которое он мог уменьшить, только не появляясь сколь возможно долго.

Что же касалось Джессики, она старалась избегать его, когда бы он ни появлялся. И Алистер научился тому же, видя, как изменил ее брак с Тарли. Оставаясь с виду такой же холодной и неприступной, Джесс не могла скрыть от него расцвета своей чувственности, которая проявлялась во всем: в томности ее походки и новом знании, сквозившем в больших серых глазах.

Другие мужчины тщетно пытались разгадать ее тайну, однако Алистеру этого не требовалось, потому что он умел проникнуть в тайные мысли женщины, обладания которой так жаждал. В реальности Джессика оставалась для него недосягаемой, но это не мешало ему строить воздушные замки. Ее образ горел в его памяти, будто его там выжгли, и годы ни на йоту не ослабили этого живого воспоминания.

— Я рад тому, что ты ведешь дела так разумно, — сказал Майкл. — И только твоим капитанам я могу доверить свою невестку, собравшуюся на Ямайку.

Алистер старался выглядеть бесстрастным, что ему удавалось благодаря богатой практике, но осознание только что полученного известия заставило его замереть.

— Леди Тарли собирается на «Калипсо»?

— Да. Нынче же утром. Потому я и здесь. Хочу лично поговорить с капитаном и попросить его заботиться о ней все время путешествия.

— Кто ее сопровождает?

— Только горничная. Я бы сам хотел отправиться с ней, но сейчас не могу отлучиться.

— А она не хочет подождать тебя?

— Нет. — Губы Майкла недовольно искривились. — И я не могу ее отговорить.

— Ты просто не можешь ей отказать, — поправил Алистер, подходя к окну, откуда виднелись корабли, отправлявшиеся в Вест-Индию.

Корабли заходили в Северный док выгрузить свои бесценные товары, потом огибали гавань, направляясь к Южному, чтобы заняться погрузкой товаров, предназначенных для экспорта. По периметру доки огибала высокая кирпичная стена, охранявшая суда от хищений, свирепствовавших в лондонских верфях. Эта стена укрепляла доверие землевладельцев Вест-Индии, настаивавших на безопасной перевозке товаров.

— И Эстер тоже не может сопровождать ее. О, прошу прощения, леди Регмонт.

Последние слова дались Майклу нелегко. Алистер давно подозревал, что его друг питает нежные чувства к младшей сестре Джессики, и даже предполагал, что она платит ему взаимностью. Но как только Эстер была представлена ко двору, она тотчас же оказалась связанной узами обручения, разбив этим сердца многочисленных поклонников, питавших некоторые надежды.

— Почему леди Тарли так решительно настроена ехать?

— Бенедикт оставил ей собственность. И она настаивает на том, чтобы лично присутствовать при ее продаже. Боюсь, что кончина моего брата глубоко ее затронула, и она ищет цели в жизни. Я пытался образумить ее и удержать, но мои новые обязанности угнетают меня и не оставляют свободного времени.

Ответ Алистера был рассчитан незаинтересованным:

— Я сам могу обо всем позаботиться. Могу представить ее нужным людям, а также обеспечить необходимой информацией, которую ей не удалось бы собрать и за много месяцев.

— Благородное предложение.

Взгляд Майкла был пытливым.

— Но ты ведь только что вернулся. Я не могу просить тебя уехать обратно так скоро.

Алистер повернулся к нему и ответил:

— Моя плантация граничит с «Калипсо», и мне хотелось бы расширить владения. Я надеюсь прослыть лучшим скупщиком земельной собственности. Разумеется, я заплачу ей по максимуму.

Красивые черты Майкла выразили облегчение.

— Это снимает груз с моей души. Я сейчас же переговорю с ней.

— Может быть, тебе лучше предоставить это мне. Если, как ты говоришь, твоя невестка ищет цели в жизни, то, возможно, предпочтет держать в руках бразды правления. Следует предоставить ей право ставить условия и назначать удобные для нее сроки. У меня масса времени, у тебя же его в обрез. Занимайся своими неотложными делами и предоставь леди Тарли моим заботам.

— Ты всегда был для меня самым лучшим другом, — сказал Майкл. — Я буду молить Бога, чтобы ты поскорее вернулся в Англию и на время обосновался здесь. Твои деловые советы очень бы мне пригодились. А ты убеди Джессику писать как можно чаще и держать меня в курсе дела. Мне бы хотелось, чтобы она вернулась до того, как мы на зиму переедем за город.

— Сделаю все, что в моих силах.

Алистер выждал несколько минут после ухода Майкла, потом подошел к письменному столу. Он принялся составлять перечень необходимого для этого путешествия, решив создать наилучшие условия для пассажирки. Потом поспешно просмотрел список пассажиров, добавив кое-какие дорогостоящие услуги для них и вычеркнув пару путешественников с тем, чтобы они плыли на других кораблях.

Таким образом, он сам, Джессика и ее горничная оказались единственными пассажирами на борту «Ахерона».

Благодаря этому Джессике предстояло несколько недель пробыть в замкнутом пространстве в его обществе. И это была в высшей степени редкая возможность, которую Алистер ни за что не хотел бы упустить.


Из окна своей уютной кареты Джессика смотрела не отрываясь на плавные очертания корабля, ясные линии полированной палубы и три взмывающие ввысь мачты. Этот корабль был одним из самых впечатляющих в доках, и, глядя на него, Джесс подумала, что этого и следовало ожидать, принимая во внимание то, как беспокоился Майкл о ней в связи с путешествием. Она подозревала, что заботы о вдове брата помогали ему справиться со скорбью, но и для нее это желание бежать стало одним из множества последствий утраты Тарли.

Запах океана привлек ее внимание к кипящим деятельностью шумным докам. Сердце зачастило от возбуждения, а возможно, и от предчувствия. Общество на одном из роскошных Карибских островов едва ли могло составить о ней мнение заранее, а ритм его жизни не такой напряженный. Она надеялась насладиться считанными минутами уединения после нескольких месяцев удушья.

С помощью слуги Джесс вышла из кареты, оправила бледно-сиреневые шелковые юбки и не оглядываясь двинулась вперед. Добравшись до палубы, она ощутила под ногами покачивание, и ей потребовалась минута, чтобы приспособиться к этому состоянию.

— Леди Тарлк!

Джесс повернула голову и заметила приближавшегося к ней дородного, но элегантного джентльмена.

— Капитан Смит, — представился он, с поклоном принимая протянутую ею руку. — Рад приветствовать вас на борту, миледи. Для нас это честь.

— А я рада находиться здесь и тоже почитаю это за честь, — кротко ответила она, отвечая улыбкой на его улыбку в глубине густой седой бороды.

Смит приподнял шляпу.

— Буду польщен, если вы составите мне компанию за ужином.

— Благодарю вас.

Смит сделал знак молодому моряку.

— Миллер проводит вас в вашу каюту. Если у вас возникнут вопросы, он ответит на них.

— Весьма признательна.

Капитан занялся парусами, готовясь к отплытию, а Джессика повернулась к Миллеру, которому, на ее взгляд, было не более семнадцати.

— Миледи, — обратился юноша к ней, указывая на проход, ведущий к каютам пассажиров, и на лестницу, уходящую под палубу, — сюда.

Джесс последовала за ним, пересекая палубу, зачарованная отвагой моряков, карабкавшихся по реям, подобно деловитым маленьким крабам. Но когда она спустилась вниз по трапу, ее восторг вызвало внутреннее убранство корабля.

Панели в коридорах сверкали полированным деревом, как и медные затворы, и корпусы висячих фонарей. Подобное внимание к мелочам вызвало у нее удивление и восторг.

Миллер, остановившись перед дверью, постучал, и из-за двери послышалось приглашение войти, исходившее от Бет, ее горничной.

Каюта оказалась маленькой, но хорошо устроенной: в ней стояла узкая постель, небольшое прямоугольное окно и деревянный столик с двумя стульями. На подоконнике возле одного из сундуков помещался ящик с ее любимым кларетом. Хотя эта спальня и была самой маленькой, какую она занимала в жизни, Джессика сочла ее вполне комфортабельной. И высоко оценила то обстоятельство, что в течение ближайших нескольких недель ей не надо будет ломать голову над тем, как отвечать на вопросы, не задевая чувств собеседников.

Она подняла руку и вынула шпильку, удерживавшую ее шляпу, и передала Бет то и другое.

Миллер обещал вернуться к шести, чтобы проводить ее к ужину, и тотчас же нырнул в проход и скрылся. После того как дверь за ним закрылась, взгляды хозяйки и горничной встретились. Горничная прикусила губу и обвела каюту быстрым взглядом.

— Это великое приключение, миледи. Я очень скучала по Ямайке с самого отъезда оттуда.

Джесс вздохнула, стараясь сделать так, чтобы комок в желудке рассосался, и улыбнулась:

— И по одному молодому человеку.

— Да, — согласилась девушка. — И по нему тоже.

Последние несколько дней Бет была благословением Божьим. Она поддерживала Джессику все то время, пока остальные неодобрительно относились к ее планам.

— Приключение… — повторила Джесс. — Да, думаю, это приключение.

Когда незадолго до шести раздался стук в дверь каюты, Джессика отложила книгу, которую читала, и неохотно поднялась.

Горничная положила рукоделие и направилась к двери. Панель медленно сдвинулась, и появилось молодое лицо Миллера. Он застенчиво улыбнулся, показав кривоватые зубы.

Джесс отпустила Бет ужинать и последовала за молодым моряком в кают-компанию.

Когда они приблизились к широкой двери в конце прохода, жалобный голос скрипки стал громче. Играли отлично, хотя мелодия была хоть и сладостной, но навязчивой. Миллер постучал в дверь и открыл ее, не дожидаясь ответа.

Джесс вошла с дежурной улыбкой и тотчас же нашла взглядом капитана Смита во главе длинного обеденного стола. Он тотчас же поднялся с места. За столом сидели еще двое джентльменов, одного из которых ей представили как старшего помощника, а второго как корабельного врача.

Они обменялись предсказуемыми любезностями, потом ее взгляд упал на скрипача. Он стоял спиной к ней перед широкими окнами, выходящими на корму. На нем не было ни фрака, ни сюртука, и потому Джесс поспешно отвела от него глаза. Но когда капитан подошел к ней, чтобы повести ее к столу, она осмелилась тайком бросить взгляд на скандально полуодетого джентльмена. Без верхней одежды он представлял широкую возможность видеть его сзади, и это было зрелище, достойное внимания. Эта часть мужского тела никогда прежде не вызывала у нее желания изучить ее. И Джесс поймала себя на мысли о том, что восхищена зрелищем ягодиц, столь крепких и столь красивой формы.

Разговаривая с офицерами, она украдкой бросала взгляды на темноволосого музыканта, умевшего заставить свою скрипку издавать столь пленительные звуки. Плавное и профессиональное движение его руки передавалось и плечу и спине, изгибавшихся столь завораживающе, что она не могла отвести от него глаз.

Пьеса закончилась. Музыкант повернулся положить скрипку и смычок в футляр, покоившийся рядом на стуле. Промелькнул его профиль. И по телу Джесс пробежала дрожь предвкушения. Он взял со стула куртку и движением плеч натянул ее. Она никогда не думала, что простой акт одевания может быть столь же волнующим, как противоположный — раздевания, но в настоящем случае было именно так. Изящная неторопливость его движений носила врожденно чувственный характер и в полной мере соответствовала его неколебимой уверенности и властности.

— А это, — сказал капитан, слегка поворачивая голову к джентльмену, — мистер Алистер Колфилд, владелец этого прекрасного судна и, как вы могли убедиться, блестящий скрипач.

Джессика была готова поклясться, что на мгновение ее сердце перестало биться. Колфилд посмотрел на нее и отвесил безупречный грациозный поклон. При этом он ухитрился не опустить головы и продолжал смотреть на нее.

Господи…

Глава 2

Какова была вероятность, что их дороги снова пересекутся?

В мужчине, стоявшем перед ней, осталось очень немного от того юноши, которого она знала когда-то. Алистера Колфилда теперь едва ли можно было назвать миловидным. Черты его лица заострились, погрубели и стали поистине мужественными. Темные брови вразлет, густые ресницы и угольно-черные волосы оттеняли синие глаза. Раньше его красота была ослепительной, но теперь Колфилд стал шире, крупнее. Выглядел более светским и зрелым и, несомненно, более значительным. И настолько мужественным, что от вида его захватывало дух.

— Леди Тарли, — приветствовал он ее, выпрямляясь во весь рост, — видеть вас снова — большое удовольствие.

Его голос стал глубже и богаче оттенками, чем тот, что она помнила, приобрел мягкость и вкрадчивость и особенные переливы. Теперь его манера говорить напоминала мурлыканье. И двигался он с кошачьей грацией. Походка у него была легкая и уверенная, что едва ли сочеталось с мощным телом. Взгляд его был внимательным, пристальным, оценивающим. И вызывающим! Как и прежде, казалось, будто он смотрит ей прямо в сердце и читает в ее душе.

Джесс с трудом вдохнула воздух и шагнула ему навстречу, протягивая руку:

— Мистер Колфилд. Прошло немало времени с нашей последней встречи.

— Годы.

Во взгляде его было нечто столь интимное, что Джесс не могла не вспомнить о ночи в лесу Пеннингтона. И волна жара пробежала по ее руке верх от того места, где их ладони соприкоснулись.

Он продолжал:

— Пожалуйста, примите мои соболезнования ввиду вашей потери. Тарли был хорошим человеком. Я им искренне восхищался и любил его.

— Я ценю ваши добрые чувства, — с трудом выговорила она, потому что во рту у нее пересохло. — И в ответ примите соболезнования от меня. Я слышала, вы потеряли брата. Искренне вам сочувствую.

Колфилд сжал зубы и выпустил ее руку. Его рука скользнула по ее ладони, кончики пальцев при этом погладили ее центр.

— Двух братьев, — поправил он мрачно.

Джесс убрала руку и незаметно вытерла ее о бедро, но это не помогло. Память о его прикосновении оставалась неизгладимой.

— Не угодно ли приступить к трапезе? — спросил капитан, указав на стол кивком головы.

Колфилд занял место прямо напротив нее. Сначала Джесс чувствовала себя неуверенно, но, похоже, он забыл о ней, как только подали ужин. Чтобы беседа не прерывалась, Джесс приложила отчаянные усилия к тому, чтобы направить ее на обсуждение кораблей и мореплавания, а мужчины непринужденно подхватили ее.

Алистер Колфилд охотно говорил о своих громких финансовых успехах. Лично он не комментировал их, но принимал участие в обсуждении вопросов торговли, ясно давая понять, что его интересуют все мелочи деловых предприятий. Одет он был к тому же превосходно. Его куртка была из серо-зеленого бархата, и Джессика нашла ее очень нарядной. Она была скроена так, что плотно облегала плечи, подчеркивая красоту его фигуры.

— Часто ли вам случается совершать путешествия на Ямайку, капитан? — спросила Джессика.

— Не так часто, как другие капитаны мистера Колфилда. — Он положил локти на стол и теребил бороду. — Чаще стоим в лондонских доках. А иногда в доках Ливерпуля или Бристоля.

— И сколько же там кораблей?

Капитан посмотрел на Колфилда:

— Сколько там сейчас кораблей? Пять?

— Шесть, — ответил Колфилд, глядя прямо на Джесс.

Она с трудом выдержала его взгляд. И не могла бы объяснить, почему чувствовала себя так, будто интимная сцена, свидетельницей которой она стала в лесу, происходила между Колфилдом и ею, а не другой женщиной.

В тот момент, когда в темноте их взгляды встретились, и они ощутили присутствие друг друга, случилось нечто странное — между ними образовалась какая-то связь, и Джесс не понимала, как ее разорвать. Она знала об этом мужчине вещи, знать которые ей не полагалось, а способа вернуться к блаженному неведению не было.

— Примите мои поздравления по поводу ваших успехов, — пробормотала она.

— То же самое могу сказать и вам.

Он положил руку на стол. Его манжет был как раз такой длины, как предписывала мода: закрывал руку почти до костяшек пальцев. Вид которых напомнил ей о другом случае… о ночи, когда эти руки обвивали столб беседки, чтобы дать опору телу, ритмично поднимающемуся и опускающемуся.

Колфилд забарабанил пальцами по скатерти, прервав ее размышления.

— О! — откликнулась она, справившись с собой после живительного глотка вина.

— Мои корабли доставляют товары на плантацию Калипсо.

Джесс не удивило это сообщение.

— Я бы охотно обсудила это с вами позже, мистер Колфилд.

Его брови взметнулись, остальные же умолкли.

— Когда у нас появится время, — уточнила она. — Ведь нет никакой спешки.

— Но я располагаю временем сейчас.

Джесс заметила ястребиную решительность в его взгляде и поняла, что направила его мысли к делам. На мгновение она ощутила беспокойство, но ей удалось с ним справиться. В силу необходимости Джессика научилась различать тип мужчин, которых лучше было не гневить, и Алистер Колфилд, вне всякого сомнения, принадлежал именно к такому типу. Он сверкнул обаятельной улыбкой, но она не коснулась его глаз.

— Ценю вашу готовность пойти мне навстречу, — ответила она.

Джессика наблюдала за ним, пока он поднимался со своего места. Колфилд обогнул стол довольно быстро, но без спешки и помог ей встать со скамьи.

Она обратила взгляд к капитану, сидевшему во главе стола:

— Благодарю вас за очаровательный вечер, капитан. Надеюсь, что вы каждый вечер будете составлять нам компанию.

Хотя ей удавалось вести себя безупречно, Джесс мучительно остро ощущала близость Колфилда, стоявшего рядом. Когда они вместе вышли из кают-компании, это ощущение удесятерилось. Дверь за ними закрылась, она услышала стук опустившейся медной щеколды, и от этого звука нервы ее завибрировали. Тарли прилагал много усилий к тому, чтобы она всегда чувствовала себя защищенной и не испытывала напряжения, но присутствие Колфилда с легкостью нарушало ее невозмутимость. Колфилд обладал трудно определимым, но безусловным свойством укреплять ее осознание себя женщиной, что делало ее уязвимой.

— Не прогуляться ли нам по палубе? — спросил он негромко, но в замкнутом пространстве его голос пронесся, как вихрь.

Он стоял слишком близко к ней, и голова его была опущена чуть ниже потолка коридора, ведущего на палубу. Исходящий от него аромат был изысканным и сложным: ее ноздри ощутили запах сандалового дерева, мускуса, едва заметный намек на запах вербены.

— Мне понадобится шаль, — сказала Джесс и отметила, что голос ее прозвучал более хрипло, чем она хотела бы.

— Конечно.

Колфилд молча проводил ее до двери каюты, и потому она могла слышать другие звуки: его уверенные шаги, собственное учащенное дыхание и размеренный шум воды, бьющейся о борт корабля.

Джесс, задыхаясь, вбежала в свою каюту и захлопнула дверь с неуместной поспешностью.

Своим неровным дыханием госпожа привлекла внимание служанки. Горничная уронила на стол чулок, который штопала, и встала с места.

— Господи, вы так раскраснелись! — недоуменно заметила Бет. Девушка взяла кувшин и намочила кусок ткани. — Вы не заболеваете?

— Нет.

Джесс приняла влажный компресс и прижала его поочередно к одной и другой щеке.

— Возможно, за ужином я выпила больше вина, чем следовало. Можешь достать мою шаль?

Бет порылась в сундуке, стоящем на полу возле постели, и извлекла из него черную шелковую шаль. Джессика накинула ее поверх платья и вознаградила горничную улыбкой.

Но Бет продолжала смотреть на хозяйку хмуро:

— Может быть, вам стоит отдохнуть, миледи.

— Да, — согласилась Джесс, проклиная себя за то, что вступила в переговоры с Колфилдом.

Можно было, по крайней мере, отложить обсуждение до утра. Или, еще лучше, она могла бы предоставить решение вопроса о собственности своему управляющему, который позже без лишней суеты представил бы ей ответы на все вопросы.

— Я ненадолго. А потом можешь идти отдыхать на свою половину.

— Из-за меня вам не стоит спешить. Я слишком возбуждена, чтобы уснуть.

Джессика закутала плечи шалью и вышла в коридор.

Колфилд стоял, непринужденно опираясь о дальнюю перегородку, но, как только появилась Джесс, выпрямился. Яркий свет, падавший из ее каюты, позволил ей разглядеть выражение его лица: он смотрел на нее оценивающе, и от его взгляда она вспыхнула снова. Однако Колфилд быстро погасил темный огонь в своем взгляде и сменил его на легкую улыбку. Джессика помнила этот пристальный взгляд и то ощущение из прошлого, которое он вызывал в ней. И сейчас он оказал на нее парализующее действие.

Алистер жестом указал на трап, а потом легким кивком побудил ее подняться по нему.

Она шла впереди, радуясь тому обстоятельству, что прохладный океанский бриз и низко висевшая желтая луна лишили мир обычных красок. Все погрузилось в полумрак, и это помогало справиться с всепоглощающим возбуждением, которое Алистер Колфилд уже заметил в ней.

— Каковы были шансы, — начала Джесс, только чтобы прервать тягостное молчание, — что мы с вами окажемся на одном корабле в одно и то же время?

— Блестящие, поскольку я позаботился об этом, — ответил он непринужденно. — Надеюсь, что до сих пор вам было удобно.

— Как могло быть иначе? Это великолепный корабль.

Его губы изогнулись в улыбке, и Джесс почувствовала спазмы в желудке.

— Мне приятно это слышать. Если вам что-нибудь понадобится, я к вашим услугам. Как только мы доберемся до места назначения, я сделаю все необходимое, как обещал Майклу: познакомлю вас с нужными людьми и соберу нужную информацию, что поможет вам продать «Калипсо».

— Майкл, — выдохнула она, напуганная мыслью о том, что была предоставлена заботам Алистера Колфилда, человека, который всегда казался ей не вызывающим доверия, своим же внимательным и сверх обязательным деверем, — я не знала этого.

— Простите его. Я обещал ему поговорить с вами. В тот момент он был очень занят и озабочен, и я хотел облегчить ему его бремя.

— Да, конечно. Это очень любезно.

Джессика направилась на полубак, чтобы хоть как-то снять охватившее ее напряжение. Она недостаточно хорошо знала Колфилда, чтобы утверждать, будто он изменился, и все же человек, с которым она сейчас разговаривала, ничуть не походил на того необузданного бесшабашного и дикого юнца, память о котором она хранила все эти годы.

— Мои мотивы нельзя счесть полностью альтруистическими, — заметил Колфилд, приноравливаясь к ее походке.

Он держал руки за спиной, и эта поза подчеркивала ширину его плеч и груди. Он всегда казался более мускулистым, чем Синклеры. И она восхищалась его сложением больше, чем следовало бы.

— О!

Он посмотрел на нее искоса:

— Меня много лет не было в стране. Я приезжал ненадолго, только чтобы успокоить мать и помешать ей организовать поисковую партию. И теперь я надеюсь, что вы поможете мне влиться в английское общество, как и я сделаю то же самое для вас на Ямайке.

— Вы собираетесь вернуться в Англию надолго?

— Да.

Он устремил взгляд вперед.

— Понимаю.

Господи, она снова не узнавала своего голоса.

— Не сомневаюсь, что ваша семья и друзья будут в восторге.

Колфилд глубоко вздохнул, и его грудь приподнялась от дыхания.

Вспомнив, что теперь от его семьи осталась только половина, Джесс поспешила загладить неловкость:

— Ваши братья…

Джессика опустила голову. Ей было неприятно, что она стала причиной его смущения, поскольку и сама прекрасно знала, как тяжело, когда тебе постоянно напоминают о том, что утрачено навсегда.

Он остановился возле грот-мачты и мягким прикосновением к ее локтю заставил ее последовать своему примеру.

Она остановилась и стояла лицом к нему. Без особой необходимости он сделал шаг вперед, оказавшись так близко, как во время танцев.

— Я возвращаюсь в Англию, потому что причина, побудившая меня оставаться далеко от родины так долго, исчезла, а причина вернуться неожиданно появилась.

Тон Колфилда намекал на интимность. И Джессика не могла не задуматься, не женщина ли влечет его на родину.

Она кивнула:

— Я постараюсь быть вам полезной, как и вы, несомненно, будете полезны мне.

— Благодарю вас.

Он заколебался, будто хотел сказать что-то еще. Но, в конце концов, придержал язык и сделал ей знак продолжать прогулку.

— Вы хотели обсудить вопрос о транспортировке товаров с «Калипсо».

— Какие бы обязательства ни были у «Калипсо», теперь они стали моими, и я должна иметь о них представление. Я хотела сказать именно это. Я смогу обсудить этот вопрос со своим управляющим. Пожалуйста, не затрудняйте себя размышлениями на эту тему.

— Но у меня есть ответы на интересующие вас вопросы. И я хочу предоставить их вам. Обращайтесь ко мне всегда, когда вам понадобится.

— Мистер Колфилд, я уже устала от подобного проявления сочувствия. Я не стеклянная ваза, способная разбиться без надлежащего внимания и заботы. Я организовала эту поездку отчасти для того, чтобы отдалиться от всех, кто обращается со мной как с бьющимся предметом.

— Я понятия не имею о том, как ухаживать за женщиной, — сказал он неуверенно. — Если у меня и была такая мысль, то, несомненно, я потерпел сокрушительное поражение. Единственный способ убедить вас в том, что я способен защитить ваши интересы, — это показать вам контракты и остальные документы, объясняя по ходу дела все, что вызовет у вас затруднение. И моя цель не укрыть вас, а выставить на всеобщее поклонение.

Ее губы непроизвольно изогнулись в улыбке. Колфилд со своими лукавыми и озорными манерами был по-своему очарователен.

— Час поздний, — заметил он, когда они снова приблизились к коридору, ведущему в кают-компанию. — Позвольте мне проводить вас в вашу каюту.

— Благодарю вас.

Джессика с ужасом поняла, что получает удовольствие от его общества.

Когда они подошли к двери ее каюты, он отвесил поклон, несколько неуклюжий по причине узости коридора.

— Желаю вам доброй ночи, леди Тарли. Сладких снов.

И исчез, прежде чем она успела ответить.

Глава 3

Майкл Синклер, виконт Тарли, оказался перед домом Регмонтов в Мейфэре через тридцать минут после начала двухчасового промежутка времени, в который леди Регмонт, как всем было известно, принимала визитеров. Он спешился, не дав себе времени передумать, и передал поводья лакею, ожидавшему у подъезда, потом поднялся по ступенькам к парадной двери, перескакивая сразу через две.

О его прибытии объявили незамедлительно и провели в гостиную, где было уже с полдюжины гостей. Эстер сидела в центре комнаты в кресле с подлокотниками цвета сливочного масла и казалась такой же хрупкой и прекрасной, как всегда.

— Лорд Тарли, — приветствовала она его и протянула ему руку, не вставая с места.

Майкл поспешил к ней по настоящему восточному ковру и поцеловал тыльную сторону каждой из ее бледных изящных рук.

— Леди Регмонт. День кажется мне светлее, если я начинаю его в вашем присутствии.

Его радость омрачалась всякий раз, когда он уходил, будто с солнечного света он ступал в глубокую тень. Майкл не сомневался в том, что Эстер создана для него, и пока что даже не думал о браке с кем-нибудь другим. В юности он считал наилучшим решением женитьбу обоих братьев Синклеров на сестрах Шеффилд. Но Хэдли лелеял грандиозные планы в отношении своих дочерей, а положение Майкла как младшего сына им не соответствовало. В дополнение ко всему в отличие от сестры Эстер даже лишили полагавшегося ей сезона. И заставили обручиться, как только она была представлена ко двору.

— А я думала, вы забыли меня, — сказала она. — Прошел целый век с вашего последнего визита.

— Я никогда бы не смог забыть вас.

Хотя случалось, что ночами он молился об этом.

Эстер бросила выразительный взгляд ему за спину, и минутой позже лакей передвинул стул, обитый камчатной тканью, поставив его рядом с ее креслом. Остальные гости отвечали на краткие поклоны Майкла улыбками и преувеличенно радостными приветствиями.

— Пожалуйста, — сказала Эстер, указывая на стул, — садитесь. Расскажите мне все, что случилось в вашей жизни с нашей последней встречи.

Майкл опустился на стул, не отрывая жадного взгляда от ее сияющего лица.

Ее золотые волосы были уложены в соответствии с модой — с колечками на лбу и локонами, ниспадающими на уши. На ней было прелестное платье цвета бледной розы, а шею украшала камея на плотной черной ленте.

— Я приехал успокоить вас. Джессика в надежных руках. Алистер Колфилд согласился присмотреть за ней на время ее путешествия. Он прожил на Ямайке несколько лет и хорошо осведомлен об образе жизни тамошнего общества.

— Вы говорите, мистер Колфилд? — Между ее бровями появилась морщинка. — Не уверена, что она бы хотела этого. Она никогда не была о нем высокого мнения.

— Я полагаю, их чувства были взаимны. В тех нескольких случаях; что я видел их вместе, у меня возникало ощущение, будто они испытывают неловкость от этой встречи. И все же теперь они взрослые люди, а Джессика нуждается в руководстве в тех вопросах, которые так хорошо известны Колфилду. К тому же она намерена продать плантацию, а земля Колфилда практически граничит с ее владениями. Таким образом, и у нее есть и стимул, и возможность закончить свои дела поскорее и вернуться к вам.

— Милорд, — прекрасные зеленые глаза Эстер потеплели, — вы дьявольски умны. И я обожаю эту вашу черту.

От ее последних слов сердце Майкла болезненно сжалось. Ее признание его талантов было всего лишь малой частью того, чего он хотел от нее.

— Я не могу приписывать себе всю честь. Колфилд просто попался мне на пути и проявил добрую волю. Я же оказался в нужное время в нужном месте и воспользовался этим преимуществом.

Улыбка Эстер потускнела.

— Мне ужасно недостает Джессики, а ведь прошел всего день с ее отъезда. Но я говорю только о себе, и это эгоистично с моей стороны. Хотя Джессика изо всех сил старалась это скрыть, но на самом деле предвкушала это путешествие. И ради нее я тоже пыталась радоваться.

— Потому я и приехал сегодня. Я знаю, как вы с ней близки. И как тяжело переживаете ее отсутствие. Я хочу, чтобы вы знали… Я в вашем полном распоряжении на время ее отсутствия.

— Вы всегда так прекрасно относились ко мне.

Эстер протянула руку и на мгновение нежно, но слишком мимолетно коснулась его локтя. Его беспокоило не сходившее с ее лица выражение меланхолии.

— Но у вас и без меня хлопот полон рот, и не стоит добавлять вам лишнее бремя.

— Вы никогда не станете бременем для меня. Для меня честь быть вам полезным, когда бы я вам ни понадобился.

— Однажды вы можете пожалеть о том, что только что сказали, — поддразнила Эстер с улыбкой. — Уверена, что изобрету способ испытать вас.

Хотя слова ее были вполне невинны, реакция Майкла на них оказалась вполне серьезной.

— Сделайте все что угодно, самое плохое, что сможете придумать, — возразил он с вызовом. — Я жду не дождусь доказать вам свою преданность.

Румянец, окрасивший ее бледные щеки, был ей очень к лицу.

— Миледи.

Появился дворецкий с небольшой шкатулкой на серебряном подносе, перевязанной лентой. Он вручил ей этот подарок.

Одна из гостей, маркиза Грейсон, принялась подшучивать над Эстер, намекая на тайных поклонников и на ревность Регмонта, всем известного собственника. Тот обожал жену, что было совсем не в моде.

Эстер открыла шкатулку и прочла сначала несколько строк на сопроводительной карточке, потом положила ее на подлокотник соседнего стула. Майкл заметил, что пальцы ее дрожали, когда она открыла шкатулку и в ней оказалась дорогая брошь, усыпанная драгоценными камнями. Заметив ее печальный взгляд, он посмотрел на карточку, часть которой оказалась доступной взору. Ему немного удалось прочесть из наскоро нацарапанных слов, но слова «прости меня» можно было различить легко. Челюсти Майкла сжались, а в голове пронеслась череда вопросов.

— Ну? — спросила леди Бенкотт. — Не пытай нас неведением. Что там и кто это прислал?

Эстер вложила подарок в нетерпеливую руку графини.

— Конечно, Регмонт.

Пока брошь совершала круг, переходя из рук в руки, Майклу казалось, что широкая улыбка Эстер выглядит вымученной. И разумеется, Эстер была слишком бледна, чтобы это не вызывало беспокойства.

Майкл откланялся, будучи не в силах вынести мысли о том, что в ее мирке что-то неблагополучно, а он не обладает правом изменить это.


Уже было много позже полудня, когда Джессика появилась на палубе.

Алистер сдерживал себя усилием воли, не позволяя себе мерить палубу шагами.

Если она решила избегать его все время плавания, ухаживать за ней будет сложнее, но он был не из тех, кто принимает поражение спокойно. Он надеялся установить взаимопонимание с ней во время плавания. Прошлой ночью Алистер подумал о том, что идти к цели прямо будет самое лучшее и это обеспечит ему меньшее сопротивление, но, должно быть, неправильно ее понял.

Вцепившись в планшир, он не сводил глаз с воды. Сейчас море было точно такого же оттенка, как глаза Джессики.

Господи! От ее вида просто захватывало дух.

Алистер вспомнил, что как только она вошла в кают-компанию, атмосфера в ней изменилась, и он почувствовал ее присутствие не оборачиваясь. Тяжесть и жар ее взгляда коснулись его спины, как физическая ласка. Он специально сбросил куртку к моменту ее прихода.

Алистер хотел, чтобы она увидела, каким он стал теперь, цивилизованным и образованным. Отполированным до блеска. И его вид должен был стать первым залпом в процессе медленного и осторожного совращения, каким он его задумал.

На самом же деле Джессика нанесла ему яростный удар, стоя перед ним со своими волосами цвета золотой монеты, поднятыми над головой в высокой прическе, с бледной безупречной, как тончайший фарфор, кожей. Теперь ее стройное девичье тело обрело женскую завершенность и зрелость… У нее была полная высокая грудь. Тонкая талия. Длинные ноги… и он мечтал почувствовать, как они обвиваются вокруг его бедер.

Кроме того, в облике Джесс сквозила некая ранимость, будившая его первобытные инстинкты.

Он хотел овладеть ею. Хотел обладать ею.

— Добрый день, мистер Колфилд.

Черт и все демоны ада! Даже звук ее голоса вызывал в нем эротические образы. Хотя он был таким же четким, ясным и сдержанным, как и ее поведение. Но ему хотелось бы изменить ее сдержанный и ясный голос на нечто совсем иное. Ему бы хотелось, чтобы ее голос был грудным, чтобы он звучал нежнее. Он хотел слышать среди издаваемых ею криков восторга свое имя.

С глубоким вздохом он повернулся лицом к ней.

— Леди Тарли, у вас свежий вид. Полагаю, вы спали хорошо?

— Так и есть. Благодарю вас.

У нее был вид более чем отдохнувший. Она выглядела ослепительно красивой. В темно-синем платье с изящным зонтиком от солнца в руках на палубе его корабля она казалась прекрасным видением. Алистер не мог отвести от нее глаз, понимая, что и каждый мужчина, находящийся в его поле зрения, должен быть также загипнотизирован ею. Она представляла собой почти немыслимое совершенство во всех отношениях.

Джессика присоединилась к нему у планшира, положила руку в перчатке на деревянные поручни и теперь смотрела на бескрайний океан, простиравшийся перед ними.

— Я всегда любила путешествовать под парусом, — заметила она торопливо. — Есть что-то раскрепощающее и одновременно успокаивающее в бескрайней широте обозрения. Хотя мне бы не хотелось оставаться в одиночестве в такой изоляции от мира, но на таком прекрасном корабле и с такой многочисленной командой — другое дело. Ничто не омрачает радости. Лорд и леди Мастерсон должны гордиться вашими успехами.

При звуке имени отца у Алистера привычно поднялась шерсть на загривке, но, пожав плечами, он стряхнул неприятное ощущение.

— Я бы не употребил слово «гордость». Но конечно, они не остались равнодушными к моим усилиям.

Джессика посмотрела на него. Ее нервозность, проявившаяся в лихорадочности речи и в том, как она прикусила нижнюю губу, не могла остаться незамеченной. Хотя ни один из них не выказал воспоминание о той давней ночи в лесах Пеннингтона, оно стояло между ними именно потому, что они избегали говорить об этом.

Он хотел бы заговорить. Господи, как хотел бы! И столько вопросов хотел бы задать ей.

А вместо этого перевел разговор на тему, не обременительную для обоих.

— Согласен, что широкий океан как чистая грифельная доска. Его возможности и тайны бесконечны.

Ее ответная улыбка была прелестна.

— Да.

— Как ваша семья?

— Очень хорошо. Мой брат сейчас в Оксфорде. Хэдли очень доволен. Сестра получила известность как образцовая хозяйка салона. Когда вы вернетесь в Англию, она может оказаться вам полезной.

— Она замужем за графом Регмонтом? Я не ошибся?

— Да. Я познакомила их накануне своей свадьбы, и эта встреча привела к взаимному чувству, хоть это ужасно немодно по меркам нашего времени.

Алистер не смог устоять перед искушением.

— Эта ночь стоила того, чтобы ее запомнить.

Ее щеки окрасил нежный румянец.

— А как ваша семья?

— Как и следовало ожидать. Мой брат Альберт, лорд Бейбери, все еще ждет появления наследника, и это очень беспокоит Мастерсона. Он опасается, что однажды я унаследую герцогство, а для него это самый страшный его кошмар.

Она посмотрела на него осуждающе:

— Чепуха. Каждому приходится трудно, если не удается зачать младенца. Но, разумеется, это угнетает леди Бейбери.

Сочувствие в ее тоне в значительной степени объяснялось глубоко скрытыми причинами, ибо, как ему было известно, за шесть лет брака Джессика тоже так и не произвела на свет дитя.

Алистер тотчас же сменил тему беседы.

— Не могу припомнить, в какое время года Тарли привез вас на «Калипсо», но сейчас там не слишком жарко. Погода вполне терпимая. Случается, бывают краткие периоды послеполуденных дождей, но вскоре за ними следует солнечная погода. Большинство находит ее восхитительной, и я надеюсь, что вы с этим согласитесь.

Губы Джессики изогнулись в улыбке, которую едва ли можно было счесть обольстительной, но для него она стала именно такой.

— Вы умеете лавировать в опасной беседе с необычайной уверенностью.

— Во многих случаях это необходимо для ведения дел. — Алистер посмотрел на нее. — Удивлены? Впечатлены?

— А вы бы хотели удивить и впечатлить меня?

— Очень хотел бы.

— Почему?

— Вы воплощение светскости. Получившие ваше одобрение имеют право на признание в обществе.

Лицо Джессики выразило сомнение.

— Вы слишком высокого мнения обо мне. Я этого не заслуживаю.

Он слегка повернулся и посмотрел на нее, непринужденно опираясь о поручни.

— В таком случае позвольте мне сказать вам, что я был бы весьма польщен, если бы заслужил ваше уважение.

Джессика наклонила зонтик так, что он заслонил от него ее лицо.

— Пока что вам это вполне удавалось.

— Благодарю вас. И все же не судите меня слишком строго, если я и впредь буду стараться изо всех сил.

— Но вы и так стараетесь достаточно.

Ее чопорный тон вызвал у него широкую улыбку. На этот раз тему разговора пришлось сменить ей.

— Вода вокруг острова такая же прозрачная, как мне припоминается?

— Прозрачная как стекло. С берега можно видеть плавающих рыб. И вдоль берега мелкие места тянутся довольно далеко, настолько, что можно вброд дойти до рифов.

— Придется мне найти такое место.

— Я покажу вам.

Джесс подняла зонтик.

— Конечно, ваши обязательства по отношению к Майклу не простираются так далеко.

— Ничего не доставило бы мне большего удовольствия.

Как только у него вырвались эти слова, он понял, что хриплый голос выдал слишком многое. Но сделать уже ничего было нельзя. Особенно учитывая то, что Алистер представил, как мокрая женщина резвится в воде, подняв юбку настолько высоко, что видны ее стройные лодыжки. А возможно, даже округлые икры…

— Думаю, сегодня я достаточно напиталась солнцем, — сказала Джессика, делая шаг назад. — Приятно было побеседовать с вами, мистер Колфилд.

Алистер выпрямился.

— Следующие несколько недель я буду здесь, — поддразнил он, — если вам снова захочется получить немного солнца.

Она скользнула прочь и бросила через плечо:

— Я не забуду этого.

Мягкая нота в ее тоне, намекающая на флирт, вызвала в нем прилив удовлетворения. Это была малая победа, но он давным-давно научился получать все, чего хотел.

Глава 4

Вечером, снова наслаждаясь на удивление изысканным обедом, Джессика несколько раз бросала через стол взгляд на Алистера Колфилда. Она не могла не восхищаться тем, как он изменился и каким мужчиной стал. Он легко выдерживал конкуренцию с внушительным капитаном, человеком много старше. А корабельный врач Морли проявлял к нему почтение вовсе не потому, что был его служащим. Это было очевидно. Оба они явно восхищались Алистером и прислушивались к его мнению. В ответ на это он обращался с ними как с равными, и это произвело на Джессику сильное впечатление.

Как и накануне вечером, она обращалась к темам, интересным для мужчин. Сейчас они обсуждали работорговлю — тему, насколько ей было известно, вызывавшую жаркие споры в определенных кругах. Сначала Колфилд неохотно высказывался о своих взглядах на этот вопрос и о том, каким образом поставляет рабочую силу на свою плантацию. Но когда Джесс проявила интерес, он пошел ей навстречу. Она вспомнила, как когда-то высмеивала легкость, с которой он попирал установленные нормы поведения, но сейчас она оценила эту его черту. Ни ее отец, ни Тарли никогда не обсуждали деловые проблемы или политическую жизнь в ее присутствии. Готовность же Колфилда к открытому разговору на подобные темы воодушевила ее и придала ей отваги затронуть сферы, в которые при других обстоятельствах она никогда бы не посмела вторгнуться.

— Неужели на большинстве плантаций и впрямь полагаются на труд рабов? — спросила она, прекрасно сознавая, что отмена рабства никоим образом не покончила с работорговлей.

Капитан подергал себя за бороду.

— Как и в случае с пиратами, закон страны не изменит образа мыслей торговцев. А превентивные силы слишком малы для этого.

— А для вас пираты представляют проблему, капитан?

— Они бич для всех кораблей, но я с гордостью могу сказать, что пока еще ни на один корабль под моим командованием пираты не нападали и не брали его на абордаж.

— Я в этом не сомневалась! — воскликнула она с жаром, и это вызвало ослепительную улыбку капитана Смита.

Джесс переключила внимание на Алистера, намереваясь игнорировать его привлекательность, но тщетно. Это усилие пропало даром. Его красота обладала свойством безотказно действовать на чувства женщины, и ни время, ни привычка не умаляли его привлекательности.

— А «Калипсо» полагается на рабский труд?

Алистер кивнул:

— Большинство плантаций зависят от него.

— И ваша тоже не исключение?

Он откинулся на спинку скамьи. Сжал губы, прежде чем ответить, будто обдумывая ответ. Она оценила его осмотрительность, черту, которой прежде в нем не предполагала.

— С точки зрения бизнеса рабство эффективно, поскольку это дешевая рабочая сила. Что же касается моей личной точки зрения, то я предпочитаю, чтобы на меня работали люди, желающие это делать.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я не использую рабский труд на «Sous la Lune», — ответил он, глядя на нее так, будто его интересовала ее реакция. — Я использую людей, с которыми заключаю договора. В основном китайцев или индийцев. У меня в услужении есть несколько негров, но они свободные люди.

— «Под Луной», — пробормотала она, переведя название плантации с французского. — Как красиво…

— Да, — ответил он, загадочно улыбаясь. — Можете называть меня сентиментальным.

Руки Джессики покрылись гусиной кожей. Ей показалось, он намекал на ту ночь в парке Пеннингтон. Но если так, то он говорил о ней совсем не в том ключе, как она ожидала. Его тон был теплым и вкрадчивым, а не глумливым, и она не почувствовала в нем намека на нескромное предложение. Но почему столь скабрезный инцидент будил в нем сентиментальность?

Колфилд поднес к губам стакан, глядя на нее поверх его края и не отпуская ее взгляда. Его холодные синие глаза смотрели на нее оценивающе, и от этого ее кожу обдало жаром.

Мысленно Джессика вернулась к той ночи и попыталась пересмотреть свое отношение к ней и к нему. Акт, в котором он участвовал, был непристойным, и долгое время она рассматривала Колфилда только в этом аспекте. Но вот в момент, когда их взгляды встретились и замкнулись друг на друге, она почувствовала нечто другое, что-то еще. Она не могла понять, что это было, но ее это пугало. Если бы кто-нибудь описал ей подобный случай, она пришла бы в ужас и не нашла в нем ничего положительного. Но это произошло с ней, и последовавший за этим разговор с Тарли изменил ее жизнь безвозвратно. Для нее открылись новые, до сих пор неведомые потребности, и желание продиктовало ей необходимость сообщить о них мужчине, с которым она собиралась сочетаться браком. В результате этого шесть лет ее брака стали для нее счастливыми. Возможно, и Алистер что-то выиграл от этого? Джесс надеялась, что наступит день, когда она наберется храбрости и спросит его об этом напрямик.

— Почему же Тарли продолжал пользоваться рабским трудом? — спросила она, стараясь найти менее опасную и менее личную тему.

— Не думайте о нем плохо, — ответил Алистер. — Он не нес прямой ответственности за управление плантацией «Калипсо». Там есть десятник и управляющий, и именно они ведают такими нюансами ведения дел в интересах своего работодателя.

— Скорее ради прибыли.

— Но ведь это одно и то же. Разве нет? — Он подался вперед и посмотрел на нее сурово. — Умоляю вас принимать это во внимание. Идеалы хороши и благородны, но ими не прокормиться, не одеться и не согреться.

— Но вы-то используете другие средства, — возразила Джесс.

Ей было неприятно думать, что ее одежда, драгоценности, удобный двухколесный экипаж и другие предметы роскоши были приобретены на средства, полученные в результате подневольного труда рабов. Она хорошо знала, что это такое — оказаться бессильным и полагаться на милость и капризы другой личности.

— Мои другие деловые интересы дают мне большую свободу.

— Значит, мне следует признать, что идеалы оплачиваются звонкой монетой?

— Возможно, это и не звучит романтично, но факт остается фактом, — согласился он, и тон его не был извиняющимся.

Таким он и был. Молодой человек, готовый принять любое пари и оплату своих сексуальных услуг, услуг племенного жеребца. А она-то гадала, куда он девался, но оказалось, что остался здесь. Просто приобрел некоторый лоск, замаскировавший острые углы.

— Весьма поучительно, — пробормотала она, отхлебнув слишком большой глоток вина.

При первой же возможности Джесс попросила извинить ее и направилась в свою каюту. Она старалась как можно скорее пройти коридор.

— Джессика!

Звук ее имени в устах Алистера, произнесенного его низким глубоким голосом, подействовал на нее расслабляюще.

Она остановилась и обернулась, только достигнув двери своей каюты.

— Да, мистер Колфилд?

Как и накануне вечером, он быстро миновал узкий коридор.

— В мои намерения не входило расстраивать вас.

— Разумеется.

Хотя он выглядел спокойным, то, что он внезапно резко провел рукой по своим чернильно-черным волосам, говорило о другом.

— Я не хочу, чтобы вы дурно думали о Тарли из-за того, что он принимал некоторые решения, обеспечивавшие вам достойную жизнь. Он не был дураком. Если ему представлялась возможность, он не пренебрегал ею.

— Вы меня неправильно поняли, — сказала Джесс ровным голосом, в то же время испытывая необычный подъем. Как и в случае с Бенедиктом, она не опасалась говорить с Алистером откровенно. — Я не лишена здравого смысла, практичности и даже хорошо взвешенной расчетливости. Неверно было бы считать, что все это меня тяготит. Я достаточно разумна, чтобы принимать во внимание свои интересы даже в ущерб высоким идеалам. И все же я хотела бы пересмотреть условия контракта с вами по поводу «Калипсо», чтобы получить средства на оплату труда наемных рабочих. Или приобрету собственный корабль и наберу команду, если это принесет мне лучший доход. Я подумываю и об увеличении производства рома. Во всяком случае, я в состоянии найти средства сохранить свои идеалы, если пожелаю.

В слабом свете корабельных фонарей его глаза блеснули.

— Вы меня поставили на место, миледи. У меня создалось впечатление, что вы собираетесь продать «Калипсо», и в таком случае ваши вопросы скорее имеют отношение к прошлому, чем к будущему.

— Гм-м…

Похоже было, что она относится к его словам скептически.

— Когда-то однажды я недооценил вас, — признался Колфилд, держа и сжимая руки за спиной. — Но это было давным-давно.

Джесс, не сумев справиться с импульсом, спросила:

— И что же изменило ваше мнение?

— Вы изменили. — Колфилд блеснул своей дерзкой лукавой улыбкой. — Когда перед вами возникает выбор: бежать или остаться, вы остаетесь.

Острая боль в груди разом покончила с отвагой Джессики, и ей захотелось бежать. Она повернулась, чтобы открыть дверь в свою каюту, но приостановилась и бросила взгляд через плечо, прежде чем войти.

— Зато вас я всегда оценивала должным образом.

Алистер отвесил изящный поклон.

— Надеюсь, теперь вы не измените своей привычке судить обо мне. Доброй ночи, леди Тарли.

Оказавшись в своей каюте, Джессика прислонилась к закрытой двери и постаралась умерить бешеное сердцебиение.

Всегда готовая услужить, Бет уже держала влажную тряпку. Когда Джесс, прижав влажную ткань к щекам, мимоходом бросила взгляд на горничную, то заметила в ее глазах понимание. Она повернулась к ней спиной и предоставила Бет расстегивать пуговицы.

Вполне достаточно на этот вечер одного человека, способного видеть ее насквозь.


Эстер пристраивала последнее белое перо в зачесанные наверх волосы, когда полуодетый муж вошел в ее будуар. Галстук у него на шее висел незавязанный, а жилет расстегнут. Судя по тому, что волосы его были влажными, а на лице не было отросшей щетины, Регмонт только что принял ванну и побрился.

Со своими волосами цвета меда и синими глазами он был, безусловно, красив. Вместе они составляли ослепительную золотую пару — он со своим бьющим через край жизнелюбием и мягким обаянием и она, окутанная покрывалом сдержанности и умением безупречно держаться.

Регмонт сделал резкое движение головой, предназначенное для ее горничной Сары, оправлявшей платье своей госпожи и разглаживавшей крошечные морщинки на новом голубом туалете, который Эстер намеревалась надеть.

— Я надеялся увидеть тебя в розовом, отделанном кружевами. В нем ты сногсшибательна. Особенно когда надеваешь к нему жемчуга моей матери.

Она встретила в зеркале взгляд горничной и кивнула, покоряясь желанию мужа.

В противном случае ей грозил спор, а споров она старалась избегать всеми силами.

Горничная спокойно и быстро заменила платье. После того как розовое платье было разложено на кровати, Регмонт сделал горничной знак удалиться. Поспешно выходя из комнаты, Сара казалась бледной и несчастной, вне всякого сомнения, она опасалась худшего. Какой толк делать все, чтобы избежать взрыва дурного настроения Регмонта, если его склонность к таким взрывам проявлялась вопреки здравому смыслу и без причины.

Когда супруги остались одни, муж положил руки на плечи Эстер и уткнулся лицом в нежное местечко под ее ухом. Его пальцы принялись ласкать и поглаживать его, и она вздрогнула.

Он заметил это и, оцепенев, смотрел на синяк, до которого только что дотронулся.

Эстер наблюдала за ним в зеркале, ожидая увидеть признаки раскаяния в его выразительных чертах. В этом отношении он очень отличался от ее отца. Хэдли ни при каких обстоятельствах не признавал своей неправоты.

— Ты получила мой подарок? — спросил он шепотом, нежно прикасаясь губами к синяку, пятнавшему безупречную кожу у нее на лопатке.

— Да. — Она жестом указала на место на туалетном столике, куда положила брошь. — Благодарю тебя. Она очень красивая.

— Но меркнет по сравнению с тобой. — Его губы теперь щекотали мочку ее уха. — Я тебя не заслуживаю.

Ей часто приходило в голову, что они заслуживают друг друга. Эстер считала, что за все те случаи, когда Джесс заступалась за нее и принимала на себя всю тяжесть отцовского гнева, она теперь обязана принимать удары на себя, пока сестра, пусть хоть и временно, наслаждается миром в своем счастливом браке. Горчайшая ирония заключалась в том, что когда-то Эстер думала, будто между ней и Регмонтом существует родство душ, поскольку в детстве оба они подвергались отцовским нападкам и унижениям. Но как оказалось, яблоко от яблони недалеко падает.

— Как прошел твой день? — спросила она.

— Он был долгим. И я все время думал о тебе.

Он заставил ее повернуться лицом к себе, и когда она подчинилась, то оказалась сидящей спиной к зеркалу.

Регмонт опустился перед ней на колени, руки его сжали ее икры. Он положил голову ей на колени и сказал:

— Прости меня, моя дорогая.

— Эдвард, — выдохнула она.

— Ты для меня все. Никто не понимает меня так, как ты. Без тебя я бы пропал.

Она дотронулась до его влажных волос, провела по ним пальцами.

— Ты перестаешь быть собой, когда выпьешь.

— Верно, — согласился он и потерся щекой о ее бедро, покрытое синяками.

— Я не могу с собой совладать. Но ты знаешь, я ведь никогда не причиню тебе боли намеренно.

Ни в одном из своих домов они не держали спиртного, но он без труда находил его всюду. По словам приятелей, в подпитии Эдвард становился веселым и компанейским, забавным и приятным, и это продолжалось до тех пор, пока он не возвращался домой, к ней, и тогда его демоны вырывались на волю. Его слезы промочили ее сорочку и панталоны.

Он поднял голову и посмотрел на нее покрасневшими глазами.

— Ты сможешь меня простить?

Каждый раз, когда он задавал ей этот вопрос, ей становилось все труднее отвечать. Обычно он был прекрасным мужем. Нежным и внимательным. Он баловал ее подарками и знаками внимания и любви, писал ей нежные письма и знал все, что она любит. Он слушал ее, когда она говорила, и помнил все, чем она восхищалась.

Но очень быстро Эстер поняла, что при нем следует высказываться с большой осторожностью насчет своих предпочтений, поскольку он так или иначе сделает непредсказуемые выводы. А временами он становился монстром.

В душе Эстер еще оставался уголок, где таилась отчаянная нежность к сладостным воспоминаниям о счастливом начале их брака. Однако одновременно она и ненавидела мужа.

— Моя бесценная Эстер, — бормотал Эдвард, пока его руки поднимались вверх к ее талии. — Позволь мне заслужить твое прощение. Позволь поклоняться тебе и обожать тебя, как ты заслуживаешь.

— Пожалуйста, милорд. — Она сжала его запястья. — Нас ждут на балу у Грейсонов. И моя прическа уже готова.

— Я не испорчу ее, — пообещал он самым нежным и обольстительным тоном, некогда способным увлечь ее и ввергнуть в плотский грех в любом месте, где бы они ни оказались: в карете, в алькове и в любом уголке, где они могли бы обрести хоть немного уединения. — Позволь мне!

Регмонт смотрел на нее затуманенными глазами. Он был весь жаркая страсть. Когда дело доходило до его склонности к любовным утехам, слово «нет» он не принимал.

Несколько раз Эстер пыталась его урезонить, будучи не в силах выдержать мысль о том, что он дотронется до нее даже с нежностью, но Эдвард впадал в такую ярость и так упивался ею, что ей приходилось пожалеть о том, что она не согласилась. И в этих случаях он все равно добивался своего, считая, что все искупает ее ответная страсть, которую он умел в ней зажечь. В конце концов, считал он, раз она способна наслаждаться их близостью, это означает, что она ее хотела. Но Эстер, пожалуй, предпочитала боль от ударов его кулаков тому унижению, которое испытывала от предательства собственного тела.

Эдвард сорвал с нее панталоны, потом скатал и стянул чулки. Его большие ладони накрыли ее колени и раздвинули их. Его дыхание ласкало нежную кожу внутренней стороны ее бедер.

— Как ты прелестна, — восхищался он, раскрывая ее складки, исследуя ее пальцами. — Такая нежная, и сладостная, и розовая, как раковина.

Граф Регмонт был всем известным дамским угодником до того, как сделал предложение Эстер. Он приобрел свой эротический опыт, используя руки, рот и член в большей мере, чем кто-либо другой и чем считалось допустимым. И когда он пускал в ход опыт и таланты, тело Эстер всегда предавало ее. Как ни старалась она гневаться на него ради собственной безопасности и душевного спокойствия, его упорство оказывалось сильнее.

И тратил ли он на это минуты или часы, значения не имело.

Он снова и снова доказывал свою способность управлять ею, лаская языком ее сокровенную плоть. Эстер тщетно пыталась противиться наслаждению, закрывала глаза, стискивала зубы и вцеплялась руками в края мягкой табуретки. И когда ее тело сотрясалось в последней судороге наслаждения, на глазах у нее выступали слезы.

— Я люблю тебя, — шептал он яростно.

Регмонт возобновил свою чувственную атаку, побуждая Эстер откинуться назад и раскрыться еще полнее. Когда его язык вторгся в нее, ее сознание обратилось к темной вселенной, отделенной от тела. Это было хоть и слабым оправданием, но она ему обрадовалась.

Глава 5

— Готовьсь!

Бет подняла глаза к палубе, будто могла видеть через дощатый настил внезапное оживление и суматоху команды.

— Господи, что все это значит?

Джессика нахмурилась и отложила книгу. Была середина дня, и она осталась в своей каюте, чтобы поразмыслить над своим все возрастающим влечением к Алистеру Колфилду.

Было нечто пугающее в этом медленном и осторожном изучении человека, к которому ее явно тянуло. Он был так далек от жизни, к которой она привыкла с детства, от обстановки, в которой ее воспитывали, что ей было трудно представить, насколько он подходит ей, если не считать кратковременного и преходящего наслаждения. Это очарование им могло оказаться опасным, принимая во внимание, сколь дорога была для нее ее репутация.

И дело было не в том, что она могла бы стать чьей-нибудь любовницей, если бы даже у нее хватило на это отваги и бесшабашности. У нее не было никакого опыта флирта и обольщения. Она обещала это Тарли до их брака и не представляла даже, как можно ухитриться иметь тайную любовную связь. А сколько таких связей случалось в укрытии беседки? И сколько тайных любовников проходило мимо друг друга на балах и вечерах, не подавая вида, не позволяя себе даже улыбнуться и никак не проявляя своих чувств? Как могли такие взаимоотношения быть чем-либо иным, кроме как дешевой интрижкой? Джесс считала, что такой опыт бездумных и беспечных отношений опошляет и обесценивает чувства.

Тем временем топот ног и команды, отдаваемые лающим тоном и доносившиеся из коридора, насторожили ее, и она решила, что там происходит нечто необычное и вызывающее тревогу. Послышался такой звук, будто по палубе катили нечто тяжелое, и это обеспокоило ее еще больше.

— Это пушки? — спросила Бет, и глаза ее округлились.

Джессика встала.

— Оставайся здесь.

Она открыла дверь каюты и заметила, что на корабле царит хаос. Все коридоры были заполнены моряками, толкавшими друг друга, потому что одни из них пытались подняться на палубу, а другие спуститься.

Она спросила, пытаясь перекричать шум:

— Что происходит?

И получила ответ:

— Пираты, миледи.

— Господи! — пробормотала Бет, пытавшаяся разглядеть что-то через плечо хозяйки.

— Капитан заверил меня, что никогда еще ни один корабль под его командованием не был атакован пиратами и взят на абордаж.

— Тогда почему поднялась такая паника?

— Готовность встретить опасность не признак поражения или страха, — заметила Джесс. — Разве тебе бы хотелось, чтобы пираты заметили нежелание сражаться и неспособность отразить нападение?

— Я бы предпочла, чтобы они вообще нас не заметили.

Джессика указала знаком на ящик с кларетом:

— Выпей-ка. Я скоро вернусь.

Протискиваясь через толпу моряков, скопившихся в проходе, Джесс двигалась вперед вместе с остальными, кто старался выбраться наверх, пока не оказалась на палубе. Она поворачивалась, пытаясь разглядеть другой корабль, но не увидела ничего, кроме моря.

Однако у руля «Ахерона» ей открылось зрелище, от которого у нее захватило дух, — корабль вел Алистер, сам похожий на пирата. Без сюртука и жилета, с саблей на боку, он стоял на шканцах, широко расставив ноги.

Она не могла отвести глаз от его стройной поджарой фигуры, от сильных бедер.

Ветер развевал его темные волосы и рябью пробегал по широким засученным рукавам рубашки. От его бесшабашного вида сердце у нее зачастило.

Маневрируя на вздымавшейся палубе, Джесс все-таки добралась до него, но к этому моменту почти задыхалась. Он увидел ее и схватил за запястье, когда она приблизилась, затем рванул к себе.

— Здесь слишком опасно.

Каким-то образом его голос перекрывал царящий здесь шум, хотя он не кричал.

— Ступайте вниз и оставайтесь там. Держитесь подальше от иллюминаторов.

Бросив снова взгляд на гладь океана, Джесс воскликнула:

— Я не вижу никаких пиратов. Где они?

Прежде чем она сообразила, что происходит, Алистер потянул ее и поставил впереди себя. Она оказалась между рулевым колесом и его телом.

— Что вы делаете?

Он говорил, почти прижавшись губами к ее левому уху:

— Раз вы выразили желание побеседовать со мной в столь рискованных обстоятельствах, я должен защитить вас.

— В этом нет необходимости. Я сейчас пойду…

Внезапный грохот застиг ее врасплох, и Джесс подпрыгнула от неожиданности. Мгновением позже пушечное ядро ударило в воду за их спинами, и фонтан воды взметнулся высоко в воздух.

— Слишком поздно.

Спиной она чувствовала его жесткое, как камень, но теплое тело.

— Не могу рисковать вами.

Она чувствовала ухом каждый его вдох, и от этого по спине ее побежали мурашки.

Казалось невероятным, что на виду у столь многочисленных чужих мужчин она могла испытывать возбуждение. Однако невозможно было отрицать то, что отвердели, а потом и заболели ее соски, как ей показалось, от неожиданно холодного ветра, развевавшего ее муслиновое платье.

Рука Алистера еще крепче прижала ее к себе. Ее груди оказались на его предплечье. Спиной она ощутила его физическую реакцию на нее.

Теперь от Алистера Колфилда, известного шалопая, беспечно отвергающего устои светского общества, ее отделяли всего несколько слоев ткани. А Джесс желала, чтобы их не разделяло ничто. Ей хотелось почувствовать рядом с собой крупное мощное тело, более того, ей хотелось, чтобы он оказался не только рядом, но и внутри ее…

Год одиночества — и этого оказалось достаточно, чтобы красивый склонный к флирту мужчина превратил ее в распутницу.

Господи… только год. Эта дата! Джесс сжалась и замерла, осознав, что вчера был ровно год со дня смерти Тарли. И вот сейчас она стояла здесь и прижималась спиной к мужчине, безусловно, не имеющему благородных и честных намерений в отношении ее. И думала о том, что минуло семь лет с тех пор, как она впервые почувствовала себя такой… живой, настолько полной жизни. И в то же время ее желание казалось чудовищным предательством. Она была вдовой достойного, прекрасного человека, давшего ей покой и безопасность, о которых она не смела даже мечтать. Человека, по-настоящему любившего ее. Почему же тогда она чувствовала такую связь с этим плутом, стоявшим за ее спиной? Она была околдована им, как никогда своим дорогим мужем.

Почувствовав какое-то изменение в ней, Алистер позвал:

— Джессика?

Он выкрикнул имя прямо ей в ухо, и этот крик стал встряской, и она осознала хаос вокруг них.

Крики, грохот, громкие команды — все это проникало в нее и проходило сквозь нее.

Снова послышался грохот пушечного выстрела, и за ним последовал всплеск, когда ядро упало совсем близко от корабля.

На Джесс накатила волна паники. Она попыталась вырваться из объятий Алистера.

— Выпустите меня.

Его руки мгновенно расслабились. Она побежала.

— Джессика!

Ее грудь судорожно вздымалась, пока она мчалась, огибая суетящуюся на палубе команду и выступающие части кабестанов. Никогда с момента брака с Тарли она не испытывала подобного приступа панического страха. Ее преследовали воспоминания о криках отца… о криках матери… разбитых стеклах… свисте хлыста… эхе выстрела… и ее собственных жалобных причитаниях. Воспоминания смешивались с шумом царящей вокруг суматохи, сливались в массу звуков и ощущений, которые она не могла воспринять. Этот шум вливался в одно ухо, способное воспринимать его, и все это нарушало ее равновесие, лишало уверенности.

Джесс неслась, не разбирая дороги, натыкаясь на моряков, отчаянно спеша вернуться в безопасность своей каюты.


Алистер спал беспокойно, урывками и поднялся до восхода солнца. Он вышел на палубу отдать распоряжения команде, потому что его разбуженная событиями энергия не давала ему покоя и требовала выхода.

Накануне Джессика отклонила предложение поужинать в кают-компании. Но начинался новый день, и она должна была появиться.

Что заставило его так крепко сжать ее в объятиях? За несколько секунд то незначительное потепление в их отношениях и тот малый успех, которого он достиг, были полностью разрушены.

Алистер прекрасно понимал, что совершил ошибку. Однако к моменту ее появления, когда ветер овевал лицо, а на палубе царило возбуждение, его кровь уже разогрелась, и, как только она приблизилась, ему захотелось обхватить ее обеими руками, держать и не отпускать.

Он непременно догнал бы ее, когда она убегала, но не мог выпустить руль. Вчера вечером, когда она не пришла ужинать в кают-компанию, его охватило яростное разочарование. Она оживляла атмосферу за столом своими светскими манерами и остроумием. Ее искренность и прямота вызывали восторг, и Алистер с удовольствием наблюдал, как легко она очаровала сотрапезников.

Он подумывал о том, чтобы пойти поискать ее, когда на палубе появилась ее горничная. Темные волосы девушки были прикрыты кокетливым чепчиком с рюшами, а плечи окутывала толстая шерстяная шаль. Она махнула рукой Миллеру, взиравшему на нее глазами, полными юношеского обожания. Потом подошла к поручням полюбоваться океаном.

Алистер преодолел разделявшее их расстояние и поздоровался с ней. В ответ она поспешно присела в реверансе.

— Сэр?

— Надеюсь, ваша госпожа здорова. Вчера мы все были огорчены тем, что она лишила нас своего общества за ужином. Если ей что-нибудь нужно, скажите немедленно и без колебаний.

Бет ответила дружеской улыбкой, стараясь его успокоить:

— Боюсь, помочь ей невозможно. Сегодня ровно год, как почил его лордство, ее супруг.

— Она так переживает смерть Тарли?

Алистер нахмурился. Вчера Джессика так поспешно покинула палубу… Не может ли быть так, что он сам повинен в том, что ее настроение испортилось?

— Думаю, сэр, ей надо немного побыть одной. Она отпустила меня и хочет пораньше лечь в постель. Завтра все будет выглядеть веселее.

Он коротко кивнул ей и удалился.

Черт возьми! Он ревновал ее к умершему! Много лет он завидовал Тарли. С тех самых пор как последовал за Джессикой в лес Пеннингтонов и видел, как она соблазнила добродетельного виконта Тарли ради удовлетворения желания, вызванного в ней им, Алистером. Он пробудил в ней страсть, но удовлетворить ее имел право лишь Тарли. Мысль о том, что вчера история могла повториться…

Неужели страсть, растопившая ее тело благодаря ему, вызвала в ней тоску и голод по Тарли?

Тихонько ворча, Алистер двинулся по проходу и спустился вниз по трапу. Дошел до ее двери, убедился, что рядом никого нет, и вошел в каюту.

И остолбенел. Все мыслительные процессы в его мозгу замерли. Представшее перед ним зрелище так его ошеломило, что он даже забыл закрыть дверь. Осознав необходимость этого действия, он поспешил это сделать. Бросив последний взгляд в проход, прежде чем окончательно захлопнуть дверь, Алистер убедился, что никто, кроме него, не удостоился лицезреть то, что вызвало бурю в его душе.

— Мистер Колфилд, — промурлыкал предмет, вызвавший его одержимость, — вас не учили стучаться?

Длинная стройная, совершенно обнаженная нога была перекинута через край медной ванны. Джессика раскраснелась от горячей воды и слишком большого количества выпитого кларета… Насколько можно было судить по ее не вполне внятной речи, недостатку скромности и бутылке, стоявшей на табуретке рядом с ванной. Волосы ее были кое-как заколоты на темени, вид всклокоченный, а выражение лица подтвердило его представление о ней как о существе, воплощавшем все его греховные мечты. Он был более чем удовлетворен видом ее роскошного тела, представшего перед ним обнаженным. У нее была прекрасная кожа цвета персика со сливками, грудь оказалась полнее, чем он думал, а ноги длиннее, чем он рисовал в воображении.

Черт возьми! Как умно с его стороны было предоставить ей несколько дополнительных бочек воды.

Его неспособность говорить продолжалась, и тогда Джессика спросила его, подняв бровь:

— Не желаете ли выпить?

Алистер приблизился к табуретке, стараясь сохранить максимум хладнокровия и достоинства, что было нелегко, принимая во внимание его восставшую плоть.

Он взял бутылку и сделал глоток прямо из горлышка. В ней оставалось совсем немного. Но каким бы выдержанным ни было вино, оно не могло заглушить его острый голод, который только подстегнула его нынешняя дерзость. Ведь стоя здесь, он мог видеть каждый дюйм ее тела.

Голова ее была откинута назад, и Джесс смотрела на него затуманенными глазами.

— Похоже, вы уютно чувствуете себя, присутствуя при туалете леди?

— А вы, похоже, уютно чувствуете себя, когда при вашем туалете присутствует мужчина?

— И часто вы проделываете подобные вещи?

Обсуждать прошлых любовниц было глупо. И Алистер вовсе не собирался это делать сейчас.

— А вы?

— Со мной так впервые.

— Я польщен.

Он пересел на один из стульев возле стола и теперь думал, как наилучшим образом продолжить разговор. Эта территория была ему незнакома. Вчера он поспешил. Сегодня не мог себе позволить подобную ошибку, и все же перед ним лежала обнаженная подвыпившая женщина, механизмы защиты которой были ослаблены. К тому же он много лет жаждал обладать ею. И святой поспешил бы добиться своего, а Господь свидетель, что Алистер был весьма далек от святости.

Сев на стул, Алистер заметил ящик с кларетом в ногах постели. Его количество красноречиво говорило о том, что Джесс ищет забвения. Его обеспокоила мысль о том, что она была так привязана к Тарли. Как он мог состязаться с призраком? Особенно такого человека, который в отличие от Алистера идеально подходил ей во многих отношениях?

— Вы собираетесь присоединиться к нам за ужином? — спросил он настолько беспечным тоном, насколько ему удалось.

— Я не приду к вам, — ответила Джессика, запрокидывая голову, опираясь ею о край ванны и закрывая глаза. — И вы не должны приходить ко мне в каюту, мистер Колфилд.

— Алистер, — поправил он. — Так прикажите мне удалиться. Хотя надо, чтобы кто-нибудь помог вам здесь. Потому что вы отпустили горничную на весь вечер. А я готов заменить ее.

— Вы узнали о том, что я одна, и бросились в атаку. Вы так бесшабашны, так порывисты и несдержанны и…

— Готов извиниться за то, что вчера расстроил вас.

Джесс ответила вздохом. Он ждал объяснения. Но вместо этого она сказала:

— Моя репутация очень важна для меня.

Хотя она не сказала всего, однако мысль ее была ясна, он не разделял ее беспокойства по этому поводу.

— Для меня тоже важно ваше доброе имя.

Один серый глаз открылся и посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что это важно для вас.

Этот один открытый и оценивающий глаз смущал его, будто он не собирался проявить по отношению к ней честность. Джесс кивнула и снова закрыла глаза.

— Мне приятно чувствовать на себе ваш взгляд, — сказала она с удивившей его откровенностью. — Но это меня угнетает.

Алистер скрыл улыбку за горлышком бутылки: ясно было, что она пьяна.

— А мне доставляет удовольствие смотреть на вас. И так было всегда. Сомневаюсь, что могу как-то изменить это. Между нами действительно существует взаимное притяжение.

— Ему нет места в жизни нас обоих.

Вытянув ноги перед собой, Алистер сказал:

— Но сейчас нет обычной обстановки, нет нашей обычной жизни. И не будет, по крайней мере, несколько ближайших месяцев.

— Мы с вами разные люди. Возможно, вы полагаете, что паралич, охвативший меня в ту ночь в лесу Пеннингтон, дает ключ к более глубокому пониманию моего характера, и это вас интригует, но, уверяю вас, вы заблуждаетесь. Тогда я была смущена и унижена.

— И все же вы здесь. И отправились одна на такое расстояние. И не в силу необходимости, а по собственному выбору. Я нахожу это интригующим. Тарли оставил вам источник огромного дохода. Почему он решил обеспечить вам не только заботу, но огромное состояние? Поступив так, он дал вам возможность путешествовать куда угодно и вынудил вас вести дела широкого масштаба. Одной рукой он попытался защитить вас, а другой толкнуть в новый, неизвестный мир. Я и это нахожу интригующим.

Джессика допила вино из своего стакана и поставила его на табуретку, где прежде стояла бутылка. Она села, обхватила руками согнутые колени и посмотрела на дверь.

— Я не могу быть вашей любовницей.

— Я и не стал бы вас просить об этом.

Алистер положил руку на столешницу и смотрел прищуренными глазами на влажный локон, спускавшийся на ее бледную спину. Он чувствовал, как пульсирует его возбужденная плоть.

— Я не хочу заключать с вами соглашения. Я не хочу от вас одолжений. Я рассчитываю на вашу добрую волю, ваши потребности и запросы, и только это для меня важно.

Она обратила к нему огромные серые глаза.

— Я хочу вам служить, Джессика. Я хочу закончить то, что началось между нами семь лет назад.

Глава 6

Алистер видел, что Джессика обдумывает его предложение.

— Не могу оценить всего этого в полной мере, как и того, что веду с вами подобный разговор именно в этот день из всех возможных.

— Так поэтому Тарли взвалил на вас заботы о «Калипсо»? Хотел, чтобы вы по-прежнему принадлежали ему? И у вас не было оправдания в случае, если бы вы пожелали обратиться за помощью к другому мужчине?

Джесс повернула голову и оперлась щекой о согнутые колени.

— Тарли был слишком хорошим человеком, чтобы проявлять подобный эгоизм. Он желал мне счастья. Новой любви. И на этот раз по собственному выбору. Но я уверена, что он имел в виду брак, а не интригу с человеком, известным своей неразборчивостью в связях.

Рука Алистера крепко сжала стакан, но он благоразумно придержал язык.

— Мужчины обладают намного большей свободой, — сказала она с долгим выстраданным вздохом.

— Если вы желаете свободы, к чему снова вступать в брак?

— Я и не собираюсь этого делать. Чему бы это могло послужить? Мне не нужны деньги, а так как я бесплодна, то мне нечего предложить мужчине равного со мной положения.

— Конечно, финансовые вопросы важны. Но что насчет ваших запросов в качестве женщины? Неужели вы навсегда лишите себя радости мужских ласк?

— Руки некоторых мужчин не приносят ничего, кроме боли.

Он понимал, что она не могла говорить этого о Тарли. Согласие, существовавшее между ними, было очевидно всякому.

— О ком вы говорите?

Джесс пошевелилась, ухватилась за край ванны и поднялась из воды, как Венера Боттичелли. Вода стекала с нее, а она стояла совершенно обнаженная.

Она провела руками по своим полным грудям, потом по животу, следуя взглядом за своими жестами. Когда она подняла глаза и посмотрела на него, у Алистера захватило дух.

Это был взгляд сирены. Он был полон жара, томления и плотского голода.

— Господи! — выдохнул он с болью. — Как вы прекрасны!

Он был весь во власти вожделения, почти обезумевший от желания почувствовать под собой ее распростертое тело и наконец удовлетворить мучившую его столько лет страсть и покончить с этим бесконечным томлением.

— Вы и заставляете меня чувствовать себя такой.

Одна стройная нога переступила через край ванны. В ее змеиных движениях таилось приглашение, и это не укрылось от него. Похоже, опьянение обострило ее чувственность.

— Я могу заставить вас почувствовать гораздо большее.

Ее соски были нежно-розового цвета и восхитительно удлиненными. От прохладного воздуха, овеявшего влажную кожу, они приподнялись и будто напрашивались на ласку его рта и рук. Он провел языком по нижней губе, дразня ее этим зрелищем и возможным осуществлением его мыслей и кипевших в нем желаний. Он мог бы довести ее до безумия. Наука любви была одним из его талантов, и в этом вопросе он был чертовски сведущ. Если бы она только дала ему шанс, он сделал бы так, что другие мужчины перестали бы существовать для нее.

Джессика не могла этого не заметить и не оценить его состояния. Щеки ее вспыхнули ярче. Она бросила взгляд на свое полотенце и халат и, казалось, пыталась решить, хочет ли накинуть их.

Алистер был готов помочь ей в этом, если бы только смог сохранить остатки здравомыслия, прикоснувшись к ней. Но боялся двинуться с места. Он не ощущал тело как свое собственное. Каждый его мускул был болезненным и напряженным, а между бедер он чувствовал гнетущую тяжесть.

— Видите, как сильно я вас желаю, — пробормотал он хрипло.

— Вы бесстыдны.

— Мне было бы стыдно, если бы я вас не желал. Тогда я не считал бы себя мужчиной.

На губах Джесс появилась слабая улыбка, и она потянулась за сложенным полотенцем.

— В таком случае, может быть, и я должна хотеть вас. Ведь вам не может противостоять ни одна женщина. Было бы забавно, если бы я смогла устоять.

В его улыбке она видела порочность, соблазн и вовсе не целомудренные, намерения.

— В таком случае возникает вопрос: что вы предпримете на этот счет?

Джессика остановилась, сжимая в руках полотенце. То, что она стояла перед Алистером Колфилдом совершенно обнаженной, без единой нитки на влажном теле, было чистым безумием. Она не узнавала ни себя, ни своей обычной сдержанности — она чувствовала себя свободной, жадной и пустой.

Что ей было делать с этим? Оказавшись лицом к лицу с возможностью выбора, она почувствовала, что обладает силой. Но не подумала, что имеет власть над Алистером Колфилдом. Напротив, с ним она ощущала себя бессильной и беззащитной.

Джесс выпустила полотенце и повернулась лицом к нему.

— Если бы я захотела, чтобы вы прикоснулись ко мне, с чего бы вы начали?

Алистер поставил бутылку на стол и сел, как ей показалось, испытывая смущение. Она подумала, что понимает его, заметив, как его возбуждение дошло до крайней точки.

— Подойдите сюда, — сказал он низким глубоким голосом, очаровавшим ее. — Я покажу вам.

Джесс заколебалась, дрогнула, и первые ее шаги оказались неуверенными. Она не могла бы сказать, была ли причиной тому ее нервозность или выпитое вино.

Колфилд был неправдоподобно красив. И она не могла ему противостоять. Он сидел на хлипком стуле свободно, как гибкая пантера, весь полный едва сдерживаемой силы и подавляемого желания. На его бедрах ясно обозначились мускулы, и это напомнило ей о его силе, которая всегда поражала ее воображение. Ей легко было представить, как это тело подходит к женскому… к ее собственному.

По ее телу пробежала дрожь, потому что на память ей пришла картина, виденная семь лет назад, — его сильные руки, вцепившиеся в столбик беседки.

— Я смогу вас согреть, — пробормотал он, протягивая к ней руки.

Он уже согрел ее своим взглядом.

— Боюсь, вы для меня слишком… велики.

— В каком смысле?

Ее взгляд остановился на его вздыбленных панталонах, и она ответила:

— Во всех.

— Позвольте доказать вам, что вы не правы.

Он поманил ее, довольно высокомерно изогнув палец.

Джесс опустила взгляд на свой стакан, пожалев, что он пуст.

— У меня здесь бутылка, — напомнил он ей. — Принесите сюда стакан, и я налью в него все, что там осталось.

Она решила забыть о вине и принять остальные предложения. Это решение было принято быстро и спонтанно, и она бросилась в его объятия раньше, чем трезвость и здравый смысл изменили его. Понимая, что он сможет заставить ее забыть все, кроме него, она спешила к нему, чтобы почувствовать прикосновение его рук, но поскользнулась на полированном полу каюты. Ее влажные ноги подвели ее, и она едва избежала отнюдь не грациозного падения.

Алистер вскочил и подхватил ее так быстро, что она едва заметила его стремительное движение. Она успела понять только то, что в следующее мгновение оказалась распластанной на крупном твердом теле Алистера.

— Какое счастье, что вы оставили стакан, — поддразнил он, но голос его был хриплым и резким, как виски, а синие глаза потемнели и сверкали, как сапфиры.

На мгновение Джессика растерялась и не знала, что делать. Ее мыслительные способности были заторможены близостью его тела и запахом его кожи.

Он сел и потянул ее к себе.

— Черт меня побери, если из-за вас мои колени не ослабели.

Их глаза оказались на одном уровне, и ее приковала к месту одержимая настойчивость его взгляда. Не придумав ничего остроумнее, она сказала:

— Из-за меня вы весь мокрый.

— Теперь моя очередь оказать такую же услугу вам.

Она рассмеялась, поняв нескрабезный смысл его замечания.

Джесс почувствовала, как его восставшее естество настойчиво упирается ей в бедро. От осознания того, что она соприкасается с его интимным органом, кровь бросилась ей в голову, и это усугубило ее опьянение.

— Мы с вами ведем себя очень гадко, — пробормотала она.

— Еще недостаточно гадко, но я собираюсь это исправить. Держитесь на ногах.

Он заставил ее встать, пересечь каюту и сесть на край постели, а потом и лечь. И растянулся рядом с ней, опираясь головой на руку.

Это изменение позы мгновенно подействовало на нее. Кровь ее сгустилась, а здравый смысл оставил окончательно. Лежа в постели, Джесс почувствовала себя более обнаженной, чем стоя на полу каюты. Она закрыла груди скрещенными руками.

Алистер улыбнулся, и улыбка его была теплой и чуть насмешливой. Он провел пальцем по всей ее руке, и от этого прикосновения по ее телу побежали мурашки.

— Может быть, вы лучше дотронетесь до меня, вместо того чтобы обнимать себя?

Эта мысль показалась ей чрезвычайно соблазнительной.

— Где?

— Где угодно.

Джесс громко выдохнула, подняла руку и накрыла ладонью его щеку. И тотчас же почувствовала уже отросшую с утра довольно грубую щетину. Но ей это было приятно. Джессика почувствовала, как по всему ее телу разлилось нежное тепло.

Его улыбка померкла, и она ощутила опасное напряжение во всем его теле.

Джесс порывисто отпрянула и убрала руку.

— Откровенно говоря, я не знаю, как достойно вести себя в подобных обстоятельствах.

Он глубоко вздохнул, потянул ее за руку и вернул на прежнее место.

— Любовные интриги тем и хороши, что люди ведут себя недостойно.

— Но не романтично, — возразила она. — Я попыталась дотронуться до вас только с одной мыслью: получить физическое удовлетворение.

Алистер перекатился на спину и расхохотался. Он продолжал смеяться до тех пор, пока она не заняла такую же позу, какая у него была прежде — на боку. Его веселье оказалось заразительным. Она смотрела на него с улыбкой.

В глазах его все еще плясали смешинки, а уголки их были прищурены.

— Это самое неромантическое высказывание, какое я только слышал в жизни.

Джессика почувствовала себя глупо, но готова была принять свою глупость и примириться с ней. Приятно было видеть поощрение ее желания быть самой собой.

Алистер потянулся к ней и так же накрыл ладонью ее щеку, как прежде сделала она. Нежность этого прикосновения неожиданно привела ее в восторг.

— Вам это нравится? — спросил он.

— Очень приятно.

— Я так и подумал, когда вы так нежно дотронулись до меня. Почему бы нам не делать того, что нам кажется естественным?

Джесс облизнула губы, потом потянулась поцеловать его. И заметила по его взгляду, что он догадался о ее намерении. И снова замер и лежал очень тихо. Будто наблюдал и ждал чего-то. Он предоставил ей право проявлять инициативу, но когда их губы слились, он взял это на себя: обхватил рукой ее затылок, заставив ее голову принять удобное для него положение, его губы раскрылись навстречу ее поцелую с едва сдерживаемой страстью.

Джессика громко вздохнула и упала на него, потеряв единственную опору — свою руку.

Его губы были твердыми, но нежными, а опытность в любовных делах очевидна, хоть он и сдерживал себя. В то время как в поцелуях Тарли была почтительность, в поцелуях Алистера сквозила плотская страсть. В том, как он пробовал ее на вкус, было что-то порочное. Последовали нетерпеливые стоны, и внезапно ее охватила лихорадка, а нежные прикосновения его губ сводили ее с ума и заставляли жаждать большей близости.

Джесс повернула голову, чтобы перевести дух и глотнуть воздуха. Нежное нажатие кончиков его пальцев было достаточно невинным, но оно вызвало у нее ощущение, будто его рука пробежала вдоль ее спины и оказалась между ног.

— Алистер…

Его имя слетело с ее уст без всякого труда и напряжения с удивительной легкостью.

Его реакция оказалась мгновенной и неожиданной, он перекатился по постели, и она оказалась лежащей на спине, а он навис над ней. Он снова завладел ее ртом, а его рука тем временем пробежала по ее телу, погладила талию и остановилась на бедре. Он сжал ее бедро, не причиняя боли, но сумев показать свое желание. Это прикосновение возбудило ее еще больше, позволив почувствовать себя женственной и соблазнительной.

Ее руки взлетели к его волосам и зарылись в густых локонах, взъерошили их, потянули к себе, давая ему знак, что и она тоже полна страсти. Медленные и глубокие движения его языка, проникшего в рот, так отвечали ее тайным желаниям и мечтам о том, что могло произойти между ними, что она почувствовала влагу и жар между ног, а ее чувствительная нежная плоть набухла и запульсировала.

Джесс выгнулась вперед, и ее до боли напряженные груди вдавились в вышитый шелк его жилета. Его давление на ее бедро стало сильнее. Он заставил ее опуститься на постель.

— Полегче, — проворковал он, успокаивая ее, как резвую норовистую кобылку. — Вы моя.

— Еще нет, — выдохнула Джесс, чувствуя, что ее тело больше ей не принадлежит. — Пока еще не совсем.

Рот Алистера коснулся ее подбородка, потом правого уха.

— Позвольте мне позаботиться о вас.

— Пожалуйста!

Его губы заскользили по ее шее, забирая в рот кожу, но не настолько прикусывая ее, чтобы остались следы. Сладостная ненасытность его рта, казалось, оставляла ожоги на коже и подвергала ее нервы восхитительной пытке. Ее пальцы вцепились в его волосы, пальцы ног вытянулись, пока он целовал ее шею, а потом и ключицу. От его поцелуев она пьянела сильнее, чем от вина, и это еще больше обостряло ее чувства.

Это было лучшее и худшее из помешательств.

— Пожалуйста — что? — спросил он, овевая дыханием ее отвердевшие, как камешки, соски.

Он легонько провел языком по соску, наблюдая за ней. В его взгляде она прочла мрачное удовлетворение, когда вскрикнула и подалась к нему, прильнула к его плечам. Бархат его жилета был мягким на ощупь, и это напомнило ей, что он полностью одет, в то время как она совершенно обнажена.

И она нашла такое сочетание волнующим. Это помогло ей почувствовать себя распутной, бесшабашной и бесстыдной, чего прежде никто не смог бы о ней сказать.

— Пожалуйста, дотронься до меня!

— Где?

— Ты знаешь где лучше, чем я! — выкрикнула она, стараясь притянуть его голову к своей груди, но не смогла преодолеть его сопротивления, потому что он был сильнее.

— Я это сделаю, — пообещал он, понизив голос. — Я изучу твое тело лучше, чем кто бы то ни было, лучше, чем ты сама. Но пока я его изучаю, скажи, что тебе нравится, и насколько это тебе нравится.

Джесс отстранилась, выгнула плечи назад и приподняла сосок, направив его ко рту Алистера, как бесстыдное подношение.

— Здесь. Еще.

Зубы Алистера обнажились в такой яростной ухмылке, что назвать это улыбкой было невозможно. Он обхватил ладонью ее грудь и сжал ее так, чтобы ей захотелось большего.

— Рукой?

— Ртом.

Эти бесстыдство и отвагу придавал ей кларет, но даже в момент новообретенной дерзости она закрыла глаза, чтобы не показать своей все усиливающейся уязвимости.

И почувствовала на коже его теплое и влажное дыхание за секунду до того, как его губы обхватили ее сосок. Вырвавшийся у нее звук был хриплым и выражал такую потребность в его близости, что она сама не поверила, что произвела его. И тотчас же его язык обвился вокруг ее соска и потянул его в рот. Джессика ощутила томление во всем теле вплоть до самой глубины, но ее перестало беспокоить то, какие отчаянные звуки она издает.

Подняв ногу, она обвила ею икру Алистера, все еще обутую в сапог, и ее тело зазмеилось под ним. Семь лет назад он заронил в ней это желание и теперь готов был избавить ее от навязчивой идеи.

Его талантливый рот оторвался от нее, и она почувствовала себя обездоленной.

— Лежи неподвижно, — приказал он.

Голос его был хриплым, лицо раскраснелось, глаза сверкали почти лихорадочным блеском. Алистер так же, как она, был охвачен порывом чувственности. Осмелев от предоставленной им свободы, Джесс обратила к нему лицо женщины, знающей, что она делает, и многообещающе улыбнулась.

— Заставь меня.

Глава 7

Алистер был заворожен этой женщиной, оказавшейся распростертой под ним и прикованной к месту. Ее сжигал слишком жаркий огонь, и это не вязалось с прежним образом сдержанной ледяной девы, за которой когда-то следовал его взгляд. Ему было не важно, объясняется ли это действием кларета или ее страстью к нему. Он просто был чертовски благодарен этому обстоятельству. И все же, хотя она продолжала извиваться и он едва ли смог бы сдерживаться и не овладеть ею, последний шаг он предпочитал сделать, когда она будет трезвой и полностью сможет владеть своими чувствами.

— Ты мог бы довести меня до изнеможения, — сказала она, покусывая нижнюю губу, но это не скрыло жадного внимания, с которым она ждала его ответа.

Она бы сказала, что для нее это ожидание длилось слишком долго. У Алистера возникла навязчивая мысль, что если в постели она утратит всю свою сдержанность, то у него будет уйма времени, чтобы держать ее в напряжении. А, Господь свидетель, он был уверен в неиссякаемости своего аппетита, когда речь заходила о ней. От этой мысли на лбу у него выступили бисеринки испарины.

— Развяжи мой шейный платок! — скомандовал он.

— Гм-м… — промурлыкала она, явно польщенная предоставленной ей возможностью раздеть его.

Ее руки взметнулись к его горлу и деловито принялись за узел шейного платка.

Он со своей стороны был в восторге от того, что ей так приятно раздевать его.

Он не представлял себе лучшего места начать с ней любовную интригу, чем Ямайка, где жара и влажность вынуждали носить как можно меньше одежды.

Когда она распустила узел его шейного платка и расправила его, размотав на всю длину, он с усмешкой сжал ее запястье. Алистер наклонился и снова завладел ее ртом, отвлекая ее волнующим поцелуем. Ее пылкий ответ тоже чуть не отвлек его от задуманного, но Алистер сумел ее заставить лечь рядом с собой и привязал платок к одному из столбиков кровати. Даже когда он схватил ее руку и поднял над головой, она не сопротивлялась. Вместо этого Алистер услышал ее протяжный стон прямо у своего рта, и Джесс принялась посасывать кончик его языка, и это вызвало появление капли обжигающего жаркого сока на кончике его возбужденного естества.

Но у него возникло подозрение, что даже это не смогло бы утолить его жажды.

Только когда вокруг ее запястья оказался тугой узел, Джессика вернулась к реальности. Она шумно вздохнула и попыталась повернуться и, изогнувшись, посмотреть, что он делает.

Встав на колени, Алистер пленил ее второе запястье, и прежде чем она успела возразить, завязал тугой узел вокруг него.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула она, и ее серые глаза расширились от возбуждения, слегка окрашенного опасением.

— Я заставил тебя лежать спокойно в ответ на твой вызов. Тебе следует знать, как я отвечаю на вызов.

Она возразила, понизив голос:

— Не думаю, что мне это понравится.

— Понравится.

В его интересах было удовлетворить плотское желание этой женщины до такой степени, чтобы не умерить ее заинтересованности в нем. Но одного ее удовлетворения для него было бы недостаточно. Едва ли этого могло хватить надолго.

Алистер чувствовал потребность создать в ней наркотическую зависимость от его ласк и ощущение постоянного возбуждения. Чтобы стать для нее бесценным.

Алистер снова обратил все свое внимание на ее груди. Он мог бы поклясться, что никогда не видел более прекрасных. Они были совершенного размера и вполне соответствовали ее стройной фигуре, подчеркивая изящный изгиб тонкой талии и уравновешивая сладострастно пышные бедра. Потребовалось бы очень много времени, чтобы пресытиться подобными прелестями. И Алистер решил, что приложит все усилия к тому, чтобы задержать ее на острове Ямайка как можно дольше. И к тому времени, когда Джесс его покинет, он должен быть уверен, что испил эту чашу до дна. Он не мог вернуться к бесплодным мечтам, мучившим его последние несколько лет.

Алистер оседлал ее. Помедлив с минуту, чтобы полюбоваться ее высокими грудями и плоским животом, он задумался, с чего начать.

— Алистер, — выдохнула она, натягивая свои путы.

Он слыл негодяем и развратником и потому некоторую толику борьбы и сопротивления нашел возбуждающей. Принимая во внимание то, как она выдохнула его имя, Алистер чувствовал, что сдерживать себя становится все мучительнее. Он потянулся и поправил свои панталоны, вздувшиеся над восставшей плотью.

Джессика замерла и не отрываясь смотрела на его действия. Она провела языком по нижней губе, и он подумал, случалось ли ей прежде держать во рту мужской член. Сегодня едва ли был подходящий день для такого, но когда-нибудь…

Оперевшись на обе свои руки по обе стороны ее головы, он спустился ниже, стараясь коснуться ее груди своей грудью. Коленями он упирался в постель. Его бедра пригвоздили ее к матрасу, но разделявшее их покрывало позволяло его мучительно напряженному естеству покоиться между ее сомкнутых голеней.

Он приступил к пиршеству, позволив своему рту пленить сосок, которому еще не уделял внимания. Потянул за него, и из ее груди вырвался вздох, похожий на свист или шипение, и языком он ощутил, как этот сосок разбух у него во рту. Звуки, которые вырывались у нее, по мере того как он ласкал языком ее сосок, свидетельствовали о неудержимом и буйном наслаждении. При всей благовоспитанности и сдержанности, которые она проявляла на публике, в постели, как оказалось, Джессика была безудержна и открыто и без стеснения выражала свой восторг. Издаваемые ею тихие стоны и вздохи были самым лучшим афродизиаком.

Это была та самая женщина, которую он видел в лесу Пеннингтон. Это была любовница, о которой он мог только мечтать и которой жаждал до боли.

Алистер обхватил ладонью ее другую грудь и принялся ласкать ее, возбужденную и разбухшую, испытывая при этом чисто мужское удовлетворение. Ее тело оказалось податливым и отвечало на каждое его движение. Он знал, что между ее ног уже бушевал пожар, а изнутри выступила влага, и переместился ниже, чтобы собственными глазами увидеть результат ее желания. Ему надо было еще попробовать ее на вкус и почувствовать языком и губами ее трепет.

Он лизнул ее пупок, и все ее стройное тело ответило трепетом. Джесс оказалась чувствительной к щекотке, а он это любил. Он мог по собственной воле заставить ее рассмеяться и был от этого в восторге. Этот звук был гортанным и волнующим. Обольстительным. Несколько хриплым из-за того, что она отвыкла смеяться, но он рассчитывал справиться с этим. Этот смех исходил от чувственной самки, скрывавшейся в ней, а не от ледяной леди Тарли, воплощения аристократического высокомерия.

Ее живот завибрировал, когда он приблизился к мыску темно-золотистых волос, прикрывающих вход в святая святых.

Подняв глаза, он встретил ее взгляд:

— Тебе нравится смотреть на меня.

— А тебе нравится, когда на тебя смотрят. Мы уже установили, что нравится.

Ее полный достоинства голос, несколько изменившийся от тяжелого дыхания, вызвал у него улыбку:

— Только когда смотришь ты.

— Я хочу дотронуться до тебя.

— Почему?

— Как мне удастся заставить тебя думать обо мне, если я не оставлю на тебе своего отпечатка?

Одно бедро Алистера скользнуло между ее ног, и он постарался их раздвинуть. Если она воображала, что их нескромное поведение на этом и закончится, то горько ошиблась. Но он подумал, что не стоит облекать эту мысль в слова.

— В прошлый раз ты вела себя со мной иначе.

Прежде чем она собралась ответить, Алистер приподнял и положил себе на плечо ее гладкое влажное бедро. Его предвкушение усилилось, когда он услышал, как она внезапно глубоко вздохнула. Ее глаза были наполовину прикрыты веками, припухшие от поцелуев губы приоткрыты, а грудь вздымалась от быстрого дыхания. Джесс подняла бедра к его рту, явно провоцируя его. Судя по всему, это было для нее не внове. Алистер позавидовал Тарли: виконт обладал всем, чего мог бы пожелать мужчина. Он сохранил респектабельность и популярность, сумел вступить в чрезвычайно счастливый брак и наслаждался прекрасной сексуальной жизнью с женой, принятой и уважаемой в обществе, о которой существовало мнение, что она выше всего вульгарного.

Алистер мог предложить ей так мало из того, что имел Тарли. Если не считать денег и умения вести дела, он не мог дать ей ничего, кроме своей страсти и искусства заниматься любовью. А возможно, еще бесстыдство и готовность относиться к ней как к равной.

Джессика подняла другую ногу, и теперь она покоилась на его плече. Потом она с молчаливым вызовом подняла бровь.

— Искусительница.

Алистер высунул язык и провел им по нежным складкам и изгибам ее возбужденной плоти. Она была именно такой влажной, как он и надеялся, шелковистая влага льнула к нежной, как лепесток, коже, а все ее тело будто призывало его наполнить ее до краев. Это был старый как мир первобытный зов.

— Да, — выдохнула она. — Да.

Алистер провел языком по сокращающемуся отверстию и застонал, почувствовав ее неистовую реакцию. Ее повторяющиеся стоны все больше воспламеняли его, побуждая действовать быстрее, пока движения его языка не стали лихорадочно резкими. Он будто жадно пожирал ее, упиваясь ее вкусом и звуками, которые она производила.

И Джессика принялась сначала молить его довести эту игру до конца, а потом и угрожать наказанием.

Он продвинулся дальше и довел ее до такого состояния, что она обещала ему все что угодно, только бы он прекратил эту пытку и принес ей облегчение.

Это обещание давало ему полную свободу действий. Нежно посасывая ее плоть, Алистер будто проводил языком по ее напряженным нервам. И в момент, когда Джесс испытала наивысшее наслаждение, он ввел внутрь два пальца, погрузив их во влажное отверстие, которым так долго пренебрегали.

Изголовье кровати заскрипело, когда Джессика рванулась, пытаясь освободиться от своих пут. Ее изящные руки напрягались, по мере того как он продолжал ее ласкать пальцами и ртом. Он был безжалостен, не давал ей передышки и вел ее от одного пика наслаждения к другому ещё до того, как первый окончательно отпустил.

Алистер зарычал, ощутив содрогание ее тела, будто сам испытывал наслаждение. Затем присоединил к своим двум пальцам третий и снова принялся за дело. Мысль о том, как хорошо бы ему было, если бы вместо пальцев он использовал другой орган, воспламенила его еще сильнее. Скрежеща зубами, поскольку его нервы, завязанные тугим узлом, были на пределе, Алистер продолжал держать ее во власти наслаждения, заставляя снова и снова испытывать его пик, непреклонный в своем стремлении полностью овладеть ее желаниями.

— Не надо больше, — хрипло умоляла она, стараясь отстраниться от его жадного рта. — Пожалуйста!

Алистер неохотно поднял голову и убрал влажные пальцы от ее все еще содрогающейся плоти. Отерев рот о внутреннюю сторону ее бедра, он высвободил плечи из-под ее ослабевших ног и поднялся с постели.

— Куда ты… — начала было Джесс, когда он встал.

— Я не могу остаться.

Алистер потянулся к ней освободить ее запястья и забрать свой шейный платок. Когда он ослабил, а потом и распутал узлы и Джесс опустила руки вдоль боков, он заметил, как она вздрогнула, и понял причину. Она туго натягивала свои путы при каждом содрогании и потянула мышцы, непривычные к таким упражнениям. Он принялся разминать и массировать ее плечи, нежно, но твердо нажимая на них и стараясь облегчить неприятные ощущения.

— Не уходи, — попросила Джессика.

— Я должен.

— Я хочу… — Она сглотнула: — Я хочу тебя.

— Я и стремился к этому.

Господи! Он боялся, что погибнет, если покинет каюту в то время, как она молит его о близости. Но гораздо хуже было бы увидеть наутро ее раскаяние. Его рука легла на затылок Джессики, и Алистер быстро и властно поцеловал ее.

— Ты великолепна.

Прежде чем он выпрямился, она схватила его за руку, сжала запястье.

— Почему ты должен уйти?

— Я не хочу, чтобы между нами встали твое раскаяние и угрызения совести. — Он принялся завязывать шейный платок. — Попроси меня снова, когда придешь в себя, и я буду рад услужить тебе.

Джессика приподнялась, опираясь на локоть.

— Если ты останешься, я заплачу тебе, сколько захочешь.

Алистер замер. Ушат ледяной воды не мог бы лучше и быстрее охладить его пыл. Но все было еще хуже: острая боль пронзила его грудь как лезвие. Он отпрянул от кровати и, шатаясь, пошел прочь от своей мучительницы.

Потом отвернулся и небрежно завязал шейный платок неряшливым узлом.

— Доброй ночи, Джессика.

Милостью Божьей было то, что в коридоре никого не оказалось, когда он бежал из ее каюты.


После полуночи Майкл выпрыгнул из экипажа перед впечатляющим трехэтажным зданием со входом, украшенным колоннами, — джентльменский клуб Ремингтона. Он поднялся по широким ступеням к застекленным двустворчатым дверям, которые придерживал открытыми лакей в черной с серебряным ливрее. Отдавая свою шляпу и перчатки ожидающему у дверей слуге, на массивном круглом столе в вестибюле он заметил искусно аранжированное украшение из цветов величиной с двухколесный экипаж.

Люсьен Ремингтон славился своим непогрешимым вкусом, и его заведение считалось одним из выдающихся в Англии отчасти ввиду его постоянной готовности обновлять убранство своего клуба. Ремингтон никогда не следовал моде, он сам устанавливал ее.

Прямо впереди находилась комната для азартных игр, являвшаяся центром клуба. Отсюда можно было подняться по лестнице в зал для фехтования. В клубе имелось множество комнат, где можно было уединиться с прекрасной куртизанкой. На нижнем этаже находился зал для тренировки боксеров, где они могли упражняться и где им давали уроки. Слева располагались бар и кухня. Справа кабинет Люсьена Ремингтона.

Майкл пересек вестибюль по мраморному полу в черную и белую клетку и направился к игорным столам, обошел их и двинулся дальше в главный зал. Запах дорогой кожи и аромат хорошего табака помогали успокоиться, потому что после вчерашнего визита к Эстер его нервы были на взводе.

По крайней мере так было, пока он не нашел взглядом графа Регмонта.

Устроившись на одном из полудюжины стульев с широкой спинкой и подлокотниками, окружавших низкий круглый стол, Регмонт рассмеялся в ответ на реплику лорда Уэстфилда. В этом же кружке оказались лорд Трентон, лорд Хэммонд и лорд Спенсер Фолкнер. Так как Майкл был хорошо знаком со всеми, кроме Регмонта, он счел возможным для себя занять последний свободный стул.

— Добрый вечер, Тарли, — приветствовал его Риджли, цедя слова сквозь зубы, и сделал знак лакею. — Ищете спасения от всех невест, готовых наброситься на вас из-за вашего титула?

— Я в высшей степени ценю широкий выбор невест, представленных в нынешнем сезоне для холостого пэра.

Майкл заказал коньяк стоявшему в ожидании лакею, Регмонт сделал то же самое. Остальные мужчины сидели за столом с наполовину полными стаканами.

— Ну-ну, — вмешался в разговор Уэстфилд, поднимая стакан с намерением произнести тост.

— Лучше вы, чем я, — сказал лорд Спенсер.

В качестве второго сына он не испытывал такого охотничьего интереса и такого напора. Остальные мужчины, сидевшие здесь, были женаты.

Разглядывая Регмонта, Майкл удивлялся, почему он кутит здесь с друзьями, когда ему следовало бы быть дома и стараться заслужить прощение Эстер. Ему было трудно сдерживаться после того, как он увидел, насколько она несчастна. Если бы она принадлежала ему, он бы ничем не отягчал ее существование.

Лакеи вернулись с двумя стаканами коньяка. Регмонт тотчас же поднес стакан ко рту, и это привлекло внимание Майкла к руке графа, сжавшей пузатый стакан. Костяшки пальцев распухли, а кожа на них была поцарапана.

— Приняли недавно участие в кулачном бою, Регмонт? — спросил Майкл, прежде чем поднести стакан к губам.

По его сведениям, граф был потрясающим малым, любимым и восхваляемым всеми и каждым. Женщины пели ему дифирамбы за его золотистую красоту, улыбчивость и обаяние. Но Майклу было очень трудно испытывать к нему симпатию. Этот молодой человек казался ему настолько легкомысленным, будто в нем и не было ничего настоящего и положительного. Но возможно, именно это и нравилось Эстер, бывшей когда-то одной из самых веселых и очаровательных светских дам. Последнее свое свойство она сохранила до сих пор и, по мнению Майкла, навсегда должна была сохранить.

— Бокс, — ответил Регмонт, — прекрасный вид спорта.

— Понимаю. Я сам его люблю. Вы практикуетесь здесь, у Ремингтона?

— Часто. Если вам придет охота, можем попрактиковаться вместе…

— Конечно, — ответил Майкл, мысленно смакуя возможность выйти из поединка чемпионом ради Эстер, даже при условии, что ему одному будет известна его подоплека и тайные мотивы.

Судя по виду костяшек Регмонта, этот человек предпочитал тренироваться без боксерских перчаток, и в данном случае это устраивало Майкла.

— Назовите время и место, и я буду к вашим услугам.

— Я попрошу книгу для записи ставок пари, — крикнул лорд Спенсер, намеренно стараясь привлечь к себе внимание.

Регмонт усмехнулся:

— Жаждете сразиться, Тарли? У меня тоже случаются такие дни. И я был бы счастлив оказать вам подобную услугу.

Майкл окинул графа взглядом. Регмонт был меньше ростом, чем он, и его жилистое мускулистое тело прекрасно подходило к нынешней моде и сшитым на заказ панталонам и сюртукам. Майкл обладал преимуществом в росте и длине рук. Устроившись поудобнее в мягком, как масло, кожаном кресле, он сказал:

— Я бы предпочел матч днем. Мы получим больше удовольствия от него, если оба будем отдохнувшими и еще не успеем напиться.

Была принесена книга для записи пари и ставок и положена на стол, что привлекло внимание аудитории.

Регмонта охватила необычная мрачность.

— Отличная мысль. В этот же день на следующей неделе. Скажем, в три часа?

— Отлично.

Губы Майкла изогнулись в улыбке: его охватило предвкушение победы. Он потянулся за книгой и записал пари от имени Алистера, поставив на себя.

Его друг одобрил бы такое пари.

Глава 8

На следующее утро Джессика проснулась с головной болью, которую она назвала бы мигренью. Виски пульсировали, во рту был ужасный привкус, и в целом она чувствовала себя больной. Она отважно пыталась побороть тошноту, но ничего не помогло. К тому же ее беспокоило жжение между ног. Воспоминания о вчерашнем дне вызвали у нее сначала румянец стыда, потом она съежилась. Как она могла повести себя так недостойно? И настолько воспламениться от умелых ласк Алистера, от его талантливых рук и рта, что сделала ему столь вульгарное предложение, за что он в гневе покинул ее.

Ответ она знала: Алистер Колфилд всегда действовал на нее по-особому. С ним она всегда теряла самообладание и становилась неузнаваемой. И трудно было решить, хотела она быть такой женщиной, какой становилась в его присутствии, или нет. В порядке ли вещей то, что она теперь испытывала смущение, замешательство и страдала от чувства вины?

Как всегда, Бет оказалась ангелом Божьим. Горничная принесла ей кувшин теплой воды для умывания и тарелку жестких бисквитов, чтобы успокоить желудок. Это отчасти помогло. К вечеру Джесс уже чувствовала себя достаточно хорошо для того, чтобы съесть что-нибудь более плотное и встретиться с Алистером. Ей слишком хорошо был знаком мужской гнев, чтобы искать встречи с ним наедине, и потому она предпочла прийти на ужин в кают-компанию, где были и другие джентльмены. По мере того как продолжалась трапеза, она заметила, что Алистер избегал смотреть на нее или говорить с ней, если только это представлялось возможным. И Джессика почувствовала, что приняла наилучшее решение. И все-таки ее мучило то, что в их отношениях образовалась трещина. Впрочем, она не исключала, что это к лучшему. Если ей удалось погасить его интерес к ней, то это избавляло ее от беспокойства, снедавшего ее с момента восстановления их знакомства. То, чего он хотел от нее, — чтобы она приняла его в качестве любовника, — настолько диссонировало с представлениями о себе, что она с трудом могла в это поверить. И хотя она сожалела о том, что ей приходится ранить его чувства, воздерживаясь от дальнейших взаимоотношений, так было лучше для них обоих. Как только стало возможно, Джессика извинилась и встала из-за стола. Мужчины поднялись тоже, а Алистер сказал:

— Окажите мне честь погулять со мной по палубе, леди Тарли. Может быть, свежий воздух пойдет вам на пользу?

Скрыв свою нервозность, Джесс все же смогла ответить ему слабой улыбкой в знак согласия. Они вышли из кают-компании вместе с первым помощником, который тотчас же оставил их одних.

Джесс остановилась перед закрытой дверью своей каюты.

— Позвольте мне захватить шаль.

— Вот!

Он расстегнул ряд пуговиц на своем сюртуке.

Она запротестовала, стараясь отвести взгляд от его груди.

— Джентльмен никогда не должен появляться без сюртука или фрака.

Ответ его прозвучал язвительно:

— Вы единственная на борту, Джессика, кого это могло бы затронуть, но после того, что произошло вчера, я нахожу нелепой и искусственной эту попытку проявить скромность.

Сердце Джесс сделало скачок, а потом пропустило удар при виде его сурового лица. В синих глазах сверкали дьявольские искры, а сурово сжатый рот давал понять, что обескуражить Алистера не так-то легко. Как знакомо ей было это выражение едва сдерживаемого раздражения! И оно не сулило ничего хорошего.

— Может быть, нам лучше поговорить как-нибудь в другой раз.

— Есть кое-какие вопросы, которые нам необходимо обсудить. И чем скорее, тем лучше.

Несмотря на дурные предчувствия, Джессика не решилась отказать ему в его просьбе, и они направились к трапу, ведущему на палубу. Он осторожно закутал ее плечи своим сюртуком, и она ощутила его тяжесть. И тотчас же этот особый аромат принялся дразнить ее ноздри и будоражить чувства.

Они поднялись на палубу. Колфилд остановился в месте, затененном мачтами и снастями. Нетерпеливым жестом он дал понять двум морякам, работавшим неподалеку, чтобы они удалились.

Колфилд стоял и нависал над ней таким образом, что это будоражило и одновременно настораживало их обоих.

Он был ослепительно красив. Его классически правильные черты омывал серебристый лунный свет, и это очень шло ему. Он походил на внезапно ожившую статую древнего героя, и даже воздух вокруг него был заряжен электричеством. Алистер Колфилд был так полон жизни, а вот ей никогда не доводилось быть такой же свободной и живой.

— Не знаю, как это делать, — проворчал он, ероша волосы пятерней.

— Что делать?

— Плясать вокруг да около и притворяться, будто вещи не такие, какие они на самом деле, и использовать условности как щит.

— Условности в самом деле похожи на танец, — согласилась она. — Они создают известную картину и предлагают путь, по которому надо следовать, что позволяет двум отчаявшимся людям проводить вместе много времени с определенной целью. Они создают возможность двум чужим людям путешествовать вместе.

— В настоящее время у меня нет желания танцевать или считать, что мы чужие. Почему вы остались?

— Прошу прощения?

— Не притворяйтесь. Почему в ту ночь вы остались в лесу?

Она вцепилась в отвороты его сюртука, стараясь стянуть обе половины на груди. Не из-за холода, а потому что чувствовала себя обнаженной и беззащитной.

— Вы попросили меня остаться.

— О?

Его рот принял жестокое выражение.

— И вы всегда будете подчиняться моим командам?

— Конечно, нет.

— Тогда почему подчинились той?

— А почему бы и нет? — спросила Джессика, вскидывая подбородок.

Алистер подвинулся к ней.

— Вы были невинны. Вы должны были прийти в ужас. Вы должны были убежать.

— Что вы хотите, чтобы я сказала?

Он схватил ее за локти и заставил подняться на цыпочки.

— Вы думали с тех пор о той ночи? Думали о ней, когда лежали в постели с Тарли? Это воспоминание преследовало вас?

Джессика была напугана тем, как близок к истине он был и как легко проник в ее мысли и желания.

— Почему это важно?

Алистер поднял руку и обхватил ладонью ее затылок, заставив ее губы приблизиться к нему и принять необходимую ему позицию. Его слова, горячие и торопливые, касались ее губ.

— Я помню каждую секунду, когда вы там стояли. Помню, как поднималась и опускалась ваша грудь, как неровно вы дышали. Помню лихорадочный блеск ваших глаз. Помню, как вы поднесли руку к горлу, будто стараясь заглушить свои вздохи и стоны.

— Вокруг нас свидетели, — ответила Джесс яростным шепотом, дрожа от страха и возбуждения.

Она была удивлена, что так охотно отвечает на его грубое обращение. Уж она-то не должна была считать такое внимание лестным. И ее пугало, что какая-то частица ее существа жаждала именно такого обращения.

— Мне все равно.

Разрываемая на части смущением, она сказала резко:

— Ваша грубость и полное отсутствие хороших манер, возможно, вполне достаточны для некоторых женщин, но, уверяю вас, мне все это не кажется забавным.

Колфилд так быстро опустил руки, что она с трудом удержалась на ногах.

— Радость моя, этого больше чем достаточно для вас. Вы так же хотите меня, как и тогда, и вид у вас голодный.

Джесс содрогнулась. Его черты исказились от какого-то темного и мучительного чувства.

Потом он отвернулся с приглушенным проклятием и бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Я пытался забыть ту ночь, но это оказалось невозможно.

Джессика отвела глаза от его окаменевшей спины, позволяя свежему ветру овевать ее лицо.

— Почему вас преследует это воспоминание? Вы могли и можете рассчитывать на мою скромность.

— И я всегда был благодарен за это.

— С тех пор вы долгие годы избегали меня. Почему, если этот случай ничего не значил для вас?

— Потому что узнала кое-что, чего не должна была знать. И это меня смущало.

Сознательно или на уровне инстинкта Джессика почувствовала себя преследуемой дичью.

Она ощущала неистовство его желания, и это ее пугало. Но возможно, не настолько сильно, как должно было, ибо ее желание было столь же сильным.

Алистер сделал шаг и оказался лицом к ней так, что мог беспрепятственно ее разглядывать.

— Чем отчужденней вы себя ведете, тем большей решимости добиться своего я преисполнен. Да, вы кое-что знаете обо мне, и это кое-что существует между нами. И это должно сближать нас, а не отдалять друг от друга.

— И это должно сделать меня доступной, как теперь, когда вы втянули меня в столь откровенный разговор?

— Такой же доступной, как прошлой ночью, но не под воздействием винных паров. Хотя у нас не было намерения переступить черту, семь лет назад мы это сделали, и теперь назад пути нет. Я попросил вас остаться, и вы не убежали. Мы с вами разделили опыт, совершенно уникальный, какого не было в нашей жизни ни до, ни после. Вы цепляетесь за то, что принято в обществе: нравы, правила поведения и благопристойность, как за шаль, которой окутываете свои плечи. Но для нас с вами не существует никаких преград. Судьба распорядилась свести нас вместе и в этот раз, а я устал бороться с ней.

Мысль о том, что стать любовниками их вынуждает провидение, показалась Джесс утешительной, поскольку это снимало с нее ответственность за возможные последствия.

Она сделала глубокий вдох и быстро заговорила:

— Я сожалею о том, что сказала вам вчера. Я хотела, чтобы вы остались.

— Я занимался любовью за деньги и хочу, чтобы вы знали почему.

Как только эти слова были произнесены, Алистер почувствовал глубокое облегчение, но за этим мгновенно последовало напряжение. Он всеми силами пытался избежать подобной откровенности.

Джессика склонила голову набок, и от этого движения густой золотистый локон упал на ее плечо. Она вцепилась в отвороты его рубашки, и вокруг ее полных губ образовались две морщинки в форме полумесяцев. Она недавно потеряла мужа, к которому была глубоко привязана, а Алистер заставлял ее забыть о нем ради своих эгоистических целей. Даже сейчас ее бледно-серое платье являлось свидетельством того, что она все еще в трауре. И его глубоко ранило напоминание о человеке, с чьим безупречным поведением и нравственностью он никак не мог бы тягаться.

— Скажите мне, — принялась она его упрашивать. — Объясните, чтобы я могла понять.

Он заговорил прежде, чем успел отказаться от откровенного объяснения:

— По настоянию моей матери Мастерсон выделил мне кусок земли на Ямайке. Эта земля была замечательна только своими размерами и полным отсутствием средств к существованию на ней. Там не было ни рабов, ни построек, ни какой-либо техники. Мать позаботилась также о том, чтобы его лордство предоставил мне корабль. А он сумел найти самую неподходящую для дальних путешествий посудину, которую я имел несчастье видеть в жизни. Я получил возможность разбогатеть, но у меня не было никаких средств на то, чтобы купить оборудование, способное обеспечить мой успех.

Джесс громко вздохнула:

— Не могу себе представить подобное унизительное обращение.

— Слава Богу, вам никогда и не придется столкнуться ни с чем подобным. Но возможно, вы поймете, что мною двигало, когда я начал торговать своими талантами, чтобы заработать деньги на вещи, необходимые для моего процветания.

— И тогда вы обрели славу человека, никогда не отказывающегося от любого пари.

Алистер кивнул:

— Ни от скачек, ни от других азартных игр. Я готов был приложить свои таланты к любому делу, сулящему доход. К тому же мне повезло в том, что женщины находили меня привлекательным.

— Вы неправдоподобно красивы, — согласилась Джесс. — Но в то время вы были так молоды…

— И все же достаточно взрослым, чтобы понимать, что не имею право на идеализм, — закончил он смущенно.

И тогда, и сейчас его не устыдило принятое решение. Если для выживания требовалась жесткость, он проявлял ее без зазрения совести и без оглядки.

— В некотором отношении моя юность оказалась преимуществом. Я был сексуальным, энергичным и неразборчивым.

Последние слова Алистер произнес с вызовом, чего делать не собирался, но он был на взводе. Его сердце сжималось от беспокойства о том, что она могла бы счесть его прошлое неприемлемым.

— Вначале я наслаждался этим. Неограниченные возможности секса с опытными светскими женщинами! Тогда я понял, что для некоторых женщин оплата моих услуг была способом успокоить свою совесть и отделаться от чувства вины за то, что они вступали в связь с мужчиной вполовину моложе их. В те времена я относился к этому как к игре. Меня забавляла возможность выудить у них что-то в обмен на то, от чего я сам получал огромное удовольствие. К тому же мне удалось узнать удивительные тайны женского тела. Я научился их читать и прислушиваться к ним, научился доводить женщину до самозабвения. Если искусство дарить наслаждение сродни любому другому искусству, то я овладел им в совершенстве.

— Несомненно, вы оказались способным учеником, — прошептала Джесс.

— Женщины любят говорить, — продолжал Алистер мрачно, не в силах решить, как она воспринимает его полную и скандальную откровенность. — Особенно о вещах, от которых получают удовольствие. И потому мне стало ясно, что чем большие требования предъявляют к тебе, тем выше будет вознаграждение. Я понял, как извлекать пользу и доход из своего искусства, и счел глупым отказываться от них, принимая во внимание мои обстоятельства. Через некоторое время перестаешь что-либо чувствовать и воспринимаешь все как бизнес. И привыкаешь пользоваться своим телом безоглядно, как инструментом.

— Вот как, — сказала Джессика и надолго замолчала. Наконец она произнесла: — Я была идиоткой. Мне никогда не приходило в голову, что вы могли не ценить… этот акт. В конце концов, леди Трент красива…

— Некоторые из них были красивы, некоторые нет. Некоторые были хороши только внешне. Но безотносительно к этому когда вы что-то продаете, это больше вам не принадлежит. Вы теряете право отказаться, и, если потребуется повторить действо, вы не смеете показать, что вам это трудно или неприятно. В какой-то момент я понял, что превратился в товар, используемый по требованию, и перестал получать удовольствие от того, что раньше доставляло мне наслаждение. Это превратилось в работу по найму, правда, в доходную работу.

— А как ваша семья? Не могли они…

— Я взял этот чертов корабль и принял выделенную мне землю. У меня не хватило гордости отказаться. Поверьте мне, что, если бы я мог обратиться к кому-нибудь за помощью, я бы сделал это.

Алистер ожидал, что она спросит, почему он не смог обратиться к Мастерсону, и думал, как ответить на этот вопрос, если он будет задан. Джесс уже знала о его грязном прошлом больше, чем он готов был рассказать кому-либо другому. Делиться этими сведениями с Джессикой, с женщиной, привлекавшей его больше и затронувшей глубже, чем все остальные, было мучительно. Он хотел быть для нее самым желанным мужчиной, но оказался намного ниже ее стандартов.

— В таком случае вы сделали то, что следовало, — убежденно заявила Джессика, и его это удивило. — Я могу оценить вашу потребность стать кем угодно, чтобы выжить в невыносимых обстоятельствах.

Как спокойно она приняла его откровения. Алистер с трудом мог в это поверить.

Он сделал шаг к ней, не будучи в силах вынести даже столь малого расстояния, разделявшего их.

— Вы все еще согласны меня принять? Сможете заглянуть в меня глубже? Как бы я ни хотел все изменить, получается, что мое прикосновение может осквернить вас. И все же оно доставит вам наслаждение. Я готов вам поклоняться. Я никого не желаю так, как вас.

— Я принимаю вас, Алистер. Принимаю. — Джессика с трудом перевела дух. — Но что касается остального…

— Продолжайте, — раздался его хриплый голос.

— Я не лучше других, кто сделал вас инструментом своего наслаждения.

Ее глаза казались огромными и темными, а прелестные черты выражали внутреннее страдание.

— Я желала получить право распоряжаться вами, как делала леди Трент, и не ради безопасности, а потому что меня волнует мысль об этом.

Кровь бурно устремилась в нижнюю часть его тела, и это произошло настолько быстро, что ему стало трудно держаться на ногах. Прямота Джесс ошеломила и взволновала его, как и мысленная картина того, как она наслаждается его телом.

— Джессика!

Внезапно она двинулась вперед, обогнула его и устремилась к планширу. Одной рукой она обхватила полированное дерево с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели.

Алистер последовал за ней и встал у нее за спиной, руки его оказались по обе стороны от нее. Ее спина была прямой, и все тело казалось напряженным. Он опустил голову и прижался губами к ее правому виску. Каким-то образом он должен был заставить ее понять, насколько ее огорчение показало ему, что она питает к нему достаточно глубокие чувства.

— Моя покорность — это то, чего вы хотите? Мысль о том, что вы можете заставить меня служить вам, волнует вашу кровь?

— Нет!

Алистер почувствовал, с каким трудом она сглотнула.

— Я хочу вас, но вы меня подавляете. Мне надо сохранять власть над собой.

— Вы полагаете, что я обладаю властью над вами? То, что нас связывает, никогда не было надежным и безопасным и никогда не будет. Вы должны принять наше взаимное притяжение как данность со всей его ущербностью и опасностями и верить, что в конце концов окажется, что наши отношения того стоят.

— Не думаю, что способна на это.

— Попытайтесь!

Джесс повернулась и посмотрела на него:

— Простите мне мою взбалмошность. Я просто хотела, чтобы вы остались. Хотела так сильно, что говорила не задумываясь.

Он поймал блестящий золотистый локон и потер его, зажав между пальцами.

— Не стоит извиняться за то, что вы так сильно пожелали меня. Но позвольте мне объяснить вам все: в наших отношениях не может быть искусственности, манерности. Вам не может принадлежать Люциус, никогда не сможет, ибо такого человека больше нет, а для вас его никогда и не было.

В те времена он говорил себе, что использует свое второе имя, чтобы защитить свою личность. Откровенно говоря, это был способ самосохранения, спасения от деградации и позора, поскольку он принимал деньги от женщин за свои сексуальные услуги, от женщин, желавших получить от него то, что было для них недоступно нигде без риска скандала и презрения общества. И хотя некоторые из них желали его ради его лица и тела, многие хотели только удовлетворения. Они хотели в любовники человека, известного своей страстью к риску… а также способного, по слухам, сделать за деньги что угодно. Они чувствовали себя менее испорченными и развращенными, когда сознавали, что купили право позволить себе любую порочность.

Она кивнула:

— Понимаю.

Алистер прижался лбом к ее лбу, чувствуя себя несчастным от мысли, что она желает получить ту его часть, которую он никогда бы не согласился отдать ей.

— Вы должны знать, что он никогда вам не принадлежал. В ту ночь, в тот момент, когда я увидел вас, остались только мы вдвоем, вы и я. Люциус был с леди Трент, я был с вами.

Ему ответил ее трепетный вздох.

— Хорошо. Я не хочу его. Теперь я понимаю, что, предложив вам заплатить за услуги, я обращалась к нему. После того как вы прикасались ко мне… Прошу прощения.

Глаза Джессики были ясными и широко раскрытыми: они были полны печали и раскаяния. Еще в них была жалость к нему, а уж этого он ни в коем случае не хотел от нее.

— Я дам вам все, чего вы хотите. Даром. Вам стоит только попросить.

Его рука скользнула под полы сюртука, обнимавшего ее плечи, и оказалась у нее на бедре.

— Расскажите мне все о своих фантазиях.

— Нет!

Ужас, прозвучавший в ее чопорном тоне, вызвал у него улыбку.

— Это неприлично.

Алистер подался ближе к ней и лизнул ее в мочку уха.

— Верьте мне, — напомнил он Джессике, почувствовав ее дрожь. — Я доверил вам правду, которая меня никак не красит…

— Я вас не осуждаю.

— Это очень много значит для меня. Позвольте отблагодарить вас. Скажите мне, чего вы желаете.

— Вы не должны проявлять ко мне такую фамильярность. — Джесс с тревогой оглядела палубу. — Здесь нет возможности оказаться в уединении.

— Могу я сегодня вечером прийти к вам?

Алистер бесконечно долго ожидал ее ответа, которого так и не последовало. Вместо этого ее беспокойство возрастало. Она принялась теребить его сюртук и переминаться с ноги на ногу. Опасаясь слишком давить на нее, Алистер сделал шаг назад.

— Моя каюта через две двери от вашей на противоположной стороне коридора, — вдруг нашелся он. — Вы можете прийти ко мне.

Она посмотрела на него округлившимися глазами:

— Я никогда бы не сделала этого.

Он улыбнулся. Возможно, и так, но даже ожидание и предвкушение стали бы для него наградой.

Глава 9

Как и каждое утро в последние две недели, Эстер просыпалась с непреодолимой потребностью извергнуть содержимое из своего желудка.

Скатившись с кровати, она, спотыкаясь, бросилась к ночному сосуду и произвела это теперь ежеутреннее действие. Каждое утро перед наступлением рассвета омрачалось одним и тем же.

— Миледи, — пробормотала ее горничная, — я приготовила слабый чай и тосты.

— Благодарю тебя.

— Может быть, если вы скажете его лордству, что ждете ребенка, — осмелилась Сара робко выразить свое мнение, — он изменит свое поведение.

Эстер посмотрела на горничную глазами, полными слез, туманивших отчетливое видение. Усилие вызвало у нее одышку.

— Не говори никому.

— Не стану, пока вы не разрешите мне, миледи. А до тех пор не скажу ни одной живой душе.

Эстер приложила ко лбу холодный компресс, чтобы вволю поплакать и скрыть свои слезы. В первые годы своего брака она ничего не желала больше, чем обзавестись ребенком, чтобы радость жизни с Эдвардом стала полной. Но Господь оказался добрее и мудрее, чем она полагала. Когда стали очевидными темные стороны характера мужа, она стала пользоваться губками, смоченными в бренди, чтобы предотвратить зачатие. Она не смела впустить невинное создание в свой теперешний дом. После всего того, чего она и Джессика натерпелись в детстве, как она могла подвергнуть подобной жизни собственное дитя?

Но Регмонт был не из тех, кто стал бы откладывать до вечера удовлетворение своего плотского вожделения, и потому судьба распорядилась ее жизнью на свой лад.

— Если бы ты только была здесь, Джесс, — прошептала она, испытывая эгоистичное желание получить в свое распоряжение сочувствующую ухо человека, способного выслушать и дать совет.

Она заподозрила, что она enceinte[1], еще до отъезда сестры, но не могла придумать способа сообщить ей эту новость. Джессику глубоко ранило ее бесплодие. И Эстер сочла невозможным, жаловаться на свою беременность, которая, случись подобное с ее сестрой, стала бы для той несказанной радостью.

Когда Эстер, шатаясь, поднялась на ноги, Сара помогла ей снова лечь в постель. Регмонт спал в своей комнате, впав в блаженное забытье.

— Умоляю вас сказать об этом его лордству как можно скорее, — принялась шепотом увещевать горничная, стараясь удобнее расположить подушки Эстер.

Эстер со вздохом закрыла глаза.

— Думаю, что отчасти сама источник зла и не знаю, как это объяснить. Почему бы иначе мужчины в моей жизни играли роль злых демонов?

Однако позже за столом Эдварда заметила, что едва ли ее слова затронули его. Он выглядел веселым и энергичным. Улыбка его была ослепительной, а настроение прекрасным. Он поцеловал ее в щеку, когда она направлялась к своему месту за столом.

— Копченой селедки и яиц? — спросил он, прежде чем подойти к ряду блюд под крышками на буфете.

Ее желудок взбунтовался.

— Нет, благодарю тебя.

— Ты мало ешь, дорогая, — укорил он ее.

— Я взяла тостов в свою комнату.

— И все же пришла составить мне компанию за завтраком. — Его улыбка стала еще ослепительнее. — Ты удивительная. Как провела вечер?

— Как всегда, но в то же время отлично.

Эстер почти страшилась тех моментов, когда он вел себя нормально. Как будто в этом мире все хорошо, во мраке не таится зло и Эдвард замечательный муж, а она довольная своей жизнью жена — все это было притворством.

Эстер обвела взглядом комнату. Их домом восхищались друзья. Они хвалили его за яркие краски, как, например, за выбранные ею цвета обоев для столовой — нежно-кремовые и ярко-синие вертикальные полоски. Они купили свой городской дом накануне свадьбы, рассчитывая начать новую жизнь в месте, не запятнанном их прошлым. Но им было невдомек, что прошлое они носили в себе, и носить его им предстояло всюду, где бы они ни оказались.

— Прошлым вечером мы пили вместе с Тарли, — сказал Регмонт между двумя глотками. — Он искал спасения от девиц-дебютанток. Полагаю, это напряжение уже дает о себе знать.

Эстер посмотрела на мужа. Неизвестно почему она почувствовала, как ее сердце забилось быстрее.

— О?

— Я отлично помню такие дни. Ты от многого спасла меня, любовь моя, не подозревая об этом. Я готов оказать Тарли услугу, снять лишнее напряжение. Он узнал о моем интересе к боксу, и мы договорились о матче.

Господи! Она знала, как стремительно двигается Регмонт и каким непреклонным он может быть! Ему была невыносима мысль о проигрыше: он усугубил бы его постоянное и всепоглощающее ощущение ненадежности. Эстер почувствовала — в желудке у нее завязался узел.

— О матче? Между вами двумя?

— Ты случайно не знаешь, насколько он искусен в этом спорте?

Она покачала головой:

— В юности он боксировал с Алистером Колфилдом. И это все, что я знаю о его заинтересованности в этом виде спорта. Когда-то мы с ним были близко знакомы, но после нашей свадьбы я редко его видела.

— В таком случае мне будет легко выиграть.

— Может быть, ты мог бы посоветовать ему выбрать менее искусного соперника?

Эдвард усмехнулся:

— Ты боишься за него?

— Джессика очень высокого мнения о нем, — заметила она уклончиво.

— Я так понимаю, что все его разделяют. Нет причины беспокоиться, любовь моя. Уверяю тебя, что все это только ради развлечения. — Взглянув на одного из двух лакеев, стоявших в ожидании распоряжений, он сказал: — Леди Регмонт съест тост с маслом и джемом.

Эстер вздохнула, покоряясь необходимости есть независимо от аппетита.

— Ты бледна нынче утром, — заметил он. — Скверно спала?

— Вполне сносно.

Эстер потянулась за одной из сегодняшних газет, лежавших на столе возле ее локтя.

Ее выбило из колеи сообщение о предстоящем матче между Регмонтом и Майклом, особенно если мотивом этого состязания могла быть досада, связанная с необходимостью выбрать жену. В этом случае она могла бы оказать ему большую помощь, чем ее муж. Было очень мало такого, чего бы она не знала о женщинах света — от самых признанных в обществе матрон и до только что вступивших в него юных девушек-дебютанток. И возможно, Майкл не отказался бы от ее помощи.

Ее бы успокоило, если бы она убедилась, что он счастлив и доволен своим жребием.

Он, безусловно, заслуживал счастья.

Регмонт положил свои серебряные столовые приборы на пустую тарелку.

— Мне было бы очень приятно сопроводить тебя сегодня утром на прогулку в парке. Скажи, что у тебя нет других планов.

Если они и были, то она знала, что должна отказаться от них. Если Эдвард претендовал на ее время, то он ожидал, что она посвятит его ему. В конце концов, она была его женой. Его женой! И он имел на нее нераздельное и неотъемлемое право, пока смерть не разлучит их.

Эстер подняла голову от газеты и заставила себя улыбнуться:

— Прекрасная мысль, милорд. Благодарю тебя.

Возможно, сегодня днем она выберет минуту, чтобы сообщить ему, что готовится стать матерью. Снаружи на солнечном свете, в окружении равных по положению, которых он стремился впечатлить, возможно, будет самый подходящий случай предоставить ему возможность воспринять известие о начале новой жизни для них обоих.

Во всяком случае, Эстер надеялась на это. Возможно, могло бы произойти чудо, на которое она иногда все еще надеялась. Она не могла себе позволить отказаться от этой надежды.

Иного выхода у нее не было.


Миллер постучал в дверь каюты Джессики после часа дня с просьбой присоединиться к Алистеру на палубе.

Стараясь отрешиться от нервозности, охватившей ее и вызванной неопределенностью, Джесс последовала за Миллером на свежий воздух вверх по ступенькам мимо кают-компании.

Последний разговор с Алистером при лунном свете был полон напряжения. Его приглашение прийти в его каюту не выходило у нее из головы долгие часы после того, как они расстались. Они оба понимали, что едва ли она откликнется на такое предложение, но оно будто повисло между ними, как перчатка, брошенная к ее ногам.

Какая-то ее частица, призывавшая к шалостям, побуждала ее поддаться искушению, но в целом ее натура противилась этому.

Что он хотел ей сказать? При столь непродолжительном знакомстве между ними образовались обжигающе интимные отношения. Сейчас ее полностью поглощали мысли о нем, столь необычные, что она не могла бы припомнить, когда и как думала так о ком-нибудь другом. Джессика удивлялась, как он смог так поработить ее физически, а потом и приковать к себе все ее мысли, но это было именно так.

Алистер предоставил ей решать, что с этим делать, дав понять, что не будет на нее давить. Но она не сомневалась в том, что если Алистер Колфилд чего-нибудь хочет, то едва ли откажется от своих желаний, не добившись цели.

Когда они повернули на корму, ее спину овеял холодный соленый морской воздух, пробудивший ее чувства. Вдохновленная и полная предвкушений, Джесс замедлила шаги при виде широкого покрывала, разостланного поперек палубы и прикрепленного с каждого угла ящиками с пушечными ядрами. На одеяле лежало несколько подушек и стояла неглубокая корзинка с едой.

Пикник. На море.

Алистер в ожидании ее стоял по другую сторону стеганого покрывала. Он был одет безупречно: в широкие темно-желтые штаны, заправленные в начищенные до блеска гессенские[2] сапоги, полосатый светло-коричневый жилет и коричневый сюртук. Ветер уложил его волосы на свой вкус, и теперь у него был такой вид, будто он прошелся по ним пятерней.

Как и многие женщины до нее, Джессика считала его самым красивым мужчиной, какого видела в жизни. К тому же он выглядел экзотичным. Вызывающе обольстительным. Порочным и опасным. А в целом восхитительным. Ей захотелось раздеть его догола, чтобы в полной мере оценить его мощную фигуру без досадной помехи в виде одежды. Сейчас она была не в силах сопротивляться таким грешным мыслям, когда их обоюдное желание принадлежать друг другу было яснее ясного.

Вид его, стоящего на палубе столь прекрасного корабля, окруженного командой и слугами, был впечатляющим. Он едва ли напоминал повесу и плута, принимавшего любое пари, сулившее выигрыш, и жившего на лезвии бритвы. Но она знала, что таится под этой безупречно прекрасной поверхностью. Этот мужчина искушал ее порочными обещаниями, и она знала, что он сдержит их.

— Миледи, — приветствовал он ее и отвесил поклон.

— Мистер Колфилд, — отозвалась она, оглядела палубу и заметила, как с полдюжины мужчин, занимавшихся своими делами, старательно отводят от них глаза.

Алистер жестом пригласил ее сесть, и она опустилась на колени. Алистер присоединился к ней, затем извлек из корзины каравай хлеба, который тотчас же разломил пополам. За ним последовал ломоть сухого сыра и груша, разрезанная на четвертушки.

Он положил ее порцию на большую салфетку и подвинул к ней.

Джесс с улыбкой приняла угощение.

— Впечатляющее подношение, принимая во внимание то, что мы плывем на корабле.

— Очень скоро вы затоскуете по разнообразию, доступному на суше.

— Многие сочли бы пикник на борту корабля некой формой ухаживания, — заметила она, намеренно избрав насмешливый тон. — Право, это можно счесть романтичным.

— Моя цель — доставить удовольствие.

Он сверкнул своей бесстыдной улыбкой, и ее тело отозвалось на нее дрожью. Как легко ему удавалось очаровывать женщин, когда он этого хотел, сохраняя в то же время легкий непринужденный тон, ослаблявший напряженность, сквозившую в словах. Она не могла решить, была ли эта непринужденная, ни к чему не обязывающая беседа предназначена для того, чтобы успокоить ее нервы, или для того, чтобы она томилась по обычной для него страстности.

Он откусил кусочек хлеба своими безупречными белыми зубами, и почему-то даже столь неромантическое действие, как пережевывание хлеба, возбудило ее. Похоже, он не преследовал при этом никакой цели, и это вполне соответствовало ее мнению о том, что чувственность была присуща ему от природы.

Откусив кусочек сыра, Джесс обратила взгляд на бескрайнюю гладь океана. Солнце отражалось в воде, заставляя ее сверкать, и, хотя день был прохладным, она находила его прекрасным. Все ее возбуждение, вызывавшееся прежде близостью Алистера, теперь перешло в ощущение иного сорта, и это новое ощущение заставляло ее чувствовать себя живой и смаковать вкус жизни.

Ее вырастили с сознанием необходимости сохранять дистанцию между собой и другими людьми. Это не требовало особых усилий: достаточно было ее манеры говорить и держаться, и большинство мужчин отталкивало полное отсутствие интереса с ее стороны и надежды на успех. Но Алистера ее поведение только подстегивало: он видел в нем вызов и готов был ответить на него. Он не позволил бы ей отступить, и это вынуждало ее признать, что ей и не хотелось идти на попятный. Ей хотелось оставаться здесь и поддаться искушению быть вовлеченной в приключение с этим бесстыдным и порочным мужчиной.

В ней были живы воспоминания о том, что он делал с ее телом. Подобную интимность она разделяла с Тарли, но после такой ночи, сидя с ним за завтраком, не испытывала неловкости. С Алистером же чувствовала, как румянец заливает ее лицо, а тело начинает гореть и готово приветствовать его. Почему-то его прикосновения казались более интимными, чем ласки мужа. Как это было возможно?

— Вы хорошо спали прошлой ночью? — спросил он, стараясь привлечь к себе ее внимание.

Она покачала головой:

— Мы оба спали скверно.

Колфилд растянулся на своей стороне одеяла и лежал, опираясь на руку, наблюдая за ней блестящими синими глазами, умевшими видеть слишком многое.

Эти окна души старили его, открывая темные бездны, которых не должно было быть в столь молодом человеке.

— Скажите, что произошло в тот день, когда вы убежали от штурвала? Вы убегали от меня?

Джессика неловко пожала плечами:

— На палубе было слишком шумно, и кипела работа. И я почувствовала… себя выбитой из колеи.

— То, что вы не слышите левым ухом, усилило это ощущение?

Она смотрела на него, подняв брови. Теперь Джессика осознала, что он всегда шептал ей что-то в правое ухо.

— Вы заметили.

— Мне сказал Майкл.

Глаза Алистера казались очень добрыми.

Но говорить на эту тему ей не хотелось. Все в ней противилось подобному разговору, и потому она попыталась обратить его в другое русло.

— Я не убегала от вас.

— Нет?

— Тарли не стало всего год назад.

Его бровь поднялась, а лицо приняло выражение насмешливого изумления.

— И вы решили почтить его память целомудрием? И как долго?

— Двенадцать месяцев, кажется, — ответила она холодно.

— Вы стыдитесь желания, которое испытываете ко мне. Но меня это не останавливает.

Стыдится? Было ли это точное слово? Пожалуй, более подходящим было бы назвать это смущением: Ее воспитали так, что ей приходилось жить по определенным правилам, а роман с Алистером заставил бы ее переместиться на совсем другой уровень, оказаться в другом мире. Вспоминая пришедшую ему на ум аналогию с танцем, она могла бы сказать, что не знает его па и будет постоянно спотыкаться.

— Вы предлагаете пожениться?

Его голос был тихим, а тон язвительным.

— Нет! — выкрикнула она и сама испугалась поспешности своего ответа и пронзительности голоса. — Я не выйду больше замуж. Ни за кого.

— Почему же? Ведь вы были довольны своим первым браком, — возразил Алистер, протягивая руку к груше.

— Между Тарли и мной существовала редкая близость. Он знал, что требуется мне, а я знала, чего он ожидает от меня. Мы сумели образовать удивительно гармоничное единство. Весьма сомнительно, что мне могло бы снова так повезти.

— А для вас много значит отвечать ожиданиям.

Джессика встретила его взгляд. Как и всегда, в том, как он на нее смотрел, был вызов, какого она не встречала ни в ком. Он будто провоцировал ее высказать вслух мысли, которые она редко позволяла себе даже втайне.

— Когда отвечаешь ожиданиям, возникает гармония.

Алистер в задумчивости склонил голову.

— Чтобы оценить гармонию, надо знать, что такое дисгармония.

— Не можем мы поговорить о чем-нибудь другом?

Наступила долгая пауза, потом он сказал:

— Как пожелаете.

Несколько минут она жевала свою порцию хлеба, собираясь с мыслями. Почему ей всегда казалось, будто он видит ее насквозь? Он так и оставался для нее загадкой, и она считала несправедливым такое неравенство.

— Заниматься предпринимательством было вашим выбором?

— Почему бы и нет?

— Вы говорили, что это ваш отец приобрел для вас плантацию и корабль. Я думала, хотели вы этого или просто пошли по пути, уготованному для вас Мастерсоном?

Алистер опустил глаза на свою руку.

— Я ничего не хотел от Мастерсона, но для моей матери было важно, чтобы я принял его дар. Я подумал о сахарном тростнике, потому что знал, что это дело будет доходным, а что расстояние, которое будет при этом нас разделять, Мастерсон одобрит. Долгие годы я был для него источником раздражения.

Джессика вспомнила, что давным-давно нечто подобное говорила Эстер, и ощутила угрызения совести из-за столь жестоких мыслей. Она судила о нем неверно и поверхностно, считая, что у него не было ни вкуса, ни таланта к делам подобного рода. Она сбрасывала его со счетов по той же причине, что и его отец. А также потому, что восхищение Эстер по отношению к нему вызвало у нее раздражение настолько сильное, что, фигурально выражаясь, у нее шерсть поднималась на загривке. Теперь она была готова это признать. Хотя похвалы Эстер ограничивались только словами, которые она произносила мимоходом, у Джессики они вызывали ревность и досаду, будто сестра покушалась на ее права.

— Некоторые отцы считают, будто оказывают благодеяние своим детям, когда выражают свою привязанность столь жестким способом, — сказала она. — Их методы воспитания оставляют желать лучшего, но намерения похвальны.

Что касалось ее собственного родителя, она не приписывала ему столь высоких мыслей и чувств, но это не имело значения.

— И на чем вы основываете эти свои убеждения? — спросил Алистер тихо, но с вызовом. — Вы-то всегда были совершенством. Я же, напротив, всегда оставался далек от этого.

— Но совершенство, как вы изволили выразиться, не достигается без усилий.

— Похоже, вы знаете, о чем говорите. — Он поднял руку, предваряя ее возражения. — Мастерсон испытывал чувства к моей матери. И она единственная причина того, что он проявил ко мне подобную щедрость. Я благодарен даже за те крохи, что он дал мне ради нее. Несмотря на его недобрые чувства ко мне, его любовь к ней вызывает мое одобрение и уважение.

— Откуда возникли эти недобрые чувства?

— Когда вы поделитесь со мной вашими тайнами, я поделюсь с вами своими.

Улыбка Алистера была сногсшибательной и искупала язвительность его отказа.

— Вы таинственная женщина, Джессика. И мне было бы спокойнее, если бы и я интриговал вас не меньше.

Джессика задумчиво жевала хлеб. Его вера в ее необычность подстегивала желание быть именно такой замечательной, какой он ее представлял. Ее воспитание было столь суровым, а любое нарушение правил каралось так строго, что она уверилась: все, что в ней заслуживало особого внимания, выделяло среди других, засохло на корню.

Однако Алистер заставил ее задуматься, не впала ли она в заблуждение. Он заставил ее задуматься, что значит быть женщиной, равной мужчине, обладающим таким обаянием, как он. Мужчине, столь чувственному и ослепительно красивому, что женщины готовы были платить за право наслаждаться близостью с ним даже короткое время.

Джесс увлекла эта мысль, и она принялась придумывать себе прошлое, достаточно интересное, чтобы сделать ее заметной и выделяющейся.

— Думаю, я могла бы вам рассказать о времени, когда оказалась пленницей шейха, — начала она.

— О?

В его взгляде сверкнули недоверие и язвительность.

— Пожалуйста, расскажите об этом.

Глава 10

Увлечение Алистера Джессикой росло не по дням, а по часам, и он начал опасаться, что этот пикник окончательно решил его судьбу. Ее экзотический рассказ о вымышленных приключениях показал ему, что она обладает богатым воображением, что склонна к приключениям и игрива…

Однако больше всего остального Алистера привлекало их сходство, то, что одна душа узнала другую, скрывающуюся под маской, чтобы выжить в этом мире, и это тянуло его к ней. Он не мог дождаться дня, когда она узнает о себе больше. И что за потрясающая женщина тогда предстанет перед ним?

Алистер решил вернуться к прежней теме разговора.

— И как вы намерены жить в будущем? Есть ли у вас план?

— Возможно, буду управлять «Калипсо» и преуспею в этом. — Джесс откусила кусочек груши. — Надеюсь, показать себя достойно в этой роли.

— Да вам там ничего не придется делать. У Тарли прекрасный десятник и компетентный управляющий. К тому же заключено наивыгоднейшее соглашение насчет транспортировки товаров. Все колесики смазаны и вращаются без необходимости вашего участия и усилий.

Он заметил, как тень пробежала по лицу Джессики, и понял свою ошибку. По правде сказать, его пугала перспектива того, что он окажется ей не нужен. А это было возможно в том случае, если она не искала покупателя своей плантации. Однако это не давало основания разрушать ее надежды. Джесс хотела сама заниматься плантацией и добиться успеха в деле, до сих пор ей незнакомом. Он должен был поддержать это славное начинание. И Господу было известно, что он восхищался этим.

— Это не значит, что там не нужны усовершенствования, — добавил он поспешно.

Она бросила на него понимающий и благодарный взгляд. Хотя Джессика и была новичком в деле совращения и состязания полов, она, тем не менее, поощряла его попытки ухаживать за ней.

— Надеюсь, это так. Самое меньшее, чего я хочу, это чтобы все шло гладко.

Алистер усмехнулся:

— Хотите сказать, что в ваших планах нет ничего интригующего.

Джессика опустила глаза на свою руку, украшенную большим сапфиром.

— Ну, может быть, чуть-чуть, — снизошла она. — По крайней мере, с вашей точки зрения.

— Остальные точки зрения значения не имеют.

Он бы выбрал для нее рубин. Красное более соответствовало ее внутреннему огню.

— Вы поможете мне? — Джесс подняла на него глаза, затененные густыми ресницами. — Вы ведь начали с нуля. Я полагаю, вы там все знаете. Во всяком случае, о том, как культивировать и продавать сахарный тростник.

Алистер почувствовал прилив торжества, сопровождавшийся более нежными и теплыми чувствами.

— От начала и до конца. Как только вы примете решение и окончательно обживетесь, я смогу расширить ваши знания в этой области. Мне не хотелось бы в вторгаться вашу жизнь, но, если у вас возникнут вопросы или сложности, я почту за честь помочь вам.

— Благодарю вас.

На некоторое время они перестали разговаривать и ели в молчании. Пока что Алистер был доволен и тем, что мог разделить с Джессикой трапезу в этот прекрасный день. Он заметил, что, по мере того как его молчание продолжалось, плечи Джесс теряли напряженную неподвижность и она расслаблялась. В целом было ясно, что в ее воспитании были жесткие моменты и последствия их были достаточно серьезными, чтобы сформировать ее поведение и заключить в оболочку, которая была ей тесна и неудобна.

Он снова посмотрел на обручальное кольцо с сапфиром на ее изящной руке и подумал о том, хорошо ли ее знал Тарли. По большей части браки с равными по положению людьми основывались не на глубоких чувствах, а на взаимопонимании и согласии по поводу того, чтобы избегать в семейной жизни разрушительных для брака выяснений отношений.

Не было ничего необычного в том, что супруги лишь слегка приоткрывали друг перед другом свое каждодневное времяпрепровождение и предпочитали не пускаться в подробные обсуждения каких-либо конкретных событий или знакомых.

Был ли в жизни Джессики кто-нибудь, кому бы она доверяла полностью и с кем делилась бы всем?

— У вас ведь была собака, — припомнил Алистер. — Она всегда была с вами.

— Темперанс, — сказала Джессика, и в голосе ее прозвучала нотка задумчивости. — Она скончалась несколько лет назад. Я ужасно тосковала по ней. Случается, что юбки касаются при ходьбе моих лодыжек определенным образом. В такие минуты я забываю, что ее нет, и думаю, что это она.

— Я сожалею.

— А у вас когда-нибудь было любимое животное?

— У моего брата Аарона был бигль, которого я очень любил. У Альберта был мастиф, у которого постоянно текли из пасти слюни, целое озеро слюней. И у Эндрю был терьер по имени Лоренс, наказание Господне. Это быстро нас сблизило, и мы сделались друзьями. К сожалению, к тому времени, когда Лоренс основательно попортил мебель и ковры, Мастерсон решил, что больше животных в доме не будет. Мне не посчастливилось быть младшим и последним из братьев.

Ее ответная улыбка была мягкой.

— Подозреваю, что вы бы избаловали своего любимца.

Он предпочел бы баловать ее: осыпать подарками, а ее обнаженное тело драгоценностями…

Прочистив горло, Алистер спросил:

— А леди Регмонт тоже любит животных?

— Эстер всегда была слишком занята, чтобы выделить время на домашнее животное. Редко случалось, чтобы ее день не был заполнен светскими обязанностями.

Алистер вспомнил, какой живой была Эстер в давние времена их знакомства.

— Майкл был в восторге от ее жизнерадостности. Он тоже пользуется популярностью, и у него много друзей.

— Эстер любят все. — Ветер бросил ее густой светлый локон на щеку, и Джесс откинула его назад. — Ее невозможно не любить.

Он расслышал в ее тоне легкую печаль.

— Вы скучаете по ней.

Джессика ответила вздохом:

— Да, мне недостает ее во многих отношениях. За последний год она сильно изменилась. Стыдно, но я не могла бы сказать, наступило ли это изменение внезапно или было постепенным. После того как Тарли заболел, у меня было мало времени на общение.

— В каком отношении она изменилась?

Джессика беспомощно пожала плечами:

— Я опасаюсь, что она больна. Она очень похудела и побледнела. Временами, когда я вижу, как она сжимает губы или щурит глаза, мне кажется, что она испытывает боль. Но когда я прошу ее обратиться к доктору, она отвечает, что с ней все в порядке.

— Если что-нибудь будет не в порядке, уверен, Майкл присмотрит за ней, пока вас нет.

— При всех его заботах сомневаюсь, что у него есть время присмотреть даже за собой. Славный человек! Ему нужна жена, которая взяла бы на себя часть его бремени.

— Ваша сестра все еще обладает властью поглощать все его внимание. Думаю, поэтому он до сих пор не женился.

Джесс широко раскрыла глаза:

— Вы хотите сказать, что Майкл питает нежные чувства к Эстер?

— Долгие годы, — сухо ответил Алистер.

Ему очень хорошо было знакомо это всепоглощающее чувство сродни помешательству.

— Нет, — выдохнула она, — не могу этому поверить. Он никогда не выказывал ни малейших признаков чувства. Разве что дружбы!

— А вы уверены, что обращали на это серьезное внимание?

Джесс долго смотрела на него, потом глуповато улыбнулась:

— Я и понятия не имела.

— Как и леди Регмонт. В этом-то и состоит его главное затруднение.

— Однажды она сказала, что, по ее мнению, он обладает ценными свойствами, которые хорошо было бы иметь в будущем супруге.

— О? И что же? Может быть, ему принесло бы утешение сознание того, что в каком-то отношении она находит его приятным. Но и в этом случае мучительно сознавать, что ничего не можешь сделать.

— Как мне показалось, она оценила его сходство с ней самой, сродство душ. — Глаза Джессики сверкнули. — Но все же вашей внешностью она восхищалась больше.

— Это лестно. И вы с ней согласились?

— Я солгала.

Его брови взметнулись.

— В некотором роде, — уточнила Джессика. — Я сказала ей, что вы слишком молоды для меня и для того, чтобы я могла оценить вас должным образом.

— Раз вы признались, что солгали, значит ли это, что вы находили меня физически привлекательным уже тогда? Почему не сказали об этом сестре?

Неужели она никогда ни с кем не делилась ничем личным?

— Не могла же я подогревать ее интерес! Не думаю, что вы подходите друг другу. Я полагаю, вы бы быстро подавили ее своей личностью.

— Было бы неразумно ухаживать за одной сестрой, тайно вздыхая о другой.

Джессика вспыхнула:

— Вы никогда ни о ком не вздыхали. Это не в вашей природе. К тому же, как и мистер Синклер, вы никогда не подавали мне повода думать, будто замечаете мое существование.

— То же можно сказать и о вас: вы тоже не замечали меня. Мы оба сознавали, что нравимся друг другу, но вы были просватаны за Тарли, а я был слишком молод. Я не представлял, что мог бы делать с вами, кроме как без конца развратничать. И теперь я намерен закончить начатое. И все же нахожусь в смущении. Вы так совершенны, незапятнанны, ослепительны. И овладеть вами в порыве бешеной страсти мне всегда казалось грязным и невозможным.

Откровенные признания Алистера способствовали тому, что в его обществе Джесс чувствовала все большую легкость.

— Похоже, вы умеете владеть своими чувствами, и я тому свидетельница.

— Но с вами все было бы иначе.

Джессика вспыхнула еще больше. Она опустила глаза на еду, разложенную на ковре между ними.

— Может быть, если бы Майкл проявлял свои чувства к Эстер более открыто… Не могу сказать, что она несчастлива с Регмонтом.

— Не хочу рассуждать об упущенных возможностях. Жизнь такова, как она есть. Бессмысленно расточать усилия на бесплодные сожаления о том, чего нельзя изменить.

Джессика кивнула, соглашаясь с ним, но взгляд ее блуждал, выдавая внутреннюю нерешительность и новый поворот мыслей.

— Вы действуете с тем, чтобы не раскаиваться в своем поведении и не сожалеть о непринятом решении, — пробормотала она почти про себя. — Я всегда предпочитала бездействовать, и потому у меня не было оснований сожалеть о чем-нибудь.

— Кто может сказать, чье поведение разумнее?

— Мне хотелось бы попробовать жить по-вашему. По крайней мере, некоторое время.

Алистер поднял глаза к небу, чтобы ослабить напряжение, вызванное словами, которые он собирался произнести.

— Похоже, что это некоторое время будет прекрасным. Вы можете пересмотреть свои взгляды вдали от дома, и никто об этом не узнает.

— Вы будете знать.

— Но ведь я не скажу ни одной живой душе.

Она погрозила ему пальцем, и игривость этого жеста он счел очаровательной.

— Вы оказываете на меня влияние. Уж не знаю, хорошее или порочное, это пока неясно.

— Имеет ли значение, что думают о вас другие, если вы решили не обращать на это внимания?

— Но мы оба не можем выставлять напоказ свою договоренность. Хоть один из нас должен внять голосу рассудка. И я хочу, чтобы им были вы.

Алистер рассмеялся.

— Мы поменяемся ролями. Я не стану думать о последствиях, а вы будете заботиться о благопристойности. Конечно, вам еще надо в этом попрактиковаться, раз вы намерены вернуться в общество после того, как снова поселитесь в Англии.

Алистер был безмерно заинтригован этим дерзким предложением.

— Начнем сейчас же, — сказала Джессика. — Мы оба знаем, что вы большой мастер нарушать правила. Вопрос состоит в том, можете ли вы им следовать. Можете ли вы отказаться от своих планов, целей или желаний, если продолжать — означало бы скандал? Могли бы вы отказаться от каких-либо возможностей ради того, чтобы избежать осуждения?

— А вы можете пренебречь правилами поведения? — парировал он. — Можете продолжать делать что-либо, понимая, что ваши действия скандальны? Можете рискнуть мнением общества ради достижения собственных целей?

— Конечно, я могу попытаться. — Ее улыбка была ослепительнее чем всегда. — Не поспорить ли нам по поводу моего предложения?

— Как вам известно, я никогда не уклоняюсь от вызова. Не поспорить ли нам на двадцать гиней?

Джессика протянула руку:

— Идет!

Глава 11

— Прелестная шляпка! — воскликнула леди Бенкотт.

Эстер взирала с изумлением на чудовищное сооружение на голове леди Эмили Шерман и пыталась решить, находит ли леди Бенкотт это смешным или разделяет ужасный вкус возможной жертвы насмешки. Всем в свете было известно, что леди Бенкотт вызывает веселье своими широко известными потугами выглядеть модно. И Эстер предположила, что так оно и есть.

— В витрине есть чепчик, — сказала Эстер. — Думаю, Эм, на вас он будет выглядеть восхитительно.

Направляясь в переднюю часть магазина, Эстер снова остро пожалела об отсутствии Джессики. Присутствие сестры всегда придавало прелести походам по магазинам, таким как сегодняшний. Джессика обладала талантом поставить на место таких дам, как леди Бенкотт, тщательно выбранными словами укора, и делала это самым изящным и безупречным образом, не оставляя возможности ни в чем ее упрекнуть. То, что в Джессике был заложен стальной стержень, всегда являлось предметом зависти Эстер. Она не обладала такой силой характера, как ее сестра. Эстер предпочитала советовать, снимать напряжение и избегать конфликтов, во что бы ей это ни обходилось.

Эстер потянулась за вышеупомянутой шляпкой, горделиво красующейся на стенде, но замерла, когда ее взгляд упал на мужчину на улице. Бонд-стрит была запружена пешеходами, как обычно, но один из них приковал к себе ее внимание и удерживал его.

Этот человек был высоким, ладным и элегантным, с бедрами наездника и широкими плечами, не требовавшими ватных накладок. Его темно-зеленый сюртук и бриджи из оленьей кожи были украшены скромно, но свидетельствовали о дороговизне. Вид он имел настолько уверенный, что ему инстинктивно уступали дорогу. Женщины оглядывали его с особым интересом, мужчины сторонились.

Он будто почувствовал напряженность ее взгляда и повернул к ней голову. Под низкими полями шляпы Эстер увидела квадратный подбородок, который узнала бы везде и всегда.

Майкл. По ее телу разлилось тепло, а этого чувства она не испытывала с тех пор, как Регмонт впервые ее ударил.

В тот день в ней что-то онемело, но теперь проснулось и ожило.

Господи! Когда он успел стать таким совершенным образцом мужской породы?

Когда друг ее детства перестал быть ребенком? Когда стал лордом Тарли? Или до того, еще раньше? Эстер так редко его видела, что не могла бы точно сказать, когда он стал таким внушительным.

Майкл замер, как и она, и теперь его статная фигура возвышалась над снующими прохожими. Он так красиво и легко двигался, держался. И высокий рост ничуть не мешал этому в отличие от ее мужа, бывшего на несколько дюймов ниже.

Рука Эстер упала вдоль тела, и, прежде чем успела хорошенько подумать, она оказалась снаружи и теперь стояла и ждала, когда Майкл подойдет к ней.

— Добрый день, лорд Тарли, — приветствовала она его, когда он оказался рядом с ней.

Эстер удивилась тому, что ее голос звучал твердо и уверенно в то время, как внутри у нее все бурлило и трепетало.

Он приподнял шляпу, под которой скрывались густые волосы шоколадного оттенка, и приветствовал ее поклоном:

— Леди Регмонт, как мне повезло, что нынче утром наши дороги пересеклись.

— Наши чувства совпадают.

Майкл бросил взгляд через ее плечо в окно лавки модистки:

— Проводите день в обществе друзей?

— Да.

Это значило, что она не могла говорить с ним о том, что его угнетало и тяжестью лежало на душе.

— Я должна вас увидеть как можно скорее, как только вы сможете выделить для меня время. Мне надо кое-что обсудить с вами.

Он напрягся:

— Что это? Что-нибудь важное?

— Я слышала, будто вы собираетесь помериться силами с Регмонтом в боксе?

Майкл поднял брови и ответил:

— Я не нанесу ему увечий. Во всяком случае, не слишком много.

— Я беспокоюсь не о Регмонте.

Майкл понятия не имел о том, что разбудил спящего зверя.

Его губы дрогнули, и он улыбнулся.

От этой улыбки у Эстер занялся дух, и она поняла, как редко видела его улыбку, если видела ее вообще.

— Я не могу решить, — сказал он, — должен ли чувствовать себя польщенным вашим беспокойством или оскорбленным отсутствием веры в мои атлетические возможности.

— Не могу вынести мысли о том, что вы можете пострадать.

— Ради вас я постараюсь защитить себя. Но должен честно признаться, что пострадает ваш муж.

Неужели он всегда позволял себе смотреть на нее так нежно, с такой теплотой в темных глазах?

— Регмонт вполне способен себя защитить.

Майкл нахмурился, прислушавшись к ее тону, и Эстер осознала, что сказала больше, чем собиралась и имела право говорить. Она попыталась отвлечь его:

— Я была очень рада вашему недавнему визиту. Хотелось бы, чтобы вы навещали меня почаще.

— И мне хотелось бы того же, Эстер. — Он говорил тихо, и его вкрадчивый тон намекал на интимность. — Я постараюсь прийти.

Они расстались. От Эстер потребовалось огромное напряжение, чтобы не обернуться и не посмотреть ему вслед, когда она возвращалась в лавку. Одно дело — улучить минутку, чтобы поговорить с зятем, и совсем другое — пялиться на его удаляющуюся спину.

Когда она вернулась к спутницам, леди Бенкотт сказала:

— Титул идет Тарли.

Эстер кивнула, сознавая, какая печаль и какие обязанности сопутствуют этому титулу.

— Если повезет, Эмили, — заметила леди Бенкотт, продолжая разговор, — новая шляпка привлечет его внимание и обеспечит хорошего жениха.

— Если мне будет сопутствовать удача.

Эм сняла еще одну портящую ее внешность шляпу со своих смоляных кудрей.

— Я уже давно восхищаюсь им.

Эстер ощутила острую боль в груди, услышав мечтательность и томление в голосе приятельницы. Она сказала себе, что это всего лишь последствие беременности, а вовсе не серьезное и немыслимое чувство, как, например, ревность…


— Ты хотел меня видеть?

Майкл поднял голову от письменного стола, когда в кабинет вошла его мать. Несмотря на внушительные размеры комнаты, стройная графиня Пеннингтон, казалось, заняла все ее пространство. Таково было действие на окружающих властности Элспет Синклер и ее манер, делавших ее неотразимой. Сила ее воли дополнялась холеной красотой и элегантностью.

— Да.

Майкл отложил перо и встал. Обогнув письменный стол красного дерева, он указал на один из диванчиков и ждал, когда она сядет. Потом с легкой улыбкой уселся напротив.

— Я хотел бы кое о чем вас попросить.

Мать внимательно изучала его лицо. Недавняя потеря любимого сына оставила печаль в глубине ее темных глаз.

— Если в моих силах что-то сделать для тебя, это будет сделано.

— Благодарю вас.

Майкл постарался собраться с силами, чтобы облечь свою просьбу в удобнейшую форму.

— Как вы себя чувствуете?

Элспет переплела пальцы на коленях и вскинула подбородок. Пряди волос на ее висках серебрились, в остальном же лицо не обнаруживало ни малейших признаков старения.

Она оставалась прекрасной и безупречно спокойной.

— Я старалась не докучать тебе и не вторгаться в твою жизнь, но признаюсь, что ты внушаешь мне беспокойство. Ты на себя не похож после смерти Бенедикта.

— Никто из нас не остался незатронутым ею.

С тяжким вздохом он откинулся на спинку дивана.

Этот разговор грозил затянуться надолго. Его мать проявила удивительную сдержанность и терпение, откладывая его так надолго, принимая во внимание ее потребность знать о каждой минуте жизни близких членов своей семьи. В то время как Пеннингтон предавался скорби в деревне, Элспет прибыла в город несколько недель назад и находилась рядом с сыном в ожидании его поддержки. И Майкл пытался оказывать ей эту поддержку, но безуспешно, поскольку был не в силах заполнить пустоту, оставленную смертью брата.

— Мы самым невинным образом, — сказал Майкл устало, — принимали заботу Бенедикта как само собой разумеющееся. Нам никогда не приходило в голову, что однажды мы будем барахтаться без него в попытках избрать правильный курс.

— Ты вовсе не барахтаешься, — возразила Элспет. — Ты сам способен справиться с новыми для тебя обязанностями и ответственностью. От тебя вовсе не требуется, чтобы ты вел дела точно так же, как это делал Бенедикт. Ты можешь сам выбрать путь.

— Пытаюсь это сделать.

— Ты изо всех сил пытаешься соответствовать образу жизни, избранному твоим братом, пытаешься втиснуть себя в прокрустово ложе. Умоляю тебя верить, что ни твой отец, ни я не хотим этого.

Губы Майкла изогнулись в гримасе.

— Нет на свете лучшего человека для подражания, чем он.

Ее рука поднялась и очертила всю его фигуру от башмаков до галстука.

— Я с трудом тебя узнала, когда приехала. Мрачные тона твоего гардероба и скудость украшений… Это не твой вкус.

— Но я больше не просто Синклер, — возразил он несколько воинственно. — Я теперь Тарли и, если будет на то Господня воля, однажды стану Пеннингтоном, а это требует сдержанности и соблюдения декорума.

— Это чушь. От тебя требуются только здравый смысл и чтобы ты был счастлив. Твои удивительные способности и взгляды ценнее титула и слепого подражания брату.

— Здравый смысл и ясный взгляд я еще должен заработать. А сейчас я с трудом ухитряюсь быть на уровне. Понятия не имею, как Бенедикту удавалось справляться со всеми обязательствами. Порой объем работ, которые надо сделать, кажется мне слишком огромным.

— Ты должен больше полагаться на управляющего. Тебе незачем делать все самому.

— Да, я так и поступаю и буду поступать, пока не узнаю достаточно, чтобы справиться со всем самому. Но я не могу переложить ответственность за семью и ее финансовое положение на кого-нибудь другого, на наемную силу, на служащих, только ради того, чтобы облегчить свою жизнь и уберечь себя от необходимости избавиться от своего невежества.

Майкл оглядел комнату, чувствуя себя самозванцем, вторгшимся в это пространство, еще полное присутствия брата. Мрачные темно-красные и коричневые тона были не в его вкусе, но он ничего не стал менять, когда вступил во владение этим кабинетом. У него было ощущение, что он не имеет на это права, да и не желает это делать.

— И в отличие от Бенедикта у меня нет даже «Калипсо», чтобы беспокоиться о плантации.

Элспет покачала головой:

— И зачем твой брат завещал эту собственность Джессике? Это налагает на нее такие обязательства.

— Зато она ни в чем не будет нуждаться до конца жизни.

— Одного ее годового содержания достаточно, чтобы она считалась очень богатой вдовой. Плантация являлась для твоего брата источником личного дохода по ряду причин, и главная из них заключается в том, что она занимала его время и внимание.

— Перед смертью Бенедикт советовался со мной относительно окончательной формы завещания, и я его понял.

— Так объясни это мне.

— Он любил Джессику, — сказал Майкл просто. — И утверждал, будто что-то в этом острове привлекало и трогало ее. У нее менялись и лицо, и поведение именно таким образом, как он хотел. Он предпочитал, чтобы она чувствовала себя самодостаточной и независимой в случае, если поехала бы туда без него. Говорил что-то о ее сдержанности и о том, что она нуждается в абсолютной свободе.

— Похоже, у Бенедикта были самые лучшие намерения, но Джессике следовало бы быть здесь, с нами. Мне больно думать о том, что она там одна.

Майкл воспользовался удобным случаем пояснить ей причину, почему он попросил ее прийти к нему в кабинет.

— Ее сестра леди Регмонт чувствует то же самое. А раз уж я заговорил об Эстер, то хотел бы попросить вас об услуге.

— Да?

— Мне хотелось бы, чтобы вы завязали с ней более тесные отношения, втянули ее в наш круг. Проводили с ней побольше времени, если сможете.

Элспет подняла брови:

— Конечно, она очаровательна, но нас разделяет большая разница в возрасте. И я не уверена, что наши интересы совпадают.

— И все же попытайтесь.

— Зачем?

Майкл подался вперед и положил локти на колени.

— Я опасаюсь, что с ней что-то не так. И мне нужно знать ваше мнение. Если я прав, вы это сразу заметите.

— Я вижу, ты питаешь особый интерес к леди Регмонт? Из-за Джессики?

— Конечно, облегчить состояние Джессики мне было бы приятно, — ответил он уклончиво. — Сестры очень привязаны друг к другу и очень беспокоятся одна о другой.

— Это вполне понятно и похвально. И все же не понимаю, почему благополучие жены Регмонта так важно для тебя. — Ее тон был скорее любопытным, чем подозрительным. — Если что-то требует внимания в ее здоровье или поведении, то позаботиться об этом — дело Регмонта. С другой стороны, ты сам нуждаешься в супруге, которая потребовала бы твоего внимания.

Майкл со стоном опустил голову на спинку дивана и закрыл глаза.

— Почему теперь все только и думают о том, чтобы меня женить? Сплетницы только и болтают о моих намерениях, а теперь даже у себя дома я не могу найти передышку!

— Неужели нет ни одной женщины, способной вызвать твой интерес?

«Ни одной! Как ты со свойственной тебе проницательностью заметила, я без ума от чужой жены». Майкл выпрямился.

— Хватит об этом. У меня все хорошо. Наши дела идут, как положено. Нет оснований ни о чем беспокоиться. Я устал и скверно себя чувствую в новом для меня положении, но быстро учусь, и скоро это новое положение прирастет ко мне, как вторая кожа. Пожалуйста, успокойтесь.

Мать встала и направилась к шнурку звонка, намереваясь дернуть за него. Ее атласные юбки персикового цвета издавали шуршание при каждом шаге.

— Мне нужна чашка крепкого чаю.

Майкл почувствовал, что ему требуется что-нибудь покрепче.

— Ладно, — сказала Элспет покаянным тоном. — Что такое в леди Регмонт вызывает твои опасения?

Он испытал мгновение удовлетворения, оттого что преодолел нежелание матери вмешиваться в эти дела. Какая причина была у Эстер опасаться боксерского матча между цивилизованными джентльменами? Воспоминание об умоляющем, полном слез взгляде Эстер во время их последнего разговора было еще свежо в его памяти. И это его беспокоило.

— Она худая и очень бледная. И похоже, слишком хрупкая, как физически, так и душевно. Но это не похоже на нее. Насколько я помню, она всегда была жизнерадостной и веселой… преисполненной энергии.

— Мужчины крайне редко обращают на это внимание, даже если речь об их женах, не говоря уж о чужих.

Он поднял руку, будто отстраняя неприятный разговор и упреки.

— Я знаю и свое место, и ее. И заметьте, что я отдаю все в ваши руки. Мне станет легче, если вы мне поможете в этом, чтобы я мог спокойно вернуться к делам, требующим моего вмешательства.

В двери появилась горничная в белой наколке, и Элспет велела ей сервировать стол.

Потом она вернулась на прежнее место на диване и села на него, расправив юбки.

— Теперь твой разрекламированный газетами боксерский матч с Регмонтом обретает в этом свете новое значение. Я думала, что для нового положения в свете не стоит рисковать своей репутацией и получать нотации от мирового судьи. По правде говоря, я надеялась на возвращение прежнего Майкла.

— Вы видите в моем намерении участвовать в боксерском матче какие-то скрытые мотивы, но это просто матч, как любой другой, как вы сказали сами, и едва ли он вызовет интерес у мирового судьи. Мы просто договорились поупражняться в боксе. Вот и все.

Элспет бросила на него раздраженный взгляд:

— Не заговаривай мне зубы, я отлично вижу, как ты теребишь чехол для карманных часов или как отбиваешь по полу такт правой ногой. Это твои давние привычки, которые ты в последний год подавлял. Но разговор о леди Регмонт вызвал к жизни давно забытое. Она оказывает на тебя глубокое влияние.

Майкл провел рукой по лицу.

— Почему женщины непременно вкладывают большой смысл в самые тривиальные вещи?

— Потому что мы замечаем детали, ускользающие от внимания мужчин. Потому что женщины умнее мужчин.

Элспет нежно улыбнулась, показав ослепительно-белые зубы.

У него вызвала беспокойство эта полная тайного значения улыбка и крывшееся за ней лукавство.

— Ради тебя я увижусь с Эстер и присмотрю за ней, — сказала Элспет медовым голосом. — Но не безвозмездно.

Правильно. Он так и думал.

— И во что это мне обойдется?

— Ты позволишь мне представить тебя кое-каким подходящим молодым леди…

— Черт возьми! Ад и все демоны! — огрызнулся он. — Вы не можете это сделать просто по доброте сердечной?

— Эта благо для тебя, ибо ты слишком много работал, слишком устал и не понимаешь себе цену. Неудивительно, что тебя привлекает кто-то, кто тебе знаком и с кем ты чувствуешь себя уютно и в безопасности.

Осознав, что возражать ей означало бы только ухудшить собственное положение, Майкл закрыл рот и поднялся на ноги. Чай для его теперешнего состояния был слишком слабым напитком. Гораздо лучше подошел бы коньяк Бенедикта, покоившийся на книжной полке позади письменного стола. Он подошел к стеллажу и склонился к дверце резного деревянного шкафчика на нижней полке.

— Хорошо, что ты молчишь, — продолжала Элспет, — потому что тебе следует послушать. Я вышла замуж за Синклера и вырастила двоих сыновей. Я прекрасно тебя знаю.

Он замер на полпути, не налив коньяк в стакан, но решил все-таки долить его до края.

— А мы сильно отличаемся от других мужчин?

— Некоторые мужчины выбирают подруг разумом, взвешивая все за и против, их достоинства и недостатки и анализируя их самым тщательным образом. Другие, как твой друг Алистер Колфилд, ориентируются на внешнюю привлекательность. Мужчины из семьи Синклеров выбирают сердцем. — Она похлопала себя по груди. — И если выбор сделан, то разубеждать их бесполезно.

Майкл опорожнил свой стакан двумя глотками.

Элспет неодобрительно прищелкнула языком.

— Прошло много лет до того, как твоя бабка приняла меня по-настоящему. Она находила меня слишком упрямой и непокорной для женщины, но не возражала против выбора сына.

— Мне непонятно, почему она так считала.

— А Джессика… я люблю ее, как родное дитя, но вначале у меня были опасения насчет нее. Она такого рода личность, которую никогда не узнаешь хорошо, но Бенедикт был не против этого.

— И оказался вполне доволен.

— Да? Тогда к чему было принимать такие меры, как завещание, если не для того, чтобы лучше узнать ее? Природа любви такова, что любящий желает обладать любимым существом полностью, его телом и душой. Я думаю, что, в конце концов, он устал от ее неспособности отдавать себя целиком. Впрочем, их союз больше неактуален. Это ты проявляешь неуместный интерес к недостижимой женщине. Тебе требуется новый предмет любви. Это самый лучший способ излечиться от безответного чувства.

— У меня есть другие интересы.

— Может быть, ты имел право оставаться холостяком раньше, но больше не можешь.

Майкл не сводил глаз с бокала в руке, наклоняя его туда и сюда, чтобы поймать им свет, падающий из широкого окна слева от него. Из всех обязанностей, налагаемых на него титулом Тарли, необходимость жениться и лечь в постель с подходящей супругой казалась ему самой неприятной и даже мучительной. Если бы он поддался, то на всю оставшуюся жизнь обрек бы себя на ложь и обман. От одной только мысли об этом он чувствовал уныние и изнеможение.

— Присмотрите за леди Регмонт, — напомнил он мрачно. — Дайте ей совет, если это потребуется, или выслушайте с сочувствием, если это будет более уместно. А я, в свою очередь, позволю вам подыскивать мне пару.

Губы Элспет дрогнули в улыбке.

— Идет.

Глава 12

Джессика прохаживалась по палубе под руку с Бет. С океана дул сильный ветер, паруса вздувались, и корабль несло вперед навстречу его судьбе.

— Мне надоел океан и это судно, — ворчала Бет. — А нам еще предстоят недели плавания.

— Ну, это не так уж ужасно, как кажется.

Темноволосая девушка посмотрела на хозяйку с озорной улыбкой:

— Вам доступны прекрасные развлечения, и это делает путешествие не таким долгим и скучным.

Джессика сделала попытку принять невинный вид.

— Но едва ли я согласилась бы продлить это путешествие до бесконечности и едва ли могу согласиться с тобой.

Благодаря своим взаимоотношениям с Алистером она обрела новое понимание всеобъемлющих увлечений юных женщин, когда те еще не стали взрослыми. До сих пор Джессика никогда не испытывала ничего подобного. Она постоянно думала об Алистере, бодрствуя и даже во сне.

— Напомни мне о своем юноше на Ямайке, — попросила Джессика в надежде на то, что получит передышку от своего наваждения.

— Ах… мой Гарри. Славный и разбитной малый. Я бы сказала, что это самое лучшее сочетание.

Джессика рассмеялась:

— Какая ты гадкая!

— Временами, — согласилась Бет, ничуть не смущаясь.

— Славный и разбитной, говоришь? Вот уж не думала, что стоит ценить такие достоинства.

— Должно быть, думали, раз подцепили самого пригожего джентльмена, какого только я видела в жизни, — парировала горничная. — Конечно, чем они смазливее, тем труднее с ними приходится женщине.

— О? Почему это так?

— Потому что с ними обращаются по-иному. От них ожидают одновременно и больше и меньше. Им прощают вещи, которые непростительны для других. Хотя, по правде говоря, я бы многое простила такому, как мистер Колфилд. От него сердце любой женщины уходит в пятки. А это чего-нибудь да стоит.

По палубе пробежал ребенок. Это неожиданное зрелище поразило Джессику. Она забыла, о чем собиралась сказать. Мальчику на вид было не более десяти лет. У него была копна спутанных светлых кудрей и пухлые щечки. Он бежал к рулевому и остановился, только когда нога в сапоге преградила ему путь. Мальчик споткнулся, упал и громко заплакал.

Ужаснувшаяся жестокости этого поступка, Джессика разгневалась еще больше, когда повинный в этом моряк рванул ребенка, заставив его встать, и ударил по уху, а потом принялся грубо отчитывать. Мальчик съежился под потоком язвительной брани и необоснованной ярости, но тотчас же поднял голову и вскинул подбородок с непривычной для столь юного возраста отвагой.

В этот момент Джессика отчетливо вспомнила, что чувствует маленькое существо в подобной ситуации. Мысленно она вернулась в те времена и места, где страх и возрастающая паника охватывали ее в мучительном ожидании следующего удара.

И этот удар всегда следовал. Болезненная ярость, охватывающая таких людей, как ее отец и этот моряк, подпитывалась собой и усиливалась до тех пор, пока физическая усталость мужчины не подводила черту издевательству.

Не в силах видеть это Джессика вырвала у Бет руку и шагнула вперед.

— Эй вы, сэр!

Моряк так увлекся собственным красноречием, что не услышал ее окрика. Она снова окликнула его, на этот раз громче:

— Сэр, я не могу видеть такое обращение с детьми. Есть более эффективные методы воспитания.

Мужчина посмотрел на нее холодными темными глазами:

— Это не ваше дело.

— Веди себя достойно с ее милостью, — укорила его Бет, на что моряк ответил мрачным взглядом.

Джессика прекрасно знала, что значит такой взгляд. Моряк пылал непонятной злобой, и ему требовалось выпустить ее на волю. Прискорбно сознавать, что есть много мужчин, подобных ее отцу, не обладающих ни силой воли, ни желанием избавиться от раздражения способом, не травмирующим других. Они способны только обрушивать свой гнев на окружающих, испытывая от этого особое удовольствие.

— Вы представления не имеете, как управлять кораблем, ваша милость, — сказал он, презрительно кривя рот. — А пока вы этого не умеете, вам бы лучше предоставить мне школить этого малого.

Другие моряки столпились вокруг них, усугубляя ее растущее возмущение.

— Учить, — поправила Джессика, борясь с сильным нервным напряжением, вызвавшим боль в плечах и шее, — как вы это называете, необходимо любому ремеслу, а не только морскому делу. Но в данном случае вы плохо осведомлены о такой науке.

Моряк засунул руки в карманы и покачивался взад и вперед, опираясь на пятки и холодно и насмешливо улыбаясь сквозь густую рыжеватую бороду.

— Когда моряк велит кому-то что-то принести, то лучше не забывать о том, за чем его послали!

— Но он рр-ребенок! — возразила она с жаром.

Дрожь в собственном голосе поразила ее, как удар хлыста. Она невольно отступила.

Что-то в ней будто сломалось, когда Джесс осознала, насколько уязвима ее хваленая невозмутимость. Она убеждала себя, что, будучи взрослой и столкнувшись с личностью, оскорбившей ее, сумеет овладеть ситуацией в отличие от тех времен, когда была беззащитным ребенком. Джесс верила, что, взрослая, станет сильнее и сможет высказать все язвительные слова, какие хранила про себя в детстве и юности.

Но вот теперь она стояла, чувствуя, что желудок ее свела судорога, а спина окаменела, а все тело вибрирует от напряжения.

— Этот мальчик в первую очередь моряк. — Он потянулся, схватил малыша за волосы и с силой рванул. Мальчик покачнулся в его сторону, издав негромкий крик. — Ему пора еще научиться быть повнимательнее и не попадать под ноги.

Джессика сглотнула, преодолевая страх.

— Насколько я могла заметить, как раз ваша нога оказалась у него на дороге и не на месте.

— Леди Тарли!

Джессика обернулась на голос Алистера.

Моряки расступились, пропуская его, и наступила тишина. Сама его походка и манеры призывали к вниманию и уважению. Сжатые кулаки Джесс расслабились и тотчас же сжались снова, когда она ощутила свое поражение. Ей не нужен был новый свидетель, чтобы прийти в себя, но, похоже, он все равно появился, и она почувствовала себя слабой и беспомощной.

— Да, мистер Колфилд?

Он внимательно в упор смотрел на нее:

— Нужна моя помощь?

Мгновение Джессика помедлила, потом спросила:

— Можем мы поговорить с глазу на глаз?

— Конечно.

Алистер одним взглядом охватил толпу собравшихся моряков.

Толпа мгновенно рассеялась.

Алистер указал на моряка, вызвавшего гнев Джессики:

— Ты!

Моряк стянул с головы поношенную шапку.

— Да, мистер Колфилд?

Мгновенное преображение Алистера было удивительным. Синева его глаз вдруг будто выцвела, сменившись ледяным холодом, и Джессика поежилась. Она вспомнила его холодную отстраненность времен их юности и ледяную беспощадность, привлекавшую женщин к таким, как он, безжалостным игрокам.

— Впредь сдерживай себя, когда имеешь дело с молодыми моряками, — сказал он ледяным тоном. — Я не потерплю на своем корабле издевательства над детьми.

В Джессике взмыла волна восхищения и радости. Должно быть, Алистер видел достаточно, чтобы понять, в чем дело, а такое его отношение к происшествию много значило для нее.

Она протянула руку к ребенку.

— Может быть, ему лучше уйти с нами?

Глаза мальчика расширились от большего ужаса, чем когда он подвергался побоям. Он изо всей силы тряхнул головой и сделал шаг к остальным мужчинам.

Джесс смутилась, потому что ожидала от юнги совсем другого — что он испытает облегчение и благодарность. Но тотчас же недоумение сменилось пониманием. С юности она усвоила один полезный урок: если медлить с неизбежным наказанием, будет еще хуже.

Ее глаза обожгли непролитые слезы. Она испытала приступ острой жалости к этому мальчишке и к себе самой в бытность, когда оставалась такой же беззащитной. По всей вероятности, ее вмешательство только усугубило положение.

Пройдя мимо Алистера, Джессика поспешила в кают-компанию. Когда она почувствовала его руку на талии, все померкло. Она позволила ему провести себя по палубе, а потом вниз по трапу, после чего оказалась, наконец, в безопасности за закрытой дверью.

В его каюте. Несмотря на растерянность и слезы, застилавшие глаза, Джесс тотчас же определила по запаху, чья это каюта. От особого присущего ему чисто мужского запаха у нее закружилась голова.

Эта каюта была примерно такой же величины, как ее, и примерно так же обставлена, но в ней царила совсем иная, особенно остро ощутимая атмосфера. Джессику охватило чувственное предвкушение.

Дыхание ее было неровным, руки все еще сжаты, и это означало, что ее не покинуло внутреннее смятение. Она так и не освободилась от своего отца, хотя прежде так не думала. А теперь поняла, что никогда и не станет свободной.

— Джессика? — Алистер обошел вокруг и оказался стоящим лицом к ней. — Проклятие! Не плачьте!

Она попыталась отстраниться. Он привлек ее к себе, прижал к груди так, что она почувствовала все его сильное и поджарое тело. Ее щека оказалась прижатой к тончайшему сукну его сюртука. Под ее ухом его сердце билось сильно и ровно.

— Поговорите со мной, — настаивал он.

— Эт-тот человек оскорбил меня всеми возможными способами. Он порочный, низкий и при этом ничуть не испытывает раскаяния. Я знаю людей такого сорта. Он животное. С вашей стороны было бы разумно избавиться от него.

Джессика замолчала, и наступила долгая пауза. Алистер старался умерить свое бурное дыхание, и она явственно чувствовала, какие усилия он для этого прилагает. Она понимала, что в данный момент он взвешивает последствия своего решения, все за и против, и думает, как лучше поступить.

Его рука погладила ее по спине.

— Я поговорю с капитаном Смитом. В порту этот человек будет списан.

Джессика выпрямилась, и между ними образовалось некоторое расстояние. Он заставил ее пожелать опереться на него не только физически, а это было уже опасно.

— Джесс…

Фамильярность его обращения вызвала в ней смешанные чувства.

— Было бы хорошо поговорить и понять, почему вы так расстроились.

— С вами? — фыркнула она, обратив свое огорчение на него. Джессика чувствовала себя с ним слишком открытой и беззащитной. — Я должна обнажить свою душу перед незнакомцем?

Он принял ее раздражение достойно, и она устыдилась.

— Возможно, это самое лучшее, — сказали Алистер спокойно. — Я беспристрастен, и вы знаете мое запятнанное прошлое. И даже если бы я был склонен без разбору распространять сведения, а вы знаете, что это не так, я слишком далек от тех, кто мог бы использовать их против вас.

— Не могу придумать ничего такого, чтобы мне хотелось обсуждать меньше.

Она направилась к двери.

Алистер загородил ей путь и остановился, скрестив руки на груди.

Эта помеха только ухудшила ее и так уже не слишком хорошее настроение.

— Вы намерены удерживать меня?

В изгибе его красивого рта она видела молчаливый вызов. Но в отличие от глумливого взгляда моряка напористый взгляд Алистера покорял ее.

— Сейчас вы уязвимы, — сказал он. — И останетесь со мной, пока вы в таком состоянии.

— Какое вам дело до меня?

— Вы моя любовница, Джесс.

— Пока еще нет.

— В этом смысле секс всего лишь формальность. — Его голос был тихим, а тон интимным. — Наша близость всегда была неизбежной. А я не такой человек, чтобы урывать крохи от целого. Я должен получить все. И плохое и хорошее.

— Хотите, чтобы я выплеснула все это на вас? — Ее слова были резкими, как реакция на внезапный прилив томления. — Разве это не уподобляет вашему моряку? Заставить другое существо нести на себе бремя моего беспокойства?

Алистер сделал шаг к ней.

— В отличие от того мальчика я готов принять это бремя. Более того, я хочу его принять. В вас нет ничего, чего бы я не жаждал.

— Почему?

— Потому что моя жажда завладеть вами неизмерима. Завладеть целиком и полностью.

Джессика ощутила желание бежать, но совладала с ним, поскольку это было несовместимо с поведением леди. Леди не бегают. Они не показывают посторонним ничего, кроме безоблачной ясности. Они существуют для того, чтобы облегчать мужчинам их тяжкую ответственность, а не добавлять нового груза.

И все же Алистер, самый мужественный из ее знакомых мужчин, был единственным существом, с кем она могла без зазрения совести разделить мрачные аспекты своего внутреннего мира, своей души. Она точно знала, что от этого его мнение о ней не изменится к худшему. Потому что ему знаком этот мрак. Он жил, окруженный им, охваченный им, но этот опыт пошел ему на пользу: он стал только сильнее. Ее до сих пор удивляла его целеустремленность и то, насколько безусловно и неуступчиво он стремился к своей цели, насколько был готов пожертвовать хорошими манерами ради того, чтобы избежать неудачи, и насколько был самодостаточным.

— Джессика! О чем вы сейчас думаете, глядя на меня?

Она продолжала не сводить с него глаз, зачарованная его мрачной красотой и несомненной тягой к нему. Алистер источал грубую сексуальность, которая притягивала и опьяняла, как наркотик. Когда она бывала не с ним, то хотела его общества. И глубина ее страсти пугала ее, ибо она понимала, что между ними не может быть ничего прочного.

Ее мир был отличным от его мира и наоборот. Короткое время они могли двигаться по одной орбите, но рано или поздно их пути должны были разойтись. Она не могла навсегда остаться в Вест-Индии, а он не смог бы долго выносить лондонское общество, даже если бы и утверждал противоположное. Его жажда обладать ею была не единственной его безмерной страстью. Он был отважным и дерзким мужчиной, полным жизни и сил. Свет, нравы которого она научилась так хорошо понимать и которым умела следовать, его задушил бы.

— Я восхищаюсь вами, — сказала она.

Хотя, казалось, это не могло его тронуть, она почувствовала, как он замер.

— После всего, что вы узнали обо мне?

— Да.

Наступила многозначительная пауза.

— Пожалуй, вы единственный человек, способный мне это сказать после всех моих прегрешений и скитаний.

— Но вы, не колеблясь, рассказали мне о себе все, проявили необыкновенную честность. Должно быть, уверовав в мою способность широко смотреть на вещи.

— Я сделал это не без опасений, — признался Алистер, и она заметила, что лицо его стало замкнутым. — Но да, я верил, что вы способны забыть о моих грехах, разделяющих нас.

Недавняя пустота в груди теперь заполнилась теплом и нежностью. У нее не хватало слов, чтобы объяснить, что она чувствует. Это было нечто родственное триумфу и столь противоположное поражению, которое Джессика ощущала, покидая палубу, что ей самой показалось странным, как одно чувство может так стремительно смениться другим.

Она снова владела своими мыслями.

Не было никакого сомнения в том, что тело ее было подвержено страху, способному затмить все остальные эмоции. Но сознание оказалось ясным. Как бы отец ни старался подавить ее чувства и мысли, он в этом не преуспел. Она не могла и не хотела мыслить, как он. Он не смог затронуть некоторые стороны ее характера. И свобода, следовавшая за этим открытием, была глубокой и пронизывала все ее существо.

Ее мир покачнулся, но Алистер оставался неподвижным, как статуя.

Впрочем, теперь она могла проникнуть сквозь этот невозмутимый фасад и понять, что он пока еще не сделал собственного выбора. И едва ли легко мог принять ее выбор.

Джессика с нарочитой неторопливостью развязала ленты шляпы, сняла ее и аккуратно положила на сиденье стула. Затем потянулась к овальной медной задвижке, щелкнула ею, закрывая, и услышала, как он судорожно и громко втянул воздух.

Потом она проследовала к постели и села на край матраса.

Лицо Алистера приняло отчаянное выражение, а Джесс охватила дрожь предвкушения. Но тотчас же его лицо замкнулось и теперь казалось необычайно аскетичным.

— Что касается нашего пари, — сказал он, сжимая в кулаки руки, заложенные за спину, — то должен вам напомнить о неприличии вашего пребывания в моей каюте, запертой на задвижку.

На лице Джессики появилась широкая улыбка. До сих пор ей не представлялась возможность играть роль, о которой они договорились.

— Неужели я выгляжу так, будто приличия имеют для меня значение?

— Вы подумали о последствиях?

Ее руки в его руках. Его губы, прикасающиеся к ее губам. И все это для того, чтобы сконцентрировать все ее внимание на наслаждении. Сейчас она, как никогда, нуждалась в близости с ним. Джессика ощутила такой прилив чувства к нему и благодарности за то, что он изменил ее жизнь, что могла только сказать:

— Да. Я подумала обо всех последствиях.

Его жаркий взгляд проникал в нее.

— Я должен их перечислить на всякий случай.

— Нет.

Джессика сложила руки на коленях.

— Пожалуйста не надо никаких игр и никаких пари. Только не сейчас.

— Скажите мне, почему вы вдруг сдались.

— А почему бы и нет?

— Но почему сейчас? Я приглашал вас в свою каюту, и всякий раз вы отказывались, и это продолжалось много дней. И только минуту назад вы попытались уйти. Что заставило вас так быстро изменить решение? Вы хотите забыться? Думаете, близость со мной подействует на вас, как кларет? Должен вас предупредить, что я не так сладок, как выдержанное вино.

— У меня нет желания забывать что бы то ни было. По правде говоря, я хотела бы вспомнить и вспоминать позже каждую минуту этого дня.

Алистер не проявил никаких признаков чувства, и все же, казалось, воздух вокруг них вибрирует.

— Я чувствую огромную близость между нами, — сказала она. — И все же недостаточную. Думаю, это можно преодолеть, если раздеться.

— Я ни в коем случае не хочу вас принуждать или повредить вам в каком-нибудь отношении.

— Но этого не произойдет. Я больше этого не опасаюсь.

Его осторожность многое говорила о его намерениях.

Если бы он желал только близости с ней, его бы ничуть не интересовали ее переживания.

— Я не собираюсь останавливаться на полпути, как раньше. Сейчас полдень. Мой слуга и ваша горничная поймут, чем мы занимаемся. Возможно, поймут и остальные, если мы забудемся и не проявим должной осторожности.

Джессика внимательно посмотрела на него:

— Вы пытаетесь меня отговорить. Возможно, перемена произошла в вас?

Она знала, что это не так. Особенно если можно было судить по его устремленному на нее взгляду, но причины его поведения оставались для нее загадкой.

— Я так давно и так сильно хочу вас, — сказал он хриплым голосом. — Я даже не представляю, как почувствую себя, избавившись от этого голода. Но должно быть, вы знаете, что делаете. Мне надо, чтобы вы отчетливо понимали, кто вы, где находитесь и кто я. Я думаю о том, как все изменится, когда мы переступим черту. Подумайте, как вы покинете мою каюту, растрепанная, в мятой одежде, и как вы будете сидеть за ужином в окружении мужчин, которым будет достаточно одного взгляда, чтобы понять, чем вы занимались в этот день.

Его резкость и прямота только подстегнули ее желание, вызвав никогда прежде не испытанное возбуждение. Ее лицо запылало. Перед ней стоял не нежный любовник. Это был человек, известный своей язвительностью, своим острым языком, способный жалить и улещивать с одинаковым эффектом. Это был человек, готовый на все ради того, чтобы добиться желаемого.

А желал он ее. И ее пошатнувшаяся было уверенность от этого только укрепилась.

Алистер преодолел расстояние между ними.

— Вы должны понимать, зачем вы здесь, Джессика, — повторил он, и голос его был резким, хриплым и решительным. — Я могу подождать момента, когда вы будете готовы.

— Я не хочу больше ждать. — Она встала и жестом указала на стул: — Сядьте, мистер Колфилд. Пора мне узнать вас поближе.

Глава 13

Грудь Алистера вздымалась и опускалась от его быстрого неровного дыхания. Он повернулся и направился к стулу, указанному ею, остановился, чтобы снять сюртук и повесить его на спинку, сел.

— В соответствии с нашей договоренностью я должен стать голосом рассудка и образцом благопристойности и хороших манер.

Джессика наблюдала за ним и любовалась непринужденностью и врожденной сексуальностью его плавных движений. Она любовалась его напряженной спиной и жаждала увидеть его без одежды.

— Не смущайтесь, я останусь непоколебимой. Я понимаю, как вы не любите проигрывать.

Он ждал, положив руки на колени. Его напряженное ожидание было заметно в позе и во взгляде из-под тяжелых век. От зрелища его возбуждения, очевидного для нее, о чем свидетельствовало всхолмление между ног, у нее захватило дух.

— Не сейчас. Я готов отдать свое состояние за то, чтобы побыть с вами в постели, а проиграть пари — смехотворно маленькая цена за эту привилегию.

От жара его взгляда Джессика почувствовала стеснение в груди, и корсет показался ей невероятно обременительным. Она почувствовала, что должна немедленно освободиться от него, подошла к Алистеру и повернулась к нему спиной:

— Помогите мне.

Прикосновение его пальцев было легким, слишком легким, чтобы утолить ее жажду. Когда застежка платья разошлась на две половины, Джесс ощутила тепло и легкое опьянение. Запах его кожи и экзотическая смесь ароматов, присущих только ему, заполнила ее ноздри, и она вдохнула его. Она сознавала, что Алистер также разгорячен, как она, и испытывала томление по соприкосновению с его обнаженной плотью. Ей хотелось прижаться к его телу носом и губами.

Алистер спустил рукава с ее плеч, а она попыталась одним движением освободиться от платья и позволила ему соскользнуть и упасть к ногам. Он подхватил ее корсет и распустил шнуровку с прирожденной ловкостью и сноровкой, достигнутыми многократными упражнениями. Она наслаждалась этой быстротой и ловкостью и вспоминала ощущения, о которых грезила.

Он помог ей спустить корсет на бедра, и она переступила через свою одежду, испытывая легкость и дотоле неизведанную свободу и ничуть не смущаясь.

— Джесс, — выдохнул он, прежде чем минутой позже его руки обвились вокруг нее и он прижался лицом к ее спине.

Его большие ладони легли на нее груди и принялись ласкать их твердыми, но нежными прикосновениями.

Голова Джессики запрокинулась, глаза закрылись, и из ее уст вырвался вздох. Желание отдать себя ему было почти непереносимым, но она сдерживалась. Если бы она позволила ему это, он бы взял инициативу на себя, но этого Джессика не хотела. Он имел слишком большую власть над женщинами, желавшими заполучить его в свои постели. Она не желала уподобляться им, особенно после тех лихорадочных сбивчивых рассказов, что недавно выслушала. Ей хотелось подарить ему наслаждение, хотелось, чтобы он его принял.

Осторожно повернувшись в его объятиях, Джессика заполнила собой пространство между его расставленных бедер. Она обхватила ладонями его лицо и прижалась к нему губами, стараясь сделать свои поцелуи соблазнительными и желанными. Его руки обвились вокруг ее талии, он потянул ее ближе к себе.

— Позволь мне насладиться тобой, — выдохнула она. — В прошлый раз ты отказал мне…

— Спустя семь лет ты не можешь требовать от меня терпения и сдержанности.

Она запустила пальцы в его густые шелковистые волосы.

— Если прошло уже семь лет, то какое значение имеют несколько минут?

Голова Алистера откинулась, он испустил тихий стон, а глаза его продолжали пожирать ее, и она видела в них отчаянную, неукротимую страсть. Ее удивило, что она может разжечь подобную в избалованном, чувственном, опытном и красивом мужчине.

И это была она, королева красоты, известная своей холодностью и чванливостью, потому что Алистер источал сексуальный жар, от которого она таяла и плавилась.

Кончики ее пальцев очертили контур его бровей, темных и разлетающихся, как крылья. Их форма придавала его лицу дерзость и соответствовала красоте глаз и густых ресниц. Она погладила его скульптурные скулы большими пальцами, заставив его замереть, когда прижалась губами к кончику его аристократического носа.

— Боже мой, Джесс, — пробормотал он хрипло, — если ты намерена меня убить, то будь милосердна и сделай это поскорее. Не мучь меня.

Она отстранилась и принялась распускать узел его галстука.

— Мне надо еще кое-что сделать.

— Ты сводишь меня с ума.

Он рванул ее к себе, стараясь держать как можно ближе, чтобы иметь возможность захватить жаркими губами отвердевший сосок и втянуть его в рот. Он произвел хриплый звук, и Джесс уступила его объятиям.

Даже сквозь тонкую ткань ее нижней сорочки эта близость была обжигающей. Она выгнулась и тяжело задышала, чувствуя, как неутолимый голод сжимает ее внутри. Она вцепилась руками в его плечи, чтобы удержаться на ногах, потому что колени ее подгибались. Его язык ласкал ее губы, с привычной и беспощадной жадностью напоминая о том времени, когда это происходило в последний раз. Ее грудь отяжелела от желания и возбуждения, от потребности быть с ним, а соски разбухли и покраснели, и он переменил позу и проявил подобное же внимание к другой ее груди. Джессика почувствовала горячий ток своего сока, почувствовала, что плоть между ее ногами становится влажной и готовой приветствовать и принять его.

Она застонала:

— Хочу, чтобы ты был обнаженным. Хочу почувствовать тебя внутри.

С тихим стоном он выпустил ее.

— Сейчас это произойдет, любовь моя. Ты почувствуешь каждый дюйм моего тела. Никогда в своей жизни я еще так не желал женщины. Я хочу наполнить тебя всю, и ты снова и снова будешь доходить до пика наслаждения.

Сразившись с пуговицами слоновой кости на своем жилете, Алистер избавился от одежды. Когда он поднялся на ноги сильным и грациозным движением, она отступила назад, едва держась на ногах, чувствуя, будто тело ее стало чужим. Она превратилась в сгусток чувственности и желания. Ее эмоции взбунтовались против этого, и она была готова в страхе бежать, но ноги ей больше не повиновались.

Семь лет. Сейчас ей казалось, что все это время ее влечение к нему потихоньку нарастало в ожидании прикосновения, которое выпустит чувства на свободу. Теперь желание накатывало на нее жаркими волнами, зажигая огонь на ее щеках и делая почти неощутимый вес ее сорочки и панталон непереносимым бременем. Но она не осмелилась снять их. Джессика и без того чувствовала себя слишком уязвимой. Слишком обнаженной.

Ни один из придуманных ею для себя щитов — ни ее ледяные манеры, безупречные и неизменные, ни привычные возражения — ничто больше не действовало. Она уже больше не знала даже, кто она под этими защитными слоями, и потому чувствовала себя открытой и беззащитной.

Блаженно не ведающий о буре, происходившей внутри ее, Алистер закончил расстегивать свой жилет и галстук и отбросил их в сторону. В следующий миг он стянул рубашку через голову. И уже добрался до панталон, когда она остановила его.

— Подожди, — сказала Джессика, и с трудом сглотнула, любуясь им.

Безупречно элегантный в одежде, обнаженный, он представлял собой прекрасный образец мужчины. Гладкость его обласканной солнцем кожи и ее цвет выдавали его обыкновение оставаться без рубашки, а мощность бицепсов и плоский мускулистый живот говорили о том, как часто он работал физически вместе с нанятыми им людьми. Джессика подняла руку, чтобы дотронуться до него, и по телу ее пробежала дрожь. Она ощутила мощное биение его сердца.

На ощупь Алистер походил на теплый мрамор. Ей хотелось дотронуться до него везде, уткнуться носом в его грудь и глубоко вдохнуть его запах, наполнить им легкие. В эту минуту она ничего на свете не желала так, как его.

— Ты уже влажная в ожидании меня? Чувствуешь себя пустой, оттого что меня еще нет в тебе?

Джессика кивнула, чувствуя, как мышцы у нее внутри свело судорогой предвкушения.

— Позволь мне наполнить тебя, — промурлыкал он, и его голос был воплощенным желанием и соблазном. — Позволь мне довести тебя до экстаза…

— Пока еще нет.

Ее руки обвились вокруг него, она прильнула к нему ближе, но все еще медлила сдаться, желая сначала дать наслаждение ему. Джессика провела языком по твердому диску его соска.

Алистер издал звук, похожий на шипение, и с силой обхватил ее бедра.

— Сейчас я прижму тебя к перегородке и заставлю сдаться.

— А где же похвальная сдержанность, которую ты проявлял совсем недавно?

— Ты была пьяна. Прежде чем овладеть тобой, я хотел убедиться, что ты идешь на это добровольно. Теперь… теперь назад пути нет.

Он стремительным и властным поцелуем прижался губами к ее лбу.

— Я пытаюсь удержаться от того, чтобы не бросить тебя на пол и не накинуться на тебя, как дикий зверь.

Джессика замерла, дыхание ее было быстрым и прерывистым. Если бы она его разочаровала, это раздавило бы ее. Она не могла этого допустить. Он ожидал огромного наслаждения, и она решила, что он его получит. Она потянула завязки его панталон и расстегнула пуговицы.

Алистер потянулся к ее волосам и принялся вынимать удерживавшие их шпильки.

— Хочу, чтобы твои волосы касались моего тела. Хочу сжимать их в руках и держать тебя, пока буду с тобой. А это будет долго.

Ее руки дрожали, когда она добралась до его нижнего белья и обняла его. Он застонал и рванулся из ее объятий.

— Ты такой горячий, — сказала Джессика, обжегшись о его раскаленную кожу.

Она оттолкнула его одежду, мешавшую ей, и отпустила его член. Алистер издал низкий, животный звук, и она ощутила в ладонях его тяжесть.

Джессика с шумом втянула воздух, любуясь его великолепным украшением, жадно тянущимся к ней. Возможно, ей следовало ожидать, что все его тело будет одинаково вдохновлять ее, но в этом случае ошиблась. Она привыкла к одному мужчине и никогда не думала, что так близко познакомится с другим.

Ее пальцы любовно и нежно исследовали его. Она провела по толстым извилистым сосудам по всей длине его естества. Он был очень сильно возбужден. Его плоть была разбухшей и производила неизгладимое впечатление своей мощью. Он был воплощением мужественности, в чем и убеждала его уверенность. Джессика подумала, подойдет ли она ему. Он был таким огромным и мощным.

— Скажи что-нибудь, — пробормотал он хрипло. — Скажи, что ты хочешь этого.

— Лучше покажу.

Она облизнула губы и опустилась на колени.

— Джессика!

Его хриплый скрежещущий голос еще больше возбудил ее, заставив забыть о том, что она стоит на коленях на жестком деревянном полу. Алистер замер в полной неподвижности, не выпуская из рук ее волос, пальцы его запутались в густых прядях. Его грудь вздымалась от неровного дыхания, а на животе появились крошечные капельки испарины.

Наконец-то она уверилась в том, что способна дать ему наслаждение. Ее губы раскрылись. Рот наполнился слюной, и она почти поглотила его мощный орган.

— Проклятие, — со стоном вырвалось у него, и он отчаянно содрогнулся.

Ее рот наполнился жаркой струей его сока. Она застонала, ощутив его вкус, и сильнее потянула его, стараясь лучше ощутить всю его богатую гамму.

— Да… Джесс, да…

Алистер держал ее лицо в ладонях, большие пальцы его рук поглаживали ее щеки.

— Я мечтал об этом. Я так отчаянно хотел этого, что чуть не лишился рассудка.

Его бедра задвигались, и его мужской орган повторил их движение, входя в ее жадный рот и выходя из него. Красивые черты его лица были искажены страстью, его чувственный рот сложился в гримасу мучительного наслаждения. Ярость его желания напугала бы ее, если бы она не видела нежности в его глазах и не чувствовала ее в его прикосновениях.

Ее разгоряченная кожа покрылась испариной, мысленно она вновь переживала ту, другую, ночь, вспоминая прикосновения его языка и пальцев и свой экстаз. Его пальцы внутри ее. Это воспоминание становилось почти невыносимым. Она хотела отплатить ему за этот экстаз таким же, оставить в нем неизгладимую память о себе.

Захватив рукой его стройное бедро, Джессика прикрыла другой его мошонку. Он подавил проклятие, и тело его рванулось, когда она сжала ее рукой, ощутив ее тяжесть, а кончики ее пальцев принялись поглаживать тугой мешочек с волнующей нежностью. Ее язык тоже не оставался без дела и совершал ласкающие движения вокруг бархатистой головки его жезла, а потом и вдоль всей его поверхности и нежной нижней стороны.

— Господи, — выдохнул он, и мускулы его живота сжались и дрогнули. — Пожалуйста, Джесс… Забери его глубже в рот… да… да, вот так…

Она сжала толстую часть его основания, заставив его дрогнуть, и услышала, как Алистер выругался. Он был неподвижен, будто прикован к ней в своем безумном забытье. Бедра Джессики сжались, тело ее пыталось освободиться от непосильного напряжения, доходящего до боли. Она пылала, и чувствовала влагу между бедер, и дрожала от неотступного томления. Ей хотелось большего, и она не желала отвлекаться от этого действа, хотела чувствовать и видеть его облегчение, впитать каждый нюанс выражения его лица, когда он дойдет до пика, а этот момент быстро приближался. Она чувствовала себя другой женщиной, яростным существом женского пола, не желающим никаких ограничений, не подчиняющимся никаким правилам, а только законам дикой необузданной силы природы.

Жесткие пальцы Алистера потирали края ее раздвинутых губ. Ее раскрытый рот напрягся, облегчая его проникновение, хоть на мгновение она и почувствовала неудобство. С Бенедиктом такого не бывало никогда. Ее муж всегда был деликатным и внимательным, и их интимные отношения были нежными. Алистер оказался несдержанным в своих желаниях и наслаждении, и это создавало новую богатую почву для их близости. Никогда еще она не испытывала такой волнующей и ослепляющей связи с другим человеком.

Алистер все еще удерживал ее голову неподвижно и получил то, в чем нуждался, бедра его усиливали толчки в то время, как она крепче сжимала его губами и ртом, а ее язык с отчаянным лихорадочным напряжением скользил по головке его члена. И звуки, которые он производил, стоны и всхлипывания она воспринимала как похвалу, и это довело ее почти до края бездны.

— Да! — стонал он, все больше разбухая у нее во рту, пока наконец последнее яростное его движение не вызвало извержение и его семя не пролилось ей на язык.

Она помогала ему руками, заставляя его излиться в нее до последней капли, стремясь утолить его телесный голод и принять все это с такой же страстью, как его собственная.

Яростное напряжение Алистера начало ослабевать, когда он подхватил ее под мышки и поднял на ноги.

— Джессика, — пробормотал он и понес ее к кровати.

После столь яростного извержения и освобождения он все еще ощущая слабость в коленях, крепко прижимал Джессику к груди, пожираемый потребностью довести ее до такого же состояния, как и его собственное. Волосы его стали влажными до самых корней. Рот пересох от хриплых вскриков.

Он и не представлял, что может испытать нечто подобное. Джессика с такой готовностью подарила ему облегчение, будто изголодалась по его вкусу. Она стонала и сжимала его с такой силой, словно готова была умереть, если бы ее лишили этого.

Руки Джессики зарылись в его волосы, ее роскошное тело извивалось, прижимаясь к нему. Алистер посадил ее на край матраса и через голову стянул с нее сорочку. Он отбросил ее в сторону и обратил все свое внимание на ее полные груди, поднимавшиеся и опускавшиеся от неровного дыхания. Он прикрыл их ладонями, а большими пальцами принялся ласкать возбужденные и отвердевшие соски. Джесс отклонилась назад, опираясь на руки. Ее прелестное лицо раскраснелось, серые глаза потемнели настолько, что казались черными. Густые золотые волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Она была самой прекрасной женщиной, какую ему доводилось видеть.

— Благодарю тебя, — пробормотал от, прижимая ее к кровати, чтобы взять в рот ее сосок.

Ее бескорыстие означало для него больше, чем он мог бы выразить словами. Он так долго и столь многого хотел от нее, а она так щедро и с таким самозабвением одарила его.

Он провел языком по тугому бутону ее соска и нежно потянул его губами. Дразня, стараясь вызвать еще большее желание.

— Алистер.

По ее тону он понял, что она готова сдаться, в ней не осталось ни желания сопротивляться, ни настороженности, ни недоверия. Он не ведал, чем вызвана смена ее настроения, что заставило ее таять в его объятиях, но знал: позже у него будет достаточно времени, чтобы понять это. Теперь же он хотел заставить ее забыть в его объятиях обо всем на свете, раскрыться ему навстречу, хотел услышать, как она произнесет его имя в момент высочайшего наслаждения.

Алистер дотянулся до ее ног, его пытливые пальцы скользнули в разрез ее панталон, и он обнаружил, что она восхитительно влажная и готова принять его. Он раздвинул ее складки, два его пальца скользнули между ее шелковистых завитков, потом проникли внутрь ее. Джессика была готова. Более чем готова. Она была влажной и горячей, и созревшей для соития. Он осторожно вводил пальцы и выводил их и чувствовал, как она сжимается в ненасытной жажде почувствовать его. Он с силой потянул губами ее сосок и тотчас же выпустил его.

Джесс раскинула руки и теперь лежала на коричневом покрывале и походила на падшего ангела.

Он выпрямился, схватил ее за колени обеими руками и широко развел их.

— Какая прелесть, — восхитился Алистер, не отводя взгляда от открывшейся его взору влажно блестящей розовой плоти между ее бедер.

На мгновение он заколебался, не зная, сорвать ли с нее одежду или оставить все как есть, затем решил отложить это до более позднего времени. Он подумал, что в следующий раз они разденутся после того, как она будет пропитана его соками и окажется расслабленной от пресыщения.

Он взял рукой свой жезл и направил его чувствительную головку под удобным углом в отверстие между нежными складками, похожими на лепестки. Ощущение было упоительным, и он снова разбух, будто всего несколькими минутами раньше не испытал сокрушительной разрядки.

— Ты все еще готов к бою, — выдохнула она, приподнимаясь на локтях.

— Для тебя всегда. Я собираюсь завоевывать тебя весь день, — пообещал он мрачно. — И всю ночь.

— Я в ожидании подобных подвигов.

— Это вызов, миледи? — Зубы Алистера обнажились в подобии хищной улыбки. — Ты ведь знаешь, как я отвечаю на вызов.

Он принялся продвигаться в это крошечное отверстие, испытывая сопротивление тугой плоти, вызванное годом воздержания. Джесс подавила вздох, когда его мощное орудие пробило себе путь, растянув его. Он задушил готовый вырваться животный крик, изъявление восторга, и сделал рывок вперед, войдя в нее сколь возможно глубоко. Это произошло слишком быстро, и она не успела приспособиться к ощущению его внутри.

Он хотел прочувствовать растяжение каждого дюйма ее плоти, хотел, чтобы она извивалась в его объятиях, по мере того как он станет проникать в нее все глубже, хотел, чтобы она запомнила это ощущение его последнего рывка, когда весь оказался внутри нее.

Он удерживал ее распростертой и проникал в нее все глубже, не сводя глаз с той точки, в которой слились их тела. Его легкие горели при каждом вдохе, и каждый нерв в его теле отзывался на соприкосновение с этой атласной плотью, сжимавшейся вокруг него. Он сгорал в этом пламени ощущений. Пот катился по его спине и груди, и это было единственным физическим проявлением его жесткого контроля над своими действиями.

— Ты такая тугая, — проскрежетал он, сжимая зубы от напряжения. — Как сжатый кулак… такая горячая и тугая…

Джесс беспокойно задвигалась под его тяжестью, прикусывая нижнюю губу, по мере того как он двигался вверх и вниз, проникая с каждым ударом все глубже.

— Пожалуйста. Поспеши.

Алистер, нависавший над ней, вонзил зубы в ее плечо. Укус был достаточно сильным, чтобы остался след, но недостаточно сильным, чтобы поранить кожу.

Она застонала, и ее тело выгнулось, ведомое неутолимой страстью и голодом, желанием втянуть его в себя как можно дальше и глубже. За всю свою жизнь Алистер никогда не овладевал женщиной, не принимая определенных мер защиты. Но с Джессикой все обстояло иначе. Ведь она, как он знал с первой их встречи, когда-нибудь будет принадлежать ему.

Его руки переместились с ее бедер на кровать, и, опираясь о нее, он производил размеренные неторопливые движения всем телом. Джессика внезапно решила воспользоваться дарованной ей свободой: обхватила его ногами и затягивала все глубже. Задыхаясь, она выкрикнула его имя, когда он погрузился в нее до самого дна.

Джессика смотрела на него широко раскрытыми сияющими глазами. И не было в ее взгляде привычной надменности, которой она славилась. Алистер чувствовал вокруг себя жар ее тела. Все наносное и искусственное исчезло. Выражение ее лица было таким, какого он никогда прежде не видел ни у кого — зеркальным отражением его чувств. Джессика была глубоко им затронута, и скрыть это было бы невозможно.

Когда она рванулась вверх и поцеловала его в подбородок, в нем что-то дрогнуло. Это потрясло Алистера до глубины души. Прижимаясь к ней влажной щекой, он устроился рядом с ней, вдыхая аромат секса и любимой женщины. Она идеально подходила ему, эта прекрасная безупречная Джессика.

Женщина, способная обуздать одним ледяным взглядом целую комнату, полную буйных, горящих желанием людей. Однако оказалось, что ее тело предназначено для него, мужчины, существующего для того, чтобы доставлять наслаждение женщинам самыми немыслимыми и безудержными ласками.

Но он не был предназначен для тех женщин. Он был рожден для Джессики, как и она для него.

Алистер провел языком по раковине ее уха и почувствовал, как ее плоть сжалась вокруг него.

— Ты совершенство, — прошептал он, оглядывая ее всю, прежде чем снова опуститься на кровать. — Мы с тобой две половины одного целого.

Джессика сжала его предплечья и провела языком по своей нижней губе, а ее бедра задвигались по кругу.

— Пожалуйста, — попросила она снова, и ее голос звучал хрипло и гортанно.

Опираясь ладонями о кровать, Алистер медленно поднялся, наслаждаясь соприкосновением с ее влажным лоном. Потом снова вошел в него, преодолевая сопротивление тугой плоти. Голова Джессики металась по подушке, глаза закрылись, но он не мог этого допустить: она должна была смотреть на него, оставаться с ним. Должна была видеть его сквозь туман надвигавшейся бури.

Его руки скользнули ей под плечи. Алистер заключил ее голову в ладони и прижал к себе. Его рот завладел ее губами, голова опустилась, чтобы сделать этот поцелуй более глубоким, жарким и страстным. Джесс обхватила его за талию и выгнулась ему навстречу.

Испарина, покрывавшая их тела, слилась, образовав еще один слой эфемерной материи, препятствующий их жаркому соединению. Он задвигался, и она ему вторила. Они нашли нужный ритм. Ее руки вцепились в его спину. Он целовал ее так, будто от этого поцелуя зависела их жизнь. Его язык нырял в ее рот одновременно с интимным органом, движения которого он повторял. И оба они пытались довести ее до безумия. Но он нуждался в ней такой, обезумевшей от страсти, такой же отчаянной, как у него.

Алистер производил кругообразные движения бедрами, испытывая свою выносливость и стараясь не упустить ни одного оттенка ее лихорадочного ответа на его ласки.

Он нашел самое чувствительно ее место и старался воздействовать на него снова и снова, лаская и поглаживая его. Ощутив пик ее наслаждения, он издал звук, похожий на рычание, и почувствовал, как нежные мускулы у нее внутри мелко задрожали, сжимая его.

Алистер двигался медленнее, легко проскальзывая внутрь ее тела и так же легко выскальзывая из него, и поднял голову, чтобы видеть ее наслаждение. Теперь, когда ее тело принимало его, Алистер чувствовал ее богатую густую кремообразную влагу. Глаза Джесс затуманились, губы казались припухшими. Она выдохнула его имя:

— Алистер…

И он снова отвердел.

— Ты не… Ты все еще…

— Целый день, — напомнил он ей и ускорил темп своих движений. — И всю ночь.

Кончики ее пальцев прошлись по его спине. Ее ноги крепче обвились вокруг него.

— Да. Пожалуйста.

Глава 14

Джессика проснулась, ощутив, как сильные пальцы скользят вверх и вниз по ее предплечью.

Она лежала на животе, обнимая одной рукой Алистера и ощущая болезненность и тяжесть в натруженном теле. Мгновение она продолжала лежать, впитывая впечатления новой, странной реальности пробуждения в чужой постели и того, что рядом с ней оказался мужчина. Было на удивление приятно вновь утвердиться в существовании телесной близости, установленной с ним.

Снаружи наступала темнота. Солнечный свет, пробивавшийся прежде через иллюминатор, теперь померк. Прошли часы с тех пор, как ее тело испытало всепоглощающее наслаждение, каждый раз заканчивавшееся взрывом. Она и не предполагала, что способна испытать пик наслаждения так скоро после предыдущего или что мужское тело обладает подобным запасом прочности и сексуальной силы. Хотя и случалось, что Бенедикт иногда овладевал ею более раза за ночь, всегда проходило несколько часов между каждыми двумя соитиями. Но Алистеру требовалось совсем мало времени для восстановления сил… Он утверждал, будто причина в ней, поскольку его жажда близости с ней не угасала. Конечно, он был моложе Бенедикта. Моложе даже, чем она… но об этом ей не хотелось думать.

И самым удивительным открытием оказалось, что ее больше не пугала его страстность. Как могло случиться, что она отвечала на его страсть с таким же пылом?

И благодарность к нему за это была всего лишь одним из многих чувств, осаждавших ее. Ее чувства к мужчине, оказавшемуся рядом с ней, были столь сильными, что грудь ее казалась сжатой тисками.

Джесс изменила положение, одна ее нога скользнула поверх его ноги, и губы ее прижались к его бицепсу. Он произвел какой-то тихий звук, по-видимому, выражая одобрение.

— Если бы я знал, — пробормотал он, и его глаза блеснули в темноте, — что близость сделает тебя такой покладистой, я бы раньше затащил тебя в постель.

— А неделя тебе не кажется малым сроком? — спросила она, удивленная и отчасти испуганная тем, что Алистер произнес это вслух, и тем, как быстро оказался в зависимости от нее.

— Этой неделе предшествовало несколько лет.

Он поймал ее руку, распластанную на его груди, и поцеловал ее тыльную сторону.

— Что заставило тебя перестать противиться и проявить такую мягкость и нежность?

— Я не сознавала, что в наших отношениях может быть столько граней. Я представляла себе связь между нами как длинную цепь ненужных сложностей. Я не представляла, что любовная связь — естественное состояние для вдовы, часть процесса выздоровления, позволяющая женщине продолжать жить, лишившись супруга.

Алистер крепче сжал ее руку.

— Ты сделала это открытие сегодня?

Джессика кивнула и скользнула чуть ближе к нему, прикрыв часть его тела своим. С ним она чувствовала себя легко и уютно. В безопасности. Свободно.

— Теперь я полностью готова наслаждаться близостью с тобой, зная, что, когда придет время расстаться, мы сохраним привязанность друг к другу. И этот опыт придаст мне сил и гибкости.

— Значит, я для тебя всего лишь «опыт»? — Его голос звучал задумчиво. — И когда, по-твоему, наступит время этого дружеского прощания?

Она пожала плечами:

— Не имею ни малейшего понятия. И откровенно говоря, это меня больше не интересует.

— А что, если это интересует меня? — пробормотал он.

Обыденность его тона умалила важность вопроса. Ее это задело, но она попыталась не показать виду. Его вины не было в том, что она не знала, как вести себя в столь обыденной ситуации, и ей не хотелось давать ему повод сожалеть о том, что он ввязался в эти отношения.

— К чему напыщенность? Мы оба знаем, что ты первый устанешь от меня.

— Если выразиться яснее, то ты продержишь меня в любовниках до тех пор, пока одному из нас не надоест наша связь?

— Ты лучше меня знаешь, как складываются отношения в таких случаях.

Алистер опрокинул ее на спину легким и быстрым движением. Он склонился к ней, заставив ее согнуть ноги в коленях и раздвинуть их, и сам примостился между ее ног. Запах его кожи, теперь смешанный с ее ароматом, как всегда, вызвал в нем прилив сил.

— Ты понимаешь, что снова бросила мне вызов, — промурлыкал Алистер. — На этот раз я смогу бесконечно долго удерживать тебя порабощенной.

Джесс подняла на него глаза, любуясь тем, как темные волосы обрамляют его лицо, придавая ему еще более порочный и греховный вид. Ее пальцы пробежали по его брови.

— Ты очень скоро устанешь от слишком покладистой и ласковой любовницы. Я в этом уверена.

Привычным движением бедер Алистер ввел возбужденный член в ее лоно и продвинул его на дюйм внутри нее. Она оставалась влажной и скользкой от его семени, была наполнена им. Но желала большего, и ее пугала сила ее желания. Алистер протиснул руку между ними и принялся играть ее плотью, дотрагиваясь до нее легкими ласкающими прикосновениями.

Дыхание Джесс было легким, едва слышным и походило на легкий стон. Внутри у нее все было разбухшим и болезненным, но это ее не останавливало. Она охотно отдавалась в его опытные руки, подчинялась ему и верила в его умение и желание доставить ей удовольствие. Она нуждалась в забвении о том, что с самого начала была им околдована.

Рот Алистера был близко от ее губ, будто парил над ней, изогнувшись в чувственной улыбке, и эта улыбка не смягчала его решительного взгляда. Раньше Алистер давал ей время на то, чтобы она приспособилась к новым ощущениям прежде, чем приступить к новому этапу. На этот раз он требовал от нее безусловного повиновения. Она извивалась под ним, стараясь приспособиться к этому мощному проникновению.

— Ласкай меня. — Голос его был холодным и мрачным. — Осыпь меня своими дарами, удели мне внимание. И посмотрим, что из этого выйдет.

Джесс хотела было сказать ему, что у нее нет желания торопиться, но последовали мощные толчки. И какими бы плавными ни были его движения, они были много резче и грубее, чем до того. Жестче. Каждое новое движение доходило до самого ее дна, и толстый ствол его великолепного жезла ласкал ее нервные окончания, и пальчики у нее на ногах подгибались от этих ласк. Джесс вцепилась в спину Алистера, стараясь привлечь его к себе еще ближе.

Он коснулся губами ее виска, потом потерся щекой о ее щеку, и испарина на его лице увлажнила ее кожу.

— На этот раз, — прошептал он, — я собираюсь обладать тобой, Джесс. Так, как я мечтал обладать тобой все эти годы.

Его голос был грубым, охрипшим, и в нем она ощутила угрозу, противоречившую его нежному поцелую. Это только подстегнуло ее желание. Алистер обхватил ее ногу под коленом и потянул вверх, заставив раскрыться шире. Его мощный толчок исторг у нее крик, а ощущение его бесконечно глубокого проникновения вызвало яростное наслаждение, граничившее с болью. Она прикусила губу, чтобы заглушить крик.

— Дай мне услышать тебя.

Опираясь ладонями о матрас, он легко удерживал свое тело на весу. Его бедра возвышались над ней, потому что коленями он стоял на кровати и это обеспечивало ему легкость движений. Ее нога была перекинута через его плечо, а бедра подняты вверх под углом, и в таком положении она оказалась беспомощна. Его жезл входил в нее и выходил с немыслимой скоростью, его бедра поднимались и опускались, а отяжелевшая мошонка ударялась о ее тело в стремительном эротичном ритме.

— Скажи мне, как сильно это тебе нравится, — промурлыкал он… — скажи, как тебе это приятно.

Джесс почти рыдала от наслаждения. Его большое тело окутывало ее, подавляло и лишало возможности чувствовать что-либо, кроме него. Все, что имело для нее значение прежде, потеряло смысл и отошло в сторону. Осталось только одно ненасытное желание и пламенная жажда. Каждая клеточка ее тела была настроена на этого мужчину, овладевавшего ею с особой властностью.

— Джесс, — стонал он…

Пот катился с его волос, по мере того как бедра его неутомимо двигались, соприкасаясь с ее бедрами:

— Я никогда не устану от этого. От тебя. Господи… Думаю, я не смогу остановиться.

— И не останавливайся.

Джесс перекинула свободную ногу через его бедра и завладела им так же, как он ею, двигаясь в том же темпе, что и он.

— Не останавливайся. Не надо!

Ее утроба отчаянно сокращалась, страсть сотрясала ее тело, пробегая огнем по коже. Джесс ощущала себя полностью свободной, и вдруг глаза ее обожгли слезы.

Алистер наблюдал за ней, и его лазурные очи горели в полумраке лихорадочным светом. Тело ее сотрясалось от приступов острого наслаждения, ибо он продолжал доводить ее до этого состояния снова и снова.

Джесс обвила руками его голову и приподнялась, чтобы быть ближе к нему, чтобы ощутить связь с ним в долгом и страстном поцелуе. Ее разбухшие ткани мелко дрожали, и он ощущал их трепет каждым дюймом своего мужского естества. И этот трепет заставлял его возобновлять атаку снова и снова.

Алистер выпустил ее ногу, его руки скользнули под плечи Джесс, и он крепко обхватил ее. Его губы заскользили по ее шее. Мочкой своего уха она ощущала его горячее и бурное дыхание.

— Моя очередь, — пробормотал он, сжимая ее плечи и делая мощный рывок. — Держи меня.

Джессика прижалась лицом к его груди, скользкой от пота, и старалась удержаться в этом положении, впитывая ощущение его близости всем телом.

— Излейся в меня, — побуждала она его, принимая удары его бедер и члена.

Его жар полностью растопил ее обычную сдержанность, оставив вместо этого отчаянно отважную и страстную женщину, способную произносить запретные слова, тем самым подпитывая его безумие.

— Ты так хорош… так хорош…

— Проклятие, — прошипел он, чувствуя, как снова разбухает внутри ее тела.

Первая упругая струя его сока оставила ее задыхающейся от восторга. Алистер заметался рядом с ней, содрогаясь от сокрушительной судороги.

Этот острый пик наслаждения длился долго. Алистер стонал и выкрикивал ее имя и терся о нее лицом и всем телом, будто хотел оставить на ней свой отпечаток и свой запах. Джессика с готовностью приняла это, баюкая его, удерживая его на якоре во время яростной бури.


За ужином пальцы Алистера беспокойно потирали шершавую деревянную столешницу в кают-компании, но взгляд его не отрывался от Джессики, разговаривавшей с капитаном.

На ней было платье с высоким воротом, надетое, чтобы скрыть следы укусов Алистера. Шелковое платье было нежного дымчато-пурпурного цвета, вполне подходящее для вдовы. Как он и предполагал, Джесс выглядела удовлетворенной, ее лицо пылало румянцем, губы припухли от его поцелуев. Глаза ее светились, голос казался гортанным и хрипловатым, а жесты рук и плеч были отмечены особой чувственной грацией. Никогда прежде он не видел ее такой расслабленной и красивой, однако его радость омрачалась не покидавшим его возбуждением.

Он был без ума от нее, чувствовал себя влюбленным, чего никогда не бывало прежде ни с одной женщиной. Но Джессика казалась гораздо более спокойной, чем он. За этот день его будущее резко изменилось. Все, что Алистер считал незыблемым, — его холостяцкое положение, свободу передвижений, возможность приходить и уходить когда угодно, способность избегать общества, если он предпочитал это, — все ушло. Теперь Джессика могла диктовать ему образ жизни, начиная с этого момента и надолго вперед, ибо теперь он не мог без нее обойтись. Это открытие потрясло его. Он давно знал, что должен овладеть ею, но до сегодняшнего дня не сознавал, что придется удерживать ее.

Алистер тяжело вздохнул и провел рукой по волосам. Джессика посмотрела на него поверх края бокала, полного вина, и нахмурилась. Он отмел ее беспокойство взмахом руки.

Он получил больше, чем рассчитывал. Ее щедрость в постели простиралась гораздо дальше, чем дар, предоставленный ее телом. Она не скрыла от него ничего, ни в чем ему не отказала… Слезы, улыбки, шепот. На его спине остались отметины от ее ногтей, но сейчас он испытывал боль не от них, а от внутренних, душевных, ран. Джесс позволила ему увидеть все свои чувства, пока он наслаждался близостью с ней, и это сознание будто лишило его кожи. Каждый раз, когда она сжимала его в объятиях в преддверии пика его наслаждения, она проникала в него все глубже.

И как, черт возьми, после всего того, что они сегодня вкусили вместе, она могла спокойно сидеть здесь? Казалось, она приоткрывает всего лишь одну сторону своей многогранной натуры, последствия происшедшего ускользнули из ее памяти, но он знал, что это не так. Джессика была не из тех женщин, кто способен предаваться любви без разбора. Для нее близость означала не только телесное наслаждение, но и участие души. Она была затронута им больше, чем хотела показать, но ее чертова пресловутая сдержанность, совершенные манеры скрывали ее от него слишком успешно. В то время как он треснул по всем швам и не мог этого скрыть.

На него давили стены кают-компании. Его дыхание было поверхностным, он страдал от удушья.

Ужин, казалось, длится целую вечность. Алистер отказался от привычного стакана портвейна и встал из-за стола так быстро, насколько это допускала учтивость. Он улыбнулся Джессике и ушел. Добравшись до главной палубы, Алистер глубоко вдохнул острый холодный морской воздух и вцепился в поручни, ожидая, когда восстановится его душевное равновесие.

— Мистер Колфилд.

При звуке голоса Джессики его глаза закрылись. Живые образы прошедшего дня зароились у него в голове, и он понял свою ошибку. Она все время оставалась в его мыслях, и спасения от этого не было.

— Да, Джессика.

— С вами все в порядке?

Он кивнул, продолжая смотреть на море.

Он встала рядом с ним. Вместе они смотрели на удлиняющееся отражение луны на воде.

— Вы были так молчаливы за ужином.

— Прошу прощения, — ответил он автоматически, не задумываясь.

— Я бы предпочла узнать, что вас затронуло так глубоко.

— Мысли о вас.

— О?

Джесс прижалась к нему.

— Это не особенно льстит мне, раз вы так мрачны.

— Задумчив, — поправил он, хотя самому себе был готов признаться, что мрачен.

Это вовсе не соответствовало его характеру. Его жизнеспособность, прошлая и настоящая, часто подкреплялась талантом отражать повиновение.

— Мы не закончили разговор о вашей стычке на палубе нынче утром.

Джесс вскинула подбородок и сделала глубокий вдох:

— Я не отказываюсь отвечать, — сказала она, — но хочу спросить: неужели вы и в самом деле хотели бы углубиться в болезненные аспекты моей прошлой жизни? Признаюсь, я предпочла бы, чтобы вы считали меня романтической личностью, а не человеком, полным недостатков и страдающим от прошлых унижений.

— И это все, чего вы ждете от меня? — воскликнул он, внутренне возмущаясь и негодуя на то, что она воздвигла между ними такую преграду, — вы хотите, чтобы я видел только поверхность и не пытался проникнуть глубоко внутрь?

— Вовсе нет.

Ее рука нежно и легко легла на его предплечье.

Алистер тотчас же прикрыл ее ладонь своей.

Она встретила его взгляд.

— Я многое хотела бы узнать о вас. А по правде говоря, все.

— Почему?

Между ее бровями обозначилась тонкая морщинка. В лунном свете Джесс казалась очень красивой. Ее золотистые волосы отливали серебром, кожа сияла, как жемчуг. В ней появилась нечто новое — мягкость, которой он не замечал прежде. Алистер гадал, появилось ли в ней это во время ужина или только теперь, когда они остались одни. Какая-то часть его души предпочла последнее, и он воспарил от этой мысли. Черт возьми! Если бы только он был ей нужен!

— Потому что вы меня очаровали, — сказала Джессика тихо. — Когда мне кажется, будто я все о вас знаю, проявляется другая, неизвестная мне сторона вашей натуры, совершенно для меня неожиданно.

Он переплел свои пальцы с ее пальцами.

Джессика сделала долгий глубокий медленный вдох, прежде чем заговорить:

— Мой отец считал, что жалеть розог для ребенка означает портить его.

Алистер напрягся:

— О?

— Достаточно сказать, что для меня не жалели розог и не избаловали меня. — Джесс крепче сжала его руку. — Вот почему меня пугает и тревожит, когда я вижу, как грубияны запугивают детей, не считаясь с их возрастом.

Его кровь вскипела от возмущения.

— Это как раз те последствия, о которых вы недавно говорили? Вас били, если считали, что вы плохо себя ведете? Неужели Хэдли?

— Теперь, вспоминая прошлое, могу сказать, что я была непослушным ребенком.

— Но в таком случае следовало проявлять терпение, а не наказывать! Вы сами это знаете.

— Что сделано, то сделано, — сказала она, стараясь закончить разговор, хотя голос ее дрожал.

— Но не забыто.

Джессика обратила к нему нежную и немного неуверенную улыбку, которую он воспринял как еще один гвоздь, забиваемый в его гроб.

— Но сегодня я поняла, что я сильнее, чем предполагала сама. Несмотря на все усилия Хэдли, я все еще умею восхищаться новым подходом к жизни, все еще способна наслаждаться вами и не испытывать угрызений совести.

Алистер почувствовал, как судорога сжала его грудь.

— Вы отдались мне, потому что взбунтовались против Хэдли, который не одобрил бы этого?

— Нет. Вы стали для меня знамением праздника, потому что мнение Хэдли на этот счет ничего не значит. Больше ничего не значит. Не думаю, что вы понимаете, насколько глубоко я это осознала и чего мне стойло научиться понимать, что он больше не имеет надо мной абсолютной власти. Мне удалось сохранить часть своей индивидуальности, и в этом качестве, как независимая личность, я пожелала вас.

— А это как-то связано с вашим открытием, что, выбрав меня в любовники, вы уменьшите вашу скорбь от потери Тарли?

Ему была ненавистна горечь, просочившаяся в его тон, но мучительный спазм в глубине живота не позволял ему говорить беспечно. Во всяком случае, об этом.

Казалось, он готов пожертвовать для нее всем, кроме самого важного — своего сердца. Особенно теперь, когда понял, что сам в корне изменился, что прежняя жизнь теперь закончилась для него навсегда.

— Алистер…

Джессика резко повернулась к нему, держась свободной рукой за поручень. Ее спина была прямой, как шомпол, голову она держала высоко. Во всей ее позе чувствовался вызов, и это породило соответствующее волнение в его теле.

— Я чувствую, что вы хотите уменьшить свое уважение ко мне или получить повод для отступления.

Отступить? Сама эта мысль была абсурдной. Он так же не мог оставить ее, как не мог изменить свою привычку дышать. Найти опору, за которую он боролся всю жизнь, а теперь отказаться от нее, он не смог бы никогда.

— Что, как вы полагаете, могло умерить мою одержимость вами? Просветите меня, чтобы я знал, что следует скрывать от вас, дабы вы не потеряли интереса ко мне. Конечно, если вас не отвратил мой рассказ о продаваемых мною ласках. А может быть, я притягателен для вас именно потому, что грешен, что вызываю отвращение?

— Прекратите, — зашипела Джесс, останавливая его взглядом прищуренных глаз. — Мне неприятен ваш тон. — Она вырвала у него руку и отвернулась. — Увидимся завтра, Алистер, и молитесь, чтобы после хорошего ночного отдыха ваше настроение улучшилось.

— Не прогоняйте меня, — рявкнул он, борясь с желанием удержать ее силой.

Он никогда не применил бы к ней физической силы, особенно теперь, когда узнал, что в детстве и юности она страдала от насилия.

Джессика обернулась к нему:

— Вы невыносимы. Ведете себя безобразно. И я не понимаю почему.

— Я всегда верил, что смогу получить все, что пожелаю, если приложу для этого достаточно усилий. Если я жертвовал всем, что требовалось, совершал сделки с дьяволом, шел на уступки и платил немыслимые деньги… я думал, что все возможно и все для меня доступно. — Он пытался подавить внутренний голос, взывавший к осторожности и осмотрительности. — Теперь же я столкнулся с тем, чего хочу больше всего на свете и знаю, что не могу купить этого, то есть вас, не смогу вас склонить или заставить принять меня. Я не могу вынести этого ощущения бессилия. Это портит мой характер и оставляет во мне ощущение поражения.

Вокруг ее восхитительного рта появились две запятые.

— О чем вы говорите?

— Я хочу, чтобы вы задумались о наших отношениях. Хочу, чтобы вы считали их постоянными. Хочу верить, что нам предстоит нескончаемая череда дней, таких же как сегодняшний. Чтобы утром вы просыпались в моих объятиях, а ночью чувствовали меня внутри себя. Чтобы мы вместе катались в Гайд-парке и танцевали вальс на балах.

Ее рука поднялась к горлу.

— Вы были бы несчастны.

— Без вас — да.

Алистер скрестил руки на груди. Холодный океанский бриз налетел и взъерошил его волосы. Теперь он выглядел вызывающим и мятежным.

— Прошу прощения за то, что не изложил вам свои условия вначале. Я знаю, что говорил о наших отношениях, как о чем-то кратковременном и преходящем. Но сейчас мои намерения изменились, как изменилась и моя потребность в вас.

— Я не вполне понимаю, каковы ваши намерения, — сказала Джесс, осторожно выбирая слова. — Чего вы от меня хотите?

— Вы сказали, что больше не думаете о конце наших отношений, но на самом деле это не так: вы думаете, что их конец неизбежен. Я же предпочел бы, чтобы вы так не считали.

— Я считала, что мы договорились, что останемся любовниками до тех пор, пока один из нас не потеряет интерес к другому. Стоит ли желать большего?

Алистер сделал нетерпеливый жест.

— Мы должны удержать то, что происходит между нами, сохранить это, не дать чувствам увянуть и заглохнуть. Когда между нами возникнут какие-нибудь сложности, мы должны открыто говорить о них. Если наше влечение друг к другу начнет угасать, мы должны найти способ оживить его.

Джесс облизнула нижнюю губу.

— И как бы вы назвали такие условия?

Алистер попытался избавиться от волнения, грозившего прокрасться в его голос.

— Я верю, — сказал он спокойно, что их можно назвать ухаживанием.

Глава 15

Эстер медленно пила чай, делая отчаянные усилия удержать в желудке хоть что-нибудь. Хотя по вечерам у нее бывал волчий голод, утром она все еще страдала от приступов тошноты.

— Я думаю, надо сменить ленты, ваша милость, — сказала она графине Пеннингтон. — Попытайтесь заменить коричневые синими, а зеленые персиковыми.

Элспет бросила взгляд через плечо на Эстер, сидевшую на диванчике в ее будуаре.

— Вы в самом деле так думаете? — Графиня переключила внимание на ткань и ленты, лежавшие поперек постели. Она сделала знак модистке последовать совету, потом кивнула: — Так хорошо.

Эстер улыбнулась. Сказать правду, ее немного смущало, что Элспет проявила настойчивое желание общаться с ней. У нее возникло ощущение, что графиня смотрит на нее как на дочь. Обычно эту роль выполняла Джессика, но Эстер радовала такая компания и материнское отношение графини. Она понимала, что потребность Элспет в общении с ней временная и что отчасти желание поддерживать с ней дружбу продиктовано решением графини вернуться в общество после долгих лет, проведенных в сельской местности. Эстер могла только позавидовать идиллической жизни в потрясающем воображение поместье Пеннингтон.

— Вам бы следовало попробовать лимонные лепешки, — потчевала ее Элспет. — Уверена, что вы таких никогда не ели. Они тают во рту.

— Благодарю вас. Я бы попробовала, но в другой раз.

Графиня покачала головой и села на диван напротив.

— А вы пробовали имбирный чай или настойку, успокаивающую желудок? Или то и другое? Каждое из них — хорошее средство и умеряет неприятные ощущения от жирной пищи, съеденной утром. Помогают также соленая вода и крекеры.

Наступила пауза. Потом Эстер спросила:

— Это так заметно?

— Только для наблюдательной женщины, проводящей последнюю неделю почти каждый день в вашем обществе.

— Я попрошу вас проявить сдержанность и скромность. Пожалуйста!

Темные глаза Элспет заблестели при намеке на тайну.

— Вы с Регмонтом хотите держать эту новость в тайне?

Эстер заколебалась, не желая делиться интимными сторонами своей жизни.

— Регмонт еще не знает.

— О? Почему же?

— Я неважно себя чувствую. И не могу отделаться от ощущения, что что-то не так. Регмонт не… Он не… — Эстер поставила чашку и блюдце на разделявший их низкий столик. — Лучше подождать, чтобы быть уверенной в том, что все идет должным образом.

— Моя дорогая.

Графиня потянулась за щипцами и переложила лепешку с блюда на десертную тарелочку.

— Вы упускаете одну из немногих возможностей в жизни женщины, когда она может попросить у мужа что угодно и получить это.

— Регмонт и так дает мне слишком много.

Только не то, чего она желала бы больше всего на свете — мира и спокойствия.

— Я хотела бы держать это в секрете и от Джессики как можно дольше.

— Она была бы вне себя от радости за вас.

— Да. — Эстер разгладила юбки. — Зато могла бы огорчиться за себя, а ей сейчас и так нелегко.

— Но она будет уязвлена еще больше, если вы ей не скажете.

— Я написала ей короткое письмо после ее отъезда. Думаю, это самое лучшее. Джесс не будет испытывать необходимости притворяться и показывать мне свою отвагу. Когда меня не окажется рядом, ей будет проще примириться с этой новостью. Она сможет отреагировать на нее так, как она это на самом деле чувствует. А когда мы увидимся снова, то в ее сердце останется одна чистая радость.

Элспет запила кусочек лепешки глотком чая.

— Вы с ней очень близки.

Эстер потерла руки.

— Да. Она для меня и сестра, и мать, и самый близкий друг.

— Джессика говорила, будто ваша мать умерла, когда вы были еще маленькими.

— Мне было десять, но во многих отношениях моя мать была для меня потеряна еще раньше. Ее истощала меланхолия. Я видела ее только урывками. Она была для меня чем-то вроде призрака: хрупкая, бледная и совершенно лишенная искрометной жизненной силы.

— Очень жаль, — сказала Элспет, сопровождая свои слова нежной сочувственной улыбкой. — Материнство — это талант. Право же, позор, что леди Хэдли не воспринимала в этом свете.

— Джесс была бы замечательной матерью, как и Тарли замечательным отцом.

— То же самое можно сказать о вас и Регмонте.

Эстер отвела глаза и смотрела на помощниц модистки, выходивших в галерею с тканями, выбранными Элспет. Ей удалось улыбнуться им на прощание, но улыбка получалась бледной и неуверенной.

— Моя дорогая, — сказала Элспет, стараясь привлечь внимание Эстер своим спокойным тоном, — возможно ли, что и вы страдаете от такой же меланхолии, что и ваша мать?

— О нет. Но, по правде говоря, меня целый день снедает беспокойство. Признаюсь, что меня волнует исход завтрашнего боксерского матча между Регмонтом и Майклом. Мне хотелось бы как-нибудь отговорить их от него. Регмонт слишком серьезно воспринимает подобные вещи.

— Вы беспокоитесь о Майкле.

Эстер почувствовала, как краска заливает ее щеки. За последнюю неделю она проявляла к Майклу неподобающее внимание. Она искала его всюду, по всему городу, если представлялась возможность посетить какие-нибудь вечера, и хотела взглянуть на него хоть одним глазком. И, если ей удавалось его увидеть, она испытывала острый укол возбуждения, которое находила одновременно и радостным и печальным. И это было неоспоримым доказательством того, что ее любовь к мужу уже не поглощала ее, как прежде.

— Он хороший человек.

— Да.

Элспет со вздохом поставила свою чашку.

— Позволю себе быть честной. У меня много причин упрочить свою дружбу с вами. Хотя я глубоко вам благодарна за помощь в выборе туалетов, но гораздо больше я нуждаюсь в помощи другого рода.

— Если я могу вам быть в чем-то полезной, для меня это будет честью.

— Мне хотелось бы услышать ваше просвещенное мнение о молодых девицах этого сезона, дебютантках, которые подошли бы Майклу. Раз он вам, как и мне, небезразличен, то я уверена, что вы захотите, чтобы он был удовлетворен своим браком.

— Конечно.

Эстер выдержала испытующий взгляд графини, наученная скрывать свой ужас долгими годами тренировки под руководством Джессики. С ее стороны, было неразумно желать, чтобы Майкл оставался одиноким.

Элспет ответила чарующей улыбкой.

— Благодарю вас. Надеюсь, он устроит свою жизнь до конца сезона.

— Это было бы замечательно, — согласилась Эстер. — Если нам не удастся справиться с этим раньше.


Послышался стук в дверь каюты.

Джессика улыбнулась, зная, кто это может быть, поскольку научилась различать ритм этого стука. Дверь открылась без ее позволения. Алистер ворвался в тесное пространство ее каюты в полной уверенности, что ему будут рады.

Он был так хорош, что у нее захватило дух. С момента как они вышли в море, он изменился, особенно с тех пор как они стали любовниками.

Теперь его прекрасные синие глаза казались ярче, а сам он стал склонен к озорству и веселью. В его чертах появилось нечто новое — мягкость, и от этого он казался еще красивее. А уж как он двигался! В его чувственных движениях появилась нега, и это было нечто новое. Будто Джесс укротила дремавшего в нем зверя. Эта мысль была причудливой, но очень ей нравилась.

Алистер подошел к ней, сидящей за столом, прижался губами к ее виску.

— Добрый вечер, — выдохнула Джесс, испытывая привычное и в то же время из ряда вон выходящее удовольствие от возникшей между ними близости.

Это походило на непринужденность и легкость, сопровождавшие ее жизнь с Тарли, но все-таки было не то же самое. Ее реакция на Алистера была богаче оттенками и глубже. Ее мучило сознание того, что отношения с Бенедиктом были не тем, чем могли бы быть. И все же подозревала, что несовершенство ее отношений с мужем отчасти объяснялось существованием Алистера. Независимо и тайно от нее он всегда был где-то рядом, в тени, и занимал в ее сознании место, которое не уступил бы никому.

— Теперь этот вечер добрый, — ответил он, выпрямился и показал ей кожаную папку под мышкой.

— Что это?

— Работа.

Он положил папку на стол.

Джесс улыбнулась и положила перо, которым писала письмо Эстер.

— Я счастлива, оттого что ты пришел ко мне, хотя у тебя есть более важные и неотложные дела.

— Вместо этого я предпочел бы заниматься любовью с тобой, но подозреваю, что ты не расположена к таким упражнениям.

Она подняла брови. Нынче утром у нее начались месячные.

— Откуда ты знаешь?

Алистер пожал плечами, освобождаясь от куртки, потом повесил ее на спинку стула.

— Как мне не знать? Я прикасаюсь к твоему телу чаще, чем к собственному. Твои груди стали больше и чувствительнее, а желание два дня назад достигло лихорадочной степени. В числе других признаков.

Губы Джессики изогнулись в кривоватой недоверчивой улыбке.

— Какой ты наблюдательный.

— Ничего не могу с этим поделать, — возразил Алистер, отвечая улыбкой. — Я не могу отвести от тебя глаз.

— Льстец, — шутливо укорила Джесс его. — Я действительно испытываю недомогание, но могу доставить тебе удовольствие иным способом, хотя…

Он сел.

— Соблазнительная мысль, но мне достаточно просто побыть с тобой.

Сердце Джессики против воли забилось быстрее. Алистер говорил так обыденно, и все же она была глубоко тронута его открытостью и уязвимостью, вызванными прирожденной неспособностью хитрить. Господь свидетель, она тоже уязвима.

— Я чувствую то же самое, — сказала она тихо.

— Знаю.

Алистер потянулся через стол и взял ее руку.

— Не могу выразить, что значит для меня то, что независимо от возможности заниматься любовью ты испытываешь желание проводить со мной время.

Джесс не могла бы сказать, почему ее удивило то, что красивый мужчина хотел, чтобы его больше ценили не за внешние данные и не за сексуальные подвиги, а за внутренние качества.

— Алистер…

— Не жалей меня, — оборвал он ее резко, услышав, как нежно она произнесла его имя. — Я готов скрывать от тебя любое свое чувство, кроме любви.

— Я тебя обожаю.

Резкие линии вокруг его рта смягчились.

— Это прекрасно мне подходит.

Она покачала головой:

— Я не хочу, чтобы ты испытывал из-за меня чувство стыда. Я никогда не стану тебя сурово судить за твои прошлые грехи, но если ты не можешь не страдать от этого, когда мы вместе, то нам лучше расстаться.

Он поморщился:

— Видишь, теперь…

— Нет, это ты должен видеть. Ты должен решить, и именно сейчас, что достоин моих чувств, как любой другой мужчина. Если же не можешь, то лучше нам расстаться.

Алистер тихонько чертыхнулся:

— Ты не можешь говорить мне такие вещи.

— Как бы не так! — огрызнулась Джесс. — Ты можешь обманываться на мой счет, считая меня совершенством, но я всего лишь женщина, и при этом только отчасти женщина, поскольку бесплодна. Я должна сказать, что это чрезвычайно несправедливо, что я не могу иметь детей. Однако у меня, как и положено, регулярно бывают кровотечения.

— Значит, это происходит сейчас? — спросил он слишком легким тоном.

— Если ты опасался, что это не так, можешь быть спокоен.

Он удерживал ее взгляд.

— Ты уверена? Может быть, это вина Тарли?

— Нет. До нашей свадьбы у него был ребенок от любовницы.

— Может быть, это был не его ребенок?

— Если бы ты увидел мальчика, у тебя не осталось бы сомнений. Он, как и твои братья, вылитый отец.

Алистер кивнул и переключил внимание на папку.

Джесс пробрала дрожь. Если он хотел детей, как и большинство мужчин, то конец их отношений был предрешен. А он заслуживал счастья быть отцом.

— Я видела тебя с мальчиком, — сказала она, намекая на ребенка, которого пыталась спасти от побоев неделю назад.

Алистер проявил интерес к юнге, показывал ему, как вязать морские узлы, и учил его другим полезным вещам, а она радовалась, видя их вместе.

— Когда-нибудь ты станешь прекрасным отцом.

Он поднял на нее глаза, потом откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Его волосы немного отросли, и ей приятно было видеть, как обрамляют лицо эти черные локоны. Ее рука вспорхнула к подбородку, и Джесс принялась массировать горло, почувствовав, что там образовался комок.

— Джессика, — он с трудом выдохнул, — я никогда особенно не задумывался о детях. Теперь же и вовсе о них не думаю.

— Не говори так. Ты не можешь лишить себя этой радости.

— Как тебе известно, воспроизводство требует партнера. И в этой цепи ты первое звено. Если и последнее, то пусть так и будет. Я даже и думать не могу о том, чтобы попытаться зачать ребенка с кем-нибудь другим.

Ее зрение затуманили набежавшие слезы. Они обожгли глаза, и она смахнула их, стремительно отодвинулась от стола и поспешила к ящику с кларетом, стоявшему в углу.

— Джесс…

Она услышала, как ножки стула царапнули пол каюты за ее спиной, потом сильные руки сжали ее плечи за секунду до того, как она наклонилась, чтобы взяться за горлышко бутылки.

Прижавшись губами к ее уху, он спросил:

— Знаешь, как я отношусь к твоей тяге к вину?

— Нет, ибо я настолько эгоистична, что рада ее существованию.

— А я хочу, чтобы твой эгоизм распространялся только на меня.

Джессика с силой покачала головой:

— Любовь бескорыстна. Или предполагается, что она должна быть такой.

— Возможно, для некоторых это так. Мы с тобой были столького лишены. И так уж сложилось, что нам приходится что-то брать друг у друга.

Она закрыла глаза и прислонилась головой к его плечу. Руки Алистера обвились вокруг нее, и Джессика прикрыла их ладонями.

— У тебя столько братьев. Должно быть, ты захочешь иметь многочисленную семью?

— Если тебе угодно обсуждать мою семью, то нам понадобится кларет.

Он сделал шаг назад. Джессика взяла бутылку и выпрямилась. Когда она повернулась к нему, он вынимал бокалы из небольшого ящичка у двери каюты.

Она поставила вино на стол и села. Алистер поставил бокалы, потом вынул пробку из бутылки. Затем оставил вино подышать и сел на стул, глядя на нее задумчиво и изучающее.

Джессика терпеливо ждала.

— Ты никогда не задумывалась, почему отцовские чувства Мастерсона не распространяются на меня, а только на моих братьев, в то время как я зеркальное отражение своей матери?

— Это так, сказала Джессика. — Я подозреваю, что ты не сын Мастерсона.

— И тебе это не важно, — заметил он тихо.

— А почему для меня это должно иметь значение?

— Джесс… — Алистер издал звук, слабо напоминавший смех. — Ты ведь известна своей приверженностью этикету и благопристойности. Я думал, ты станешь хуже относиться ко мне.

— Это невозможно. Но неужели твои братья хуже к тебе относятся из-за этого? Разве ты не близок с Альбертом?

— Нет, о братьях нет речи… Но Мастерсон… Я никогда не мог ему угодить.

Его голос звучал вяло, безразлично, и, тем не менее, было ясно, насколько глубоко затронуты его чувства.

— Лично я больше не страдаю от этого, но моя мать переживает из-за того, что мы так далеки друг от друга. Если бы я мог ее утешить, я бы сделал это, но похоже, что я ничего не могу изменить.

— Тем хуже для него.

Наконец-то Джесс поняла, почему Мастерсон так не хотел помогать Алистеру найти свое место в обществе.

— Он лишает себя прекрасного сына.

Алистер смущенно покачал головой:

— Меня все еще поражает твоя беспечность. Мне бы следовало предупреждать тебя всякий раз, когда я собираюсь поведать тебе какой-нибудь свой грязный секрет, поскольку мне все больше и больше хочется удержать тебя. И, похоже, что бы я тебе ни рассказывал о себе, это не отвращает тебя.

В груди у нее разлилось тепло.

— Но ведь кто-то должен удерживать тебя от проказ.

— Это по плечу только тебе.

— Надеюсь, что это так.

— О, миледи, готов поклясться, что это своего рода предостережение.

Лицо Джессики приняло суровое выражение.

— Я ценю постоянство и верность, мистер Колфилд.

— Как и я. — Он побарабанил по столу кончиками пальцев. — Когда-то я верил, что Мастерсон глубоко любит мою мать, а она отвечает ему взаимностью. Он позволил ей родить меня и оставить при себе в качестве одного из своих детей, несмотря на то, что это терзало его. Ведь он знал, что моя мать никогда не простит его, если он заставит ее бросить меня. Но теперь…

Он заколебался, и она подсказала ему:

— Теперь?..

Он с силой выдохнул воздух и сказал:

— Теперь я понимаю, чего стоит значительная разница в их возрасте. Я понимаю, чего стоит Мастерсону поддерживать свое физическое состояние и способность выполнять свои супружеские обязанности. Но Господи! Я не мог бы не замечать, если бы ты искала утех и удовлетворения своих сексуальных потребностей на стороне и называла бы мое безразличие к этому «любовью». Я смог бы доставлять тебе наслаждение другими способами — губами, руками… любым способом, каким бы располагал. То, что принадлежит мне, — мое, и я ни с кем не намерен им делиться.

— Возможно, ни один из них не знает, как об этом заговорить. Я не стала бы слишком сурово осуждать их.

— Обещай, что сможешь и будешь свободно говорить со мной обо всем.

Джесс без труда могла дать ему такое обещание. Алистер облегчал для нее возможность раскрываться одним только взглядом. Бенедикт смотрел на нее так же, но не задавал вопросов. Его привязанность была спокойной и ничего особенного не обещала в будущем.

Требования Алистера были гораздо более серьезными и всеобъемлющими. Но такими же были его терпимость и приятие.

Джесс без особой охоты кивнула в знак согласия.

Он указал на пергамент, лежавший на столе:

— Письмо?

— Сестре. Рассказываю ей о своем путешествии.

— Упомянула меня?

— Да.

Глаза Алистера засветились.

— И что ты обо мне написала?

— О, пока еще ничего.

— Тебе надо так много рассказать?

— Да, и при этом я должна излагать все это с осторожностью. В конце концов, я о многом должна ее предупредить и предостеречь, а не писать только о тебе.

— Ты эгоистка.

Джессика встала и обогнула стол. Его взгляд следовал за ней по мере того, как она приближалась к нему, и в нем было восхищение и неприкрытая страсть. Она положила руку ему на плечо, отвела назад со лба темные волосы и поцеловала его.

— Мне приятно предъявлять требования на тебя, — пробормотала она, думая о Мастерсоне и его глупой гордости.

Алистер обнял ее за талию.

— Интересно, не изменятся ли твои взгляды в Лондоне, — прошептал он, — когда ты окажешься в окружении тех, кто будет судить тебя и твой выбор.

— Неужели ты считаешь меня столь легко поддающейся влияниям?

— Не знаю. — Он заглянул ей в глаза. — Не думаю, что и ты это знаешь.

До известной степени он был прав. Джесс всегда делала именно то, что считала пристойным и чего от нее ожидали.

— Мой отец не согласился бы с тобой. Он сказал бы тебе, что требуется большая сила убеждения, чтобы заставить меня что-нибудь сделать.

Алистер потянул ее к себе, и Джесс оказалась сидящей у него на коленях. Его руки обвились вокруг нее и сжали ее.

— Мысли о нем и его поведении вызывают у меня жажду насилия.

— Он не заслуживает подобных чувств. К тому же в некотором отношении я могу быть ему признательна. То, что когда-то вызывало у меня протест и было для меня тяжело, теперь стало моей второй натурой и облегчило мою жизнь.

Джесс провела пальцами по его волосам.

— И подумай только, как много удалось тебе узнать обо мне всего за две недели.

— Я и хочу узнавать тебя больше и глубже.

— Тебе это удается. — С каждым проходящим часом она чувствовала себя все свободнее и много лучше, сравнивая это состояние с тем, когда в конце долгого дня снимала корсет. Она начинала сомневаться в своей способности принять в будущем прежние правила поведения. — Это тебя пугает? Или успокаивает? Я с такой легкостью падаю в твои объятия, и, возможно, этот недостаток светской выдержки и необходимости бороться становится скучным для тебя?

— Ты каждую минуту бросаешь мне вызов, Джесс. И часто меня пугаешь. — Он положил голову ей на грудь. — Я не знаю, что значит от кого-нибудь в чем-нибудь зависеть, но от тебя я, похоже, завишу.

Джесс обхватила руками его широкие плечи и оперлась подбородком о его голову. Она могла бы догадаться, что такой человек, как Алистер, никогда ничего не делавший наполовину, с таким же самозабвением отдается страсти. Но не ожидала того, что он захочет приковать себя к одной женщине при столь широком выборе.

— Признаюсь, я напугана. Все так быстро изменилось.

— Неужели это так ужасно? Ты была прежде настолько счастлива?

— Я не была несчастлива.

— А теперь?

— Я не узнаю себя. Кто женщина, сидящая на коленях у распутника и готовая отдаться ему с такой же легкостью, с какой могла бы предложить чашку чаю?

— Она моя, и мне она нравится.

— Конечно, несносный ты человек.

Она прижалась щекой к его волосам.

— Достаточно ли тебя любила мать, Алистер? Ты поэтому так дорожишь мной?

— Любила, несмотря на печаль, связанную с моим зачатием и рождением. И я сделал бы что угодно, чтобы она была счастлива.

— Она любила бы внуков?

Алистер отстранился и посмотрел на нее:

— Ну, это задача Бейбери как наследника. Он позаботится об этом.

— А какую ответственность берешь на себя ты? — спросила она, нежно проведя большим пальцем по его щеке.

— Мой удел быть паршивой овцой в семье и совращать молодых вдов.

Она поцеловала его и, не отрывая от него губ, сказала:

— А я позабочусь о том, чтобы ты не сходил с этой прямой и узкой тропы, уготованной тебе в последние годы.

Его сильные руки заскользили по ее телу вдоль спины.

— Ну что мы с тобой за пара! Порочная вдова и раскаявшийся грешник.

Глава 16

— Прошу прощения, лорд Тарли.

Майкл остановился на первой ступеньке крыльца джентльменского клуба Ремингтона и, повернув голову, увидел поодаль кучера со шляпой в руке.

— Да?

— Моя леди просит вас уделить ей минуту времени, если вы будете так любезны.

Устремив взгляд за спину кучера, Майкл увидел двуколку, ожидавшую поблизости. Занавески на окнах экипажа были задернуты. Его пульс участился: в нем поселились надежда и предвкушение. Он подумал, что пассажирка этой наемной кареты, должно быть, отчаянно отважная дебютантка, в то время как больше всего он хотел бы, чтобы там сидела Эстер.

Майкл кивнул в знак согласия, подошел к экипажу и остановился у двери.

— Чем могу служить?

— Майкл, пожалуйста, войдите.

Он готов был улыбнуться, но удержался, забрался в карету и сел напротив Эстер. Тесное пространство кареты затопил аромат ее духов. Яркие солнечные лучи струились сквозь занавески, создавая всепоглощающее ощущение незаконной близости.

Майкл увидел у нее на коленях носовой платок, который она старательно разглаживала. Когда-то давно Эстер дала ему платок в знак своего уважения к роли рыцаря в сияющих доспехах, которую он так охотно играл. Это было много веков назад. В другом столетии.

— Вы приехали, чтобы одарить меня знаком своего расположения, с коим я мог бы идти в битву? — спросил он, стараясь придать своему тону небрежность и легкость, которых не чувствовал.

Эстер смотрела на него довольно долго и показалась ему хрупкой и прекрасной в нежно-зеленой накидке, отороченной тканью другого, более темного света. Она ответила вздохом:

— Я не могу вас заставить изменить решение?

Печальный тон Эстер заставил его податься вперед.

Майкл был поражен произошедшими в ней переменами: ее опутывала вуаль несчастья, а под нею исчезли прежняя искрометная веселость и живость.

— Почему вас так беспокоит простой боксерский матч?

Эстер сжимала и разжимала кулачки, обтянутые перчатками и лежавшие на коленях.

Кто бы ни выиграл или проиграл, все закончится скверно.

— Эстер…

— Регмонт, вероятно, начнет матч как игру, — сказала Эстер безжизненным тоном, — но когда станет очевидна ваша сноровка, он сосредоточится. Если не сможет вас победить, поддастся своему характеру и темпераменту. Вы должны понимать, что тогда случится. Он забудет о технике и правилах боя и начнет драться только ради победы и, возможно, не станет разбираться в средствах.

Если бы выстрелили из пистолета, его бы это не поразило сильнее.

— Никому другому я бы этого не сказала.

Эстер вскинула подбородок, подчеркивая свое спокойное и неоспоримое достоинство.

— Я подозреваю, что на ринге вы будете следовать спортивным правилам, и, боюсь, это может сделать вас беззащитным перед самыми сокрушительными ударами.

— Вы хотите сказать, что Регмонт поддается своему характеру и темпераменту? С кем? — Майкл не имел права спрашивать, но не мог удержаться от следующего вопроса: — Он скверно с вами обращается, Эстер?

— Думайте и заботьтесь о себе, — укорила она его, сделав над собой усилие, чтобы улыбнуться и успокоить его. — Это вы будете участвовать в кулачном бою.

Теперь более чем несколькими минутами раньше, когда Майкл просто ждал матча, он стремился начать поединок.

Она протянула ему платок, потом убрала его, когда он собрался было его принять.

— Вы должны обещать заглянуть ко мне, если хотите получить его назад.

— Это вымогательство, — сказал Майкл хрипло, пытаясь найти ответ на свой вопрос в ее уклончивости от него.

Кровь его закипела. Неужели она считает его уравновешенным и равнодушным? Он был очень далек от этого.

— Принуждение, — поправила Эстер. — Просто я должна видеть своими глазами, что вы остались целы и не испытали большого ущерба.

Майкл стиснул зубы и сжал челюсти, чтобы побороть состояние беспомощности. Он никоим образом не имел права вмешиваться. Что этот человек делал со своей женой, его не касалось. Единственное, к чему он мог прибегнуть, — это то, на что решился неделю назад, — несколько минут на ринге, чтобы поразить Регмонта двумя-тремя ударами в самое сердце.

— Обещаю прийти.

— До конца недели, — настаивала она, сузив свои зеленые глаза в молчаливой просьбе.

— Да.

Он принял платок с яростью собственника. Красиво вышитая в углу буква «Э» придавала этому знаку внимания особенно интимный характер.

— Благодарю вас.

— Пожалуйста, будьте осторожны!

Коротко кивнув, Майкл вышел из кареты.

Она тронулась прежде, чем он достиг нижней ступеньки широкого крыльца, ведущего к парадному входу в джентльменский клуб Ремингтона.


— Не стоит обманываться насчет его роста.

Переминаясь с ноги на ногу и подпрыгивая, Майкл повернул голову в направлении голоса и увидел графа Уэстфилда, холостого пэра, страдавшего от такого же преувеличенного внимания девиц, жаждущих замужества, как и Майкл. Превозносимый за красоту и обаяние, граф был всеобщий любимец.

— Ничто в нем не введет меня в заблуждение.

— Интересно, — заметил Уэстфилд задумчиво.

Он шагнул на место в восемь квадратных футов, отведенное для поединка, ограниченное линиями, начертанными масляной краской на деревянном полу.

— Меня радует, что я поставил на тебя.

— Неужели?

Майкл окинул взглядом большую комнату, целиком заполненную зрителями.

— Да, я один из немногих.

Граф ослепил его улыбкой, поражавшей сердца столь многих женщин.

— То, что Регмонт меньше ростом, дает ему преимущество в скорости и ловкости. К тому же силы его таковы, каких я никогда не встречал, и это дает ему возможность постоянно выигрывать. В последнее время он выигрывает почти у всех. Потому остальные и ставят на него, предполагая, что ты выдохнешься раньше.

— Мне следовало бы подумать о том, будет ли исход матча зависеть от того, насколько сильно он бьет и насколько часто.

Уэстфилд покачал темноволосой головой:

— Для некоторых мужчин вроде меня проиграть — неприятность, которую лучше избежать. Для других, таких как Регмонт, — это вопрос достоинства. Его гордость будет еще долго подпитывать его силы после того, как ты удовлетворишь свою враждебность, которую питаешь к нему.

— Но это же просто спорт, Уэстфилд.

— Нет, судя по тому, как ты на него смотришь. Сказать по правде, мне ясно, что ты собираешься свести с ним личные счеты. Мне-то все равно. Я просто хочу выиграть пари и получить свои деньги.

В другое время Майкл, возможно, рассмеялся бы, но сейчас он был в ярости. Безотносительно к тому, какие советы были ему даны, он понимал, что широкая улыбка Регмонта в начале боя означала, что соперник не сомневался в своей победе. Хотя физическая боль была наименьшим из того, чего заслуживал граф, Майкл решил, что унижение станет гораздо более чувствительным и длительным наказанием.

Он сделал несколько ложных выпадов и принял несколько пробных ударов от Регмонта, после чего направил всю свою безнадежную и бесплодную любовь к Эстер, переплавив ту в ненависть к ее недостойному мужу, и нанес ему мощный удар.

Регмонт упал без чувств на пол менее чем через минуту после начала матча.


— Очень трудно сосредоточиться, когда ты вот так в упор смотришь на меня.

Джессика смотрела через все пространство палубы на Алистера, который сидел, опираясь спиной о деревянный ящик.

Он снял сюртук и теперь расположился, вытянув одну ногу перед собой, согнув и приподняв в колене другую и поддерживая ею бумаги, над которыми работал. Джесс уже знала эту его излюбленную позу, которую он принимал всякий раз, когда читал или работал в постели, и она всегда приводила ее в восторг.

— Не обращай на меня внимания, — сказал он.

Выполнить эту просьбу было невозможно. Особенно глядя на его длинные красивые ноги, столь эффектно обтянутые отлично сшитыми панталонами, заправленными в гессенские сапоги, начищенные до блеска. Тем более что ветер играл его волосами так, как хотелось играть ими ей самой.

Был прекрасный день, хотя небо было слегка обложено облаками. Джесс прогулялась по палубе, чтобы вдохнуть свежего воздуха, а часом позже к ней присоединился Алистер с одной из своих папок. Он предпочел расположиться в нескольких футах от нее, но то и дело поднимал на нее глаза и смотрел очень пристально.

Джессика фыркнула и тотчас же переключила внимание на свою вышивку.

— Неужели эта безупречная леди Тарли фыркает на меня? — спросил он, поднимая бровь.

— Леди не фыркают.

Она подумала, как мило, что Алистер всегда готов прервать любое свое дело, чтобы побыть с ней, даже если дела никак не связаны с ее присутствием.

Он стал ее другом. Было чудом, что она повстречала в жизни двух мужчин, принимавших ее такой, какая она есть. И не из-за ее внешности и манер, выработавшихся вследствие сурового воспитания, но из-за той женщины, что скрывалась внутри ее, которой они позволяли проявить себя.

— Возможно, речь идет о других леди, — сказал Алистер, понижая голос до такой степени, чтобы его слышала только она. — Зато ты производишь множество восхитительных звуков.

Одно только это провокационное заявление вызвало у Джессики возбуждение. Неделю у нее не было с ним близости, и теперь, когда месячные закончились, ее телесный голод становился непереносимым.

— А вот теперь ты не сводишь с меня глаз, — поддразнил он, не глядя на нее.

— Потому что ты слишком далеко от меня, чтобы мы могли делать что-нибудь другое.

Его сердце сделало скачок вверх.

Улыбаясь, Джессика встала.

— Продолжайте наслаждаться прекрасным днем, мистер Колфилд. Думаю, я вернусь к блаженному отдыху в постели, чтобы к ужину восстановить силы и обрести необходимое очарование.

Она вернулась в свою каюту, где Бет уже прилежно трудилась над ее туалетами, стараясь придать им свежий вид.

— Да вознаградит Господь мистера Колфилда, — сказала Бет, прерывая свое занятие. — У вас в глазах грешный блеск.

— Неужели?

— Вы и сами это знаете, — улыбнулась Бет. — Впервые за долгие годы я вижу вас такой.

От этих слов на лице Джессики расцвела улыбка. Умеряло радость Джессики лишь чувство страха, что подобное счастье недолговечно. И что она неспособна надолго удержать такого мужчину, как Алистер Колфилд. И не потому, что была недостойна его, а потому что были женщины достойнее ее, способные дать ему то, чего она дать не могла, — опыт, приключения и детей.

Джесс сняла шаль, и улыбка ее померкла. Они оба были молоды. Для человека, достигшего в жизни столь многого, у Алистера впереди была еще масса времени, чтобы жениться и завести детей. Сейчас он мог не понимать, какие инстинкты в нем дремлют, но она это знала. И именно ей следовало поступить правильно, проявив чувство ответственности в оценке их отношений.

Алистер постучал в дверь, и Джесс тотчас узнала его обычную быструю манеру стучать. Бет тихо рассмеялась и повесила на сундук платье, над которым трудилась. С широкой улыбкой на лице она открыла дверь.

— Добрый день, мистер Колфилд.

Джессика стояла спиной к двери, закрыв глаза в предвкушении, услышав его мягкий выговор.

— Я вам еще понадоблюсь, миледи? — спросила Бет.

— Нет, благодарю тебя. Можешь провести этот день как хочешь.

Как только дверь закрылась за Бет, она услышала глухой звук приближающихся шагов и мгновением позже оказалась прижатой к перегородке тяжелым телом безумно возбужденного мужчины шести футов ростом. Восхищенная этой вспышкой желания, Джесс обхватила руками поджарое тело Алистера и со страстью ответила на поцелуй.

— Кокетка, — бросил он ей, скользя губами по ее подбородку. — Ты намеренно стараешься подогреть мое безумие.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Он прикусил мочку ее уха, а она со смехом отклонилась и изогнулась. Взгляд ее упал на папку, которую он уронил на пол, и она замерла.

— Раз ты больше не расположена быть со мной, — проворчал Алистер вполголоса, кипя от неудовлетворенного желания, — я собираюсь заставить тебя заплатить за то, что ты дразнишь мужчину, уже неделю страдающего без тебя.

— Я не могу сказать, что не расположена, — возразила Джессика с отсутствующим видом, зачарованная зрелищем белых листов, выглядывающих из небрежно завязанной папки.

— Я уже два дня, как готова быть с тобой.

Алистер отпрянул:

— Прошу прощения.

— Что это?

Джесс выскользнула из его объятий и наклонилась к бумагам, разбросанным по полу.

— Два дня, — повторил он.

Джесс открыла черную кожаную папку, почувствовала, как у нее захватило дух.

— Бог мой, Алистер… Они удивительные…

— Удивительно то, что ты не испытываешь ни малейшего желания быть со мной.

— Не говори глупостей. Женщина должна быть мертвой, чтобы не желать тебя.

Джесс продолжала разглядывать свой портрет, начертанный изящными карандашными линиями. На верхнем рисунке она была изображена на палубе, где сидела всего несколько минут назад, и это объясняло, зачем он так пристально наблюдал за ней.

— Так вот какой ты меня видишь?

— Ты такая и есть. Черт возьми, Джесс! Всю последнюю неделю я умирал без тебя. И ты должна была это знать. Ты не могла этого не замечать.

Она нежно прошлась кончиками пальцев по линиям рисунка. Алистер запечатлел ее красавицей с нежными чертами лица и мягкими глазами. Никогда она не видела себя прекраснее.

— Да, — выдохнула она рассеянно, — было бы невозможно игнорировать твое состояние, особенно когда ты упираешься мне в спину органом, стремящимся войти в меня.

— Не шути, — возразил он. — Объясни!

— Неужели я и правда так выгляжу?

— Ты именно такая, когда смотришь на меня. Если ты мне не ответишь, Джесс, то и я не отвечаю за свои действия.

— Я хотела бы, чтобы ты знал, что я жажду твоего общества гораздо больше, чем того наслаждения, которое ты снова и снова мне даешь.

Джесс зашуршала бумагами, перетасовывая их, и замерла, найдя один, где была гораздо моложе, чем теперь, да и бумага пожелтела от времени. Девушка, изображенная на рисунке, казалось, была захвачена художником врасплох, и лицо ее определенно выражало вожделение. Ее глаза были широко раскрыты, зрачки расширены, губы разомкнуты, и казалось, она задыхается.

— Алистер…

— Та ночь в саду.

— Как же ты, сумевший так меня изобразить, можешь сомневаться в моей страсти к тебе?

Он взял рисунки у нее из рук и бросил на стол.

— Клянусь, ты сведешь меня с ума.

Алистер снова пригвоздил ее к перегородке, и его мускулистое бедро оказалось между ее ногами. Его руки упирались в дерево по обе стороны от ее головы, а яростный взгляд теперь был устремлен на нее.

— Ты терзаешь меня.

— У меня не было такого намерения, — возразила она честно, чувствуя, как в теле ее разгорается пламя из-за его напористой и агрессивной близости. — Лично я так впечатлена твоими рисунками и так удивлена твоим талантом, что от этого у меня болит сердце.

Его твердые губы прогулялись по ее виску.

— Только сердце? — спросил он хрипло и переменил положение так, что его колено оказалось упирающимся в ее интимное место.

На мгновение Джессика закрыла глаза и впитывала ощущение его близости — горячего жесткого тела и уже привычный и любимый запах кожи. Его желание проникало в нее, пронизывало ее поры, достигало костей и превращало в жаждущую распутницу.

— Я пожелала тебя в тот самый момент, как только увидела, — призналась Джесс, увлажняя языком пересохшие губы. — И с каждым часом хочу все сильнее.

Его синие глаза потемнели от желания.

— И ты можешь быть со мной ежечасно.

Она провела рукой по его панталонам и почувствовала, что возбуждается все сильнее, а между ног у нее возникло ощущение жара и влаги.

— Секс — твоя природа. Ты источаешь его, как пьянящий и сводящей с ума аромат. Но как я могу думать, что ты выделяешь меня из толпы других женщин, желающих тебя, если не покажу тебе, что хочу владеть не только твоим телом?

— О каких других женщинах идет речь?

Джесс улыбнулась, но это не смягчило суровости его черт.

— Прикоснись ко мне, — попросила она, внезапно ощутив, что сама повинна в том, что между ними образовалась пропасть.

— Пока еще рано.

То, что Алистер отказался прикоснуться к ней руками, похоже, таило в себе особое, дополнительное, очарование. Она так привыкла к тому, что он постоянно склоняет ее к постельным экзерсисам, что его нежелание участвовать в них заставило ее хотеть его еще сильнее.

— Почему?

— Ты должна гореть так же, как я, каждую минуту, когда я не с тобой.

Джесс запрокинула голову и поцеловала его в подбородок, ощутив, как напряжены его сжатые челюсти.

— Ты хочешь меня наказать.

Он обхватил ладонями ее лицо.

— Нет. Но ты вбила между нами секс, как клин, а я хочу вернуть все на должное место.

Джесс высвободила его рубашку из панталон и провела рукой по раскаленной коже спины.

— Ты забываешь о том, что я намеренно заманила тебя сюда, чтобы соблазнить.

— И в то же время считаешь меня совершенно тупым.

— Вовсе нет! — запротестовала она. — Я считаю, что ты обладаешь на редкость острым умом.

— О?

Он провел подушечками пальцев по изгибу ее верхней губы, и это целомудренное прикосновение зажгло в ней неукротимый пожар и желание почувствовать его руки всюду, на всех участках своего тела.

— Ты учишь меня заниматься любовью уже несколько недель, и все же я не уверена, что выучила урок.

Ее пальцы впились в каменные мышцы его спины.

— В самый первый раз, когда я увидел тебя, — зашептал Алистер, прижимаясь лбом к ее лбу, — я понял разницу между тем, что знаю о сексе и что еще должен узнать. Теперь не могу вспомнить, как мог быть с женщиной до тебя и как смог обходиться без тебя.

Приподнявшись на цыпочки, Джесс бросилась к нему в объятия, обхватила его в отчаянном порыве выразить бушевавшие в ней чувства.

— Ты мне нужен, — бормотала она, прижимаясь лицом к его шее.

— Не могу поверить, что мысль о физическом наслаждении когда-то казалась мне глубоко личным делом, — сказал Алистер, убирая ногу из развилки между ее бедрами.

Она произвела слабый звук, выражая протест и испытывая боль внизу живота, потому что без соприкосновения с ним и давления на ее тело почувствовала себя покинутой.

— Пожалуйста…

Алистер захватил подол юбки и поднял ее, обнажив панталоны, потом крепко, до боли, сжал ягодицы. Хотя в постели он бывал игривым и нежным, теперешнее его яростное желание только возбудило ее.

Пальцы Джесс нащупали потайные пуговицы, удерживающие на месте его бриджи. Она выпустила его напряженное естество на волю, и у нее перехватило дух, когда этот плод тяжело упал ей в ладони. Она гладила нетерпеливыми пальцами по всей длине интимный орган с его отчетливо выступившими венами, и желание ее возросло на несколько порядков и достигло наивысшей точки. У Алистера был талант заставить ее чувствовать себя беспредельно, безмерно желанной и в то же время в полной безопасности. Он помог ей обрести свободу, в которой она так нуждалась, и стать такой бесшабашной, своевольной и отважной, как ей заблагорассудится.

Алистер наблюдал за ней из-под густых чернильно-черных ресниц. Его бедра качнулись, и его жезл задвигался взад и вперед, то входя в ее ладони, то высвобождаясь из них. Ее плоть стала влажной и разбухла, нетерпеливо и ревниво ожидая прикосновений его рук.

Как если бы он это знал, он протянул руку, и она оказалась между ее ягодицами, проникнув сквозь разрез в панталонах:

— Ты возбуждена и готова меня принять.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Я и не хочу, чтобы ты что-нибудь делала.

Без предупреждения он сжал тыльную сторону ее бедер и поднял ее и вырвался из ее рук, вызвав слабый стон протеста.

Джесс почувствовала легкое прикосновение его возбужденного органа, скользнувшего по ее открытому для него пути, и застонала от предвкушения и томления.

Ее руки обвились вокруг его широких плеч, губы искали и нашли чувствительное местечко за его ухом, и этот поцелуй подстегнул его страсть.

— Будь внимательна, — мрачно распорядился он, медленно проникая внутрь ее тела.

Голова Джессики запрокинулась и упиралась в деревянную переборку. Алистер заставил ее склониться к себе как можно ниже и с убийственной медлительностью входил в нее, заботясь о том, чтобы она почувствовала его продвижение на каждый следующий дюйм.

— Господи, — выдохнула Джессика, извиваясь в его могучих объятиях.

В таком положении ей было трудно приспособиться к нему. Он же продолжал овладевать ею, пронзая ее снова и снова, и так продолжалось, пока она не начала задыхаться. Когда, наконец, он погрузился в нее полностью, она уже рыдала в нетерпеливом ожидании момента, когда он начнет двигаться в ней и даст ей наконец полное наслаждение. То, что они оба были полностью одеты, если не считать того места, где их тела соединялись, придавало особую остроту и эротичность их близости.

Алистер держал Джесс в полной неподвижности, пригвоздив к перегородке тяжестью своего тела.

Потом заставил поднять руку вверх и прижал ее к своему сердцу. Оно билось под ее ладонью. Его грудь поднималась и опускалась в бешеном ритме.

— Я еще не исчерпал свои силы до конца. Ты весишь не больше перышка. Скажи мне, Джесс, почему мое сердце бьется так сильно? Оттого, что мы так напряженно занимаемся любовью? Или потому что оно бьется ради тебя?

Пальцами свободной руки она провела по его волосам и взъерошила их. Щекой прижалась к его щеке. Ей хотелось хоть что-нибудь сказать, но горло сжимала судорога.

— Если бы я мог, — продолжал Алистер, — я бы оставался в таком положении бесконечно долго, внутри тебя, сжимаемый твоей плотью, и вовсе не двигался бы. Когда мы занимаемся любовью, я постоянно хочу взорваться и преодолеваю эту потребность с трудом. Мне не хочется, чтобы это кончалось. И не важно, как долго это длится, мне всегда мало. И я прихожу в ярость, если не могу больше сдерживаться. Почему, Джесс? Если все, чего я хочу, физическое облегчение от естественного вожделения, как, например, голод или жажда, то к чему мне лишать себя этого?

Она повернула голову и нашла его губы своими и поцеловала его с отчаянной страстью.

— Скажи мне, что ты это понимаешь, — потребовал он, и его губы шевельнулись под ее губами. — Скажи, что чувствуешь то же самое.

— Я чувствую тебя, — выдохнула Джесс, будто опьяненная его страстностью, как самым лучшим кларетом. — Ты становишься для меня всем.

Он сжал ее еще крепче и повернул лицом к постели.

Глава 17

Джессика упала на кровать, и Алистер тотчас же оказался лежащим поверх нее. Это приземление встряхнуло их обоих, и он вошел в нее глубоко, пригвоздив к постели.

Она застонала, кожа ее покрылась испариной. Он заворчал, вцепился руками в покрывало по обе стороны от ее головы и сделал рывок. Его толчки были мощными, а его стальные руки сжимали ее предплечья.

— Нет, — задыхаясь, пробормотала она, чувствуя приближение конца.

Если бы она позволила ему это сделать, Алистер вверг бы ее в первое из ее многочисленных падений в бездну всего за считанные секунды. Он мог продолжать эту скачку без конца, стараясь отсрочить собственный пик наслаждения до тех пор, пока она не потеряет окончательно способность соображать и не будет лежать, трепеща от наслаждения. Тогда он разденет ее и разденется сам, а она уже пресытится до того, что не сможет двигаться. И это может продолжаться часами, и он с безжалостной решимостью положит конец ее возражениям.

Алистер остановился, глядя на нее сверху вниз жарким взглядом, будто обжигающим кожу.

Джесс приподнялась, опираясь на локти.

— Позволь мне…

Алистер выпрямился. Он стремительными движениями освободился от жилета, галстука и рубашки, ни на мгновение не нарушая их телесной связи. И все-таки ему пришлось на мгновение оторваться от нее, чтобы снять нижнее белье, а когда ее нежная плоть жадно обхватила его мужское естество, он с шумом выдохнул воздух и чуть отстранился.

На мгновение она остановилась, любуясь его совершенным нагим телом. Ей никогда не надоедало это зрелище. Он был поджарым, и видно было, как каждый твердый мускул вырисовывается под гладкой кожей. Ее взгляд охватил его от плеч до ступней, а потом так же пропутешествовал обратно, любовно лаская каждый мужественный дюйм этого тела. Алистер оставался неподвижным, без стеснения доставляя ей удовольствие рассматривать себя.

— Ты восхитителен, — прошептала Джесс, скользнув ногами к его жестким, как дерево, подошвам, обхватила руками стройные бедра, прижалась губами к его груди над сердцем. — И бесценен.

При этих ее словах его сердце забилось сильнее, доказывая, что их связь настолько глубока, что ее страхи передаются ему и вызывают у него тревогу и желание прижаться к ней с такой силой, будто она в любой момент может исчезнуть.

— Я хочу, чтобы ты как можно чаще говорила мне это, — сказал он, будучи, как всегда, болезненно честным, заставляя ее устыдиться своей обычной сдержанности.

Джессика склонила голову набок, когда он принялся расстегивать пуговицы на спине ее платья.

Алистер поцеловал ее в плечо, потом прикусил кожу, вонзив зубы достаточно глубоко, чтобы она почувствовала боль. Этот яростный напор удивил и напугал, но и возбудил ее.

— Ты никогда не обсуждала с Тарли свою привязанность к нему?

— Мы об этом никогда не говорили. Просто эта привязанность существовала между нами. Все было и так понятно. И мы чувствовали себя хорошо.

Он слегка отстранил ее от себя, чтобы ослабить тесемки корсета.

— Но мне этого недостаточно.

— Я так быстро и так низко опускаюсь, — призналась Джесс тихо и потрясенно. — Не могу остановиться или замедлить свое падение. И от этого у меня кружится голова. Мои чувства к тебе пугают меня, и, как мне кажется, их сила и острота должна пугать и тебя.

Джессика закрыла глаза, сознавая, что им еще предстоит так много узнать друг о друге. Она сама была виновата в том, что знала так мало об обстоятельствах, сформировавших характер Алистера. Она не задавала ему вопросов в отличие от него. Ее приучили к тому, что не следует копаться в чувствах других. Однако ей следовало побороть эту привычку, если она собиралась сделать Алистера по-настоящему счастливым.

Он избавил ее от корсета, сорочки и панталон, но теперь его ловкость и сноровка были ей знакомы.

— Ложись в постель.

Алистер подчинился ее приказу и направился к постели легкой грациозной походкой с полной непринужденностью. Принял полусидячее положение, опираясь спиной на подушки и вытянув перед собой длинные ноги. Она подошла к краю кровати, не зная, с чего начать. Его возбужденное естество манило и соблазняло ее, представляя для нее неотразимое притяжение, его твердый и мощный ствол загибался к пупку.

Он сжал свой жезл в кулаке и медленно поглаживал его с полузакрытыми глазами, не скрывая то, что он намеренно ее испытывает.

Джесс обхватила его рукой, ощутив его жар и твердость, и у нее перехватило дыхание.

Жилы на его шее напряглись, он заскрежетал зубами, пока она ласкала его нежнее, чем он делал это сам. Потом облизнула губы.

— Нет, — крикнул он. — Я не могу сдерживаться, чтобы достойно насладиться твоим ртом. Я слишком близок к взрыву.

— Отлично.

Она оседлала его, перебросив одну ногу через его бедра, чтобы оказаться в удобном положении. Когда он схватил ее за талию, она недовольно высвободилась.

— Не трогай меня!

— Черт и все дьяволы ада! Как я могу дать тебе наслаждение, если ты запрещаешь мне прикасаться к тебе?

Джесс усмехнулась:

— В этом-то и дело.

Он открыл было рот, чтобы возразить, но умолк, как только она опустилась на него сверху, на его пышущую жаром воспаленную плоть.

Из ее груди вырвался неожиданный стон. Мускулы бедер расслабились, и она опустилась еще ниже, скользя вдоль его трепещущего скипетра. Их соединение было медлительным и неотвратимым, и по всему ее телу пробежала дрожь. Алистер сделал движение вперед, схватил ее и зарылся влажным лицом в выемку между ее грудей.

Его бедра задвигались, производя круговые движения, а руки все еще удерживали ее, пока он проникал в нее все глубже, ища и находя нежное место внутри ее, и это сводило ее с ума.

— Ляг, — прошептала она, задыхаясь, подавляя эгоистичное желание поддаться его ласкам и сноровке.

— Позволь мне дать тебе полное наслаждение, — прошептал он сквозь стиснутые зубы. — Дай мне…

— Еще нет.

Джесс затрепетала, когда он принялся раскачивать ее, продолжая прижимать к себе и давя на самое чувствительное ее место.

— Прекрати! Ты обещал!

Алистер выругался и замер. Его большое тело было таким горячим, что обжигало ее.

— Ради Бога, Джесс. Что ты делаешь со мной?

— Я хочу заставить тебя получить наслаждение до конца! — сказала Джессика, обвиваясь руками вокруг него. — Хочу видеть, когда это произойдет.

Алистер со стоном упал на подушки. Глаза его были закрыты, он перебирал ее волосы. У него были красивые руки.

При виде того, как они сгибаются и разгибаются, она снова испытала трепет, и ее плоть сжала его крепче.

Джесс склонилась к нему и прижалась полураскрытыми губами к его губам. Но он не хотел разделять с ней пик своего наслаждения.

Убедившись, что она утомлена наслаждением, испитым до дна, и едва сохраняет ясность сознания, Алистер позволил и себе испытать его, зарываясь лицом в ее шею и волосы, сжимая ее в объятиях все крепче, но пряча от нее лицо. Даже, когда она дарила ему наслаждение ртом, он отстранялся и прятал лицо.

Потом он взял ее лицо в ладони и наклонил ее так, чтобы заставить держать рот, как ему было угодно, ловя ее быстрые вздохи, пока их языки ласкали друг друга. Пальцы ее ног свело судорогой. Соски поднялись и отвердели, молчаливо моля о таком же внимании. Его поцелуи было невозможно описать словами, а чувства, крывшиеся за ними, могли разорвать ее сердце.

Она удерживала его за запястья, потом отвела его руки и выпрямилась. Потом медленно опустилась, опираясь на его поднятые руки и продолжая удерживать их, чтобы он не мог прикрыть ими лицо.

Дыхание Алистера вырывалось из груди, как шипение, а синие глаза потемнели и походили на сапфиры. Он раскраснелся, его губы были припухшими от ее поцелуев, черные волосы растрепаны ее сильными и ловкими пальцами. Никогда в жизни она еще не видела ничего столь экстравагантного и прекрасного.

Сердце ее, казалось, не помещалось в груди и причиняло боль. Джесс смотрела на него из-под ресниц, стараясь найти ключи к его наслаждению: как быстро следует гладить его, как глубоко втянуть внутрь и под каким углом двигаться, чтобы на лбу его вдоль линии волос выступила испарина.

— Иисусе, — задыхаясь, пробормотал Алистер, когда она сделала резкое движение и тело его откликнулось на этот толчок.

Джессика с большей силой сжала его руки и принялась быстро двигаться вверх и вниз, то крепче сжимая его, то ослабляя нажим. Она заставила Алистера окунуться в нее так глубоко, что его голова и ноги беспомощно метались из стороны в сторону в полной зависимости от нее.

— Джесс!

Алистер вырвал руку из ее пальцев и сжал ее бедра. Удерживая ее неподвижно, он рванулся вверх. Его бедра взвились с такой скоростью, что она смогла только ухватиться за его плечи и потом позволить ему действовать по своему усмотрению.

Он издал дикое рычание, резко выпустил ее, и руки его упали на покрывало, которое он судорожно сжал в кулаках. Его спина изогнулась, оторвавшись от постели, шея напряглась. Ярость его наслаждения потрясала ее своей мощью. Он был великолепен, и она снова была покорена им и тем, как он вел себя и как выкрикнул ее имя.

— Да, — поощрила она его, помогая ему пережить этот миг и стараясь отсрочить собственный взрыв, чтобы он мог насладиться всеми оттенками своего освобождения.

— Господи… как ты прекрасен.

И так уязвим. Так раскрыт. Его лицо выражало целую гамму сменявших друг друга чувств — мучительный экстаз, потребность в ней, любовь и даже… гнев.

Алистер перекатился по постели сам и заставил перекатиться ее. Она оказалась на краю кровати и, еще не оправившись, ощутила тяжесть его тела и силу толчков, ощутила трение его естества о ее тело. Джесс вскрикнула, когда по телу ее пробежала волна спазма, пальцы вцепились в его бока, ноги широко раздвинулись, чтобы принять все, что он мог ей дать.

Его рот завладел ее губами, заглушая звуки, исторгаемые из ее груди силой ее ощущений.

— Я люблю тебя, — выдохнула она в его отчаянно впившийся в нее рот, неспособная более и не желающая сдерживать ни слов любви, ни своих чувств, диктующих их.

В ответ он еще ближе привлек ее к себе и сжал с такой силой, что воздух вырвался из ее легких.

Алистер знал по опыту, что женщины, охваченные страстью и испытывающие наслаждение, легко их произносят, но позже забывают о них или не придают значения сказанному.

Он знал, что она опьянена собственной женской властью и поняла наконец, с какой легкостью может обнажить его душу. Он не мог этому противиться, когда был рядом с ней. И даже не представлял, как это возможно.

Теперь же она, свернувшаяся клубочком рядом с ним, казалась такой спокойной. Их кожа остывала, дыхание становилось ровнее. На какое-то мгновение и Алистер успокоился, чувствуя, что силы его исчерпаны.

Почему она не заговорила? Почему не повторила этих слов вслух?

Он заговорил только ради того, чтобы сохранить рассудок:

— Моя сексуальная жизнь началась, как у любого бесшабашного подростка. Я был готов сблизиться с любой хорошенькой и покладистой девицей.

— О Господи, — тихо усмехнулась Джессика, — думаю, девушки с готовностью и бесстыдством бросались тебе на шею.

Хотя это было правдой, Алистер ничего на это не ответил, не желая возбуждать неуместную ревность.

— Мой старший брат Аарон как-то вечером взял меня с собой покутить. Мне было почти пятнадцать, и мне хотелось быть таким же светским, каким казался он. В конце концов мы оказались на немноголюдном сборище во владениях дамы полусвета.

Алистер поднял голову. Она посмотрела на него:

— В четырнадцать лет?

— Почти в пятнадцать, — напомнил он. — И я не был таким уж невинным, если когда-нибудь был вообще. Вспомни, моей матери пришлось довольно рано объяснить мне, почему Мастерсон не выносит меня и даже не желает на меня смотреть.

Джесс положила ему руки на живот и оперлась о них подбородком.

— Он единственный так к тебе относился.

Алистер провел кончиками пальцев по ее изящному подбородку.

— На том вечере была куртизанка. Наши взгляды встретились.

— Как она выглядела?

— Она была стройной. Блондинка. Изящная, со светло-голубыми глазами, которые в зависимости от настроения могли показаться почти серыми.

— О!

Теперь глаза Джессики метали громы и молнии.

— Мне повезло, что я оказалась в твоем вкусе.

Алистер сдержал улыбку, сознавая, чем это может обернуться для него.

— По правде говоря, за две недели до этого я встретил тебя, и мои предпочтения уже сформировались. Она просто отчасти напомнила мне тебя.

На лице Джессики отразилось смущение, но тотчас же пробуждающееся осознание всего сказанного им изменило ее выразительное лицо.

— Боюсь, — сказал он, — что она стала плохой заменой тебе. — Взгляд его был устремлен на стену за ее спиной. — Она не обладала такой рафинированной красотой, как ты. К тому же давным-давно утратила способность интересоваться кем-либо больше, чем собой, и это прекрасно соответствовало моим намерениям. Для того чтобы вступить с ней в связь, мне не требовалось любить ее.

Джессика вздрогнула от его прямолинейности и резкости, но сдержалась.

— Какое-то время наша связь была идеальной. Она скучала, и ее отчасти развлекало то, что она учила меня, как быть приятным женщине в постели, а я был радивым учеником. Она научила меня механике интимного акта, главным образом стараясь предотвратить возникновение привязанности к ней.

— Однажды, приехав к ней, я нашел ее в обществе подруги, тоже куртизанки. Она пожелала, чтобы я проявил внимание к ним обеим, что я и сделал.

Ее руки обвились вокруг него, скользнули за его спину в узкое пространство между спиной и изголовьем постели.

— И скоро у меня вместо одной подруги появилось две, — сказал он. — Бывало, что она вообще не принимала участия в наших играх. Просто наблюдала. Случалось, что там были и другие мужчины, если у нее появлялась прихоть побыть сразу с несколькими.

— Господи! — прошептала Джессика. Ее глаза расширились и сверкали на бледном лице. — Почему ты продолжал к ней приходить? Почему не предоставил ей возможность наслаждаться без тебя своими низменными страстями?

— Куда мне было деваться? Вернуться домой? Там мое общество вызывало ужасное напряжение между Мастерсоном и моей матерью. Она терзалась, когда я оказывался дома. Но независимо ни от чего я всегда действовал согласно своей воле. В то время у меня почти никогда не проходило возбуждение, и в этом не было ничего чудовищного, Джессика. А постельный спорт обеспечивал массу возможностей, облегчавших жизнь.

Алистер говорил намеренно легким тоном, но она не могла не распознать бурлившие в нем эмоции. Джессика потерлась щекой о его живот, прижалась носом к тонким волоскам, покрывавшим кожу на животе.

— Мне не следовало сегодня слишком наседать на тебя со своими вопросами, — сказала она. — Прости.

Алистер фыркнул:

— Не могу принять извинения за самое огромное наслаждение, что ты дала мне.

Джесс высвободила руки из-под него, и они заскользили вверх по его телу.

— Это огромное наслаждение не последнее. Пока что это лучшее в твоей жизни. Именно пока что, — подчеркнула она, — и снова оседлала его бедра и обхватила его за плечи.

— Отныне я буду стараться дать тебе все большее и большее наслаждение каждый раз, когда мы станем заниматься любовью.

Он дернулся, потому что она осушила его до дна.

— Не сейчас, — сказала Джессика, прижимаясь губами к его уху. — Позволь мне удержать тебя. Я ведь обещала тебе это и выполню обещание. Тебе вовсе не обязательно использовать это орудие, чтобы показать, что ты чувствуешь ко мне.

Охватившее его томление было слишком сильным, чтобы пренебрегать им. Оно обожгло его глаза, и в горле у него пересохло. Алистер оперся руками о постель, чтобы не выдать их дрожи.

— Она была единственной женщиной, к которой ты что-то испытывал? — спросила Джесс, прижимаясь к нему.

— Ну, если тебе угодно это называть так.

— А как еще это можно назвать? Похотью?

— Понятия не имею. Знаю только, что это ничуть не походило на то, что связывает нас.

— Но ведь некоторые женщины любили тебя.

Это было не вопросом, а утверждением.

— Те, кто испытывал ко мне такие чувства, теперь горько жалеют об этом. Горечь перевешивает радость.

Кончики ее пальцев прошлись по его затылку, разминая напряженные мышцы.

— Ты не должен стыдиться прошлого.

— Но ты ведь не знаешь, что я делал.

— Я знаю тебя, люблю тебя и не буду раскаиваться в этом.

Алистер был напуган пробежавшей по его телу мощной судорогой. Джесс проникла так глубоко в него, могла видеть все, что происходит у него в душе, как бы он ни пытался замаскировать свои чувства.

Господи, он ведь вовсе не хотел, чтобы она настолько хорошо его понимала.

— Но ты и этого не знаешь, — сказал он резко.

— Тебе придется научиться доверять мне, Алистер, поверь мне на слово.

Джесс чуть ослабила объятие и отстранилась, будто освобождая его и давая ему возможность бежать.

И, сказать по правде, у него возникло такое искушение. Он совершал в свое жизни многое, что делало его неприемлемым… Да и само его происхождение делало его непригодным для нее. Джесс столько выстрадала, пока ее полировали и школили, делали элегантной и безупречной. А своим ухаживанием он мог бы уничтожить уважение общества, столь тяжело доставшееся ей. Если бы мог, он держал бы ее узницей в своей постели, не выпуская из нее, поскольку это было единственное место, где он мог заставить ее забыть все, кроме наслаждения, которое мог ей дать.

Алистер сжал ее в объятиях, стараясь преодолеть свое яростное желание и быть нежным. Она нуждалась в нежности, нуждалась в защите, а он вел себя как боевой таран, преодолевая все преграды, которые она была вынуждена воздвигнуть еще ребенком, постоянно подвергавшимся унижениям.

— Я тебе верю, — сказал он охрипшим голосом. — Разве я не рассказал тебе всего?

— Ты рассказал мне о себе все плохое и недостойное. — Джессика отстранилась, чтобы видеть его лучше. — И ты говорил об этом с вызовом, будто заставляя меня отвернуться от тебя.

Лучше теперь, чем позже. С каждым днем она становилась ему все более необходимой.

Скоро, как он предвидел, он не сможет без нее даже дышать. По временам он уже теперь это чувствовал.

Джесс поцеловала его в уголок рта, потом в другой:

— Оставайся вот таким, как сейчас, и я буду с тобой.

— Все мои желания направлены на тебя.

Алистер застонал, и она змеиным движением прильнула к нему.

— Докажи это, — выдохнула Джессика.

И, как всегда, он принял вызов. Он знал свои возможности. Он мог забыть о совести, умел зарабатывать деньги, он был привлекателен и хорош в постели. И это было то ценное, но слишком малое, что он мог предложить такой женщине, как Джессика. Зато все это он мог предложить ей в избытке и молиться о том, чтобы этого оказалось достаточно, чтобы удержать ее.

Глава 18

Эстер остановилась на пороге спальни и теперь неотрывно смотрела на спящего мужа.

В последнюю неделю Эдвард часто приходил к ней ночью, ища в ее постели облегчения от терзавшей его боли. Она пыталась его утешить, убедить, что боксерский матч, состоявшийся неделю назад, никоим образом не унижает его и не умаляет его достоинств. Однако что бы она ни говорила и ни делала, не могло ослабить его внутренних терзаний. Эстер была измучена этими бесплодными усилиями, утратила мужество и чувствовала себя больной из-за его и собственной слабости, которую все же питала к нему. Несмотря на все темное и болезненное, что теперь их разделяло, она не желала ему зла.

Ее величайшей неудачей было то, что она не могла спасти от самого себя человека, которого когда-то любила. Она не смогла даже спасти их поблекшей и увядающей любви. Но как бы это ни было больно, она не могла больше растрачивать свои силы и чувства на человека, который не мог ни принять, ни оценить ее усилий. Теперь она должна была думать о ребенке, крошечном существе, нуждавшемся в ее времени, внимании и обожании. Она не могла изыскать этих сил для себя, но для младенца, растущего внутри, находила.

Эстер расправила плечи и двинулась к кровати. Регмонт обладал завидным потенциалом и мог бы стать замечательным человеком.

Он был красивым, чрезвычайно обаятельным и бесконечно одаренным: за что бы он ни брался, к чему бы ни прилагал усилия, везде ему сопутствовал успех. Женщины зарились на него, мужчины его уважали. Но он не видел в себе этих завидных качеств. Как ни печально, но в его голове до сих пор звучали насмешливые и уничижительные слова отца, и они пересиливали любые хвалы в его адрес. Он чувствовал себя недостойным любви и реагировал на это досадное обстоятельство, как научил его отец — насилием.

Больше Эстер была не в силах подыскивать ему оправдания. Самой главной особенностью Регмонта было желание полностью контролировать ее во всем, начиная от одежды и кончая едой, и манипулировать ею. Он винил в своих приступах ярости спиртные напитки, в которых себе не отказывал, а иногда и ее. Он по-прежнему никогда не признавал своей вины ни в чем, и было мало надежды на то, что он изменится. И Эстер оставалось только предпринять шаги к тому, чтобы позаботиться о своем ребенке и защитить его.

Когда она приблизилась к постели, муж пошевелился, и его гладкая мускулистая рука потянулась к ее стороне кровати. Не найдя Эстер, он оторвал голову от подушки, и на лице его появилась медлительная и сонная улыбка. По телу Эстер пробежала легкая дрожь.

Несмотря на то что его голова оставалась всклокоченной и он был обнажен, невозможно было отрицать его золотистой мужественной красоты. Но под ангельскими чертами скрывались и бушевали терзавшие его демоны.

Он перекатился на спину и приподнялся, опираясь на деревянное резное изголовье кровати. Простыня спустилась ему на бедра и прикрывала их, а обнаженные широкая грудь и плоский живот представляли собой захватывающее зрелище.

— Я слышу отсюда твои мысли, — пробормотал он. — Что тебя так занимает?

— Мне надо кое-что сказать тебе.

Регмонт спустил ноги с кровати и теперь стоял ослепительно обнаженный и бесстыдный.

— Через минуту я буду полностью к твоим услугам, — сказал он.

Он поцеловал мимоходом ее в щеку на пути к ночному сосуду и направился за ширму в углу.

Когда он появился снова, Эстер заговорила:

— Я жду ребенка.

Он остановился так резко, что даже споткнулся. Глаза его широко раскрылись, лицо залила бледность.

— Эстер, Господи…

Она не могла бы сказать, какой реакции ожидала, но не этого ужасного молчания.

— Я надеялась, что ты обрадуешься.

Регмонт с трудом вздохнул:

— Конечно, я рад. Прости меня, но я немного ошарашен. Я привык думать, что, возможно, ты бесплодна, как твоя сестра.

— Значит, отчасти поэтому ты гневаешься на меня?

Но как бы он разгневался, если бы узнал, какие меры она предпринимала в последние несколько лет, чтобы предотвратить зачатие? От одной этой мысли ей стало страшно.

— Гневаюсь? — Он вспыхнул. — Не начинай скандалить! Только не сегодня!

— Я никогда не скандалю, — возразила Эстер бесцветным тоном. — Я ненавижу ссоры, и ты это знаешь. У меня в детстве их было слишком много, чтобы желать продолжать в том же духе в течение всей жизни.

Его синие глаза угрожающе заблестели.

— Если бы я не знал твоего мягкого характера так хорошо, я бы подумал, что ты намеренно провоцируешь меня.

— Говоря правду?

Ее сердце зачастило от страха, но она не хотела ему поддаваться.

— Мы просто разговариваем, Эдвард.

— Похоже, ты не рада тому, что у нас будет ребенок.

— Буду рада, если мне станет ясно, что ему ничего не угрожает.

— А в чем дело?

Регмонт сделал движение к стулу, на котором накануне оставил халат.

— Ты обращалась к доктору?

— По утрам у меня бывает тошнота, но это вполне нормально. Мне сказали, что пока все идет, как и должно. — Она старалась преодолеть побуждение вскинуть подбородок, понимая, что даже молчаливый вызов только ухудшит настроение Регмонта. — Но все же я должна позаботиться о себе и избегать… травм.

На его щеке задергался мускул.

— Конечно.

— И мне надо есть побольше.

— Я все время твержу тебе об этом.

— Да, но это трудно, если постоянно страдаешь от боли.

Его губы побелели, и это было верным признаком того, что надвигается опасность, но она пренебрегла этим.

— Принимая все это во внимание, я хотела бы пораньше уехать за город, а ты можешь присоединиться ко мне по окончании сезона.

— Ты моя жена, — рявкнул он, завязывая узлом пояс халата. — Твое место рядом со мной.

— Знаю, но мы должны подумать о ребенке.

— Мне не нравится твой тон и намеки на то, что я могу представлять угрозу для своего младенца.

— Не ты. — Это была белая ложь. — А спиртные напитки.

— Я не буду пить. — Регмонт скрестил руки на груди. — На случай, если ты этого не заметила, я не пью уже почти три недели.

У него случались и более длительные перерывы, но что-то всегда возвращало его к прежнему образу жизни и к злоупотреблению спиртными напитками.

— Никакие предосторожности не лишни, если речь идет о ребенке.

— Ты останешься здесь, — процедил он сквозь зубы, направляясь к двери. — И больше я не желаю слушать чепуху по поводу твоего отъезда.

— Эдвард, пожалуйста…

Дверь хлопнула, и разговор на этом закончился.


— Ты выглядишь потрясающе! — похвалила сына Элспет, спускавшаяся по лестнице в вестибюль. — И какую же дебютантку ты намерен сегодня осчастливить своим визитом?

Майкл прекратил манипуляции со своим безупречным галстуком и встретил взгляд матери в зеркале, перед которым стоял.

— Добрый день, матушка.

Она подняла бровь, видя, как он берет свою шляпу с пристенного столика, но ничего не сказала. Послеполуденное солнце, просачиваясь сквозь стрельчатое окно, расположенное над двустворчатыми дверьми, падало косыми лучами на мраморный пол. Непрямое освещение льстило внешности его матери, а в платье в цветочек она выглядела моложе.

Губы ее изогнулись.

— Леди Регмонт помогла мне составить список дебютанток. Она очень восприимчива, обладает отличными связями и очень хочет видеть тебя в счастливом браке.

Майкл окаменел. Внезапно ему показалось, что отлично сшитый на заказ синий сюртук стал ему тесен.

— Мне приятно слышать, что вы так сблизились. Я так и думал, что вы сойдетесь.

— Да, мы стали гораздо ближе, чем я думала. Бедняжка так рано потеряла мать, да и Джессики сейчас здесь нет, и я теперь люблю Эстер, как родную дочь.

Он бы хотел, чтобы они и впрямь стали матерью и дочерью через брак, но судьба распорядилась иначе.

— А теперь она ждет ребенка, — продолжала Элспет бодрым тоном. — И я вместе с ней переживаю эту радость, готовясь к тому, чтобы принять твою жену, кем бы она ни была.

Дыхание со свистом вырвалось из груди Майкла, и он вцепился в край консоли, чтобы собраться с силами и не упасть. Если бы его ударили кочергой в грудь, он не почувствовал бы более сильной боли.

Майкл круто обернулся и посмотрел на Элспет:

— Спрячьте коготки, матушка. Вы пьете мою кровь.

Она побледнела и отпрянула:

— Майкл…

— В чем дело? — спросил он с горечью. — Ведь мы оба знаем, что она для меня недосягаема. Нет нужды постоянно сыпать мне соль на рану.

— Прошу прощения.

Плечи ее поникли, а прекрасное лицо постарело на глазах.

— Я…

— Вы что?

— Боюсь, что твоя любовь к ней не даст тебе устроить свою жизнь.

— Я сознаю свою ответственность и позабочусь обо всем.

— Я желаю тебе счастья. — Элспет сделала шаг к сыну. — Я очень этого хочу. Я подумала, что, если ты будешь знать…

— То я просто отброшу свои злополучные чувства и буду идти по жизни дальше, избавившись от этого бремени. — Майкл безрадостно рассмеялся. — Если бы только все было так просто.

Она вздохнула:

— Я хочу тебе помочь. Хотела бы знать как.

— Я уже сказал как. — Он надел шляпу. — Присмотрите за Эстер. Окажите ей любую возможную поддержку.

— Боюсь, что ничего нельзя сделать для этой девочки, Майкл. Во всяком случае, мы с тобой ничего сделать не можем.

Он посмотрел на мать.

— Регмонт, — огрызнулся он, чувствуя, как по его сосудам устремилась кислота.

— То, как она реагирует на его имя… Мне уже случалось видеть такой взгляд. Ничего хорошего это не сулит. Но что мы можем сделать?

— Мы можем еще больше сблизиться.

Майкл направился к двери, которую дворецкий поспешил открыть для него:

— И молиться.


Эстер, тяжело дыша, вбежала в гостиную. Майкл встал, как только она туда впорхнула, и его темные глаза отразили чисто мужское восхищение ею. А она купалась в излучаемой им нежности, позволяя оттаивать своему заледеневшему сердцу.

— Вы выдержали паузу в целую вечность. Не приходили ко мне целую неделю, прежде чем выполнить свое обещание навестить меня, — упрекнула она его.

Его ответная улыбка была слегка окрашена печалью.

— Моя мать убедила меня подождать.

— Ах!

Эстер села на диванчик напротив.

— Она мудрая женщина.

— Вы ей нравитесь.

— Это чувство взаимное.

Эстер разгладила юбки, испытывая безотчетное беспокойство.

— Как вы? Я чуть не сошел с ума, думая о вас. Когда мы виделись в последний раз, мы кое о чем говорили. Я опасался, что мог отягчить вашу жизнь… что я сделал что-то неподобающее… — Он провел рукой по лицу. — Господи…

— Со мной все в порядке, Майкл.

— Неужели?

Его рука упала на колени, а взгляд обрел проницательность.

— Мне следовало позволить ему одержать победу. Но я был слишком высокомерен и слишком разгневан для этого. Мне следовало подумать о вас.

Сердце Эстер забилось глухо и ровно, будто оживая. По правде говоря, в обществе Майкла она чувствовала себя более живой, чем все эти долгие годы.

— Вы ведь думали об мне? Верно?

Он вспыхнул.

— Что бы вы ни обещали моей сестре, — продолжала она, — сомневаюсь, что она рассчитывала, что вы возьмете на себя ответственность за меня полностью. Но я тронута, что вы восприняли это так серьезно.

— Вам требуется рыцарь? — спросил он тихо, подаваясь вперед.

— Но ведь где-то вас ожидает принцесса, мой галантный рыцарь.

— Клянусь Господом! Я терпеть не могу говорить загадками.

Майкл вскочил на ноги со свойственной ему грацией, стараясь не потерять контроля над собой.

Она кивнула горничной, внесшей и поставившей на низкий столик чайный поднос. Когда девушка вышла, Эстер упрекнула его:

— Вы так и не ответили на мой вопрос о том, как чувствуете себя.

Он с шумом выдохнул.

— Так хорошо, как можно было ожидать, принимая во внимание обстоятельства. Никогда не понимал, какое бремя взял на себя Бенедикт и как замечательно справлялся с этим. Мне только остается гадать, как ему это удавалось. Должно быть, он умел изыскать в сутках больше часов, чем удается мне.

— Но у него была жена, поддерживавшая все его начинания.

— Господи, если кто-нибудь еще напомнит мне о необходимости обзавестись супругой, я за себя не ручаюсь.

Эстер тихонько рассмеялась, втайне ужасно обрадованная тем, что поиски жены Майкл не считал важным и приоритетным делом.

— Вы не думаете, что жена сможет вам помогать?

— Я и так с трудом выплываю и не имею ни малейшего представления о том, как мог бы еще заботиться о супруге.

— Я хочу, чтобы вы нашли жену, способную заботиться о вас. Это будет несложно. Вас так легко любить и даже обожать.

— Если бы вы говорили, основываясь на собственном опыте, — сказал он тихо.

— Разумеется, это так.

Его красивый рот недоверчиво дрогнул.

— Гораздо в большей степени, чем думала, — призналась Эстер, — какой бы дурой я ни была.

— Эстер…

Лицо Майкла выразило удивление, быстро сменившееся отчаянием.

Как ей не хватало уверенности в том, что Майкл испытывает к ней нежность. Она была прежде ослеплена мальчишеским бесшабашным очарованием Регмонта и его чувственностью, околдовавшей ее. К тому времени, когда они поженились, она уже отчаянно желала близости с ним, до крайности возбужденная его тайными прикосновениями, жадными поцелуями и обещаниями безграничного наслаждения и счастья, произнесенными ей на ухо жарким шепотом.

— Мы найдем для вас кого-нибудь, кто будет вас безумно любить, — сказала Эстер внезапно охрипшим голосом. — Кого-нибудь, чьей первой заботой будут ваше счастье и радость.

— Через некоторое время она начнет меня раздражать.

Эстер занялась приготовлением чая: она насыпала сухие чайные листья в чайник для заварки и залила кипятком.

— Очень скоро вы ответите на ее чувства. Вы не сможете устоять. И потом будете жить счастливо в любви и радости, которых заслуживаете.

— А как насчет вас?

Поставив чай настаиваться, Эстер выпрямилась и приложила руку к животу.

— Для меня тоже уготована радость.

Его ответная улыбка была искренней, но печальной.

— Не могу радоваться за вас больше!

— Благодарю вас. В таком случае давайте сузим список невест, представленный вашей матушкой, который я помогала ей составить.

Эстер встала, и Майкл последовал ее примеру. Подойдя к секретеру у окна, она открыла чернильницу и приготовила письменный прибор и лист писчей бумаги.

— Вы можете перечислить желанные качества, а я стану записывать.

— Лучше вырвать зуб.

Ее лицо стало осуждающим.

— Черт возьми, Эстер, не смотрите на меня так. Пожалуйста! Я думал, вы хорошо ко мне относитесь.

— Цвет волос?

— Только не светлый.

— Цвет глаз?

— Только не зеленые!

— Майкл…

Он скрестил руки на груди и поднял бровь.

— Надо дать девушке шанс на счастье. Пусть попробует побиться за меня, если не захочет проявить свои спортивные таланты иначе.

Она тихонько рассмеялась. На послеполуденной улице за окном послышалось щелканье хлыста по лошадиной спине и ржание. Днем Эстер по большей части сидела у окна и наблюдала, как течет жизнь в мире. Ей приносила утешение мысль о том, что существуют более счастливые семьи и жизни, чем ее судьба, и люди, не угодившие в ловушку, уготованную ей. Но в эту минуту все ее внимание было сосредоточено на собственной жизни и этом живом, энергичном мужчине.

— Высокая или маленькая?

— Мне безразлично.

— Стройная или полная, с роскошной фигурой?

— Мне и это все равно. Все, чего я хотел бы, — это, чтобы она была пропорционально сложена.

— Как насчет каких-нибудь особых талантов? — спросила она и посмотрела на него, когда он приблизился.

Майкл двигался так изящно, с такой неспешной грацией, что она не могла отвести от него глаз.

Майкл остановился возле Эстер, положив руку на письменный прибор.

— Каких, например?

— Ну как пение или игра на фортепьяно?

— По правде говоря, меня такие вещи не интересуют. Я рассчитываю на ваш вкус.

Эстер подняла на него глаза и охватила взглядом всю его изящную фигуру.

— Синее вам к лицу, милорд. Сказать правду, не знаю другого джентльмена, которому бы шел синий цвет больше, чем вам.

Его глаза заблестели.

— Благодарю вас, миледи.

Ее зачаровала его нежность, и на мгновение она замерла, представив невозможное.

Эстер изо всех сил старалась справиться с неожиданным напряжением и покончила с этим затянувшимся молчанием и заговорила трепетным грудным голосом:

— Я плохая хозяйка. Чай остывает.

Но не шевельнулась. Майкл стоял настолько близко, что она чувствовала исходящий от него аромат вербены. Он удивительным образом сочетался с присущим ему собственным запахом, и все вместе создавало опьяняющее и пленительное ощущение.

— Мне все равно, — пробормотал он. — Мне всегда приятно ваше общество.

— Я танцевала с вами свой первый вальс, — сказала Эстер, вспоминая.

— Боюсь, мои ноги до сих пор помнят это.

Ее рот приоткрылся от этой преднамеренной провокации.

— Я покорно и безошибочно следовала за вами.

Он усмехнулся.

— Неужели не помните? — наседала Эстер.

Она хотела, чтобы первым ее партнером на балу был Майкл, поскольку она ему доверяла и чувствовала себя в безопасности рядом с ним. Хотя и понимала, что, вероятно, он примется добродушно подтрунивать над ней, и это сделает ее первое мучительное появление в обществе вполне сносным и даже забавным. Он так хорошо вел ее и так старался сделать все, чтобы она не смущалась, что с танцевального пола она сошла с триумфом. И так прекрасно не чувствовала себя много лет.

— Как будто я мог забыть хоть на минуту, как держал вас в объятиях, — сказал он тихо.

Цепляясь за эти эфемерные воспоминания, Эстер так порывисто вскочила на ноги, что опрокинула стул. Она схватила его за отвороты сюртука и прижалась губами к его губам. Это был быстрый и целомудренный поцелуй, всего лишь напоминание о том, какой веселой и отважной девушкой она была когда-то.

Тотчас же она покраснела и отпрянула.

— Мне жаль.

Майкл остался стоять как вкопанный. Его темные глаза жарко и жадно смотрели на нее.

— А мне ничуть.

Приглаживая волосы дрожащими пальцами, Эстер направилась к столику с чайным подносом. Она старалась дышать глубоко и ровно и угомонить свое бурно бьющееся сердце. Затем услышала, как за ее спиной Майкл поднял и поставил на место опрокинутый ею стул, и тотчас же заметила Регмонта, стоящего в дверном проеме и закрывающего его своим телом.

Сердце ее перестало биться.

— Милорд, — выдохнула Эстер.

Майкл замер, заслышав такой страх в ее голосе, будто она закричала в ужасе во всю глотку. Стремительно повернувшись, чтобы узнать, что ее так напугало, он оказался смотрящим прямо в лицо человека, кипевшего от ярости. Майкл окинул его взглядом и заметил, что кулаки его сжаты, а челюсти стиснуты. Хотя он никогда не знал Регмонта хорошо, но не сомневался, что за последние несколько лет тот изменился. Майкл помнил дерзкого самоуверенного юнца, лицо которого выражало теплоту и нежность, когда взгляд его падал на жену. Сейчас от этой нежности не осталось и следа.

Только острая подозрительность и холодный расчет.

— Регмонт.

Майкл сам удивился своему небрежному и естественному тону в то время, как ему хотелось ринуться через комнату и избить его за то, что он сделала Эстер несчастной.

— Тарли. Что вы здесь делаете?

Майкл непринужденно пожал плечами, не будучи уверенным в том, видел ли Регмонт что-то из происшедшего. Поэтому решил проявлять осторожность, чтобы не причинить Эстер еще больших неприятностей и ненужных страданий.

— Меня послала мать. Мне пришлось выбирать: прийти ли сюда, чтобы мне помогли с выбором невесты, или оказаться супругом той, которую я не смогу выносить.

Регмонт посмотрел на жену:

— О? Я слышал леди Пеннингтон теперь часто бывает в обществе.

Эстер побледнела. Взгляд ее казался затравленным. Она сглотнула и сказала:

— Она бы обратилась за помощью к Джессике, если бы моя сестра находилась здесь. А раз ее нет, то я помогаю графине познакомиться с дебютантками этого сезона.

— Очень мило с твоей стороны, дорогая.

— Боже милосердный, — сказал Майкл, возвращаясь на свое прежнее место. — Пожалуйста, не поощряйте их.

Граф присоединился к ним и сел рядом с Эстер. Она глубоко вздохнула и начала разливать чай.

Регмонт принял от нее чашку с блюдцем и сделал глоток чаю. И тотчас же поставил чашку на стол.

— Чай чуть теплый.

Эстер вздрогнула.

— Прошу меня простить, — сказал Майкл. — Я нынче утром обжег кофе кончик языка, и он еще болит. Леди Регмонт была так любезна, что согласилась сделать мне одолжение.

Регмонт повернулся на стуле.

— И чем вы занимались, пока чай остывал?

Эстер выпрямилась, расправила плечи и обратила к мужу лицо с улыбкой, еще более холодной, чем напиток, на температуру которого он пожаловался.

— Я представила Тарли список невест.

Взгляд графа метнулся к письменному столу. Он встал и быстрой пружинистой походкой прошел через комнату. Взял в руки лист со списком невест и окинул ледяным взглядом сделанные Эстер заметки. Потом лоб его разгладился, и он посмотрел на Майкла:

— Неужели вам нравятся только брюнетки и рыжие?

В ответ Майкл небрежно взмахнул рукой. Регмонт рассмеялся. Было заметно, что его напряжение спало, а волнение прошло.

— Ну как знаете, Тарли. Рыжих пруд пруди. Спросите Грейсона или Меррика.

— Мне нравятся живые и веселые женщины. — «Такие, какой была ваша жена до того, как вы ее запугали».

— Деди Регмонт поможет вам сделать правильный выбор.

Майкл повернулся спиной к графу, стараясь скрыть свою ненависть и мучительную беспомощность, которые, вероятно, выражало его лицо. Если бы Бенедикт все еще оставался с ними, Майкл выкрал бы Эстер и спас ее от несчастья. Они могли бы бежать в Вест-Индию, или на континент, или даже в Америку. В любое место, куда захотелось бы ей поехать. Но сейчас он был прикован к Англии.

Оба они оказались пойманными в эту нежеланную для них жизнь, как в ловушку. И ни для одного из них не было надежды выбраться из нее.

Глава 19

— Леди Тарли!

Джессика наклонила зонтик, чтобы лучше видеть, и заметила низкорослого и плотного джентльмена, отчаянно старавшегося привлечь ее внимание и махавшего ей с нижнего конца трапа.

— Ваш управляющий, — пояснил Алистер, поддерживая ее под локоть, чтобы она не упала. — Мистер Реджинальд Смит.

— И что вы о нем думаете?

Джессика подняла руку в перчатке и сделала легкий жест, означавший, что заметила незаурядные усилия Смита привлечь ее внимание на фоне шума и суеты гавани.

Запахи дегтя и кофе, смешиваясь, дразнили ее обоняние, а хриплые крики чаек соперничали с криками бравых моряков, грузящих ящики и бочки на пузатые корабли.

— Порядочный малый. Вполне компетентный. На «Калипсо» около двухсот рабов, и они настолько довольны своей жизнью, что работают хорошо. И все же его взгляды на женщин слишком старомодны, поскольку он не считает их способными заниматься его ремеслом.

— Я подозреваю, что вы придерживаетесь более современных взглядов, чем большинство джентльменов.

— Мой опыт показывает, что женщины могут обладать таким же острым умом и быть такими же безжалостными в финансовых вопросах, как мужчины. И вести с ними дела имеет смысл.

— А я готова держать пари, что они всегда рады пойти на уступки, если речь идет о вас, чего не сделали бы для остальных мужчин.

Алистер посмотрел на Джессику, и его синие глаза казались ослепительными, даже затененные полями шляпы.

— Возможно.

Джесс улыбнулась. Вернуться на этот роскошный зеленый остров уже было счастьем, а присутствие Алистера усиливало эту радость.

За ее спиной океан переливался, меняя оттенки от бледно-голубого до аквамаринового. Перед ней простирались изумрудные холмы и покатые горы. Однажды Бенедикт сказал ей, что ни от одной точки на острове океан не удален более чем на пару десятков миль.

Она называла этот остров раем. Раем, приносящим прибыль, добавлял он.

— Мистер Колфилд.

Мистер Смит дотронулся до края шляпы, приветствуя его.

— Мистер Смит.

Управляющий посмотрел на Джессику:

— Не сомневаюсь, миледи, что ваше путешествие было безопасным и приятным.

— Приятнее невозможно себе представить, — сказала она, имея в виду Алистера и то, насколько теперешнее ее настроение отличалось от того, с которым она садилась на корабль.

Она начинала это путешествие вдовой, уверенной в том, что останется одинокой до конца своих дней. Окончила же его, обретя любовника. Мужчину, перед которым обнажила и душу, и тело, которому открыла воспоминания, прежде разделяемые только с Эстер.

Пальцы Алистера касались ее локтя.

Мистер Смит кивнул, потом жестом указал на ландо, ожидавшее поблизости:

— Ваши сундуки повезут вслед за вами, леди Тарли. Всего хорошего, мистер Колфилд. Позже на неделе мы встретимся и обсудим дела.

Джессика посмотрела на Алистера. После шести недель плавания, во время которого их отношения зародились и расцвели, теперь они оказались перед лицом разлуки. Здесь их пути должны были разойтись: она отправлялась в свою резиденцию, он — в свою.

Он встретил ее взгляд. Сам он, не отрываясь, смотрел на нее и ждал.

Джессика читала вопрос в его глазах: как она поведет себя теперь, вернувшись в общество и вновь столкнувшись с его правилами?

Ее реакция оказалась настолько яростной, что удивила ее саму. Она хотела, чтобы он постоянно был рядом. Всегда. На публике и наедине. Чтобы за завтраком он сидел за столом напротив, а вечером в театральной ложе рядом. Она знала, что так и будет, если Алистер согласится.

Джессика заговорила с чувством:

— Я знаю, мистер Колфилд, что у вас много неотложных дел, но не будете ли вы так любезны составить нам компанию за ужином? Это сэкономит вам время, поскольку вы сможете встретиться с мистером Смитом и позже расскажете мне, о чем договорились с ним.

Явно изумленный Смит только заморгал. А Алистер лить усмехнулся, наблюдая за этим ее первым залпом в битве за контроль над плантацией. И склонил голову с царственным видом, принимая приглашение.

— Для меня, миледи, это будет удовольствием.

Придерживая юбки, Джессика поднималась по склону холма. Иногда ее сапожки скользили на мокрой, пропитанной дождями земле, но Алистер всегда оказывался за ее спиной, и она знала, что он успеет ее подхватить, если она начнет падать. Ему это всегда удавалось: он побуждал ее сделать большой прыжок и оказаться на другой стороне лужи или ручья под защитой его протянутых к ней рук.

— Вот, — обратил он ее внимание на павильон на поляне слева от тропинки, по которой они поднимались.

Джесс тотчас же узнала это строение, являвшееся миниатюрным вариантом поместья Пеннингтон, только его тыльная сторона и боковые стены были затянуты сеткой. В центре находился низкий помост, на котором было навалено множество подушек и одеял.

Алистер присоединился к ней, и она обернулась и посмотрела ему в лицо. С этой точки открывался вид на поля сахарного тростника и океан, мерцавший в отдалении.

Он встал вровень с ней.

— Приходилось видеть, как горит сахарный тростник?

— Нет.

— Мы это наверстаем, когда придет время. Я найду удобное место, недосягаемое для дыма и скверного запаха. При всей опасности пожара и урона, который он может произвести, этого зрелища не стоит пропускать.

— Не могу дождаться момента, когда мы увидим это вместе. — Джессика повернулась к нему и залюбовалась его гордым профилем. — Я хочу видеть это вместе с тобой.

Его ответный взгляд был жарким и яростным.

Она направилась к павильону.

— Ты весь день думал об этом?

Теперь он приходил к ней ночью с порезами на руках и синяками на локтях. И как бы она ни пыталась выведать у него причину, Алистер отмалчивался, хотя и побуждал ее использовать все имеющиеся в ее распоряжении средства убеждения.

— Тебе нравится? — спросил он, стараясь угадать ее впечатление.

— Я польщена тем, что ты приложил столько усилий, чтобы угодить мне. — Она усмехнулась. — Я вижу также, что любые преграды между нами ты искореняешь с неиссякаемой энергией. И мне кажется, что секс для тебя важнее пищи и воды.

— Только с тобой.

Он шагнул под крышу и опустил на пол корзинку, принесенную с собой.

— И ты знаешь почему. Когда я соединен с тобой, я знаю, что ты не ускользаешь. И даже знаю, что ты и не хочешь уйти.

Джесс повернулась лицом к нему, ибо это зрелище было для нее самым прекрасным.

— А что, если ты сможешь претендовать на мое общество, даже когда мы не будем лежать в объятиях друг друга? Если я приму твое имя и на моем пальце будет твое кольцо? Это тебя успокоит?

Алистер замер в мучительном молчании. Он даже перестал моргать.

— Прошу прощения?

— Ты испугался? — спросила она тихо.

— Испугался, что это только сон.

Он сделал движение к ней…

— Я уже говорила, что люблю тебя. Я повторяла это каждый день по многу раз.

Она глубоко вздохнула, набираясь храбрости. Ей было трудно сдерживать свои чувства. Ее любовь была слишком велика для этого. Она рвалась на волю из груди. Ей стало трудно дышать.

— Я настолько сильно тебя люблю, что смогу отойти в сторону, если у тебя возникнет возможность или желание когда-нибудь стать отцом.

Алистер с трудом сглотнул.

— Полным-полно найденышей, если мы захотим испортить детей баловством.

Сердце ее, исполненное надежды, забилось с удвоенной силой.

Он протянул к ней руку, и Джесс вложила в его ладонь свою и позволила ему подвести себя к помосту. Он усадил ее и опустился перед ней на одно колено.

В ее сознании забрезжило понимание.

— Алистер!

— Думаю, ты не станешь меня за это наказывать, Джесс, — сказал он с нежной настойчивостью, ощупывая крошечный кармашек на груди.

На нем остался жилет, но не было ни сюртука, ни галстука. Это было совершенно неприемлемым в обществе, но кто мог их здесь увидеть?

На прошлой неделе самым трудным оказалось вести себя на публике так, будто они были всего лишь знакомыми. Для Джессики стало сущей пыткой наблюдать, как молодые девицы, вдовы и даже замужние дамы оказывали ему особое внимание. Она испытывала страдания, глядя на тех, кто претендовал на то, чтобы быть его партнершами в танцах или соседками за обедом. Она видела, как хорошенькие молодые девушки флиртуют с ним, и понимала, что они способны дать ему семью, которой у него никогда не было и которую она никогда не смогла бы ему дать.

Алистер не поощрял их и всегда искал и находил ее взглядом, в котором она читала отчаянный голод. Она пыталась побороть желание искать его вне бального зала, понимая, что ее лицо выдаст ее чувства.

Алистер, напротив, ухитрялся держаться на публике лучше ее и не демонстрировать их истинных отношений. Похоже было, что он с удовольствием наблюдал за ее плаванием по водам общества, восхищаясь легкостью, с которой она вступала в неизбежные знакомства, участвовала в болтовне, танцевала… Он гордился ею и получал удовлетворение, видя, как она сверкает и искрится, попав в привычную среду.

Алистер вытащил из кармана кольцо с рубином величиной с ее сустав. Сверкающий, красный, как кровь, камень имел квадратную форму. Обрамленный алмазами, он выглядел вызывающе, выдавая богатство купившего его человека. Размер и чистота камня были таковы, что он казался почти вульгарным, и это заставило Джессику улыбнуться. Если ее брак с Алистером был недостаточным свидетельством того, что она изменилась, то кольцо просто кричало об этом.

— Да, — пробормотал он, надевая кольцо на ее тонкий палец, по которому оно легко скользнуло. — Я женюсь на тебе и хочу сделать это как можно скорее. Если удастся все устроить, к концу недели.

— Нет.

Она заключила в ладони его лицо. Кончики ее пальцев прошлись по его чернильно-черным волосам, отводя их со лба.

— Мы сделаем все должным образом. В Англии. С оглашением и бесконечными празднествами и в присутствии всех наших родственников. Я хочу, чтобы весь мир, а больше всего ты, знали, что я делаю это по прошествии времени и после долгих и тщательных размышлений. Я знаю, что делаю, Алистер. Я знаю, чего хочу.

— Я предпочел бы, чтобы мы поженились до возвращения.

— Я не покину тебя, — почти клятвенно заверила Джесс, сознавая его беспокойство.

— Ты и не сможешь. Я не позволю тебе.

Он схватил и удерживал ее за запястья нежно, но твердо.

— Но ведь там на балах и раутах будут женщины, которые… они меня узнают.

— Люциус, — перебила Джессика. — Они тебя не знают, как я. И никогда не узнают. — Она подалась вперед и поцеловала его в нахмуренный лоб. — Мой дорогой, ты не веришь, что кто-то может любить тебя без всяких условий, потому что до сих пор этого не было. Но я тебя люблю. И едва ли могла бы что-то изменить. И со временем ты увидишь, что изменения, произошедшие во мне благодаря тебе, необратимы. Я такая, как теперь, из-за и ради тебя, а без тебя перестала бы существовать. Понятия не имею, как проживу следующие несколько месяцев, пока ты не приедешь ко мне в…

— Приеду к тебе? — спросил он отрывисто. — Куда?

— Нынче днем пришло письмо от Эстер. Должно быть, она отправила его сразу же после нашего отплытия. Возможно даже, в тот же самый день. Там говорится, что она уже тогда знала, что ждет ребенка, и не хотела, чтобы это известие задержало меня.

— Твоя сестра ждет младенца?

— Не могу поверить, что она вообразила, будто это известие не заставит меня вернуться тотчас же. Как я уже говорила тебе, в последнее время она чувствовала себя не очень хорошо. Она нуждается в присмотре. Я должна быть с ней.

— Конечно, я вернусь с тобой. Если повезет, мы сможем отплыть через две недели.

— Я не смею просить тебя об этом. Ты ведь прибыл на остров не без причины.

— Это ты. Ты! Ты та самая причина, почему я вернулся в Англию. Я поехал с тобой, потому что не было смысла оставаться там, где тебя не было. И то же самое происходит и теперь.

От изумления Джессика впала в оцепенение. Она вспомнила ночь, когда они разговаривали на палубе «Ахерона», и гадала, не возвращается ли он домой из-за женщины. Узнать, что она была той самой женщиной, стало потрясением. И это глубоко ее тронуло.

Должно быть, он прочел это у нее на лице. Его челюсти будто окаменели.

— Ты знаешь, что мое вожделение к тебе было отчаянным. Не назову это любовью, но особенное чувство к тебе сидело во мне глубоко и было сильнее простого плотского желания. Моя страсть к тебе давала мне надежду на то, что я снова стану ценить близость с женщиной, что я смогу относиться к этому акту без отстраненного равнодушия или из одного только побуждения получить физическое удовлетворение. Я должен был получить тебя, Джессика, любой ценой и невзирая на любые усилия.

Она не сводила с него глаз, в то же время беспокоясь, почему Алистер не говорит о любви. Возможно, он не любил ее, не мог любить. Возможно, то, что произошло между ними, было всем, на что она смела претендовать.

После минутного замешательства Джесс решила, что все, что он мог ей дать, являлось благом, и этого было достаточно. Она настолько любила его, что ее чувства хватило бы на двоих.

Джессика выпустила его из объятий и отстранилась. Она растянулась на подушках, подняла руки над головой и изогнулась, бесстыдно приглашая его к действию. Если близость была единственным, что он мог ей дать, она была согласна на это.

Алистер взобрался на помост. Он навис над ней, опираясь руками о подушки по обе стороны от ее плеч. Опустив голову, завладел ее ртом.

Их овевал теплый и влажный ветерок. Где-то в отдалении слышались голоса мужчин и скрежещущие крики чаек. Они были там, где никто не мог их увидеть, и это возбуждало их сильнее. Джессика обвила его шею руками и все свои чувства вложила в поцелуй.

— Я думал, — пробормотал Алистер прямо в ее полуоткрытый рот, — что мне удастся убедить тебя стать моей женой, но опасался, что это потребует много времени. Недели. Месяцы. Может быть, годы. Я построил этот павильон, чтобы затруднить тебе бегство, пока стану убеждать тебя.

Джесс улыбнулась:

— Но как бы ты мог убедить меня остаться?

— Возможно, спрятал бы твою одежду и удерживал, приковав к постели своими мужскими талантами. А также захватил несколько бутылок твоего любимого кларета. Я припоминаю, что после пары стаканчиков ты становишься сговорчивее.

— Порочный человек.

Ее взгляд коснулся его шеи. Она заметила, как бурно бьется на ней жилка.

— Я сделаю лучше: аннулирую свое согласие.

— Но не было никакого согласия. Это ты меня попросила, и я согласился. — Он потерся кончиком носа о ее нос. — Не могу выразить, что значит для меня то, на что пошла ты.

— Ты можешь мне это показать.

Ее пальцы оказались у него на затылке и нежно поглаживали его.

Он скользнул на подушки и оказался рядом с ней.

— Перекатись на живот.

Она подчинилась, испытывая нетерпение, пока не видела его. Алистер принялся распускать шнуровку ее корсета, потом ловко расстегнул пуговицы, удерживавшие на ней платье цвета бледной лаванды. По мере того как его пальцы спускались по ее спине ниже, предвкушение становилось все более острым. Как бы она ни поддразнивала его, намекая на его неумеренные сексуальные аппетиты, сознавала, что и сама ничуть не отличается в этом отношении от него. После недели без него, что было обусловлено физиологическими причинами, ее голод по нему и жажда его прикосновений и внимания достигли невероятной силы.

— Я хочу, чтобы ты купила приданое, — сказал он. — Не думай о расходах. Я не хочу вмешиваться в твои воспоминания о Тарли. Понимаю, что ты скорбишь о нем. Он был тебе хорошим мужем. Но я не желаю, чтобы ты продолжала носить траур по нему, когда будет наша свадьба.

Джесс оглянулась через плечо и кивнула, чувствуя, что с каждой минутой любит его все сильнее.

Он провел языком по ее спине между лопатками.

— Мне хотелось бы видеть тебя в красном. И золотом. Или в ярко-синем.

— Под цвет твоих глаз. Мне бы это понравилось. Может быть, ты пойдешь со мной к модистке?

— Да.

Его сильные руки оказались в прорехе между двумя частями ее расстегнутого платья. Он обхватил ее за талию.

— Пока они будут тебя обмерять, ты ведь будешь полуодетой. И я смогу насладиться этим зрелищем.

— В эту минуту мне хотелось бы быть полностью раздетой.

Он нежно сжал ее в объятиях, потом перекатился на спину.

— Как прикажешь.

Джессика соскользнула с края помоста и поднялась на ноги.

Подоткнув под голову подушку, Алистер устроился поудобнее. Он согнул колено и оперся о него рукой, и эта поза была одновременно расслабленной, и вызывающей.

Джессика переминалась с ноги на ногу, бросая на него взгляды исподтишка.

Алистер погладил себя между ног, бесстыдно демонстрируя свой возбужденный скипетр во всей его мощи. Это зрелище было возбуждающим и сладострастным. Он был мастером своего дела… гораздо более опытным, чем когда-нибудь могла бы стать она. Если бы, разумеется, он не попытался искоренить этот ее недостаток. Но Джессика заподозрила, что он опасался развратить ее больше, чем уже сделал, в то время как она боялась наскучить ему в постели.

Алистер с присущим ему изяществом поднялся на ноги, двигаясь с легкостью и плавностью хищника.

Он описал круг, разглядывая Джессику, будто пытался оценить ее прелесть и очарование. Потом вдруг остановился у нее за спиной. Его руки скользнули ей под мышки и обхватили сзади. Быстрым властным движением он положил ладони на ее груди, и это исторгло у нее трепетный вздох.

Его губы заскользили по мочке ее уха. Он рванул ее к себе, заставив почувствовать неоспоримое доказательство этого влечения.

Джессика подавилась воздухом, когда его пальцы скользнули в разрез ее панталон и раздвинули их. Его огрубевшие от тяжелой плотницкой работы пальцы старались найти заветное место и настроить ее на нужный лад, соблазнить. Он поглаживал ее, заставляя извиваться от предвкушения.

Внезапно палец Алистера скользнул внутрь нее, а Джессика издала стон, и бедра ее описали кругообразное движение. К первому пальцу присоединился второй и вошел в нее плавно и легко. Она с шумом вдохнула воздух, опьяненная этим запахом, напоенным солнцем.

— Пожалуйста…

— Наклонись…

Этот приказ он подкрепил, заставив ее наклониться.

Джессика упала вперед, попытавшись замедлить падение тем, что раскинула руки. Алистер выпрямился, позволив ветру овевать ее спину. Он спустил с нее панталоны. Кожа ее была покрыта капельками испарины.

— Как прекрасна, — похвалил он, проведя рукой по ее ягодицам. Сжав рукой ее венерин бугорок, он принялся гладить и массировать его ладонью. — Ты так разбухла и такая влажная и гладкая. Не хочешь ли, чтобы я наполнил тебя до краев, моя прекрасная пленница? Разве ты не жаждешь заполнить пустоту?

Она чувствовала себя уязвимой, будучи не силах заглянуть ему в лицо или следить за его движениями.

— Всегда.

Послышался легкий шорох одежды, потом она ощутила прикосновение его мощного орудия наслаждения. И это было единственным предупреждением. Он сжал ее бедра, рванул к себе и проник глубоко в нее одним стремительным движением.

Джессика вскрикнула, пытаясь сохранить равновесие, стараясь держать неподвижно разведенные в стороны руки.

— Боже!

Он произвел кругообразное движение бедрами, стараясь войти в нее еще глубже.

— Ты чувствуешь, как глубоко я в тебе, Джесс? Чувствуешь, как глубоко?

Глаза ее закрылись, дыхание стало неровным. Она чувствовала прикосновение его замшевых бриджей и манжет к бедрам. Опустив глаза, Джессика увидела его заляпанные грязью сапоги. Он был полностью одет, она же почти обнажена и в его власти. Мысль о том, что любой прохожий может увидеть их, только подстегнула ее желание. Она была уже возбуждена — по всему ее телу рябью пробежала дрожь. Ответный стон Алистера подхватил ветер, но ей было безразлично, что кто-нибудь их услышит. Все ее внимание было сосредоточено на том небольшом островке, где их тела оказались соединенными, и где ее нежная плоть сжимала его.

Алистер задвигался. Темп его движений не был слишком поспешным, а проникновение грубым, как она могла бы ожидать, находясь в этой первобытной позе, но движения его были томными и почти ленивыми. Намеренно медлительными. Он овладевал ею неспешно и двигался плавно и медленно, пока не достиг глубины, и она не сжала его. Он полностью покорял ее, двигаясь так ритмично, грациозно и не спеша.

В этом чувствовалась большая греховная практика. Его толчкам соответствовало кругообразное движение бедер. Он ласкал и умасливал, гладил и потирал самые нежные и чувствительные места ее тела.

Ее ноги раздвинулись. Она упала на помосте на колени. Алистер выскользнул из этой бездны, потом снова с силой вошел в ее тело так глубоко, насколько смог. Джесс вскрикнула, чувствуя себя покоренной. Он развел ее ноги еще шире и ускорил ритм своих движений. Тяжелое вместилище его яичек то и дело ударяло ее по влажному телу, и это ритмическое эротичное движение возбуждало ее еще сильнее и усиливало остроту ощущений. Руки ее потеряли силу, а плечи опустились на подушки, и от этого бедра поднялись выше. Теперь ничто больше не мешало Алистеру, но он сохранял умеренный темп движений. Она же вцепилась в шелковое покрывало под ними.

— Господи, какая ты тугая, — пробормотал он хрипло. — И такая влажная. Я уже готов обрушиться в бездну…

— Да!

— Подожди! Я собираюсь продолжать это, пока не утрачу силы полностью.

Ее тело сотрясла отчаянная дрожь, когда она почувствовала окончание его наслаждения.

Его пальцы зарылись в ее бедра с силой, способной оставить синяки. И ей это нравилось. Ей было приятно, что он способен отказаться от своего стального самообладания, чтобы довести ее до желанного состояния.

Джессика сдалась и позволила идти всему своим чередом, безраздельно и покорно отдаваясь наслаждению. Тело ее утратило напряжение, и Алистер ослабил свою хватку.

Его руки теперь ласкали ее нежно, и он что-то едва слышно бормотал. Она была погружена в томную негу, и отголоски ослепительного наслаждения все еще не покинули ее тела. Это продолжалось долго после того, как она почувствовала, что он замер. Джессика открыла глаза и, повернув голову, заметила, что он смотрит на нее и челюсти его сжаты.

— В чем дело? — спросила она, чувствуя, как рассеивается окутавшая ее дымка наслаждения перед лицом его мрачности.

Голос его был грозным, а слова отрывистыми:

— Что это за отметины у тебя на коже?

Джессика вздрогнула, ненавидя себя зато, что позволила ему увидеть тонкие серебристые шрамы, исчертившие ее ягодицы и верхнюю часть бедер. Если бы они не оказались при свете дня в лучах яркого беспощадного солнца, Алистер никогда бы их не увидел. Хотя ей ненавистны были эти воспоминания, она не смогла скрыть правды.

— Ты не можешь не узнать отметин от хлыста.

— Боже милостивый!

Он склонился над ней, прикрывая ее тело своим, и сжал в железных объятиях, утешительных и покровительственных.

— У тебя еще есть шрамы?

— Не снаружи. Но как бы там ни было, сейчас это не имеет значения.

— Как бы не так! Где еще?

Джесс поколебалась, не желая ничего больше, кроме как забыть о своем тяжелом прошлом.

— Где, Джессика?

— Как тебе известно, я не слышу левым ухом, — ответила она тихо.

— В этом виноват Хэдли?

Он прижался горящим лицом к ее спине.

— Сейчас я не хочу об этом думать, — пожаловалась она. — Не здесь. И не теперь, когда наши тела соединены.

Алистер потерся влажными губами о ее спину. Дыхание его стало хриплым и неровным.

— Я заставлю тебя забыть.

Джесс ответила стоном облегчения, когда он обхватил руками ее груди, и легкий океанский бриз развеял ее мысли.

— Но я не забуду, — пробормотала она. — Я никогда не забуду.

Глава 20

Алистер помог Джессике выйти из кареты, и она испытала удовлетворение, видя возвышение на пальце под белой перчаткой, выдававшее присутствие кольца. За их спинами возвышался дом Регмонта. Здание из красного кирпича на взгляд случайного прохожего могло показаться вполне невинным, но для Алистера оно таило безусловные опасности.

Он не представлял себе, что сделает Джессика, если ее сестра будет против их брака.

Он понятия не имел, что сделал бы, потому что лишиться ее для него было подобно смерти.

— Она желает мне счастья, — пробормотала Джессика, обращая к нему ободряющую улыбку из-под полей соломенной шляпки. — Возможно, ее удивит новость о том, насколько порочными наклонностями обладает ее сестра, но возражать она не станет.

Алистер фыркнул. Ему было ясно, что он утратил способность сдерживать свои чувства, когда речь заходила о Джессике.

Предложив ей руку, он помог подняться на невысокие ступеньки крыльца. Потом, как только дверь открылась, вручил дворецкому свою карточку и оказался в веселой желтой гостиной. Джессика села, а он остался стоять. Ему было слишком тревожно, и потому он не мог находиться на одном месте и не думал задерживаться, как только появится леди Регмонт. Они пробыли в порту всего несколько часов, а у него оставалось еще множество дел. Его лондонские слуги не были предупреждены о возвращении хозяина, и дом не был готов принять его. Он должен был написать одну записку матери с просьбой о встрече, поскольку собирался рассказать ей о Джессике. И еще одну Бейбери.

Его подстегивало нетерпение. Надо было сделать так много в короткий промежуток времени между сегодняшним днем и тем, когда они с Джессикой собирались официально объявить о своей помолвке.

— Джесс!

Алистер посмотрел на дверь, откуда ворвалась Эстер, и лишился дара речи. Он не видел ее много лет, но все же был уверен, что леди Регмонт никогда не выглядела такой хрупкой. Он мысленно подсчитал количество недель ее беременности и подумал, что сейчас должно было быть не менее пяти месяцев или около того, но на ее фигуре это никак не сказалось. Эстер казалась слишком худой и бледной, а на щеках у нее рдели пятна неестественного лихорадочного румянца.

Его сердце сжалось. Неужели она потеряла младенца?

Сестры обнялись. Болезненный вид Эстер еще сильнее подчеркивался их сходством.

Джессика сияла здоровьем: глаза ее блестели, алые губы припухли от его поцелуев, кожа выглядела здоровой и нежно-розовой, потому что ее постоянно подпитывала его страсть. По сравнению с ней Эстер казалась привидением.

— Господи! — задыхаясь, пробормотала Эстер. — Ты выглядишь прекрасно! Никогда не видела тебя такой здоровой и счастливой.

Джессика улыбнулась:

— За это надо поблагодарить мистера Колфилда.

Взгляд зеленых глаз Эстер обратился к Алистеру, и он увидел в нем теплоту. Она направилась к нему с протянутыми руками. Он взял обе ее руки и поднес их к губам, отметив на тыльной их стороне выступающие голубые вены под пергаментной кожей. Вызывали беспокойство также заметные капилляры, выступившие вокруг глаз и на висках.

— Я очень вам благодарна, — сказала она. — При вашей занятости было очень благородно, что вы приняли на себя заботу о моей сестре.

— Это было для меня радостью, — пробормотал он, заставив себя улыбнуться.

Какого дьявола Регмонт довел свою жену до такого состояния? Особенно теперь, когда она носит его дитя? Если бы Джессика стала такой худой и выглядела такой больной, он держал бы ее в постели и кормил из ложки, не покидая ни на минуту, пока она не поправится.

— Как ты? — спросила Джессика, переглянувшись с Алистером поверх головы сестры.

Она была обеспокоена видом Эстер так же сильно, как и он.

— Потрясающе.

Эстер осторожно повернулась и не спеша направилась к кушетке.

— Должно быть, вы сразу же отправились обратно, как только прибыли.

— А что еще мне было делать, когда я получила твое письмо?

— Пожелать мне счастья и продолжать радоваться жизни.

Джессика принялась стягивать перчатки.

— А я успела и то и другое, и вот я здесь.

— Я чувствую себя прекрасно, — сказала Эстер. — Эта ужасная утренняя тошнота, слава Богу, прошла. По большей части чувствую себя утомленной, но доктор говорит, что это обычное дело. Садитесь, мистер Колфилд. Мы с вами не виделись целую вечность.

— Благодарю вас, но я не могу остаться. Некоторое время меня не было в Англии, и у меня накопилось много дел.

— Разумеется, — ответила Эстер, и улыбка ее поблекла. — Позор мне за то, что я вас задерживаю. Я благодарна вам, потому что вы привезли ко мне сестру. Скоро ли вы увидитесь с лордом Тарли?

— Несомненно, скоро.

— Хорошо. Пожалуйста, передайте ему мои наилучшие пожелания, а вам я уже высказала свою благодарность.

Джессика положила перчатки на диван, обитый цветастой тканью.

— Мне хотелось бы побыть с тобой. Я по тебе соскучилась.

— Ты обо мне беспокоишься, — возразила Эстер. — Но тебе не стоит волноваться.

— Мои причины совершенно другие и эгоистичные, — сказала Джессика мягко. — Кто поможет мне подготовиться к свадьбе и организовать ее, если не ты?

Эстер изумленно заморгала:

— Прошу прощения? Ты сказала «к свадьбе»?

— Верно.

Джессика улыбнулась и повернулась к Алистеру.

Алистер не мог отвести глаза, когда она смотрела прямо на него. Ее лицо было таким выразительным, а свою любовь она дарила щедро, охотно и свободно. Его горло сжала судорога.

— Ты выходишь за Алистера Колфилда? — воскликнула Эстер.

Он внутренне вздрогнул и съежился от ее многозначительного тона, но Эстер тотчас же встала и бросилась обнимать его.

— Я же говорила тебе, — сказала Джессика Алистеру одними губами.

Глаза ее повлажнели.

Напряжение Алистера оставило его, и он обнял Эстер в ответ и почувствовал ее ужасающую худобу — она была кожа да кости.


Выйдя из дома Регмонта, Алистер направился прямо в джентльменский клуб Ремингтона. Ему было необходимо выпить, и, возможно, не один стаканчик.

Было очень тяжело расставаться с Джессикой. В Лондоне все было против них — здесь, как он предвидел, окажется множество людей, которые попытаются вбить клин между ним и Джессикой. Когда они были вместе, у него появлялась надежда на то, что они как-нибудь справятся. Когда же расставались, его начинала грызть тоска по ней, и он представлял себе самое худшее.

Алистер вошел в двустворчатые двери, миновал зал с игорными столами и оказался в огромной комнате позади нее. Он оглянулся в поисках свободного места и обнаружил его в дальнем углу. К сожалению, его брата Альберта здесь не было. Алистер считал, что чем скорее он оповестит родных о своей помолвке, тем скорее предпримет необходимые шаги, чтобы лишить общество иллюзий и надежд на свой счет. Как только Джессика станет его женой, общество с его навязчивой моралью и назиданиями сможет отправляться к черту.

Проходя через комнату, он заметил многочисленные взгляды, устремленные на него. Он сдержанно кланялся людям, с которыми имел деловые отношения, остальных же игнорировал. Подойдя к барной стойке, заказал виски и попросил перо, чернильницу и бумагу. Сначала проверили его право на членство в клубе, напомнив ему, как долго он здесь не был, и сколько времени прошло с тех пор, как появлялся в лондонском обществе. Он двинулся дальше, чтобы сесть в спокойном месте, которое присмотрел раньше, и опустился в широкое кожаное кресло.

— Проклятие, — пробормотал он, поднося стакан к губам.

Алистер чувствовал на себе многочисленные взгляды, но не мог понять интереса к своей персоне. Он даже оглядел свою одежду, заподозрив, будто с ней что-то не так, и это привлекло к нему нежелательное внимание.

Не обнаружив серьезной причины такого любопытства к себе, Алистер обвел вызывающим взглядом зал, будто предлагал любопытным подойти к нему вместо того, чтобы тайком его оглядывать. К его удивлению, некоторые джентльмены заулыбались и замахали ему, как старые друзья. Его оставили недоверчивость и подозрительность, сменившись все возрастающим смущением. Когда в комнате появилась знакомая высокая темная фигура, Алистер с облегчением встал с места.

Майкл нашел его взглядом. Широко и удивленно раскрыв глаза, он преодолел разделявшее их расстояние поспешными шагами и заключил Алистера в яростные объятия.

— Не сошел ли мир с ума? — сдавленно пробормотал Алистер, держа в стороне свой стакан из опасения пролить скотч на спину друга.

— Как ты? — спросил Майкл, пытливо вглядываясь в лицо Алистера, потом перевел взгляд на бармена.

— Жив и дрыгаю лапками.

— Да, это хорошо, и, должно быть, тому есть причина. Не так ли?

— Именно.

Они сели. Минутой позже перед Майклом поставили такой же бокал.

— Я не ждал тебя, по крайней мере, еще несколько месяцев.

— Это было бы идеальным вариантом, но, как только леди Тарли узнала о том, что ее сестра ждет ребенка, она пожелала тотчас же вернуться домой.

Майкл громко вздохнул, но не сказал ни слова.

Алистер снова заказал виски, понимая, чего стоит любить жену другого человека.

— Леди Регмонт шлет тебе наилучшие пожелания. По правде говоря, она была особенно обеспокоена тем, что я найду тебя не в лучшем состоянии.

— Скорее всего подумала, что у нас с тобой много общего.

— Потому что мы оба любим сестер Шеффилд? И что нам сделать — обменяться нотами?

Майкл замер:

— Что ты сказал?

— Да будет тебе! Я же знаю, как ты относишься к сестре Джессики. Твое лицо, как и лицо Джесс, выдает тебя. Вы ничего не можете скрыть.

— Ты сказал «Джесс»? Что, черт возьми, это значит? — Майкл с глухим стуком поставил стакан на стол. — Надеюсь, ты не такой болван, чтобы играть в свои игры с вдовой моего брата?

— Ни в коем случае и никогда.

Майкл вздохнул с облегчением.

— И все же, — продолжал Алистер, — игры, в которые я играю со своей нареченной невестой, никого не касаются.

— Господи, Алистер!

Майкл несколько минут смотрел на него, не отводя глаз, потом одним глотком прикончил свой напиток и сделал бармену сигнал повторить.

— Ты понимаешь, что делаешь? Джессика не того сорта женщина, чтобы с ней были возможны легкомысленные отношения. Твоего положения и средств недостаточно, чтобы сделать ее счастливой даже в браке. Ты должен проявлять осмотрительность и скромность…

— Твердость и постоянство.

— Не смей шутить!

— Для меня это не шутка, Тарли.

Вертя в руках свой бокал, Алистер снова оглядел комнату, сознавая, что и другие будут такого же мнения, как Майкл о том, что Джессике лучше с другим мужчиной.

— Я люблю ее с юности, с тех пор как мы были мальчишками. Но в то время я считал ее безгрешной и безупречной и думал, что она одна во всем мире могла бы спасти мою черную душу.

— Избавь меня от этой поэзии. Ты не Байрон.

Алистер улыбнулся. При мысли о Джессике у него поднялось настроение. Он собирался жениться на женщине, которую все считали бриллиантом чистой воды, столь совершенной, что при мысли о ней начинало болеть сердце. В этой комнате не было мужчины, который не считал бы ее такой, и эта женщина принадлежала ему.

— Но с тех пор я узнал: наши недостатки таковы, что делают нас идеально подходящими друг другу. И я надеюсь жить с ней в блаженстве до конца своих дней.

— А что на это скажет Мастерсон?

— Мне на это наплевать.

— А как насчет твоей матери? — спросил Майкл вызывающе. — Возможно, она считает, что тебе представляется возможность найти общий язык с его светлостью. Джессика бесплодна, Алистер. И это правда.

— Я знаю, и мне и на это наплевать.

— Ты не можешь быть таким мстительным. Знаю, вы никогда не ладили с отцом, но есть вещи важнее личных предпочтений.

Перед Майклом поставили новый стакан с виски. Алистер схватил и опорожнил его.

— Твой мозг иссушен непосильной работой, — сказал он, отирая губы.

— Но ты несешь ответственность за продолжение рода…

— Черт возьми! Выражайся яснее… Твои возражения против моего брака с Джессикой исходят не из тех соображений, чем то, что мы якобы не подходим друг другу, а из тех, что, по твоему мнению, я должен обеспечить семью наследником?

— Да, ответственность — это бремя. Разве я не прав? — сказал Майкл с удивительной горечью.

— Должно быть, то, что ты потерял брата, свело тебя с ума. Будь я проклят, если откажусь от того единственного на свете, что ценю, ради сомнительной чести произвести потомка и получить признание.

— Удастся ли тебе примириться с отцом или нет, дело второстепенное по сравнению с тем, что ты не должен пренебрегать титулом.

Алистер подумал, что было бы разумно удалиться. В противном случае всего лишь несколько секунд отделяло его от преступления: он был готов задушить своего старейшего друга. Пока что Майкл не имел представления о происхождения Алистера и потому нес околесицу.

— Продлевать род Мастерсонов никогда не было моей обязанностью и никогда не будет.

Майкл склонил голову набок и прищурил глаза. Внезапно лицо его выразило нечто похожее на ужас.

— Господи! Так ты ничего не знаешь?


— Алистер Колфилд, — повторила Эстер, качая головой. — Никогда бы не подумала. Вы оба всегда были так сдержанны, так холодны друг с другом, и я всегда воображала, что он тебя не интересует.

Джессика смущенно пожала плечами:

— Он изменился, но, более того, в нем открылись такие глубины, о которых я и не подозревала, и не подозревает никто, если он сам не пожелает открыть их. И признаюсь, что всегда находила его физически привлекательным.

— А какая женщина не находила бы? — Эстер подалась вперед, будто собиралась поделиться тайной. — В нем есть какое-то порочное обаяние, нечто греховное. И Господи, теперь он стал мужчиной, таким крупным и сильным. И еще более красивым, чем в юности, просто сногсшибательным! Трудно отвести от него глаза.

— Знаю. И я от него без ума. Откровенно говоря, мне приходится выйти за него, чтобы не смотреть на него постоянно бараньими глазами.

Эстер выпрямилась и налила сестре еще чаю.

— То, как он на тебя смотрит, граничит с неприличием. Ты уже переспала с ним?

— Эстер!

— Значит, переспала!

Эстер запрокинула голову и расхохоталась, напомнив Джессике прежнюю энергичную и живую девушку, какой была много лет назад.

— Так вот я хочу знать, так ли он хорош в постели, каким кажется.

От одной мысли об Алистере Джессику обдало жаром.

— Как ты могла подумать, что у нас завязались близкие отношения? Может быть, он совершенный образец джентльмена.

— Алистер Колфилд? Во время бесконечного морского путешествия? — Эстер рассмеялась своим нежным и звонким смехом. — О любом другом джентльмене такое можно было бы подумать. Но не об этом прохвосте. Итак?..

— Итак… Он столь же восхитителен, как можно подумать, глядя на него.

— Я так и знала! — Эстер улыбнулась сестре поверх края чашки. — Я так рада за тебя, Джесс.

Джессике хотелось бы также порадоваться за сестру, но, судя по всему, для этого не было причины. Эстер казалась слишком хрупкой, особенно для женщины в середине беременности.

— Как обстоят дела у тебя с Регмонтом?

— В постели он все так же хорош, как прежде, — сказала Эстер, и Джессика тотчас распознала в ее тоне слабую нотку горечи. — Пожалуй, даже слишком искусен. Возможно, никто не знает так хорошо тайн женского тела.

— Он тебе неверен?

Эстер поставила чашку и задумалась:

— Понятия не имею. Если даже и так, его аппетиты по отношению ко мне ничуть не изменились.

Последовала долгая пауза, во время которой Джессика пыталась понять, что вызывает такую горечь в ее сестре.

— Эстер, — сказала она, наконец, — пожалуйста, расскажи мне, что не так. Ты слишком похудела. Как насчет младенца, ради которого ты должна как следует питаться, чтобы он родился пухленьким и здоровым?

— Сейчас, когда ты снова здесь, я буду есть больше.

— А когда меня не было?

Джессика вскочила на ноги. Она беспокойно заходила по комнате — скверная привычка, которую их отец пытался искоренить с самой ее юности.

— Ты изменилась, — заметила Эстер.

— Ты тоже. — Указав на лепешки с лимонным кремом, оставшиеся нетронутыми на чайном подносе, Джесс сказала: — Ты ведь их обожаешь. Ты всегда столько их съедала и особенно любила, когда крема было так много, что он пачкал твои пальцы, когда ты откусывала кусочек. А сейчас даже не притронулась к ним. Ты даже не смотришь на них.

— Я не голодна.

— Уверена, что ребенок голоден.

Эстер вздрогнула, и Джессика почувствовала себя ужасно и подумала, что что-то надо сделать.

Джессика вернулась к чайному столу и сестре, опустилась перед ней на колени, взяла руки Эстер в свои и с растущим отчаянием почувствовала их хрупкость.

— Скажи мне, ты больна? Обращалась к доктору? Или причина в чем-то другом? В Регмонте? Ты боишься мне сказать, потому что это я сосватала тебя за него? Скажи, Эстер! Пожалуйста!

Эстер глубоко и трепетно вздохнула:

— Мой брак больше нельзя считать счастливым.

— О, Эстер! — Сердце Джессики дрогнуло от мучительной боли. — Что случилось? Он ссорится с тобой? Можно ли что-нибудь сделать?

— Прежде я на это надеялась. Возможно, добилась бы успеха, будь я сильнее. Как ты! Моя слабость раздражает его.

— Но ты не слабая.

— Слабая. Когда гнев отца обращался против меня, ты постоянно за меня вступалась, и я позволяла тебе это. Я была тебе благодарна за то, что ты переключала его гнев на себя. — Уголки ее рта опустились. — Я была тебе чертовски благодарна.

— Но ты была ребенком. — Голос Джессики пресекся от непролитых слез. — С твоей стороны было умно позволять мне вмешиваться. Все остальное оказалось бы просто глупостью.

— Возможно, зато это было бы проявлением мужества.

Теперь глаза Эстер на бледном лице походили на гигантские зеленые озера. Румяна, которыми она пользовалась, чтобы придать своему лицу более здоровый вид, придавали ей карикатурный вид крикливо накрашенной дамы прежних времен в буклях и парике, а это совершенно ей не шло.

— Мне теперь как раз требуется мужество, а я не знаю, откуда его почерпнуть.

— Я тебе помогу, — сказала Джесс с уверенностью, нежно сжимая пальцы сестры в своих. — Мы вместе найдем выход. Что же касается Регмонта, уверена, что он ужасно волнуется за тебя, как и я. Как только он увидит, что ты поздоровела и обрела новые силы, ваши отношения улучшатся. Для женщины в твоем положении естественно испытывать перепады настроения, но мужчине это трудно понять. Нам вместе с тобой придется заняться его образованием.

Эстер улыбнулась и прикрыла ладонью щеку Джессики.

— Мне жаль, Джесс, что ты не можешь иметь детей. Ты была бы такой хорошей матерью, гораздо лучшей, чем я.

— Чепуха. Ты будешь замечательной матерью и станешь обожать своего ребенка, а я стану очень гордой теткой.

— Твой жених очень сильно тебя любит.

— Думаю, что это так, — согласилась Джессика, прижимаясь лицом к колену Эстер. — Он не может заставить себя сказать это вслух, но я чувствую его любовь, когда он ко мне прикасается. Я слышу это в его голосе, когда он говорит со мной.

— Конечно, он тебя обожает, и нет оснований сомневаться в том, что ты для него желанна. — Холодные пальчики Эстер прошлись по лбу Джессики. — Ты станешь предметом зависти всех женщин Англии. Алистер Колфилд богат, сногсшибательно красив и безумно влюблен в тебя. Плюс еще герцогство. И нет ни одной женщины из ныне живущих, кто бы не был готов на убийство ради того, чтобы поменяться с тобой местами.

Джесс со смехом подняла голову:

— В мечтах тебя заносит слишком высоко. Он никогда не унаследует титула.

Эстер удивленно заморгала, потом глаза ее расширились, и в них отразилось чувство, похожее на ужас:

— Боже милостивый… Так ты не знаешь? Да?

Глава 21

Алистер расхаживал взад-вперед перед каминной решеткой в гостиной городской семейной резиденции Мастерсонов. Его безупречно отполированные гессенские сапоги ступали бесшумно по восточному ковру. Пальцы его были сплетены за спиной, а руки зудели от напряжения, и суставы побелели.

— Оспа.

— Да.

Голос матери был тихим и пронизан страданием.

Луиза, герцогиня Мастерсон, сидела на деревянном резном стуле с неудобной прямой спинкой. Волосы ее оставались такими же темными, как у Алистера, и блестящие локоны, не тронутые сединой, обрамляли прекрасное лицо, все же выдававшее возраст и боль потери троих из ее четырех сыновей. На портрете над каминной полкой она была изображена более чем в натуральную величину и казалась выше и крупнее Алистера, и этот портрет служил фокусирующей точкой в комнате. Ее более юный двойник с улыбкой взирал сверху, а синие глаза, ясные и еще наивные, не знали боли предстоящих трагедий.

Алистер не мог придумать, что сказать. Все три его брата были мертвы, и печаль о них лежала на его сердце огромным тяжелым камнем. Столь же тяжким бременем для него стал и перешедший к нему титул, о котором он никогда не мечтал и на который не зарился.

— Я не хочу его, — сказал он хрипло. — Скажи, как мне избавиться от него.

— Такого способа нет.

Он посмотрел на мать. Мастерсон был дома, но она одна пыталась справиться с немыслимой ситуацией, поскольку ее возлюбленный супруг не переносил вида бастарда, которому теперь предстояло унаследовать его пресловутый титул.

— Он мог бы лишить меня титула, — предположил Алистер, — и это открыло бы путь к наследству какому-нибудь родственнику.

— Алистер…

Она подняла ко рту платок и зарыдала, и этот ужасный звук впился в его внутренности хищными когтями.

— Он не может меня видеть и должен найти способ избавить меня от титула.

— Если бы у него был выбор, то да. Но он никогда не пойдет на то, чтобы публично признать себя рогоносцем и опозорить меня. К тому же следующий претендент на наследство — дальний родственник, кузен, право которого еще требуется доказывать.

— Я не хочу титула, — повторил Алистер, чувствуя, как глухо бьется сердце.

Он хотел вести жизнь, полную путешествий и приключений, вместе с Джессикой. Он хотел приносить ей радость и ставить ее перед необходимостью принимать вызов. Он хотел дать ей свободу, чтобы из ее сознания изгладились воспоминания об унижениях, испытанных в юности, и сделать ее взрослую жизнь бесконечно счастливой и полной.

— Теперь ты станешь одним из богатейших людей в Англии…

— Господи, да я не прикоснусь ни к одному шиллингу из драгоценного состоянии Мастерсона, — выплюнул Алистер, чувствуя, как кровь его закипает при одном упоминании об этом. — Ты и представления не имеешь о том, что я делал для того, чтобы заработать. Он не оказывал мне никакой помощи, когда я в ней остро нуждался. И будь я проклят, если приму от него хоть что-нибудь теперь!

Луиза встала. В руках она теребила платок. Слезы продолжали катиться по ее впалым щекам.

— И что же мне делать? Я не могу жалеть о твоем рождении. Я никогда бы не бросила тебя. Я рискнула всем, чтобы оставить тебя при себе, и Мастерсон согласился на это. Мы вместе приняли это решение, и оба придерживались его.

— И все же сейчас ты здесь одна.

Она вскинула подбородок:

— Это мой выбор, и мне нести последствия этого выбора.

Алистер отошел от камина и приблизился к матери. Над ними на тридцать футов возвышался потолок, а до ближайшей стены было не менее двух десятков. Каждое владение Мастерсона могло похвастать такими же гигантскими пространствами, содержащими мебель и произведения искусства, копившиеся веками.

Дальние стены, казалось, сходились и сжимали грудь Алистера тисками.

Он никогда не чувствовал себя близким этому дому и не испытывал гордости им или чувства принадлежности к нему. Принять и носить этот титул было все равно что носить маску. Прежде он принимал определенную роль, чтобы выжить, но теперь его вполне устраивало его нынешнее положение. Его устраивало то, что он был человеком, которого Джессика любила без всяких условий.

— Это твой выбор, — сказал он тихо, чувствуя себя как узурпатор, которым его всегда считали, о чем постоянно твердили. — Но расплачиваться за это приходится мне.


Оставшись гостьей в доме Регмонтов, Джессика за всю ночь не сомкнула глаз. Мысли ее стремились сплошным потоком, и при каждом их повороте сердце болезненно сжималось.

Теперь Алистер становился маркизом Бейбери. А когда-нибудь в будущем он должен был стать герцогом Мастерсоном. Благодаря всему этому он обретал огромную власть и престиж, но и огромную ответственность.

И значит, не мог взять в жены бесплодную женщину.

На «Ахероне» и на острове они спали до полудня. В Лондоне же на второе утро Алистер пришел в неурочный час, в восемь утра. Она была уже одета и готова его принять, понимая, что он пришел к ней, как только смог. И сознавала, что теперь ей придется быть сильной за двоих.

Джессика спустилась по лестнице, соблюдая все правила приличия, насколько это было для нее возможно, хотя ей казалось, будто она отправляется на виселицу. Лестница делала поворот и дальше шла прямо в вестибюль. Там она и нашла Алистера, ожидающего ее, положив руку на столб перил и опираясь ногой о нижнюю ступеньку лестницы. Он был одет в черное с головы до ног и в руке держал шляпу. А лицо его показалось ей таким же застывшим, как и ее душа.

Он раскрыл ей объятия, и Джесс бросилась к нему, мгновенно преодолев оставшиеся ступеньки, и оказалась в его объятиях. Он поймал ее на лету и крепко сжал.

— Я так сочувствую тебе в твоей скорби по брату, — выдохнула она, беспокойно проводя пальцами по его напряженному затылку.

— Я жалею о том, что получил в результате этой смерти.

Голос его был безжизненным и холодным, но объятия жаркими. Он прижался виском к ее виску и держал ее так крепко, будто решил никогда не отпускать.

После долгой паузы он позволил Джессике провести себя в гостиную. Оба они остались стоять лицом друг к другу. Он выглядел усталым и казался старше своих лет.

Алистер провел рукой по волосам и издал стон отчаяния:

— Похоже, мы оба попали в ловушку.

Джесс кивнула, потом неуверенно направилась к ближайшему стулу. Сердце ее билось слишком быстро и неровно, и голова кружилась. Алистер сказал «мы», и она поверила, что он не мыслит, будто они могут быть раздельны. Она упала в кресло, обитое желтой камчатной тканью, и с трудом перевела дух.

— Теперь ты будешь занят.

— Да, черт бы побрал все это! Как только Мастерсон узнал о моем возвращении, принялся составлять для меня расписание. В следующие три дня для себя у меня едва ли найдется четверть часа. Только Богу известно, смогу ли я выбрать время облегчиться.

Джесс сочувствовала ему до боли в сердце. Алистеру была ненавистна навязанная ему роль и эта ноша, но он более, чем кто-либо, подходил для нее. Он обладал блестящими деловыми способностями и умел себя поставить, что вызывало уважение великих и влиятельных людей.

— Очень скоро ты сумеешь так наладить процесс, что все винтики и шестеренки станут вращаться гладко, а остальные будут только с изумлением и восторгом смотреть на это.

— Мне плевать на то, что он думает.

— Я имела в виду не Мастерсона, но ведь тебя заботит мнение матери. Она тебя любит и боролась за тебя…

— Недостаточно.

— А чего было бы достаточно?

Взгляд, брошенный им на нее, был воинственным, но Джессика его выдержала.

Алистер заворчал:

— Господи, мне так тебя не хватает. Мне претит то, что надо дожидаться определенных часов, чтобы видеть тебя, и ночью лежать в постели без тебя. Мне необходимо делиться с тобой мыслями и с благодарностью принимать твои советы.

Глаза Джессики защипали непролитые слезы. У него было такое жесткое суровое лицо, и в то же время он выглядел потерянным и одиноким. Он так и держал свою шляпу в руках и теребил ее поля беспокойными пальцами, не отдавая себе отчета в том, что делает.

— Для тебя я всегда доступна.

— Я знаю, чего ты хотела, — заявил он резко, — но не могу этого ждать. Возможно, потребуются месяцы на то, чтобы пробираться через трясину, пока моя жизнь уладится, а я не могу ее устраивать, потому что тоскую по тебе. Я пришел просить тебя бежать со мной и обвенчаться тайно.

Она сжала руки. Боль в груди была такой, что лишала ее здравого смысла.

— Это было бы неразумно, — возразила Джессика.

Алистер замер и прищурил лихорадочно горящие глаза:

— Не поступай так со мной.

— Ты знал, что я должна. Поэтому ты так взволнован и потому пришел ко мне ни свет ни заря. — Она с трудом перевела дух. — Я должна так поступить, чтобы ты мог двигаться дальше по своему пути.

— Должна как поступить, Джесс? — спросил он с обманчивой мягкостью. — Скажи — как?

— Предоставить тебе время и возможность привыкнуть к твоему новому положению в жизни.

— Я сам знаю, чего хочу.

— И я знаю, чего ты хотел, — поправила она, — но теперь ты должен многое пересмотреть и понять, все ли части мозаики на месте. Возможно, ты что-то проглядел? Ты не поймешь этого до тех пор, пока не погрузишься в новую жизнь, и не поймешь, какую роль принял.

— Не говори так, — огрызнулся он, и голос его задрожал от ярости. — Не смей вот так сидеть здесь и чопорно сообщать мне о разрыве наших отношений. Таким безжизненным тоном, будто спрашиваешь меня, не хочу ли я еще чаю, в то время как ты прекрасно знаешь, что это разрывает мне сердце.

— Алистер…

Ее нижняя губа задрожала, и она до крови прикусила ее.

— Ты боишься, — обвинил он ее.

— А ты не боишься? Принимать решения, меняющие всю жизнь, в таком состоянии, как это — самое худшее, что может быть.

Его ноздри раздувались от гнева.

— Ты ведь тоже не можешь жить без меня, Джесс.

Она знала, что не может, и надеялась, что и не будет. Но им обоим следовало сохранять трезвость и твердость.

— Сейчас я не могу оставить Эстер. Она нуждается во мне.

— Но меня ты можешь оставить.

— Ты намного сильнее, чем она.

— И все же я нуждаюсь в тебе! — выкрикнул он, четко произнося каждое слово. — У нее есть Регмонт, и Майкл, и еще ты. У меня же ты одна. Только тебе одной есть до меня дело. Ты одна думаешь о моем счастье. Если ты меня оставишь, Джесс, я останусь совершенно один.

— Я никогда тебя не оставлю, — ответила она шепотом. — Но это не значит, что я должна быть с тобой.

Джессика понимала, что Алистер читает чувства, написанные на ее лице, понимает, что она питает к нему любовь, что она дышит им. Но любовь, по ее представлениям, должна быть бескорыстной, несмотря на все его протесты. Этот брак мог непоправимо испортить его отношения с матерью, единственным человеком, кроме Джесс, который по-настоящему любил его. Если он был готов рискнуть этим чувством, то и она пошла бы на это. Однако пока что он ни словом не подтвердил этого. Он был готов бездумно ринуться вперед и бросить вызов в лицо будущему, которого не желал принимать.

— Джесс! — Его взгляд был жестким, как кремень. — С той самой минуты, как я увидел тебя, я знал, что ты моя. Хоть я и был молод, у меня не было сомнений. Я не женился и никогда не думал о дочерях купцов и землевладельцев, которые встречались на моем пути, каким бы огромным приданым они ни обладали и каким бы выгодным ни был альянс с их семьями. Я отвергал их всех в надежде на то, что однажды ты будешь принадлежать мне. Я не верил, что это невозможно. Я готов был ждать тебя хоть два десятка лет. Ты не можешь требовать от меня, чтобы я продолжал свою жизнь без тебя. Это для меня все равно что смерть.

— Не искажай мои слова. — По мере того как она говорила, ее голос обретал силу и убежденность: — Я никуда не уезжаю. Я не стану искать тебе замену. Я только побуду здесь с Эстер.

— В ожидании чего?

— Я не могу тебя обременять. Это помешает тебе.

Джесс потянула кольцо с рубином со своего пальца, чувствуя, как разрывает свое сердце, режет его тупым лезвием.

— Хватит.

Алистер уронил шляпу и бросился к ней прежде, чем золотой обруч соскользнул с ее пальца. Он силой заставил ее надеть его снова и прижался лбом к ее лбу. Дыхание его стало частым и поверхностным. Оно овевало жаром ее лицо.

— Заставь меня понять это.

— Прежде всего, ты должен знать то, как это понимаю я. — Она сжала его руку, стараясь передать ему всю свою любовь и силу. — Я домыслила то, чего ты не рассказал мне о своей матери и Мастерсоне. И представила себе, как это было: иллюзия приятия фактов и понимания, опровергаемая постоянными попреками и укорами, шпильками и тщательно выбранными оскорблениями. Отчим никогда не позволял твоей матери забыть о ее заблуждении и о том, чего это стоило ему. А она всю жизнь страдала от сознания своей вины и раскаяния. Она позволяла ему ранить ее всеми возможными способами и принимала это как заслуженное наказание. А ты наблюдал все это и тоже страдал по-своему. А ведь дело не в тебе, любовь моя. Тебя не за что винить. Подумай как следует. Есть способы для женщин и для мужчин предотвратить зачатие. Если для нее было просто важно удовлетворить свои физические потребности, разве она не могла подготовиться? Как и ее возлюбленный?

— Что ты хочешь сказать?

— Возможно, у твоей матери была великая страсть. Головокружительный роман. Влечение, поглотившее ее настолько, что она забыла о здравом смысле и обо всем на свете. Возможно, потому она испытывает такой стыд.

— Она любит Мастерсона. Бог знает почему.

— А я люблю тебя, люблю самозабвенно, как никогда никого не любила. И все же бывали времена, когда я теряла голову с Тарли, когда мне казалось, что я сойду с ума, если он не дотронется до меня.

Он прикрыл ее губы ладонью.

— Не говори больше ничего, — пробормотал он хрипло, но взгляд его полнился нежностью.

— Дело не в тебе, — снова повторила она. — Но ты чувствуешь себя ответственным и всю свою жизнь старался не быть бременем для семьи. Теперь же ты оказался самым важным ее членом, но при этом не чувствуешь себя частью семьи, хотя от тебя ожидают, что ты возьмешь на себя всю ответственность за нее. И в этом отношении я для тебя бесполезна.

— Не говори так. — Алистер прижался губами к ее лбу. — Не говори так о себе…

— Мое бесплодие и прежде меня мучило. Но у нас с Тарли были надежды на Майкла и детей, которые родятся у него. Для тебя же такого выхода нет, как и возможности возложить это на кого-то, а иначе тебя не было бы здесь.

— Джесс, я не гожусь на роль мученика. Я всем пожертвовал ради того, чтобы играть в этом фарсе. Но никогда не соглашусь оставить тебя. Ни за что на свете. Ни за какие блага.

— А я не хочу стать для тебя источником угрызений и не заставлю испытывать чувство вины. Я скорее согласна потерять тебя, чем усугубить несчастье твоей матери, как не хочу и того, чтобы твое чувство ответственности перед семьей вклинилось между нами.

Его глаза помрачнели и приобрели цвет темного сапфира.

— Если я не смогу быть с тобой, то не смогу быть и ни с кем другим. И тогда никто ничего не выиграет от нашего разрыва.

— Устраивай свои дела и свою судьбу. Живи предназначенной для тебя жизнью. Постарайся к ней приспособиться. Найди свой путь и свои ориентиры. Если после всего этого ты все-таки захочешь, чтобы я была с тобой и твоя мать без колебаний даст на это свое благословение, ты знаешь, где меня найти.

Он поцеловал ее с нежностью, прижимаясь губами к ее губам. Когда Алистер оторвался от нее, глаза его были сумрачными, а лицо казалось застывшей маской мужественной красоты и мучительного страдания.

— Я позабочусь об этом, пока ты будешь присматривать за сестрой. Но пусть это не займет много времени. Скоро я вернусь к тебе, и будь к тому готова, Джесс. Не забывай, что мое кольцо все еще украшает твой палец. И тогда ты не останешься вдали от меня. Если придется, я увезу тебя в Шотландию в кандалах.

И он поспешил ее оставить. Как и всегда, унося с собой ее сердце.


Три часа спустя после того, как Джессика проглотила три стакана кларета и все еще оставалась в гостиной, к ней присоединилась Эстер.

— Я слышала, что нынче утром здесь был Бейбери, — пробормотала ее сестра.

Внутренне вздрогнув при упоминании титула Алистера, Джессика кивнула и взяла новый стакан. Эстер остановилась возле стола и хмуро посмотрела на Джесс:

— Кларет до завтрака?

Джессика пожала плечами. Она пристрастилась к бренди еще юной девушкой, когда ее нянька подливала его ей в чай, поскольку все ее тело болело от побоев, и она не могла уснуть. Скоро для нее стало очевидным, что напиток притупляет эмоциональную боль так же, как и физическую. В первые годы брака ей не требовалось злоупотреблять вином. А когда чахотка вонзила свои безжалостные когти в легкие Бенедикта, она снова стала искать успокоения в бутылке и так и не избавилась от этого пристрастия.

Эстер села на диван рядом с сестрой.

— Никогда еще я не видела тебя такой печальной, и все же нет причины пить спиртные напитки рано утром.

— Не сердись на меня.

— Он бросил тебя, Джесс? — спросила Эстер тихо.

Конечно, Эстер сочла, что это самое естественное следствие изменившихся обстоятельств. Ведь ее вырастили те же родители, что и Джессику. Жены пэров считались в первую очередь обязанными рожать наследников в как можно большем количестве.

Джесс потянулась к сестре и сжала ее руку.

— Нет. И не бросит. Он слишком сильно меня любит.

— Тогда почему у тебя такой вид, как после смерти Темперанс? Он предпочитает отложить свадьбу?

— Напротив, он рассчитывал, что я убегу с ним.

— И ты отказалась? Почему? — Глаза Эстер заблестели. — Господи… Не говори только, что ты осталась из-за меня! Я этого не вынесу. Ты и так уже слишком много сделала для меня.

— Я сделала это ради него, поскольку так для него лучше. Даже если он и отказывается это признать, ему потребуется время на раздумье. Того человека, за которого я собиралась замуж, больше не существует. У нового Алистера теперь появились иные потребности и иные цели, в осуществлении которых я стану только препятствием. Это он, прежний, упрямо продолжает цепляться за меня. И потому я попросила его какое-то время пожить без меня. Если он все-таки пожелает меня и сможет продолжать любить всем сердцем, я с радостью выйду за него. Но пока что он еще не может этого знать. Он продолжает считать себя Алистером Колфилдом.

— Но ведь он вернется за тобой.

Джесс ощутила острую боль в сердце.

— Такая вероятность есть. Он давно мечтал обо мне. С тех самых пор как я вышла за Бенедикта.

— Неужели? — Эстер смахнула влагу со своих длинных ресниц. — Я нахожу это ужасно романтичным.

— Он для меня весь мир. Не могу даже сказать, что он сделал со мной… как изменил меня. Он знает меня так же хорошо, как знаю себя я сама. Он знает все мои тайны, страхи и надежды. Я ничего не могу и не пыталась скрыть от него. Он принимает все мои слабости и недостатки как средство, способное нас соединить.

— А как насчет его ошибок и слабостей?

Джесс сочла вопрос Эстер очень прямолинейным.

— Да, у него их множество, как известно всем, и ему было очень трудно рассказать мне о них.

— Трудно? Почему же?

— Он хотел с самого начала открыть мне все, что могло бы отвратить меня от него сразу или потом, хотел сделать это до того, как наша привязанность друг к другу возрастет, и возможность разрыва станет слишком болезненной. И вот, как оказалось, все его усилия пошли прахом.

Лицо Эстер приобрело задумчивое выражение.

— Никогда бы не подумала, что Алистер Колфилд может испытывать подобные чувства…

— Возможно, он возмужал, повзрослел, — печально улыбнулась Джессика. — Обстоятельства его юности были гораздо тяжелее, чем можно было себе представить. Его зрелость пришла к нему ценой цинизма и тяжких страданий. И потому он кажется много старше своих лет.

— И что ты станешь делать теперь?

— Постараюсь сосредоточиться на тебе и сделать тебя бодрой и здоровой. Снова вести светскую жизнь. И покончить с трауром.

— Верно, — согласилась Эстер.

Джессика посмотрела на вино на столе, сжимая руку, чтобы не уступить искушению. Как и унынию. У нее не было права просить Алистера победить своих демонов в то время, как она сама все еще страдала от гнета собственных.

— Нам надо съесть сытный завтрак, чтобы выдержать утомительный поход по магазинам, который я собираюсь совершить сегодня.

Эстер поднялась на ноги, являя собой образ изящного и грациозного призрака.

— Я думаю, тебе очень подойдет платье цвета ягод.

— Красное. И золотое.

— Удивительно, — сказала Эстер. — У отца бы случился апоплексический удар.

Джесс чуть не рассмеялась, представив себе это, но Эстер тяжело задышала и упала к ее ногам. Джессика едва успела подхватить свою бесчувственную сестру, прежде чем она ударилась о пол.

Глава 22

— Она морит себя голодом и скоро уморит до смерти, — сказал доктор Лайонз. Его бледно-голубые глаза за стеклами очков казались мрачными. — Она слишком худенькая даже для ничем не обремененной женщины, а уж если леди в интересном положении, то оставаться такой просто опасно.

— С момента моего приезда она стала есть больше, но я вернулась всего пару дней назад.

Желудок Джессики свело судорогой от страха и беспокойств за сестру. Где, черт возьми, Регмонт? Она должна была повидать его. Почти все три дня, что она жила в его доме, она с ним не встречалась — каждый раз случалось так: он или уже ушел, или еще не вернулся.

— Недостаточно давно. — Доктор положил руки на свои тощие бедра. При всех своих опасениях за здоровье Эстер он и сам казался необычайно худым. — Она немедленно должна заняться своим здоровьем: подолгу отдыхать в постели и есть несколько раз в день понемногу. И в своем деликатном состоянии она не должна испытывать волнений, потому что сердце ее ослабело от истощения.

— Не понимаю. В чем причина ее болезни? Ее здоровье ухудшается уже много месяцев подряд.

— Мне за это время редко представлялась возможность основательно обследовать леди Регмонт. Она очень сдержанная. Я склонен даже считать, что слишком скрытная и молчаливая. К тому же, как я заметил, склонна к меланхолии. Ее скверное настроение сказывается на физическом здоровье в гораздо большей степени, чем мы думаем.

Нижняя губа Джессики задрожала, она с трудом подавила слезы, готовые пролиться потоком, и кивнула.

Жизнь. Такая хрупкая. Такая бесценная. И такая короткая.

Доктор принял оплату своих услуг и удалился.

Джесс вошла в спальню сестры и присела на край ее кровати. Она всматривалась в лицо Эстер, испуганная болезненной бледностью ее некогда сиявшей здоровьем кожи.

Эстер посмотрела на нее со слабой улыбкой:

— Ты кажешься такой серьезной. Все не так мрачно. Я просто устала, и по утрам меня мучила сильная тошнота, но теперь она прошла.

— Послушай меня, — сказала Джесс, голос у нее был тихий и сердитый, — я уже превысила предел бдения возле постели умирающих.

— Верно, — сухо отозвалась Эстер.

— Это для меня слишком. И если ты вообразила, что я смогу выдержать это снова, то жестоко ошиблась. — Джессика взяла ее за руку, чтобы смягчить жестокость своих слов. — Мой племянник или племянница изо всех сил предпринимают усилия вырасти в твоем чреве, и ты, черт возьми, должна им помочь.

— Джесс… — В глазах Эстер появились слезы. — Я не такая сильная, как ты.

— Сильная? Я не сильная. Я слишком много пью, потому что это способ забыться. Я отослала любимого человека, ибо в ужасе от мысли, что когда-нибудь он захочет избавиться от меня, а я этого не вынесу. На судне Алистера оказался моряк, издевавшийся над ребенком, и когда я за него вступилась, то мне стало так скверно, что я испугалась, что потеряю сознание, меня стошнит или я иначе унижу себя. Я слабая и полна недостатков и совершенно неспособна смотреть, как ты уходишь. Поэтому я не стану больше слушать твои оправдания. Ты будешь есть и пить все, что я стану тебе предлагать, и через несколько месяцев вознаградишь нас обеих, родив здорового младенца, чтобы мы могли его любить и баловать.

В зеленых глазах Эстер вспыхнула искра раздражения.

— Как скажешь, — сказала она сердито.

Джесс сочла добрым знаком проявление темперамента. Она приняла близко к сердцу этот урок: жизнь и счастье слишком дороги, чтобы пренебрегать ими. Джессика решила, что предоставит Алистеру время, необходимое, чтобы решить свои дела, но не собиралась отпустить его без боя. Если бы понадобилось запереть его, его мать и Мастерсона в комнате, чтобы они выяснили отношения и пришли к согласию, то она была готова и на это.

Она поцеловала Эстер в лоб и отправилась побеседовать с кухаркой.


Майкл вошел в кабинет Алистера и нашел друга корпящим над планом развития новой системы ирригации.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал Майкл, заметив щетину на его лице, отросшую за день и затенившую подбородок и щеки Алистера, а также складки на его рубашке. — И почему ты здесь вместо того, чтобы пребывать в доме Мастерсона?

Алистер поднял глаза:

— Ничто на свете неспособно побудить меня поселиться под одной кровлей с Мастерсоном.

— Я предвидел твой ответ.

— Так зачем спрашивать?

— Чтобы осложнить твое состояние.

С громким вздохом, подозрительно похожим на рычание, Алистер выпрямился и провел рукой по волосам. Майкл слишком хорошо знал, насколько тяжелы должны быть первые месяцы, связанные с новым положением друга. Только через полтора года после смерти Бенедикта он начал чувствовать себя в своей тарелке.

— У меня и без тебя скверное настроение.

— У тебя возникнут еще большие трудности, как только ты выйдешь из уединения и появишься на людях. В желтых листках говорится, что на ярмарке невест ты заменил меня в качестве желанного жениха, и за это я буду тебе вечно признателен.

— Я не холостяк.

— Но ты ведь не женат, — сухо заметил Майкл. — А это и значит, что ты холостяк.

— Я с этим не согласен.

— Значит, ты все еще намерен взять в жены Джессику?

— Она уже моя. — Алистер надменно и дерзко пожал плечом. — Все остальное всего лишь формальность.

— Надеюсь, ты не хочешь намекнуть на то, что позволил себе с ней неподобающие вольности.

Эта мысль пришлась Майклу не по вкусу. Джессика все же была вдовой его брата. Она была членом его семьи и другом. Она любила его брата и дала ему огромное счастье. А когда Бенедикт заболел чахоткой, она до самого конца оставалась возле его постели. Джессика сторонилась светского общества и светских увеселений ради того, чтобы ухаживать за Бенедиктом и развлекать его в те дни, когда он был склонен к развлечениям. За ее заботу и внимание к его брату Майкл готов был защищать ее самое и ее интересы до конца своих дней.

Барабаня пальцами по подлокотникам кресла, Алистер, прищурившись, смотрел на Майкла.

— Мои отношения с Джесс никого не касаются.

— Если твои намерения честны, почему бы тебе не сделать оглашение?

— Если бы решения принимал я один, мы бы уже обвенчались и жили под одной крышей. Джессика — источник промедления, а причины его я не вполне понимаю. Она ведет себя так, будто что-то может умалить мои чувства к ней.

— Что ты имеешь в виду?

— Она считает, будто мой брак с юной девицей, способной дать потомство, наилучшим образом отвечает интересам наследника Мастерсона. Или имеет в виду желание продолжить мой род, которое может появиться в будущем.

— Но все это разумные аргументы.

— Сколько я помню себя, я всегда был безумно влюблен в нее. Пока что это чувство пересиливает все остальное, и я не предвижу никаких перемен в нем.

— Если не считать бесчисленных женщин на твоем счету, — сухо возразил Майкл. — Едва ли я могу припомнить хоть один вечер, когда бы от тебя не пахло недавним сексом и женскими духами.

К удивлению Майкла, скулы и щеки его распутного друга вспыхнули тусклым румянцем.

— Это те, кого ты видел, — ворчливо возразил Алистер. — И что ты о них знаешь или помнишь?

— Прошу меня простить, приятель. Твои божьи коровки меня ничуть не интересуют в отличие от тебя. И насколько припоминаю, я видел каждую не больше одного раза.

— Гм. А ты не заметил, что все они были блондинками? И что у них была бледная кожа и светлые глаза. Но я никогда не встречал женщины с глазами серыми, как надвигающийся шторм, и никогда я не собирался мириться с бледной копией подлинного сокровища. Нет ничего похожего на подлинное произведение искусства, — пробормотал Алистер, и было видно, что его мысли далеко отсюда. — А уж если человеку повезло найти это сокровище, то защищать и лелеять его — удовольствие, и оно становится самым главным в его жизни.

Майкл задумался и помрачнел. Он вздохнул, сознавая, насколько глубоким и всепоглощающим было увлечение Алистера Джессикой. Возможно, его чувство было таким же глубоким, как и его любовь к Эстер.

— Проклятие!

В дверь постучали.

Алистер повернул голову и поднял бровь, что означало немой вопрос.

Из-за двери послышался голос дворецкого.

— Прошу меня простить, милорды, — сказал он. — К вам ее светлость герцогиня Мастерсон.

Алистер кивнул, издав долгий страдальческий вздох:

— Проси ее.

Майкл встал, опираясь на ручки кресла.

— Останься, — попросил Алистер.

— Прошу прощения? — удивленно откликнулся Майкл.

— Пожалуйста, останься!

Майкл снова занял свое место и поднялся только минутой позже, когда вошла мать Алистера. Он улыбнулся при виде красивой женщины, как и любой мужчина.

В отличие от братьев Алистер пошел в мать, и это было заметно сразу. У обоих были чернильно-черные волосы и проницательные синие глаза. Оба отличались врожденным изяществом и присущей от природы сексуальностью, что сказывалось и в сложении, и в походке, и в манере держаться. Обоим был свойственен острый, как рапира, ум и обаяние.

— Милорд Тарли, — приветствовала она его благозвучным мелодичным голосом и протянула ему руку. — Вы прекрасно выглядите и даже слишком хороши, чтобы женщина в вашем присутствии чувствовала себя спокойной и неуязвимой.

Он поцеловал тыльную сторону ее руки, не прикрытой перчаткой.

— Видеть вашу светлость всегда наивысшее из удовольствий.

— Вы посетите маскарад у Тредморов?

— Ни за что его не пропущу.

— Отлично. Не будете ли вы так любезны сопроводить туда моего сына?

Майкл посмотрел на друга и улыбнулся, видя, как помрачнел Алистер и как он уперся в столешницу ладонями обеих рук.

— В моем расписании нет места для подобных глупостей, — сказал Алистер.

— А ты изыщи его, — возразила герцогиня мягко. — Люди уже начинают болтать об этом.

— И пусть себе болтают.

— Тебя здесь не было долгие годы. Люди хотят тебя видеть.

— Пусть так, — процедил он сквозь зубы, — но маскарад — последнее место, куда я пошел бы.

— Алистер Люциус Колфилд…

— Господи! Когда этот проклятый маскарад?

— В среду, и это дает тебе пять дней на то, чтобы ты приспособил свое расписание к этому событию и выделил на него один вечер.

— И это будет первый из многих, — пробормотал он, — если только уступить тебе.

— Я горжусь тобой. И неужели это преступление — показаться в свете?

Майкл с улыбкой скрестил руки на груди. Было редким удовольствием видеть, как несгибаемый Алистер покорился чужой воле.

— Я пойду туда, — сказал Алистер, поднимая руку; чтобы удержать внимание матери, — только если там будет моя невеста. В таком случае это событие можно будет выдержать.

— Твоя невеста…

Герцогиня медленно опустилась на стул рядом с Майклом. Ее прелестное лицо выразило недоумение:

— О, Алистер, кто она?

— Джессика Синклер, леди Тарли.

— Тарли, — повторила она, глядя на Майкла.

Майкл сжал подлокотники кресла. В нем начал закипать гнев.

— Она моя невестка.

— Ах да, конечно.

Герцогиня откашлялась, прочищая горло:

— Она… не старше тебя?

— Если и старше, то самую малость. Едва ли стоят упоминания два года разницы.

— Она ведь какое-то время была замужем за Тарли?

— Несколько лет. И, судя по всем отзывам, это был счастливый союз.

Она кивнула, но все еще казалась озадаченной. Ярость Майкла все усиливалась. Герцогине было безразлично, насколько удачным был брак Джессики, и Алистер отлично знал это.

— Она красивая женщина.

— Самая красивая на свете, — ответил Алистер, не отрывая от матери пронзительного взгляда. — Я хотел бы, чтобы вы с ней получше узнали друг друга, но Джессика против. Она опасается, что ты станешь судить ее по критериям, не имеющим никакого отношения к моим чувствам и к тому, насколько счастливым она меня сделала. Я же старался уверить ее, что ее беспокойство необоснованно.

Герцогиня с трудом сглотнула:

— Конечно.

— Может быть, ты пошлешь ей ободряющее письмо? Я не сомневаюсь, что это облегчило бы ее душу и смягчило сомнения.

Кивнув, герцогиня встала.

— Я постараюсь найти слова, достойные такого случая.

Майкл и Алистер встали. Майкл налил себе стакан бренди, пока Алистер провожал ее светлость до двери. То, что Майкла вынудили выпить так рано, в самом начале дня, еще больше огорчило его. Алистер всегда вовлекал его то в одну, то в другую безумную авантюру со времен их юности, и похоже было, что его влияние оставляло много вопросов.

Когда друг вернулся, Майкл повернулся к нему.

— Ради Бога, ты негодяй, Бейбери. Ты полный и абсолютный осел.

— Можешь беситься и брызгать слюной. Ты держишь перед собой мой титул, как щит, как оружие.

Алистер зашагал по комнате, двигаясь с привычным изяществом и грацией.

— Если тебя удивляет то, как я справился с ситуацией, это значит, что многие годы ты был слеп по отношению к моим порокам.

— Не было никакой достойной причины удерживать меня ради этого! Для нас обоих, ее светлости и меня это оказалось неприятным и вызвало неловкость.

— Тому есть основательная и убедительная причина. — Алистер налил себе бренди. — Твое присутствие заставило ее сдерживать чувства и смирить любую эмоциональную реакцию. Теперь у нее есть возможность обдумать эту информацию до того, как она скажет что-нибудь такое, в чем позже раскается. Можно только молить Бога, чтобы, узнав и обдумав все, она, прежде всего, имела в виду мое счастье.

— Ты всегда был отчаянным, но в этом случае… в этом случае твои действия задевают других людей.

Алистер одним глотком опорожнил свой стакан и оперся бедром о консоль.

— Ты хочешь сказать, что не сделал бы всего возможного, чтобы леди Регмонт стала твоей?

Майкл замер, сжимая в руке стакан. Принимая во внимание яростную ненависть, которую питал к Регмонту, он едва ли мог ответить на этот вопрос отрицательно.

Алистер нахмурился и поставил стакан.

— Пожалуй, что мне надо кое-что сделать. Хочешь присоединиться ко мне?

— Почему бы и нет? — проворчал Майкл, приканчивая свой напиток. — Мы могли бы окончить свой день в Бедламе или в наручниках. С тобой, Бейбери, никогда не знаешь, на что рассчитывать.

— Ах… снова этот титул. Ты, должно быть, очень разгневан.

— А тебе предстоит освоиться со своим титулом, который ты так презираешь. На одном только маскараде ты услышишь его сотни раз.

Алистер обхватил Майкла за плечи и подтолкнул к двери.

— Когда я услышу его вместе с именем Джессики, я его полюблю. А до тех пор мне просто придется ублажать тебя, чтобы ты оставался в хорошем настроении.

— Прекрасно. Мне нужен еще один стакан бренди.


— Этот оттенок красного цвета удивителен, — сказала Эстер, сидящая на постели в окружении многочисленных подушек.

На фоне этой горы подушек она выглядела маленькой и очень юной, хотя убранство комнаты обнаруживало вкус взрослого человека. По правде говоря, обстановка личных комнат сестры вызвала у Джессики гораздо большее потрясение, чем этот рулон ткани, который рассматривала Эстер.

В отличие от жизнерадостной обстановки остальных комнат будуар Эстер был отделан в серовато-синих тонах, а также оттенках древесного угля без единой капли белого. Общее впечатление от этой обстановки было трагическим и мрачным. И Джессика никак этого не ожидала.

— Как смело, — согласилась леди Пеннингтон, глядя на них поверх края чашки с чаем.

Джессика переключила свое внимание на кроваво-красный шелк, понимая, что на этот выбор ее сподвиг Алистер и что для него это, должно быть, значит много. Она сознавала, насколько он изменил ее, сделал гораздо более отважной и помог примириться с собой, о чем она прежде даже не мечтала.

— Понятия не имею, когда у меня возникнет оказия надеть платье из такой ткани.

— Будешь носить его дома, — предложила Эстер.

Взглянув на Элспет, Джессика закусила нижнюю губу и подумала, как такой разговор может подействовать на женщину, заменявшую ей мать в течение нескольких лет. Рассердит ли ее попытка Джессики устроить свою личную жизнь?

— Моя дорогая девочка, — сказала Элспет, встретив ее взгляд, — не стоит оглядываться на меня с опаской. Бенедикт любил тебя и хотел бы, чтобы ты была счастлива, насколько это возможно. Я желаю тебе того же.

Глаза Джессики обожгли слезы, и она поспешила отвести глаза.

— Благодарю вас.

— Это я должна поблагодарить тебя, — сказала графиня. — Ты наполнила счастьем последние годы Бенедикта, скрасила его недолгую жизнь. И за это я всегда буду в долгу у тебя.

Боковым зрением Джессика уловила движение на кровати. Эстер подалась вперед, чтобы провести рукой по роскошной ткани. Модистка восхваляла ее достоинства, и в ее тихом голосе слышался почтительный восторг, вполне созвучный мыслям, возникающим при виде женщины, облеченной в такую ткань.

— Возможно, ты сможешь использовать ее для корсажа? — предложила Эстер. — Ее можно будет сочетать с кремовым атласом или даже более тяжелой тканью — дамастом? Или отделать ею рукава? Или использовать как отделку для другой части туалета?

— Нет, — пробормотала Джессика, скрещивая руки на груди, — из нее следует сшить все платье. С большим вырезом на спине и драпировкой на талии.

— C’est magnifique![3] — воскликнула модистка, просияв и щелкая пальцами, чтобы подать знак двум своим помощницам начать снимать мерку.

В комнату вошла горничная в белой наколке и сделала реверанс:

— Леди Тарли, для вас кое-что прибыло. Принести мне это сюда?

Джессика нахмурилась:

— А есть в этом необходимость? Не можешь ты отнести эту посылку в мою комнату?

— Она прибыла с инструкцией доставить ее вам немедленно.

— Это интригует. Принеси ее сюда.

— Что бы это могло быть? — спросила Эстер. — У тебя есть какие-нибудь соображения, Джесс?

— Ровным счетом никаких.

Хотя тайно она молила Бога, чтобы отправителем был Алистер. Она не видела его всего несколько дней, но ее душевному равновесию уже приходил конец. Если бы не шаткое состояние здоровья Эстер и не необходимость постоянно напоминать ей, что надо есть, Джесс уже помчалась бы к нему.

Несколькими минутами позже появилась горничная с корзинкой в руках. Она поставила ее на пол и покачала из стороны в сторону. Изнутри корзинки послышался жалобный и тихий скулеж, и это заставило Джессику подойти ближе.

— Что это? — спросила леди Пеннингтон, отставляя чашку с блюдцем.

Джессика склонилась над корзинкой, подняла с нее крышку и тотчас же подавилась воздухом при виде крошечного щенка мопса, мечущегося внутри.

— Посмотрите только! — выдохнула она, мгновенно воспылав к нему любовью.

Она осторожно протянула к зверьку руку, чтобы достать крошечное существо, и в восторге рассмеялась, ощутив его нежное теплое извивающееся тельце.

— Господи! — вскликнула Эстер. — Да это собачка!

Ее восклицание вызвало еще большую радость Джессики. Она опустилась на корточки, усадила энергичного мопсика себе на колени и принялась рассматривать металлическую пластинку, свисавшую с красного кожаного ошейника.

«Ахерон», — было написано на одной ее стороне, и она тотчас же ощутила удар в сердце.

На другой стороне было выгравировано: «Со всей моей любовью. ЭЛК».

— Кто прислал это существо? — спросила графиня.

— Я думаю, что Бейбери, — сказала Эстер, и в голосе ее прозвучала задумчивость.

Джессика вынула запечатанное сопроводительное письмо, прикрепленное черной лентой к ручке корзинки. Герб, оттиснутый на воске, напоминал о том, кем Алистер стал теперь, но она отбросила эту мысль, полная решимости бороться за него.


«Моя дражайшая упрямая Джесс!

Надеюсь, что прилагаемый к письму малыш принесет тебе радость. Я молюсь, чтобы он стал постоянным напоминанием о том, кто дарит его тебе. Я дал ему наказ следить за тобой и защищать тебя, потому что мне известно, что ты, как и я, любишь развлечения.

Ее светлость настаивает на том, чтобы я посетил маскарад у Тредморов, который должен состояться через пять дней. Я сказал, что поеду туда только, если там будет моя нареченная невеста. Я готов преодолеть все адские препятствия, чтобы увидеться с тобой. Пожалуйста, передай мои наилучшие пожелания твоей сестре вместе с надеждой на ее скорейшее выздоровление. Я прекрасно понимаю, что причина ее нездоровья кроется в твоем отсутствии. Я, как и она, тоже испытываю его вредоносный эффект.

Всегда твой Алистер».


К письму прилагался рисунок, изображавший ее саму, лежащую на помосте в павильоне, построенном им на острове. Ее глаза на нем казались затуманенными и задумчивыми, а губы припухшими от страстных поцелуев, волосы в беспорядке ниспадали на обнаженные плечи. Она опиралась головой на руку, а тело ее было задрапировано в полупрозрачную ткань сорочки. В тот день Алистер не захватил своих принадлежностей для рисования, а это означало, что столь интимный образ запечатлелся у него в памяти и он насладился этим мысленным зрелищем позже.

— Не плачь, Джесс, — сказала Эстер, встревоженная тем, что на ресницах сестры заблестели слезы.

— Все в порядке, дорогая? — спросила графиня, грациозно поднимаясь на ноги и подходя к ней. — Вы оплакиваете свою Темперанс?

Джесс сжала в объятиях Ахерона и прижала к сердцу сопроводительное письмо.

— Нет. Хотя воспоминания о ней снова напоминают мне о быстротечности жизни. Бенедикт был самым здоровым и крепким из известных мне людей. Алистер потерял троих братьев. Эстер и я потеряли мать. Мы не можем отказаться от счастья. Мы должны претендовать на него и драться за него.

Элспет присела на корточки рядом с Джессикой и протянула руки к Ахерону.

— Какой милашка, — заворковала она, когда Джесс передала песика ей.

Джессика снова оглядела полотнище красного шелка.

— Теперь у меня есть повод надеть красное.

— Да поможет Господь этому человеку, — сказала Эстер, но в ее зеленых глазах заплясали бесенята.

— Теперь уже поздно его жалеть, — сказала Джессика, поднимая руки для примерки. — Он надежно прикован ко мне.

Глава 23

Неопровержимым фактом было то, что ношение маски разрушает все барьеры и опасения, освобождает от комплексов и неуверенности.

Алистер не раз вспомнил об этом, пока стоял возле дорической колонны в больном зале Тредморов и пытался отразить напор гостей, стремившихся его приветствовать. У него часто возникало искушение потрогать письмо в кармане, но он подавлял его. Слова Джессики, содержавшиеся в этом письме, давали ему силы и терпение выдерживать общество оживленных гостей, стремившихся произвести хорошее впечатление на будущего герцога Мастерсона. Похоже, они забыли, насколько острой и въедливой была память Алистера. Он помнил всех, кто считал его ничем, поскольку он был всего лишь четвертым сыном. Он помнил и тех дам, которые платили ему за то, что он ублажал их, и, делая это за деньги, чувствовал себя оскверненным. Он помнил тех, кто намеренно старался причинить ему боль и ранил его гордость.


«Мой любимый решительный Алистер!

Твой подарок и сопутствующие ему слова одновременно вызвали боль и радость в моем сердце. Когда я снова увижу тебя, я покажу тебе всю силу своей благодарности.

Что же касается маскарада, то ничто не сможет заставить меня отказаться от встречи с тобой. Тогда, или в любое другое время, или в будущем.

Беспредельно преданная тебе Джессика».


Слева от него стоял стоический и аскетичный Мастерсон. Справа его мать расточала свое обаяние на всех, кто к ним приближался. Разумеется, она не написала Джессике. Да он на это и не рассчитывал.

— Дочь Хеймора очень мила, — пробормотала Луиза, используя веер, чтобы указать на удалявшуюся от них молодую женщину.

— Не помню.

— Ты встречал ее не больше месяца назад. Она намеренно опустила маску, чтобы ты мог ее увидеть.

Он поднял одно плечо, демонстрируя равнодушие и отсутствие интереса:

— Готов принять твои слова на веру.

Оркестр на галерее над залом подал знак к началу танцев несколькими вступительными нотами. Теперь толпа гостей несколько рассеялась, освободив место для танцев и сдвинувшись к стенам зала по ее периметру.

— Начинают с кадрили, — сухо сообщила его мать. — Хочу, чтобы ты пригласил хотя бы одну молодую леди. Это было бы любезно.

— Я всегда был отменно любезен с ними.

— Ты прекрасный танцор. Я получаю удовольствие, наблюдая за тобой. Да и все присутствующие здесь согласились бы со мной.

— Матушка!

Оркестр заиграл, а он повернулся и посмотрел матери в лицо:

— Я не желаю, чтобы все желтые листки смаковали и обсуждали значение того, что я пригласил на танец какую-нибудь молодую леди. Я не на ярмарке и не желаю создавать ложное впечатление.

— Но ты даже не ознакомился с товаром! — запротестовала она, понизив голос до шепота, который поглотил взрыв музыки. — Ты увлечен красивой светской женщиной старше себя. Я понимаю и ценю твое влечение, особенно принимая во внимание обстоятельства. Конечно, для тебя очень важна ее светскость и умение держать себя в обществе. Но пожалуйста, подумай о последствиях своих решений, которые скажутся на будущем. Она вдова, Алистер. Поэтому ее возможности распоряжаться собой гораздо шире, чем у дебютанток, и ты можешь пользоваться ее благоволением вне уз брака.

Алистер сделал глубокий трепетный вдох. Потом еще один, чтобы овладеть собой и не выдать охватившей его ярости, грозившей прорваться в столь неподходящем месте.

— Ради нас обоих я постараюсь забыть, что вы сказали.

Он посмотрел на Мастерсона, чувствуя, как сжимаются его челюсти, но, судя по всему, герцог не заметил того, что происходило у него под носом.

— Сколько еще времени пройдет, прежде чем вы дадите моей матери отпущение грехов? Неужели она не искупила их?

Герцог продолжал смотреть прямо перед собой. Только легкий тик давал понять, что он вообще слышит обращенные к нему слова.

Алистер посмотрел на мать и снял маску.

— Я заплатил за все, матушка. Я желал вам всяческого счастья всю свою жизнь. Я всеми способами стремился облегчить вашу жизнь, но в этом вопросе останусь несгибаемым.

Глаза Луизы заблестели от непролитых слез. Они тронули Алистера, но он ничем не мог помочь ее горю. По крайней мере настолько, насколько она желала.

Вокруг них усилился ропот гостей, и Алистер почувствовал, как по спине его пробежала дрожь предвкушения. Это предвкушение проникло в его вены, яростное и восхитительное. Он бросил взгляд на мать и увидел, как широко раскрылись ее глаза от изумления, и заметил, что она смотрит назад, через плечо. Он сунул свою маску в ее расслабленные пальцы и повернулся. Медленно. Наслаждаясь ощущением напряжения, которое чувствовал только в присутствии Джессики.

Ее вид подействовал на него как удар молнии, выдавив весь воздух из легких.

Красное! Она была в красном. Упакована в красный шелк, как подарок. Плечи ее были обнажены. И можно было видеть кремовую кожу и верхнюю часть полных грудей. Ее роскошные волосы были причесаны по моде. Прическа представляла некое соединение ничем не сдерживаемых локонов и длинных сверкающих прядей. В целом казалось, что волосы ее слегка в беспорядке, что только усиливало общее впечатление чего-то грешного, обольстительного и волнующего. Безупречно белые перчатки доходили до локтя, но это ничуть не умеряло общего впечатления от плотского очарования ее облика.

Хотя Алистер, видя, что пары танцуют, понимал, что музыка продолжает играть, он не слышал ни единой ноты из-за бешеного шума крови в ушах. Почти все взгляды были прикованы к Джессике, спокойно двигавшейся по краю зала, и движения ее были медленными и чувственными. Эротичными и соблазнительными. Она манила.

Алистер с трудом перевел дух, чувствуя, как горят его легкие. Грудь его сжало томление, взглядом он пожирал каждую деталь ее туалета и облика, не пытаясь даже справиться с плотским голодом, все возраставшим, оттого что несколько дней он провел вдали от нее.

Глаза Джесс прикрывала простая красная маска, и, приблизившись, она сняла ее. И позволила ей свисать с пальцев, и каждый теперь имел возможность смотреть на нее сколько угодно в то время, как она смотрела только на него. Ее серые глаза сияли, освещенные чувствами, которые она даже не пыталась скрыть. И в этом зале не нашлось бы никого из тех, у кого оставались бы сомнения в значении этого взгляда и того, что он, Алистер, значил для нее.

Боже, какой она была отважной! Отец в детстве бил ее так, что Джесс оглохла на одно ухо, с тем чтобы подчинить ее своему диктату и правилам общества, окружавшего их теперь. И все же она пришла к нему, не колеблясь и не беспокоясь.

— Видите, матушка? — спросил он тихо, не отводя глаз от Джессики. — Среди всей этой лжи вы не найдете более убедительной правды, чем сейчас открылась вам.

Он сделал шаг к Джессике, даже не осознав, что делает, ибо его влекло к ней неудержимо. Когда он приблизился настолько, что мог уловить исходящий от нее аромат, остановился. Их разделяло расстояние всего в несколько дюймов, и потребность дотронуться до нее, привлечь ее к себе ожила в нем и вызывала мучительные судороги.

— Джесс.

Его пальцы сгибались и разгибались от потребности дотронуться до ее нежной гладкой кожи.

Танцоры вокруг них расступились, высвободив часть танцпола, и теперь без зазрения совести глазели на них, но Алистер не обращал на это внимания.

Ее туалет был похож на вызов, на некую декларацию, и едва ли он смог бы выразить словами свою благодарность ей. Она была совсем не той женщиной, что ступила на борт его корабля. Она больше не считала, что общение с ним для нее «чересчур опасно» или что она сама не подходит ему. И теперь Алистер любил ее еще сильнее, чем прежде. Он знал, что завтра будет любить ее больше, чем сегодня, а послезавтра еще крепче.

— Милорд, — выдохнула Джесс, окинув быстрым взглядом его лицо, будто так же изголодалась по нему, как и он по ней, и не могла насытиться этим зрелищем. — Вы так смотрите на меня…

Алистер коротко кивнул, сознавая, что все его чувства написаны на лице, будто он носит там сердце. Всем и каждому было очевидно, что он без ума от нее.

— Я ужасно тоскую без вас, — сказал он хрипло. — Самая ужасная из изобретенных людьми пыток — это быть вдали от вас.

Послышались начальные аккорды вальса. Он улучил этот момент, обнял Джессику за талию и увлек в зал.


В этом битком набитом людьми зале Алистер был самым красивым мужчиной. При виде его, такого привлекательного и мужественного в вечерней одежде, у Джессики перехватило дыхание. На нем были черные панталоны и такой же фрак, а суровость его одежды только подчеркивала совершенство фигуры и черт лица. Он, казалось, сверкал и переливался со своими блестящими угольно-черными волосами и ослепительными искрящимися аквамариновыми глазами. И для того чтобы подчеркнуть его красоту, ему не требовалось никаких украшений. Его пронзительного взгляда и легкой улыбки было достаточно, чтобы притягивать к себе женщин. Но даже мужчины стремились к нему, привлеченные его уверенностью в себе и властностью, которые сказывались и в походке, и в манере держать себя.

Сознание того, что этот умопомрачительный и, несомненно, сексуальный мужчина принадлежит ей, ошеломляло, и от мысли об этом захватывало дух. А то, как он смотрел на нее, с такой душераздирающей пронзительной нежностью и томлением…

Господи! Джессика приходила в ужас от мысли, что может отпустить его хоть на мгновение.

— Вы приглашаете меня танцевать? — промурлыкала она, когда он увлек ее на середину площадки, отведенной для танцев.

— Вы моя единственная партнерша. Поэтому окажите мне честь…

Его рука сжимала ее талию, другой он поднял ее руку. Придвинулся ближе. Скандально близко. И ей это понравилось. В его движениях сквозило врожденное изящество. В сочетании с сексуальностью это зачаровывало, почти гипнотизировало зрителей, и Джесс знала, что он чувствует, когда их тела касаются друг друга. Было самой утонченной и сладостной пыткой оказаться так близко от него, в его сильных объятиях, прижиматься к его мощному гибкому телу и быть отделенной от него многочисленными слоями одежды.

— Я люблю тебя, — сказала Джессика, откидывая голову назад, чтобы лучше видеть его. — И не отпущу. Я слишком эгоистична и слишком нуждаюсь в тебе.

— Я сейчас зубами сорву с тебя это платье.

— Надеюсь, что тебе это будет приятно.

Его глаза засверкали озорным блеском.

— Мне бы понравилось еще сильнее, если бы я мог обмотать его вокруг твоей талии.

Она крепче сжала его плечо. От Алистера пахло восхитительно: к чисто мужскому запаху примешивался аромат сандалового дерева и очень слабый цитрусовый запах. Джессике было ненавистно то, что ее отделяют от него перчатки и сотни окружавших их людей. Она могла бы до конца своих дней прожить с ним одним. Они бы работали в полном значения и взаимопонимания молчании, она слушала бы завораживающие звуки его скрипки, поверяла ему свои мысли и чувства, и ничто не могло бы их разлучить до самого конца…

Музыка заиграла быстрее. Губы Алистера изогнулись в ленивой улыбке, потом он закружил ее в танце. Она почти не могла дышать, потрясенная тем, как уютно и ладно чувствует себя в его объятиях, будто его руки были созданы как раз для этого. Он танцевал так же, как занимался любовью: в этом танце была интимность, сила, властность и агрессия.

Его бедра касались ее при каждом шаге, и он так крепко прижимал ее к себе, что между ними почти не оставалось свободного пространства. Он плыл на волне музыки, обнимая ее и предъявляя на нее права как на свою собственность. Точно так же, как предъявлял на нее права одним своим взглядом, полным значения и напряжения.

Джесс не сознавала до сих пор, насколько сильно жаждала такого взгляда.

— Они видят, как ты относишься ко мне.

— Мне это безразлично: важно, чтобы ты это видела.

— Я вижу.

Они скользили мимо других танцующих, возможно, двигаясь чуть быстрее, и ее пламенные юбки завивались вихрем вокруг pro ног. Она раскраснелась и была возбуждена. Ей мучительно хотелось почувствовать его губы на своей коже, услышать его шепот, в котором звучали бы требования и обещания, и от этого она становилась влажной и очень-очень податливой.

— Как твоя сестра? — спросил Алистер хрипло, не скрывая своего желания.

— С каждым днем ей лучше. Уединение и постельный режим — это все, что ей требуется.

— Мне это тоже необходимо. С тобой.

— Но в постели мы с вами не отдыхаем, милорд.

— Будет ли она чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы обойтись без тебя недели через четыре?

Она улыбнулась:

— К тому времени уже состоится оглашение, и она настолько окрепнет, чтобы нуждаться во мне только время от времени.

— Хорошо, потому что мне ты тоже необходима.

Джессика не стала спрашивать его о матери и Мастерсоне. Она уже заметила выражение лица герцогини и видела, как Алистер что-то сказал матери. И что бы это ни было, выражение его лица и взгляд не изменились, но Джессика почувствовала его решимость.

Ей было знакомо это выражение его лица, известное многим и считавшееся недостойным: бесшабашность, решительность и вызывающая отвага. Это было лицо мужчины, готового без страха ответить на любой вызов.

Когда у него бывало такое лицо, всем было известно, что он не отступит. И как бы его мать ни реагировала на его выбор, ясно было, что он не изменит своего решения.

— Сегодня я не могу остаться долго, — сказала она. — Не знаю, что так занимает Регмонта, но он возвращается домой много позже того времени, когда мы все ложимся спать, а уходит до того, как мы спускаемся к завтраку. Если бы я так хорошо не знала его, то решила бы, будто он избегает меня. Как бы то ни было, ночью я должна быть поблизости от Эстер, да и Ахерон тоже требует внимания.

Он чуть опустил голову, и их губы оказались совсем близко друг от друга.

— Пока что этого достаточно. Мне надо было увидеть тебя, подержать в объятиях. И если не возражаешь, я начну прилюдно ухаживать за тобой.

— Пожалуйста, не медли.

Джессика почувствовала головокружение. Его близость опьяняла ее гораздо сильнее кларета. Она уже давно не пила его, и хотя сказывалось это воздержание и поначалу ей было трудно воздерживаться, сейчас она уже чувствовала себя лучше. Сильнее.

— В противном случае моя репутация будет погублена. Меня заклеймят как отъявленную шлюху. А вы, милорд, должны добиться, чтобы все считали меня уважаемой и достойной леди.

— И это после того, как я столь отчаянно и долго добивался тебя и в конце концов совратил?

— Для тебя я всегда была греховной.

Алистер замедлил движение, потому что музыка перестала играть, но сердце Джессики все еще билось в бешенном ритме. Он сделал шаг назад и поднес к губам ее руку в перчатке.

— Пойдем. До того как ты удалишься, позволь представить тебя матери и Мастерсону.

Она кивнула и, как всегда, последовала за ним.


Алистер принял от лакея шляпу, пальто и трость и направился к двери ждать свою карету.

Когда получасом раньше уезжала Джессика, в зале для него померк свет, и у него не осталось больше причины медлить.

— Люциус.

Он замешкался. Спина его распрямилась, все мускулы напряглись. Он обернулся.

— Леди Трент.

Она приблизилась, слегка покачивая бедрами, облизывая нижнюю губу.

— Вильгельмина, — поправила она. — Мы слишком интимно знакомы, чтобы соблюдать формальности.

Ему был знаком этот сладострастный блеск в ее глазах. Она по-прежнему оставалась красивой, а изгибы ее тела соблазнительными. И все это приходилось расточать на человека много старше ее.

В желудке у него завязался узел — он испытывал стыд. Теперь он больше не располагал защитными стенами, которые когда-то сумел воздвигнуть вокруг себя. Джессика низвергла их одну за другой и раскрыла ему его собственную сущность и ценность. Теперь выбор, который когда-то казался ему правильным… как и то, что он проделывал с женщинами вроде леди Трент… все это внушало ему отвращение.

— Мы никогда не были близки, — сказал он. — Всего доброго, леди Трент.

Алистер поспешил покинуть этот дом и ощутил облегчение при виде ожидавшей его кареты. Он прыгнул в нее, мягко освещенную изнутри фонарем, и устроился на кожаных подушках. Щелкнул кнут кучера, экипаж качнулся и тронулся по кругу подъездной аллеи. Достигнув кованых железных ворот, карета замедлила движение, поскольку впереди оказался затор из нескольких экипажей. Он так и предполагал, что дорога домой окажется непростой, так как улицы были запружены экипажами, перевозящими пассажиров от одного дома к другому, от одного развлечения к другому новому.

Алистер вздохнул и расслабился, возвращаясь мыслями к той минуте, когда представлял Джессику матери и Мастерсону. Все трое были людьми, искушенными в светских играх и настолько умели скрывать свои чувства, что он не мог себе даже представить, что они думают друг о друге. Они, безусловно, любезно обменивались дежурными и ничего не стоящими комплиментами и замечаниями и расстались именно в тот момент, когда их беседа увяла бы и сменилась неловким и принужденным молчанием. Все прошло слишком уж легко и гладко.

Карета остановилась возле кирпичного столба ворот, на вершину которого был водружен каменный лев. Темная тень материализовалась рядом с этим столбом и открыла дверцу кареты. Эта тень была встречена острием рапиры, скрытой в его трости.

Рука в перчатке отбросила капюшон плаща, и показалось лицо Джессики, озаренное шаловливой улыбкой.

— Я надеялась, что ты пронзишь меня чем-нибудь более приятным.

Оружие Алистера упало и ударилось о пол кареты, руки схватили ее и втянули внутрь. Дверца закрылась за ними, позволив лакею, ответственному за это, получить прибавку к жалованью.

— Что ты, черт возьми, делаешь, Джесс?

Она упала на него, опрокинув его на подушки кареты.

— Возможно, для тебя танца было достаточно, но для меня мало. Совсем мало.

Опираясь о его грудь, она встала и задернула занавески на окнах. Потом склонилась над ним и с лихорадочной поспешностью подняла свои ярко-красные юбки. Перед его глазами мелькнуло кружево ее панталон, и вот она уже оказалась сидящей верхом на нем.

— Джесс, — выдохнул он.

Его кожа горела, грудь сжало так, что он с трудом мог дышать, а чувства, которые она вызывала в нем, было невозможно описать словами. Она поразила его, сбила с ног и соблазнила с удивительной легкостью.

— Я должна сказать тебе… ты должен это знать… Я очень сожалею и прошу прощения… — Ее голос дрогнул и пресекся. — Я прошу прощения за то, что боялась. Мне жаль, что я принесла тебе хоть минутное страдание. Я люблю тебя, и ты заслуживаешь лучшего.

— Ты самое лучшее, что может быть, — ответил он хрипло. — Нет никого лучше тебя.

Ее обтянутые перчатками пальцы ощупывали застежку его панталон. Он тихонько рассмеялся, радуясь ее нетерпению. Прикрыл ее руки своими и сказал:

— Помедленнее.

— Я умираю по тебе. То, как ты танцуешь… — Глаза Джесс лихорадочно блестели в приглушенном свете кареты. — Я думала, что, когда с тобой расстанусь, наступит облегчение, но с каждой минутой мне становилось все хуже.

— Что становилось хуже?

— Мой голод, мое томление по тебе все усугублялось.

Кровь его сгустилась, и он ощутил тяжесть внизу живота.

— В таком случае я должен забрать тебя к себе домой.

— Нет, я не могу оставить Эстер надолго и не могу ждать так долго.

Мысль о том, что Джессика собиралась соблазнить его прямо в карете, лишила Алистера последних остатков здравого смысла. Он готов был бросить ее на сиденье и дать ей то, чего она так отчаянно желала, но обстоятельства были далеки от идеальных.

Прохожие на улице переговаривались и смеялись.

Прямо за зашторенными окнами кареты перекликались кучера. Пассажиры проезжавших мимо карет находились так близко, что до них можно было дотронуться пальцем, если бы они одновременно высунули руки в окна экипажей.

— Ш-ш, — попытался он урезонить ее, проводя рукой по ее спине. — Я дам тебе удовлетворение, но ты должна вести себя тихо.

Джесс отчаянно тряхнула головой:

— Я хочу, чтобы ты был во мне…

— Господи!

Алистер сжал ее талию.

— Мы двигаемся черепашьим шагом, Джесс. Слишком медленно, чтобы движение экипажа замаскировало наши действия. К тому же мы окружены людьми со всех сторон.

Джессика изогнулась, потянувшись к нему, и ее изящные руки обхватили его за плечи.

— Ты должен что-нибудь придумать. Ты такой изобретательный. — Она прижалась губами к его уху, провела языком по его раковине. — Я влажная и горячая и до боли хочу тебя. Неужели ты оставишь меня в таком состоянии?

Все его тело сотрясла сильная дрожь. Она не могла яснее выразить свою веру в него, и все же ее поспешность и нетерпение означали не только жажду физического наслаждения. Вероятно, на ее состоянии сказалась встреча с его матерью и Мастерсоном, которые не могли принять ни его, ни любимую им женщину. Он сознавал, что положение его в семье резко отличалось от ее отношений с Тарли и его близкими. И покровительственно Майкла по отношению к ней было убедительным доказательством тому.

Алистера бесило ее беспокойство и его возможная причина. Джесс была чистой воды бриллиантом в этом обществе. Она сверкала и переливалась в нем всеми своими гранями, если не считать того, чего была не в состоянии преодолеть. В конце концов, она столько выстрадала, чтобы стать безупречной женой пэра, и не заслуживала того, чтобы ее унижал кто бы то ни было.

Алистер заключил ее лицо в ладони, заставив ее отклониться назад и встретить его прямой взгляд:

— Джесс!

Она замерла, отметив про себя мрачность его тона.

Он наклонил голову и легонько коснулся губами ее губ и выдохнул:

— Я люблю тебя.

Глава 24

После пылкого признания Алистера Джессика с минуту оставалась неподвижной, потом вдруг оцепенение оставило ее и сменилось нежным сладостным томлением.

— Алистер!

— Я боялся, боялся так же, как ты. Видишь, как мы похожи?

Ее глаза защипало от подступивших слез, горло сжало так сильно, что она не могла вымолвить ни слова.

— Конечно, ты знала, — пробормотал он, поднося руку ко рту.

Его ровные белые зубы прихватили кончик перчатки на среднем пальце и потянули за него.

— Да, знала, — прошептала она. — Но услышать эти слова произнесенными тобою вслух значит очень много.

— В таком случае я буду часто их повторять.

Перчатка соскользнула с его руки, он разжал зубы, и она упала ему на колени.

К ее удивлению, вид этого действа, того, как постепенно обнажалась его рука, оказал на нее сильное возбуждающее влияние. Алистер переключил внимание на другую руку и высвободил пальцы один за другим, пока и вторая перчатка не последовала за первой, а его затуманенный взгляд из-под тяжелых век наполнил ее трепетом предвкушения. Вид его зубов, сжимающих белую перчатку, вызвал в ней какое-то древнее чувство. Было что-то первобытное в том, как обнажились его зубы, и это вызвало в ней воспоминание о том, что он сказал ей на балу, будто готов зубами сорвать с нее платье.

Вторая перчатка упала ему на колени. Карета сделала медленный поворот.

Подняв протянутую к нему руку Джессики, он принялся расстегивать пуговицы перчатки на ее запястье, ловко высвобождая их из петель. Когда ее кожа обнажилась, он поднес ее руку к губам. Прикосновение его языка к обнаженной коже вызвало у нее трепет восторга. Даже если бы его язык оказался между ее ног, она не испытала бы большего удовольствия.

Она протянула к нему руку и уверенно погладила твердое всхолмление между его ног. Алистер произвел какой-то звук, похожий на ворчание и мурлыканье одновременно. Ей очень нравилось то, что он без аффектации готов был отдаться в ее руки и подчиниться ее воле.

— Чтобы я насытилась тобой, потребуется больше времени, чем сама жизнь, — сказала она.

Его руки скользнули под платье Джессики и сжали ее бедра. Ей нравилось и это. Алистер всегда начинал любовную игру с того, что властно, как господин, сжимал ее в объятиях, будто этот краткий миг яростных объятий был ему необходим для того, чтобы полностью овладеть ситуацией. Он смотрел на нее, сжимая в ладонях ее ягодицы, потом раздвинул ее панталоны, и его рука проникла в их разрез и коснулась ее влажной и обжигающе жаркой плоти.

— Ты и в самом деле влажная и горячая, — пробормотал он, играя с ее нежными складками и чувствительным бугорком. — И ты отчаянно возбуждаешь меня.

Джесс ощутила его твердость, и по телу ее пробежала дрожь ликования, оттого что ей удалось так сильно возбудить это великолепное сексуальное животное.

Джессика сжала его жезл в кулаке и принялась гладить, чтобы довести до такого состоянии, когда он окончательно потерял бы способность сдерживаться и обнажил себя до самой сердцевины.

Алистер застонал, его голова откинулась на подушки. Два длинных пальца вошли внутрь ее тела и принялись раздвигать складки ее плоти, готовя ее к легкому вторжению.

Но она и так уже была готова. С того самого момента, когда в бальном зале он повернул голову и посмотрел на нее, будто на оазис в пустыне, потерянный для него среди долгих дней ожидания.

Джессика встала на колени, вытолкнула его пальцы и заставила его войти в нее. Как только она почувствовала его внутри себя, ее тело пронзил спазм. Алистер сжал ее бедра, устанавливая ритм их совместных движений.

Джессика потянулась вверх и вцепилась в узкую полоску дерева, на границе между мягкой обивкой и лакированной спинкой сиденья, и опустилась на него, устанавливая умеренный ритм их движений. Он сжимал ее до боли, грозя оставить на ее теле синяки.

— Подожди, Джесс!

Его бедра казались окаменевшими.

— Дай мне минутку. Ты сжимаешь меня как тисками. Нет. Ради Бога, не двигайся… О Иисусе!

Он испустил первобытный стон, и она ощутила внутри его рывок и извержение его семени. Он был только на полпути внутри ее тела, но будто ощутил удар, потом прикрыл ладонью ее рот, заглушая ее восторженные рыдания.

Прижимаясь губами к ее правому уху, Алистер пробормотал:

— Подумай только! Вокруг нас десятки людей, а мы вместе, и ты принадлежишь мне.

Она затрепетала, чувствуя, что страсть беспредельна и не поддается здравому смыслу. Где-то в отдалении слышались голоса пешеходов. До нее доносился шум проезжавших карет и смех пассажиров. Но сама угроза их разоблачения только подливала масла в огонь. Страсть сделала ее безрассудной. Сейчас для нее существовал только первобытный зов плоти.

— Если бы только они могли видеть тебя, как вижу я, — промурлыкал он, — распростертой на подушках кареты, с юбками, поднятыми вверх, сбившимися вокруг талии, и твое сладостное лоно, орошенное моим семенем.

Джесс встретила его взгляд из-под руки, прикрывающей ее губы, и в синей глубине его взгляда увидела отчаянную любовь и до боли трогающую нежность, опровергающие грубоватые слова. В этом любимом ею человеке было столько разных граней: он мог быть гладким, как отшлифованный водой камень, и грубым и шершавым, как гравий, в иные минуты уязвимым и ранимым, а в другие жестким и язвительным. Она не могла себе представить, как жить без всего этого. А вместе они составляли единое целое, потому что дополняли друг друга.

Алистер принялся покачивать бедрами.

— Твоя ненасытность и необузданность — просто подарок для меня, Джесс. Ты сама — подарок, и я сознаю это. Я знаю, какое доверие и какая любовь тебе требуются, чтобы ты могла отдать себя без остатка.

Его умелые ласки довели ее до края бездны. Она будто повисла, бездыханная, оцепеневшая, неподвижная.

— И за это я люблю тебя, — пробормотал он, воспользовавшись выбоиной в дороге, чтобы сделать последний рывок, повергший ее в экстаз. — Я люблю тебя больше, чем в силах вынести.

Джессика, все еще в его объятиях, содрогнулась всем телом, сжимая и втягивая в себя его трепетный жезл. Он последовал за ней, и она услышала его хриплый стон, заглушенный только тем, что он прижимался лицом к ее гладкой и скользкой от испарины шее.

Они льнули друг к другу, задыхаясь, и были целиком поглощены друг другом, хотя вокруг жил своей кипучей жизнью город.


«Наше сочувствие на стороне дебютанток, надеющихся на то, что им удастся захватить в свои сети маркиза. Прежде неприступная ледяная леди Т., ныне овдовевшая, была одета в пламенно-алое платье и повергла в гипнотическое опьянение лорда Б., который устремился к ней, как бабочка на огонь. Любезные читатели, этот жар был ощутимым.

Такой скандал! Такое бесчестье! Но в то же время как это восхитительно…»

Майкл, читавший это вслух, прервал чтение и опустил газету, в упор глядя на Алистера и поднимая брови.

— Что? — спросил Алистер, прежде чем позволить себе насладиться новым глотком эля.

— Не веди себя как трус. Я видел Джессику вчера вечером. Это платье… Что ты сделал с моей невесткой?

— Почему бы тебе не спросить, что она сделала со мной? Уверяю тебя, что ответ будет много пространнее.

Взгляд Алистера охватил весь просторный общий зал в джентльменском клубе Ремингтона. На этот раз его взгляд был встречен многочисленными улыбками и кивками. Теперь он понимал причину общего интереса к нему, неясную неделю назад.

Все здесь узнали о перемене в его судьбе раньше, чем он. Он все еще не привык к этому и чувствовал себя неловко.

Сегодня утром он навестил вдову Альберта, бесконечно любившую его брата, и предложил свою помощь на случай, если бы она потребовалась. По завещанию ей полагалось щедрое содержание, но ей могло потребоваться гораздо больше денег и собственности до тех пор, пока она получила бы все права на наследство. К тому же ей нужно было опереться на чье-то сильное плечо, и Алистер предложил ей это, понимая, как для нее важно чувствовать себя нужной и любимой, начиная новый день. В ответ на его поддержку она поделилась с ним своей тайной, знание которой могло многое изменить в его жизни. Этот ее дар он держал в сердце, пытаясь договориться с собой о том, как с ним поступить.

— Твое имя постоянно спрягают вместе с именем Джессики. Я это слышу весь сегодняшний день, — проворчал Майкл.

— Объявление о нашей помолвке появится в завтрашних газетах, и не беспокойся о пристойности. Это объявление должно было появиться еще сегодня… но прошлым вечером… меня задержали кое-какие обстоятельства.

Алистер решил, что будет хранить и беречь ту карету до конца своих дней. Он и Джессика могли бы освятить своей страстью и другие его экипажи, но этот должен был навсегда остаться в его каретном сарае, ожидая момента, когда он снова займется в нем любовью с Джессикой, и тогда карету уже нельзя будет использовать по назначению и она перестанет служить средством передвижения.

— А как насчет твоих родителей? — спросил Майкл. — Похоже, они не в восторге от твоих намерений.

Алистер пожал плечами, ощутив острый укол раскаяния, но счел, что не несет в данном случае никакой ответственности.

— Переживут.

Смятая газета в стиснутом кулаке Майкла привлекла его внимание. Он подумал, что подобную реакцию вызвал своими словами. Потом заметил, что взгляд Майкла устремлен за его спину. Проследив за направлением его взгляда, Алистер увидел графа Регмонта, входящего в зал в сопровождении шумной ватаги своих приятелей, следовавших по пятам за ним.

— Не пригласить ли его выпить с нами? — спросил Алистер, поворачиваясь спиной к вошедшему.

— Ты в своем уме? — спросил Майкл, и его темные глаза сузились, обнаруживая едва сдерживаемую ярость. — Я с трудом могу выдержать то, что этот человек еще дышит.

Брови Алистера взметнулись вверх. Ему было нечего ответить на это. Несмотря на сходство их личных обстоятельств, он не мог ничего возразить, принимая во внимание то, что и сам оказался в подобной же ситуации, когда брат Майкла предъявил права на женщину, которой Алистер жаждал обладать.

— Что такое с ним происходит, черт возьми? — выдохнул Майкл. — Его жена сидит дома больная, носит его ребенка, а он тут кутит по-холостяцки.

— Большинство ему подобных так и поступают.

— Большинство ему подобных не женаты на Эстер.

— Я мог бы тебе предложить уехать из страны, и это могло бы стать правильным решением, но ты не сможешь этого сделать.

Майкл посмотрел на друга:

— Ты потому так надолго уехал из Англии? Потому что Джессика была замужем за Бенедиктом?

— Главным образом поэтому.

— Понятия не имел. Ты так умело скрывал свои чувства.

Беспечно взмахнув рукой, Алистер сказал:

— Я привык скрывать их даже от себя. Я убедил себя, что питаю к ней низкие чувства и легко могу от них избавиться. Но теперь задним числом понимаю, насколько умно было обманывать себя таким образом. Если бы я знал заранее, что она вывернет меня наизнанку, то в ужасе бежал бы.

— Ты, похоже, изменился, — задумчиво заметил Майкл, изучая лицо друга. — Стал не таким возбудимым. Кажешься спокойнее. Даже, похоже, стал более ручным?

— Черт возьми, говори о таких вещах потише.

Грубый хриплый смех за спиной Алистера привлек внимание Майкла:

— Извини меня.

Алистер вздохнул и покачал головой, потом снова заказал напиток. Откровенно говоря, он тоже не понимал Регмонта. Единственной причиной, почему он сам сидел в джентльменском клубе Ремингтона, было то, что не мог навестить Джессику.

— Лорд Бейбери.

Он поднял глаза и увидел улыбающегося Люсьена Ремингтона:

— Ремингтон! Приветствую вас. Как дела?

— Отлично. Могу я на минуту составить вам компанию?

— Разумеется.

— Я не отниму у вас много времени. Если я не окажусь дома через час, моя жена явится за мной сюда.

Владелец клуба улыбнулся и занял свободное место рядом с тем, что освободил Майкл.

— Простите мне заранее мою дерзость. Как вы можете видеть, я многое знаю обо всех джентльменах, членах клуба.

— Так и полагается его хозяину.

— Да.

Глаза Ремингтона славились своим удивительным аметистовым цветом, а теперь искрились юмором:

— Например, знаю, что мы с вами во многих отношениях похожи, и понимаю в силу этого сходства, сколь тяжела для вас настоящая ситуация.

Алистер замер. Ремингтон был незаконнорожденным сыном герцога. Хотя он и был старшим сыном его светлости, тем не менее его младший брат, рожденный в браке, должен был унаследовать титул и собственность их отца.

— Проклятие, — пробормотал Алистер, поняв, что Ремингтон знает о его происхождении, тайне, известной только его матери, Мастерсону и Джессике. Он и раньше знал о том, что Ремингтон собирает досье на каждого члена своего клуба, но не представлял, насколько оно может быть полным. А это навело его на мысль о том, что, возможно, Ремингтону было известно и то, кто был его отцом…

— Если вам нужна какая-нибудь помощь или просто сочувствующий слушатель, — продолжал Ремингтон без запинки, будто его слова не потрясли Алистера до основания, — для меня было бы честью оказать их вам.

— Хотите сказать, что мы, бастарды, должны держаться вместе? — спросил Алистер, стараясь не задать вопроса, не будучи уверен, что хотел бы получить на него ответ.

— Пожалуй, что-то в этом роде.

— Благодарю вас.

Со стороны барной стойки послышались крики. Ремингтон с легкостью вскочил на ноги:

— Если вы меня извините, милорд, мне придется вас покинуть, чтобы разобраться со смутьянами.

Алистер бросил взгляд через плечо на шумных приятелей Регмонта.

— Минутку, Ремингтон. К вопросу о моих проблемах… В свете того, что жена Ремингтона скоро станет моей свояченицей, мне хотелось бы знать, может ли он представлять для меня неудобство.

— Да.

Ремингтон удалился с царственным кивком.

Алистер встал и подошел к Майклу, стоявшему с беззаботным видом у стойки бара возле группы Регмонта, но не присоединяясь к ней.

— Пойдем, — сказал Алистер.

— Нет еще.

Майкл вынул из внутреннего кармана серебряный портсигар, в котором держал свои сигары чирута. Рядом с ним компания Регмонта веселилась, а когда Ремингтон попытался урезонить молодых людей и заставить вести себя потише или покинуть зал, они не подчинились.

— Это неразумно, — попытался убедить друга Алистер, чувствуя, как сгущается атмосфера, предвещая бурю.

Регмонт был пьян до такой степени, что ему хотелось делать глупости, а Майкл напрашивался на потасовку.

Лорд Тейлор, один из друзей Регмонта, качнулся назад и, случайно ударив Майкла, вышиб у него из рук и портсигар, и носовой платок. Они упали на пол, и дорогие сигары чирута покатились из раскрывшегося портсигара.

— Ведите себя прилично! — рявкнул Майкл, наклоняясь поднять свои вещи.

Регмонт сделал какое-то резкое замечание Тейлору, потом присел на корточки, чтобы помочь Майклу. Он поднял сигару, потом платок и замер, трезвея и разглядывая развернувшийся лоскуток льна.

Майкл потянулся к нему за своими вещами:

— Благодарю вас.

Граф провел большим пальцем по буквам, вышитым в уголке платка.

— Интересная монограмма.

Алистер вгляделся пристальнее и молча чертыхнулся, увидев букву «Э», вышитую красным шелком.

— Позвольте, Регмонт, — попросил Майкл.

— Не думаю, что мне стоит это делать, — возразил Регмонт, глядя на Майкла, потом перевел взгляд на Алистера, прежде чем сунуть платок себе в карман. — Думаю, что он принадлежит мне.

Охватившее Майкла напряжение было физически ощутимым. Алистер положил руку на плечо друга и предупреждающе сжал его. Запах алкоголя, исходивший от графа, был столь сильным, что пропитывал окружающий воздух, и Алистер, глядя в его налитые кровью глаза, уже предвидел потасовку, ибо дьявол, оседлавший Регмонта, подначивал его.

Майкл встал.

— Я хочу получить свой платок, Регмонт.

— Идите и возьмите его.

Руки Майкла сжались в кулаки. Ремингтон встал между ними. Владелец клуба был высоким и сильным и вполне способен разнять их, а по обе его стороны стояли трое его ливрейных лакеев.

— Можете решать свои проблемы внизу, джентльмены, — предупредил он, направляя их к боксерскому рингу на первом этаже. — Или где-нибудь в другом месте, но здесь я не потерплю насилия.

— Или мы можем решить этот вопрос на дуэли, — вызывающе предложил Майкл. — Назовите своих секундантов, Регмонт.

— Черт и все дьяволы! — выругался Алистер.

— Тейлор и Блекторн.

Майкл кивнул:

— Бейбери и Меррик обсудят завтра детали с вашими друзьями.

— Буду ждать этого с нетерпением, — сказал Регмонт, обнажая зубы в неком подобии хищной улыбки.

— Но не с таким нетерпением, как я.

Глава 25

«Мой бесценный, признаюсь, что весь день думала о тебе таким образом, что тебе бы это понравилось. Молю Бога, чтобы и ты с нетерпением ждал встречи».

Ахерон заворчал, приподнявшись на своей подушке у ног Джессики. Она перестала писать и сидела с пером, поднятым над листком бумаги, потом, хмурясь, наклонилась к крошечному мопсику.

— Что тебя беспокоит?

Он снова издал такой же звук, означавший неудовольствие, потом вскочил и бросился к двери, ведущей на галерею. Запрыгал, а потом начал носиться кругами. Джессика захватила шаль на случай, если собачке захочется облегчиться и ей придется выйти с ней на ночной холод. Песик прижал ушки к голове и снова заворчал. Но теперь это был жалобный скулеж, и он сделал лужу на полу.

— Ахерон, — сказала Джессика укоризненно.

В ответ собачка заскулила.

Джессика взяла приготовленное на этот случай полотенце с умывальника в углу и направилась к двери. Приблизившись к ней, она расслышала гневный мужской голос, говоривший на повышенных тонах. Она уронила полотенце в крошечную лужицу и повернула дверную ручку. Без заглушающей звук плотной двери голос слышался много яснее, и Джесс тотчас же распознала его источник. Он исходил из комнат Эстер.

— Неудивительно, что ты расстроился, — пробормотала она, обращаясь к Ахерону, и бросила шаль на стул. — Оставайся на месте.

Джессика стремительно зашагала по коридору. Голос Регмонта становился все громче.

В животе у нее завязался узел, и вспотели ладони. Этот страх был ей знаком с детства, и она старалась дышать ровнее, чтобы преодолеть его.

— Ты меня унизила! Все эти недели… ты путалась с Тарли… Я не потерплю, чтобы ты наставляла мне рога!

Она не могла расслышать тихих возражений Эстер, но то, что та говорила быстро, означало гнев сестры или панический страх. Когда послышался грохот, Джессика ринулась к двери и рывком распахнула ее.

Боже милостивый…

Ее сестра в ночной рубашке стояла посередине комнаты. Лицо ее было бескровным, губы белыми. Глаза на исхудавшем лице казались огромными и полнились ужасом, столь хорошо знакомым Джессике. На виске ее темнел свежий синяк.

Регмонт стоял спиной к двери с руками, сжатыми в кулаки. Он был полностью одет, как для светского вечера, и от него пахло вином и табаком. Пристенный столик был опрокинут, а украшавшая его декоративная ваза разбита вдребезги, и ее осколки валялись на полу. Он наступал на Эстер. Джессика выкрикнула его имя.

Он замер, и спина его теперь казалась окаменевшей.

— Уходите, леди Тарли. Вас это не касается.

— А я думаю, милорд, что это вам надо уйти, — ответила она, чувствуя, что дрожит. — Ваша жена носит вашего ребенка и должна выполнять распоряжения доктора не волноваться.

— Неужто он и впрямь мой? — рявкнул он, обращаясь к Эстер. — Сколько мужчин здесь побывало?

— Уходи, Джесс, — взмолилась Эстер. — Беги!

Джессика покачала головой:

— Нет!

— Ты не можешь постоянно спасать меня!

— Регмонт, — голос Джессики прозвучал, как удар хлыста, — пожалуйста, уходите.

Регмонт повернулся к ней, и Джесс почувствовала, как сердце ее остановилось. Его глаза были налиты кровью и полны злобы, точно такой же, какую ей случалось видеть в глазах Хэдли, когда тот решал использовать свои кулаки по отношению к кому-нибудь, кто не мог дать сдачи.

— Это мой дом! — зарычал он. — А вы… вы явились сюда со своими повадками шлюхи, чтобы запятнать мое доброе имя. И теперь ваша сестра желает последовать вашему примеру. Я этого не потерплю!

Джессика почувствовала рев крови в ушах, заглушающий его язвительные слова, но осознала угрозу, а прошлое научило ее вести себя осмотрительно. Комната завертелась у нее перед глазами. Она прежде уже переживала подобное. Слышала точно такие же слова.

Столько раз…

Страх прошел так же быстро, как и накатил на нее. Она испытывала странное спокойствие. Не была напугана, потому что больше не была той одинокой девочкой. Алистер убедил ее в том, что она сильнее, чем думала. И знала, что Алистер пришел бы к ней на помощь, как только она послала бы за ним. Регмонту пришлось бы заплатить за эти свои развлечения.

— Ударьте меня, — сказала Джессика, — и это станет самой большой ошибкой в вашей жизни.

Регмонт рассмеялся и замахнулся на нее.


Майкл вскочил на лошадь и теперь смотрел на Алистера, который сделал то же самое.

Яростное и раздражающее ощущение бессилия подстегивало его возбуждение. Он хотел получить назад свой платок, черт возьми! Он хотел получить Эстер. Он желал Регмонту смерти с такой яростью, которая испугала его самого.

— Скажи что-нибудь! — крикнул он Алистеру, не произнесшему ни слова с момента, когда Майкл бросил вызов Регмонту.

— Ты идиот. Ну, убьешь ты его на дуэли! И что дальше?

Алистер пришпорил коня, стараясь поскорее удалиться от джентльменского клуба Ремингтона.

— Тебе удастся избежать наказания, если ты сбежишь из страны. Но твоя семья от этого пострадает. Эстер возненавидит тебя за то, что ты отнял у нее мужа. Джессика придет в ярость, и эта ярость обрушится на меня за то, что я каким-то образом, хоть и косвенно, оказался причастным к этому безумию. Неужели ты почувствуешь себя лучше?

— Ты понятия не имеешь о том, что я чувствую! Что это значит — знать, что ей нужна помощь, а я не могу ничем помочь!

— Неужели не имею понятия? — тихо спросил Алистер, бросая на друга взгляд искоса.

— Нет, не имеешь. Как бы ты ни завидовал счастью моего брата, ты уж по крайней мере знал, что он заботится о Джессике и ее благополучии, что она с ним счастлива. Тебе не приходилось ежеминутно гадать, не поднял ли он на нее руку. Не напугана ли она до смерти, не ударил ли он ее…

Алистер так сильно рванул поводья, что его лошадь протестующее заржала. Стук копыт по булыжной мостовой в темноте напоминал раскаты грома. Мерин взволнованно загарцевал, а потом повернул назад.

— Что ты сказал?

— Он ее бьет. Я это знаю. Я догадался об этом, наблюдая за ними, да и моя мать думает то же самое.

— Черт возьми! — Ярость в голосе Алистера нельзя было спутать ни с чем. — И ты позволил ему уехать? Что, если он уже дома?

Гнев Майкла дошел до точки кипения.

— А что я могу сделать? Она его жена. Я не имею на нее никаких прав и никаких рычагов воздействия.

— Но ведь там Джессика! А ее самым страшным кошмаром с детства был гнев мужчины.

— Какого черта…

— Хэдли увлекался рукоприкладством, — выплюнул Алистер и повернул лошадь. — Он наказывал девочек таким манером, сколько ему было угодно, и наказывал жестоко.

Майкл почувствовал, как его желудок свела судорога.

— Господи!

Алистер пустил своего мерина в галоп и помчался вперед по оживленным улицам, низко пригибаясь к луке седла и невзирая ни на что. Майкл следовал за ним по пятам.


Джессика смотрела, как Регмонт заносит руку для удара, и уже приготовилась к нему, но не отступила.

Но прежде чем он успел его нанести, послышался оглушительный грохот. Она обернулась на шум, изумленная и недоумевающая, а глаза Регмонта выкатились на лоб. И тут он свалился на пол бесформенной и бесчувственной кучей.

Испуганная Джессика качнулась назад и увидела, что на голове его сквозь светлые волосы проступает кровь, поблескивая в свете свечи. Грохот привлек внимание Джессики к камину и кочерге, которая выпала из ослабевших рук Эстер и упала на пол.

— Джесс…

Она подняла глаза на сестру. Эстер согнулась пополам от боли. На ногах ее была кровь, стекавшая от бедер, и у ее ног уже образовалась лужица. Нет…

Послышались тяжелые шаги.

— Джессика!

Она откликнулась на зов, перепрыгнула через бесчувственное тело Регмонта и оказалась рядом с Эстер. Джессика успела подхватить сестру, когда у той подогнулись колени, и они обе свалились на пол.


— Он мертв? — спросила Джессика, меряя шагами гостиную на первом этаже.

Ахерон, тихонько подвывая, распростерся под столом.

— Нет. — Алистер подошел к ней со стаканом бренди: — Вот. Выпей.

Она с жадностью смотрела на янтарную жидкость, отчаянно желая забвения, которое, несомненно, пришло бы. В горле у нее пересохло, руки дрожали. Она знала, что все это пройдет даже от крошечного глоточка спиртного, и все же нашла в себе силы покачать головой. Она оставила прошлое позади. И решила, что после сегодняшнего вечера не вернется к нему никогда.

Джессика обвела комнату взглядом. Веселая обстановка, солнечно-желтые обои и драпировки казались абсурдными, принимая во внимание ситуацию, в которой она оказалась.

— Она чуть не вышибла ему мозги кочергой, — пробормотала Джессика, все еще пытаясь осознать случившееся и собственную слепоту к явным признаком насилия со стороны Регмонта.

— Хорошо, — одобрил Майкл с яростью.

Алистер одним глотком осушил стакан бренди и подошел к Джессике сзади. Он обнял ее за плечи и принялся их массировать своими большими руками, стараясь избавить ее от мучительного напряжения в мышцах.

— Сначала доктор посмотрит твою сестру, а потом наложит швы Регмонту.

Сердце Джессики сжалось.

— Она и раньше была угнетена, а после того как потеряла ребенка…

Майкл схватил со стола стакан с бренди и опрокинул в рот его содержимое. Его волосы были в ужасном состоянии после того, как он много раз ерошил их пальцами, а в темных глазах оставалось выражение затравленности.

Наконец-то Джессика заметила, какую любовь он питает к ее сестре. Ее грызло чувство вины, едкое, как кислота. Эта она устроила брак Эстер и Регмонта, в то время как рядом все время был человек, достойный ее.

Она бросила взгляд через плечо на Алистера:

— После того как мы поженимся, мне бы хотелось, чтобы Эстер оставалась с нами так долго, как это потребуется. Не думаю, что ей следует оставаться в этом доме дольше, чем будет совершенно необходимо.

— Конечно.

Его красивые глаза были полны любви и сочувствия.

Джессика вдыхала его запах, впитывала успокоительный аромат сандалового дерева и мускуса и едва заметный, но воодушевляющий запах вербены. Она прикрыла его руки своими, испытывая к нему бесконечную благодарность. Алистер оказался для нее спасительным якорем в этом хаосе и давал ей силы, которые требовались для того, чтобы поддерживать Эстер.

— А пока что, — сказал Майкл, — вы обе поживите со мной. Ты жила в этом доме дольше, чем я, Джессика, и слуги хорошо знают, что тебе надо. Да и Эстер это тоже знакомо. К тому же моя мать будет рядом. Она может оказаться бесконечно полезной.

Тишину нарушил пистолетный выстрел, а за ним последовал душераздирающий крик.

Желудок Джессики сжала судорога. Она бросилась к лестнице, прежде чем поняла, в чем дело. Майкл обогнал ее на первой лестничной площадке, а Алистер схватил ее за руку, прежде чем она достигла комнаты Эстер.

В галерее стоял мрачный доктор Лайонз. Он указал на дверь Эстер:

— Его сиятельство вошел и накинул щеколду.

По другую сторону двери все еще кричала Эстер.

От ужаса колени Джессики подогнулись, и Алистеру пришлось ее поддержать.

Майкл схватился за дверную ручку и плечом пытался вышибить дверь. Дверная рама издала треск, но замок не поддавался.

Доктор заговорил быстро и нервно, повышая голос при каждом слове:

— Он был без сознания в своей комнате, когда я начал накладывать швы. Потом очнулся, впал в ярость… спросил про леди Регмонт. Я попросил его понизить голос и успокоиться. Объяснил, что его жена отдыхает после того, как потеряла младенца. Он пришел в бешенство… выбежал из комнаты. Я пытался последовать за ним, но…

Майкл снова нажал на дверь. Дверной косяк затрещал, но не уступил. Алистер присоединился к Майклу. Они дружно навалились на дверь, и она распахнулась с ужасающим треском. Мужчины ворвались в комнату. Доктор следовал за ними. Джессика попыталась войти, но Алистер легко повернул ее спиной к двери, обнял за талию и вытеснил в галерею.

— Не ходи туда! — приказал он.

— Эстер! — закричала Джессика, пытаясь заглянуть ему через плечо.

Он прижал к себе трепещущую женщину и не выпускал из объятий.

— Это был Регмонт.

Когда смысл сказанного и возможные последствия этого дошли до Джессики, она почувствовала, как у нее похолодели руки и ноги.

— Господи! Эстер!


Эстер свернулась калачиком возле Джессики и крепко держалась за нее. Она была закутана в покрывало, но все еще не могла согреться.

Джесс гладила ее по голове и шептала ей на ухо слова утешения. Сейчас будто повторялось их детство, и Джессика давала сестре чувство безопасности и любовь, которые могла дать она одна.

Эстер испытывала боль во всем теле. Эта боль проникла в нее глубоко, до самых костей, и высосала из нее все силы. Она потеряла ребенка. Как и мужа. И сейчас чувствовала себя мертвой. Ее удивило то, что дыхание все еще вырывается из ее губ. Ей казалось, что подобные признаки жизни были за пределами ее существа.

— В конце концов, погиб Эдвард, — сказала она шепотом.

Джессика промолчала.

— Он вошел в мою комнату, как человек, которого я научилась ненавидеть и бояться. У него были безумные глаза, и он размахивал пистолетом. А я почувствовала облегчение. Я подумала: наконец-то избавлюсь от боли и печали.

Руки Джессики крепче сжали сестру.

— Ты не должна больше думать об этом.

Эстер попыталась сглотнуть, но ее горло пересохло.

— Я просила Господа: пожалуйста, забери мою жизнь. У меня отняли ребенка… Пожалуйста… дай мне уйти. И вот рядом оказался Эдвард. Я видела смерть в его глазах. Они были такими холодными. Он увидел, что натворил, пока был не в себе.

— Тише, Эстер, тс-с! Тебе надо отдохнуть.

Предательская дрожь в голосе Джессики передалась ей.

— Но он не избавил меня от этой муки. До самого конца он был эгоистом и думал только о себе. И все же мне его не хватает. Того человека, которым он был раньше. Человека, за которого я вышла замуж. Ты его помнишь, Джесс? Помнишь, каким он был когда-то?

Она запрокинула голову, чтобы видеть лицо сестры.

Джессика кивнула: ее глаза и нос покраснели от слез.

— Господи, Джесс! — воскликнула Эстер, зарываясь глубже в спасительное тепло сестры. — Что мне теперь делать? Как продолжать жить?

— День за днем. Будешь вставать утром, есть, принимать ванну, говорить с теми людьми, которых сможешь выносить, находясь в такой депрессии. Через некоторое время боль уже не будет такой острой. Потом станет еще легче. — Джессика провела пальцем по распущенным волосам Эстер. — И однажды, проснувшись утром, ты поймешь, что осталось только воспоминание о боли. Это воспоминание навсегда останется с тобой, но перестанет калечить твою душу.

Слезы обожгли глаза Эстер и промочили корсаж Джессики.

— Думаю, я должна была бы чувствовать себя счастливой, — сказала Эстер шепотом, — оттого что не обременена ребенком от моего покойного мужа, но не чувствую счастья. Слишком больно.

Тишину комнаты нарушили рыдания Эстер, чувства ее были взбудоражены, а боль слишком свежа, чтобы она могла с ней справиться. Эта боль проникла сквозь охватившее Эстер онемение, впилась в нее когтями, разрывая ее на части.

— Я хотела этого ребенка, Джесс. Я хотела его…

Джесс принялась укачивать сестру, нашептывая при этом слова утешения:

— У тебя родятся другие. Когда-нибудь ты обретешь счастье, которого заслуживаешь. А случившееся обретет для тебя новый смысл.

— Не говори ничего такого!

Она не могла даже думать о новой беременности. Это казалось ей предательством по отношению к нерожденному ребенку. Если бы младенцев можно было заменять или обменивать!

Джессика прижалась губами ко лбу сестры.

— Мы переживем это вместе. Я люблю тебя.

Эстер закрыла глаза, уверенная в том, что только Джессика могла это сказать. Даже Господь Бог покинул ее.


Алистер вошел в свой дом, чувствуя себя усталым до мозга костей. Он воспринимал боль Джессики как свою собственную. На сердце у него было тяжело. Его терзали печаль и ужас, бросившие тень на ее жизнь.

Он вручил ожидающему дворецкому шляпу и перчатки.

— Ее светлость ждет вас в вашем кабинете, милорд, — объявил Клеммонс.

Бросив взгляд на часы в длинном корпусе, Алистер отметил, что час был поздний.

— Как давно она меня ожидает?

— Уже почти четыре часа, милорд.

Несомненно, принесенные ею новости, были скверными. Мысленно ощетинившись и приготовившись к худшему, Алистер прошел в свой кабинет и застал свою мать сидящей на диване. Она читала. Герцогиня поджала под себя ноги. Колени ее прикрывал тонкий плед. В камине ревел огонь. Канделябр на столе возле ее плеча освещал страницы книги и смягчал ее строгую красоту.

Она подняла голову.

— Алистер.

— Матушка.

Он обогнул свой письменный стол и движением плеч освободился от сюртука.

— В чем дело?

Она окинула его проницательным взглядом:

— Возможно, мне следует спросить у тебя то же самое.

— День был бесконечно длинным, а вечер и того длиннее.

Он упал на стул, не скрывая усталости.

— Чего вы хотите от меня?

— Разве я всегда должна чего-то хотеть от тебя?

Он всматривался в ее лицо, отмечая про себя складки вокруг глаз и рта, свидетельствующие о напряжении. Те же признаки он недавно видел на лице леди Регмонт — знаки того, что брак женщины несчастливый. Он знал, что никогда не увидит ничего подобного на лице Джессики, ибо скорее умрет, чем причинит ей горе.

Он не ответил, и Луиза отбросила плед и спустила ноги с дивана. Она сложила руки на коленях и расправила плечи.

— Вероятно, я заслужила твое недоверие и подозрительность. Я так была занята собственными чувствами, что не обращала внимания на твои. И ужасно раскаиваюсь и прошу прощения. Много лет я была не права.

Сердцебиение Алистера ускорилось: смущение в нем смешивалось с недоверием. Мальчиком он хотел бы услышать эти слова от нее больше всего на свете.

— Я пришла сказать, — продолжала она, — что желаю тебе счастья. Я рада видеть, что ты любишь и любим и вызываешь обожание у своей избранницы. Я это видела и чувствовала. Она боготворит землю, по которой ты ступаешь.

— Как и я чувствую то же самое к ней. — Алистер потер грудь в том самом месте, где ощущал тоску по Джессике и боль. — И ее отношение ко мне никогда не изменится. Она знает обо мне самое худшее и любит меня, несмотря на мои ошибки и прегрешения. Нет… я бы даже сказал, что она любит меня за них, потому что именно они сформировали меня.

— Это удивительный дар — уметь любить без всяких условий, сын мой. — Луиза встала. — Я хочу, чтобы ты знал, что я всегда буду поддерживать тебя и твой выбор. И всегда буду любить ее, как ты.

Он погладил кончиками пальцев полированную столешницу. Господи, он чувствовал себя вымотанным до предела. Он так хотел бы, чтобы Джесс была рядом, чтобы он мог прижать ее к себе. Он испытывал потребность в ней и в том утешении, которое она приносила ему, и в том ощущении мира и покоя, которое давала ему.

— Это много значит для меня, матушка. Я рад вашему благословению. Благодарю вас.

Луиза кивнула:

— Я люблю тебя, Алистер. Я буду молиться, чтобы наступил день, когда между нами не будет недомолвок и скрытности.

— Мне тоже хотелось бы этого.

Его мать обогнула письменный стол. Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

Он поймал ее руку прежде, чем она выпрямилась, и потянул к себе, ожидая ее реакции.

Неужели она и впрямь пришла, полная раскаяния и без задней мысли, только чтобы благословить его и облегчить его совесть?

— Вы будете замечательной бабушкой, — сказал он тихо.

Она замерла и, кажется, даже перестала дышать, а глаза ее широко раскрылись и теперь были полны испуга и радости одновременно:

— Алистер…

Значит, она не знала. Он почувствовал, как в груди его разливается тепло.

— Нет, это не мой ребенок. Как вы верно предположили, Джессика бесплодна. Но Эммелина… В конце концов Альберт выполнил свой долг. Возможно, родится не мальчик, которого я мог бы считать своим наследником, но безотносительно к полу ребенка вы испытаете, по крайней мере, радость быть бабушкой.

Трепетную улыбку на лице Луизы сменила меланхолия, отразившаяся в ее синих глазах, столь похожих на глаза сына.

Алистер улыбнулся матери.

Эпилог

— Ваша сестра хорошо выглядит, — заметила ее светлость герцогиня Мастерсон.

Джессика посмотрела через стол на веранде на мать Алистера.

— Да, она с каждым днем все чаще вспоминает о том, что на свете есть смех и радость.

Сразу за резной каменной балюстрадой, отделявшей веранду от безупречно ухоженных садов Мастерсона, множество гостей, посещавших приемы Джессики, прогуливалось среди аккуратно подстриженных живых изгородей. Даже Мастерсон вышел из дома насладиться прекрасным днем, держа за руку мастера Альберта, переваливавшегося на коротеньких ножках по гравиевым аллеям.

— Похоже, лорд Тарли всерьез увлечен ею.

Эстер и Майкл были красивой парой. Его темные волосы и смуглое лицо прекрасно сочетались с золотистой красотой ее сестры.

— Он долгое время был ее верным другом, — сказала Джессика. — Но последние два года показали, что Майкл бесценен во многих отношениях. Он дал ей почувствовать себя в безопасности, и эта безопасность дала ей возможность ощутить умиротворение и излечить душу. Он столько же сделал для нее, сколько ваш сын для меня.

— Вы для него сделали не меньше.

Герцогиня поднесла к губам чайную чашку. Ее фарфоровой белизны кожа была затенена широкими полями соломенной шляпы.

— Кстати, где мой сын?

— Решает какую-то проблему, связанную с ирригацией.

— Надеюсь, ему известно, что Мастерсон впечатлен его успехами.

Алистеру нелегко было узнать это, поскольку они редко вступали в беседу, но столь очевидные шероховатости в их отношениях не заслуживали того, чтобы говорить о них сегодня.

— Нет ничего, в чем Алистер не проявил бы блестящих способностей. Откровенно говоря, я нахожу замечательным, что такая романтическая и творческая натура столь успешно справляется с цифрами, инженерным делом и другими бесчисленными проблемами.

В дополнение к его остальным талантам стоило бы упомянуть его физическую доблесть, но только одна Джесс могла оценить эти его качества по достоинству и наслаждаться ими.

— Миледи.

Ее внимание переключилось на горничную, приблизившуюся с письмом в руке. Джессика улыбнулась, взяла его и тотчас же узнала почерк мужа по надписи на конверте. Продолжая улыбаться, она сломала печать.

«Найди меня».

— Если вы будете так любезны, что извините меня, ваша светлость, — сказала она, вставая из-за стола… — я ненадолго удалюсь.

— Все в порядке?

— Да. Как всегда.


Джессика вошла в дом через распахнутые французские окна. Внутри было тихо и мирно. Огромный приземистый растянутый в длину дом хранил ощущение интимности и гостеприимства. В летние месяцы она и Алистер занимали одно крыло дома, а герцог и герцогиня в течение всего года занимали другое. Это был второй летний сезон, который они проводили с семьей, и пока что он был успешнее первого. То, что Алистер назначил Альберта своим наследником, стало большим облегчением для всех.

Джессика утверждала, что ей необходима помощь Эстер, и воспользовалась этим как предлогом, чтобы держать сестру при себе и помочь ей вновь войти в общество в начале следующего сезона. Последние два года были трудными в связи со скандалом, вызванным смертью Регмонта, и слухами, распространившимися в обществе. Брак Джессики и Алистера Колфилда, будущего герцога, помог переключить внимание на них, но ничто не могло ускорить выздоровления Эстер. И все же выздоровление сестры, проходившее медленно, было стабильным, потому что Майкл всегда появлялся рядом, когда Эстер в нем нуждалась, оставаясь верным и ненавязчивым другом. Похоже, однажды он станет для нее больше чем другом, когда Эстер будет к этому готова. Алистер верил, что его друг станет терпеливо ждать ее, точно так же, как он сам ждал Джессику.

Джессика направилась сначала в кабинет Алистера и обнаружила его пустым. Она прошла в гостиную, потом в бильярдную, но и там его не оказалось. Только когда она начала подниматься по правому крылу раздваивающейся лестницы, до нее донеслись слабые звуки игры на скрипке. Ее сердце наполнилось радостью. Слушать игру Алистера было одним из главных удовольствий Джессики. Иногда после того, как они занимались любовью, он вставал с постели и брал в руки инструмент. Она же продолжала лежать и слушать, впитывая все чувства, пронизывавшие его игру, которые он мог передать ею и для выражения которых у него не хватало слов. Точно то же происходило и с его рисунками. Точные линии, начертанные его остро отточенным карандашом, умели передать и сохранить как сокровище моменты и выражения, доступные только любящему. Они гораздо красноречивее говорили ей о том, как драгоценна она для него, как много он думает о ней и как глубоки его чувства.

Джессика шла на зов этих завораживающих волшебных звуков, на зов этой жалобной мелодии. В холле задержались две горничные, столь же завороженные звуками скрипки, как и Джессика, но, заметив ее приближение, девушки скрылись. Она открыла дверь гостиной, потом закрыла ее за собой и заперла. Нахлынувшие громкие волны музыки принесли ей ощущение радости и полноты жизни. Она заметила своего супруга в их спальне. Он стоял перед открытым окном в одних панталонах цвета буйволовой кожи. У его ног лежал Ахерон и не отрывал от него восторженного взгляда, будто был очарован его игрой так же, как и все остальные.

Джессика села на скамью в изножье кровати, приготовившись смотреть и слушать, но кровь ее уже закипела от предвкушения.

Песик, отлично осведомленный о склонностях своих лорда и леди, выплыл из комнаты и в соседней гостиной нашел свой матрасик возле стула. Он опрокинулся набок и впал в блаженную собачью дремоту, убаюканный нежными звуками смеха и любовной игры, доносящимися из спальни.

Примечания

1

Беременная (фр.).

2

Сапоги до колен со шнурками.

3

Это великолепно! (фр.)


home | my bookshelf | | Испытание страстью |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.7 из 5



Оцените эту книгу