Book: Заговор двух сердец



Заговор двух сердец

Кэтрин Куксон

Заговор двух сердец

Часть I

Под маской

Глава 1

Миссис Матильда Сопвит стояла на палубе, держась за поручни, и наблюдала, как темнеет вода, и солнце садится за горизонт. День выдался на редкость спокойным, в отличие от той мерзкой погоды, которая стояла в течение всего утомительного морского путешествия из Ливерпуля, откуда она уехала в Америку три года назад на том же самом судне. Тогда она, ее маленький сын и ее подруга Кэти Дрю так мучились от качки, что согласны были умереть, а ее ребенок и в самом деле чуть не умер. Правда, бурное море и ходившее ходуном судно никак не влияли на ее мужа; наоборот, казалось, что он получал удовольствие. Мысль о том, что он возвращается в страну, которую любил, и где, как он однажды заметил, хотел бы умереть, вдохновляла его. Это его желание было исполнено, хотя и значительно раньше, чем он рассчитывал.

Матильда Сопвит постаралась отвлечься от воспоминаний и задумалась о будущем, которое начиналось завтра, по прибытии в порт. Там ей предстоит встреча со своим деверем Джоном Сопвитом и его женой Анной. Оба молодые, почти дети, во всяком случае, с ее точки зрения. Она знала, что родственники будут ей очень рады, поскольку ни на минуту не сомневалась в их искренней привязанности, ведь именно она и свела их, мужчину и женщину, считавших себя ущербными от рождения. Как должна себя вести юная девушка с безобразным родимым пятном? Мужчина, конечно, мог бы как-то контролировать себя, потому что его пороком было сильное заикание.

Женщина тут же представила себе, как они будут долго ехать в поезде, мысленно увидела ожидающую поезд карету, и как карета въезжает через железные ворота и останавливается перед особняком, расположенным на окраине Саут Шилдс; она почти ощутила радость матери Кэти, Бидди и одновременно ее огорчение оттого, что дочь не вернулась из Америки. Но лучше всего она представила себе лица всей семейки Дрю и множества других, наблюдающих, как она входит в дом не только вместе со своим сыном Вилли, но и с маленькой девочкой, чьи черты безоговорочно утверждали ее родство с мексиканскими индейцами.

«Это моя приемная дочь», — скажет она им. Но почему, прочтет она в их изумленных взглядах, понадобилось удочерять именно такого ребенка, ведь все знают, что подобные существа не совсем люди, во всяком случае, не такие, как англичане, они рождены, чтобы быть рабами.

Сможет ли она поведать им… сможет ли признаться даже Бидди Дрю, той Бидди, которая, как и ее дочь Кэти, знала о ней все и была ее закадычной подругой, сможет ли она произнести: «Я вовсе не удочеряла ее, Бидди, она незаконнорожденный ребенок моего мужа»? Нет, нет, она никогда не посмеет запачкать имя Мэтью. Правда, в общепринятом смысле, незаконнорожденное дитя не накладывает пятна на мужчину. Виноватой бывает только женщина, в том случае, если ребенок белый. А как быть, если у ребенка темная кожа, странные немигающие глаза, твердый рот, словно запрещающий говорить, и волосы — прямые, черные и сверкающие, вроде начищенных ботинок, и при этом хрупкое, крошечное тело. Такого ребенка не примет никто.

Но Матильду Сопвит мало волновало как примут Жозефину в доме, ее больше тревожили дальнейшие отношения жителей деревни и девочки. К сожалению, ребенок, которому, по ее сведениям, было около четырех с половиной лет, выглядел как трехлетний малыш. К сожалению — потому, что она знала, к какому выводу придут соседи, взглянув на эту представительницу рода человеческого: Тилли Троттер опять взялась за свои штучки. Она даже услышала их возмущенные голоса: «Бог ты мой! Подумать только, у нее хватило наглости привезти сюда еще и своего незаконнорожденного ребенка! Разве мало, что из-за нее умерло двое мужчин, прежде чем она опозорила себя, став любовницей человека, годившегося ей в отцы? И что она сделала сразу же — его тело и остыть не успело? Вышла замуж за его сына и уехала с ним в Америку. И вот надо же, явилась не запылилась, и теперь демонстрирует свое последнее достижение».

Матильда так отчетливо представила себе все эти лица и голоса, что резко повернулась, на мгновение облокотилась о поручни и быстро ушла с палубы. Спускаясь по трапу, она столкнулась с капитаном, который поздоровался и сказал:

— Осталось всего несколько часов, мэм. Путешествие скоро закончится, и вы благополучно ступите на землю.

— Да, вы правы, капитан. На случай, если мы больше не увидимся, я хотела бы поблагодарить вас за все, что вы сделали, чтобы наше путешествие было приятным.

— Ничего особенного, мэм, я был счастлив помочь вам. И мне жаль, что вам пришлось так много испытать за то время, пока вы были вдали от своей родины. Я хорошо помню вашего мужа. Простите, что я заговорил о нем, мне не хотелось бы будить печальные воспоминания, я только хочу сказать, что мои офицеры и команда считают, что он был самым настоящим джентльменом.

— Благодарю вас.

— Я увижу вас сегодня за ужином?

— Не могли бы вы меня извинить, капитан? Мне не хотелось бы оставлять детей надолго.

— Я понимаю. Да-да, я понимаю и распоряжусь, чтобы вам прислали что-нибудь повкуснее в каюту.

— Вы очень добры, спасибо вам. — Она наклонила голову, в ответ он поклонился ей, а потом долго смотрел, как она идет по коридору к своей каюте.

Это была самая большая каюта на корабле. Со временем Матильда выяснила, что решение капитана отдать каюту ей, вызвало возмущение мистера и миссис Силлитт, четы, которая регулярно совершала морские путешествия и обычно занимала именно эту каюту.

Она отказалась в последний раз поужинать с капитаном не столько из-за детей, сколько из желания избежать встречи с миссис Силлитт. Дама была наполовину француженкой и любила рассуждать о том, о чем и понятия не имела. Редкая трапеза проходила без разговоров о недавней Крымской войне, причем миссис Силлитт болтала так бойко, будто сама участвовала в битвах при Альме, Балаклаве и Инкермане. Она люто ненавидела русских, и часть этой ненависти с энтузиазмом перенесла на англичан, которых поддерживал ее муж. Иногда казалось, что она обвиняет своего мужа в том, что он отдал приказ природе заморозить солдат. Во всех бедах были виновны англичане, а ведь ее муж сам был англичанином. Он отмалчивался и краснел за якобы бездарное британское командование. Поначалу капитан пытался спорить, но вскоре понял бессмысленность этого мероприятия. Зато первый помощник, шотландец по национальности, по секрету признался Тилли, что он не большой поклонник англичан, но еще меньше ему нравятся французы, которые только и делают, что устраивают революции и взращивают наполеонов. Последний, называющий себя Наполеоном Третьим, шебуршится подобно петуху на навозной куче. Нет уж, англичане, какими бы они ни были, все равно предпочтительнее французов. Больше того, он может назвать десяток портовых женщин в Ливерпуле, с которыми он уселся бы за стол с большим удовольствием, чем с миссис Силлитт.

Тилли обычно пропускала трескотню миссис Силлитт мимо ушей, за исключением одного вечера, когда та затронула тему «черных». Тилли внезапно очнулась, услышав громкое заявление:

— Вы считает разумным, миссис Сопвит, везти черного ребенка в страну? Верно, в Англии рабство отменили еще в начале века, но до сих пор ходят слухи, что черных детей кое-где все еще используют в качестве рабов.

Это ее выступление привлекло внимание даже обедающих за ближайшими столами. Все присутствующие замолчали.

Тилли посмотрела на женщину и сухо заметила:

— Я возвращаюсь домой со своей приемной дочерью, мадам.

Но не успела она продолжить, как миссис Силлитт перебила:

— Да-да, я знаю, дорогая, мы в курсе вашей ситуации, я только хотела высказать предположение, что неразумно растить эту девочку рядом с вашим сыном. Белое и черное не сочетается. И никогда не будет сочетаться. Я лишь предположила…

— Я бы предпочла, чтобы вы оставили свои предположения при себе.

Этот отпор никак не повлиял на миссис Силлитт, и она уже собралась продолжить, но тут вмешался ее муж. Как-то вдруг он опомнился и прошипел:

— Не лезь не в свое дело, женщина! Хоть разок, не лезь, куда тебя не просят, заткнись и ешь!

Как потом признался первый помощник, он бы не удивился, если бы раздались аплодисменты, и что ему ужасно хотелось приложить ухо к замочной скважине каюты, после того как пара туда удалилась. И еще, он обратил внимание Тилли на то, что мерзкая женщина и в самом деле послушалась мужа, хотя вид у нее был такой, будто она может взорваться в любой момент.

С того вечера прошло несколько дней, и все это время Матильда думала о Жозефине и ее будущем, о том как сложатся их взаимоотношения с Вилли. Миссис Силлитт к этим проблемам прибавила еще одну.

И сейчас, сидя на койке рядом со спящей девочкой, Матильда спрашивала себя, как еще она могла поступить. И сама же себе ответила: она могла сделать то, о чем просил ее Мэтью — вернуться домой с Вилли и оставить плод его греха в Америке.

Сейчас странно было вспоминать о том, насколько невыполнимой казалась эта его предсмертная просьба, и как легко было ей согласиться на его вторую просьбу: поклясться никогда снова не выходить замуж.

Она нежно погладила черную, блестящую косичку, лежащую на хрупком плече, затем встала и заглянула в другую койку, которая как раз оказалась на уровне ее глаз. Сын крепко спал, подперев подбородок кулачком. На него приятно было смотреть, он был так хорош, что у нее каждый раз при взгляде на него перехватывало дыхание. Когда мальчик родился, он походил на отца. Теперь же в его чертах не осталось ни следа этого сходства. У ребенка были ее глаза. Ах, его глаза. Матильда почувствовала резкую боль в сердце. Возможно, очень скоро он не сможет разглядеть, как выглядит его мать; он уже полностью потерял зрение на один глаз, а второй видел смутно, хотя постороннему никогда бы не пришло в голову, что ребенок почти слеп. В ту же секунду в памяти Матильды возник тот несчастный случай, который привел к ужасной беде. Она увидела себя на базаре с ребенком в руках, пьяную миссис Макграт, размахивающую палкой, а затем ее неожиданный рывок к ней. Матильда машинально уклонилась, и удар пришелся по сыну, которому тогда было всего шесть месяцев.

Ох, уж эти Макграты. Они стали проклятием всей ее жизни. Все, за исключением Стива, самого младшего в семье. Сейчас он работал помощником управляющего на шахте Сопвитов. Он был ее другом с детства. Он пострадал из-за нее, и это подтверждает его покалеченная рука. Он пострадал, потому что любил. Да, Стив Макграт любил Матильду. И три года назад она едва не воспользовалась этой любовью и не вышла за него замуж, чтобы избежать страстных преследований Мэтью, поскольку даже в ее собственных глазах грешно было выходить замуж за человека, от отца которого она совсем недавно родила сына.

Будет ли она рада видеть Стива? Матильда не решалась ответить на этот вопрос, ведь он давал повод для еще одного вопроса: а будет ли она рада вообще кого-либо видеть?

Хотя она оправилась от удара, вызванного смертью Мэтью, в душе образовалась огромная пустота, которая, как ей казалась, останется там навсегда и заполнить которую сможет только сын.

Матильда дотронулась до волос Вилли: с каждым днем они становились все светлее. Еще несколько секунд она смотрела на сына, а затем принялась собирать вещи.

Через несколько часов она будет в Англии, дома, в усадьбе Хайфилд. В доме, где она долгие годы проработала няней, в доме, откуда ее дважды выгоняли, в доме, куда она сейчас возвращается, но не как любовница Марка Сопвита или жена Мэтью Сопвита, а как вдова и хозяйка самого дома, поместья и шахты. С финансовой точки зрения она была очень богатой женщиной… богатой во всем, что на самом деле не имело никакого значения.



Глава 2

— С… с… скоро приедем, Тилли. С… с… скоро приедем д… д… домой.

Джон Сопвит отвернулся от окна раскачивающейся кареты и посмотрел на Тилли и жену, которые сидели напротив и держались за руки. Затем он еще крепче прижал к себе детей, сидящих у него на коленях. Тут Вилли, подпрыгивающий туда-сюда, закричал:

— Лошади, мама. Смотри, лошади, лошади скачут!

— Да, лошади, мой мальчик, — ответил Джон. — П… п… почему ты так удивился? Ты же не думаешь, ч… ч… что лошади есть т… т… только в Америке?

— У нас там полно лошадей, сэр. — Вилли повернулся и посмотрел прямо в лицо Джона, который наклонился и мягко сказал ему:

— Я — дядя Д… Джон. Скажи: дядя Джон.

Мальчик взглянул на мать, и когда она слегка кивнула, снова повернулся к Джону и повторил:

— Дядя Джон.

Жозефина тут же перестала смотреть в окно.

— Дядя Джон, — повторила и она.

Девочка четко выговаривала слова. Она говорила по-английски, но что-то в ее голосе, не меньше чем ее темная кожа, выдавало в ней иностранку.

Потом она протянула руку и мягко дотронулась до носа Джона. Он рассмеялся и, взглянув на Тилли, тихо сказал:

— Она — необычный р… р… ребенок. Я п… п… понимаю, почему ты захотела п… п… привезти ее с… с… сюда.

В душе Джон был уверен, что просто старается быть вежливым, и на самом деле никогда не сможет уразуметь, что заставило Тилли привезти домой эту странную цветную девочку. Хотя ребенок не походил на цветных детей, которых ему доводилось видеть раньше. Но он видел фотографии и рисунки, изображавшие американских индейцев, и в глазах и волосах этой девочки ему чудилось что-то индейское, хотя она не выглядела настоящей индианкой.

Джон откинулся на кожаную спинку сиденья и вполуха стал слушать рассказ жены об изменениях, которые она сделала в доме и которые, как она надеялась, будут одобрены Тилли. Ему пришла в голову странная мысль, которая ему не понравилась, но он не мог от нее отделаться. Тилли сказала, что ребенку четыре года, но с виду ей не больше двух. С его точки зрения она слишком мала для четырех лет: просто напросто младенец. Тилли уехала из Англии три года назад… Нет, нет! Джон постарался выбросить эту мысль из головы. И потом, голос ребенка. Девочка говорила явно как четырехлетняя.

Джон перевел взгляд на жену. Она от всей души радовалась возвращению Тилли. Вокруг почти не было женщин ее возраста или социального положения. Да, соседи были, но Анна трудно сходилась с людьми. Она до сих пор не могла забыть о своем недостатке, поэтому общение с посторонними давалось ей с трудом. Сейчас, глядя на нее, Джон видел только бледный край пурпурного пятна над кружевным воротом блузки. Ужасное пятно, расползшееся по всему плечу и отчасти по груди, можно было видеть, только когда Анна раздевалась. Молодая женщина несла этот крест с детства. Но Джон любил ее всю, каждый дюйм ее кожи со страстью, растущей с каждым днем. В день свадьбы Джон был уверен, что любит Анну, но он и представить себе не мог, что способен на чувство, которое захватило его позднее. Ему даже казалось, что его любовь к жене можно сравнить с маниакальной привязанностью брата к Тилли. Почему Мэтью должен был умереть? Как он умер? Ему не терпелось поговорить с Тилли о брате, узнать подробности. Она рассказала ему о каком-то набеге индейцев, и что брат умер от полученных ран.

— Никогда не думала, что снова увижу эти ворота.

Карета свернула на дорожку, ведущую к дому, и Тилли, наклонившись вперед, залюбовалась рябиновой аллеей. Листики на деревьях должны были вот-вот распуститься. Скоро весна. Смутная тревога охватила женщину: ведь через несколько минут ей придется говорить с Бидди. Конечно, Бидди будет рада ее видеть, но поймет ли она, почему не вернулась ее дочка Кэти, которую, как Тилли знала, Бидди любила больше всех своих детей. Правда, она пыталась это скрыть, и гоняла дочь очень усердно. Бидди драла ее за уши, когда та была ребенком, орала на нее за излишнюю болтливость, руководила ею, как ребенком, когда та была уже взрослой женщиной. Мать делала это все с единственной целью — скрыть свою особую привязанность к своей некрасивой, приземистой дочке.

Карета остановилась у парадной лестницы, где выстроились все домочадцы. Большинство из них Тилли узнала сразу: все семейство Дрю — Бидди, которая совсем не изменилась за эти три года, натруженная спина, но все такая же прямая, на изрезанном морщинами неулыбчивом, крупном лице нетерпеливое ожидание. Тилли моментально закусила губу, ведь ей придется так ее разочаровать. Там была Пег, старшая из дочерей, ей уже под сорок и из всех она самая хорошенькая. Она была замужем и уже овдовела. Рядом с ней стояла Фэнни, младшая. Сколько же ей? Двадцать пять? Вот и Артур, ему уже за тридцать, и Джимми, ему уже где-то двадцать восемь. Билл, как писала Бидди в одном из писем, ушел в море. Матильда тогда еще очень удивилась. Она была уверена, что он, как и другие сыновья Бидди, отправится работать на шахту. Заметила она и Бетти Лейберн и Лиззи Гэмбл. Последнюю как раз взяли на работу младшей горничной перед ее отъездом в Америку. Разглядела она и двух незнакомых ей мужчин. Тот, который помоложе, лет сорока, открыл дверцу кареты. Значит — это новый лакей. Другой, солидный и седой, стоял на верхней ступеньке. Наверняка — это дворецкий. Раньше она бы улыбнулась, заметив, как он старается показать, что знает свое место в иерархии слуг.

Дети пробрались к открытой дверце кареты, и Матильда увидела, как лакей ловким движением руки поставил Вилли на землю. Она также заметила, что он заколебался на мгновение при виде чернокожего ребенка, но затем поставил и ее на дорожку рядом с Вилли. Не отрывая от девочки взгляда, лакей повернулся, протянул руку Тилли и помог ей выйти из кареты.

Ее сразу же окружило все семейство Дрю. И это была не встреча хозяйки и ее слуг, это была встреча друзей. Но радость быстро затухла: все увидели как, обняв одной рукой Тилли, Бидди с нетерпением смотрела в сторону кареты, где стояли молодой хозяин и хозяйка, которым она служила после отъезда Тилли. Потом женщина подняла глаза на Тилли и почти шепотом спросила:

— Кэти?

— Все в порядке. Все в порядке, Бидди, — поспешно ответила Тилли. — С ней все хорошо, она счастлива. Мне надо о многом тебе рассказать…

— Она не вернулась с тобой домой?

— Нет. Нет, она приедет позже. Она вышла замуж. Давайте пройдемте в дом.

Семейство Дрю оторопело. В их взглядах читалось: наша Кэти и замуж? Потом, еще раз внимательно оглядев детей, особенно темнокожую девочку, они потянулись за Тилли, Джоном и Анной в дом.

На пороге Тилли приветствовал дворецкий. Его манеры были идеальными, лучшего и не пожелаешь. Он поклонился и сказал:

— Я — Фрэнсис Пибоди, мэм.

Опять Тилли пожалела, что разучилась улыбаться. Как ей обращаться к нему? Мистер или Фрэнсис, или просто Пибоди? Она остановилась на последнем и мягко произнесла:

— Благодарю вас, Пибоди.

Все вошли в холл. Тут Матильда остановилась и огляделась вокруг. Как же все-таки красиво! Она уже забыла, как прекрасен этот дом. Живя в Америке и мечтая вернуться, она просто и представить не могла всего того, что сейчас видела. Ничего не изменилось. Анна оставила все, как было, даже мебель стояла на прежних местах. Матильда повернулась к Анне и порывисто обняла ее, всем сердцем чувствуя, что эта женщина — ее верный друг. Одновременно она понимала, что никогда не сможет общаться с ней так же свободно, как с Бидди или Кэти. Конечно, она была хозяйкой поместья, но под этой маской и за тем образованием, которое ей дал мистер Бургесс, бывший когда-то наставником ее мужа и его братьев и сестры, скрывался ребенок, юная девушка, внучка Уилльяма и Энни Троттер, простых людей, воспитавших ее.

Матильда повернулась к детям. Они с полуоткрытыми ртами глазели на лестницу, ведущую наверх в галерею. Глазенки широко распахнуты. Для Вилли, как и для Жозефины, дом явился полной неожиданностью, ведь мальчик был слишком мал, чтобы его запомнить.

— Какой большой дом, мама, — выдохнул он, взглянув на мать.

— Да, милый, дом очень большой, — согласилась она.

— Можно я отведу его… их наверх, Тилли… мэм? Детская готова.

Она улыбнулась Фэнни Дрю, которая, как и все остальные, все еще пребывала в изумлении от вида смуглого прибавления в семействе. Фэнни даже на мгновение забыла, что старинная подруга, Тилли Троттер, теперь хозяйка дома. Разумеется, она была хозяйкой и долгие годы до этого, но совершенно на других основаниях.

— Да, Фэнни, отведи их наверх. Спасибо. Их вещи в маленьком сундуке, а остальной багаж доставят позже.

Фэнни улыбнулась и кивнула, протянув руки детям, но поскольку ее правая рука оказалась слева от Вилли, где он не мог ее видеть, ей пришлось ее поднять. Втроем они отправились наверх, Вилли неуверенно повернулся к матери:

— Мама?

Матильда кивнула.

— Все в порядке. Фэнни о вас позаботится. Я поднимусь через минуту.

Слуги, послушные жесту Бидди, до сих пор не произнесшей ни слова, разошлись по своим делам.

В гостиной, когда Анна помогала ей снять пальто и шляпу, Тилли неожиданно почувствовала, что ноги у нее подкашиваются. В голове загудело…

Придя в себя, она поняла, что сидит на диване, а рядом стоят озабоченные Джон и Анна.

— Ч… ч… что случилось, Тилли? Т… т… ты плохо себя чувствуешь?

Она покачала головой.

— Нет, нет. Пожалуйста, не беспокойтесь. Я не больна, это просто такая реакция, облегчение, оттого, что я уже дома.

— Ты едва не упала, дорогая, да и побледнела сильно.

Она нашла руку Анны и крепко сжала ее.

— Ничего страшного. Я сильно болела после смерти Мэтью. Ноги и сейчас иногда отказывают. Наверное, мне надо пойти умыться. И поговорить с Бидди, я вижу, как она расстроена. Но, — Матильда слабо улыбнулась, — не могу ли я сначала выпить чашку чая?

— Разумеется. Разумеется. О чем я только думаю?

Анна кинулась к шнурку у камина и дернула за него. Вскоре дверь отворилась, и появился мистер Фрэнсис Пибоди собственной персоной.

— Немедленно принесите поднос с чаем, Пибоди, — распорядилась Анна.

Дворецкий склонил голову, торжественно развернулся и вышел из комнаты. Тилли закрыла глаза и внезапно поняла, что жизнь ставит перед ней новую проблему — две хозяйки в одном доме. И еще, мистер Пибоди. Нет не мистер, просто Пибоди. Как он отнесется к тому, что она будет сидеть на кухне, болтая и смеясь вместе с Пег и Фэнни. Впрочем, о смехе беспокоиться вряд ли нужно. Матильде давно казалось, что она уже никогда не будет смеяться…

Выпив чашку чая, она не сразу поднялась наверх, а отправилась в кухню, где Бидди явно ждала ее появления — она стояла у стола, не сводя глаз с зеленой двери, и так крепко сжимала руки перед собой, что костяшки пальцев побелели. В кухне также были Пег и Фэнни Дрю.

Тилли стремительно подошла к Бидди, расцепила ее руки, прижала к себе и сказала:

— Ты не волнуйся, Бидди, все в порядке. У Кэти все замечательно. Мне надо многое тебе рассказать. Но сначала, — она взглянула на девушек, — мне хотелось бы признаться, как я рада всех вас снова видеть. Я… я даже себе этого не представляла. Сядьте. — Тилли усадила Бидди на скамейку и села рядом с ней, Пег и Фэнни подошли и остановились напротив.

Фэнни тихо спросила:

— Ты правду сказала, что она замуж вышла, Тилли? Она не померла?

— Умерла! Не глупи, Фэнни. Конечно, нет. Она теперь замужем. — Тилли повернулась к Бидди и снова сжала ее руку. — Она вышла замуж, Бидди… Это все… произошло в самый последний момент. Она не собиралась оставаться. Понимаешь… Ох, это длинная история. После смерти Мэтью я скверно себя чувствовала и несколько месяцев плохо осознавала, что вокруг меня происходит, а когда встала на ноги, то хотела только одного — поскорее вернуться домой. И вот накануне отъезда — Кэти все упаковала, ни слова о том, чтобы остаться — ко мне пришел Дуг, Дуг Скотт. Он — ковбой. Это совсем не то, что английский фермер, совсем другое. И он мне сказал, что любит Кэти, а Кэти любит его, но она отказывается остаться, потому что считает, что обязана вернуться со мной. Сама подумай, Бидди, — Тилли слегка склонила голову набок, — что я могла сделать? Могла я сказать: «Да, она должна вернуться домой», когда понимала, чего ей на самом деле хочется? Кроме того, Бидди, у нее никогда больше не будет такого шанса, как с Дугом. — Она повернулась и улыбнулась девушкам. — Он — красивый парень, кажется в два раза ее крупнее, ростом под метр девяносто. И Луиза, дочка миссис Портер, владелица ранчо, обещает ему работу получше и дом, в котором мы жили все это время. Мы его специально для себя построили. Кэти очень повезло, Бидди. Но самое главное, она счастлива и обещает, что приедет домой в следующем году или через год, ведь у Дуга есть деньги.

Бидди вздохнула и произнесла:

— Я так по ней соскучилась, Тилли.

— Я знаю, Бидди, но здесь у нее нет никаких шансов.

— Здесь ни у кого нет такого шанса. — Пег покачала головой. — Жаль, что ты не взяла с собой меня, Тилли.

— А ну-ка замолчите! — Бидди уже пришла в себя и, повернувшись к дочери, буркнула: — Я вчерась тебе толковала, больше никаких Тилли. Ты так и при других можешь ляпнуть.

— Будет тебе. — Тилли всплеснула руками и добавила: — Так приятно снова слышать свое имя.

— Людям надо знать свое место, сколько раз можно повторять. — Бидди поднялась и пошла к пылающей печке, а Тилли повернулась к девушкам и состроила гримаску. Они в ответ улыбнулись.

Бидди наклонилась, взяла чайник с медной подставки и, выпрямившись, сказала:

— Я очень горевала, девуля, узнав о твоем горе.

Дочери закивали, подтверждая ее слова. Проходя мимо них и ставя чайник на стол, мать сказала:

— Похоже, тебе печаль на роду написана.

Боль, до того дремавшая в Тилли, проснулась и пронзила ее сердце. Закусив губу, она с трудом сдерживала готовые пролиться слезы, и Пег участливо положила ей руку на плечо.

— Мне надо умыться, — с трудом выговорила она. — Мы еще поговорим позднее.

— Ну да, ну да. — Бидди даже не обернулась. Девушки молча наблюдали, как она, все еще едва сдерживая слезы, выходила из кухни.

В холле никого не оказалось, и Матильда постояла минутку, стараясь взять себя в руки.

«Похоже, тебе печаль на роду написана». Наверное, Бидди права. Ведь она высказала вслух мысль, которая пришла Тилли в голову после смерти Мэтью. Ох, Мэтью, Мэтью! Неужели тоска по нему никогда ее не оставит? И все же чуть больше четырех лет назад, когда вынесли тело его отца, не она ли стояла в этом самом холле и говорила: «Ох, Марк, Марк!»

И еще был тот день, когда Тилли бежала к Симону Бентвуду, фермеру, чья жена недавно умерла, в полной уверенности, что он раскроет ей свои объятия. И что же она увидела? Симона в сарае, нагишом, утешавшимся с женщиной, гораздо выше его по социальному положению. Она тоже в чем мать родила. Та первая любовь умерла очень быстро, будто ее отрезали ножом. Но это была любовь, которую Тилли лелеяла с детства.

Потом последовали двенадцать лет с Марком в качестве его любовницы и хозяйки дома. И его она тоже любила. Да, и его тоже. Но что это была за любовь по сравнению с тем, что она дала его сыну? Нельзя сравнивать одну любовь с другой. Когда она есть, она заполняет все время, вот и все. Но сколько раз человеку дано любить? Тилли не знала. Зато она была твердо убеждена, что любила в последний раз.

Глава 3

Следующие дни после приезда прошли спокойно. Матильда втянулась в жизнь дома. За три недели ни разу не вышла за калитку. Дети тоже: они хорошо чувствовали себя в усадьбе. Сад стал для них целым миром. Артур и Джимми Дрю, а также новый кучер Питер Майерз вовсю баловали их.

Был еще грум, Нед Споук. Питер Майерз постоянно грозил побить его за то, что он постоянно бегает с детьми, изображая козла, как будто сам еще ребенок, а не тринадцатилетний подросток.

Именно тогда Тилли, опасаясь, что дети совсем одичают, заговорила с Анной об их обучении. Она решила взять это на себя, чтобы иметь хоть какое-то занятие. Конечно, Анна иногда пыталась выпустить домашние вожжи из рук, но старая привычка брала свое и, отдавая приказания, она всегда говорила:

— Ой, прости, Тилли, прости, пожалуйста.

Со временем эти извинения поднадоели Тилли, и она готова была сказать: «Ладно, продолжай командовать». Но в каком тогда положении окажется она сама? Дом принадлежал ей, как и все поместье и шахта… Шахта — совсем другое дело. Несколько дней назад она высказала пожелание съездить на шахту, чем повергла Анну и Джона в настоящий шок. Теперь шахта — не место для нее. Вдобавок, ею весьма разумно руководят управляющий с помощником.

Казалось, они забыли, если и вообще помнили, что она когда-то работала на шахте.

Кстати, насчет помощника. Матильда думала, что Стив мог бы зайти, хотя бы для того, чтобы поздравить ее с возвращением. Разве он не арендует у нее коттедж? Хотя зачем ему снова впускать ее в свою жизнь? С самого начала она внесла полный хаос в его чувства. Ненамеренно. Нет, нет. Ведь она сразу сказала ему, что всегда будет относиться к нему только как к другу. И кто знает, может быть, он уже женился или завел себе подружку.



Тилли почувствовала сильное внутреннее беспокойство. Как сказала бы Бидди: «Ты сама не знаешь, чего хочешь, девуля». Кстати, о Бидди. Она все еще не оправилась от разочарования по поводу Кэти, хотя получила от нее письмо, в которое была вложена записка от Дуга. Все, что она сказала по этому поводу, было: «Похоже, он приличный парнишка». И добавила ехидно: «Вот только не могу себе представить Кэти на лошади. Она будет похожа на горошину на барабане».

По поводу детей Матильда решила посоветоваться с Анной.

— Надо нанять няню, кого-нибудь разумного, достаточно молодого, чтобы играть с ними, но достаточно взрослого, чтобы держать их в узде. По утрам я буду с ними заниматься. Вилли уже знает алфавит. Вот Жозефина, боюсь, учиться не любит.

— Они еще такие маленькие, Тилли, им так нравится играть в саду. Может рано начинать уроки?

— Учиться рано не бывает, Анна. Знаешь, когда я впервые здесь появилась, Джону было четыре года, а мистер Бургесс уже научил его читать детские стихи. Первый стих, который Джон прочел при мне, назывался «Маленькая прыгунья Джоан».

Вот она я, маленькая прыгунья Джоан,

Всегда одна, и никого нет рядом.

Когда Джон дочитывал, то откидывал голову назад и смеялся.

— Он тогда заикался? — тихо спросила Анна, и Тилли решительно соврала:

— Да, еще больше, чем сейчас. — Она покачала головой. — Значительно больше, потому что сейчас он может выговорить целое предложение, не спотыкаясь. И все благодаря тебе.

— Надеюсь, — застенчиво ответила Анна, — потому что я люблю его, очень люблю, и никогда не забываю, что своим счастьем обязана тебе, Тилли.

— Чепуха! Ерунда! Вы бы и без меня встретились.

— Нет, не встретились бы, и ты это знаешь. Когда я пришла сюда без приглашения, как последняя дура надеясь, что ты поможешь мне вывести это ужасное пятно, ты предложила мне придти еще раз. Я знаю, что тогда у тебя возникла мысль познакомить нас. Джону был нужен кто-то, и мне тоже. — Анна наклонилась и схватила Тилли за руку. Потом добавила: — Меня только одно беспокоит. Я никак не могу забеременеть.

— У тебя еще полно времени, все идет своим чередом. Вспомни, я жила с отцом Джона двенадцать лет, нет, одиннадцать, прежде чем это случилось со мной. Так что не забивай себе голову глупостями, просто будь счастливой.

— Да, я счастлива, Тилли. Раньше я и представить себе не могла, что можно быть такой счастливой. Я…

Раздался стук в дверь, обе женщины повернулись и увидели стоящего на пороге Пибоди.

— Мадам, посыльный доставил для вас письмо, сказал, что срочное, — произнес дворецкий, протягивая письмо Анне.

Она встала, взяла письмо и распечатала его. По мере чтения лицо Анны становилось все более озабоченным. Наконец она повернулась к Тилли.

— Это от тети Сюзан, насчет бабушки. Ей стало плохо. Я должна срочно ехать.

— Ну конечно. — Взглянув на дворецкого, Тилли распорядилась: — Скажите посыльному, чтобы возвращался и передал, что миссис Сопвит приедет очень скоро.

— Слушаюсь, мадам. — Пибоди поклонился Тилли. Когда он повернулся, чтобы уйти, Тилли задержала его:

— Велите немедленно заложить карету и пошлите человека к мистеру Джону, пусть он побыстрее возвращается.

Она заметила, что не сказала — к хозяину. У усадьбы не будет хозяина, до тех пор, пока Вилли не станет взрослым, а этого придется ждать еще много лет.

Суматоха следующих нескольких часов расставила все по своим местам. Всем уже казалось, что Тилли никогда никуда не уезжала из дома. Вожжи правления снова оказались в ее руках. В тот момент, когда она смотрела на садящихся в карету Джона и Анну, в ее душе родилась уверенность, что они не вернутся, останутся там, и что впервые она стала настоящей, законной хозяйкой в доме.

Глава 4

Через две недели вещи Анны и Джона отправили на их постоянное место жительства в Фелтон Холл, что за Феллберном. Старушку хватил удар, и Анна решила быть рядом с ней. Тилли видела, что Джону не хочется уезжать из поместья, но за Анной он пошел бы куда угодно. Однажды он признался Тилли, что если Анна довольна, доволен и он. Похоже, за время женитьбы Джон сильно повзрослел.

На следующий день после их отъезда Тилли уже беседовала с девушкой из деревни, пришедшей наниматься в няньки. Ее звали Конни Брэдшоу. Она была дочерью владельца гостиницы, который умер в прошлом году, а мать бросила гостиницу и живет теперь в коттедже на окраине деревни. Девица показалась Тилли бойкой и разговорчивой.

— Откуда ты узнала, что мне нужна няня?

— Да в деревне болтали, мэм.

«Странно, — подумала Тилли, — каким образом то, о чем и в доме говорили шепотом, доходит до деревни, расположенной в двух милях от поместья, причем никто из слуг там не бывает».

— Где ты в последнее время работала? — спросила она девушку.

— Да какая это работа, мэм. В баре на мать, после того как папашка помер. Только она мне не платила, а потом и вовсе все кинула.

— Кинула? Почему?

— Да трескала больше, чем продавала, мэм.

— Вот как! — Прямота девушки заставила Тилли отвести глаза. Она весьма смутно помнила миссис Брэдшоу, — скандальную толстую женщину с громким голосом — но могла понять, почему девушке хочется уйти от нее и начать новую жизнь.

— Тебя зовут Конни?

— Ага, мэм.

— Что же, Конни, я возьму тебя на месяц, посмотрим, как ты справишься, и буду временно платить тебе два шиллинга в неделю. Если ты мне подойдешь, то после испытательного срока станешь получать десять фунтов в год, плюс форма и чай или пиво, на выбор. Тебя будут отпускать в церковь по воскресеньям, если пожелаешь, затем у тебя будет полдня свободных раз в десять дней и один полный выходной в месяц.

— Здорово! — обрадовалась девушка. — Мне подходит, мэм. Надеюсь, я справлюсь. Буду стараться.

— И я надеюсь. До свидания, Конни.

— Всего хорошего, мэм.

Закончив собеседование, Тилли предоставила девушке достаточно времени, чтобы пройти по коридору и выйти из дома тем же путем, каким она и пришла, то есть через кухню. Потом она сама вышла из комнаты и направилась в кухню, чтобы распорядиться насчет обеда и ужина. И не успела Тилли открыть дверь, как услышала громкий голос Конни:

— Получилось! Дала месяц испытательного срока. Здесь что, и экономки нет? Хозяйка сама все вопросы задавала. Ну, думаю и ответы заранее знала, ведь сама была когда-то на моем месте.

— Пройдите, мисс. Я очень удивлюсь, если вы продержитесь месяц.

Это говорила Бидди. Тилли постояла немного и вернулась в комнату.

Ей не следовало нанимать эту девушку, но она ее пожалела. Легко ли работать в баре за так? Да еще терпеть мать-пьяницу. Но она была из деревни… Хотя Матильде давно пора было понять, что там ни один человек не желает ей добра, кроме, разве, мистера Пирсона. Но что сделал его сын? Появился неожиданно в Техасе и принялся рассказывать о ее прошлом всем, кто соглашался слушать. Но Тилли не винила в этом мистера Пирсона. Никогда не следует осуждать родителей за то, что делают их дети. Взять хотя бы дочь Марка, Джесси-Энн. Была таким прелестным ребенком, а превратилась в настоящую ведьму. Интересно, о чем она думает сейчас, узнав, что любовница ее отца, которую она почти буквально выгнала из дома, вернулась его законной хозяйкой? Наверное, из себя выходит от злости.

Ну, а девушка… Тилли взяла ее всего на месяц. А там видно будет. Но теперь ей придется составить расписание утренних занятий и первым делом подобрать подходящие книги. В библиотеке не нашлось ни одной книги, по которой она могла бы учить Вилли и Жозефину. Когда-то в детской их было много, но когда вторая миссис Сопвит решила оставить мужа и забрать детей, она прихватила и книги.

Но Тилли знала, где она сможет найти то, что ей нужно — на чердаке в коттедже. После смерти мистера Бургесса она несколько дней разбирала его вещи, а его книги отнесла на чердак. Теперь ей надо навестить коттедж и взять нужную литературу. И случайно встретиться со Стивом? Что же, когда-нибудь им придется встретиться. И почему ей надо бояться этой встречи? Нет, для этого нет никаких оснований.

Она отправится туда днем между часом и тремя, когда Стив будет еще в шахте, если у него утренняя смена, или по дороге на работу, если смена вечерняя. И вообще, зачем пытаться избежать встречи, которая все равно рано или поздно должна состояться.

Тилли вышла из комнаты и отправилась на кухню, где Бидди сразу же ей заявила:

— Знаю, что ты кое-кого наняла, девуля.

— Только временно, на месяц.

— И то хорошо. Сомневаюсь, что ты ее и неделю вытерпишь: чересчур бойка на язык. Ты знаешь, кто она такая?

— Да, дочка Брэдшоу из гостиницы.

— Та еще была парочка. Он помер с перепоя, она тоже туда же катится.

— Мне показалось, что дочь не хочет идти по стопам матери.

— Язычок-то у нее материнский… Ну, да это твое дело, девуля. Но предупреждаю, если она начнет свои штучки в холле, — Бидди кивнула в сторону помещений для слуг, — я ее приструню, ты и оглянуться не успеешь.

Тилли улыбнулась и ответила:

— Ради Бога, Бидди, ты только облегчишь мне работу. — Как все же приятно говорить с Бидди в привычном тоне, подумала она. — Теперь насчет обеда. Я не слишком голодна сегодня…

— По-моему, так ты всегда сыта. Слушай, есть палтус, который тает во рту. И телячьи котлеты. Я тебе сейчас подам и ты поешь. Поняла?

— Поняла.

— Послушай. — Бидди жестом попросила Тилли подойти поближе и шепотом спросила: — Он к тебе уже приставал?

— Пибоди?

— Ну да, кто же еще.

— Нет. А почему он должен ко мне приставать?

— Чтобы устроить свою дочку сюда в няньки. Мне кучер проболтался.

— У Пибоди есть дочь?

— Целых четыре.

— Не может быть!

— Еще как может. И знаешь, что он пытался сделать перед твоим приездом?

— Нет.

— Перетащить их всех сюда. Старшей уже под сорок, и она работает экономкой где-то в Ньюкасле. Он все к мистеру Джону приставал, говорил, что, мол, негоже в таком доме иметь экономкой повариху. — Она пальцем ткнула себя в грудь. — Его вторая дочка — вдова с одним дитем, а остальные две в услужении. Он считал, что младшая, ей едва семнадцать исполнилось, для детской в самый раз. Подожди, вот он узнает о нашей мисс Конни Брэдшоу. Это его просто убьет, ведь, если честно, эта девка — настоящая оторва. Пибоди думает, что и моя семейка недостаточно хороша. Точно, я правду говорю. — Бидди энергично кивнула, а Тилли пришлось закусить губу, потому что впервые за долгое время ей захотелось рассмеяться.

Господи, как хорошо быть дома, с Бидди, с родными людьми. Не то, чтобы Джон и Анна или Марк и Мэтью не были родными, но в Бидди и ее потомстве было что-то открытое, правдивое. Никакого притворства. В их присутствии не надо было ничего изображать, достаточно было быть самой собой. Но Тилли знала, что уж если поступать правильно, то ей, как хозяйке дома, не следует стоять на кухне и болтать с кухаркой. И, уж конечно, она должна избавиться от желания упасть ей на грудь с просьбой: «Бидди, Бидди, утешь меня!» В принципе, ей вообще нечего делать на кухне, а, как заявила та девица и как считал Пибоди, следует нанять экономку и поручить ей все домашние дела. Разве она не миссис Мэтью Сопвит?

Нет, не совсем, не до конца. Тилли знала, кто скрывается за этим фасадом и кто всегда там останется — Тилли Троттер.

Когда через неделю она выехала верхом на лошади из ворот поместья, солнце светило вовсю. В первый раз после возвращения Матильда села в седло. Она чувствовала, что все мужчины тайком подглядывают за ней из конюшни, а Бидди и слуги прилипли к окнам кухни.

Она сидела прямо, как учил ее Мэтью. На ней были серые бриджи, высокие сапоги и коричневый пиджак. Если бы не седые волосы, выбивающиеся из-под мягкой шляпы, которую она носила на ранчо, Тилли вполне можно было бы принять за молодого, стройного паренька.

Бидди, прижав лицо к стеклу, пробормотала, адресуясь дочерям:

— Нет, ради всего святого, смотрите-ка, что могут сделать с женщиной обыкновенные штаны! Если Тилли увидят в таком виде, ничего хорошего не будет. Надо же, сидеть на лошади по-мужски!

Ворота ей открыл Джимми Дрю, который ровнял кусты вдоль забора. Примечательно, что он не произнес ни слова, когда Тилли проезжала мимо, хотя она сказала:

— Спасибо, Джимми. Чудесный день, верно?

Она прекрасно понимала, какое впечатление производит своими бриджами и манерой сидеть в седле, понимала, что ее шляпа, мало подходящая к элегантному туалету, вызовет неодобрительные замечания любого встречного. Но к неодобрению ей не привыкать. Ее учили так сидеть на лошади, и именно в этой шляпе она скакала рядом с Мэтью.

Ох, Мэтью, Мэтью! Если бы только он был рядом. Прошлой ночью ей приснился сон, причем очень реальный: она повернулась в кровати и прижалась к нему и, как обычно, он любил ее. Она проснулась отдохнувшей и протянула руку, чтобы коснуться его, но сразу же все вспомнила и заплакала, уткнувшись в подушку.

Но плакать можно ночью, днем твое лицо должно быть спокойным. Тебе предстоит воспитывать двоих детей, руководить домом, где помимо друзей работают и профессиональные слуги. Анне и Джону легко удавалось поддерживать гармонию, ей придется сложнее. Она не сможет выделять друзей, не обижая других слуг.

Тилли пустила лошадь в галоп и скакала так до поворота на почтовую дорогу. Здесь она немного придержала ее, потому что заметила женщину и троих детей, карабкающихся по склону. Они собирали хворост. Когда Тилли поравнялась с ними, все одновременно посмотрели на нее.

— Доброе утро. — Тилли улыбнулась.

Немного поколебавшись, женщина ответила:

— Доброе утро, мэм. — И сделала легкий книксен.

Тилли помчалась дальше. Сердце щемило от воспоминаний, в памяти воскресли дни, когда она сама собирала хворост, причем иногда обламывала большие ветки и тащила их домой, где вечером могла насладиться жарким огнем очага. Это была другая жизнь, другой мир.

Дорога привела ее к коттеджу, где она увидела привязанную у дверей лошадь, причем лошадь явно породистую и в прекрасной сбруе. Тилли также заметила, что росший у дома кустарник вдвое выше, чем раньше, хотя и приведен в порядок. За ним можно было разглядеть входную дверь коттеджа.

Пока молодая женщина раздумывала, ехать ли мимо и вернуться позже, дверь открылась и из дома вышла незнакомка, а за ней Стив. Тилли не сразу разглядела женщину, хотя Стива узнала мгновенно, несмотря на то, что голова его была забинтована, а лицо испачкано угольной пылью. Незнакомка повернулась к нему и снизу вверх взглянула в его лицо, поскольку он стоял ступенькой выше. Вот тут Тилли с изумлением, а отчасти с ужасом поняла, кого видит перед собой.

Прошло, наверное, семнадцать лет с тех пор, когда она видела ее в последний раз — нагишом в сарае с Симоном Бентвудом. Странно, именно эта женщина определила ее дальнейший жизненный путь; пожалуй, Тилли должна была благодарить ее за свою судьбу. Ведь не застань она ее тогда с Симоном в сарае, они бы поженились, и стала бы Тилли женой фермера и была бы счастлива… Какая странная штука жизнь. Но что эта женщина делает здесь? Опять наверняка бегает за мужчиной! В деревне ее прозвали гулящая леди Эгги, вспомнила Тилли.

Тилли соскользнула с лошади и похлопала ее по морде, чтобы успокоить. Тилли не хотелось, чтобы их заметили, а дорожка, как нарочно, проходила вокруг коттеджа и снова привела бы ее к калитке.

Леди Митон заговорила первой. Тилли помнила ее голос: высокий, надменный, отрывистый.

— Ты делаешь глупость, сам знаешь, — заявила она.

— Мне так не кажется, миледи, — спокойно ответил Стив.

— Работа хорошая, ты будешь заведовать всеми конюшнями. В них держат лошадей девять охотников.

— Я полагал, что у вас уже есть толковый управляющий.

— Был. Но Престон уехал, так что место свободно.

— Тогда почему не назначить кого-нибудь из своих?

— Нет подходящего.

— Ну, я думаю, любой будет куда способнее меня, миледи, я ведь почти ничего не знаю о лошадях.

— Я видела тебя в седле недавно, ты прекрасно справлялся с лошадью.

— Вот вы о чем! — В голосе Стива послышалась усмешка. — Так это всего лишь потому, что спина у мерина широкая, как скамейка, и он слишком стар для рыси. Он уже отработал свое в шахте и предназначался на бойню. Я решил, что он поможет мне сберечь ноги, ведь до шахты три мили, вот я и взял его.

— Ты не ценишь себя.

— Ничего подобного, миледи.

Последовала пауза, затем послышались шаги в сторону калитки. Прервала молчание леди Митон.

— Ты упускаешь прекрасную возможность. Ты это понимаешь? К тому же я слышала, что ты собираешься уйти с шахты?

— Вас неправильно информировали, миледи.

Снова пауза, и опять ее голос.

— Эта шахта даже себя не окупает.

— И снова у вас ошибочная информация. Сейчас дела идут совсем неплохо.

— Пока ее снова не зальет. И вспомни о своей голове. Насколько я понимаю, утром случился обвал?

— Совсем незначительный. В шахтах такое случается каждый день.

— И двое попали в больницу?

— Лишь переломы, ничего существенного.

Опять молчание. Когда женщина заговорила, Тилли с трудом могла разобрать ее слова.

— Во время нашей последней встречи я дала тебе понять, что могу оказать большую помощь. И знаешь, ты тот человек, который и мне мог бы пригодиться. Так что тут все взаимно.

Еще одна длинная пауза, затем голос Стива:

— Извините, миледи, но мне приходится напоминать вам, что вы выбрали не того человека.

По гравию прохрустели копыта, и Тилли охватила паника. Если леди направится назад к шахте, все будет в порядке, но если она двинется в сторону почтовой дороги, то обязательно заметит Тилли.

Затем женский голос произнес:

— Ты дурак, мистер Макграт. Ты это знаешь?

На что Стив ответил:

— Да, знаю. Уже много лет знаю.

Тилли потащила лошадь вперед и почти уже обогнула кустарник, как услышала громкое: «Ну и ну!», оглянувшись она увидела леди Митон, которая сидела в седле и смотрела на нее. Тилли сразу поняла, что ее узнали. Последние сомнения развеяли слова леди Митон:

— Миссис Сопвит крадется к задней двери. Насколько я знаю, у вас привычка появляться не вовремя. Что же, сейчас путь открыт. — Женщина театрально взмахнула рукой. — Он ваш. Во всяком случае, пока. Я всегда вас опережала, верно? Ха-ха!

Леди Митон пришпорила лошадь. Тилли увидела, что Стив раздвинул кусты и с изумлением смотрит на нее. Почти мгновенно он оказался рядом.

— Прости, Тилли, вот никак не ожидал, Я хочу сказать… — Он распрямил плечи и развел руками. — Что я могу сказать? Давай-ка я поверну лошадь.

Он повернул лошадь, провел по дорожке и привязал к тому же столбу, к которому только что была привязана лошадь леди Митон.

Они уже шли к коттеджу, а Тилли все еще не произнесла ни слова.

— Вот, садись сюда. — Стив пододвинул стул, и она с облегчением опустилась на него. Стив стоял и улыбался, его глаза сияли, темные волосы были взъерошены. Он был очень недурен собой, и Тилли очень хорошо понимала, чем он привлек леди Митон.

Стив будто прочитал ее мысли. Приложив руку к окровавленной повязке и слегка склонившись над молодой женщиной, сказал:

— Вот особа! Сладу с ней нет, наглая как городская шлюха. Извини. — Он махнул рукой. — Но ты меня не удивила. Я знал, что ты вернулась, так что рано или поздно мы должны были встретиться. Но увидеть тебя прямо на пороге…

— И не вовремя. — Это были ее первые слова. Тилли улыбнулась, Стив улыбнулся в ответ и почти прошептал:

— Тилли, как приятно тебя видеть и слышать твой голос. Как ты поживаешь?

— Ничего, приспосабливаюсь.

— Я слышал, тебе там несладко пришлось. — Его глаза задержались на седых волосах, выбивающихся из-под загнутых вверх полей шляпы.

— Да, можно и так сказать, Стив.

— Я очень огорчился по поводу мистера Мэтью, очень огорчился, поверь.

— Спасибо, Стив. — Тилли потупилась и потом оглядела комнату. — Ты здесь ничего не Менял.

— Нет, а зачем. Здесь сразу все было, как надо.

— Тебе до сих пор нравится здесь жить?

— Лучше не придумаешь. Если честно, то я еще никогда не был так доволен жизнью. Слушай, я слегка ополоснусь, а потом приготовлю тебе чай.

— Иди, мойся, я сама вскипячу чай, — импульсивно предложила она.

— Правда? — Стив качнул головой. — Знаешь, Тилли, как будто не было всех этих лет. Ты помнишь, как ведро упало в колодец?

— Конечно. — Она рассмеялась.

Стив вышел из комнаты через заднюю дверь. Тилли не сразу подошла к очагу. Какое-то время она молча стояла и вспоминала прошлое, когда в этом коттедже, на диване, склонившись над книгой, сидел мистер Бургесс, а Вилли лежал в бельевой корзине около очага. Тогда она и не задумывалась, как покойно ее существование между Марком и Мэтью.

Тилли машинально потянулась к каминной доске за банкой с чаем. Точно, банка стояла именно там, наполовину заполненная. Как он сказал, он ничего не менял. Милый Стив. Но она должна быть осторожна, очень осторожна, не внушать ему пустых надежд.

Через несколько минут Стив вернулся в комнату — лицо чистое, сияющее, волосы зачесаны назад, повязка исчезла, а на лбу над бровью видна небольшая ранка с засохшей кровью. Заметив ее, Тилли воскликнула:

— Серьезный был обвал? — Тут же отведя взгляд, она призналась: — Я невольно слышала часть вашего разговора.

— Я рад, что ты слышала, Тилли, иначе ты могла Бог знает что подумать… Об обвале. Нет, ничего страшного. Под него попали двое, у одного вывихнуто плечо, у второго… кажется, нога сломана, но ничего, заживет. Мы их быстро вытащили.

— Шахта окупается?

— Да. Особенно в прошлом году. Мистер Джон хорошо потрудился. Рабочие его уважают, несмотря на молодость. Он приезжает практически каждый день — это редкость для хозяина шахты. Ну, я хотел сказать, — Стив дернул головой, — я знаю, что он работает на тебя, но парни считают его боссом, сейчас ему стало гораздо дальше ездить, но он все равно появляется очень часто.

— Я рада, что рабочие его уважают. Он — славный малый, хотя я уверена, что дела не шли бы так хорошо без тебя и мистера Мидоуза. Кстати, ты действительно собираешься уходить?

— Ну… в общем-то нет. Нет, не собираюсь… Чтобы я бросил этот коттедж и все остальное? Это было бы глупо, верно?

Тилли смотрела на него, на того самого Стива Макграта, который надоедал ей своими ухаживаниями, пока она не шокировала его, став любовницей Марка Сопвита. Тот Стив был малопримечательным парнишкой, правда, очень настырным; а этот Стив везде был бы хорош. Одень его получше, и запросто можно представить, как он общается с сильными мира сего. Стив вел себя уверенно и казался образованным, вот это и напомнило Тилли, зачем собственно она сюда явилась.

Поэтому, когда он заметил:

— Ты все-таки приготовила чай. Давай я налью. Ты все еще пьешь с молоком?

Она сказала:

— Да, налей, пожалуйста. Теперь я объясню тебе, зачем пришла. Видишь ли, мне нужны книги, я хочу начать обучать детей.

— Правильно сделала. Все книги в сохранности, Тилли. Хотя есть кое-какие изменения. — Стив замялся, держа в руке большой коричневый чайник. — Понимаешь, я их просматривал, кое-какие читал. Мне бы жизни не хватило, чтобы прочесть все, что там есть. — Он поднял голову к потолку. — И чем больше я читал, тем отчетливее понимал, каким же образованным человеком был мистер Бургесс. Ведь почти на всех страницах есть его карандашные пометки и вопросительные знаки. Наверное, он читал все светлое время суток.

— Да, я тоже так думаю. Я в неоплатном долгу перед ним, и не только потому, что он многому научил меня, помимо того он привил мне вкус к чтению. Ведь можно читать всякие глупости, а настоящая литература пройдет мимо.

— Ты абсолютно права. И еще я думаю, что у него не было ни одной книги, которую можно было бы назвать пустой. Знаешь, мне кажется, он мог бы стать дельным членом парламента, поддерживал бы рабочих. Как чай, в порядке?

— Очень вкусный, спасибо. А ты читал Шекспира?

— Еще бы. Вот ведь был писатель, верно? — Стив устроился поудобнее за столом. — Знаешь, мне здесь не с кем поговорить о книгах. Парни с шахты не поймут, о чем это я, даже те, кто сейчас тайком пытается учиться. Представляешь, как они прореагируют, если я с ними заговорю о Шекспире? — Он шутливо изобразил пузатого человека, сидящего за столом. — Какого дьявола этот парень изображает? Им только дай палец, они всю руку отхватят. Их надо держать в узде.

Тилли прикрыла ладошкой рот и тихо рассмеялась, окончательно успокоившись. Как приятно поговорить с человеком, близким тебе по духу, к тому же умным. Стив заговорил снова.

— А ты никогда не думала, что чем больше читаешь, тем яснее сознаешь, насколько на самом деле мало знаешь? И насколько невежественны все вокруг?

— Да, Стив. — Тилли покачала головой. — Я понимаю, как невежественна на самом деле. Я осознала это, только начав учиться. Вот это и подгоняет вперед.

Стив улыбнулся.

— Ты, наверное, права. Я тут недавно подумал, когда слушал парней с шахты, что будь у них шанс научиться читать и писать, не осознают ли они, свою дремучесть? Захотят ли что-то изменить? Знаешь, Тилли, я сильно сомневаюсь. Мне кажется, некоторые упрямо держатся за свою темноту. «Я ничего не знаю, и все едино, я ничем не хуже тебя, парень». В таком вот роде. «Принципиально не стану учиться». Кстати, женщины не так упрямы. Если бы у них была возможность, они бы учились.

— Позволь мне не согласиться с тобой, Стив. Женщина на самом деле хочет прежде выйти замуж и иметь детей. Главное для женщины — теплый дом и сытые дети.

Он криво хмыкнул и спросил:

— А как насчет леди Митон?

— Ну, это особый тип, продукт своего класса.

— Вот здесь я с тобой не соглашусь, Тилли. Я вовсе не считаю, что это особый тип. Такие есть в любом слое общества: от канавы и выше.

— Откуда ты все знаешь… — Тилли состроила гримаску, но когда заметила, что Стив покраснел, то громко рассмеялась, Стив несколько смущенно присоединился к ней.

— Не пойми меня превратно, Тилли, я только хотел сказать, что у меня есть опыт общения с такими людьми из каждого класса. Ведь я же вижу и слышу, так что знаю, что она не одна такая. А ведь она хуже любого мужика… — Он замолчал, поднялся и добавил извиняющимся тоном: — Мне не следовало бы так с тобой говорить.

— Почему? Мы старые друзья, знаем друг друга сто лет, и уже давно не дети.

— Да, ты права, Тилли. — Стив стоял и смотрел на нее. — До чего же приятно снова тебя видеть и разговаривать с тобой! Само собой разумеется, тебе в этом твоем собственном доме всегда будут рады. — Он широко развел руками. — Как только вздумаешь приехать, милости просим. Жаль, что я не могу сделать того же, если только меня специально не пригласят. Так?

Ей хотелось крикнуть: «Почему нет? Ты можешь приезжать в любое время», но она сдержалась. О чем она думала совсем недавно? Они — старые друзья, но эта дружба и должна оставаться старой, нельзя ее возобновлять. Тилли поднялась и сказала:

— Я могу отобрать книги?

— Это твой дом. — Голос Стива был ровным и немного грустным. Он жестом указал на лестницу и добавил: — Когда ты найдешь нужные книги, позови меня, я снесу их вниз.

— Спасибо, Стив.

Она уже поставила ногу на первую ступеньку, когда он тихо сказал:

— Этот наряд тебе идет. Здесь такого не увидишь.

— Да, здесь это в новинку, но в Америке все так ходят, так удобнее в седле.

Он кивнул, и она поднялась на чердак, где была его постель. Кругом все было прибрано, нигде не видно разбросанной одежды. Стив был аккуратен по природе, как моряк. Видимо, он действительно привык к маленьким помещениям, так как когда-то жил в каморке под крышей, если верить его рассказам. И все же, странно, что он не разбрасывал свои вещи повсюду. Стив продолжал удивлять ее: в нем не осталось ничего от мальчика, которого она когда-то знала.

Тилли направилась в угол чердака и сразу заметила, что книгами пользовались. Она быстро нашла все, что ей нужно, и наклонясь над лестницей крикнула:

— Стив! Возьми эти книги, пожалуйста.

Стив протянул руки, взял у нее книги и положил на пол. Когда она стала спускаться, он поддержал ее.

Первый раз в жизни он прикоснулся к ней. Она точно не могла вспомнить, чтобы он когда-нибудь к ней прикасался. В ее памяти осталась картина того, как он покорно стоит и молит о любви. Сейчас же Стив на удивление самодостаточен и, вероятно, не нуждается ни в чьей любви, иначе он давно бы женился.

— Как ты их понесешь? Под мышку не сунешь. Слушай, я свяжу их ремнем, и ты сможешь перекинуть их через седло.

— Да, хорошая мысль. Спасибо, Стив. Ну, мне пора. — Она вынула из кармана пиджака часы. — Без двух минут три. Дети уже, верно, мечутся, разыскивая меня.

— Как мальчик?

— Вилли? Нормально.

— Зрение не улучшилось? — Он говорил очень серьезно.

Тилли опустила голову и ответила:

— Одним глазом он вообще не видит, второй тоже задет, и я боюсь, что со временем он ослепнет окончательно.

— Прости. Мне очень жаль, Тилли, до глубины души. Я так говорю не потому, что тут виновата моя мать. Ха, в чем только наша семейка не виновата! Я бы хотел перестать верить в загробную жизнь, если бы не надеялся, что хотя бы там они получат по заслугам. Я всегда думал, что наш Джордж — приличный парень, или мог бы им стать при благоприятном стечении обстоятельств. Но Билли — еще один Хэл, если верить тому, что я о нем слышал. — Он посмотрел в пол и добавил: — Мамаша тут однажды у дверей появилась. Я не пригласил ее войти и сказал ей то, за что несколькими годами ранее она бы вышибла мне мозги. Знаешь, — он слегка улыбнулся, — когда я был подростком, я воображал, что она украла меня, потому что не чувствовал родственной связи ни с кем в доме. И когда наш Хэл сделал это, — Стив поднял левую руку, которая не гнулась в локте, и с горечью добавил: — я поклялся отомстить ему, и отомстил, верно?

— Ох, Стив! — Тилли судорожно сглотнула. — Тут уж я виновата.

— Нет! Нет! Я бы все равно это сделал — рано или поздно. Я хотел его убить, и ничуть не сожалею. Возможно, там, в другом мире, мне придется за это расплачиваться, но я готов ко всему. Он бы все равно умер в ту ночь, ведь он упал и остался один, у него спина была сломана, но я разделался с ним раньше, чем до него добралась погода. И ты не волнуйся, Тилли, — Стив протянул к ней руку, но остановился на полпути, — мне это спать не мешает. В ту ночь я стал мужчиной, и как ни странно, с той поры мне кажется, что я вырос. Вырос как дерево. Я сейчас от них всех свободен.

Тилли смотрела на Стива и думала, на самом ли деле он забыл, что сказал ей, когда пришел делать предложение.

— Я убил Хэла для тебя, — сказал он. — То, что я с ним сделал, я сделал для тебя. — Или годы стерли эти воспоминания? Наверное, так оно и лучше. Да, все к лучшему.

Пока Стив связывал книги, оба молчали, и только уже у калитки, Тилли сказала:

— Я так рада, что ты устроился в коттедже, Стив. Мне бы пришлось его продать или сдать в аренду кому-нибудь. Но никто не стал бы за ним присматривать так, как ты.

Стив приостановился, повернулся к ней и спросил:

— Ты бы его продала?

— Не знаю. Не думаю…

— Ладно, мы еще поговорим об этом потом, верно?

— Разумеется.

— Кстати, о купле-продаже. Несколько лет назад и мне повезло.

— В чем же?

Они уже подошли к лошади.

— Ты помнишь тех людей, у которых я жил, когда работал в Дархэме: некие мистер и миссис Рэнсом? Так вот, старушка умерла, он совсем без нее растерялся и однажды в выходной повез меня в дом, расположенный в глуши Нортамберленда. Там кругом одни холмы и овцы. Он там вырос. Всего лишь небольшая хибара, ничего общего с этим, — он кивнул головой в сторону коттеджа, — две маленьких комнаты, сарай да две овчарни, причем все в полуразрушенном состоянии. Ну вот, с того дня мы стали туда наведываться и понемногу заниматься ремонтом. В конце концов я уже вполне мог бы работать каменщиком. В хорошую погоду там просто отлично. Но зимой там и у бронзовой мартышки нос отмерзнет, даю слово. Короче, когда мистер Рэнсон умер, я узнал, что он завещал домик мне, да впридачу еще и десять акров земли. Звучит отлично, верно, но на этой земле ничего не вырастишь, годится лишь для выпаса овец, да и то небольшой отары. И все равно, видишь, Тилли, я теперь тоже землевладелец. Удивилась?

— Да, Стив, но я очень за тебя рада.

— Смешно, правда? Ни ты, ни я и гроша за душой не имели для начала, а сейчас — оба хорошо устроены, ты особенно. Я больше всех рад за тебя, Тилли.

— Спасибо, Стив, большое спасибо.

Они ласково улыбнулись друг другу. Затем он наклонился, подставил ладонь под каблук ее сапога и легко усадил Тилли в седло, весело заметив:

— Ты хорошо смотришься в седле. Славная лошадка. В любой момент сменяю ее на мою клячу.

Тилли засмеялась.

— До свидания, Стив.

— До свидания, Тилли.

Лошадь сделала всего несколько шагов, когда женщина повернулась и взглянула на мужчину. Он уже не улыбался. И ей вдруг показалось, что на лице его промелькнуло такое знакомое выражение, которое она часто видела, когда он был подростком. И это насторожило ее. Но ненадолго: до ворот особняка.

Тилли передала лошадь Питеру Майерзу, вручила книги встретившему ее на пороге Биддлу и вошла в холл. Тут к ней бросилась Жозефина, спрыгнув со второй ступеньки лестницы и проскользнув под рукой Конни Брэдшоу, девочка закричала:

— Мама! Мама! Она ударила Вилли! Мама, она ударила Вилли.

Тилли взяла ребенка за руку.

— Тихо, успокойся, Жозефина! — Потом подняла глаза на Конни, которая держала Вилли за руку.

— Что случилось?

— Я лишь шлепнула его по руке, мэм.

Тилли внимательно посмотрела на девушку, потом притянула к себе сына и спросила:

— Тебя ударили, Вилли? За что?

Мальчик немного поколебался, вглядываясь в мать и часто моргая, потом ответил:

— Я плохо себя вел, мама.

Тилли давно уже заметила, что сын никогда не отвечает простым «да» или «нет», а старается объясниться. Для маленького ребенка эта черта была странной, она говорила о том, что он старается избежать неприятностей для себя и других.

— Почему ты себя плохо вел? Что ты сделал?

— Я потянул за нянину цепочку.

— Он только тронул, мама, она плохой. Она его сильно ударил.

— Вовсе нет, вовсе нет. Я шлепнула по руке, вот и все.

Тилли взглянула на девушку. На ней не было никакой цепочки. Естественно, она не могла носить ее в детской. Тилли не стала выяснять, за какую цепочку Вилли потянул, но сказала:

— Пожалуйста, никогда впредь не поднимай руку на моих детей. Если они будут скверно себя вести, сразу же приходи ко мне, я сама с ними разберусь. Понятно?

— Да, мэм.

— Хорошо, а сейчас отведи их в детскую. Я скоро приду.

— Она плохой, мама. Она плохой.

— Тихо, Жозефина. Хватит. Теперь будь хорошей девочкой и иди с Вилли.

Дети послушно отправились за своей новой няней, но отнюдь не молча, потому что бормотание Жозефины было слышно даже с галереи.

Тилли повернулась к Биддлу, стоящему с книгами в руках, и попросила:

— Отнеси их в детскую, пожалуйста.

— Слушаюсь, мэм.

Видя, как лакей поднимается по лестнице, Тилли пожалела, что Анна потратилась на такую яркую форму для него и Пибоди. Бриджи и гетры выбивались из общей атмосферы дома.

Она вздохнула и задумалась, идти ли ей на кухню, как она собиралась, или подняться наверх и переодеться. Пока она не спеша поднималась по ступенькам, шла через широкий балкон, а затем по длинному коридору, до нее доносился высокий, возмущенный голос Жозефины. Тилли печально улыбнулась. Изменилось не так уж много: совсем недавно Мэтью, его братья и сестра носились как угорелые по этому дому, громко визжа, гоняясь друг за другом, пробегая по этой же самой лестнице и коридору.

И снова она вспомнила Мэтью. Мэтью, Мэтью! Он полюбил ее с первого взгляда. Ему тогда было десять лет, а ей шестнадцать. И вот он умер, до последней минуты любя ее, оставив в ее душе на всю оставшуюся жизнь чувство вины.

Войдя в свою комнату, Тилли сразу же взглянула на кровать. На ней она лежала с его отцом, но никогда с ним. Тут же она спросила себя, почему в голову приходят такие мысли, почему она считает, что Мэтью влияет на ее оставшуюся жизнь. Но разве она не дала клятву никогда больше не любить, разве обещание умирающему не было для нее тяжелым грузом? Или было?

Тилли сняла костюм для верховой езды и одела халат. Сев перед зеркалом, она вспомнила, что ей всего лишь тридцать пять лет, а волосы у нее белее снега. Волосы старухи, хотя на лице нет ни морщинки. Когда она встала, затянув потуже пояс халата, настырный внутренний голос спросил: «Какая тебе разница, как ты выглядишь?» Ведь внешностью стоит заниматься только ради мужа или любовника. Когда-то у нее были и тот и другой, а теперь нет никого. Пусть так и остается.

Глава 5

— Мам, послушай, я видела, она трясла Вилли, как крысу. Если ли бы кто-нибудь видел, ей бы не поздоровилось, но мисс Жозефина убежала к озеру. Я видела все из окна галереи.

— Ну, если бы она сделала ему больно, он бы закричал.

— Нет, ма. Он не такой, кричать не будет. Мисс Жозефина — другое дело, а он лучше промолчит. Даже странно, такой маленький, а ведет себя как взрослый.

— Ну… — Бидди продолжала просеивать муку через решето, — надо набраться терпения. Она себя проявит, а мы ничего не можем сделать без доказательств, так что, Пег, не рассказывай сказки.

— Я не рассказываю сказки, но мне обидно видеть, как нашего Вилли…

— Мистера Вилли.

— Ладно, мистера Вилли. И вообще, я за кухонной дверью не забываюсь, и ни с кем не говорю, только с тобой. И вообще…

— Да уж помни, с кем ты разговариваешь. Умерь свой тон. — Бидди на мгновение прервала работу.

— Ох, мама, ты все такая же.

— Правильно, уж какая есть, была такой вчерась, буду такой и завтра. И кстати, раз мы уж начали, о чем это ты балаболила с Майерзом только что во дворе, когда оба должны были бы заниматься делом?

— А, он рассказывал, что повстречался с кучером Митонов вчерась, когда зашел в «Черную лошадь» выпить пива. И как тебе последние новости, ма?

— Откуда мне знать, ты же еще не рассказала?

— Знаешь, за кем сейчас гоняется ее сиятельство?

— Не собираюсь угадывать, так что выкладывай.

— За Стивом Макгратом.

— Эта баба настоящая маньячка… Стивом Макгратом! Ха. Бог ты мой, кто же будет следующим? Она когда-то вязалась к хозяину, потом спуталась с Симоном Бентвудом, теперь Стив Макграт, надо же…

— Но это еще не все. Этот кучер сказал Майерзу, что один грум… ну, он не такой уж молодой, ему девятнадцать, так он сбежал однажды ночью, потому что она приходила к нему на конюшню, вроде как оседлать лошадь ей требовалось… Иногда в два часа ночи. — Пегги захихикала, и Бидди оборвала ее:

— Бог ты мой! Ее стоит запереть.

— Вот еще, насчет запереть. — Пегги повернулась к матери. — Именно это она и хочет проделать с его сиятельством. Кучер рассказал, что она позвала врачей, даже сразу двух, но старикашка говорил вполне разумно и вел себя тоже здраво, так что доктора ничего не смогли сделать и сказали, что надо ждать, когда он станет опасным, таким опасным, как сплетничают в деревне.

— О чем сплетничают?

— Ну, кучер сказал, что старик взял манеру каждый день приказывать заложить коляску и брать с собой ружье. Он про ее блуд все давно знает, но до сих пор плевал на это. Теперь после врачей он переменился. Кучер сказал, что это странно: его сиятельство стал рассуждать куда разумнее, а вот ведет себя все больше как сумасшедший. Ну ты меня понимаешь.

— Ничего подобного. — Бидди швырнула решето в раковину и крикнула в сторону посудомойни: — Бетти! Посуда разбежится, если ты не вычистишь раковину… причем немедленно!

Услышав голос: «Иду, миссис Дрю, уже иду», Бидди прошла в дальний угол кухни, к установленной в нише круглой печи, осторожно приоткрыла дверцу, заглянула внутрь и так же осторожно прикрыла. Обнаружив за спиной Пег, явно жаждущую продолжить рассказ, причем, о чем-то совсем личном, она тихо спросила:

— В чем дело?

Пег оглянулась, подождала пока девушка вынесет груду посуды в посудомойню и прошептала:

— Я слышала, они начали насчет Тилли… там, в деревне.

— Что начали? Говори яснее.

— Насчет малышки.

— И что насчет малышки?

— Да перестань, ма! — Пегги покачала головой и добавила так же шепотом: — Ну, ты ведь знаешь, Тилли говорит, что ей пятый год, но сама подумай, разве по ней скажешь? Такая кроха, ей и трех не дашь. Верно, она говорит хорошо, но ведь это Тилли учит ее английскому.

— К чему ты ведешь?

— Ты что, ма, не понимаешь? Они говорят, что она — ее дочка.

Бидди втянула голову в плечи и так же шепотом посоветовала:

— Не слушай всякую чушь.

— Да я не слушаю, ма. И не притворяйся такой удивленной, ведь и ты наверняка смекнула, что это странно — чего бы ей тащить сюда этого ребенка? Даже наш Артур вчерась сказал, что белые так не делают, не берут индейских ребятишек, то есть, не удочеряют их, если уже есть свое собственное дитя. И еще он сказал, что слыхал от приятелей, которые там были, что индейцы еще хужее черномазых будут.

— Но ребенок не индейский, просто мексиканский или испанский, или еще какой.

— Не выдумывай, мама. Учти, я не виню Тилли. Может, над ней снасильничали. Вполне может быть. Наш Артур сказал, что там женщин считают за скот. И он волнуется за нашу Кэти.

— Не только он. — Бидди повернулась и пошла к столу, Пегги за ней. У стола она остановилась, взглянула на старшую дочь и сказала: — Насчет того, что эта смугленькая Тиллина дочка, я голову готова прозакладывать, что это вранье. Ведь хозяин Мэтью так над ней трясся, что убил бы любого, кто до нее посмел бы дотронуться.

— А, может, так оно и было. Откуда нам знать? Она же не рассказывает, что там случилось. Наверное, все было ужасно, раз она так поседела. И вообще, не важно, что мы думаем. Я-то про деревню. Ты же знаешь, какие они. Они не меняются: сын похож на отца, дочь совсем как мамаша. Они все еще считают ее ведьмой.

— Что это? — Бидди прислушалась, а Пегги воскликнула:

— Это малышка кричит. Ее и за милю слышно.

— Ну, раньше я никогда ее отсюда не слышала. Давай шагай наверх, посмотри, что там такое.

Пег побежала из кухни и столкнулась с вышедшей из библиотеки Тилли. Они вместе устремились по лестнице. На галерее крики усилились, смешавшись с плачем Вилли и голосом Конни Брэдшоу.

Тилли первой ворвалась в детскую и остановилась, оценивая ситуацию. Вилли лежал на полу, громко плакал и прижимал к себе руку. В дальнем углу комнаты Конни трясла Жозефину, как обычно терьер трясет крысу, а ребенок визжал и лягался.

— Отпусти ее немедленно! — Тилли произнесла это так громко, что Конни практически уронила девочку на пол. Тилли кинулась к ней, подняла ее и прижала к себе, затем повернулась к няне. — Как ты посмела! Как ты посмела!

— Она царапается! Она оцарапала мне лицо! Смотрите!

Тилли действительно увидела на лице девушки царапину, которая тянулась через всю щеку и уже начала кровоточить.

— Ты, верно, сделала что-то ужасное, поэтому ребенок так прореагировал, — возмущенно заявила Тилли.

— Ма-ма, ма-ма. — Жозефина быстрыми движениями гладила Тилли по щеке. Она всегда так делала, если хотела привлечь к себе внимание, и сквозь слезы, заикаясь, девочка произнесла: — Била Вилли. Била Вилли, мама.

— Врешь, врешь! Маленькая лгунья!

— Тихо! И не смей здесь так выражаться!

— Мама! Мама!

Пег подняла Вилли с пола, но он вырвался из ее рук и, подбежав к Тилли, закричал:

— Твоя коробочка. Твоя коробочка. Я искал твою коробочку.

— Какую коробочку, милый? — Тилли поставила Жозефину на пол и взяла на руки сына. — Какую коробочку, милый?

— С туалетного столика, мама, такую хорошенькую коробочку.

— У нее в кармане, мама, коробочка у нее в кармане, мама! — Жозефина возбужденно указывала на няньку.

Тилли сухо потребовала:

— Покажи мне, что у тебя в карманах.

На крахмальном фартуке девушки, закрывающем ее от талии до лодыжек, были два больших кармана. Конни Брэдшоу тут же сунула в них руки и заявила:

— Там нет ничего, все мое.

— Тогда почему же ты не хочешь мне показать?

Девица поджала губы и выставила вперед подбородок.

— Я на свое имею права. Моя мамаша говорит, что каждый имеет право на свое. Я свои права знаю, вы не можете меня обыскивать, у меня ничего вашего нет. Вам худо придется, если вы меня зряшно обвините.

Тилли повернулась к Пег и распорядилась:

— Позвони, вызови Пибоди и Биддла, пожалуйста.

Пег подошла к камину и дважды дернула за шнурок, потом еще три раза.

Первым появился Биддл, он сначала посмотрел на хозяйку, потом огляделся, но говорить ничего не стал. Тилли тоже ничего не сказала. Вскоре появился слегка запыхавшийся дворецкий и тоже какое-то время простоял молча. Затем спросил:

— Звали, мадам?

— Да, Пибоди. Я хочу, чтобы ты был свидетелем, когда Пег станет обыскивать эту девушку.

Пег шагнула к Конни, но девушка попятилась и выпалила:

— Только тронь меня, я тебе все глаза повыцарапаю.

— Это мы посмотрим. — С этими словами Пег закатила Конни звонкую оплеуху. Не успела та среагировать, как Пег прижала ее к стене и сунула руку в карман фартука. Оттуда она вытащила коробочку, покрытую эмалью. Коробочка была совсем крошечной. Пег на ладони протянула ее Тилли и сказала: — Мне кажется, это с вашего стола, мэм.

Тилли взяла коробочку и уставилась на нее. Потом покачала головой.

— Нет, она лежала на китайском столике в гостиной. — Повернувшись к мужчинам, она попросила: — Биддл, пойди в комнату этой девушки, возьми с собой Пег и обыщите ее вещи.

— Я нашлю на вас полицию, уж я это сделаю. Это ваш черный ублюдок взял коробку, а я у нее ее отняла и собиралась положить на место, верно говорю.

— Делайте, как я велела. — Тилли кивнула Пег и Биддлу, и они вышли из детской.

Тилли продолжала стоять, обнимая детей, прижавшихся к ее юбке. Пибоди, стоя в сторонке, не сводил глаз со все еще хорохорящейся девицы с таким видом, будто ему сунули под нос что-то дурно пахнущее.

Пять минут показались вечностью, но наконец Пег и Биддл вернулись.

— Она проделала дыру в нижней части матраса, мадам. Это я нашел там, — сообщил Биддл, вручая что-то Тилли.

Сначала она медленно взяла с его ладони кулон на цепочке, который много лет назад подарил ей Марк. Это была одна из тех немногих безделушек, которые его жена не успела увезти. Кулон был серебряным, с золотой вязью, а цепочка — из хорошего золота. Тилли не хватилась его, потому что он хранился в шкатулке вместе с другими украшениями в нижнем ящике туалетного столика. Затем она взяла миниатюру ребенка, изображавшую отца Марка в годовалом возрасте. Эта вещица лежала с давних времен в одном из ящиков буфета внизу. Еще у Биддла на ладони лежали два кольца и брошка. Кольца дарил ей Мэтью. Они всегда были в коробке или, вернее, в бархатном футляре в верхнем ящике туалетного столика.

Тилли медленно обернулась и взглянула на девушку. Неужели она рассчитывала выйти сухой из воды? Она, действительно, полная дуреха. Но ведь все имели доступ в спальню: Пег и Фэнни, Лизи Гэмбл и Бетти. Их всех можно было заподозрить. Воровка в первый же свободный день отнесла бы все домой, чтобы мать быстро избавилась от драгоценностей, а потом Конни вернулась бы как ни в чем не бывало. Нет, Конни не дура, она хитрая.

— Мне сообщить куда следует, мэм? — Дворецкий не предложил позвать полицию, а выбрал более обтекаемую форму.

Она посмотрела на него и ответила:

— Нет, Пибоди, не надо никуда сообщать, но я попрошу тебя и Биддла пойти еще раз в ее комнату и убедиться, что там больше ничего нет.

— Слушаюсь, мадам.

Мужчины склонили головы и вышли. Тилли, глядя на Пег, сказала:

— Оставайся с ней, Пег, пока она не окажется за воротами.

— Заплатите мне мои деньги, я здесь больше трех недель проработала.

— Ты сама лишила себя права на какую-либо плату. Считай, что тебе повезет, если ты не окажешься этим вечером в исправительном доме.

— Вы пожалеете. Я напущу на вас свою мамашку. За мои шесть шиллингов, я с вами разберусь. И вообще, я бы и сама здесь не осталась. Мать меня предупреждала, что нельзя работать на тех, кто хуже тебя. — Девица отошла от стены и двинулась к столу. Проходя мимо Тилли, она прошипела: — Знаете, как, про вас болтают в деревне: мало вам одного слепого ублюдка, так вы еще спутались с проклятым черномазым.

На мгновение Тилли перестала дышать. Затем ее охватил дикий гнев. Перед ней снова был Альваро Портез, она бросалась на него, стараясь выцарапать ему глаза, она снова в упор стреляла в индейцев. Тилли показалось, что у девушки выросли рога бизона, что ее лицо раскрашено, и женщина кинулась на нее, нанося одну пощечину за другой, совершенно не контролируя себя. В следующий момент Пег оторвала ее от Конни и толкнула в кресло. Затем она рванулась к Конни Брэдшоу, которая теперь рыдала, прислонившись к стене и держась обеими руками за голову, и завопила:

— Вон! Вон! — Пег развернула ее, вытолкала из комнаты и крикнула, увидев возвращавшихся дворецкого и лакея: — Она набросилась на детей и… хозяйку!

— В самом деле? — Пибоди выпрямился, взглянул на захлебывающуюся слезами девицу и произнес лишь одно слово: — Мерзавка!

Это слово как будто вернуло девице силы, и она профырчала:

— Не делала я этого! Не делала! Она меня ударила. Налетела, как бешеная, она и есть рехнутая. Но я ее достану. Мамаша моя ее достанет, мало не покажется… Вот увидите. — Голос ее звучал все тише, по мере того, как Пег волокла ее вниз по лестнице.

Пибоди и Биддл вошли в детскую. Хозяйка сидела в кресле, обхватив голову руками, дети ревели, вцепившись в ее юбку. Эта сцена заставила дворецкого отбросить свою привычную маску и стать простым и человечным.

— Будет, мадам, успокойтесь. Не расстраивайтесь. Биддл, — он повернулся к лакею, — отведи детишек вниз, миссис Дрю за ними присмотрит. — И обратившись к Тилли, добавил: — Обопритесь о мою руку, мадам. Мне очень жаль, что все так случилось.

— Ничего, ничего, я справлюсь. — Тилли поднялась с кресла и немного постояла, держась за стол. Затем взглянула на дворецкого и сказала: — Благодарю вас, Пибоди… Думаю, мне лучше пойти к себе. И я буду признательна, если вы меня проводите. А потом попросите миссис Дрю зайти ко мне, хорошо?

— Конечно, мадам, конечно.

Пока Тилли шла, опираясь на руку Пибоди, ей все время казалось, что ноги в любой момент откажут. Такие приступы гнева всегда оканчивались жуткой слабостью. Бог ты мой! Что бы она сделала с этой девицей, если бы не Пег. Но она просто обезумела, узнав, что в деревне принялись сплетничать. Разве кто-нибудь ей поверит, если она расскажет, что девочка — незаконнорожденная дочь Мэтью? Нет. Поверить они могли только Кэти, но она вряд ли когда-нибудь вернется в эту страну. Хотя Тилли и пообещала Бидди, что Кэти приедет в отпуск, но в душе она понимала, что, скорее всего, выдавала желаемое за действительное. Кэти не выносила моря, а Дуг Скотт не представлял себе другой жизни, кроме той, к которой привык.

Снова вокруг нее скандал, только на этот раз положение просто безвыходное. Позором был белый незаконнорожденный ребенок; а уж темнокожий — это уже из рук вон. Как она с этим справится? Мэтью был прав. Ах, Мэтью, Мэтью!

Глава 6

— Проклятая потаскушка! Гори ты ярким огнем в аду! Вот уж что правда, то правда. Посмела побить мою дочь, грязная шлюха! Выходи, я с тобой разберусь!

Пибоди стоял у окна в холле, дальше шла терраса, к которой вела дорожка. На дорожке стояла пьяная женщина. К дворецкому подошел Биддл и сообщил:

— Это мать той девицы, она пьяна в стельку. Что делать будем?

— Надо избавиться от нее, пока хозяйка не услышала.

Биддл направился к входной двери. Из кухни появилась Бидди и заявила:

— Погоди-ка. Оставь ее мне. Если ты только сунешься, она твои чудные одежки в клочья раздерет. И сделает это гораздо быстрее, чем ты их напяливаешь, можешь мне поверить.

— Но она может быть опасной, миссис Дрю.

— Ну а я что вам говорю, мистер Пибоди? Но двое моих парней будут за моей спиной, и если она посмеет подойти ко мне, они быстренько вышвырнут ее за ворота, уверяю вас. Я буду вам очень обязана, мистер Пибоди, если вы постараетесь удержать хозяйку в детской, пока все не закончится.

— Как скажете, миссис Дрю. Как скажете.

Не было сомнений, кто в данный момент владел ситуацией. И когда Биддл встал у двери, Бидди открыла ее почти что рывком. Вот она уже стоит на террасе и смотрит вниз на кричащую и размахивающую руками женщину с опухшим лицом.

— А… Она тебя вперед выслала, так? Боится показаться мне, так? Грязная, выскочка, шлюха!

— Даю тебе две минуты, чтобы убраться отсюда, Бесси Брэдшоу. И если ты не пойдешь сама, я велю тебя вывести.

— Бог ты мой! Послушайте, кто это говорит! — Женщина закинула назад голову и громко расхохоталась. — Тупая старая карга! А знаешь, что о тебе говорят в деревне? Ты на все закрываешь глаза, только бы твоей семейке было хорошо. Но я-то глаз закрывать не собираюсь, не дождетесь, я пойду в полицию. Она побила мою девку. Ты бы видела ее рожу. — Она хлопнула себя по щеке и добавила: — Вот здесь.

— Твоя дочь на нее напала.

— Проклятая врунья!

— Есть свидетели. И вот что я еще тебе скажу, Бесси Брэдшоу, если бы не моя хозяйка, твоя девка была бы уже в исправительном доме за воровство.

— Что? — Женщина едва держалась на ногах. — Что ты сказала? Моя девка своровала? Ты все врешь!

— Я не вру. Двое слуг, причем не из моей семьи, обыскали ее комнату и нашли там много ценных вещей, принадлежащих хозяйке.

— Моя девка своровала?

Бидди поняла, что это известие стало неожиданностью для Бесси Брэдшоу. Пьяница попыталась сосредоточиться и спросила:

— Ты правду говоришь, Бидди Дрю?

— Ага, я говорю правду. И в доме есть люди, — Бидди кивком показала на дом, — которые пойдут в суд и подтвердят это под присягой. И девка твоя получит три года, правда, если ей повезет.

Незванная гостья ошарашенно огляделась. Она увидела двух мужчин, стоящих у входа в конюшню, увидела лица в окнах, подняв глаза, она заметила одинокую фигуру в окне второго этажа и, узнав ее, снова рассвирепела. Повернувшись к Бидди, она заорала:

— Ну, насчет этого дела, я разберусь с Конни. Но одного она еще не успела сделать — она не стояла с задранной юбкой и не звала: «Сюда, Том; сюда, Гарри или там Дик; сюда». Твоей хозяйке — место в борделе. Она уж небось все себе там стерла. Бесстыжая сука, еще и своего черного ублюдка сюда приволокла.

Бидди спустилась по ступенькам и рявкнула:

— Заткни пасть и валяй отсюда! Двигай, а то я выполню свое обещание.

— Да пошла ты к черту! И вы все туда же. Все сгорите в гиене огненной. Выпивка это одно, а блуд — совсем другое. Я никогда не блудила, и моя девка тоже. Своровала! Не верю ни одному слову, чтоб вас черт побрал. — Бесси покачала головой, повернулась и побрела прочь. Вскоре ее совсем не стало слышно.

Бидди подождала, пока женщина скроется из вида, затем, подозвав сыновей, распорядилась:

— Проводите эту пьянчужку, убедитесь, что она дошла до дома. А тебе, Джимми, должна сказать, не забывай запирать калитку.

— Она была заперта, ма. Видимо, пьяница перелезла через стену со стороны леса, там высота всего фута четыре.

Бидди хмыкнула.

— Так иди за ней, — сказала она, — и убедись, что она пошла тем же путем.

Сын отправился выполнять приказание. А Бидди, минуя парадную лестницу, медленно обошла дом и вошла в кухонную дверь. Там, глядя на Фэнни, она произнесла:

— Интересно, что дальше? У ее собственных дверей! Говорила я раньше и снова повторю: она притягивает беду, как цветок пчелу. Она никогда не идет навстречу, беда приходит к ней сама.

— Ты права, ма, права. — Фэнни кивнула. — Я заварю свежий чай и отнесу ей поднос. Можно?

— Нет, я сама.

— Тогда я помогу тебе нести поднос по лестнице.

— Ладно, я что-то вдруг устала, сил совсем нет.

Фэнни взяла поднос и прошла вперед матери вдоль по коридору, через холл и вверх по главной лестнице. Когда они дошли до галереи, она остановилась и прошептала:

— Нести в спальню или в детскую?

Бидди большим пальцем показала наверх. Подойдя к детской, она остановилась и перевела дыхание, так как сильно запыхалась. Затем вошла вслед за Фэнни в комнату.

Тилли была одна, дети спали. Дождавшись, когда Фэнни поставила поднос и разлила чай, Бидди жестом выставила ее из комнаты.

Обе молчали. Наконец, Бидди подала чашку Тилли, которая застыла, глядя в окно.

— Вот, девуля, выпей.

Но Тилли не обернулась и не взяла чашку. Положив руку на оконную раму, она опустила голову и разрыдалась.

Бидди быстренько поставила чашку на подоконник, обняла, крепко прижала к груди молодую женщину, успокаивая:

— Будет, девуля, будет. Не обращай внимания, она мерзавка. Они все в этой деревне мерзавцы, все до единого. Дьявол давно бродит по их домам, живет в каждом: в женщине, мужчине, ребенке. Перестань, девуля. Вот, вытри глаза. Перестань. — Она слегка отстранилась и ладонью вытерла со щек слезы, теперь уже громко приговаривая: — Ты — хозяйка поместья, ты выше их всех. Ты можешь их продать и купить. У тебя хватит денег, чтобы купить всю эту проклятую деревню и выгнать их к чертям собачьим. Хватит, садись и пей чай.

Тилли села, выпила чай, подняла глаза на Бидди и спросила:

— Как я все это выдержу, Бидди?

— Будь собой, детка. Держи высоко голову. Бери детей с собой, куда бы ты ни шла. Если тебе нечего стыдиться, сплетни скоро улягутся.

Тилли как-то особенно посмотрела на Бидди и заявила:

— Она не моя дочь, Бидди. Ее родители — мексиканская индианка и белый мужчина.

— Белый?

— Да, я сказала: «Белый мужчина».

— Ты его знала?

Тилли не смутилась. С полминуты она сидела неподвижно, затем наконец произнесла:

— Да, я его знала, Бидди.

Бидди медленно отвела взгляд, взяла серебряный чайник и налила еще чашку чая. Протянув ее Тилли, она заметила:

— Тебе нечего стыдиться, девуля. Если хочешь знать, ты даже должна гордиться. Ты победишь, обязательно победишь.

Глава 7

На следующее утро в доме появился еще один посетитель, внесший куда большую сумятицу, чем пьяница Бесси Брэдшоу.

Тилли провела беспокойную ночь и встала поздно. Бидди приказала никому не будить ее, так что к завтраку Тилли спустилась почти в десять часов, до того зайдя только в детскую.

Утро выдалось теплым. Тилли подошла к высокому окну на террасе. Из него открывался вид на тропинку, сбегающую к озеру. Была видна лишь полоска воды, и Тилли подумала, насколько мирным и покойным все выглядит, но каким бесконечно одиноким.

Ночью она долго лежала, размышляя о своей жизни, которая на первый взгляд не была богата событиями. Но если копнуть глубже — изобиловала трагедиями с самого ее рождения. Отец Тилли умер при странных обстоятельствах. Мать вскоре тихо ушла в мир иной. Девочку воспитали дед с бабкой на украденные деньги, которые до поры до времени хранились в тайнике. В деревне ее не любили, поскольку невольно она стала причиной смерти двух мужчин. Она не устояла перед любовью хозяина этого поместья и ухаживала за ним двенадцать лет, до самой его смерти. Затем она родила его ребенка и, наконец, вышла замуж за его сына.

Тилли уснула, не успев задуматься над последним событием в своей жизни. И это было хорошо, потому что ночью она предпочитала не вспоминать об этих коротких годах, проведенных в Америке. Ведь тогда, подобно мужу, которому снились кошмары с лягушками, она бы видела страшные сны, населенные индейцами, усыпанные мертвыми телами, и мозги ребенка, забрызгавшие столб.

В дверь постучали, и вошел Биддл, который едва не споткнулся, торопясь подойти. Почти что шепотом он сообщил:

— Мадам, там к вам пришли.

— Пришли? Кто, Биддл?

Биддл сглотнул:

— Это лорд Митон, мэм.

Она встревоженно повторила:

— Лорд Митон!

— Да, мэм, и мне думается… я должен вас предупредить, что он… не совсем в себе, мэм.

Уже направляясь к двери, она спросила:

— На чем он приехал?

— В карете, мэм. — Биддл рванулся и открыл перед ней дверь.

Войдя в холл, Тилли увидела привидение, так ей во всяком случае показалось — там стоял старик в длинном плаще, накинутом на голубую ночную рубашку. На ногах — домашние тапочки, а на голове — высокая шляпа для верховой езды. Старик был небрит: на морщинистых щеках и подбородке жесткая седая щетина. Глаза глубоко ввалились и казались блестящими. Но посетитель явно плохо видел, потому что сощурился, когда, снимая шляпу, наклонил в приветствии голову, обнаружив солидную лысину. Но больше всего потрясло Тилли то, что под мышкой старик держал охотничье ружье.

— Мэм… Простите за беспокойство… Мэм. — Он говорил медленно, делая паузы между словами. — Моя визитка. — Лорд Митон порылся в кармане, потом посмотрел в сторону и приказал: — Говард. Моя визитка. Для леди.

Пибоди, выступив вперед и правильно оценив ситуацию, как будто ему приходилось сталкиваться с подобным ежедневно, отчеканил:

— У мадам уже есть ваша визитка, милорд. Она желает, чтобы вы прошли вот сюда. — Дворецкий посмотрел на Тилли расширенными глазами, и она, слегка кивнув, подтвердила:

— Да, конечно. — Затем протянула руку лорду Митону, и он шаркающими шагами вошел с ней в гостиную.

— Вы очень добры, очень добры.

— Не стоит беспокоиться. Пожалуйста, присядьте. — Тилли показала на кресло, и старик медленно погрузился в него. Он все еще держал в руке шляпу, а подмышкой ружье. Тогда Тилли попросила: — Можно мне взять вашу шляпу?

Лорд протянул ей головной убор и пробормотал:

— Да, да.

Но когда Тилли осторожно потянулась к ружью, старик крепче прижал его к себе и на этот раз произнес высоким, визгливым голосом:

— Нет, нет! Не это. Вы садитесь, садитесь.

Тилли села напротив. Лорд Митон разглядывал ее молча, и она молчала тоже. Потом, видимо, придя к какому-то выводу, старик произнес:

— С вами все в порядке — на шлюху не похожи. Это она шлюха. Всю жизнь ею была… Она здесь?

— Я не знаю, о ком вы говорите, — солгала Тилли.

— Да, разумеется, об этой суке, моей жене. Всегда была сукой, но сейчас зашла слишком далеко. Бог мой! Да, да. — Лорд наклонился к ней, понизив голос до шипящего шепота: — Хочет засадить меня в психушку. Вы знаете? — Он утвердительно кивнул и повторил: — В психушку. И знаете что, наверное, я и в самом деле был все эти годы безумным. Все смеялся. Не имело значения, не имело значения… Пусть только сидит на другом конце стола и смешит меня. Да, да. — Он уронил голову на грудь и через несколько секунд сообщил: — Смешит меня. — Старик поднял голову, взглянул на Тилли и добавил: — Чувство юмора. Похабное чувство юмора, как у мужчины. Потому я ее и взял, с ней было весело. — Он снова опустил голову и пробормотал: — От меня ей было мало пользы. Не имело значения, не имело значения… Но только не с шахтером. Нет уж, только не с шахтером! — Последние слова он выкрикнул, потом продолжил: — Шахтер — низшая форма жизни. Так пасть — шахтер… Я ведь знал о всех ее похождениях. Да, да. Джентльмены. Всегда джентльмены из города. Но здесь! Господи, помилуй! Как течная сучка. Первым был Сопвит… Ваш муж, не так ли? Вы его любовницей были. На кухне говорили, что вы… Неважно. Не похоже. Не похоже. Он над вами хорошо поработал, если хотите знать мое мнение. Потом фермер. Да, фермер. Потом Тернер и Драйтон, и так далее. — Старик на минуту отвлекся, повернул голову и оглядел комнату. — Мило… мило. Вкус чувствуется. Хороший вкус. — Он вперился в нее взглядом и резко спросил: — Ваша работа?

Тилли была сбита с толку.

— Только обивка и шторы.

Лорд снова огляделся.

— Очень мило. Но мы говорили о ней. О ней, да. — Гость встрепенулся, будто вспомнил, что хотел сказать. Потом ткнул в ее сторону пальцем и продолжил: — Джон Толман. Да, Джон Толман. Его жена… вы знаете Джоан?

Тилли отрицательно покачала головой.

— Она ей чуть все волосы не повыдирала… Агнессе. Дрались как торговки рыбой. Да, да, так и было. — Старик захихикал. — Потом Крэгг, Альберт Крэгг, верно говорю. И знаете что? — Он почти согнулся напополам от смеха, но продолжал смотреть на Тилли. — Она никогда не обращала внимания на лица. Господи, да вы видели Крэгга?

Знала ли она Крэгга? Знала ли она Толмана? Да, она их знала. Но еще лучше она знала их жен, которые смотрели на нее, как на грязь под ногами.

— Три хороших грума. Я потерял их. Но разве это важно? Грумов всегда можно заменить. — Внезапно лорд замолчал, потом прорычал: — Где она? Она здесь!

— Нет, думаю, вы ошибаетесь, милорд. Вашей жены здесь нет.

— Не лгите мне. Она знала, что я за ней гоняюсь, потому и послала за этой парочкой негодяев: хочет посадить меня за решетку. Вартон сказал мне, что она поехала в коттедж к этому шахтеру. Но когда я туда приехал, ее уже и след простыл. Один парень сказал, что видел, как они направлялись сюда. И не прячьте их. С меня хватит. Какой позор! Шахтер! — Старик набрал в рот слюны и стал оглядываться, куда бы сплюнуть, но, порывшись в кармане, вытащил зеленый платок и сплюнул в него. Затем он попытался встать.

Но Тилли уже стояла перед ним и ласково уговаривала:

— Лорд Митон, пожалуйста, послушайте меня. Даю вам слово, что вашей жены здесь нет, и уверяю вас, что вы ошибаетесь насчет ее… связи с… шахтером.

— В самом деле? — Его нижняя губа отвисла и стали видны остатки гнилых зубов.

— Клянусь вам, лорд Митон.

Он поднял на нее глаза и через несколько секунд спросил совсем по-детски:

— Тогда где же она?

— Понятия не имею.

— Я хочу пить.

— Ох, извините. Я должна была вам что-нибудь предложить. Что бы вы хотели?

— Бренди.

— Пусть будет бренди. — Тилли поспешила к камину и дернула за шнур.

Дверь сразу же открылась, будто Пибоди стоял за ней.

— Принесите, пожалуйста, бренди.

— Слушаюсь, мадам.

Все выглядело наилучшим образом. Пибоди принес бренди, поставил поднос рядом с лордом и налил ему хорошую порцию. Лорд Митон залпом выпил коньяк, вздрогнул и слабо улыбнулся:

— Мой любимый напиток — бренди. — Он вернул стакан Пибоди, который взглянул на Тилли, а она жестом показала на графин. Дворецкий опять наполнил стакан. Старик посмотрел на него, но не взял, а пробормотал: — Прекрасно, прекрасно.

Дворецкий уже собрался уходить, но замешкался, услышав голоса в холле. Они привлекли внимание и Тилли. Она остановила Пибоди и попросила:

— Пожалуйста, останьтесь и посмотрите, что еще нужно милорду.

— Слушаюсь, мэм.

— Извините меня. — Она поклонилась старику, а он ухватился за стакан и пробормотал:

— Да, да. — Казалось, лорд забыл, где находится. Вероятно, он подумал, что сидит у себя дома, потому что, взглянув на Пибоди, заметил: — Надо бы разжечь огонь в камине.

— На улице тепло, милорд.

— Зато внутри холодно, у меня, во всяком случае.

Тилли еще не успела прикрыть дверь гостиной, как старик опустошил и второй бокал.

В холле она обнаружила Бриддла и Стива собственной персоной, который ринулся к ней навстречу и сразу взял быка за рога:

— Старик здесь?

— Да. — Ответила Тилли и шепотом добавила: — А она где?

— В последний раз я ее видел, когда она направлялась к дому дьякона, где рассчитывала встретить врачей. Она, видимо, послала за ними с самого утра. Старик всю ночь ее разыскивал. У него ружье.

— Оно все еще у него, и он очень странно себя ведет. Пойдем-ка на минутку. — Тилли круто развернулась и прошла в столовую. Закрыв за собой дверь, она выпалила: — Он подозревает тебя и ее.

— Меня!

— Судя по всему, ты ее последний выбор, она ведь этого и не скрывает, так?

— Послушай, Тилли, поверь мне, между нами ничего нет…

— Не трать слов впустую, Стив. Я тебе верю. Вот только старика еще нужно убедить. Ты с ним встречался?

— Никогда. В жизни его не видел.

— Ладно. Это уже хорошо. Ведь если честно, то я верю, что он действительно что-то задумал, поэтому неплохо было бы отнять у него это ружье.

— Почему он вообще сюда пришел?

— Насколько я поняла, ему сказали, что вы с ней поехали сюда.

— Что?

— Так он сказал. Один из слуг сказал ему, что она отправилась к тебе. Наверное, он стращал его ружьем. Как бы там ни было, но когда он вас там не застал, он расспросил мальчишку на дороге, а тот заявил, что вы поехали сюда.

— Я доехал с ней только до почтовой дороги. Там я объяснил ей, что не собираюсь сопровождать ее дальше, а старика поищу самостоятельно. Она поехала к дому дьякона, а я свернул к шахте через час мне заступать. Здесь я встретил Ричарда Макджи и спросил, не встречал ли он карету Ми-тона. Ричард и сказал, что пятнадцать минут назад видел, как карета свернула сюда. Вот я и подумал… Слушай, Тилли, раз он меня не знает, может мне удастся уговорить его вернуться домой? Одной тебе не справиться.

Тилли помолчала, потом согласилась:

— Да, вероятно, ты сможешь помочь. Вот если бы отнять у него ружье дальше все будет просто. Но ни в коем случае не признавайся, что ты работаешь на шахте. С его точки зрения, шахтеры — низшая форма жизни, и именно поэтому он так завелся… Ее связь с таким человеком была последней каплей в чаше его терпения.

— Вот как! — Стив поднял брови и поблагодарил с нарочитой вежливостью: — Спасибо, что поставила меня в известность, Тилли.

Она печально улыбнулась.

— Старик только что прикончил второй большой бокал коньяка. В таком состоянии он вполне мог бы швырнуть им в меня, признайся я, что тоже когда-то работала в шахте.

— В самом деле. — Лицо Стива стало озабоченным. — Давно это было. Трудно представить, что ты когда-то спускалась в шахту, Тилли.

— А я помню. Помню каждый момент так отчетливо, будто это было вчера. — Она снова улыбнулась и добавила: — Надеюсь, он не пристрелил Пибоди — мы с ним только начали понимать друг друга.

Стив засмеялся ее шутке, а она заметила:

— Странно, что я могу шутить в такой ситуации.

— Не дай Бог, дожить до того дня, когда мы разучимся смеяться, Тилли.

Она согласно закивала, потом провела его через столовую и холл в гостиную, где обнаружилось, что лорд Митон читает Пибоди лекцию по поводу охотничьих ружей. Оба сразу поняли, что дворецкий обрадовался их появлению. Быстренько убравшись подальше от ружья, он поочередно оглядел их и спросил, слегка заикаясь:

— Мне принести что-нибудь выпить для джентльмена, мадам?

— Нет, благодарю вас, Пибоди. Я вас позову, если потребуется.

Слегка поклонившись, дворецкий поспешно удалился, а Тилли и Стив повернулись к лорду Митону, который сидел, наклонившись вперед, и держал указательный палец правой руки на курке.

— Не желаете ли еще выпить, милорд?

— А, а… — старик взглянул на нее, — это вы. Нет, не думаю. Нет… — Он улыбнулся беззубой улыбкой и добавил вполне нормальным голосом: — Если я начинаю пить слишком рано, то не получаю удовольствия от обеда, а я люблю обедать. Никогда не терял аппетит. Странно, правда?

— Ничего подобного, я рада, что у вас все еще хороший аппетит. Не желаете ли сегодня пообедать с нами?

Лорд вроде как задумался.

— Спасибо, мадам, большое. А что у вас сегодня?

Что у них сегодня? Ах, да, вспомнила она. И Тилли сообщила:

— Довольно простая еда, но очень вкусная: овощной суп, седло барашка, спаржа и обычные овощи. А на десерт — смородиновый пудинг и сыры.

— Звучит заманчиво, и пучить от такой еды не будет.

Тилли смутилась и взглянула на Стива.

— Уверена, что пучить не будет.

— Хорошее пищеварение… Всегда этим отличался… А это кто? — Вопрос напрямую адресовался Стиву, но вместо него ответила Тилли.

— Это мой стародавний друг, милорд, очень близкий друг.

— Рабочий? — Старик воззрился на нее. — Рабочий и стародавний друг?

— Да, милорд, мой старый друг. Разве вы забыли, я и сама когда-то работала.

— Ах, да, — хихикнул лорд, — вы из кухни. Но по вас не скажешь. — Неожиданно все веселье пропало, и гость жестко поинтересовался: — Где же она, черт побери? На этот раз ей не оставить меня в дураках. Где она, а? Идя на поводу своих прихотей, она опускалась, конечно. Но никогда так низко, как сейчас. Нет, нет.

Левая рука старика вздернула ружье.

— Не желаете ли отдохнуть перед обедом, милорд? В маленькой гостиной есть удобный диван…

— Мне и здесь хорошо. Хотите от меня избавиться? — Его белые брови топорщились.

— Нет-нет, что вы, милорд.

— Приятная женщина. — Теперь старик обращался к Стиву. — Приятная женщина. Обожаю приятных женщин, но нельзя же все время смеяться. Что вы сказали?

— Вы правы, милорд — нельзя все время смеяться.

— Вы похожи на рабочего.

— Я и есть рабочий, милорд.

— Кто вы?

— Инженер.

— А, инженер? — Глаза старика расширились, кожа на лице натянулась. — Инженер. Мосты?

— Э… да, милорд, мосты.

— Надо же. Мосты. Железные дороги. Для них всегда нужны мосты, да-да.

— Давайте я помогу вам пройти в другую комнату, милорд?

— Помогу? С чего бы вам мне помогать, вы ведь на меня не работаете, так? — Он снова прищурившись посмотрел на Стива, покачал головой и заметил: — Нет, не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь вас видел. Нет, разумеется, нет. Ведь вы рабочий, инженер, мосты строите. — Лорд махнул ружьем и положил его на колени. Плащ распахнулся, выставив на обозрение его ночную рубашку. Потом старик поднял голову, посмотрел на Тилли и очень вежливым тоном попросил: — Не выйдете ли вы, мадам: я желал бы посетить клозет?

Тилли абсолютно не смутилась. По-хозяйски просто она сказала:

— Клозет в конце коридора, милорд. Если вы позволите, мой друг поможет вам, а я покажу дорогу.

Старик хихикнул и заметил:

— Все ясно. Вы не леди — это точно. Никакая леди не станет показывать дорогу в клозет! Смешно, но моя шлюха может болтаться по дому голышом, да, да, — он мотал головой из стороны в сторону, как бы подчеркивая свое отношение к такому поведению, — в чем мать родила, да, да, но передернется от отвращения, если откроет дверь и застанет меня в клозете. Но вы бы так не сделали. Верно, мэм?

— Нет, милорд.

— Охотно верю. — Старик теперь кивал Стиву.

В это время Тилли только собралась что-то сказать, всеобщее внимание привлек шум в холле. Но никто ничего не мог понять до тех пор, пока дверь не распахнулась и в дверном проеме, заполнив его целиком, не возникла беглая супруга с перекошенным от ярости лицом. На ней был верховой костюм сливового цвета и роскошная велюровая шляпа, угнездившаяся на крашеных волосах. За ней стояли двое мужчин, из гостиной можно было видеть лишь их головы. Но когда все непрошенные гости вошли в комнату, по строгой одежде мужчин можно было догадаться, что это и есть те самые врачи.

Старик не шелохнулся в кресле, молча наблюдая за женой. Он заговорил только тогда, когда она двинулась на него и заорала:

— Кончай этот идиотизм и возвращайся домой!

Вот тогда лорд и заговорил — его голос звучал настолько нормально и здраво, что Тилли невольно перевела глаза с его жены на него.

— Не двигайся, Агнесс! Оставайся, где стоишь! — С этими словами старик медленно поднял ружье, направив его прямо на жену. Когда джентльмены, сопровождавшие леди Митон сделали шаг вперед, он резко приказал: — Вы тоже! — И слегка повел дулом. Затем лорд обратился к тому, кто стоял ближе: — Прихватили с собой бумаги? Все подписано, все печати на месте? Хотите упрятать меня в психушку? Так?

— Послушайте, сэр, — голос был маслянистым, — мы лишь хотим, чтобы вы легли в собственную кровать, вот и все.

— Вы нагло врете, сэр. И не двигайтесь! Предупреждаю вас! Видите ли, вы все позабыли, что мне нечего терять, я уже близок к концу и сам это знаю. Но я хотел бы уйти из жизни так, как я ее и прожил — немного посмеявшись напоследок. Так бы и случилось, но она зашла слишком далеко. Взяла себе в любовники шахтера. Грумов я еще терпел, но шахтер! И ты мне еще хвасталась этим. Говорила, что можешь иметь их всех, сверху донизу.

Стив затаил дыхание и украдкой посмотрел на дверь. В этот момент раздался пронзительный крик Агнесс Митон:

— Ты псих! Сам не понимаешь, что несешь! Доктор, — женщина повернулась к врачу, стоящему справа, — сами видите, о чем я вам говорила — фантазии, обвинения, все это ложь, ложь. Его надо изолировать, я больше не могу этого выносить.

— Все слышали, что она сказала? — Теперь старик слегка повернулся к Тилли, хотя не спускал взгляда со стоящей перед ним троицы. — Она не может этого больше выносить. Странно, не правда ли? Кстати, я ведь собирался в клозет? — Он помолчал, хрипло рассмеялся и добавил: — Теперь уже не имеет значения, не имеет значения.

— Отдай мне ружье. — Жена медленно приближалась к нему, и он ответил:

— Да, я отдам тебе ружье, Агнесс. Я отдам тебе ружье, потому что не хочу гореть в аду в одиночестве.

Тилли сначала услышала свой крик, потом увидела, как дрожащий палец нажал на курок, а затем услышала громкий выстрел. Агнесс Митон прижала обе руки к груди. Тилли увидела, как рот женщины изумленно открылся, голова беспомощно качнулась из стороны в сторону, будто она хотела взглянуть на врачей, поддерживающих ее, а ее тело медленно обмякло в их объятиях. Но только они успели опустить ее на пол, как раздался второй выстрел. Тилли обернулась к старику и снова закричала. Она кричала так, как будто вновь переживала набег индейцев. Перед ее глазами опять был Альваро Портез, но после того, как индейцы покончили с ним — лорд Митон приставил дуло к своему морщинистому подбородку и выстрелил.

Глава 8

Что ж, этого следовало ожидать, не так ли? Где бы она ни была, там обязательно кто-то умирал. На этот раз двое — лорд и леди. Убийство и самоубийство. Как судачили позже в деревне, еще одно подтверждение, верно? Есть в ней что-то странное, унаследованное еще от прабабки, что-то от ведьмы.

Они стали считать все смерти и трагедии, связанные с ней. Вспоминали ее аморальные поступки. Напоминали друг другу, что она разрушила первый брак фермера Бентвуда. А когда его жена умерла, и он на ней не женился, она его прокляла, и он запил и стал таскаться по бабам. Сейчас он снова женат, у него маленькая дочь, и он уже три года не пил. С ним было все в порядке, до тех пор, пока Тилли Троттер, или Сопвит, как она себя сейчас называет, не вернулась из Америки. И что же случилось? Он снова запил. Да, есть в ней что-то, что-то скверное. Поэтому лучше обходить ее стороной.

Все это дочь старика Джо Роулингса высказала второй миссис Бентвуд, когда та зашла на ферму за молоком. Дальше разговор пошел про следствие, которое проводилось полицией по поводу смерти двух аристократов.

— Мой папаша говорит, что это несправедливо, миссис Бентвуд. Он говорит, что они должны были привлечь эту мадам за непреднамеренное убийство. Около нее люди дохнут как мухи. Это все колдовство, так говорит мой отец.

Вторая миссис Бентвуд удивила Пегги Роулингс, заметив:

— Я не верю в колдовство, это все от невежества.

Потом Пегги рассказывала отцу:

— Она немного задирает нос. Но и я не лыком шита, я ей прямо сказала, что вот фермер Бентвуд в колдовство верит, во всяком случае, в ее колдовство, потому что сам пострадал от него. Я ее предупредила, чтобы она держала ухо востро. — Помолчав, женщина добавила: — Она довольно тихая, эта его вторая жена. Но, знамо дело, в тихом омуте черти водятся. Ну, я ее предупредила, с меня взятки гладки…

В тот же вечер Люси Бентвуд за ужином, глядя на мужа через стол, спросила:

— Чем закончилось следствие на прошлой неделе?

— Чем закончилось? Откуда я знаю?

— Ты там был, не отнекивайся.

— Ладно, был, ну и что?

— Ничего, ничего, — улыбнулась она. — Я только хочу знать, что случилось.

— А что всегда бывает? Они доказали, что люди умерли.

Жена пристально посмотрела на Симона, а потом снова принялась за еду. Она ничуть не удивилась, когда он отодвинул тарелку и молча ушел. Люси видела через открытую дверь, как он удаляется в темноту. Она перестала есть и долго сидела, сложив руки на коленях.

Люси любила этого мужчину и надеялась, что он тоже любит ее. Конечно, она понимала, что на ней все в его жизни не заканчивается. Она по намекам и рассказам знала, что он любил и других. Но миссис Сопвит или Тилли Троттер, видимо, была его первой любовью и имела на него особое влияние — это она несла ответственность за то, что этот добрый и щедрый человек превратился в забулдыгу и буяна. Но с того самого дня, когда Люси поскользнулась на обледенелом тротуаре, а он поймал ее за локоть и не дал упасть, Симон стал главным мужчиной в ее жизни. Он стал самим собой — добрым, ласковым и щедрым. Он был на десять лет ее старше, и относился к ней, как к молодой девушке. Конечно, Люси понимала, что засиделась в девках. Но с Симоном она чувствовала себя молодой и родила ему дочь. Казалось, это принесло ему большую радость, и все шло хорошо, пока два месяца назад не вернулась миссис Сопвит, теперь вдова.

За последний месяц Симон три раза напивался. Есть ли хоть доля правды в рассказах о власти этой женщины? Неужели она действительно его прокляла?

Люси чуть не перевернула стул, резко встав из-за стола. Она не была невежественной деревенщиной — много читала, родители дали ей приличное образование. Люси умела играть на пианино и вышивать. Она не позволит всякому вздору завладеть ее умом. Если Симон снова стал пить, должна быть какая-то причина, и к колдовству она не имеет никакого отношения…

На этом этапе своей жизни Симон, сидящий в своей конторе с трубкой в зубах, вполне возможно, и не согласился бы со своей женой. В молодости, много лет назад, он защищал Тилли от этого обвинения. Но, испытав ее чары на себе, он тоже стал думать так же, как и остальные жители деревни. Было в ней что-то странное, что переворачивало жизнь мужчины. Все годы, пока она была любовницей Марка Сопвита, он сам прошел через ад, будто его прокляли. А когда Сопвит умер, а ее, беременную, выгнали из усадьбы, Симон предложил усыновить ребенка. И чем она ему отплатила? Презрением. А ведь она его когда-то любила. Да, любила! Симон был в этом абсолютно уверен. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что она любила его еще до того, как он догадался, что любит ее. Он считал, что она относится к нему, как к старшему брату, защищающему младшую сестру. Но в день его женитьбы на Мэри он прозрел. С тех пор рана в его сердце не заживает.

Когда же он наконец более или менее смирился с ситуацией, Тилли бесстыже вышла замуж за сына своего бывшего любовника, к тому же на шесть лет моложе себя. Это надо же! Он был потрясен до глубины души. Ему страшно было подумать, что бы он сделал, если бы она практически сразу не уехала в Америку. Наверное, пошел и поджег бы всю эту проклятую усадьбу. Ведь тогда он почти свихнулся. Потом он встретил Люси. Симон понимал, что она возродила его к жизни. С ней он стал напоминать себя прежнего, таким он был в юности — открытый, порядочный фермер, готовый всегда придти на помощь. Затем Люси родила ему дочку, и семья зажила новым счастьем. Симон поклялся в день рождения дочери, что бросит пить. Он сам очень верил в это. И что же произошло? Вернулась Тилли, теперь вдова. А ведь это означало, что она снова может выйти замуж. Как будто кто-то возьмет ее со вторым ублюдком, цепляющимся за ее юбки. Россказни, что черномазая девчонка старше ее сына, не выдерживали никакой критики. Поговаривали, что молодой Сопвит умер от ран, полученных при набеге индейцев. Но это только слухи. Вполне возможно, что он умер, защищая ее от других мужиков.

Милостивый Боже! Симон встал и принялся вышагивать по тесной комнате. Почему она не осталась там, где была? Что в ней такого, что так притягивает мужчин, выворачивает их мозги наизнанку?

Когда Симон услышал, что у нее белые как снег волосы, он с некоторым удовлетворением подумал: «Вот и ладно, она теперь выглядит старухой». Но когда он на прошлой неделе увидел ее в толпе, он убедился, что хоть волосы у нее и впрямь седые, старухой она не выглядела. Она выглядела так же, как много лет назад, когда пришла на судебное заседание, опираясь на руку молодого Сопвита, и судья спросил ее, в самом ли деле она ведьма. Более того, седины только прибавляли ей очарования. Симон никогда не считал ее по-настоящему красивой, для этого она была слишком высокой, выше многих мужчин. Но был в ее глазах некий магнетизм, действующий намного сильнее любой красоты. Эти глаза смотрели на тебя и вроде бы не видели. Они смотрели сквозь тебя, в тебя и за тебя. И за ней шел молодой Макграт. Симон все еще думал о нем, как о молодом Макграте, хотя Стив давно уже стал мужчиной, высоким и широкоплечим. Этот Стив Макграт всегда был ее тенью, ведь он с юных лет пускал по ее поводу слюни. Неужели он снова за ней увивается? Вряд ли. Хозяин Джон Сопвит не допустит такой связи. Хотя что он может сделать? Она — владелица поместья. Она унаследовала этот лакомый кусок от мужа. Невероятно, но Тилли Троттер, та, которую он в детстве не раз спасал от голодной смерти, заняла теперь такое положение. Это сводило Симона с ума.

Он перестал вышагивать по комнате и остановился у стола, впившись ногтями в его край. Симон отдавал себе отчет, что стоит на перепутье: или он снова начнет пить, наверняка вызвав тем самым ее презрение, или будет стремиться вверх и сделает то, что собирался сделать много лет — выкупит ферму. У него хватит денег на это. А если добавить приданое Люси, то еще и на лишний кусок земли останется. Но для покупки фермы придется встретиться с Тилли. Что такого! Ему давно хотелось увидеть ее и убедиться, что никакая ее власть не в состоянии уничтожить его.

Приняв решение, Симон снова сел. Он поставил на стол локти, опустил голову на руки, плотно сжал рот и заскрипел зубами, чтобы не позволить себе вымолвить это имя, которое билось у него в мозгу: «Тилли Троттер! Тилли Троттер, будь ты проклята!»

Глава 9

Тилли познакомилась с Люси Бентвуд в конце июня. Женщины нечаянно встретились на Норттамберленд-стрит в Ньюкасле и сразу же понравились друг другу, хотя и обменялись лишь вежливыми приветствиями.

Джон и Анна уговорили Тилли поехать с ними в город. Анна собиралась повидаться со своим адвокатом по поводу бабушкиного наследства. Старушка умерла месяц назад, а ее дочь, тетя Сюзан, которой было под пятьдесят, немедленно улеглась на диван в уверенности, что дни ее сочтены. Поэтому всеми юридическими вопросами пришлось заниматься Анне и Джону.

Тилли оставила их у адвоката, договорившись встретиться через час и вместе пообедать. Сама же она решила пока купить что-нибудь детям.

Тилли вообще не хотела никуда ехать, со дня окончания следствия она впала в своего рода летаргию, как после смерти Мэтью. Если бы не дети, она, как тетя Сюзан, улеглась бы на диван и перестала бы чем-либо интересоваться.

За последние недели она почти поверила, что в деревенских пересудах есть доля истины — она действительно притягивает смерть. Тилли слышала, как Бидди кричала на Пег за то, что та повторяет сплетни, распускаемые в конюшне — мол, странно, что лорд Митон выбрал именно ее гостиную, чтобы покончить с собой. Разве не мог он это сделать в своем собственном доме? И что делал там этот Стив Макграт? Разве она постоянно не отравляла жизнь этой семье?

Отойдя от витрины большого магазина, Тилли столкнулась с Симоном Бентвудом и его женой. Сначала она даже не взглянула на молодую женщину — перед ней стоял мужчина, ее первая любовь. Ему уже было далеко за сорок, но выглядел он гораздо старше: лицо пунцовое, живот на уровне груди. Симон был прилично одет. Он всегда хорошо одевался. Но совсем не походил на молодого человека, затронувшего ее сердце много лет назад. Женщина рядом с ним годилась ему в дочери. Тилли заколебалась, не зная, останавливаться или нет. Симон сам решил за нее и произнес:

— Привет, Тилли.

Она откашлялась и тихо ответила:

— Привет, Симон.

— Это моя жена. — Люси Бентвуд, склонила голову и слегка присела. Этот жест вывел Симона из себя. Хотя он сначала говорил нормальным тоном, то теперь просто зарычал на жену: — И нечего тут приседать, женщина. Мы с Тилли для этого слишком хорошо друг друга знаем. Ведь так? — Его лицо еще больше покраснело.

Тилли посочувствовала женщине и ровным голосом подтвердила:

— Да, мы с тобой знакомы давно.

— Знакомы! — Симон невесело рассмеялся, дергая головой. — Смешное слово ты выбрала — знакомы!

Услышав сквозь этот смех спокойный голос женщины, Тилли полностью перестала обращать на Симона внимание.

— Мне очень приятно с вами познакомиться, миссис Сопвит.

— Взаимно, миссис Бентвуд, — ответила Тилли.

Люси Бентвуд улыбнулась высокой леди — для нее Тилли и была леди — и пытаясь извиниться за грубое поведение мужа, сказала:

— Мы сюда на день приехали. Я ищу ткань на платье своей дочурке.

— Какое совпадение, — так же улыбнулась и Тилли, — я тоже делаю покупки для детей. Сколько вашей?

Она обращалась только к Люси, и та ответила:

— Два годика, мэм.

Снова Тилли почувствовала раздражение Симона. На этот раз, хоть он и вмешался в разговор, тон его был менее агрессивным.

— Я все это время собирался зайти к тебе, Тилли, — сообщил он.

— Да? — Она вопросительно взглянула на него.

— По делу.

— Вот как!

— Насчет фермы.

— Тебе требуется ремонт?

— Нет, больше. Я подумываю о том, чтобы купить ее, если ты не возражаешь.

— Да? — Она подняла брови и одновременно взглянула на Люси. Потом сказала: — Ну, об этом надо подумать. Заходи, мы сможем это обсудить.

— Годится.

Тилли отступила в сторону и, глядя на Люси Бентвуд, произнесла:

— До свидания, миссис Бентвуд.

— До свидания, мэм.

С Симоном они молча раскланялись и Тилли пошла дальше. Но не успела она отойти на достаточное расстояние, как услышала сердитый голос Симона:

— Ты перестань к ней обращаться «мэм», она этого не стоит.

— Вряд ли я смогу.

— Почему же? — Глядя на жену, он смутно начинал догадываться, насколько сильный характер скрывается под тихой, спокойной внешностью.

— Потому, что вне зависимости от всех сплетен, она кажется леди. Она выглядела как леди, еще не сказав ни слова, и еще больше после.

— Бог ты мой! — Симон наклонился к ней и спросил: — Ты знаешь, что о ней говорят в деревне?

— Да, я все слышала. И насколько я понимаю, Симон, скорее всего это лишь ясновидение. Моя бабушка была такой: она увидела дедушку мертвым за шесть часов до того, как ей об этом сообщили, а он умер в часе ходьбы от ее дома. Лошадь понесла, и он попал под колеса кареты. Она все это видела и сказала своей дочери за шесть часов до этого события.

— Ох, помолчи!

— Как скажешь, Симон, как скажешь.

— И не смей разговаривать со мной таким насмешливым тоном.

— Ты полагаешь, я смеюсь, Симон? Так ты ошибаешься. Я лишь пытаюсь сохранить трезвую голову в непростой ситуации. Ведь леди, которую мы только что встретили, захватила твое воображение много лет назад. Я поняла это не из того, что слышала и не из того, что ты мне сам рассказал, а по выражению твоего лица при упоминании ее имени, по твоим глазам две минуты назад. Нет, Симон, мне не до смеха. И что я тебе сейчас скажу глубоко личное, об этом не стоило бы говорить посредине шумной улицы. Хотя здесь, по крайней мере, ты не сможешь орать и возражать, поэтому я все же скажу и больше никогда об этом не заговорю. Значит так. Боюсь, что она все еще живет в твоей душе, которой когда-то завладела, но это было до нашей встречи. В конце концов я родила тебе ребенка. И еще, хоть сейчас не время и не место, но я скажу: я жду еще ребенка.

Симон остановил жену и заглянул в ее добрые глаза. Стыд, какого он не испытывал никогда в жизни, охватил его и он проклял Тилли Троттер и ее возвращение в его жизнь, ведь перед ним стояла его жена: молодая женщина, на которой ему повезло жениться, и она была доброй и мудрой. Да, очень доброй и очень мудрой. В этот момент Симон вспомнил, как Мэри, его первая жена, воспринимала его одержимость Тилли — она сходила с ума от ревности.

Симон не сказал: «Прости меня, Люси», он просто взял ее руку и продел под свой локоть, пробормотав:

— Пошли домой, по магазинам походим в другой раз.

Встреча с Симоном внесла смятение в душу Тилли. Она обнаружила, что он больше не вызывает у нее отвращения. Она могла смотреть ему в лицо и не вспоминать сцену, преследовавшую ее много лет — его нагишом развлекающимся с пышнотелой леди Митон. Видимо, она согласилась с тем, что его поведение было ничем не позорнее ее связи с Марком или, еще хуже, брака с его сыном. И чем Симон хуже Мэтью, который спал с маленькой мексиканочкой. Ведь это его ребенка она взяла себе и это его ребенок уже причинил ей массу неприятностей, поскольку многие стали считать ее матерью этой девочки.

Нет, все это в прошлом, включая Симона. Он такой же мужчина, как и все остальные. Жаль, что он стал грубее, но теперь он женат, причем на очень славной женщине. И он хочет выкупить ферму.

Тилли смутно помнила, как ее бабушка говорила, что иметь собственную ферму — мечта всей жизни Симона. Что же, если он обратится к ней должным образом и предложит разумную цену, она не станет спорить, и он осуществит свою мечту. Тилли догадывалась, что он делает это не столько для себя, сколько для своей жены, этой молодой женщины с приятными манерами и открытым, честным лицом, женщины, которая обратилась к ней «мэм». Она ей понравилась. И может быть, когда-нибудь, они познакомятся поближе. Но сейчас это невозможно.

Тилли сделала покупки, встретилась с Анной и Джоном, а после сытного обеда засобиралась домой. Она знала, что расстраивает Анну, ведь они еще собирались посетить галерею, но ей не терпелось поскорее убраться из города, который напоминал о суде. Там мужчины осматривали ее с ног до головы раздевающими взглядами.

Недели через две Пибоди возвестил:

— Мистер Симон Бентвуд, мэм.

Тилли поднялась ему навстречу.

Она не сказала: «Привет, Симон» — он наверняка бы ответил: «Привет, Тилли» — а лишь наклонила голову, дав знак Пибоди, что его присутствие больше не требуется.

Когда дверь за дворецким закрылась, Тилли взглянула на стоящего посреди комнаты Симона и предложила:

— Садись, Симон. Я велела разжечь камин, — она махнула рукой в сторону пылающего огня, — в такую сырую погоду хочется согреться.

— Да, верно. — Симон говорил сухо, скорее безразлично, хотя на самом деле, он слегка обалдел, впервые переступая порог особняка. Ренту получал кто-нибудь из слуг, так что со времени еще его отца никто с фермы в этом доме не бывал.

Ковры и мебель впечатляли. Симон напомнил себе, что эта обстановка окружала Тилли долгие годы, поэтому ничего удивительного, как это сказалось на ней, образовав некий налет, заставивший Люси назвать ее «мэм». Да, он был просто уверен, что живя в такой обстановке, непременно изменишься.

Симон сел и взглянул на стоящую у камина Тилли.

— Я могу предложить тебе выпить? — спросила она. — Чего-нибудь горячего или виски, а, может, рому?

Тилли заметила, как у него заходили желваки.

— С удовольствием выпью чашку чаю, спасибо, — хрипло отозвался он.

Полуобернувшись, Тилли дернула за толстый шнурок, висящий на стене.

Через мгновение дверь открылась, и появился Пибоди.

— Поднос с чаем, пожалуйста.

— Слушаюсь, мэм.

Она делает это каждый день, подумал Симон. Поверить невозможно, если вспомнить девчушку, таскающую охапки хвороста вдвое больше себя и копавшую грядки. Что бы с ней стало, если бы он на ней женился? Уж точно не то, что теперь. Она была бы женщиной, матерью его детей, вполне уважаемой всеми, тогда как сейчас, не взирая на все это великолепие, ее имя полощут на каждом углу. Симон животным чутьем ощущал ненависть жителей деревни к ней. Если бы она знала, к чему все приведет, что бы она выбрала — его или это?

Пибоди принес поднос с чаем. Тилли разлила его и протянула Симону чашку. Он выпил. Она налила еще. Симон все еще никак не мог перейти к цели своего визита. Пришлось начать ей:

— Ты пришел насчет фермы, Симон?

— Ага, вот именно. Я пришел насчет фермы.

— Ну, я все обдумала, посоветовалась с Джоном, ведь он помогает мне управлять поместьем, и решила, что могу продать тебе дом и пятьдесят акров.

— Пятьдесят акров! — Его плечи опустились. — Но ведь там семьдесят пять!

— Да, я знаю. Остальную землю ты можешь взять в аренду. Понимаешь, я хочу выровнять границы усадьбы, а то этот участок выдается.

— Я бы хотел купить все целиком.

— Да, я понимаю, Симон, но не могу ничего иного предложить. Решай сам, берешь ли ты ферму или нет.

— Да, конечно, беру. Я ведь за тем и пришел. Если ты вспомнишь старые времена, Тилли, то поймешь, что я всегда хотел ее купить.

Она никак не отреагировала на упоминание о старых временах, но продолжила:

— Что касается цены… Разумеется, скот принадлежит тебе. Дворовые постройки в хорошем состоянии и мистер Сопвит… старший, — Тилли слегка запнулась, — построил, как я припоминаю, два новых коровника и небольшой сарай. — Она немедленно выбросила из головы воспоминания о том, другом сарае, и добавила: — И дом. Джон сказал, что два года назад он переделывался. И был вырыт новый колодец. Поэтому он считает, что четыреста фунтов будут приемлемой ценой.

Джон настаивал на семистах, но она сама остановилась на меньшей сумме. А Симон, уезжая утром с фермы, сказал Люси:

— Они запросят восемьсот и ни пенни меньше, вот увидишь. — Правда, он рассчитывал получить всю землю.

Тилли смотрела, как он трет ладонью подбородок, вроде бы размышляя. Мужчины всегда так. Хотя Симон должен понимать, что предложение выгодно для него. Но в таких делах обязательно нужно поторговаться.

— Ну что же, пожалуй, я соглашусь.

— Я рада. Приятно иметь свой собственный дом.

— Да уж. И это ты прекрасно знаешь сама, Тилли.

Симон не спеша оглядел комнату, а Тилли неловко произнесла:

— Все это принадлежит мне временно и перейдет сыну, когда ему исполнится двадцать один год.

Он удивленно воззрился на нее, и она почувствовала, что краснеет. Сын не имел никакого права на имущество, он ведь был незаконнорожденным. Но Тилли спокойно и четко добавила:

— Все юридически оформлено.

— Да? Что же, прекрасно. — Симон тяжело поднялся и, снова оглядывая комнату, заметил: — Прекрасная комната. Один потолок чего стоит. — Он смотрел вверх на медальоны, соединенные гирляндами, и в этот момент послышались радостные крики, а затем топот детских ног по лестнице.

Тилли с улыбкой сообщила:

— Дети хулиганят. Никак нельзя оставить их надолго.

— Ты теперь сама за ними приглядываешь? — Это «теперь» означало, что он знает все о Конни Брэдшоу, и она ответила:

— Пока да, но на следующей неделе приходит новая няня.

Симон взглянул на дверь, потому что крики теперь слышались из холла, и сказал:

— Похоже, они веселятся во всю.

Только он успел договорить, как дверь распахнулась, и в комнату вбежал Вилли — голова склонена к плечу, одна рука вытянута вперед. Он всегда так бегал.

— Мама! — закричал мальчик. — Мама! Жозефина собирается меня выпороть! — Он метнулся к матери и обхватил ее за ноги. Потом спрятался за ее юбки.

В это время в комнату подобно маленькому темному чертенку ворвалась Жозефина; и какое-то время дети ловили друг друга среди женских юбок. Наконец Тилли воскликнула:

— Хватит! Перестаньте, дети! Вы меня слышите? У нас гость. Вилли, прекрати! — Она шлепнула сына по руке, и он замер, затем поймала за руку Жозефину, слегка ее встряхнула и повторила: — Хватит! Все, я сказала!

Смех замер. Малыши стояли рядом с ней и разглядывали гостя.

— Вилли, скажи мистеру Бентвуду: «Как поживаете?»

Мальчик немного помедлил, прищурил единственный здоровый глаз, протянул руку и медленно и вежливо произнес:

— Как поживаете, сэр?

После небольшой паузы Симон пожал руку ребенку и хрипло ответил:

— Очень хорошо, малыш.

— Вы роб… родственник?

— Нет.

— Вы с шахты?

Симон уже собрался ответить, но тут вмешалась Тилли. Она притянула к себе сына и сказала:

— Не будь таким любопытным, Вилли.

— Я только спросил, мама.

— Я знаю, но это невежливо. — Она слегка улыбнулась Симону, потом взглянула на Жозефину. — Это моя приемная дочь. Скажи дяде «Как поживаете?», Жозефина.

Теперь вперед выступила Жозефина и так же вежливо, как и Вилли, поинтересовалась:

— Как поживаете, сэр?

Симон не ответил. Он завороженно смотрел на маленькую, напоминающую эльфа, фигурку, разглядывал коричневое личико, черные глаза, прямые волосы, ища сходство с Тилли. И ему вдруг показалось, что в ребенке есть что-то от Тилли, что-то неуловимое. К тому же девочка выглядела значительно моложе Вилли: она была почти в два раза меньше его ростом. Хотя она четко говорила, но это не имело значения, дети иногда и в два года прекрасно говорят. Нет, девочка не могла быть старше мальчика, это очевидно.

Симон почти вздрогнул, когда девочка спросила:

— Вы не хотите пожать мою руку, сэр?

Симон взглянул на Тилли. Она напряженно смотрела на него, и он уже собрался протянуть руку, как ребенок бросился к нему и вцепился в ногу. Подняв голову вверх, Жозефина воскликнула:

— Вы такой большой и пахнете, как Пончо…

В следующую секунду девочка упала бы на спину, не подхвати ее Тилли. Она прижала малышку к себе и с горечью сказала Симону:

— Ты зря это сделал!

— Почему? Я еще могу понять насчет этого, — кивнул он в сторону Вилли, который, быстро моргая, вглядывался в гостя. — Но в этом случае ты зашла слишком далеко. Я слышал, что индейцы насилуют женщин, и если это случилось с тобой, надо было открыто признаться, люди бы поняли. Ты считаешь деревенских невежественными свиньями, но даже самый тупой из них знает, что белые не удочеряют черномазых… Покупают их как рабов, это да. Но удочерять, нет уж! А ты еще до сих пор презираешь меня за мою единственную ошибку. Бог мой! Ну ты и нахалка. Я бы сказал…

— Убирайся!

— Ладно, я уйду. Я знал, что так и будет.

Тилли потянулась к шнуру звонка. Заметив это, Симон презрительно вздернул губу и фыркнул:

— Незачем звать лакеев. Уйду и без их помощи. И еще одно хочу тебе сказать. Мне жаль, что я вообще когда-то любил тебя. Спать с равными тебе — это я понимаю; можно попасться насильнику — это тоже понятно; но так притворяться… Знаешь что, Тилли? — Он пальцем показал на Жозефину. — Мне просто плюнуть хочется.

Симон распахнул дверь, но не закрыл ее за собой, и Тилли видела, как он прошагал мимо Пибоди и Биддла. Затем она увидела, как он обернулся и что-то отрывисто сказал Пибоди, потом ушел.

Тилли окаменела. Наконец в комнату вошел Пибоди, закрыл за собой дверь и мягко спросил:

— С вами все в порядке, мадам?

Она медленно опустила Жозефину на пол.

— Да, спасибо, Пибоди.

Дворецкий подошел поближе.

— Вы уверены, мадам? Сядьте, мадам, я налью вам чашку чаю. — Он пальцами коснулся серебряного чайника. — Он все еще теплый.

Тилли села, Пибоди подал ей чашку и сказал:

— Не обращайте внимания на такого человека, он совсем не джентльмен. Впервые в жизни меня назвали лакеем.

— Простите, Пибоди.

— Это не ваша вина, мадам. Он просто не может вести себя по-другому, деревенщина. Я возьму детей, мадам, и Биддл погуляет с ними в саду. Дождь прекратился. Мы их оденем потеплее.

— Спасибо, Пибоди. Идите, дети. — Она жестом отослала детей, и они послушно пошли за дворецким.

Оставшись одна, Тилли закрыла глаза. Она снова увидела себя, сидящую в повозке, поддерживающую залитое кровью тело Мэтью. Она опять слышала его слова: «Возвращайся домой, возьми Вилли, оставь ее здесь». Да, вероятно, он знал, о чем говорил.

Глава 10

Кристин Пибоди оказалась очень хорошей нянькой и приятной девушкой. Она умудрилась понравиться даже Бидди. Кристин была младшей дочерью дворецкого, и хотя Бидди предсказывала, что за ней обязательно последуют и остальные, пока этого не происходило. Кристин умела обращаться с детьми, умела быть веселой, а, когда нужно, и строгой. Она так подружилась с ними, что у Тилли появилось достаточно свободного времени. Теперь она могла много читать и… много ездить верхом. Любовь к лошадям все больше увлекала ее. В сопровождении Майерза и Артура Дрю она неоднократно ездила на лошадиные ярмарки. Майерз, всю свою жизнь имевший дело с лошадьми и прекрасно в них разбиравшийся, однажды помог Тилли приобрести трехлетнюю, хорошо объезженную кобылу. Кобыла была очень резвой и нуждалась в ежедневной выездке.

Иногда во время прогулок верхом Тилли встречала других всадников. Сначала это была группа из шести джентльменов на забрызганных грязью лошадях, хотя и в хорошей упряжи. Видимо, они возвращались домой с охоты. Всадники съехали на обочину, чтобы пропустить ее, и каждый приподнял шляпу в знак приветствия. Мужчины не отрывали глаз от нее, вероятно, пораженные тем, что на ней были бриджи, и она ездила в мужском седле.

В другой раз Тилли встретила четверых: двух дам и двух джентльменов. Мужчины посторонились, но женщины упорно держались посредине узкой дороги. Тилли пришлось загнать лошадь в канаву, чтобы разминуться с всадницами. Конечно, канава была мелкой, но сам факт, что они отказались посторониться, говорил ей лучше всяких слов, как к ней относится местная знать.

Тилли наслаждалась этими поездками. Однако, некоторое время спустя, они превратились в простое физическое упражнение. И еще они не мешали ей думать. А как ей хотелось иметь спутника…

Анна предпочитала прогулки в удобной коляске, так что вместе с ней двигаться приходилось очень медленно. Правда, Джон иногда присоединялся к Тилли, и именно эти случаи были ей очень дороги. Хотя они почти не разговаривали, а просто скакали и заливались смехом.

Тилли почувствовала, что со временем может обрести другого спутника.

Иногда, возвращаясь с прогулки, она встречалась со Стивом, перемазанным в угольной пыли, и он провожал ее до почтовой дороги, но никогда дальше.

Когда они встретились в очередной раз, Стив сказал смеясь:

— Начинаю любить лошадок. Подумываю, не отправиться ли мне на рынок и не купить ли себе что-нибудь о четырех ногах. Правда, я не собираюсь расставаться со стариной Барнию. Мы с ним начали понимать друг друга. Знаешь, мы подолгу разговариваем: старина Барни и я.

Странно, но Стив мог заставить ее смеяться. Сегодняшний взрослый Стив мог, а вот молодой Стив только раздражал ее своими любовными воздыханиями.

Время шло и Тилли уже стала бороться с желанием поехать или пойти в коттедж и просто тихонько там посидеть. Она знала, где Стив прятал ключ. В том же самом месте, где она его когда-то оставляла, в потайном месте. Она знала, что всего лишь хочет поехать в коттедж и поболтать со Стивом, что ей нужно общество кого-нибудь из своих, кто понимал бы ее язык и чувства и где она могла на время перестать себя контролировать. Но не больше. Осознавая это, Тилли считала, что не нужно слишком часто попадаться Стиву на глаза, без веской на то причины. Ведь в глубине души он остался все тем же Стивом — под внешностью мужчины скрывался подросток, который когда-то любил ее. И незачем ему выбираться наружу. Лучше ему остаться на прежнем месте.

Бидди сказала:

— Почему бы не устроить рождественскую вечеринку, девуля, и бросить весь этот траур? Слушай, ты достаточно долго ходишь в черном. И пока ты в черном, ты вместе с ним в могиле. Как говорится, пусть мертвые хоронят мертвых. Позови хозяина Джона и мисс Анну. И не говори, что нельзя бросить эту тетку, у нее и так две сиделки. Можно вообще закутать ее потеплее и привезти сюда. Детки быстро поставят ее на ноги, уж поверь мне. Сколько ей, кстати?

— Около пятидесяти.

— Милостивый Боже! И все на диване валяется. Ну, так всегда бывает, я это часто видела. Если у женщины не было мужика, ей подавай чье-нибудь внимание. Вот они и притворяются немощными. Зато все остальные, как правило, родные, должны с ног сбиваться, чтобы угодить, и часто сами оказываются в могиле раньше, чем их подопечные.

— Ох, Бидди! — Тилли посмотрела на пожилую женщину, раскачивающуюся в кресле-качалке. Она ждала этих минут целый день. Дети уже спали, слуги разошлись по своим комнатам, кроме, возможно, Пибоди или Биддла. Это зависело от того, чья была очередь запирать двери. Тилли могла спокойно посидеть с Бидди и поговорить. Вернее, она слушала, а Бидди рассказывала ей о том, что случилось за день, перескакивая с одной темы на другую. Но это не было пустой болтовней — в ее словах всегда присутствовали мудрость и здравый смысл, а иногда, как сегодня, робкая просьба за одну из дочерей.

— Ничего хорошего нет в самокопании. Зачем думать, что могло случиться, да что еще может случиться. В этой жизни только в одном можно быть уверенным — это в смерти. А ведь большинство тащатся ей навстречу, даже иногда готовятся прям-таки в расцвете лет: шьют там смертную рубашку или сорочку для мужа. Потом садятся и ждут, когда смерть придет. Половина бед в этой жизни от людей, у которых есть время думать. Как мне моя мамаша говаривала: ум человека, как куриное гнездо, и на каждом яйце насечка. Если с яйцом все в порядке, цыпленок родится нормальным, а если нет, сиди ты на нем, лелей ты его, что выйдет? Одна вонь. Я что хочу сказать, неправильно жить одной, жить в прошлом… Вон Стив живет в коттедже совсем один. Это неправильно. Дай волю нашей Пег, он недолго бы тосковал в одиночестве. — Она кивнула Тилли и продолжила: — Ну да, конечно. Она была замужем, овдовела, но желание, оно сильное даже у вдовы. И разве не смешно? То же самое было и с Кэти. Она ради него прошлась бы по горячим углям, но он ни разу даже не взглянул в ее сторону. Правда, тогда была ты, Тилли. — Она снова кивнула. — Теперь все по-другому, вы в разном положении. Наша Пег стала бы Стиву хорошей женой, если бы у него хватило ума это заметить. Думаю, его надо немного подтолкнуть, кому-то намекнуть ему об этом. Ну ладно, — Бидди посмотрела на висящие на стене часы, — мне пора спать ложиться. Да. — Она встала и провела пальцем по блестящему боку медной кастрюли, одной из восьми в ряду. — Завтра заставлю я Бетти поработать над этими кастрюлями. Смотри, сколько пыли. — Бидди показала палец Тилли, но та ничего не заметила на заскорузлом пальце и с улыбкой сказала:

— Ты чересчур придираешься, Бидди.

— Ага, посмотрю я, что ты скажешь, если в кухне будет грязно, мэм. — Бидди произнесла слово «мэм» с усмешкой, и Тилли шутливо шлепнула ее по руке и ответила в том же тоне:

— Ладно, женщина, вели их завтра вычистить.

Они лукаво переглянулись и распрощались:

— Спокойной ночи, Бидди.

— Спокойной ночи, девочка. Кстати…

Тилли приостановилась, а Бидди, снимая свой белый фартук, спросила:

— Как ты думаешь, не пора ли получить письмо от нашей Кэти?

— Думаю, не стоит беспокоиться: ты получишь много писем к Рождеству и не только письма.

— Что ты хочешь сказать — не только письма?

— Не скажу. Потерпи, сама увидишь.

— Она не приедет, нет?

— Да я не об этом, Бидди. Я же сказала, может быть, на следующий год.

— Ну ладно. Спокойной ночи, девуля. — Она повернулась и вздохнула, а Тилли повторила:

— Спокойной ночи, Бидди.

У себя в комнате Тилли села у туалетного столика и принялась вынимать шпильки из волос. Застыв со шпилькой в руке, она уставилась в зеркало. Что ей делать, намекнуть Стиву, что Пег нужно только поманить? Возможно, он сам давно об этом знает. Кроме того, Тилли достаточно хорошо его знала, и поэтому прекрасно понимала, что ему не понравятся никакие намеки. Если ему что-то нужно, он справится сам. Если бы ему нужна была Пег, он бы давно получил ее.

Но в одном Бидди права: никто не должен жить в одиночестве. Но тем не менее, большую часть своей жизни ей придется жить одной. Хотя не совсем, ведь у нее есть сын, ее собственный сын. И у нее есть дочь, пусть приемная, которая со временем вырастет в темнокожую молодую женщину.

Глаза, смотрящие на нее из зеркала, расширились, и она сказала, как бы обращаясь к ним:

— Надо довольствоваться малым.

Глава 11

Ноябрь выдался мягким. По общему мнению, последние две недели погода была лучше, чем в середине лета. Два воскресенья подряд солнце сияло вовсю, и Тилли вместе с детьми ездила верхом по парку до того места, где когда-то стоял коттедж.

Она уже как-то рассказывала им, что давным-давно жила в нем. Теперь, каждый раз, когда они проезжали мимо, дети засыпали ее вопросами. Так случилось и сегодня. Вилли, гарцующий на своем пони, склонил голову к плечу и, глядя на полуразрушенные пристройки, заросшие кустарником, спросил:

— Мои дедушка и бабушка любили бы меня?

Тилли вопрос застал врасплох. Она взглянула на маленького сына и ответила:

— Да, разумеется, они бы очень тебя любили, Вилли.

— А они бы делали из меня дурака?

— Дурака? — недоуменно переспросила она. — С чего ты это взял?

— Ну, я слышал, как Джимми говорил, что дедушки и бабушки обычно делают из внуков дураков.

— Вот что. — Тилли облегченно вздохнула. — Джимми подразумевал, что все бабушки и дедушки портят своих внуков.

— Мама.

— Да? — Она повернулась к Жозефине.

— А меня бы они любили, Виллины дедушка и бабушка?

— Конечно, очень. Да, они бы очень тебя любили.

— Даже если мое лицо не похоже на Виллино? — Девочка отпустила вожжи и дотронулась ладонями до своих щек.

Улыбка сползла с лица Тилли.

— Они бы очень тебя любили, — заверила она твердо.

— Не потому, что ты моя мама?

Вопрос был странным, и Тилли замялась, прежде чем ответить этому слишком прозорливому представителю рода человеческого.

— Нет, не потому, что я твоя мама, а за то, что ты такая, какая есть.

Девочка, глядя прямо перед собой, прошептала:

— Какая я есть. — Потом она внимательно посмотрела на Тилли и поинтересовалась: — А люди всегда кидаются камнями в людей другого цвета?

— Нет, конечно, нет. А кто кидался камнями? — Тилли повернулась к молчавшему Вилли, потом снова к Жозефине и повторила: — Так кто кидался камнями?

— Кристина не велела тебя беспокоить. Она сказала, что они просто глупые мальчишки.

— Когда они кидались камнями?

Жозефина поджала губы и передернула худенькими плечами. Тилли повернулась к сыну и строгим голосом потребовала:

— Вилли, расскажи мне, кто кидался камнями?

— Какие-то дети, мама, из-за калитки.

— Когда?

Он немного подумал и ответил:

— В воскресенье.

— В прошлое воскресенье?

— Да, мама.

— А до этого?

— Тоже.

— Можешь вспомнить, когда?

— Ну… день был ясный, у них были каникулы, и они были одеты в выходные костюмы.

Протянув руку, Тилли отвела прядь над бровью сына, прикрывающую шрам — рваную линию, оставленную грубо зашитой раной, приведшей к его слепоте. Она моментально припомнила, что несколько недель назад, проходя через холл, видела, как Кристина о чем-то торопливо разговаривала с отцом. Дети стояли рядом, но когда она спросила, в чем дело, Пибоди ответил: «Хозяин Вилли наткнулся на ветку. Немного поранил бровь».

— Это от камня, Вилли?

Мальчик несколько раз моргнул и пробормотал:

— Да, мама. Но Кристина не виновата, она выбежала и прогнала мальчишек.

Тилли почувствовала, что сейчас свалится с седла. Но в ту же секунду она овладела собой и уже сидела прямо и уверенно. Всю свою жизнь она страдала от жителей деревни. И вот теперь из-за Жозефины у них появился новый повод для скандала. Но Жозефина — это одно, а ее сын — совсем другое. Деревня в лице миссис Макграт сделала мальчика слепым на один глаз, а этот камень мог лишить его остатков зрения в другом — ранка была глубокой и находилась как раз у виска. Полдюйма ниже, и они попали бы ему прямо в глаз.

Она ощутила знакомый прилив ярости, повернулась к детям и приказала:

— Поехали! Нам предстоит прогулка.

Малыши послушно повернули своих пони и двинулись за ней к дому. Причем ни один из них не воскликнул, как обычно: «Мы поедем далеко, мама?» Они молчали.

У сторожки Тилли натянула поводья и позвала:

— Джимми! Джимми!

Она знала, что у Джимми сегодня выходной. Когда он появился в брюках и рубашке, то, увидев ее, быстро застегнул все пуговицы и спросил:

— Да, Ти…, мэм?

— Не сходишь ли ты на конюшню и не попросишь Артура или Майерза, кто свободен, оседлать лошадь и поехать со мной, да побыстрее?

— Да, разумеется, мэм. В какую сторону надо ехать?

— Я еду в деревню.

Брови молодого человека поползли вверх, и он повторил:

— В деревню!

— Да, Джимми, в деревню. Иди скорее, я очень тороплюсь. — С этими словами Тилли вынула часы и взглянула на них.

Постояв какое-то время с открытым ртом, Джимми развернулся и побежал в конюшню.

Часы показывали половину одиннадцатого. Большинство деревенских жителей сейчас в церкви, дети тоже. Пастор Портман читает свою обычную проповедь, и через три четверти часа она окончится, церковь опустеет.

Джимми, торопясь выполнить ее распоряжение, забыл открыть ворота, так что ей пришлось спешиться и сделать это самой. Не страшно, в бриджах это делать легко.

Тилли повела свою лошадь по дороге. Молча пройдя некоторое расстояние, Вилли спросил:

— Ты на меня сердишься, мама?

Тилли повернулась к нему, горло сдавил спазм, но она ласково ответила:

— Нет, сынок, я на тебя не сержусь.

— А на кого ты тогда сре… сердишься? — Это вступила Жозефина.

Тилли взглянула на нее и сказала:

— Не на тебя, дорогая.

— Ты сердишься на деревню?

— Да, можно и так сказать, что я сержусь на деревню.

— И ты хочешь пока… пока?…

— Да, некоторым образом я собираюсь покарать их, милая, — проговорила Тилли и с горечью добавила уже для себя, глядя прямо вперед: — Теперь самое время. И на этот раз я поведу себя в соответствии с тем именем, которым они меня наградили. Да простит меня Господь!

Немного подождав на повороте, они вскоре услышали топот копыт и увидели самого Артура Дрю.

Остановив лошадь, Артур глубоко вздохнул и спросил:

— Ты в порядке, Тилли?

— Да, Артур, со мной все в порядке.

— Ты хочешь, чтобы я что-то сделал?

— Да, Артур. — Она помолчала. — Я хочу, чтобы ты ехал немного позади нас, когда мы въедем в деревню, а когда мы остановимся, остановись и ты. Я просто хочу, чтобы ты демонстрировал силу. Ты понимаешь, о чем я? Своего рода престиж — хозяйка усадьбы с детьми выехала на прогулку в сопровождении грума. Понятно, Артур?

Он понял не все, но сообразил, что она что-то задумала. Он знал, что Тилли никогда не выказывает высокомерия, значит сейчас она изображала леди, и он обязан ей по мере сил помочь.

— Сделаю, что смогу, — заверил он.

— С тобой все в порядке? — Тилли бросила взгляд на его бриджи, заправленные в высокие сапоги.

Сапоги можно было бы почистить получше, но сойдет и так, ведь он всего лишь слуга, сопровождающий свою хозяйку. Так это должно выглядеть сегодня.

— У тебя есть большой белый платок? — спросила она.

— Ну… — Артур виновато покачал головой. — У меня есть носовой платок, но, боюсь, не очень-то он белый.

— Ладно, неважно. Обойдусь. — Тилли расстегнула верхнюю пуговицу жакета и вытащила длинный шарф кремового цвета. Наклонившись к Вилли, она попросила: — Сними шапку, милый.

Она обвязала шарф два раза вокруг головы сына так, чтобы он прикрывал шрам на виске. Ребенок начал было протестовать, уверяя, что ранка больше не кровоточит. Тогда мать сказала:

— Я знаю, Вилли, но потерпи немного. Давай свою шапку. — Тилли нахлобучила шапку ему на затылок, чтобы повязка была хорошо видна. — Снова взглянув на часы, она сказала: — У нас полно времени, так что поедем медленно. — Повернувшись к Артуру, она пояснила: — Я хочу оказаться в середине деревни, когда все выйдут из церкви.

Артур слегка качнул головой, открыл и снова закрыл рот.

— Зачем, Тилли? Зачем?

Вместо ответа она поинтересовалась:

— Сколько нам туда ехать, минут пятнадцать?

— Около того.

— Прекрасно, значит тронулись. И, дети, — она перевела взгляд с сына на дочь, — не задавайте никаких вопросов, пока мы не вернемся домой. Ясно?

Первым ответил Вилли:

— Да, мама.

Но Жозефина спросила:

— Никаких вопросов, мама?

— Никаких, Жозефина, подожди до дома.

— Да, мама.

— Ладно, поехали.

Она сидела с высоко поднятой головой, натянутая, как струна. Казалось, что она вела в бой армию. Да так оно и было на самом деле. Тилли знала, что когда она встретится с врагами, ей нужно будет напугать их до смерти. Она выбрала свое единственное оружие, и она должна им воспользоваться ради детей.

Извилистая деревенская улица была застроена очень старыми домами, их каменные фундаменты закладывались лет двести назад. В конце улицы находилась площадь с круглой травяной лужайкой посредине. С одной ее стороны выстроились небольшие коттеджи с садиками, на противоположной — несколько магазинов и гостиница.

Не все жители деревни ходили в церковь, некоторые посещали часовню, построенную недавно в восточной части деревни. Случайно или намеренно служба и в церкви и в часовне по воскресеньям начиналась в одно и то же время и кончалась также одновременно. Шутники утверждали, что священник в часовне держит у церкви человека, который сообщает ему, что пастор заканчивает проповедь. Так или иначе, но обе группы верующих обычно появлялись на площади в одно и то же время и расходились по домам.

Вот и сегодня, как обычно, прихожане, одетые в лучшие свои одежки, начали выходить на площадь группами по два или три человека. Но все они тут же замирали на месте, завидев женщину, восседающую на лошади прямо посредине зеленой лужайки. По левую и по правую руку от нее на пони сидели дети, а сзади на почтительном расстоянии находился человек в костюме грума.

Старшему поколению потребовалось некоторое время, чтобы узнать всадницу. Молодежь вообще тщетно пыталась сообразить, кто это может быть. В конце концов поняли, что это та женщина, о которой так много болтают.

После некоторого замешательства люди снова потянулись к своим домам. И вот когда первая пара подошла поближе, Тилли сказала не слишком громко, но четко и ясно:

— Это гостиница, Вилли, где работала миссис Брэдшоу. Помнишь, та самая, чья дочь пришла, чтобы присматривать за тобой, ударила тебя, украла мои драгоценности, и мне пришлось ее уволить. А рядом, булочная, там жили Мичманы.

Боковым зрением она видела, как сын пытается заглянуть ей в глаза: его рот приоткрыт, а лицо покраснело. Она также видела, что многие прихожане остановились и тоже с любопытством наблюдают за происходящим. И она сделала вид, что ничего не замечает. Как ни в чем не бывало, она продолжила:

— Вилли, видишь вон там вывеска раскачивается — это мастерская, где чинят колеса. Хозяина звали Берк Лаудимер. Сейчас там заправляет его сын. — Она могла бы добавить, что люди с площади обвиняют ее в смерти его отца, но не останавливаясь, показала в другую сторону: — Это плотницкая мастерская. Ее владелец — мистер Фейерветер, он живет в коттедже, — Тилли вполоборота показала за спину, добавив, — вон там. — Тут же она заметила лицо Артура Дрю, его глаза едва не вылезали из орбит. — Затем Тилли наклонилась к Жозефине: — Видишь коттедж, Жозефина? Там живет могильщик. Ты знаешь, кто такой могильщик? Это человек, который хоронит мертвых.

Жозефина собралась было задать вопрос, но Тилли отвернулась от нее и продолжила называть имена и показывать на дома. Она видела, что на пороге своего дома стоят Джордж Макграт и его сын — тот самый мальчишка, который разбил когда-то окно в коттедже, обвинил ее в убийстве своего дяди Хэла и назвал ее ведьмой.

Тилли уже потеряла счет людям, которых называла. Она только видела, как они стоят не двигаясь и таращатся на нее, словно что-то ярмарочное. Правда, без соответствующего восторга. В тот самый момент, только она приготовилась объявить свой ультиматум, из церкви вышел пастор Портман и стал проталкиваться сквозь толпу.

Тилли уже слышала о пасторе, но пока с ним не встречалась. Видимо, усадьба лежала вне пределов его досягаемости. И вот сейчас он стоял рядом и смотрел на нее снизу вверх.

Тилли заговорила с пастором вежливо и изысканно, чем немало удивила его. До него дошли порочащие россказни об этой женщине, а теперь он видел, что у нее лицо… Нет, он не рискнул бы сказать «ангела», но очаровательного существа с самыми странными глазами, которые ему доводилось видеть.

Пастор Портман был человеком образованным. Он предпочел остаться холостяком, поскольку видел многих своих коллег, бьющихся, как рыба об лед, чтобы содержать жену и постоянно растущую семью. Он сам любил комфорт — хорошую еду, вино и большой огонь в камине. Простому пастору трудно этого добиться, если он не берет обет безбрачия. Он был одним из восьми братьев в своей семье. Родители дали ему образование, но больше не могли ничего для него сделать. И поэтому, зная, с какой стороны намазан маслом его хлеб, он делал все, чтобы поддерживать хорошие отношения с наиболее богатыми прихожанами. А они-то как раз многие годы обходили незнакомку стороной.

Пастор попал в этот приход после позорного увольнения своего предшественника. Тот пострадал из-за безобразных выходок своей жены, выходок, устраиваемых совместно с этой женщиной, как говорили. Это она растлила жену пастора, судачили в деревне. В данный момент перед ним была эта женщина, почти ребенок или скорее юная девушка. Хотя чувствовалось, что она обладает таинственной властью как над мужчинами, так и над женщинами. Одержима дьяволом. Такая слава тянулась за ней. И еще, куда бы она не пошла, смерть идет с ней рядом.

Что ему делать? Как ему поступить? Зачем она здесь вместе с детьми и в сопровождении грума? Что ожидают от него его прихожане? Что бы он ее проклял?

— Доброе утро, сэр, — сказала ему Тилли.

Пастор ответил не сразу:

— Доброе утро, мадам. Что я могу для вас сделать?

Она немного подумала и сказала довольно громко:

— Да, пастор Портман, вы могли бы мне помочь: Я уверена, что вы слышали обо мне. Конечно, вы знаете, что я ведьма и что меня за это преследуют. — Тилли посмотрела поверх его головы на потрясенные лица собравшихся, затем продолжила: — Преследуют не только меня, но и моего сына. Пастор, вы наверняка знаете, что мой сын почти слеп. Это сделала одна из ваших прихожанок. Он лишь немного видит левым глазом. Так вот, неудовлетворенные этим, жители деревни послали своих детей закончить то, что начали взрослые. — Она быстрым движением сдернула с Вилли шапку, демонстрируя всем его перевязанную голову, и, возвысив голос, закричала так, как могла кричать только молодая Тилли: — Метко пущенный камень должен был завершить это дело. Так вот, сэр, — она снова опустила взгляд на пастора, — я приехала сюда, чтобы объявить всем ультиматум: или преследование прекратится, или я использую данные мне чары, и с первым, кто поднимет против нас руку, поступлю по-своему.

На площади стояла гробовая тишина. Даже бродячая собака замерла у обочины дороги.

Тилли не сводила глаз с пастора — его лицо покрылось красными пятнами, руки взметнулись в мольбе. Тилли пришпорила лошадь, повернула ее и выехала на дорогу. Дети послушно последовали за ней. Артур Дрю, вдоволь налюбовавшись потрясенной публикой, отправился вслед за ними.

Тилли боялась слабости, которая наступала после каждого эмоционального взрыва. Тело ее задрожит, ноги ослабеют, и она не сможет управлять лошадью. Но ничего такого не произошло. Наоборот, Тилли ощущала подъем и благополучно добралась до усадьбы. Войдя в дом, дети бросились к ней с вопросами, но она передала их Кристине и попросила Пибоди:

— Пожалуйста, принесите ко мне в комнату бокал вина и печенье.

В кухне Артур Дрю вытер пот со лба, сел за стол, посмотрел на мать и сестер и сообщил:

— Ма, ничего жутче я сроду не видал. Говорю тебе, она сидела на лошади и такое творила! Она назвала всех деревенских по имени. Ну, не всех, а тех, кто на нее нападал. И тут будто небеса открылись и появился пастор. Она говорила с ним, сказала — это ультиматум. Но говорю тебе, каждый в деревне понял, что она накладывает на них проклятие. Вот так, ма.

— Вот, выпей. — Бидди подтолкнула Артуру кружку с элем, и он одним глотком осушил ее до того, как она успела сесть. — Не могу понять, зачем она вдруг потащилась в деревню. Как ты думаешь, что ее толкнуло?

— Не знаю, ма. Только вот она завязала голову Вилли, как будто его ушибли сегодня утром. Но слышала бы ты, как она говорила. Ма, я ведь за нее… Но тоже струхнул. Знаешь, хошь верь, хошь нет, но есть в ней что-то… в Тилли.

— Не мели ерунду, Артур.

— Никакая это не ерунда, ма, — сказал он поднимаясь. — Тебя ведь там не было.

— Никакая она не ведьма. Господи! Ты же ее так давно знаешь.

— Ну да, знаю. И очень хорошо к ней отношусь. Но все равно, мама, есть в ней что-то, чего напрочь нет в простых бабах. А только вот что это, никто не может сказать, и я тоже.

— Это всего лишь чары, и ничего больше. У некоторых они есть, у других нет. У нее их слишком много, вот и весь сказ.

— Ладно, пусть будет по-твоему, ма. Только я еще раз повторю: тебя там не было. Но готов рискнуть последним долларом и поспорить, что некоторое время никаких бед от деревенских нам ждать не нужно.

— Ну, хотя бы за это возблагодарим Господа! Действительно, слишком много у нее этих чар.

В разговор вступила Фэнни:

— Сколько себя помню, они все время на нее нападали. Как жалко, что меня там не было.

— Вот это точно. Хорошо бы ты была на моем месте. Да-да, — Артур медленно покивал головой, — я бы охотно поменялся. Но доложу вам, еще раз такое видеть я бы ни в жисть не хотел.

— Что сказал ей пастор?

Артур уже стоя у двери, обернулся.

— А ничего. Вот так-то, ничегошеньки. Он только смотрел на нее, как-будто онемел или его заколдовали. Как и всех остальных.

— Молодчина Тилли, он ведь нашего порога никогда не переступал. Его покровителям из богатеньких не очень понравится. Молодчага.

— Ма, я опять говорю, ты же не была там, а мне кажется, что ничего в этом хорошего и нет.

Глава 12

Тилли изменилась. Это заметили все: Дрю, Пибоди и сама Тилли. Тилли изменилась с того самого воскресенья, когда она въехала в деревню и пригрозила наказанием всем, кто обидит ее или ее близких. Может быть, она несколько мелодраматическим способом обнаружила свой страх перед жителями деревни, но зато сумела использовать его, чтобы внушить им трепет перед собой. И тогда, когда она выезжала из деревни, в ней уже не осталось и следов этого страха. Она была уверена, что передала его тем, кто в то утро стоял на площади.

Теперь Тилли уже больше не ездила кружным путем, когда направлялась в Шилдс, а приказывала Неду Споуку или Майерзу, в зависимости от того, кто сидел на козлах, ехать прямо через деревню. И частенько она показывалась там верхом, правда, всегда в чьем-то сопровождении. А вот навестить Анну и Джона она обычно отправлялась в одиночестве.

Через несколько дней после того памятного воскресенья Анна спросила ее:

— Тилли, это правда, что ты поехала в деревню в воскресенье, дождалась, когда все выйдут из церкви, и обратилась к ним?

Тилли рассмеялась, услышав термин, которым воспользовалась Анна, чтобы описать ее угрозу пастве пастора Портмана и мистера Вайкомба. Улыбаясь, она ответила:

— Да, правда, Анна. Но я бы не сказала, что я к ним обратилась. Я их просто запугала до смерти. Они столько лет путали меня с дьяволом, что я решила показать им его силу.

— Но зачем? — удивилась Анна, качая головой. — Ведь в последнее время все было тихо.

— Разве? Вилли разбили голову камнем, едва не задев глаз, его единственный зрячий глаз. Я не сразу узнала, что в детей швыряют камнями, от меня это скрывали, не хотели беспокоить. Но вот так все и начинается. Потом подожгут амбар… или даже дом. Да не качай ты головой. Помнишь… впрочем, откуда тебе помнить, мой дом уже однажды сжигали. Они преследуют меня давно, поэтому, если я хочу жить в усадьбе, а я хочу этого, Анна, я не могу растить детей в страхе. Теперь пугать буду я сама.

Глаза Анны расширились:

— Это на тебя не похоже, Тилли. Ты ведь всегда хотела покоя, никогда не мстила.

— Я их чересчур боялась. Но если вспомнить прошлое… Я припоминаю, что после того как они сожгли наш коттедж, и из-за этого умерла моя бабушка, я лежала на соломе в сарае и очень хорошо представляла себе, как стою посредине площади и кричу на каждого по очереди, обличаю их и вселяю в них страх. Прошло много лет, и вот мне удалось это осуществить. Знаешь, если о чем-то долго и упорно думать, то это сбывается.

Поступок Тилли потряс и Джона. И теперь он больше всего беспокоился об ее безопасности.

— Они м… м… могут на тебя наброситься, Тилли, т… т… там еще остались буйные. — Он коснулся ее плеча, и она с нежностью взглянула на него.

— Джон, ты ведь прекрасно знаешь, что некоторые очень храбрые мужчины боятся ночью ходить по кладбищу. Так вот — я превратилась в кладбище для целой деревни.

— Ох, Тилли, что за сравнение… Т… т… ты и кладбище.

Нашелся всего один человек, который только посмеялся над происшествием. Это был Стив.

Спустя месяц после памятных событий Тилли дважды ездила на шахту: один раз с Джоном, другой раз одна. Джон хотел осторожно отговорить ее от самостоятельных поездок.

— Тебе это не к лицу, — говорил он.

Любому другому она бы ответила: «Почему? Это моя шахта, она принадлежит мне. Почему мне нельзя туда поехать и поговорить с рабочими?» но тут она просто улыбнулась и шутливо произнесла:

— Вспомни, Джон, я ведь никакая ни леди.

Он прищурился, склонил голову набок и, еще сильнее заикаясь, сказал:

— Н… н… не говори т… т… так. Ты н… н… настоящая леди, Т… Т… Тилли. Лучше я и н… н… не в… в… встречал. Н… н… ненавижу, к… к… когда ты п… п… принижаешь себя. Я п… п… потому и беспокоюсь, ч… ч… что ты л… л… леди.

Милый Джон. Иногда ей казалось, что из всех братьев Сопвитов он самый лучший и самый добрый. Возможно, говорила она себе, я так думаю, потому что он незамысловат, и не унаследовал те страсти, которые сжигали его отца и брата. По характеру они похожи с Люком, а Мэтью — с Джесси-Энн.

Скоро они увидят Люка. Он написал, что скоро получит рождественский отпуск, вырвется из полка и сможет пробыть несколько дней у них в гостях. Он никогда не видел Вилли и, конечно же, Жозефину. Тилли было даже интересно, как он к ней отнесется. Однако она не беспокоилась.

Во время своего последнего визита на шахту Тилли говорила с управляющим, мистером Мидоузом и почувствовала, что ему, как и Джону, не нравится ее присутствие. Рабочие как раз поднимались на поверхность, отработав полторы смены, и она поинтересовалась, почему их заставили работать сверхурочно.

— На уровне «Б» просачивается вода — совсем немного, объяснил управляющий.

Тилли удивила его, ответив:

— Там всегда немного просачивалась вода. Я считаю, давно пора закрыть этот уровень.

Резкий ответ уже готов был сорваться с губ мистера Мидоуза, но он вовремя вспомнил, что эта женщина когда-то работала в этой шахте и несколько дней вместе с владельцем шахты пролежала под обвалом, в результате которого он сам потерял ноги. Поэтому он сказал:

— Там мы провели большие ремонтные работы, мэм.

— Тогда почему неприятности не закончились?

Господи, ну и вопросы она задает!

— Потому что, мадам, — медленно ответил управляющий, — вся шахта пролегает вдоль реки, а частично и под ней.

— Я это прекрасно знаю, мистер Мидоуз, — заметила Тилли, — и именно поэтому полагаю, что этот участок следует закрыть.

— Тогда вам лучше поговорить с мистером Джоном, мадам.

Тилли всматривалась в проходящих мимо людей. Они были не только черными с головы до ног, они были насквозь промокшими, и мокрая угольная пыль покрывала их блестящей коростой.

Она остановила двух рабочих.

— Как вас зовут? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого.

— Мое имя Блэдуиш, мэм, Блэдуиш.

— Билл Тиркалл, мэм, — ответил другой.

Она заулыбалась.

— Здорово вам досталось там, внизу?

— Да нет, не очень, мэм. Немного воды. Мы подоспели вовремя. Теперь уж не прорвется, сначала реке надо будет выйти из берегов. — Рабочий рассмеялся.

Она задумчиво смотрела на работяг. Они пробыли в шахте от шестнадцати до восемнадцати часов и выглядели измотанными. Но, все же, они находили силы улыбаться и шутить. А что ждет их дома? Двухкомнатный коттедж, по сути, хибара. В такой когда-то жило семейство Дрю, где они ее и приютили. Вот тут нужна ее помощь! Она построит несколько коттеджей: две комнаты внизу, две наверху, и сухой клозет во дворе. Именно так она и поступит.

Рабочие откланялись и продолжили свой путь, а Тилли повернулась к управляющему, выражение лица которого ей совсем не понравилось. И тут она заметила Стива, в сопровождении троих шахтеров, идущего в ее сторону. Они оживленно разговаривали. Вдруг он заметил Тилли, но направился к ней не сразу.

— Добрый день, миссис Сопвит, — сказал Стив, касаясь рукой кепки.

Он впервые обратился к ней так официально, и она ответила в том же ключе:

— Добрый день, мистер Макграт, я слышала, у вас неприятности?

— О, ничего страшного. — Он взглянул на своего начальника и добавил: — Уверяю вас, вода больше не прорвется.

— Вы не считаете, что этот аварийный участок следует закрыть? — спросила она.

— Нет-нет. — Стив покачал головой и обратился к управляющему: — Вы согласны со мной, сэр?

— Я так сейчас и сказал мадам. — Управляющий повернулся к Тилли и добавил: — Извините, мадам, меня ждут дела. — Потом взглянул на Стива. — Я хотел бы, чтобы ты вышел в утреннюю смену.

Стив помедлил и ответил:

— Ладно. — Затем обратился к Тилли: — Мне помочь вам сесть в седло, миссис Сопвит?

— Если вам не трудно, мистер Макграт. — Уже сидя в седле, Тилли поблагодарила: — Спасибо. — Развернув лошадь, она направилась по грязной дорожке вдоль берега, мимо конюшен, лампового домика и конторы шахты.

От нее не ускользнуло колебание Стива, когда управляющий велел ему выйти в утреннюю смену. Как и все, он находился под землей часов шестнадцать. Утренняя смена, как Тилли это хорошо знала, начиналась в два. Стиву придется встать в час, чтобы успеть позавтракать и добраться сюда. И это нужно сделать обязательно. Ничего-то здесь не изменилось, ничего не улучшилось: ни зарплата, ни условия. Она слышала, что на других шахтах рабочие бастуют, и отчего это происходит, Тилли понимала очень хорошо.

Она неторопливо ехала и размышляла. У меня хватит денег, чтобы платить им больше, я могу укоротить их рабочий день. Но она понимала, что Джон, несмотря на свою доброту, будет активно возражать. Ведь любые такие изменения вызовут негодование владельцев других шахт, например Розьера. Рабочие под землей, те же рабы. Тилли вдруг вспомнила четырех рабов на ранчо в Техасе, которые жили гораздо лучше, чем ее собственные шахтеры.

Но что-то она все же сможет сделать, например, построить приличные дома и не брать арендной платы. Надо будет поговорить об этом с Джоном или, возможно, со Стивом.

Не успела Тилли о нем подумать, как услышала за спиной топот лошадиных копыт. Оглянувшись, она увидела Стива на старой кляче. Тилли остановила свою кобылу, чтобы он мог догнать ее. Он сидел на лошади без седла. Поравнявшись с Тилли, он сообщил:

— Это он впервые перешел на рысь. Знаешь, я думаю, он и галопом сможет, если захочет. В старичке еще есть огонь.

Она улыбнулась и сказала:

— Ты, наверное, страшно устал.

— Да нет, нормально. Во всяком случае, чашку чая тебе приготовить смогу, если зайдешь.

— Да нет, спасибо, Стив. Смеркается, а если я не вернусь до темноты, домашние начнут меня разыскивать.

Несколько минут они ехали молча, потом он произнес:

— Мне приятно, что ты интересуешься шахтой, Тилли.

— Да. — Она повернула к нему голову. — Но одно дело интересоваться, а другое — что-то сделать, что-то изменить.

— Так, так, — Он вздернул подбородок. — Ты о мистере Мидоузе? Он от правил ни на шаг. Конечно, мне не надо об этом говорить, но он так боится смерти, что, скорее всего, никогда не помрет. Думается, ему вообще не надо заниматься этим делом. Тут ведь как: или ты можешь, или нет. Вроде как в армии — выживают те, кто начал с азов, из солдат. Конечно, надо разбираться в технике, но ты не можешь знать, на что она способна, если сам не попробуешь, не коснешься шва там, внизу. Но меня все устраивает. Я присматриваю внизу, он руководит наверху. По большому счету, во всяком случае. Ты уверена, что не зайдешь и не выпьешь чаю? Это же пара минут.

Они уже были рядом с коттеджем, и Тилли отрицательно покачала головой:

— В другой раз с удовольствием. Мне ведь надо будет зайти и взять еще книг, если ты, конечно, не возражаешь?

— He глупи, Тилли… He возражаю… Это же твой коттедж. Кстати, — Стив слегка наклонил голову, — ты лучше выглядишь, веселее. Тебе полезно ездить верхом. И поскольку мы давно не виделись, хочу поздравить тебя по поводу одной из твоих поездок.

Она сделала вид, что не понимает, о чем он говорит, и спросила:

— Да? Какую поездку ты имеешь в виду?

Тот день, когда ты напугала их до смерти.

— Вот ты о чем? Ты так считаешь?

Стив рассмеялся.

— Нет, это не совсем так. Но одно могу тебе сказать, судя по обрывкам сплетен, которые до меня доходили, я теперь просто уверен, что они оставили тебя в покое надолго. Слава о тебе дошла аж до Пилау. На прошлой неделе, возвращаясь из Ньюкасла, я зашел в «Олень» выпить рюмочку. Я там впервые, поэтому они меня не знают. Посетители говорили свободно, и я понял, Тилли, что они в большинстве своем на твоей стороне. Ведь ты сама знаешь, как Шилдс относится к Ньюкаслу, так и Пилау относится к Шилдсу и другим деревням.

— Что же, приятно слышать, по крайней мере, мне не стоит ждать набегов из Пилау.

— Нет, и из других мест тоже — это мое мнение. А один парень сказал, что видел тебя однажды и ничего не имел бы против, чтобы такая ведьма сидела за его столом. Ох, Тилли, — Стив смутился и быстро добавил, — я только хотел успокоить тебя…

— Я знаю, что ты имел в виду, Стив. И не волнуйся, я уже не обращаю внимания на это прозвище, наоборот, оно меня устраивает. Да, — она кивнула головой, — именно так. И к тому же, они так давно называют меня ведьмой, что я начинаю думать, может они в чем-то и правы.

— Да будет тебе! В тебе столько же от ведьмы, Тилли, сколько во мне голубой крови.

— Ты так думаешь?

— Уверен.

— Тогда скажи мне, Стив, — уже серьезно спросила она, — почему это прозвище ко мне прилипло, почему меня преследуют?

— Ну, — он нагнулся и погладил грязную гриву лошади, — потому что в тебе что-то есть, какое-то редкое обаяние. Нет, — Стив покачал головой, — не то слово. Скорее привлекательность, — он еще больше понизил голос, — какие-то чары. Ага, — он снова кивнул головой, — вот это точнее — чары. И всегда в тебе это было. Не спрашивай, в чем это заключается, я не знаю.

Она ответила так же тихо и спокойно:

— Без этого определения я вполне могла бы обойтись, Стив.

— Другие с тобой не согласятся, Тилли.

Она опустила голову и долго молчала, заставив его почти что закричать:

— Слушай, мы тут сидим и спорим, а могли бы сидеть в тепле. Ты уверена…

Она уже выпрямилась и натянула поводья.

— Пока, Стив. Я как-нибудь загляну за книгами.

Он ничего не ответил, пока лошадь не проехала немного вперед, и затем прошептал:

— Обязательно, Тилли, обязательно.

Она пустила лошадь рысью, затем перевела в галоп, а в голове, в такт копытам, билась одна мысль: чары, чары. Тилли была уверена, что ее чары все еще действуют на Стива. И поэтому, ради него самого, ей надо держаться от него подальше, а в коттедж приехать во время его отсутствия. Но при этой мысли ее охватило чувство тоскливого одиночества. Из всех людей окружавших ее за исключением Бидди, в качестве друга она хотела иметь прежде всего Стива. Потому что нить, связывавшая их в детстве, все еще не оборвалась.

Глава 13

Рождество они встретили весело, и не только благодаря детям. В этом была заслуга и их нового дяди Люка. Этот высокий человек вызвал у них бурю восторга. Особенно нравилось детям, когда он изображал обезьяну, прыгал через диваны и кресла и бегал за ними на четвереньках. Но не только дети наслаждались его обществом: Джон, Анна и Тилли, да и все слуги в доме сразу полюбили его. Ведь Люк был солдатом, сражавшимся с русскими — этим ужасным народом, живущим на другой планете. Кроме того, он был истым джентльменом, вежливым и тактичным. Как говорили на кухне, вряд ли этот дом когда-нибудь до этого видел столько радости и веселья. Хотя старались для общего веселья все, начиная с Бидди и заканчивая Пибоди.

Только поздним вечером в доме смех стихал, Тилли, наконец оказавшись одна в постели, начинала шептать:

— Ох, Мэтью, Мэтью, если бы ты только был здесь!

Но в глубине души она сомневалась, что при Мэтью атмосфера в доме была бы столь открытой и жизнерадостной. Мэтью всегда хотел играть первую скрипку, верховодить, подшучивать над всеми. Но сам он, еще с раннего детства, терпеть не мог, когда подшучивали над ним.

Над Джоном, например, всегда смеялись из-за его заикания. Он к этому привык. А Люк, как выяснила Тилли за последние четыре дня, обладал легким и светлым характером. Он умел обращаться с детьми. Он позволял им лазить по себе, возился с ними. Для них это было ново, особенно для Вилли, ведь человек, которого он смутно помнил как своего папу, никогда с ним не играл, а на Жозефину и вовсе не смотрел. Новый дядя стал настоящим открытием и, как и все дети, они злоупотребляли его терпением — плакали и капризничали, когда их отправляли спать.

Тилли не могла вспомнить, чтобы Вилли открыто противился ей, а тут он заявил:

— Мама, я не хочу спать, я хочу остаться с дядей.

На что Люк ответил:

— Если ты не будешь слушаться маму, я немедленно упакую свои сумки, заложу карету, сяду на корабль, и ты никогда больше не увидишь меня.

Детская реакция обескуражила всех. И Вилли, и Жозефина со слезами бросились на шею Люку и принялись умолять:

— Нет! Дядя Люк, нет.

Когда мир был восстановлен, и четверо взрослых остались одни в гостиной, Джон, обращаясь к брату, развалившемуся в шезлонге, сказал:

— Это х… х… хорошо, что у т… т… тебя в… в… всего несколько дней, а т… т… то Тилли пришлось б… б… бы т… т… тебя уволить. Т… т… только взгляни на с… с… себя! Н… н… на кого т… т… ты похож!

Люк вытянул длинные ноги и закинул руки за голову.

— Так приятно быть неряхой, вот таким неряхой. — Он посмотрел на стоящего над ним Джона и вполне серьезно добавил: — Не приставай ко мне, братишка, ты представления не имеешь, что значит для меня эта передышка. — Люк взглянул на Анну и Тилли, сидящих на диване у камина, на пылающий огонь и спросил: — Ты ведь не возражаешь, Тилли?

— Нет, Люк, нисколько не возражаю.

— Надеюсь, ты не считаешь, что я слишком далеко зашел с детьми?

Ему ответила Анна:

— Жаль, что немногие умеют заходить так далеко.

Люк приподнялся на локте и ухмыльнулся.

— Спасибо, невестушка. И если захочешь меня нанять, когда твоя семья разрастется, я к твоим услугам, причем бесплатно.

Джон нахмурился и заговорил, заикаясь сильнее обычного:

— Т… т… ты дурак. Л… Л… Люк. Всегда б… б… был им и в… в… всегда б… будешь. Пошли, Анна, п… п… поцелуем д… д… детей на н… н… ночь.

Когда дверь за ними закрылась, Люк опустил ноги с шезлонга, поправил рубашку, провел ладонями по плотно сидящим брюкам, пригладил волосы и спросил:

— Я что-то не то ляпнул?

— Да нет. — Тилли слегка пожала плечами. — Анна болезненно относится к вопросу о детях, поскольку все никак не может забеременеть. Но, как я ей уже говорила, — она улыбнулась, — мне лично понадобилось для этого почти двенадцать лет.

— И то верно. — Он подмигнул ей, и они дружно рассмеялись.

Странно, но ей было так просто разговаривать с Люком. Когда-то, из трех братьев он нравился ей меньше всего. Он всегда был самодостаточным, знал, чего хочет, и обязательно добивался своего.

Люк подошел к дивану, сел и заметил:

— Со дня моего приезда домой мы с тобой впервые остались наедине. Смешно, верно? — Он поднял брови. — Я сказал домой. А ведь я провел много лет в Скарборо, потом в армии, и, тем не менее, считаю этот дом своим домом.

— Я рада.

— Тилли.

— Да, Люк?

— Я не спрашивал про Мэтью, боясь, что эта тема все еще болезненна для тебя. Это так?

— Нет, Люк, спрашивай о нем, если хочешь.

— Джон рассказал, что тебе худо пришлось, то есть, вам обоим, но тебе досталось больше.

Она не отозвалась, и он, опустив голову, пробормотал:

— С седыми волосами ты еще красивее.

Тилли продолжала молчать.

Люк поднял на нее глаза и спросил:

— Ты, конечно, снова выйдешь замуж?

— Нет, Люк, никогда.

— Ерунда! Во всяком случае, я не могу себе представить, что ты останешься одинокой.

— И, тем не менее, останусь.

— Почему?

— Не могу тебе сказать, но я не должна… я…

— Не глупи, Тилли. — Он наклонился вперед и приблизил свое лицо почти вплотную к ее лицу.

— Никакая любовь не длится вечно. Особенно если твой возлюбленный не подкидывает дровишек в огонь. Ладно, ты любила Мэтью, согласен, и он тебя любил. Да нет, — он сделал резкое движение, будто отмахнулся от чего-то, — он тебя не любил, его чувства к тебе я назвал бы лишь манией. Ты его подавляла, даже когда он был мальчишкой, это ненормально.

— Не говори так, Люк.

— Я должен, ведь это правда, ты и сама знаешь. Чтобы иметь тебя только для себя, он был готов запереть тебя в клетку. И отчасти, — он кивнул, — я понимаю его чувства. Но это была не обычная любовь — это была одержимость, и ты не должна была давать ей портить тебе жизнь. Тилли, — он поймал ее руку, и она позволила ему удержать ее, — я хочу задать тебе вопрос, хотя, пожалуй, ответ знаю заранее. Значит так: зачем ты удочерила Жозефину?

Создалось впечатление, что все мускулы ее лица одновременно свела судорога. Тилли стеклянными глазами смотрела на Люка, потом облизнула языком губы:

— Потому что ее мать… отказалась от нее… она была такой крошечной, так нуждалась в заботе.

— И никакой другой причины?

Она снова облизала губы:

— Нет.

— Ты лжешь. Я точно знаю, что никто, будучи в своем уме, не удочерит черного ребенка, разве что миссионер. Девочка не африканка, не китаянка, она не испанка, и даже не чистая индианка или мексиканка. Должна быть достаточно веская причина, чтобы ты взяла на себя эту обузу. — Люк отпустил ее руку, отвернулся и лег на диван, закинув одну руку за голову. — Когда Мэтью в первый раз вернулся из Америки, мы виделись лишь однажды, и провели весь день вместе. Как водится между мужиками, речь зашла об удовольствиях, которые мы себе позволяли. Я припоминаю, что его ответ был достаточно грубым. У одного фермера было три мясистых дочери и, как он выразился, они напоминали кобыл в ожидании случки, но без кольца, ни-ни. Еще он сказал, что единственными красивыми женщинами в Америке были мулатки. Я поинтересовался, знал ли он кого-нибудь из них, ты понимаешь, о чем я. Помню, он состроил гримасу, а потом сказал, что по крайней мере с одной из них такое случилось. Но распространяться на эту тему он не стал, только сильно занервничал, и мне пришло в голову, что это событие имело последствия, которые он предпочел бы забыть. Вот что, Тилли, — Люк мрачно взглянул на нее, — должен признаться, что когда я увидел девочку в первый раз, я даже вздрогнул. Мне пришла в голову мысль, и не мне одному, а всякому, кто видит вас вместе: зачем эта женщина удочерила цветного ребенка, похожего на маленького эльфа, прекрасного, но такого чужого? Почему? Немного подумав, я догадался. Девочка — дочь Мэтью, верно, Тилли?

Губы Тилли задрожали, взгляд расширенных глаз остановился. Люк снова поймал ее руку и посочувствовал:

— Бедняжка Тилли, неужели обязательно было взваливать на себя его ублюдка…

— Она не ублюдок!

Ее резкий тон удивил Люка, и он прошептал:

— Прости, Тилли, пожалуйста.

— Если она ублюдок, то и Вилли тоже.

— Тилли, Тилли! — Люк подвинулся поближе и взял ее и за вторую руку. — Тилли, ты самая замечательная женщина на свете. Ты это знаешь? И вот что я хочу тебе сказать. Я не прошу тебя забыть Мэтью — потому что ты все равно не сможешь. Но не надо цепляться за прошлое. Выходи замуж. Обещай мне… Пообещай, что ты снова выйдешь замуж. Я не могу видеть, как такая женщина увядает в одиночестве.

Тилли откинулась на спинку дивана и устало выдохнула:

— Да не могу я, не могу, Люк.

— Объясни, почему? В чем еще причина, кроме твоих чувств к Мэтью?

Тилли глубоко вздохнула и призналась:

— Да, есть причина.

— Сказать можешь?

Она пристально посмотрела на него. Надо что-то придумать, иначе он не отстанет от нее.

Люк не дал ей время на размышления:

— Ты, случайно, не больна?

— Да, нет. — Тилли снова глубоко вздохнула и сказала: — Я пообещала Мэтью перед его смертью, что никогда не выйду замуж.

Люк прищурился, будто хотел получше ее разглядеть.

— Ты что?

— Не стоит повторять, Люк, ты меня прекрасно слышал.

— Надеюсь, что ослышался. Неужели ты сказала, что перед смертью пообещала Мэтью никогда не выходить замуж? Только не говори, что он вырвал у тебя это обещание.

Тилли опустила глаза, и это взбесило Люка:

— Милостивый Боже! Ну конечно… — Он отпустил ее руки, вскочил с дивана и принялся ходить по ковру, расстеленному перед камином. — Думать противно, но он мог так поступить. Как же! Я просто наяву вижу эту сцену: «Обещай мне, Тилли, что другой мужчина никогда не коснется тебя».

— Люк, не надо!

Раздвинув ноги и уперев руки в бедра, стоя на середине ковра, Люк уставился на нее.

— Будь он проклят! Он был моим братом, но я говорю тебе, Тилли, будь он проклят. Нельзя быть таким эгоистичным и самовлюбленным маньяком, каким был он. А ты-то, зачем ты давала это обещание?

— Я могла думать только о том, что он умирает. И в других обстоятельствах я поступила бы так снова.

Он наклонился к ней и сказал:

— У тебя впереди длинная жизнь, Тилли. Ты одинока, это видно по твоим глазам. Когда ты смеешься, они остаются грустными. Только подумай, сколько лет у тебя впереди. И зная это, ты утверждаешь, что снова дала бы такое обещание. Бог ты мой! Если бы я не был твоим родственником, я уж добился бы, чтобы ты его нарушила. Слышишь? Но никто не может жениться на жене брата. Правда, думаю, с тебя уже достаточно нашей семейки. Но если бы я мог сделать это по закону, Тилли, уверяю тебя, я бы тебя извел. Я ведь тоже тебя любил. Конечно, не так как Мэтью, в моей любви не было ничего маниакального, или как отец, которому требовалось утешение. Нет! Я любил тебя как обыкновенный мужчина любит женщину… Да не отодвигайся ты от меня. Между нами ничего уже не может быть, я это понимаю. И я не вел жизнь святого из-за того, что не смог заполучить тебя. Нет, конечно, у меня было много женщин. И именно поэтому я знаю, чего ты себя лишаешь. И позволь мне сказать, тебе это необходимо прямо сейчас. Я умоляю тебя, забудь об этом дурацком обещании у постели умирающего и найди себе мужа, который стал бы отцом этим детям, потому что они в этом нуждаются. И эта их нужда не меньше твоей.

Когда он выговорился, Тилли заметила, что лоб его вспотел. Люк, помолчав, добавил:

— Наверное, сейчас мне следует извиниться, сказать, что виноват, но я совсем не чувствую себя виноватым, Тилли. — Он отступил на шаг, и они долго молчали, глядя друг на друга. Потом он снова заговорил: — Ты должна подумать о моих словах. Скажи себе, что мертвые мертвы. А что может быть мертвее мертвого человека. Меня по ночам иногда преследуют мертвые, которых мне довелось видеть. Я знаю, им некуда податься. Рай слишком мал для всех умерших, погибших в боях, из-за болезней или погромов. У мертвых нет места, где хотя бы их души могли жить, Тилли. Поэтому, они не могут иметь над тобой власти. Мэтью мертв. Он никогда не узнает, сдержала ли ты обещание, которое он у тебя вырвал, или нет. Твое старание сохранить ему верность бессмысленно. Это все равно, если бы я застрелился из-за того, что помню, как много моих друзей погибло.

Тилли снова опустила голову. Она услышала удаляющиеся шаги и стук закрывшейся двери. Ей хотелось закричать, но она зажала рот ладонью. Правда, на этот раз она не прошептала: «О, Мэтью, Мэтью!», а взмолилась:

— Милосердный Боже! Помоги мне. Помоги мне.

Глава 14

Когда Люк уезжал, дети плакали. Форма изменила его, и он уже не походил на того человека, который, как обезьяна, прыгал через мебель, гонялся за ними по лестнице, качался на лошади-качалке. Но мундир не смутил ни мальчика, ни девочку — они цеплялись за его ноги и рыдали. Наконец Тилли и Кристина силком оттащили их.

Дверь детской закрылась, и Тилли, вместе с Люком спускаясь по лестнице, сказала:

— Ты их испортил.

На что он ответил:

— Эти несколько дней я был для них отцом, и если это их испортило, то да, я виноват.

Тилли не ответила, ускоряя шаг. Он впервые напомнил ей о разговоре, состоявшемся четыре дня назад. Все это время она чувствовала себя очень неловко. Не было никаких сомнений, что если бы не закон, Люк настаивал бы на своем предложении. И как бы она тогда поступила? Отец и двое сыновей. Нет, и еще раз, нет. Даже думать об этом грешно. И вообще, она относилась к Люку всего лишь как к брату своего мужа и старшему брату Джона. Она с большей нежностью думала о Джоне, чем о Люке. Она рада, что он уезжает. Но все же Люк разволновал ее. И не только из-за детей. Конечно, он прав — им нужен мужчина, отец. И она тут совершенно бессильна, но надо что-то придумать, и внести в их жизнь мужское присутствие.

Тилли сразу же отмела мысль о Стиве, хотя его имя первым пришло ей в голову. Она была уверена, что Стив умеет обращаться с детьми. Решено, она придумала, что сделает, когда Люк уедет.

И вот они на пороге, лицом к лицу. Карета ждет внизу. Майерз опускает ступеньки. Биддл поджидает на террасе. Пибоди смахнул воображаемую пылинку с воротника Люка, отошел и остался стоять на почтительном расстоянии. Люк взял руку Тилли и тихо произнес:

— До свидания, Тилли, этот визит мне надолго запомнится.

Она из вежливости ответила:

— Приезжай снова, как только сможешь.

Люк не ответил, наклонившись, он поцеловал ее в щеку. От его прикосновения Тилли вздрогнула, представив на мгновение на его месте Мэтью, от которого так же пахло, да и губы были той же формы.

Люк крепко сжал пальцы женщины, но она даже не поморщилась. И вот он уже бегом спускается по ступенькам, ни разу не оглянувшись и не взглянув на нее. Прощальный взгляд он бросил на окна детской. И вот уже карета скрылась за поворотом.

Биддл быстро поднялся по лестнице и притворил дверь, чтобы не впустить холод в дом. Тут он заметил стоящую посредине холла хозяйку. Он вопросительно взглянул на нее, но не смог скрыть своего удивления, когда она попросила:

— Я бы хотела поговорить с Недом Споуком. Пришли его ко мне, пожалуйста.

— Слушаюсь, мэм.

Пока Тилли шла через холл и галерею в свою комнату, она заметила, что Биддл и Пибоди провожают ее недоуменными взглядами. Их заинтриговало, зачем ей понадобился Нед.

Молодой Нед Споук тоже недоумевал, зачем он понадобился хозяйке, когда Биддл втолкнул его в прихожую и велел снять сапоги и сменить их на тапочки, рядком стоящие у стены. Потом он приказал Неду пригладить волосы, одернуть куртку и следить за своими манерами в присутствии хозяйки.

Нед не ответил Биддлу, он не считал нужным препираться с лакеем. Он прошел за ним через кухню, мимо миссис Дрю, которая захотела узнать, в чем дело, но не получила ответа, потом по коридору в холл, а оттуда в комнату, показавшуюся ему просто великолепной. Ковер на полу был такой толстый, что его тапочки в нем утонули.

— Спасибо, Биддл.

Биддл вышел и закрыл за собой дверь.

— Садись, Нед.

— Что? Разве я могу, мэм?

— Я же сказала.

Нед осторожно сел на краешек стула и, замерев, уставился на хозяйку.

— Ты ведь когда-то играл с детьми, Нед, верно?

— Ага, мэм.

— Почему ты больше с ними не играешь?

— Мистер Майерз не велел. Он говорит, что я впустую теряю время.

— Так вот, теперь я велю тебе играть с мистером Вилли каждое утро по меньшей мере в течение часа. В плохую погоду вы можете спрятаться в сарае, но в ясную мне хочется, чтобы вы играли в саду.

— Играли, мэм?

— Да, играли, Нед, боролись и…

— Боролись! — Юноша удивленно вздернул голову и повторил: — Боролись, мэм?

— Да, боролись.

— Но я не умею правильно бороться, мэм. Я хочу сказать, не так, как мой дядя Фил. Он за это призы получал.

— Дядя Фил получал призы за борьбу?

— Да, мэм, он был чемпионом.

— Надо же. А где он живет?

— В Хебберне, мэм.

— Так близко?

— Да, мэм.

— Когда у тебя следующий выходной, Нед?

— У меня уже был на той неделе, мэм.

— Хорошо, — она улыбнулась ему, — ты можешь взять еще один завтра, и я хочу, чтобы ты пошел к дяде и попросил его зайти ко мне. Я бы хотела поговорить с ним насчет уроков борьбы. Пусть он поучит тебя, а ты научишь мистера Вилли. Ты согласен?

У Неда отвисла челюсть, брови его поднялись так высоко, что почти скрылись под челкой.

— Он работает на шахте, мэм. Он может придти только в воскресенье, летом, когда долго светло.

— Ладно, пусть придет, когда сможет. Его гонорар мы обговорим при встрече.

— Что, мэм?

— Я хотела сказать, что мы договоримся, сколько я буду платить ему за уроки. Скажи ему об этом.

— Слушаюсь, мэм.

— И еще одно. Пока ты играешь с мистером Вилли, пусть мисс Жозефина играет в классики.

На лице юноши отразилось полное непонимание. Тилли рассмеялась.

— Я не жду, чтобы ты играл с мисс Жозефиной в классики, этим займется Кристина, но иногда вы могли бы играть все вместе.

— Да, мэм, — кивнул Нед, и совсем по-детски спросил: — А мистер Майерз, мэм?

— Я с ним договорюсь, Нед, не беспокойся. Еще я попрошу его научить тебя как следует ездить верхом, чтобы ты мог сопровождать мистера Вилли, когда он захочет ездить самостоятельно.

Когда Тилли встала, Нед стремительно вскочил, будто ужаленный, отступил на два шага назад, склонил голову и сказал:

— Спасибо, мэм. — На его лице расплылась широкая улыбка. — Спасибо, мэм.

Она знала, что он благодарит ее не за приказание бороться, а за то, что ему дадут возможность сесть на лошадь. На мгновение она припомнила раба-негра. Номер третий. Он спасся лишь потому, что ночью проскользнул в конюшню, чтобы только дотронуться до лошади. Останься он в хижине, погиб бы вместе с остальными во время набега индейцев.

Нед Споук промчался через холл и кухню, не обращая внимания на слуг, явно ждущих его рассказа. Всем не терпелось узнать, зачем его вызвала хозяйка. Мальчишка думал лишь о том, что только на прошлой неделе он собрался уходить и отправиться в шахту на заработки по совету отца. Конечно, ему совсем не хотелось под землю, но и теперешняя работа была неинтересной. Вдобавок, мистер Майерз постоянно придирался, но теперь… Каждый день играть с молодым хозяином, да еще и учиться ездить верхом. Поверить невозможно…

Остальные слуги тоже не могли поверить, когда узнали, в чем дело. Тогда Бидди рискнула обратиться к Тилли.

— Я слышал, ты хочешь учить дитенка бороться? Это правда?

— Да, правда, Бидди.

— Но он же еще совсем малыш?

Тилли немного помолчала, а потом сказала:

— Всего через несколько лет, Бидди, он станет достаточно большим, чтобы спуститься в шахту.

— Ну, это ему не обязательно. И вообще, малыша надо воспитать, как джентльмена. Я так считаю, а ты делай, как знаешь.

— Я предпочитаю воспитать его как мужчину, Бидди. Он и так увечен, но все равно должен вырасти большим и сильным. Я хочу, чтобы при случае он мог воспользоваться этой силой. — Тилли отвернулась и выглянула в окно. — К тому же, в последние дни я поняла, что ему нужна не столько нянька или учительница, сколько общество мужчины, мальчика.

— Ну, если хочешь знать мое мнение, такой, как Нед, мало что может ему дать.

— Для того, чему я хочу его научить, Нед и его дядя вполне подходят.

— А девчушка тем временем станет играть в классики? Лучше тогда растить ее на заднем дворе, там удобнее расчертить эти классики.

— Что же, может быть и так. — Тилли терпеливо улыбнулась Бидди. — Но, я считаю, лучше начертить классики в углу сарая. Я велю расчистить там участок.

— Бог ты мой! Ну все. Такого бы не случилось, вернись хозяин Мэтью домой…

— Нет, не случилось бы, Бидди. — Тилли повернулась к ней. В ее голосе слышались обида и злость. — Все было бы иначе, вернись Мэтью домой, как ты правильно сказала. Но он не вернулся, я совсем одна, и на мне забота о двоих детях. Вот я и делаю так, как считаю нужным. Я сказала, что Вилли увечен, но увечье Жозефины куда серьезнее. Впервые за все годы нашего знакомства, Бидди, ты мне совсем не помогаешь.

Тилли выбежала из кухни. Бидди облокотилась о стол, уронила голову на грудь и проговорила:

— Извини, девуля. — Но Тилли ее не услышала. Она уже скрылась за дверью холла, а Бидди громко застонала и пробормотала: — На этот раз ты зашла слишком далеко. Ты должна сама придерживаться своих правил, женщина. А то только других учишь. — Она ухватилась за стул и, тяжело шлепнувшись на него, прошептала: — Я устала. Господи, как же я устала.

Впервые в жизни она произнесла эти слова вслух.

На следующее утро Бидди, как экономка или обычная прислуга, постучалась в дверь столовой. Услышав ответ, она медленно вошла и остановилась на некотором расстоянии от Тилли, которая все еще сидела за столом, хотя уже закончила завтракать. Бидди тяжело вздохнула, проглотила комок в горле и сказала:

— Я пришла просить прощения… — Она уже хотела сказать «девуля», но вовремя спохватилась и произнесла «мэм».

Услышав это, Тилли так резко повернула голову, что шея хрустнула. Тилли встала, подошла к Бидди, взяла ее за плечи и встряхнула.

— Не смей! Ради Бога, женщина, не смей! Такой необходимости никогда не возникнет. Господи, старая ты дурочка. — Тилли обняла пожилую женщину, и они застыли так на некоторое время. Потом смущенно отстранились друг от друга и Тилли почти грубо приказала: — А ну-ка, садись.

— Нет, девуля, у меня полно работы…

— Садись, кому говорят.

Когда Бидди села на стул, Тилли уселась напротив и взяла ее за руки.

— Все дело в Люке. Понимаешь, когда он был здесь, он так хорошо с ними занимался, и мы… мы с ним о них говорили. Едва не поругались. — Тилли отвернулась, потом продолжила: — Он сказал, что им обоим, не только Вилли, но и Жозефине, требуется присутствие мужчины в доме, что они окружены только женщинами, их воспитывают одни женщины. Он заставил меня задуматься. А я не решилась ни на что большее, как найти Вилли приятеля по играм. Видишь ли, Бидди, я никогда не отправлю его в школу. С точки зрения физического развития, я сама смогу научить его лишь ездить верхом, а он уже это умеет. Вот я и хочу, чтобы он мог бегать, боксировать, бороться с другими мальчиками. Ты понимаешь?

— Да, девуля, теперь понимаю.

— Жозефине, кстати, тоже не помешает научиться крепче стоять на ногах.

Бидди улыбнулась и заметила:

— Сомневаюсь я, чтобы она переросла легчайший вес.

Женщины рассмеялись, а Тилли сказала:

— Да, вряд ли, зато у нее здесь все в порядке, — и постучала себя по лбу, — тут она намного опередила Вилли.

— Вот это да! — возмутилась Бидди. — Уж не хочешь ли ты сказать, что Вилли тупой?

— Конечно, нет. Но у девочки потрясающая ясность ума, что… Я бы сказала, не английская. Жозефина развита и умна не по возрасту и не по-детски чувствительна. Кроме того, — Тилли сжала руку Бидди, — я ведь не собираюсь посылать их на соревнования.

— И за то спасибо. — Бидди встала и неожиданно сменила тему. — Скоро Новый год, мистер Джон и Анна к нам приедут?

— Совсем ненадолго, Бидди. Они приглашали меня к себе, но я не могу оставить детей и на пару дней. Поэтому они лишь заскочат на ужин, если, конечно, погода позволит. Тебе не показалось, что пахнет снегом?

— Показалось. Я сказала себе то же самое, когда утром вылезала из постели: все кости ломило.

— Ну, это ты сама виновата. — Тилли задержалась в дверях. — Тебе нет никакой нужды вставать до восьми часов, Пег вполне справится.

— Привычка, девуля.

— Ну что же, эту привычку тебе скоро придется поломать.

— Если такое случится, ты уж закажи мне коляску, ладно?

— Да будет тебе. — Тилли вышла в холл, и тут ее остановила мысль, что ведь Бидди уже старая женщина. Ей уже около семидесяти, хотя она ни за что в этом не признается. Тилли печально подумала, что когда Бидди отойдет от дел или умрет, в ее жизни образуется пустота. Ведь эта женщина, с их самой первой встречи, стала ей почти что матерью. А в последнее время они так сблизились, что Бидди на самом деле стала той матерью, единственной настоящей матерью, которую Тилли послал Господь.

По дороге в детскую Тилли решила, что отзовет Пег и Фэнни в сторонку и попросит их облегчить груз, лежащий на плечах Бидди. И еще попросит приглядеть, чтобы она не вставала слишком рано и давала отдых ногам…

Бабушка любила говорить, что работа еще никого не убила. Может быть. Но чрезмерное напряжение уверенно вело человека к краю могилы.

Глава 15

К новогодней вечеринке готовились и в зале для слуг. Лиззи Гэмбл и Бетти Лейберн веселились с раннего утра, а к середине дня заразили Пег и Фэнни и даже Кристин Пибоди. Когда отца не было поблизости, она улыбалась, предвкушая предстоящее веселье.

Приглашенный брат Питера Майерза, который умел играть на скрипке, пообещал привести с собой друга, играющего на концертино, причем оба парня были холостяками. Собирались придти также Генри, старший сын Бидди, с женой и двумя детьми, Алек с женой и Сэм с женой.

Пибоди, вероятно, пришло в голову, что семейство Дрю монополизирует предстоящую вечеринку, поэтому он обратился к хозяйке за разрешением пригласить в качестве гостей своего брата с женой, которые жили совсем рядом. И уж коль скоро он зашел так далеко, то нельзя ли им тут переночевать? На что хозяйка с готовностью согласилась. Некоторые из Дрю тоже останутся на ночь, так что пусть он распорядится, чтобы проветрили и натопили комнаты.

Оставался один Биддл. И тут он вдруг удивил всех, спросив, не мог ли он пригласить своих родителей. Как, смеясь, заметила Фэнни: «Представьте себе, у Биддла есть мама с папой. Ну, ведь кто-то его однажды родил». Насмешница, отправилась к матери и рассказала, что Биддл объяснил свое желание пригласить родителей тем, что у него нет подходящей спутницы. Затем она смутилась и добавила:

— Он спросил, буду ли я с ним танцевать и вообще…

Бидди долго смотрела на дочь и решила:

— Ну, под своей униформой он мужчина, причем не из худших.

Фэнни зарделась и воскликнула:

— Ну ты что, ма! Я и Биддл?

А Бидди отчеканила:

— Ты и Биддл. Тебе не до выбора.

И снова Фэнни воскликнула:

— Ну тебя, мама! — И выскочила из кухни, шурша юбками. Но в коридоре она остановилась и взглянула в направлении комнаты, где Пибоди и Биддл обычно пили чай по утрам. Затем оглянулась на дверь кухни, помотала головой и пошла дальше, загадочно улыбаясь. Он ведь может когда-нибудь стать дворецким: старый Пибоди не вечен. Фэнни поправила фартук и вошла в зал. Там уже стояли два длинных стола, накрытых крахмальными скатертями. Бетти и Лиззи расставляли тарелки и бокалы, раскладывали приборы.

Разумеется, Тилли пообещала придти на вечеринку и вместе со всеми встретить Новый год. Она решила, что выпив бокал за Новый год, сразу уйдет к себе, чтобы не мешать общему веселью, которое начнется после ее ухода.

Пока Марк был жив, она частенько прислушивалась к смеху и песням, доносившимся сквозь толстые стены. Слугам разрешали устраивать вечеринки только на Новый год. Так что Тилли не хотелось вредничать и прерывать ее, если веселье затянется до утра.

Марк не был вредным хозяином. Но Тилли чувствовала, что его раздражают звуки музыки и отдаленный топот танцующих пар. Разумеется, она отдавала себе отчет, что для человека, лишенного ног, звуки чужой радости особенно неприятны. И она ни разу, ни словом, ни жестом не показала, как ей хочется оказаться внизу вместе с семейством Дрю и принять участие в празднике.

Странно, сказала себе Тилли, но ей ни разу не довелось присутствовать на новогодней вечеринке: там, где ели, пили и танцевали. В детстве она встречала Новый год, стоя между дедушкой и бабушкой. Потом год за годом она встречала Новый год, стоя у окна этой самой спальни. Еще она встречала Новый год в Америке. Но по-настоящему повеселиться ей не приходилось ни разу, и поэтому она с нетерпением ждала сегодняшнего вечера. Конечно, она должна быть сдержанной, но, по крайней мере, порадуется праздничному настроению других. Ей будет хорошо с Бидди и ее близкими, ведь они, как она рассуждала, были не только ее друзьями, но самой настоящей семьей.

Тилли уже почти спустилась с лестницы, когда увидела, что дверь столовой распахнулась, и в холл выбежала Фэнни. Увидев ее, она остановилась и сказала:

— Прости, Тил… мэм.

Тилли намеренно строго взглянула на нее, затем поджала губы и покачала головой.

— Тебе должно быть стыдно. Тебе еще повезло, что я не Пибоди.

Выговор был шуткой, но Пегги опустила голову, закусила нижнюю губу и уже спокойным шагом направилась в кухню.

Улыбаясь про себя, Тилли прошла в гостиную, раздвинула тяжелые шторы и выглянула на улицу. К своему удивлению она увидела у дома спешивающегося всадника. Это был Джон. Внезапно возникший словно ниоткуда, Пибоди пошел открывать дверь. Дворецкий нюхом чувствовал гостя, а, может, у него такой тонкий слух, что он расслышал, как он подъехал.

Джон буквально влетел в комнату, отстранил потянувшегося за его пальто и шляпой Пибоди и обратился к Тилли:

— Р… р… рад, что з… з… застал тебя. Б… б… боялся, что т… т… ты уехала в Н… Н… Ньюкасл.

— Что случилось, Джон?

Тилли видела, что одежда его в грязи, а все лицо в потеках грязи. Джон без спроса прошел вперед в ее комнату. Казалось, что он забыл, кто здесь хозяин. Только когда дверь за ними закрылась, и они остались одни, Джон повернулся к Тилли и сказал:

— На шахте б… б… беда. Р… р… решил, что т… т… тебе надо знать. Там п… п… произошел несчастный с… с… случай.

— Ох, нет! — Она прижала ладонь к губам и спросила: — Тяжелый?

— Д… д… довольно тяжелый. Один человек п… п… погиб, трое т… т… тяжело ранены. Ч… ч… четверых засыпало в… в… внизу.

— Когда это случилось?

— Утром. В п… п… последнюю смену. Перед п… п… праздниками. Рабочие в… в… всегда становятся н… н… немного беспечными. — Он подошел к ней и добавил: — Я н… н… не хотел тебя б… б… беспокоить, но формально шахта т… т… твоя, Тилли, т… т… так что т… т… ты должна знать.

— Разумеется. Где это произошло, на каком участке?

— Четвертом.

— Четвертом? — повторила она. — Это как раз напротив того, где недавно?…

Он кивнул и сказал:

— Да, Тилли, это в… в… все тот же аварийный ш… шов. И ведь Макграт н… н… нас предупреждал. Во всяком случае, Мидоуза. Яз… з… астал их в… в… во время разговора. Но Мидоуз уверял, ч… ч… что там все в порядке. Я н… н… никогда особо не д… д… доверял Мидоузу. Он редко с… с… спускался под з… з… землю, оставлял все Макграту. Макграт хороший р… р… работник, но он не имел н… н… нужных полномочий, и в… в… вот теперь они оба т… т… там, под землей.

— Как это понимать — оба под землей?

Джон судорожно сглотнул, вздохнул и объяснил:

— Их т… т… там завалило, и еще д… д… двух шахтеров.

Она смотрела на Джона незрячим взглядом. Перед ее мысленным взором встала почти забытая картина: в кромешной темноте она поддерживает изуродованное тело Марка, непрерывно стучит по камню и только изредка проваливается в сон, чтобы тут же проснуться от его стонов, а иногда и криков. Теперь в такой же ситуации Стив. Что с ним? Целиком ли его завалило или под обвалом только руки или ноги?

— Мне п… п… пора возвращаться, Тилли, но я п… п… подумал…

Тилли очнулась и положила руку ему на плечо.

— Присядь на минуту, выпей чего-нибудь. И послушай, я поеду с тобой.

— Нет, нет!

— Да. — Твердо отозвалась Тилли. — Это моя шахта! Я должна быть там. Тут такое дело, — она повернулась к двери, — мне надо будет как-то все объяснить слугам, у них сегодня вечеринка. Они так ждали праздника, а если узнают об обвале, то все будет испорчено. Наверняка, тогда все мужчины немедленно отправятся туда. Ведь ты знаешь, что все они когда-то были шахтерами. Но чем они могут помочь?

— Да н… н… ничем, все, ч… ч… что можно, уже д… д… делается.

— Хорошо. Тогда слушай. Я сейчас позову Пибоди. Он принесет тебе выпить, а я пока скажу Бидди и остальным, что Анне нездоровится, и она просит меня приехать, понял?

— Да, к… к… конечно. Но з… з… завтра или д… д… даже раньше они в… в… все узнают.

— Да, я знаю. Но сегодня пусть повеселятся. Видишь ли, они пригласили родственников и друзей и в последние дни только об этом и говорили. Мы не должны им все испортить.

Она дернула за шнурок, и тут же раздался стук в дверь и появился Пибоди. Он вопросительно взглянул на Тилли, и она сказала:

— Тут такое дело, Пибоди. Мне придется поехать к миссис Сопвит, ей нездоровится. Жаль, что пропущу вечеринку, но я оставляю все на вас. Постарайтесь, чтобы всем было весело.

— Слушаюсь, мадам. — Дворецкий перевел взгляд на Джона. От него не ускользнул его растерзанный вид, а Тилли поняла, что Пибоди не совсем поверил ее словам. Поэтому она решительно сообщила:

— Ладно, нам придется рассказать вам все. То, что я только что сказала, выдумка, на шахте случился обвал. Но если остальные узнают, то решат, что нужно отложить вечеринку.

Пибоди слегка растерялся, но вскоре ответил:

— Я понимаю, мадам. Я сделаю так, как вы велели. Я хотел бы добавить, что искренне надеюсь, что все не так серьезно.

— Боюсь, что дела плохи, Пибоди.

— Мне очень жаль, мадам. И еще мне хотелось бы сказать, что с вашей стороны очень благородно так заботиться о своих слугах, мы это очень ценим.

Она кивнула и быстро проговорила:

— Пожалуйста, принесите мистеру Джону коньяка и распорядитесь, чтобы оседлали мою лошадь. Я же загляну на кухню, переговорю с Бидди и пойду переодеться.

— Слушаюсь, мадам.

Через несколько минут Пибоди вернулся с коньяком. Наполнив Джону бокал, он поинтересовался:

— Могу я узнать, сэр, кто-нибудь пострадал?

— Один умер, т… т… трое ранены п… п… пока.

— Господи! И перед самым Новым годом. Странно, странно… — Дворецкий мрачно закончил: — Хотелось бы думать, что смерть оставит мадам в покое хотя бы в этот вечер, правда?

— Что? Да, к… к… конечно.

Сделав глоток, Джон задумчиво посмотрел в сторону удаляющегося Пибоди. Странный малый, хотя надо быть странным, чтобы захотеть стать дворецким. Как это он сказал? Хотелось бы думать, что смерть оставит мадам в покое хотя бы на этот вечер? Странно.

Глава 16

До шахты они добрались уже в сумерках. Моросил дождь. Блестели, раскачиваясь, мокрые фонари. Кругом взад и вперед сновали какие-то люди.

Спешившись, Тилли и Джон протолкались сквозь толпу, стоящую полукругом у входа в шахту. Посредине этого полукруга проходили рельсы, ведущие в шахту. Джон провел Тилли по ним до самого входа, где стояли тележки, и их тут же окружила плотная толпа женщин. Только со стороны тележек можно было насчитать не меньше тридцати женщин и детей. Все угрюмо молчали. Даже дети не пищали и не ныли, и Тилли узнала эту тишину, вызванную страшной тревогой. Тилли тоже молчала, вглядываясь в устремленные на нее беспокойные глаза.

Находясь у входа, Джон спросил:

— Какие-нибудь н… н… новости?

Кто-то из мужчин ответил:

— Мы продвигаемся, сэр. Вот вышли на минуту передохнуть, в шахте сейчас другие. Там только для четверых есть место… да и дышать тяжело.

Тилли уверенно прошла мимо шахтеров в шахту. Один из них остановил ее, взяв за руку, и сказал:

— Нет-нет, мэм, вам там небезопасно. Мы-то ставим подпорки, но все равно, все может случиться.

— Сколько человек там внизу? Я имею в виду спасателей?

— Ну, — рабочий повернулся и взглянул на товарищей, — дюжина наших и человек шесть с шахты Хебберна.

— От Хебберна? И никого с шахты мистера Розьера?

— Нет, мэм. А от Хебберна было бы больше, только их трудно сыскать сегодня. Праздник ведь, так что на шахте остались только спасатели, да и те наверняка уже набрались. А от Розьера ребята бы пришли, если б знали, чего бы он им не говорил, мэм. Но, как я уже сказал, все по гостям разъехались, так что до средины дня завтрева никого не сыщешь.

Тилли взглянула в сторону стоящих за тележками женщин. Кивком указав на них, она спросила:

— А как насчет женщин?

— Вы это о чем, мэм? — спросил другой шахтер.

— Разве они не могут по очереди спускаться вниз и помогать?

— Ха, да они там никогда не бывали, мэм. К тому же, там вода по пояс, а от нашего пота уровень растет. Вы наверняка такого не видали, мэм.

— Нет, я видела нечто похожее, и тогда женщины тоже так стояли. — Она круто развернулась, взглянула на Джона и приказала: — Пошли.

Теперь уже он задержал ее за руку и взмолился:

— Нет! Тилли, н… н… нет!

— Да, Джон, — громко произнесла она и, выдернув руку из его руки, выхватила лампу у удивленного шахтера, а затем скрылась в темноте.

Джон потащился за ней, уныло протестуя. Тогда Тилли остановилась и почти прошептала:

— Я знаю про эту шахту лучше, чем ты, по той простой причине, что я в ней работала. Я ходила по этой дороге каждый день, из месяца в месяц. И я побывала под обвалом. Похоже, ты об этом забыл. А теперь пойдем и посмотрим, в чем дело.

Через пятнадцать минут она была среди спасателей. Сначала они приняли ее еще за одного мужчину, поскольку она была в бриджах, но стоило ей заговорить, все разинули рты. Один из рабочих, сдвинув огромный камень и передав его рядом стоящему товарищу, распрямился и недоуменно произнес:

— Мэм.

— Как дела?

— Медленно, мэм.

Ее присутствие несколько сбило ритм работы. При свете ламп она осмотрела завал и спросила:

— Что-нибудь слышно?

— Да, мадам, да. — Сразу отозвалось несколько человек. — Они живы, но еще далеко. Нужно время.

Она опустила взгляд и обнаружила, что стоит по щиколотку в воде, хотя не чувствовала этого, поскольку не в пример другим была в высоких сапогах. Зато шахтеры, все без исключения, были мокрыми по пояс. Тилли повернулась к Джону, беседующему с одним из спасателей. Он спрашивал:

— Как ты думаешь, д… д… долго еще?

— Трудно сказать, сэр, во всяком случае, при нашей скорости. Проход узкий, камни надо относить далеко, иначе тут вообще не пройдешь.

Не мешая их разговору, Тилли разглядывала завал, за которым находились Стив, управляющий и еще двое шахтеров, и думала, что в данной ситуации при таком обвале у них вряд ли есть свет. И им наверняка не хватает воздуха. Тут любые полчаса могли иметь решающее значение. Если что-нибудь случится со Стивом, она лишится своего самого верного и старого друга. Эта мысль была для нее откровением. Ведь правда, уже никого не осталось в живых из тех, кого бы она знала так же долго, как Стива. И никто не был ей так верен, как Стив, и ни с кем она не могла так поговорить, как со Стивом. Если с ним что-то случится, она станет еще более одинокой, ведь кроме Бидди и Стива у нее никого нет… А Бидди уже старая… А Стив молод… он в самом расцвете сил, но он может сегодня погибнуть.

Она развернулась и бросилась бежать. Джон кинулся за ней и завопил:

— Тилли, Тилли, п… п… подожди! Куда ты?

Она бежала так быстро, что он догнал ее только у выхода из шахты. Она промчалась мимо мужчин и побежала к женщинам. Подняв высоко лампу, она крикнула прямо в их изумленные лица:

— Кто из вас работал под землей?

К ее удивлению, сразу никто не ответил, но потом поднялась одна рука, затем другая, а голос произнес:

— Я, мадам. Я миссис.

В итоге сначала набралось восемь человек. Тилли протиснулась между тележками и обратилась с тем же вопросом к женщинам, стоящим с другой стороны. Она и не заметила, что говорит с ними не как миссис Сопвит, а как Тилли Троттер, став на время той девушкой, какой она была до того, как мистер Бургесс начал учить ее.

— Не согласитесь ли вы по очереди спуститься вниз на час и помочь относить камни от завала?

— Да-да. Да, мадам. Это лучше, чем торчать здесь.

Но когда женщины подошли к спуску в шахту, раздались возмущенные крики:

— Нечего вам там делать, черт побери! Это мужская работа. Те денечки давно прошли. Катитесь отсюда!

— Если я смогла туда спуститься, смогут и они. — Тилли в упор смотрела на шахтеров. — Сначала со мной пойдут восемь женщин. Через час нас сменят.

Мужчины молча расступились. Они не могли перечить этой женщине, заработавшей себе довольно странную характеристику, ведь это была ее шахта. Вдобавок она собиралась работать вместе с остальными, а это, надо сказать, поступок, если учесть, что жила она последние годы в тепличных условиях.

Женщины прошли мимо мужчин, никто не произнес ни слова, только Тилли попросила:

— Только восемь человек, пожалуйста. — И с этими словами двинулась вперед, но Джон подошел к ней и пробормотал:

— Бог м… м… мой, Тилли. Если что-нибудь с т… т… тобой случится…

Ласково глядя на его обеспокоенное лицо, она прошептала:

— Ничего не может случиться с ведьмой, Джон, если она того не захочет.

— Ох, Тилли, т… т… ты сама накликаешь на с… с… себя неприятности.

В эту секунду Тилли подумала, что может он и прав. Всю свою жизнь она играла с огнем, и это, возможно, еще один такой случай. Тут она взмолилась: «Держись, Стив, держись». И ей вдруг показалось, что она разговаривает с Марком, поддерживает его, просит продолжать жить и дышать.

Первая женская смена поработала отлично. Женщины передавали друг другу камни, складывая их у стены далеко от завала.

Не взирая на протесты, Тилли пошла и со второй группой, но вскоре поняла, что ей надо выйти на свежий воздух и отдохнуть. И дело было не в натруженных руках или спине — грудь сжало, как в тисках. Ведь ей давно не приходилось вдыхать угольную пыль, которая сейчас моментально въелась в легкие. Тилли прошла в контору и долго сидела там одна, стараясь отдышаться. Джон также спустился вниз с очередной сменой шахтеров. Всех очень ободрило и радовало появление рабочих с других шахт, которые услышали о катастрофе. Некоторым пришлось прошагать шесть миль — это были люди с шахты Феллинга.

Взглянув на часы, Тилли удивилась. Не может быть, что бы она пробыла здесь так долго…

Поднявшись на ноги, она снова вышла в ночь, захватив с собой лампу. Дождь не унимался, но Тилли было даже приятно, потому что он остужал ее лицо. Когда она подошла к шахте, то почувствовала волнение. Тишины уже не было. Наоборот, все возбужденно переговаривались.

— Мэм! Мэм! Думается, что они почти пробились. Стук теперь слышен отчетливо.

Тилли не ответила. Спустившись в шахту она добралась до места, где женщины складывали камни. Добровольные помощницы повернули к ней потные, грязные лица.

— Их хорошо слышно, мэм. Даже голоса.

Она прошла дальше, обнаружив, что вода поднялась и заливает ей сапоги, но которая показалась ей теплой, потому что какой-то шахтер кричал:

— Это вы, сэр? Вы в порядке, сэр?

Тилли не уловила невнятного ответа, она едва удержалась, чтобы не крикнуть: «Спросите, как там Макграт».

Шахтер повернулся к ней и сообщил:

— Еще часик, мэм, самое большее.

— Замечательно. — Тилли кивнула ему и улыбнулась, и он с новой энергией принялся раскидывать камни.

Понадобилось много времени, чтобы добраться до попавших в ловушку людей. Первого человека они вынесли наверх без четверти одиннадцать. Он был жив, но без сознания. У второго оказались сломанными рука и нога. В плохом состоянии был управляющий — его придавило перекладиной. Единственным без видимых увечий оказался Стив. Правда, когда он помогал протащить управляющего через дыру, а потом выполз оттуда сам, то едва не упал, и ему потребовалась помощь, чтобы не потерять равновесие.

— Спасибо, парни, спасибо. Я в порядке, — бормотал Стив. Без посторонней помощи он двинулся к выходу. Там Тилли и увидела его. Он бы не заметил ее, если бы не седые волосы, которые приобрели серый оттенок и привлекли его внимание. Стив остановился, и как-то буднично спросил Тилли: — И что же вы такое творите?

Она сглотнула, моргнула и ответила так же буднично, как и он:

— Ищу работу.

Присутствующие рассмеялись, но это был странный, неестественный смех.

В это время к Стиву подошел Джон:

— Как вы с… с… себя чувствуете, м… м… мистер Макграт?

После короткой паузы Стив ответил:

— Я в порядке, сэр.

Тилли внимательно оглядела Стива. На лице и руках никаких ушибов и травм. Вот только со спиной, видимо, не все ладно. Наверное, Стив долго простоял по горло в воде: на вороте его рубашки образовалась черная полоска. Тилли помнила, что такая полоска всегда остается в том месте, до которого доходит вода. Вдруг все прошедшие годы исчезли: теперь она видела, как из узких и низких штреков выползают маленькие дети, одетые в сбрую и тянущие за собой тележки. Лица некоторых в поту, других — в слезах, и, что удивительно, обязательно оказывалась парочка улыбавшихся.

В 1842 году вышел закон, запрещающий детям работать под землей. Но нигде на него не обращали практически никакого внимания. Кто может знать, что там происходит, в шахте. Проверки, конечно, случались, но крайне редко. Частенько родители были заодно с хозяевами шахт. Потому что поднять большую семью на мизерный заработок шахтера было практически невозможно. Нет, шиллинг в неделю это шиллинг в неделю, и неважно, как он заработан.

— Поехали, я т… т… тебя п… п… провожу.

Тилли вздрогнула и повернулась к Джону, который, беря ее за руку, продолжил:

— Я п… п… провожу тебя, а п… п… потом…

Она перебила его:

— Нет, в этом нет необходимости. Я сама прекрасно доеду, а тебя ждет Анна и беспокоится. Я… я немного проеду со Стивом.

Тилли обернулась к Стиву, шедшему немного сзади, и спросила:

— Ты сможешь ехать верхом?

— Да, — коротко ответил он.

Тогда Джон попросил Стива:

— Вы п… п… проводите миссис Сопвит д… д… домой, Макграт?

Стив неторопливо ответил:

— Да, — не добавив привычного «сэр».

Тилли искоса посмотрела на него, но из-за грязи, покрывшей его лицо, не смогла разобрать выражения. К тому же, он опустил глаза, будто выбирая, куда ему в следующий раз поставить ногу. Тилли захотела еще раз спросить, все ли с ним в порядке, но ее опередил Джон:

— Мне к… к… кажется, все-таки, н… н… нужно тебя п… п… проводить, ведь н… н… ночь уже. Макграту н… н… надо вымыться и отдохнуть. Там н… н… наверняка нечем б… б… было дышать. — Он взглянул на Стива, но тот все еще смотрел себе под ноги.

— Джон, пожалуйста, — Тилли потянула его за рукав, — не беспокойся за меня. Это тебе надо поскорее домой, чтобы отдохнуть. И не говори ничего больше. Стив проводит меня до калитки, и, если повезет, я еще успею на вечеринку.

— В… в… вечеринку слуг? — Джон скривился. — У н… н… нас тоже г… г… гости, как т… т… ты знаешь. Но мне не до веселья. Если бы тот парень не умер, и мистер Мидоуз н… н… не был так п… п… плох… — Он опустил голову. — Остальных п… п… поставят на н… н… ноги, но я ненавижу, к… к… когда кто-то на м… м… моей шахте гибнет.

Тилли молчала. Она уже забыла о том шахтере, которого вынесли первым. Как же его звали? Фокс. Эндрю Фокс. Что же, она позаботится о его вдове и детях. Это в ее силах, и еще она избавит их от страха быть выброшенными на улицу. Она назначит им пенсию.

— Но т… т… ты уверена, Тилли?

— Ох, Джон, — она теряла терпение, — садись на лошадь и отправляйся домой. Поздравь от меня Анну с Новым годом. Я заскочу, как только смогу. Пошли, возьмем лошадей. — Она сделала шаг, но тут же остановилась.

Мужчины и женщины, вышедшие из шахты, окружили ее. Тилли дождалась последнего и сказала:

— Большое всем спасибо. Огромное спасибо. Несомненно, мужчины оценили помощь, и кого вы спасли сегодня, тоже будут вам благодарны. Пожалуйста, попросите миссис Фокс не волноваться: я не брошу ее и ее семью. И еще хочу вам сообщить, что собираюсь построить несколько новых коттеджей, чтобы вы могли жить в хороших условиях. Никто не ответил, тогда Тилли произнесла:

— Всем спокойной ночи. — И повернулась, собираясь уйти.

Тут раздались голоса:

— Спокойной ночи, мэм. С Новым годом, мэм. Спасибо, мэм.

Когда Тилли и мужчины подошли к офису, Джон, неожиданно вспомнив что-то, повернулся к Стиву:

— Как н… н… насчет насосов? Там м… м… много воды.

— Я об этом позабочусь, сэр. Сандерсон, Бриггс и Морли заменят меня этой ночью, а я приеду рано утром.

— Что ж, хорошо. Спасибо, Макграт, спасибо. Вам т… т… трудно пришлось, в… в… вы, верно, устали.

— Не слишком, если вспомнить другие обвалы, сэр. В этот раз мы там проторчали всего несколько часов. Но жаль Фокса, он был славным парнем.

— Да, д… д… да. Но в… в… вы л… л… легко отделались.

Стив не ответил. Джон, повернувшись к Тилли, снова спросил:

— Ты уверена?

Она опять перебила его:

— Да, уверена, Джон. Теперь, пожалуйста, отправляйся домой.

— Ну л… л… ладно, если т… т… ты настаиваешь. Спокойной ночи, д… д… дорогая.

— Спокойной ночи, Джон. — Взяв его под локоть, Тилли шла с ним до дверей. Там он обернулся и сказал:

— Спокойной ночи, Макграт.

— Спокойной ночи, сэр.

Оставшись с Тилли наедине, Стив показал на стул и попросил:

— Сядь, Тилли, ты выглядишь примерно так же, как я себя чувствую. Если не возражаешь, подожди минут десять.

— Конечно, подожду. Иди и делай, что нужно.

Он вышел. Тилли опустилась на стул, наклонилась и взглянула на свои руки. Как и вся одежда, они были покрыты угольной пылью. Дотронувшись до лица, она ощутила пыль под пальцами и сообразила, что и волосы, верно, уже совсем не белые. Внезапно она почувствовала дурноту. Чтобы не упасть в обморок, она положила локти на подоконник. Это было то окно, у которого она стояла, впервые придя на шахту. «Тилли Троттер, девица», — повторил тогда секретарь. Это воспоминание относилось к совсем другой жизни. Но впечатления сегодняшнего дня разбередили ей душу, и она с горечью подумала: «Почему люди должны трудиться подобно рабам, рискуя попасть под обвал и умереть во мраке?» Ответ был прост: из-за денег. Но разве она сама не зарабатывала деньги на труде этих людей? И если она завтра закроет шахту, разве от этого улучшится их жизнь? Нет, наоборот, им станет хуже. Ведь им придется остаться на поверхности и не спускаться под землю. Возможности найти другую работу нет. Люди просто умрут с голода.

Она вздохнула и уронила голову на руку.

Через двадцать минут ее разбудил голос Стива и прикосновение к плечу:

— Ты как, Тилли?

— Все в порядке… просто задремала.

— Ничего удивительного. Лошади готовы. Пошли. — Он взял ее под руку и помог подняться.

Лошади стояли во дворе. Прикрепив лампу к седлу, Стив подошел к Тилли, которая уже вдела одну ногу в стремя. Он подставил ладонь под другой каблук и подсадил ее в седло.

У коттеджа Тилли остановила лошадь и сказала:

— Дальше не езди, Стив, ты совсем вымотался. Дай мне лампу, я поеду одна.

Он не проронил ни слова. Она присмотрелась к нему и с беспокойством спросила:

— В чем дело, Стив? — Когда она дотронулась до плеча, Стив поморщился и опустил голову. — В чем дело? — переспросила Тилли.

— Да ничего, поезжай. — Он уже хотел свернуть к коттеджу, но она наклонилась и схватилась за вожжи.

— Ты ранен. Где болит? Плечо? Слезай, слышишь? — Она сама спешилась, подошла к нему и потянула за полу пальто. — Слезай немедленно.

Стив нехотя повиновался. Ведя лошадь под уздцы, он прошел в калитку. Тилли последовала за ним.

Когда лошади были в сарае, Стив пробормотал:

— Надо бы их покормить.

— Иди в дом, я все сделаю сама.

Тилли удивило, что он безропотно послушался. Она быстро задала лошадям сена, принесла воды. Затем поспешила в дом. Стив сидел в старом кресле-качалке у потухшего камина. Он наклонился вперед, опершись руками о колени и сцепив руки. Без лишних слов она встала перед ним и спросила:

— Где болит?

— Спина, — коротко ответил он.

Она велела ему подняться и помогла снять пальто. Было заметно, что перед рубашки висит свободно, а сзади рубашка плотно прилипла к спине. Когда Тилли дотронулась до Стива, он сжал зубы.

— Почему ты не сказал? — сухо спросила она. — Тебе следовало поехать в больницу вместе с остальными и показаться врачу. Камнем зашибло?

Он поежился и ответил:

— Меня завалило на некоторое время.

Тилли быстро подошла к камину, взяла меха и раздула огонь. Потом приподняла крышку большого черного чайника, сунула туда палец и обнаружила, что вода все еще горячая. Пройдя на кухню, в потемках поискала таз, сразу нашла его, потому что он лежал там же, где и раньше, под раковиной — Стив действительно ничего не менял.

Вскоре Тилли уже ставила таз с теплой водой на коврик перед камином.

— Встань на колени, — приказала она.

Стив потихоньку опустился на колени.

Раз за разом Тилли отжимала полотенце и прикладывала его к спине Стива поверх прилипшей рубашки, чтобы ее можно было отодрать и заодно смыть угольную пыль.

Когда наконец Тилли удалось стянуть рубашку, она содрогнулась при виде спины Стива. Три глубоких раны, к тому же содрана кожа с плеч.

— Господи, какой же ты дурак, Стив. О чем ты только думаешь? Играешь в храбреца, а на спину смотреть страшно.

Он промолчал, но попытался подняться с колен. Однако она его остановила.

— Не двигайся. Эти раны надо промыть, или быть беде. Мне нужна чистая вода.

Когда она вернулась, он уже сидел у разогревшегося камина, на низкой скамейке. Тилли принялась обрабатывать раны. Стив замер. Она, было, хотела спросить, не делает ли она ему больно, но сообразила, что вопрос глупый. Разумеется, ему было дико больно, ведь ей приходилось тереть живую плоть, чтобы удалить грязь. Было бы сейчас лето, можно было бы пойти на речку полежать в воде. Но сейчас зима. Странно, она абсолютно забыла о Новом годе.

Когда более или менее раны были промыты, Тилли заявила:

— Нужен жир. У тебя что-нибудь есть?

— Есть гусиный жир в буфете. — Стив попытался было встать, но она его остановила.

— Прекрасно. Лучше не придумаешь… — Она осторожно смазала жиром раны. — Где у тебя чистые рубашки?

Он показал в сторону спальни и ответил:

— В комоде.

— Тогда мне придется на минуту забрать лампу.

Открыв комод, Тилли удивилась, увидев с полдюжины чистых, аккуратно сложенных рубашек. Он следит за собой, и это хорошо, ей нравится.

Вернувшись в комнату, Тилли хотела одеть рубашку на Стива, но он решительно запротестовал, встал и оделся сам. Сейчас он уже смог пошутить:

— Заправлять сюда не буду. — Шлепнув по грязным брюкам, он направился в спальню. На пороге он обернулся и спросил: — А ты не хотела бы умыться, Тилли?

— Да, конечно. — Она устало улыбнулась. — Сейчас займусь этим. А потом по чашке чая, хорошо?

— Это ты правильно придумала. Возьми лампу с собой на кухню, здесь хватит света от огня.

— Да, спасибо, Стив.

Через минут пятнадцать они сидели у огня и с удовольствием пили чай, щедро сдобренный виски. Стив, глядя на огонь, задумчиво сказал:

— Я по-разному встречал Новый год, но этот — самый странный.

— У меня тоже. А сколько времени?

Они одновременно обернулись к каминной доске, где стояли часы и хором сказали:

— Без десяти двенадцать.

— Скоро будут слышны гудки.

— Да. Я уже подзабыла, как гудят корабли… Как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше. Ты зря беспокоишься.

— Зря! Хорошо, что ты не видишь собственную спину. Не представляю, как утром ты пойдешь на работу.

— Не волнуйся, утром я буду на месте.

— А я считаю, что тебе необходимо показаться врачу.

— После того, что ты для меня сделала? — Он улыбнулся. — Мне теперь никакой врач не нужен. И вообще, на мне все заживает, как на собаке. Через несколько дней я буду в полном порядке.

— Хорошо бы так. — Тилли поставила кружку на деревянный стол. — Но слушай внимательно: сегодня ты из этого дома не выйдешь. Я сама найду дорогу домой.

Она встала, он, последовав ее примеру, спокойно заявил:

— И ты слушай внимательно — домой одна не поедешь. А вдруг тебе на пути встретятся парни, вышедшие на свежий воздух продолжить веселье?

— Я буду дома через полчаса, вряд ли они к этому времени выберутся на улицу.

Тилли улыбалась, но улыбка сползла с ее лица, когда она заметила, как Стив смотрит на нее.

— Оставайся, вместе встретим Новый год, — тихо попросил он, и что-то в его голосе заставило ее опустить глаза.

Обычное предложение, ничего особенного. Но что будет, когда зазвучат церковные колокола, заревут гудки судов, и к ним присоединится рев заводских сирен? Вы жмете друг другу руки, смотрите друг другу в глаза, поздравляете с Новым годом и целуете тех, кого любите. И зная все это, Тилли не могла отказать Стиву. Тем более, что они все равно встретят Новый год вместе, если она разрешит ему проводить ее домой. Хотя в душе она понимала, что находиться в комнате за закрытыми дверями и ждать прихода Нового года, от которого все ждут счастья, работы и много денег, а именно об этом мечтает каждый северянин, никогда не устающий надеяться, это не тащиться к дому на лошади в темноте и холоде.

Тут ее колебания прервались — вдали раздался звук, похожий на звук охотничьего горна, затем загудела корабельная сирена. Стив, оглянувшись на часы, заметил:

— Очевидно, отстают. Пошли, Тилли. — Он взял ее за руку, повел к двери и распахнул ее.

Молодые люди стояли на пороге, глядя в звездную ночь, наполненную звуками сирен, гудков и колокольного звона.

Стив все еще держал Тилли за руку. Наклонившись к ней, он заглянул в ее глаза и тихо сказал:

— Счастливого тебе Нового года, Тилли.

— И тебе того же. С Новым годом, Стив.

Он поймал ее вторую руку, крепко прижал ее к своей груди и прошептал:

— О, Тилли, Тилли! — Она попыталась вырваться, но он еще крепче сжал ее руки и с дрожью в голосе произнес: — Каждый Новый год, сколько я себя помню, Тилли, я желал только одного, и ты знаешь, чего именно. Нет-нет, дай мне договорить, хотя бы сегодня. — Он провел ее в комнату, закрыл дверь ногой и сказал, обращаясь к ее склоненной голове: — Одна часть меня, разумная часть, не устает твердить, что все бесполезно. Сейчас еще хуже, чем раньше, ведь ты — хозяйка поместья, а я почти что простой шахтер… Слегка только вырос, но, скорее всего, таким и останусь. Забудь ее, говорил я себе. Женись, твердил я. И я пытался, один Бог знает, я пытался. Дважды я едва не женился, и дважды сбегал накануне свадьбы, потому что не хотел превращать жизнь другой женщины в ад. Одно дело самому жить в аду, и совсем другое — превращать в ад чужую жизнь. Но другая часть меня живет в мечтах. И эта часть — это другой человек, который не работает в шахте, умеет хорошо говорить, хорошо одеваться, вести себя в обществе. Этот человек может пойти к хозяйке поместья и сказать: «Я люблю тебя, Тилли. Всегда любил. Выходи за меня замуж». И этот человек просыпается только ночью. Но ведь сейчас ночь, Тилли… Нет, нет. Стой тихо. Разреши мне всего лишь подержать тебя за руку, пожалуйста! — Голос его звенел, он не молил, но требовал. Он как будто говорил: ты у меня в долгу за многолетнюю верность.

Что-то заставило Тилли поднять голову — в ее глазах стояли слезы. Она смотрела на этого мужчину, чья любовь раздражала ее в юности, а где-то в тайниках ее мозга раздавался тихий шепот: сколько раз нам дано любить? Этот же вопрос она задала себе, когда Мэтью признался ей в своей страсти. Тогда она была уверена, что любит его. Правда, раньше она любила его отца, а еще раньше — Симона Бентвуда. И сейчас это чувство всколыхнулось в ней вновь — теплота, желание обнять, быть обнятой — это стремление одновременно быть женой, матерью, любовницей, другом… Но она сказала себе, что для Стива может быть только другом. Правда, глаза говорили другое…

И Стив это понял. В следующий момент он крепко обнял Тилли. Она сквозь одежду чувствовала бешеное биение его сердца, его губы прижались к ее губам. Она не ответила на поцелуй, но и не сопротивлялась. Она вдруг в какой-то момент почувствовала желание обвить его шею руками, но остановила себя, вспомнив о его больной спине. И у нее уже не было сил говорить себе: ты не должна этого делать.

Стив все еще крепко обнимал ее, прерывисто дыша. Немного погодя он сказал:

— Я не буду извиняться, Тилли. Скорее всего, такое не повторится, но останутся воспоминания.

Когда Стив отпустил ее, она пошатнулась. Поддержав ее, и, снова посадив в кресло у камина, он сам остался стоять, глядя на нее сверху вниз.

— Скажи что-нибудь, Тилли, — попросил он.

Но она не ответила, и он продолжил:

— Я скажу тебе кое-что. Можешь отрицать, сколько хочешь — я знаю, что это правда. Ты так же одинока, как и я. И еще одно. В последнее время ты изменила свое мнение обо мне. Раньше я был для тебя сопливым, приставучим подростком. Действительно, около тебя я распускал сопли, надоедал тебе. Будь я умнее, я бы вел себя иначе. Хотя нет, у каждого своя судьба. Но теперь ты вернулась, правда не туда, откуда начинала. Теперь ты на самом верху. Хотя хозяин Джон и вся его родня, какими замечательными они бы ни были, все равно для тебя чужие. Ты выглядишь как леди, говоришь как леди, поступаешь как леди, но под всем этим — Тилли, Тилли Троттер. Ответь мне прямо на один вопрос. Посмотри на меня, Тилли.

Она с усилием подняла голову и посмотрела на этого Стива Макграта, настоящего мужчину в полном расцвете сил. Ее сердце бешено заколотилось. А он тем временем продолжал говорить:

— Представь себе, что ты вернулась. И твое положение не такое, как сейчас — похуже. А я такой, какой я есть сегодня. И ты видишь меня другим. И я спрашиваю — в этом случае мог бы я надеяться?

Она крепко зажмурилась и снова опустила голову.

— Ох, Стив, Стив! Зачем ты задаешь мне такой вопрос, я не могу на него ответить. Я… я только могу сказать, что рада иметь такого друга.

— А, ерунда, — он коротко рассмеялся и глубоко вздохнул, — это все до поры до времени, пока ты снова не выскочишь замуж.

Она быстро подняла голову и резко сказала:

— Я больше никогда не выйду замуж, Стив.

— Не мели ерунды.

Странно, но именно это сказал ей и Люк. А Стив продолжал, почти слово в слово повторяя Люка.

— Ты не сможешь ничего с собой поделать, во всяком случае, мужики не допустят этого, — отчеканил он и добавил: — Готов поспорить, что в ближайшие два года во главе стола в особняке будет сидеть мужчина.

— Ты проиграешь, Стив, определенно проиграешь.

Он прищурился и с подозрением сказал:

— Что-то ты слишком уверена, Тилли.

— Правильно, Стив.

— Почему? Должна же быть причина.

— Причина есть.

— Ты можешь сказать?

Может ли она сказать? Дважды за последнюю неделю рассказать об обещании, данном Мэтью? Должна, если хочет, чтобы Стив перестал надеяться. Тилли подняла глаза и сказала:

— Я обещала Мэтью, когда он умирал, что никогда больше не выйду замуж.

— Что?

Странно, Люк прореагировал точно так же. Даже выражение лица у него было такое же.

— Ты хочешь сказать, что твой муж попросил тебя никогда снова не выходить замуж?

— Да.

— Ну, — Стив нахмурился, — все что я могу сказать, так это то, что ты слегка рехнулась, если собралась выполнить это обещание.

— Обещание умирающему нельзя нарушить, Стив.

— Да к черту все это! Послушай, Тилли. Я чуть не сошел с ума, когда ты вышла за него замуж. Я его тогда люто ненавидел. Но все это ерунда, по сравнению с тем, что я ощущаю в данный момент. Поверь мне, я лучше завтра приду на твою свадьбу, чем буду видеть, как ты проводишь свою жизнь в одиночестве. Что он за мужик, если заставил тебя дать такое обещание? Эгоистичный подонок — вот кто он. Но и это еще слабо сказано. Если хочешь знать мое мнение, хорошо, что он умер, иначе бы сидеть тебе в клетке.

Даже страшно, насколько его реакция совпадала с реакцией Люка. Тилли поднялась и вяло произнесла:

— Я устала, Стив, очень устала. — Ее голос и выражение лица немедленно усмирили Стива.

— Прости, Тилли. Я совсем запамятовал о событиях нынешней ночи. Это тебя надо было везти домой, мыть и всячески холить. Ты прости меня.

— Перестань, Стив. Я рада, что мы все выяснили. В одном ты прав — мне одиноко. Но мне хотелось бы, чтобы ты остался моим другом навсегда. Я против того, чтобы ты тратил годы попусту. Кругом столько женщин, только помани.

— Ну, тогда построй их в шеренгу, а я выберу. — Он криво ухмыльнулся, протянул руку и сказал: — С Новым годом, Тилли.

Она вложила свою руку в его и ответила:

— Тебя тоже с Новым годом, Стив, и много тебе счастливых лет.

Часть II

Кто есть кто

Глава 1

Люси Бентвуд выпрямилась и взглянула на широкую спину мужа.

— Ради Бога, Симон, перестань вертеться, как дитя без соски.

— Не смей так со мной разговаривать! — Следующее слово «женщина» Симон не успел произнести — пытаясь повернуться, он громко вскрикнул. — Ты думаешь, совсем меня захомутала, раз я полупарализован? Раньше ты себе такого тона не позволяла…

Она, надавив ладонью на плечо мужа, заставила его лечь и со смехом заявила:

— Да я всегда с тобой таким тоном разговариваю, и ты это знаешь. Иначе разве можно тебя вынести.

Симон не прореагировал на это замечание. Улыбка исчезла с лица Люси. Она потянулась за бутылкой с мазью, налила немного себе на ладонь и принялась ритмично натирать спину Симона вдоль позвоночника. Тут же она подумала про себя, что он и не догадывается, насколько правдивы эти ее слова. Ведь если бы она не подсмеивалась над ним, плакала бы, выведенная из терпения его несносным характером, не довольствовалась бы теми крохами любви, которые он ей уделял, до сих пор наполненный любовью к женщине, зачаровавшей его с детства, и тоска по которой заставляла его пить — она бы давно не выдержала, несмотря на любовь сына и дочери.

Тот случай, когда он ночью, возвращаясь после пьянки, упал с лошади и провалялся несколько часов в холодной канаве, она считала подарком судьбы. После этого Симон уже не мог ездить верхом — тряска сводила его с ума. От боли его визиты в деревенскую гостиницу стали крайне редкими. Но самое главное — он не мог уже так пристально надзирать за дочерью.

Симон всегда очень ревниво относился к Норин, но с того дня, как ее брат случайно рассказал ему, что видел сестру, разговаривающую с парочкой Сопвитов, жизнь девушки превратилась в пытку. Тогда Норин было всего четырнадцать, а брату еще не исполнилось двенадцати, они были детьми. Но реакция отца была весьма бурной. И вряд ли этот праведный гнев вообще мог быть сильнее. Люси боялась даже подумать, во что могла превратиться жизнь ее дочери, если бы с Симоном не произошел несчастный случай. Ведь Норин унаследовала его свободолюбивый нрав и не собиралась подчиняться никакой тирании.

Сейчас же девушка была свободна — Люси повернула голову и посмотрела на окно спальни — надо надеяться, в меру. Она знала, где дочь была в данную минуту, и ее тревожило, что слухи об этом дойдут до ушей ее супруга. Но, зная свою дочь, Люси отдавала себе отчет, что избежать момента, когда Норин встретится лицом к лицу с отцом, и все выйдет наружу, не удастся, и тогда, да поможет им всем Господь!

Роста Норин Бентвуд была среднего, волосы темно каштановые и вьющиеся, глаза карие и слегка раскосые, кожа немного обветренная, щеки румяные, губы алые. Она держалась прямо, ходила уверенным шагом — было впечатление, что она четко знает, куда направляется. В это воскресенье она шла к заветному месту, которое мысленно называла «островок». По случайному совпадению, «островок» был тем самым пятачком, где мальчиком Стив Макграт любил ловить рыбу.

Последние два года девушка проделывала этот путь каждое воскресенье, за исключением разве тех дней, когда шел слишком сильный снег. На берегу реки ее уже обычно ждал Вилли Сопвит. Они встречались иногда на несколько минут, иногда на целый час.

Спеша на свидание, Норин почти всегда вспоминала их первую встречу. Ей было тогда около четырнадцати, и это тоже случилось в воскресенье. Они с Эдди гуляли вдоль реки. Обогнув кусты, заметили юношу, который удил рыбу. Она помнила, как тот поднял голову при их приближении; затем, встав на ноги, начал всматриваться в них, склонив голову набок. Норин узнала сына хозяйки усадьбы, той самой женщины, которую ее отец ненавидел за то, что она отвергла его любовь. Эти сведения она получила от матери совсем недавно, задав вопрос:

— Почему папа так ненавидит миссис Сопвит?

Мать, которая всегда была с ней честной, все ей объяснила. Норин возмутила позиция отца, ведь она считала мать замечательной женщиной, а отец теперь стал казаться ей полным дураком. Как можно, имея такую жену, тешить себя надеждами относительно другой женщины с ужасной репутацией?

Норин рано стала чувствовать себя взрослой, поэтому когда в воскресенье высокий молодой блондин сказал «Привет, малышка!», она моментально забыла, или предпочла забыть, как должна разговаривать с сыном хозяйки дочь арендатора, и выпалила:

— Сам ты малышка! Мне скоро четырнадцать, я все умею делать на ферме и даже хочу научиться кузнечному делу.

Она думала, что он рассмеется, но он только сказал:

— Извини. Никак не думал, что тебе так много лет и что ты такая способная. Правда, на твоем месте я бы не стал подаваться в кузнецы… особенно с таким голосом.

Норин шикнула на брата, дергающего ее за рукав, и спросила:

— А что такое с моим голосом?

— Ничего, ничего, просто очень приятный. Уверен, ты умеешь петь.

Она удивленно посмотрела на него, и, немного погодя, вполне миролюбиво сказала:

— Ну, да, я умею петь. Я пою в церковном хоре. Там мне доверяют петь соло.

— Значит, я не ошибся?

Она немного растерялась, и уже собралась было подойти, чтобы посмотреть на улов, но в этот момент откуда-то сзади появилась «эта, из особняка». Раньше Норин видела ее только издали, вернее, она обоих видела только издали, и никогда вот так близко, чтобы можно было поговорить. Девушка перевела взгляд на приближающуюся маленькую фигурку, примерно ее роста, но гораздо изящнее из-за худобы. Все было худое — тело, лицо, руки, ноги. Она походила на большую шоколадную куклу, причем очень красивую шоколадную куклу. Она заговорила, обращаясь не к Норин, а к своему брату. Голос у нее оказался высоким и чистым.

— И что у нас здесь? Это ты их поймал, Вилли? — «Шоколадка» засмеялась.

Ее голос и ее смех были странными, музыкальными и напомнили Норин звуки, который мистер Байерз извлекал из арфы. Она никогда не слышала такого смеха. Но Норин сразу поняла, что девушка ей не нравится — высокомерная и нахальная, поэтому она закричала:

— Нет, он нас не поймал, мисс. А вот вас вполне может словить. — С этими словами Норин схватила брата за руку и, повернувшись, быстро скрылась за кустами.

Недовольный Эдди запротестовал:

— Отпусти руку, Норин, а то выдернешь.

Именно об этом случае по наивности и рассказал отцу Эдди, вызвав такую ярость, с какой семья еще не сталкивалась.

В следующий раз Норин Бентвуд встретила Вилли Сопвита только через год. Она возилась в конце участка, пытаясь вызволить овцу, застрявшую в проволоке ограды. Яростный лай собак привлек внимание всадника, проезжающего мимо. Подняв глаза, Норин увидела его, а по наклону головы поняла, что это молодой Сопвит, но продолжала возиться с овцой как ни в чем не бывало.

— Помочь? — спросил Вилли, на что она сердито ответила:

— Тогда придется лезть через забор и толкать ее с той стороны.

Именно так он и поступил, и через минуту овца уже неслась по полю, а молодые люди стояли и смотрели друг на друга. За последнее время Норин очень выросла, и Вилли, улыбаясь, сообщил:

— Мне лучше не повторять своих прошлых ошибок.

Норин в ответ также улыбнулась и согласилась:

— Лучше не надо.

Вилли оглянулся на забор и спросил:

— А ваши работники не могли это сделать?

— Они на рынок поехали, а у отца спина болит.

— Ох, мне очень жаль.

Норин чуть было не выпалила: «А мне нет», причем это было бы правдой, но попридержала язык. На самом деле отец весь этот год практически глаз с нее не спускал. Он требовал, чтобы она была всегда рядом. А вот к Эдди он относился куда спокойнее, и это раздражало Норин. Ей не разрешалось самостоятельно ходить даже в церковь. Отец сам никогда туда не заходил, но он исправно отвозил туда дочь и ждал, пока она не выйдет. Норин однажды пожаловалась матери, что отец стал настоящим тюремщиком. Сейчас он болел, и вот уже неделю Норин была свободна и наслаждалась этой свободой.

Заглянув в лицо Вилли, она отметила про себя, что он очень красив, и почувствовала к нему глубокую жалость. Норин знала, что он плохо видит из-за Макгратов из деревни, хотя старики говаривали, что не будь его мать ведьмой, такого бы никогда не приключилось. Норин несколько раз видела эту женщину верхом, но ничего необычного в ней не было, только седые волосы, вдобавок, она сидела в седле по-мужски и носила бриджи. Зато ее лицо, также как и лицо сына, было прекрасным.

— Как тебя зовут? — спросил Вилли.

— Норин, — ответила она. — Но мне Нора больше нравится.

— А я Вилли Сопвит, — сообщил он.

— Да, я знаю.

И тогда он рассмеялся. Он хохотал, откинув голову назад. Норин, конечно, слегка обиделась, но ее удивило, как с таким недостатком, как у него, он умудрился сохранить жизнерадостность. Ей не часто приходилось встречать счастливых мужчин, по правде говоря, они ей вообще не попадались.

— Что смешного? — возмутилась она.

Юноша прекратил смеяться и, подумав, ответил:

— Представь, даже не знаю… Наверное, я что-то не так сказал.

Они помолчали. Он заговорил первым.

— Ты на игры ходишь?

— Иногда.

— Тогда я смогу тебя там встретить?

— А ты участвуешь? — поинтересовалась Норин.

— Нет-нет. — Он покачал головой. — Но я люблю борьбу.

— Борьбу? — Она кое-что вспомнила. Когда-то она слышала, что почти слепой парень из особняка умеет боксировать или бороться, или еще что-то в этом духе.

— Ты, вроде, удивилась?

— Ну да, немного… Думала, что только простолюдины ходят смотреть борьбу и всякое такое.

— Ну, возможно, я и есть такой.

— Ты не похож… и вообще…

— Что вообще?

— Не того типа, чтобы борьбой интересоваться.

— Да? Так позвольте сказать вам, мисс, — Вилли притворно напыжился, — что я вполне преуспел в этом деле, все зависит от партнера.

— Надо же! — Она тоже встала в позу. — Чего только не услышишь, если уши прочистишь.

Он засмеялся снова, она последовала его примеру.

Вот так все и началось.

В течение следующего года они иногда не виделись неделями, а если и виделись, то мельком, но она за это время многое о нем узнала. Она узнала, что он, к ее удивлению, трижды в неделю работает на шахте и ездит в Ньюкасл учиться инженерному делу. Но как он умудряется это делать — загадка, ведь его единственный зрячий глаз видит плохо, и ему приходится прищуриваться, чтобы что-то разглядеть. Но больше всего ее поражала его жизнерадостность. Несмотря на свой физический недостаток, Вилли не был мрачным и не сторонился людей. Наоборот, он любил компанию, всегда с готовностью отвечал на вопросы и сам любил их задавать.

Наступил ее шестнадцатый день рождения. Мать купила в подарок Норин новое пальто и шляпку. Пальто было серым с синими отворотами и капюшоном до плеч, а вельветовая шляпка — синей с серой отделкой. У нее никогда не было таких красивых вещей, и Норин казалось, что на нее все смотрели, когда она стояла в церкви и пела на воскресной службе. Когда служба закончилась, девушка заторопилась к выходу — сегодня отец не ждал ее, не было даже младшего брата, который заболел и лежал в постели. Поэтому она была одна, когда встретилась с Вилли.

На этот раз он не сидел на лошади или на берегу с удочкой — Вилли медленно шел по дороге, за ним бежала собака довольно замурзанного вида. У него-то были великолепные пастушьи овчарки. Молодой человек заговорил первым:

— Привет! Это ведь ты, я не ошибся?

— Да, я, — ответила она. — Кто же еще?

— Ну, ты извини, что сразу не узнал тебя, ты такая нарядная и очень хорошенькая.

— Не означает ли это, что когда я ненарядная, то не хорошенькая? — Норин улыбалась и ждала, что он тоже рассмеется, но Вилли был серьезен.

По привычке, слегка отвернув голову, он заметил:

— Я ничего такого не хотел сказать. Я всегда считал тебя хорошенькой, вернее даже красивой.

Она оторопела: никто никогда не говорил ей, что она хорошенькая, а уж тем более, красивая. Маленькое зеркало в ее комнате уверяло, что с ней все в порядке. Возможно, не такая она хорошенькая, как Мэгги Томптон из деревни, но значительно привлекательнее, чем близнецы Рейнтон.

Вилли нарушил молчание вопросом:

— Ты днем сегодня гулять пойдешь?

— Может быть, — замялась она. — Я не могу обещать. Мама чай затеяла, ведь у меня сегодня день рождения.

— Желаю тебе еще много-много дней рождения. Сколько тебе, семнадцать?

Она замешкалась, потом неохотно ответила:

— Шестнадцать.

— Ах да, разумеется. — Он сделал вид, что припоминал тот день, когда она с вызовом заявила, что ей уже почти четырнадцать.

Тут к ней подошла собака, обнюхала и лизнула руку в перчатке. Норин погладила ее по голове и заметила:

— Дружелюбный парнишка. Что это за порода?

— Ирландская легавая.

— А как ее зовут?

— Пэт. Как еще можно назвать ирландскую легавую?

— Верно. — Она тихо засмеялась и сказала: — Мне пора. До свидания.

— До свидания.

Она чувствовала, что он не ушел сразу, а все еще стоит и смотрит ей вслед. Это ее смущало. Она с трудом подавляла желание побежать. Нет, говорила она себе, тебе уже шестнадцать, ты свое отбегала, надо вести себя солидно, надо сдерживаться…

В тот день увидеться с Вилли ей больше не удалось. Отец выбрался из постели и следил за ней. Да и следующие несколько недель после. Но когда молодые люди снова встретились, обоим казалось, что этих недель не было, что они стояли так и разговаривали только вчера. Вилли протянул ей руку и, держась за руки, они долго гуляли по берегу, разговаривая.

Это вошло в привычку. Когда они встречались, Вилли брал Норин за руку, если этой темненькой с ним не было. Но со временем она стала появляться все чаще, и в таких случаях Норин просто здоровалась и шла дальше. Странно, но теперь при встрече темнокожая девушка всегда молчала, только подолгу ее разглядывала.

Так и продолжалось это нерегулярное ухаживание по воскресеньям. Во вторник Норин исполнится восемнадцать. Она мечтала, что на этот раз Вилли придет один — настало время объясниться. Мало того, Норин давно стало казаться, что если он не заговорит сам или не даст ей возможности признаться в любви — ее разорвет на части. Она знала, что нравится ему, даже больше, чем нравится. Это чувствовалось по прикосновению руки, по задержавшемуся на ней взгляду. Но Вилли не произнес ни единого слова любви. Возможно он, как и она, боялся последствий такого объяснения. Норин останавливал гнев отца. Узнай он о ее связи именно с этим Сопвитом, будет что-то страшное. А Вилли должен был думать о своей матери.

Норин слышала, что его мать — дурная женщина, во всяком случае, с моральной точки зрения, такая шла о ней молва. Она долгие годы путалась с управляющим шахты, и, как говорили в деревне, пусть она еще хоть сто коттеджей построит, пусть дает пенсии и еду и подарки к Рождеству, перед Господом ей своих грехов не замолить. Судя по всему, она всегда была дурной женщиной. Ведь сам Вилли — внебрачный ребенок. Его мать очень долго была любовницей его отца. А когда он умер, она выскочила замуж за его сына. Когда же муж умер, она вернулась домой с темнокожей девочкой, заявив, что она ее удочерила. Если все это учесть, получалось, что мать Вилли и в самом деле ужасная женщина. Норин хотелось бы встретиться с ней и составить свое собственное мнение. Она не боялась этой встречи не в пример жителям деревни, которые готовы были сделать большой крюк, только бы с ней не столкнуться.

Что ж, если Вилли признается в любви, Норин придется встретиться с его матерью. Так ведь? Но только пусть это случится скорее — ей все труднее бороться с пламенем, разгорающимся внутри. Норин прекрасно понимала, что если оно разгорится, то поглотит не только ее. Раздадутся возмущенные крики со всех сторон, особенно постарается отец. Но девушка чувствовала себя достаточно сильной, чтобы побороться за свое счастье, только бы Вилли объяснился ей в любви.

Глава 2

В то же самое утро об отношениях Вилли с Норин Бентвуд заговорили в особняке. Тилли уже давно догадывалась о том, что происходит, но сегодня с громкими протестами выступила Жозефина.

Так вышло, что Жозефина договорилась с Джоном и Анной приехать к ним, благо они в эти выходные принимали гостей: Пола и Алису Бартон, брата и сестру, живших в Дархэме. Бартоны — знатная семья, и они не дружили с Тилли, но на Джона и Анну Сопвит это не распространялось.

Жозефине нравился Пол Бартон — он был хорошей мишенью для ее острот, прилично играл в вист и крокет, и за ним приятно было наблюдать во время игры.

В последнее время Жозефина все время была на взводе. Не понимая причину такого настроения, она осознавала, что устала от особняка и монотонной жизни. Сюда никто не приезжал, кроме Джона и Анны. Если ей или Вилли надо было с кем-то встретиться, делать это приходилось на стороне. Такая ситуация не угнетала ее — она в принципе сторонилась людей. По-настоящему хорошо она относилась лишь к Вилли и маме. Хотя чувства ее к этим людям были совершенно разными.

Мать она обожала, а вот к Вилли относилась так, как женщина относится к мужчине, и отдавала себе в этом отчет. Она понимала, что если Вилли ее и любит, то только как сестру. Кроме того она знала, что Тилли на самом деле не ее родная мать. Это заставляло Жозефину ощущать себя чужой в этой стране и она давно приняла четкое решение относительно своего будущего. Сейчас перед ней лежали две дороги: если она не сможет пойти по той, которая отвечает ее желаниям, тогда она стоически пойдет по другой и, возможно, в конечном итоге заполнит странную пустоту в своей душе.

Она рассуждала разумно, но совсем забыла, что в ее маленьком, изящном теле смешались самые разные гены, реакцию которых цивилизация смогла лишь слегка приглушить.

За эти годы в доме мало что изменилось. Тилли продолжала занимать ту же спальню и гардеробную, к которым привыкла. Правда, она переделала одну из гостевых комнат в маленькую личную гостиную, где проводила большую часть своего времени. Здесь находились ее книги, и здесь же она занималась домашними делами и всем, что было связано с шахтой. Тилли постепенно взяла на себя все руководство шахтой, за исключением практических вопросов. Они входили в обязанности Джона и Стива с помощником, Алеком Меннингом. Тилли полностью изучила деловую сторону управления шахтой, и эти знания она постепенно передавала сыну, всячески поощряя его реальное участие в делах. Вилли с детства проявлял интерес к горному делу, а в его положении, когда выбор будущей карьеры был крайне ограничен, это было настоящим даром небес. К тому же, Тилли могла быть уверенной, что он всегда будет рядом. Даже если он женится, мать всегда будет ему нужна. Иначе, куда ей деваться? Хотя временами ей хотелось оказаться на сотни миль отсюда.

Так получилось, что всю свою жизнь она была одинокой, хотя не совсем, как правильно заметил Стив, ведь всю ее жизнь он был рядом. И сейчас тоже. А до этого была Бидди.

Бидди умерла десять лет назад, и как бы не хороши были Пег и Фэнни, полностью заменить мать они не смогли. Им не хватало ее теплоты и мудрости. Разумеется, грех было бы требовать большей преданности, чем преданность семьи Дрю. А с той поры как Фэнни вышла замуж за Биддла, он тоже стал членом этого клана и всегда защищал хозяйку от клеветы.

Странно, но ее все еще надо было защищать. Хотя все, что она сделала за эти шестнадцать лет, должно было бы смягчить сердца деревенских, за исключением, разве, ее открытой дружбы со Стивом.

Но часто ночью она томилась желанием иметь кого-то рядом, представляла себе лицо на подушке, говорила себе, что она идиотка, к тому же жестокая идиотка, ведь что она дала этому человеку в ответ на его бесконечную привязанность к ней? Только руку, а иногда, очень редко плотно сжатые губы.

И все же она знала, что встань она у алтаря и поклянись, что между ними так ничего и не было, сам Господь ей не поверит. И кто сможет его за это упрекнуть?

Тилли иногда задумывалась, как же обходится Стив в такой ситуации. Интересно, есть ли у него женщина, которую он возит в коттедж в горах? Он дважды возил ее туда, но каждый раз там присутствовали арендаторы. Некие мистер и миссис Грей. Питер Грей когда-то работал на шахте, где добывали свинец, но вынужден был оставить ее, подорвав здоровье. Он был мастер на все руки: расширил коттедж с обеих сторон, причем сделал это классно. За одиннадцать лет, что он там жил, дом вырос вдвое. Построил он также и баню, коровник и конюшню. Все это было сооружено с любовью из камней, которые Питер с женой таскали со склона горы. Но два года назад Питер умер, и Нэн, его жена, теперь уже совсем старуха, уехала к сыну в долину. После того как коттедж опустел, Стив ни разу не приглашал ее туда. Тем не менее, она знала, что каждые две недели он берет выходные. Еще она знала, что он частенько заезжает в гостиницу у дороги, а репутация этого заведения весьма сомнительна.

И что же из этого следовало? Что у него есть женщина. И кто бросит в него камень? Только не она; хотя при мысли об этой мифической особе у нее болело сердце, и она испытывала ревность, более подходящую для юной девушки, чем для пятидесятилетней матери семейства. Но Тилли совсем не выглядела на пятьдесят. Да и Стив тоже. Стив был на год ее моложе, но ему нельзя было дать больше сорока. В его волосах не было ни одного седого волоса, он сохранил стройность, что было необычно для человека, работающего в забоях. Но он следил за собой. Как он однажды шутливо сказал, когда она увидела его бегающим по горам: «Мне нельзя отставать от тебя».

Он часто бегал с Вилли, потому что ему требовался поводырь — его зрение медленно ухудшалось. Тилли было удивительно приятно видеть их вместе. Вилли нравился Стив. Хотя сын вообще ко всем хорошо относился. Он был настолько открытым и любящим, что Тилли иногда за него боялась. Только по-настоящему хорошие люди умирают в молодости, и она страшилась, что Бог заберет его к себе.

Была еще и Жозефина. Девушка прекрасно ладила с Вилли. Тилли подозревала, что он ей не просто нравится. Однако, что Жозефина думает, на самом деле узнать было невозможно. Ребенком она открыто проявляла свою любовь, требовала ответной привязанности, но по мере взросления, в ней стала проявляться некоторая сдержанность. Необыкновенно проницательная, она все видела, но говорила мало. У нее появились неприятные привычки: например, она могла сидеть целый час неподвижно, глядя в одну точку. В такие минуты казалось, что она покинула свое тело, оставив только оболочку. Однажды в такой момент Тилли подошла и дотронулась до ее плеча. Жозефина обернулась и вяло спросила:

— Зачем ты это сделала, мама?

— Что сделала? — удивилась Тилли.

— Вернула меня.

— Вернула тебя? — повторила Тилли. — Откуда?

— Не знаю. — Жозефина встала и ушла, оставив Тилли в недоумении. Но вскоре девушка стала прежней: острой на язычок и сообразительной. Тилли забыла об этом случае, но через некоторое время произошло то же самое.

С недавних пор Тилли стало казаться, что между ними выросла стена. Она волновалась за Жозефину. И в это памятное воскресенье годы будто стерлись, изгнанные дикими криками, доносившимися из бывшей детской. Тилли вскочила, ей показалось, что там опять дети, и Жозефина закатывает истерику, потому что Вилли над ней подсмеивается. Но детей там давно уже не было. Теперь весь этот этаж занимал Вилли. Старая классная комната и игровая превратились в музыкальный салон — сын любил играть на фортепиано, и прекрасно владел скрипкой. Рядом находилась его спальня.

Комнату напротив, где когда-то спала Тилли, Вилли превратил в маленький музей, где каждый экспонат был сделан из бронзы, начиная от подсвечников и до маленьких фигурок животных. Тилли не разделяла это увлечение сына. А начало экспозиции положил дядя Неда Споука, тот самый, который учил Вилли бороться. На четырнадцатый день рождения Нед подарил Вилли бронзовую подкову на счастье, вот с нее и началась коллекция.

Когда наверху грохнуло что-то тяжелое, а крики Жозефины перешли в визг, Тилли выскочила из комнаты, и по лестнице взбежала на второй этаж. Непроизвольно она закрыла уши руками — вопли Жозефины и Вилли ужаснули ее. Ворвавшись в музыкальную комнату, Тилли остановилась и просто-напросто окаменела: посредине стояла Жозефина, разрывая на мелкие клочки ноты и разбрасывая их во все стороны.

— Прекрати! Немедленно прекрати! — Теперь и Тилли тоже закричала. — Жозефина, слышишь, прекрати немедленно!

Девушка тут же остановилась, но затем схватила лежавшую на пианино скрипку, размахнулась и швырнула ее так, что она ударилась о комод и разлетелась в щепки.

— Нет! Ты рехнулась. Сука. Слышишь? Ты — сука.

Тилли замерла и уставилась на сына. Вилли, стоя на коленях, шарил руками в поисках разбитой скрипки. Люк подарил ему инструмент на день рождения. Скрипка была прекрасной и стоила немало. Но не это заставило Тилли оцепенеть. Ее сын, ее мягкий и вежливый сын, назвал девушку, которую считал сестрой и любил, сукой. Тилли впервые слышала, чтобы он ругался.

Она повернулась к Жозефине, которая перебежала комнату и теперь стояла над Вилли. Не обращая внимания на присутствие Тилли, как будто та была невидимкой, девушка взвизгнула:

— Может быть, я и сука, но не такая как твоя свинарка и коровница. Ладно, я сука, а ты, Вилли — ублюдок. Глупый одноглазый ублюдок.

В жизни Тилли были моменты, когда гнев настолько поглощал ее, что она не могла отвечать за свои поступки, как в тот раз, когда она вцепилась ногтями в лицо Альваро Портеса. Вот и теперь она прыгнула вперед, схватила Жозефину за плечи и рывком швырнула на середину комнаты. Та еле устояла на ногах, а Тилли в бешенстве проорала:

— Не смей! Не смей так называть моего сына! Ты меня слышишь?

Жозефина как будто опомнилась, но гнев все еще пылал в ее глазах.

— Ну и что? — бросила она. — Он и есть ублюдок. Мало того, что он ничего не видит, так ты еще держала его в неведении насчет этого… да и других вещей тоже.

Тилли с ужасом смотрела на этот темный сгусток ярости, извивающийся от собственной злобы. И она толкнула ее с такой силой, что девушка упала бы, не ухватись она за край фортепиано. По другую его сторону стоял Вилли, держа в руках разбитую скрипку. Но он смотрел не на инструмент. Нет. Его лицо было повернуто, голова слегка наклонена — он пытался разглядеть две мутные фигуры.

Неожиданный приступ гнева, охвативший его, постепенно проходил, и теперь его охватывало чувство глубокой тоски и печали, причем горевал он не о себе и не о том, что услышал, а о двух женщинах, которых любил и которые сейчас ранили друг друга словами, потому что его мать кричала:

— Он не ублюдок, а вот ты — да. Слышишь, девушка? Ты — незаконнорожденная дочь моего покойного мужа. Почему я тебя удочерила? Вовсе не потому, что твоя мать от тебя отказалась — она бы уж сумела тебя использовать. Нет, я взяла тебя, потому что считала это своим долгом. Но сейчас я кое-что тебе скажу, моя дорогая, и ты сама этого захотела: я не думаю, что мой муж — твой отец. Хотя он и клялся и божился, что ни в чем не виноват. Но твоя мать, ее отец и брат хотели денег, вот и назвали его. Вот твоя мать была падшей женщиной. Теперь решай сама, кто из вас ублюдок?

Господи! Господи! Тилли закрыла лицо руками, шатаясь подошла к стене и прислонилась к ней. Что она наговорила? Что случилось? За несколько минут, не помня себя, она разрушила жизнь девушки. У них все было так славно до сегодняшнего дня… Нет, это неправда. В последнее время Жозефина сильно изменилась, изменялось и ее отношение к матери.

Тилли, как во сне, подняла глаза и посмотрела на обоих. Их лица уже не были так враждебны. Оба, с одинаковым интересом, смотрели на нее, и как будто не узнавали.

— Простите. Мне очень жаль, — жалобно произнесла она. Затем, задержав взгляд на Жозефине, тихо добавила: — Пожалуйста, прости меня.

Жозефина вопросительно повернулась к Вилли, потом снова взглянула на Тилли. Когда она заговорила, голос ее был спокойным, будто не она только что орала и визжала.

— Нечего прощать. Мне тоже следует извиниться. А то, что ты сказала, не такая уж для меня и новость. Вот только жаль, что все не обнаружилось раньше. После всего сказанного мне придется многое пересмотреть: что же я чувствую и как я выгляжу. Ведь, как я поняла, я не полностью индианка, не мексиканка и даже не испанка. Но я всегда знала, что английской крови во мне нет. Скорее всего, твой муж действительно не был моим отцом. Если бы он был моим отцом, то мы с Вили были бы родственниками, хотя и несколько дальними. — Девушка взглянула на Вилли. — Даже не знаю, как бы это называлось. Ведь Вилли родился от одного человека, а я — от его сына, так что мы не сводные брат и сестра. — Она пожала плечами. — Да и не хотела бы я, чтобы моим отцом был твой муж.

Тилли пристально рассматривала маленькое, изящное личико. Слова, которые Жозефина употребляла, манера говорить абсолютно не вязались с ее внешним обликом. Так что все сомнения насчет Мэтью исчезли. И в каком же они теперь родстве? Если в Жозефине нет ничего от Мэтью, тогда она может… выйти за Вилли замуж. Ну вот наконец она призналась себе в том, о чем давно догадывалась. Жозефина любила Вилли. И это стало очевидным, после того, как Вилли познакомился с дочерью Симона Бентвуда и заинтересовался ею. Дружба молодых людей беспокоила Тилли — она хорошо могла себе представить, как отнесется к этому Симон, тем более что Вилли почти слеп.

И вдруг Тилли подумала: неужели в ее жизни никогда не будет покоя? Не будет дня в полном ее распоряжении, когда она сможет пойти, куда захочет, и будет делать то, что захочет. Вот именно — то, что захочет. Если бы она могла себе это позволить, то подобрала бы юбки и рванула бы к коттеджу, прямо в объятия Стива. Да-да, кинулась бы ему на шею, потащила бы его в постель. Странно, как с годами меняется человек. Она никогда не любила так, как сейчас, хотя внешних проявлений этой любви практически не было.

— Я могу поговорить с тобой наедине, мама? — Последнее слово Жозефина произнесла нерешительно.

Тилли это заметила. Она взглянула на девушку, которая перестала быть ей дочерью, даже приемной, и спросила:

— Ты извинишь нас, Вилли?

Юноша некоторое время всматривался в них, прищурив левый глаз, потом круто развернулся и вышел из комнаты. Жозефина заговорила сразу же:

— Ты так не волнуйся, мама. Рано или поздно все бы обнаружилось. Вот только жаль, что все случилось так поздно. Я ведь много думала о том, откуда взялась. Я ждала возможности поговорить с тобой. Очень неприятно, что все случилось именно так.

— Но, — вздохнула Тилли, — почему ты так себя вела? Почему кричала на Вилли?

— А, ты об этом! — Жозефина подошла к окну. — Я хотела, чтобы он поехал со мной к дяде Джону. Там будут Бартоны: Пол и Алиса. — Она слегка повернулась к Тилли. — Знаешь, Пол единственный человек, который проявил какой-то интерес ко мне. Не тешу себя надеждой, что он может решиться предложить мне выйти за него замуж. Но он, по крайней мере, ведет себя со мной по-человечески. Он не обращается со мной как с черной служанкой, когда я молчу. Он не высказывает удивления по поводу моего интеллекта и выбора тем, когда я говорю. Вспомни, мама, здешние сливки общества только в последнее время стали относиться к нам ровнее. Дверь слегка приоткрылась, так сказать. А когда любопытство было удовлетворено, дверь эта снова захлопнулась. Бартоны — единственное исключение. Но все это не имеет значения, поскольку… — Жозефина снова отвернулась к окну. — Я была вполне счастлива дома, пока рядом был Вилли. Никакой другой компании мне не требовалось. Думаю, ты знаешь, мама, что я его люблю, и раз, как ты сказала… — она снова повернула голову так, чтобы видеть Тилли, и закончила, — ты сказала, что не думаешь, что твой муж был моим отцом, значит мы с Вилли не родственники, и ничто не мешает нам пожениться. Вот только одно: он всегда видел во мне всего лишь сестру. Он ведь не знал, как все обстоит на самом деле. — Жозефина подошла и остановилась перед Тилли и, став как будто еще меньше, призналась: — И еще — он любит эту Бентвуд.

Если бы когда-нибудь раньше Тилли спросили, какую девушку из двух она предпочла бы в качестве жены для своего сына, она бы честно ответила: «Ни ту, ни другую». Но сейчас у нее болело сердце за это темнокожее существо, открывающее ей душу. И она бы выбрала ее. В этом случае не было бы никаких последствий, разве что поднятые брови у местных аристократов, да слова деревенских: «А что вы еще от этих ждали?» Что же касается дочери Бентвуда… Тилли знала, что ее отец предпочел бы, чтобы она умерла, чем была замужем за ее сыном. Иногда, бывая на кухне, Тилли слышала разнообразные сплетни, и она была в курсе, что напившись Симон страшно ругал свою дочь. Тилли до сих пор удивляло, как такая любовь, в какой он клялся, могла превратиться в жгучую неконтролируемую ненависть. А еще она знала, что жена Симона этой ненависти не разделяет — за последние пятнадцать лет они четырежды случайно встречались, всегда останавливались и мирно беседовали, расспрашивая друг друга о детях, и обе понимали, что в других обстоятельствах могли бы стать близкими подругами.

О дочери Симона Тилли не знала ничего, разве что представляла себе ее внешность — худенькая, с открытым лицом. Иногда девушка проходила мимо нее, но они никогда не обменивались ни единым словом. Тилли не представляла, как бы она стала относиться к ней, стань она ее невесткой, будущей хозяйкой усадьбы.

Тилли вздрогнула при этой мысли, а может быть от слов, сказанных Жозефиной, которая заявила:

— Если мне не достанется Вилли, тогда я вернусь в Америку и найду своих родственников.

Тилли дважды глубоко вздохнула и наконец сказала:

— В Америке… ты их не найдешь. То есть, в той части Америки, откуда я тебя привезла.

— Почему?

— Потому что они… потому что там сейчас живут в основном белые.

— И они меня не примут, ты это хочешь сказать?

— Да, я это хочу сказать: тебя никогда не примут, по крайней мере, как ровню.

— Тогда я могу найти своих близких, а уж там меня точно примут.

— Ты не сможешь жить так, как живут они.

— Как насчет испанцев? Я помню, что говорила по-испански, когда была совсем маленькой.

— Это… был язык многих мексиканцев.

— Значит, я никому не нужна, я правильно поняла?

— Я предостерегаю тебя, Жозефина, для твоей же пользы. Ты здесь давно живешь, здесь твой дом. Ты…

— Ничего подобного. Не ври. — Она снова разозлилась. — Я уже давно почувствовала, что мне здесь нет места, и только из-за Вилли я терпела. Ладно, говори, что хочешь, но я собираюсь вернуться и сама посмотрю, как меня примут. Денег просить у тебя не буду, ты была очень щедра, давая мне на карманные расходы, поэтому я кое-что скопила. Наверное, знала, что настанет день, когда мне придется уехать. И этот день настал.

— Жозефина! — Тилли заломила руки и взмолилась: — Подожди! Подожди немного! Если ты хочешь уехать, значит, так тому и быть… Но позволь мне все подготовить. Я до сих пор переписываюсь с Луизой Макнейл. И там еще Кэти. Она тебе поможет.

Жозефина молчала, ее глаза блестели, но плакать она не собиралась. Тилли вообще никогда не видела, чтобы она плакала. Даже ребенком, падая и разбивая коленки, она не плакала. Ругалась, кричала — это да, но ни одной слезинки. И вот теперь она заметила, что девушка с трудом проглотила комок в горле, прежде чем заговорить.

— Ты можешь написать сразу же?

— Да, сегодня.

— Спасибо.

Жозефина повернулась, собираясь уйти, и Тилли испытала жгучее желание вернуть ее, обнять и приласкать, как будто та была маленькой девочкой. Ребенком Жозефина просто требовала, чтобы ее обнимали, демонстрировали свою любовь к ней. Но сейчас в ней не осталось ничего от ребенка, только холодная отстраненность, мешающая взаимопониманию.

Когда дверь за девушкой закрылась, Тилли села на стул перед фортепиано. Под ногами валялись щепки от изуродованной скрипки. Она смотрела на них и думала, что эти обломки — иллюстрация ко всей ее жизни. Потому что постоянно что-то разрушало ее счастье, разбивало его в щепки. Предрассудки, ревность, смерть были основными виновниками, а вот теперь любовь, внезапно переросшая в страсть, вмешалась в ее жизнь. Она не только теряла приемную дочь, но вполне вероятно, скоро потеряет и сына. А он — единственное человеческое существо, которое она любит… Кроме Стива, разумеется. Это «разумеется» промелькнула в голове Тилли с такой уверенностью, как будто любовь к Стиву — давно признанный факт, а не тайна, которую она свято таила в душе.

Тилли услышала, как повернулась ручка двери, и в комнату осторожно вошел Вилли. Он подошел к матери и, положив одну руку на фортепиано, посмотрел ей в лицо. Она не подняла взгляда: сидела, уставившись в пол. Не шевельнулась и тогда, когда он спросил:

— Мама, это правда, что я незаконнорожденный?

Вопрос был сформулирован так изящно, что она едва не рассмеялась. «Это правда, что я незаконнорожденный?» Не так бы расспрашивали ее родные и близкие. Они наверняка бы закричали: «Что это такое? Слушай, выкладывай правду, я действительно ублюдок?» Нет, вместо этого: «Мама, это правда, что я незаконнорожденный?»

Вообще-то Тилли следовало удивиться, что ее сын до сих пор не знает правды о своем рождении. Ему почти двадцать, он уже мужчина: высокий и красивый. Его не портили ни шрам над бровью, ни слепота, и всю свою жизнь, с того момента как мать поручила заботу о нем Неду Споуку, Вилли с удовольствием общался с людьми. Он ездил на ярмарки, скачки и базары. Странно, но никто за все эти годы не назвал его ублюдком. Вероятно, его слепота вызывала жалость. К тому же, он спускался в шахту, чтобы поработать киркой и лопатой и узнать все тонкости горного дела, а это не могло не вызывать восхищения.

Но ведь Вилли общался не только с простыми людьми. Он встречал у Анны и Джона представителей знати, а уж эти, как по собственному опыту знала Тилли, вполне способны оскорбить тебя с милой улыбкой на лице. Но ему удалось избежать всего этого. И вот теперь он задает вопрос, на который, если бы у нее хватило ума, она ответила бы давным-давно.

Тилли подняла голову и, глядя в его карие глаза, с расстановкой сказала:

— Да, это правда. Я жила с твоим отцом двенадцать лет, ухаживала за ним. С ним, как ты знаешь, случилось несчастье в шахте, и он лишился ног. Его жена не давала ему развода. Когда она умерла, он хотел на мне жениться, но я отказалась. Я была ниже его по социальному положению, и не могла занять место его жены… во всяком случае, на законных основаниях. Ты родился поздно, я бы вышла за него замуж, чтобы у тебя было законное имя, но он умер.

— И тогда ты вышла замуж за его сына?

В этих словах уже слышалось презрение, но Тилли не стала обращать на это внимания:

— Да, я вышла замуж за его сына. Потому что любила его, и он был молод. Мне до тех пор не приходилось познать любовь молодого мужчины.

В этот момент Тилли не думала о Стиве, но ее сын явно думал, потому что его следующий вопрос заставил ее вскочить со стула и закричать:

— Нет! У меня нет таких отношений со Стивом.

— Нет?

— Нет!

— Ну что же, меня это удивляет, потому что он прекрасно к тебе относится.

Немного погодя она задумчиво спросила:

— С чего ты это взял?

— Ну… — Вилли вздохнул и отошел от фортепиано, — может я и почти слеп, но немного-то я вижу, к тому же я прекрасно слышу. Он любит поговорить о тебе. От него я узнал о тебе больше, чем от кого-то другого. Было время, я воображал, что он — мой отец.

— Вилли!

— Да ладно, мама, не делай вид, что тебя это шокирует. Мне всегда казалось, что тебя ничем нельзя шокировать. Ты ведь много в жизни испытала. Все знаешь и понимаешь. Вполне естественно было бы для вас сблизиться. Конечно, вы в разном положении, но я думал… Да ладно. — Вилли пожал плечами и развел руками.

Стоящий сейчас перед ней молодой человек сильно отличался от того, кто вошел в комнату несколько минут назад и спросил: «Мама, это правда, что я незаконнорожденный?» Вилли снова вздохнул и продолжил:

— Какая разница, как мы родились и даже, кто наши родители? Важно, как мы поступаем. Ты, как мне кажется, всегда стремилась сделать людям добро, хотя и не получала благодарности в ответ. Многие пытались внести хаос в твою жизнь, включая меня. Ведь я влюбился в Норин Бентвуд и собираюсь на ней жениться, если она согласится. — Сын подошел поближе, по привычке склонив голову набок, всматриваясь в нее одним глазом. — Ты прости, если я причиняю тебе боль. Я никогда этого не хотел. Я знаю, что ты думаешь о Бентвуде. Я так до конца и не понял, почему он тебя ненавидит… Не за то ведь, что ты однажды ему отказала? Хотя, может быть, этого и достаточно для ненависти. Она… она очень милая девушка, мама, очаровательная… Скажи что-нибудь, пожалуйста.

Она заставила себя заговорить:

— Если она сможет сделать тебя счастливым, что же… Ты с ней говорил?

— Нет.

— Нет?

— Ни слова. Думаю, что я свои чувства никак не проявил: ни одним жестом, ведь… — он коротко рассмеялся, — меня никак не назовешь завидным женихом.

— Она будет самой везучей девушкой, если получит тебя, хотелось бы верить — она это знает.

— Думаю, так. Она всегда была милой со мной… — Вилли отвернулся и подошел к окну. — Я ни с кем не чувствую себя так хорошо. — Он не добавил «кроме тебя», и она закрыла глаза и закусила губу. — Мы сидим на берегу, я держу ее за руку, и меня переполняет такое чувство… Нет, не могу описать. Я хотел сказать покоя, но это не так, нет! Во мне все кипит, когда она рядом. И еще, с ней я забываю, что я — инвалид. С ней я чувствую себя здоровым.

Вилли замолчал, закинул назад голову и стал смотреть в небо. Тилли показалось, что она теряет сына — боль в сердце стала нестерпимой. Ей и в голову не приходило, что он ощущает себя увечным. Вилли всегда был таким жизнерадостным. Казалось, что он воспринимал недостаток зрения как что-то естественное. Боль в сердце усилилась. Только в эту минуту Тилли, наконец, осознала, что сын покинул ее не сегодня, а гораздо раньше, возможно, после первой встречи с Норин Бентвуд.

— Скажи что-нибудь.

Она не заметила, как Вилли отошел от окна, никак не могла заставить себя заговорить. Он взял ее за руки и взмолился:

— Пожалуйста, не расстраивайся, между нами все по-прежнему. То, что случилось сегодня, не имеет никакого значения. Жаль, конечно, что все так произошло. Если бы Жозефина не была такой бешеной, не было бы никакого скандала. Мне жаль, что я обозвал ее, но я так разозлился, когда она разбила скрипку. И все из-за того, что я отказался ехать с ней к дяде Джону.

Тилли опустила глаза. Просто удивительно, насколько мужчины могут быть внутренне слепы. Сын даже не догадывался о чувствах Жозефины к нему. И пусть лучше не знает.

Когда Вилли подошел к ней, обнял ее и поцеловал, она крепко прижала его к себе и сказала:

— Пойди и помирись с ней. Ей сейчас плохо. — Она не добавила: «Она скоро уедет». На сегодня достаточно и этого.

И вот дверь за ним закрылась. Тилли долго стояла в оцепенении. Непроизвольно она крепко прижала ладонь ко рту, как будто заглушая готовый вырваться крик — ее душа взывала: «Ох, Стив, Стив!» Он был единственной опорой в ее жизни, единственным верным человеком. Ей хотелось опрометью кинуться к нему, броситься на шею и закричать: «Я выйду за тебя замуж, Стив. Я выйду за тебя». Именно в эту секунду обещание, данное умирающему, показалось Тилли глупым и бессмысленным. Почему она не нарушила его раньше, да только потому, что на ее руках было двое детей, потом двое подростков, которые требовали постоянного внимания. Теперь оба уходят из ее жизни, удаляются от нее, как будто собрали все свои вещи, сели в разные кареты и направились в противоположные стороны.

Она обязательно должна увидеть Стива. Может быть, он все-таки не уехал в горы. Если и уехал, она останется и дождется его. Непременно. Когда бы он ни вернулся, она будет ждать. Разве он не ждал ее все эти годы?

Выйдя на лестницу, она позвала Биддла и велела ему оседлать лошадь. Потом прошла к себе в комнату и быстро переоделась. Через пятнадцать минут Тилли уже галопом скакала навстречу своей судьбе. Но она не свернула на почтовую дорогу, как делала обычно, а заставила лошадь перескочить через канаву, затем через низкую ограду и подъехала к каменной стене как раз в том месте, где она была разрушена. Всадница осторожно проехала через разлом и снова пустила лошадь в галоп по равнине, а затем вверх по отрогу холма. На вершине она остановилась, но не с целью дать коню передышку, ей хотелось оглядеться. Вдалеке справа Тилли увидела серебряную змейку ручья, а впереди расстилались возделанные поля. Посмотрев налево, она заметила далеко внизу двух всадников. Одного она узнала сразу, как и его лошадь. Стив ездил на четырнадцатилетней кобыле, которую она сама давным-давно помогла ему выбрать. У кобылы была широкая спина, как раз для тяжелого всадника. Но другая лошадь была стройной, да и сидящая на ней фигура казалась изящной. Она не была совсем юной, эта женщина. Она смеялась, повернув лицо к Стиву. Ветер донес до Тилли ее смех, и сердце снова заныло. Тилли видела, как Стив потянулся к женщине. Тилли не могла разглядеть, что он делал, но ее воображение сразу подсказало: он ее обнимал.

Господи! Она, как во сне, повернула лошадь. В голове звучал вопрос: «Почему ты всегда восклицаешь: "Господи!", когда расстроена? Ты же никогда не молишься, зачем тогда взывать к Нему?» Но она не могла пересилить себя и, подняв глаза к небу, спросила:

— В чем я на этот раз провинилась? — Ей показалось, что ответ донесся со всех сторон: «Ты опоздала. Опоздала».

Глава 3

Норин сидела около ручья и смотрела на воду. Она сидела так уже целый час и уговаривала себя, что подождет еще пять минут и уйдет.

Она прождала десять, пятнадцать минут… В конце концов она встала. И тут же услышала звук приближающихся шагов по сухой траве и учащенное дыхание собаки. Девушка быстро поправила шляпку и стряхнула прилипшую к пальто траву. В этот момент показался Вилли.

— Привет.

— Привет.

— Я… опоздал.

— Да, опоздал.

Он тихо рассмеялся. Любая другая девушка на ее месте наверняка бы не дала такого прямого ответа, а сказала бы: «Ах, это ты? А я только что пришла». Или что-нибудь в этом роде. Он протянул ей дрожащую руку, и когда Норин вложила свою ладошку в его ладонь, юноша почувствовал, что и ее рука дрожит. Он наклонился к ней, и ей на секунду показалось, что кто-то зажег перед ее лицом лампу.

— У тебя новая шляпка, — заметил он.

— Ты ее видишь?

— Конечно. И тебя тоже… Ты очень красивая.

— Нет, — не согласилась она. — Хорошенькая, может быть, но не красивая.

— А я считаю, что ты красивая.

— Ладно, не буду с тобой спорить.

— И не нужно.

Они оба рассмеялись. Потом Вилли сказал:

— Можно мне сказать, что синий цвет тебе идет? У тебя ведь новое пальто и шляпка, правильно?

— Да, мама подарила на день рождения… У меня во вторник день рождения, но раз уж сегодня воскресенье, она дала мне поносить.

— Я знаю, когда у тебя день рождения.

— Я никогда об этом не говорила, так откуда же?

— Ты сказала мне, когда тебе исполнилось шестнадцать, тогда на тебе тоже были новое пальто и шляпка.

— Правда?

— Сама знаешь, что правда. Ты так это сказала, будто тебе исполнилось сто. — Они снова рассмеялись. Он осторожно потянул ее к берегу, и они, как обычно, уселись рядом на берегу.

Норин поставила себе на колени бумажный пакет и сказала:

— Я принесла те книги, что ты мне давал. Мне понравились рассказы Диккенса. Только уж больно они печальные, согласен?

— Да, верно. Но они правдивые.

— Откуда ты знаешь, ты ведь из дома почти не выезжаешь?

— Я был в Лондоне.

— На самом деле? — В ее голосе слышалось восхищение.

— На самом деле. Скажу больше, я слышал, как мистер Диккенс читает свои рассказы со сцены.

— Не может быть.

— Еще как может. Дядя Джон, тетя Анна, мама, Жозефина и я пошли в концертный зал и слушали этого великого писателя. Я был просто в восторге. А когда он умер, я так расстроился, как будто знал его лично.

— Значит он умер?

— Да, года три назад.

— Как жалко. Ненавижу, когда люди умирают. Я бы не хотела умереть, хотела бы все время жить и любить… — Норин внезапно осеклась и отдернула руку.

Вилли наклонился к ней и тихо спросил:

— Ты кого-нибудь любишь, Норин?

— Да, — выдохнула она.

— Я его знаю?

После небольшой паузы она ответила:

— Да.

— Как его зовут?

Она молчала, и он снова тихо спросил:

— Ты можешь сказать мне его имя?

— Нет, — отозвалась она. — Он должен сказать первым.

— Возможно тот, кого ты любишь, тоже боится. Поверь, я очень хорошо понимаю, как можно бояться признаться в любви… Ведь я тоже очень сильно люблю кого-то. Очень сильно. Но я-то… инвалид. И представить себе не могу, чтобы она меня по-настоящему полюбила. Пожалела, да! Это я могу понять. Хотела бы быть мне другом. На большее я и не могу рассчитывать… Вот я и боюсь напугать ее и лишиться ее дружбы.

— Вилли. — Норин стояла около него на коленях, юноша повернулся к ней и прошептал ее имя. — Вилли, ах, Вилли, — повторила она.

Их руки сплелись, и губы встретились. Она прижалась к нему так, как будто решила никогда больше не отпускать. Несколько минут спустя, не разнимая объятий, они уселись на берегу. Потом Вилли достал из кармана маленькую коробочку, протянул ее Норин и сказал:

— Поздравляю с днем рождения, моя дорогая Норин.

Она осторожно нажала на замочек, крышка открылась, и Норин увидела брошь в форме полумесяца, в углублении которого находилась звездочка. Полумесяц и звездочка были усеяны мелкими бриллиантами, а в центре звезды сиял крупный рубин.

— Ой! Вилли! Я никогда ничего подобного не видела. Спасибо. Спасибо. — Она обвила его шею руками.

Их губы снова встретились. И тут он спросил дрожащим от волнения голосом:

— Ты выйдешь за меня замуж, Норин?

— Да, Вилли, да.

— Когда?

Она задумчиво отстранилась, хотя и продолжала держать его за руку, взглянула на воду и прошептала:

— Отец…

Из-за кустов, около которых они сидели, лениво выползла одинокая фигура: парочка на берегу, конечно, слышала шорох, но не обратила на него внимания, решив, что это кролик. Собака, однако, была на стороже и рванулась на звук, но Вилли скомандовал ей оставаться на месте.

Рэнди Симмонс скорее напоминал пронырливого хорька, чем кролика. Он ухмыльнулся, потряс седой головой и пробормотал себе под нос:

— Как же, отец… Когда Симон услышит новости — про свою больную спину забудет. Это точно. Пусть только попробует еще раз сказать: «Лень раньше тебя родилась, Рэнди Симмонс». Язычок-то тебе укоротим.

Плевал он на нее: отец все равно рано или поздно все узнает.

Отец. Она не зря беспокоится, маленькая потаскушка.

Ха! А как здорово будет рассказать об этом в пабе: про слепого ублюдка этой Ведьмы и дочку Бентвуда. Пора тут все встряхнуть, уж больно скучно стало в последнее время. Ага, больно скучно.

— Дочка, взгляни только на свое пальто. Все в траве, можно подумать, ты стояла на коленях.

— Мам! Мам! — Норин оттолкнула руки матери. — Перестань суетиться и послушай меня. Мне надо кое-что тебе сказать… послушай… Вилли предложил мне выйти за него замуж.

— Вилли? — Люси прищурилась, как будто никогда раньше не слышала этого имени. И действительно, от дочери она его не слышала.

— Вилли Сопвит.

— Вилли Сопвит?

— Мам, не притворяйся, что ты не знала.

— Ну, я не знала, что дело зашло так далеко. — Люси говорила хриплым шепотом. Она оглянулась, как будто боялась, что их подслушают. Затем, чтобы подстраховаться, схватила дочь за плечо и приказала: — Ступай наверх.

В спальне она уставилась на Норин так, как будто видела дочь впервые. В комнате было полутемно — она сохранилась еще от первоначального двухэтажного коттеджа, и окна в ней были узкие и длинные, с трудом пропускающие свет даже в солнечный день. Стены комнаты толщиной в два фута, как будто были предназначены для крепости, а не для жилого дома. Норин могла перебраться в любую из свободных спален, но она предпочитала остаться здесь, тем более что жила в этой комнате с раннего детства.

— Ты сошла с ума, детка. Ты сама знаешь, что рехнулась.

— Ладно, я рехнулась, но мы все равно поженимся.

— Когда, ради всего святого?

— Я пока точно не знаю, но поженимся обязательно. Вилли хотел сегодня познакомить меня со своей матерью, а когда я отказалась, он хотел придти сюда…

— Придти сюда! — Люси обхватила голову руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону. — Отец же набросится на него. Ты же знаешь, он на него набросится.

— Ну, он может встретить достойный отпор. Вилли вовсе не слабак.

— Он же почти слеп, детка, по крайней мере, так говорят… Это верно?

— Да, — твердо и четко заявила она.

И в эту минуту Люси поняла, что спорит не с юной девушкой, а со взрослой женщиной. Дочь всегда выглядела старше своих лет и была гораздо умнее своих сверстников. Но это открытие не остановило Люси. Мать принялась умолять дочь с новой энергией, пытаться втолковать ей, что следует опомниться, пока не поздно.

— Послушай, — продолжила она, — подожди немного. Скажи, что тебе надо подумать…

— Я уже обо всем подумала, причем давным-давно, и дала ему слово. Я все равно хочу за него замуж. Если нет…

— Ох, нет! Нет! — Люси вытянула руку, словно пытаясь отгородиться от чего-то ужасного, и тревожно воскликнула: — Только не это, детка. Не говори мне, что ты должна выйти за него замуж. Как ты могла!

— Мама! — возмутилась Норин. — Ты совсем не то подумала.

Люси закрыла глаза, ссутулилась и, глядя на дочь, пробормотала:

— Прости меня, девочка, прости, но я вынесу все, кроме этого. Мне этого позора, особенно для тебя, не перенести. — Она вроде как с облегчением улыбнулась. — Все утрясется, во всяком случае, я верю, что Господь нам поможет. Но сделай мне одолжение, детка, не заговаривай пока об этом. И не вздумай убегать! Если для тебя и для него это, возможно, и вариант, то твой отец пойдет в поместье, и дело кончится убийством. Уверяю тебя, ты и представления не имеешь об его чувствах к… этой женщине. — Люси опустила голову, ее губы дрожали.

Теперь забеспокоилась Норин. Положив руку на плечо матери, она задумчиво произнесла:

— Я… я не знаю… я думаю — он сумасшедший. Похож на сумасшедшего, и прежде всего потому, что не сумел оценить тебя. Ведь, насколько я могла заметить… у нее плохая фигура, ничего за пазухой, плоская как Вилли.

Они минуту помолчали. Люси все еще не поднимала головы, Норин смотрела в сторону. Потом она спросила:

— Как ты думаешь, мам, у папы и в самом деле с головой не в порядке? Ну кто в трезвом уме станет так переживать из-за того, что случилось много лет назад?

Люси направилась к двери и уже взялась за ручку.

— Он вполне нормален в одном смысле и совершенно не в себе в другом. Дело в том, что некоторые женщины умеют выворачивать мозги мужчин наизнанку.

— Мне она не нравится.

Люси печально взглянула на дочь.

— Ну, если ты собираешься стать ее невесткой — это очень грустно для будущего. Ведь недаром в старину говорили, что жена лишь вторая женщина в жизни мужчины. — С этими словами она вышла из комнаты.

Глава 4

Последние два месяца Тилли избегала Стива. А уж если она ездила на шахту, то умудрялась разговаривать с ним только в присутствии посторонних.

Тилли понимала, что боится остаться с ним наедине, понимала, что может не выдержать и начать упрекать его за связь с другой женщиной, и таким образом покажет ему, как она сама к нему относится. А это ни к чему. Тем более, что их отношения целиком зависели от нее. За последние шестнадцать лет она могла выйти за него замуж в любой момент. Но теперь было слишком поздно.

В конторе только что закончилось совещание по поводу строительства новой мастерской и ремонта конюшни, на котором присутствовали Джон, Стив, его помощник Алек Меннинг и она сама. Некоторые высказывания помощника обеспокоили Тилли. Он был из молодых да ранних и не боялся говорить то, что думает. Так вот, он заявил, что не нужно тратить деньги на строительство зданий, когда подъездные пути в шахте в плачевном состоянии. Он считал, что выгоднее открыть новые забои.

Тилли удивилась, что Стив не стал ему возражать. Его молчание означало, что он с ним согласен. Тогда почему же он не высказался, подумала она. И с волнением поняла вдруг, что мысли его заняты совсем другим. А вот Джон был против новых забоев, считал, что сначала надо до конца выработать старые.

Все разошлись, так ничего и не решив. Тилли вышла из конторы и остановилась поговорить с Джоном, успев заметить, что Стив с помощником отправились в ламповую. Стив вообще как будто не замечал ее, только поздоровался.

Тут еще и Джон добавил, сказав:

— Мистер Макграт с… с… сам не с… с… свой последнее в… в… время. Боюсь, к… к… как бы эти с… с… слухи не п… п… подтвердились.

— Какие слухи? — резко спросила она.

— Ну, я с… с… слышал, что он с… с… собирается уходить с шахты и з… з… заняться фермерством. Как я п… п… понял, у него есть ч… ч… что-то вроде фермы.

— Всего лишь коттедж.

— Да-да. — Джон внимательно посмотрел на нее. — Я и з… з… забыл, что т… т… ты там б… б… бывала. Так это н… н… не ферма?

— Нет, земля там не годится для земледелия. Немного овец можно держать, вот и все. А с чего ты это взял?

— Несколько д… д… дней назад к… к… кто-то упомянул, уж н… н… не п… п… помню кто. Но, д… д… думаю, он бы т… т… тебе сказал, т… т… так?

Джон явно на что-то намекал, быстро сообразила Тилли, но сделала вид, что ее это не касается.

— Ну, я всего лишь его работодательница. Как правило, мы обо всем узнаем последними. Как Анна?

— Как всегда. — Джон посмотрел куда-то в сторону, и добавил: — Я п… п… предложил ей усыновить р… р… ребенка.

— Ну и что? — с сочувствием спросила Тилли.

— П… п… плохо, Тилли. Даже с… с… снова случился нервный с… с… срыв.

— Обидно. Но ты должен знать, Джон, что дети, помимо благодати, приносят боль.

Он грустно покачал головой.

— Мы с ней с… с… с радостью в… в… вынесли бы боль.

— Она с доктором говорила?

— Нет, Тилли. И ян… н… не с… с… стану ей это еще раз п… п… предлагать. Я один р… р… раз намекнул, н… н… но ведь в… в… вопрос т… т… такой д… д… деликатный, с… с… сама понимаешь.

— Да, конечно, Джон, понимаю. Ладно, скажи ей, что я ее люблю. И жду вас обоих в пятницу. Обязательно пусть приезжает, слышишь, Джон. Ведь это последний раз, когда вы сможете увидеть Жозефину.

— Эта д… д… девушка не иначе к… к… как сошла в ума. Такая н… н… неблагодарность.

— Нет, Джон. Я думаю, это естественное желание — увидеть своих родственников и страну, где она родилась. Вполне естественное. К тому же, она всегда может вернуться. Я ей сказала, что ее дом здесь. Пусть в любое время возвращается… Вон, кстати, Робби с твоей лошадью. До свидания, Джон.

— До свидания, Тилли. Д… д… до п… п… пятницы.

Он сел на лошадь и уехал, она же направилась к конюшне.

В дверях ей встретился Стив, ведущий на поводу обеих лошадей. Он молча помог ей сесть в седло, и через несколько секунд уже ехал рядом. Шахта осталась далеко позади, когда Тилли заговорила:

— Ты поменял смену?

— Да, несколько дней назад.

Снова молчание. В одном месте дорога сужалась, и его колено коснулось ее ноги.

— Почему ты меня избегаешь, Тилли? — спросил Стив.

— Избегаю? — Она повернула к нему голову и увидела, что его лицо залила краска гнева.

— Да, ради Бога, Тилли, — Стив терял самообладание, но старался не повышать голоса, — оставь свои изысканные манеры для гостиной. Я говорю, что ты меня избегаешь, и хочу знать почему?

Значит, он хочет знать причину. Понятно, на то он и Стив. Что же ему сказать? Сказать правду? Я тебя избегаю, потому что ревную и не могу вынести мысли о твоей близости с другой женщиной? И что он ответит? «Ты опоздала, Тилли, об этом надо было думать раньше. Я ведь мужчина, мне кто-то нужен». Она не сомневалась, что он свои потребности удовлетворяет во время частых поездок в коттедж и гостиницу на дороге. Но разве можно его винить в этом? Нет, конечно.

— Зайди на минутку.

Она удивленно взглянула на него. Оказывается, они проделали такой длинный путь в полном молчании. Она позволила ему помочь ей спешиться. Стив привязал лошадь к столбу у калитки и пошел за Тилли к дому. Там она посторонилась, он достал ключ и открыл дверь.

В комнате все пошло своим чередом. Он раздул огонь, снял чайник с крючка, сходил на кухню, быстро вернулся и поставил его на горящие угли. Затем снова ушел, и она услышала, как он смывает с себя толстый слой угольной пыли. Только сегодня процедура мытья затянулась. Когда он вернулся, она заметила, что он и голову вымыл.

Стив остановился перед ней, как будто собираясь с мыслями. Потом напрямик заявил:

— Выкладывай, Тилли, ты у меня в долгу.

Она уцепилась за последние слова в попытке не выдать себя.

— Да, я у тебя в долгу. Но ведь и ты тоже, Стив, мне кое-что должен. Раз ты решил сменить работу, не следовало ли прежде всего сказать мне?

— Сменить работу? Откуда ты это взяла?

— Какое это имеет значение? Это правда?

— И да и нет, как говорится. Может и правда, а, может, и слухи.

— Как и то, что ты собрался жениться?

Ну вот, она все сказала, не выдав себя. Он смотрел ей прямо в лицо, но она не могла понять, о чем он думает. Следующими его словами были:

— Да, я об этом подумываю, причем уже давно.

— Ты мог мне сказать.

— Да, конечно, ну и что бы ты ответила?

— Я… — она не сводила с него глаз, — я бы пожелала тебе счастья, ты его заслужил.

— Мы редко получаем то, что заслуживаем, Тилли.

— Как ее зовут?

Он пожевал губами.

— Какое это имеет значение? — Он уже отвернулся, когда она сообщила:

— Я видела ее лицо. Вот мне и хочется знать имя.

Стив остановился как вкопанный. Потом он бережно поставил занесенную для шага ногу на пол и задумался. Повернулся он не к ней, а к начавшему брызгать кипятком чайнику. Стив снял его, повесил на крючок, выпрямился, протянул руку, достал коробку с заваркой и только тогда спросил:

— Где ты ее видела?

— Пару месяцев назад, вы ехали вместе.

Держа в одной руке коробку, другой он взял заварочный чайник, стоявший на каминной доске, растягивая слова произнес:

— Да, это было в воскресенье. Примерно семь недель назад. Мы тогда впервые ездили вместе.

Стив искоса взглянул на нее, и его глаза радостно заблестели. Он улыбался — морщинки у глаз стали глубже. А вот Тилли хотелось плакать — выражение его лица причиняло ей боль. Она не помнила, чтобы видела что-нибудь подобное, даже в ту ночь, когда они вместе встречали Новый год, и он поцеловал ее.

— Так, где же у нас молоко? — Стив направился к буфету и достал банку. Сняв крышку, понюхал содержимое и заявил: — Вроде не скисло. Я его купил утром.

Тилли смотрела, как он наливает в кружки молоко, потом берет чайник и разливает чай. Протянув ей кружку, он взял свою, поднял ее, будто это был бокал с вином, и уже собирался произнести тост, но остановился, ожидая от нее ответного жеста. Она послушно подняла свою кружку и заставила себя сказать:

— Желаю тебе счастья, Стив. Ты это знаешь.

— И я желаю себе счастья. — Неожиданно улыбка исчезла с его лица, не успел он поставить кружку на стол, как услышал топот лошадиных копыт за окном. — Вроде кто-то из моих парней. Так и есть. Нед Споук. Что там такое?

Тилли быстро встала, и когда Нед подбежал к дому, они уже стояли в дверях. Он немного отдышался и выпалил:

— Беда, мэм. Я ехал на шахту, когда заметил лошадь у дома. — Он махнул рукой в сторону особняка.

— Что случилось? — Тилли спустилась по ступенькам и подошла поближе к Неду.

Он глубоко вздохнул и продолжил:

— Это все Бентвуд, мэм. Ворвался в дом как бешеный буйвол. Сбил с ног мистера Пибоди. Биддл попытался вмешаться. Тут появился хозяин Вилли. Он… мистер Бентвуд прыгнул на него и схватил за горло, так Пег сказала, но хозяин вырвался, он это умеет. Но сам на мистера Бентвуда руки не поднял. Попытался уговорить, сказала Пег, успокоить, но тут мистер Бентвуд снова набросился на него и сбил с ног.

Тилли уже бежала по дорожке к лошади, одновременно спрашивая:

— Ему плохо?

Нед мчался за ней и кричал:

— Лицо разбито, он ударился о ступеньку и сразу потерял сознание, но уже пришел в себя.

— Подожди, подожди, Тилли, я с тобой. — Стив рванулся к конюшне, на ходу застегивая рубашку. Он успел сесть на лошадь почти одновременно с Тилли и они все вместе галопом поскакали к усадьбе.

В доме царил хаос, вся прислуга собралась в холле. Вперед вышел Биддл и сказал:

— Он в порядке, мэм. Не беспокойтесь, с ним ничего страшного не случилось. Он поправится. Мы отнесли его в вашу комнату.

Она не стала задавать вопросов, а бросилась наверх, в спальню, где увидела Жозефину, прикладывающую холодные компрессы к лицу Вилли. Он сидел на краю постели, компресс закрывал его зрячий глаз, но он услышал ее раньше, чем она успела заговорить, и сказал:

— Не волнуйся, не волнуйся, ничего страшного.

— О, Господи! — Тилли приподняла компресс и взглянула на огромный синяк под глазом и разбитую губу, продолжавшую кровоточить.

— Надо позвать доктора.

— Я уже послала за ним. — Тилли взглянула на Жозефину, которая сурово добавила: — А тебе надо заявить в полицию.

— Не нужен нам ни доктор… ни полиция. — Они обе повернулись к Вилли. — Оставьте меня одного, все будет в порядке.

— Тебя нельзя одного оставить, — отрезала Тилли. — Ты хоть представляешь, что он сделал с твоим лицом?

— Ну, что бы он ни сделал, хуже, чем было, не будет. Верно?

Это были первые горькие слова, сорвавшиеся с его губ. Вилли всегда принимал свою слепоту, как должное. Он был смиренен по натуре. Теперь это, похоже, в прошлом. Недавно Тилли заметила, что сын изменился, стал жестче. Началось все со ссоры с Жозефиной.

Наступила тишина, только капли воды стучали, падая в миску, над которой Жозефина отжимала марлю. Приложив компресс к лицу Вилли, девушка сказала:

— Теперь ты должен понять, что если хочешь остаться в живых, тебе лучше выбросить из головы все планы, которые ты вынашиваешь относительно дочки этого джентльмена.

Он так неожиданно ловко сдернул компресс с лица, что Жозефина едва не упала, а затем воскликнул:

— Ни он, ни кто другой не помешает мне встречаться с Норин и… — Вилли нашел глазами мать, — жениться на ней.

Опять наступила тишина, потом Жозефина отвернулась и с горечью сказала:

— Надеюсь, ты проживешь достаточно долго, чтобы это осуществить.

Когда дверь за ней захлопнулась, Тилли выжала очередной компресс и закрыла им страшный синяк на лице сына.

— Что с ней такое творится в последнее время? — спросил он.

Его мать могла бы ответить: «Если ты не понимаешь, то на самом деле слеп. Почему ты не чувствуешь, что девушка, к которой ты относился как к сестре, любит тебя?» Потом она могла бы добавить: «И куда сильнее, чем дочка Симона Бентвуда». Но разве она могла сравнивать? Она только знала, что из-за нее сын в смертельной опасности.

Раздался стук в дверь. Тилли повернула голову и крикнула:

— Войдите. — Дверь открыл Биддл, но вошел Стив, и Тилли сразу бросилась в глаза разница между двумя мужчинами — Стив в запачканной угольной пылью одежде, а Биддл в сине-серой, хорошо подогнанной форме.

— Как ты? — Стив остановился рядом с Вилли, и тот, приподняв голову, спросил:

— А как это выглядит?

— Довольно скверно.

— Ну и ощущения такие же.

— С этим типом надо что-то делать. — Стив вопросительно взглянул на Тилли, и она коротко бросила:

— Что?

— Я не хочу обращаться в полицию, Стив. — Вилли попытался привстать с кровати, но Стив удержал его, положив руку на плечо, и заметил:

— Ладно, можно еще подождать. Но если Симон на самом деле рассчитывает запугать тебя до смерти — он на этом не остановится. У тебя ведь есть друзья? Например, Фил Споук и Нед. Если дело опять дойдет до драки, от них так просто не отмахнешься.

— Нет, я не хочу.

— Нет? Подумай как следует. Одного не понимаю, как он тебя достал? Ведь ты мог любым захватом уложить его на спину. Он хоть и крупный, но рыхлый — ты легко бы с ним справился.

— Я не хотел его трогать.

Стив глубоко вздохнул и сказал:

— Понимаю. Кстати, глядя на твое лицо, я подумал, что до прихода врача неплохо бы приложить к нему кусок сырого мяса.

— Мясо! В голову не пришло, сейчас принесу. — Тилли почти выбежала из комнаты.

Стив сел на край кровати рядом с Вилли и уже совсем другим тоном предупредил:

— Ты поостерегись, парень, пока он жив, он тебе своей дочери не отдаст.

— Но почему? Почему, Стив? Все из-за той глупости, которая произошла много лет назад?

— Глупости? Ну, я бы так не сказал. Что бы ты сделал, если бы я вдруг появился и увел у тебя из-под носа твою девушку, а потом ты был бы вынужден наблюдать, как она счастливо живет с другим?

— Но все было так давно, и он был на много старше мамы. Нет, не понимаю.

Стив коротко хохотнул.

— Не понимаешь? Столько лет знаешь свою мать и не понимаешь, какую власть она имеет над мужчинами?

Вилли опустил голову и тихо прошептал:

— Меня коробит при мысли о том, сколько мужчин у нее было.

— Ну, это ты зря, парень. Все дело в том, что как раз наоборот — они ее преследовали и всячески добивались. Один или двое за ней ухаживали, а уж тайных воздыхателей, вообще не счесть. Твоя мать — уникальная женщина, Вилли. Разве ты еще не понял? Как считаешь, что заставляет меня бегать за ней с ранней юности?

Вилли, не торопясь, повернул изуродованное лицо к Стиву и внимательно всмотрелся в него.

— Ты хороший человек, Стив. Ей повезло, что ты у нее есть… в качестве друга. Я часто спрашивал себя, почему ты на ней не женился. Думал, может это из-за… разницы в положении. Но я хорошо знаю свою мать — положение для нее не имеет большого значения… Ты ведь так ни разу и не был женат, Стив?

— Нет, ни разу.

— Жаль. Мне кажется, ты должен был.

— Да, должен, и я собираюсь жениться.

— Собираешься? — с интересом спросил Вилли и сделал неловкое движение. Это заставило его поморщиться от боли и приложить руку к щеке. Стив тем временем продолжил:

— Да, я надеюсь жениться, причем совсем скоро. Есть одно препятствие, но я полагаю, что мне удастся его преодолеть.

Оба замолчали. Вошла Тилли и осторожно приложила кусок сырого мяса к щеке сына. Никто не нарушил тишины. Немного погодя, Вилли тихо сказал:

— Стив только что сообщил мне, что собирается жениться.

— Да, я знаю.

— Ты мне ничего не говорила.

— Ну, это не столь важно.

Это замечание можно было бы считать оскорблением или, по крайней мере, выражением неблагодарности после стольких лет обожания. Но мужчины, и молодой человек и тот, что постарше, эту фразу расценили по-другому. Странно, но они подумали об одном и том же.

Глава 5

Виновником визита Симона Бентвуда в особняк был никто иной, как Рэнди Симмонс. Он долгое время ждал удобного случая, чтобы поведать своему нанимателю об отношениях между его дочерью и «сыном этой». Естественно, опуская рассказ о том, как он подглядывал за молодыми людьми. Вдобавок, ему не хотелось еще больше портить отношения с хозяйкой, которая с самого начала четко дала понять, что ей не по душе ни он сам, ни его привычки. Но он давно работал на ферме и знал, что хозяин к нему благоволит.

Так случилось, что в руки Рэнди попало письмо, которое, как он позже объяснял хозяйке, Симон увидел и отнял.

Как часто говаривала бабушка Тилли, ничто важное не происходит само по себе, обязательно имеются корни и целый ряд мелких совпадений. На этот раз дело было в изменении даты отхода корабля в Америку.

Жозефина должна была уехать в Ливерпуль в четверг, 19-го июня, но на корабле не успели отремонтировать котел, и всех пассажиров перевели на другое судно, которое отходило 15-го июня, в воскресенье.

Вилли, который конечно же собирался с Тилли в Ливерпуль, чтобы проводить Жозефину, чувствовал, что должен сообщить Норин об этом изменении в планах. Но как? Он посоветовался с Недом Споуком, давно ставшим его другом и доверенным лицом, и Нед предложил:

— Ну, хозяин, всегда можно написать письмо. Я доставлю его так, чтобы старик не заметил. Может с первого раза и не выйдет, но рано или поздно я обязательно привлеку внимание кого-нибудь из дам.

Однако, приехав на ферму, Нед никого не увидел. Но случайно, столкнулся с тем, кого меньше всего хотел видеть, с Симоном Бентвудом. Тот брел по двору, опираясь на палку.

Когда на следующее утро Нед проезжал мимо калитки, там стоял Рэнди Симмонс. С точки зрения Неда, Рэнди был уже стариком и хорошим работником. Он не слышал о нем ничего плохого, кроме того, что он любил поболтать в пабе. Нед небрежно поинтересовался, где его хозяева, на что Рэнди ответил:

— Да все подались в Шилдс. Я тут сейчас царь и бог, хотя только Лэрри Фенвик у меня на посылках. А у него в голове пусто.

— Ты не поможешь мне?

— Ладно, парень, — согласился Рэнди, — если не придется платить.

— Ты не передашь письмо молодой хозяйке? Это очень личное письмо, понимаешь?

Рэнди ухмыльнулся и сказал:

— Отчего же, понимаю. Я вообще много чего понимаю, мимо меня ничего не проскользнет.

Нед вынул письмо и протянул его Рэнди.

Через два часа, войдя на кухню, где сидел хозяин, Рэнди как бы случайно выронил письмо.

— Что это? — грозно спросил Симон, а Рэнди поднял письмо с каменного пола, бормоча при этом:

— Ерунда, хозяин, всего лишь письмо.

— Давай его сюда!

Рэнди спрятал письмо за спину и заявил:

— Оно не вам, хозяин.

— Не мне? — взревел Симон, протянул руку и потребовал: — Все письма, которые приходят в этот дом, они все мне. Давай сюда!

Рэнди с наигранной неохотой отдал письмо, и тут на этой самой кухне, весь мир перевернулся с ног на голову.

Симон Бентвуд прочитал часть письма своей изумленной и по-настоящему перепуганной жене:

«Моя дорогая, Нед передаст тебе это письмо, в котором я хочу сообщить, что, к сожалению, Жозефина отплывает раньше, чем предполагалось, так что я утром в воскресенье поеду в Ливерпуль. Но во вторник вернусь».

Симон держал листок бумаги обеими руками, тряс его и не сводил взгляда с жены. Отдышавшись, он продолжил:

«Моя дорогая, ничто и никто не сможет разлучить нас. Ты моя и я твой до самых последних дней наших жизней. Я буду на нашем месте во вторник вечером. До встречи, любовь моя. Твой Вилли».

Симон скомкал листок в руке и заорал:

— До последних дней наших жизней! Так запомни, хозяин Вилли Сопвит, дни твои сочтены. Я уж постараюсь! — Он было ринулся из кухни, но резкая боль в спине заставила его прислониться лицом к стене, которую он и начал молотить кулаками. Его стоны разносились по всему дому. Когда немного отпустило, Симон повернулся, взглянул на жену и крикнул: — Где она? Найди ее и приведи!

Люси мужественно ответила:

— Сначала успокойся.

— Ты! Ты! Женщина! — Симон с трудом оторвался от стены и спотыкаясь направился к коровнику, где ожидал увидеть Норин. В это время Рэнди Симмонс уже предупредил ее о надвигающейся грозе. Он объяснил, что не виноват, так, мол, вышло, что он искал ее, но случайно выронил письмо при Симоне.

Рэнди все еще продолжал сбивчиво извиняться, когда дверь распахнулась, и Симон Бентвуд, не говоря ни слова, схватил Норин за шиворот, и потащил отчаянно отбивающуюся дочь через двор в кухню. Там он швырнул ее в кресло-качалку с такой силой, что качалка бы перевернулась, но Люси попридержала ее. Симон наклонился над дочерью и заорал ей в лицо:

— Ты, маленькая потаскушка! Надо же, каждый день тебя видел и не догадывался. Проклятый дурак. Слепой, как и он. Но теперь слушай меня, мисс. — Он сгреб в кулак ворот ее платья и притянул дочь к себе. — И хорошенько слушай. Я скорее соглашусь, чтобы ты умерла, чем позволю ему снова к тебе приблизиться или, тем более, к тебе прикоснуться. Ты слышишь? Я его убью. И пусть меня повесят, но я не допущу, чтобы ты путалась с этой компанией.

— Тогда… тогда тебя повесят. Вилли мой, а я — его. Ори, сколько хочешь.

Симон наотмашь ударил Норин по лицу — качалка перевернулась. Люси бросилась к мужу и закричала:

— Оставь ее, иначе врежу тебе кочергой!

— Уйди с дороги, женщина! — Он размахнулся и ударил жену, Люси отлетела в сторону. Симон, с трудом удержавшись на ногах, схватил Норин, проволок ее через кухню и холл, вверх по лестнице. Она попыталась ухватиться за перила, но он злобно отодрал ее руку, и она вскрикнула. Распахнув ногой дверь, он втолкнул дочь в спальню и просипел: — Будешь сидеть здесь, пока не одумаешься. Сиди сколько угодно. Буду кормить и поить тебя, как скотину, но ты не выйдешь из этой комнаты, пока не придешь в себя.

Симон вышел и повернул ключ в замке. Он хорошо помнил, что дверь запиралась впервые, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы провернуть ключ. Засунув ключ в карман, Симон вышел во двор, приказал Рэнди Симмонсу заложить коляску, и отправился в особняк.

Глава 6

Так вышло, что Вилли не поехал в Ливерпуль провожать Жозефину. Врач обнаружил у него легкое сотрясение мозга и велел лежать несколько дней. Когда доктор его осматривал, Вилли спросил:

— А не мог удар по голове улучшить мое зрение, я имею в виду, в правом глазу?

— Улучшить зрение? — Доктор хмыкнул. — Сомневаюсь.

— Помните, когда Лиззи Гэмбл три недели назад сломала ногу, вы ведь были у нас в этом же костюме, верно?

Доктор посмотрел на свой костюм.

— Да, вроде бы так.

— Я тогда заметил, что материал в полоску. Довольно необычная ткань, не для строгих приемов.

— Правильно, не для строгих, — доктор широко улыбнулся.

— Так вот, — Вилли провел пальцем вдоль полоски на рукаве доктора, — тогда мне не удалось разобрать цвет полоски, а сегодня я вижу, что она синяя. Я прав?

— Да, абсолютно.

— Вот и ответ на мой вопрос: может ли удар по голове улучшить зрение?

— Не уверен… Но, возможно… Не надолго… Как говорил мне доктор Блэкман, в твоем правом глазу поражены нервы — на них могут влиять как нервное напряжение, так и физическая нагрузка. Удар мог подействовать на сетчатку, и она сдвинулась. Но может сдвинуться и обратно. Не знаю.

— Но я схлопотал удар, уверен, сетчатка сдвинулась.

— Да-да, наверное. — Доктор покивал головой. — Но я бы не слишком радовался.

— Если затронуты только нервы, разве нельзя сделать операцию?

— На глазных нервах? Ха! — Доктор засмеялся. — Сомневаюсь. Нервы — странная штука, от них всего можно ждать, а тут еще глазные нервы. Давай посмотрим, насколько устойчивым будет улучшение, хорошо? Может быть, снова попробуем очки, хотя я знаю — раньше они тебе не помогали.

— Как скажете, доктор. Да, кстати, смогу я куда-нибудь поехать, когда голова перестанет кружиться?

— Ну нет! Никаких поездок! Об этом не может быть и речи, по крайней мере две недели. Ты должен отдыхать.

Вот почему Вилли прощался с Жозефиной в своей спальне, бывшей когда-то детской, где они вместе росли. Его неожиданно удивила, глубокая печаль при мысли, что он ее теряет. Та ужасная ссора давно забылась. Во всяком случае, он о ней забыл. И сейчас, держа девушку за руку, всматриваясь в нее, он внезапно понял, как она прекрасна и необыкновенна. Улучшившееся зрение не обманывало. И он признался в том, что впервые осознал:

— Я буду очень по тебе скучать, Жозефина, очень.

Она молча смотрела на него сияющими глазами. Было впечатление, что у нее внутри горит пурпурный огонь. Вилли не мог видеть ее сжатые губы и воскликнул:

— Зачем ты уезжаешь? Мы были так дружны все эти годы. Даже будь мы на самом деле братом и сестрой, мы не могли бы быть ближе.

— Но мы не брат с сестрой, — произнесла она низким, глубоким голосом, никак не соответствующим ее хрупкой фигурке. — И мама сказала, что она все эти годы сомневалась. А теперь она просто убеждена, что ее муж не имеет ко мне никакого отношения. Но, жаль, что она сообразила это не сразу. А я, как только немного подросла, поняла, что никаким боком не принадлежу к этой расе… к твоей расе.

— Не говори так, Жозефина. Ты всегда будешь одной из нас. Ты… занимаешь особое место в моем сердце.

— В самом деле?

— Да-да. — Он прижал ее руки к своей груди, а она тем временем прошептала:

— Но недостаточно особое.

Вилли замер и выпустил ее руки. Зрячим глазом он увидел выражение лица девушки. В голове мелькнуло: «Нет! Нет!», и тут же: «Да, это правда». Жозефина любит его? И давно? Вот почему она не выносила Норин. Господи! Вилли ощутил тяжелый груз жгучей вины. Он понял, что несет ответственность за дальнейшую судьбу Жозефины. Ее отъезд…

Девушка поднялась с края кровати, а он беспомощно смотрел на нее, не в силах найти нужные слова.

— Мы… не навсегда прощаемся, ты можешь приехать, когда хочешь, или мы… Норин и я можем поехать в Америку.

Легкое презрение, смешанное с печалью, отразилось на лице Жозефины.

— Если бы я собиралась вернуться когда-нибудь, то сейчас бы не уезжала, — сказала она. — А уж тебе и вовсе не за чем тащиться через океан. Увидеть меня ты не сможешь — я на ранчо не задержусь. Мне хочется найти своих родственников. Я не успокоюсь, пока их не найду… Прощай, Вилли. — Жозефина вдруг, вместо того, чтобы чмокнуть Вилли в щеку, наклонилась и прижалась губами к его губам. Это случилось так внезапно и впервые, что обоим показалось, будто искры пробежали по жилам. Вилли машинально поднял руки и притянул девушку к себе. Но она тут же, уперевшись ладонями в его грудь, высвободилась и толкнула его назад, на подушки; затем, низко опустив голову, выбежала из комнаты.

Вилли лежал не шевелясь, уставившись в одну точку. Ощущение Жозефины… Что же, собственно, это было? Юноша задумчиво покачал головой, не найдя объяснения. Одно он знал наверняка: ему безумно жаль, что она уезжает, и что он никогда больше не увидит ее.

Вилли обвел комнату взглядом, затуманенным слезами.

— Я люблю Норин, — прошептал он. — Да, я люблю Норин. — В этом он ни на секунду не сомневался — он, действительно, ее любил. Но почему тогда он еле сдерживается, почему ему хочется вскочить, кинуться вслед за Жозефиной и умолять ее: «Останься. Останься, Жозефина».

Нельзя любить сразу двоих одновременно и одинаково. Это невозможно.

Он забыл, что он сын своей матери и поэтому унаследовал ее главную проблему.

Глава 7

— Мам, мам, ну сделай что-нибудь.

— Конечно, дочка, как только выдастся случай.

Они стояли на коленях по разным сторонам двери и разговаривали через замочную скважину.

— Я свихнусь, если еще здесь просижу.

— Если ты дашь ему слово, он тебя выпустит.

— Я не могу.

— Не глупи, девочка. Притворись. Скажи, что обещаешь. Поклянись, если потребуется, а как только он тебя выпустит, я помогу тебе уехать отсюда. У меня все готово, все вещи сложены и деньги есть.

— Ох, мам! — Девушка долго молчала. Затем сквозь слезы снова донесся ее голос: — Пойди в полицию, мама. Они заставят его выпустить меня.

— Да нет, девочка, я узнавала. Это семейное дело. Отцу разрешается наказывать дочь, так сказал констебль.

— Мам, от меня пахнет, я давно не мылась. Я здесь уже тринадцать дней… И помойное ведро переполнилось.

Люси посмотрела на лестницу и прислушалась. Хотя она вовсе не ждала появления мужа — Симон ушел на рынок. До этого он побывал здесь, приоткрыл дверь и сунул дочери еду.

Правда, он забыл воду для умывания, поскольку очень торопился. Меняя помойное ведро, он приказывал Норин стать в сторонку, брал полное ведро и вносил пустое.

Именно это полное ведро и видела сейчас мысленно Люси. Снова повернувшись к двери, она резко сказала:

— Слушай меня, Норин. Внимательно слушай. Когда он вернется, то обязательно будет выпивши, но не в стельку. Он соображает, что если перепьет, я могу обшарить его карманы и найти ключ. После того, как он засадил тебя сюда, он спит в задней комнате. Теперь главное. Я скажу ему, что обязательно нужно вынести полное помойное ведро. Когда он будет открывать дверь, держи ведро в руке. Сделай вид, что хочешь поставить его так, чтобы он смог дотянуться, а потом с размаха выплесни все помои ему в лицо. Ты слышишь?

— Помои?

— Да-да.

— Поняла, мама.

— И беги к двери. Я постараюсь распахнуть ее пошире. Внизу беги через гостиную, я оставлю окно справа открытым, оттуда мчись к калитке… Ты слышишь?

— Да, мама, продолжай.

— Доберись до старого сарая, я там оставлю для тебя сумку с одеждой и достаточно денег, чтобы продержаться какое-то время. Иди к дороге на Джэрроу. Там недалеко от заставы можно сесть в дилижанс. Ты все поняла?

— Да, мам.

— Он никогда не догадается, что ты пошла именно в эту сторону — решит, что ты прячешься в особняке. Но ради всего святого, дочка, если тебе дорога жизнь этого юноши, даже не приближайся к этому дому. Ты меня слышишь?

После небольшой паузы Норин решительно сказала:

— Да, я слышу тебя, мама.

— И ты обещаешь, что не пойдешь туда?

— Да, обещаю, мама.

— Ты ведь знаешь, что тогда он его обязательно убьет?

Не сразу девушка отозвалась:

— Да, я знаю. Но вот что я тебе хочу сказать, мама. Если бы у меня сейчас был нож, а не ведро с помоями, я бы всадила его в отца. Не сомневайся.

— Ох, Норин, не надо так говорить. Ведь он любит тебя, поэтому и ведет себя так.

— Ха, любит! Он не меня любит, мама, и не из-за этого бесится, и ты это знаешь. Наверное, он чересчур хорошо думал о себе, когда был молодой. Разве мог он простить, что кто-то от него отказался. До сих пор не может. Ты знаешь, что это такое?

— Хватит, хватит. Лучше слушай.

— Я слушаю, мама.

— Когда доедешь до Ньюкасла, найми коляску и поезжай на Гарден Крессент, дом номер два. Там гостиница, держит его миссис Снайт. Запомни, Снайт. Ох, если бы только я могла подсунуть что-нибудь под дверь.

— Не беспокойся, мам. Я все запомнила.

— И не пиши мне сюда, девочка. Напиши ему и скажи, что пусть не пытается тебя найти — ты начинаешь новую жизнь; и ради того, чтобы он остался в живых, тебе придется его забыть. Вбей это себе в голову, дочка.

— Если я попрошу его уехать со мной, он согласится, мама.

— Да спустись ты с облаков, детка! Как он сможет где-то еще зарабатывать на жизнь?

— Ему не нужно, у него есть деньги.

— Когда он достигнет совершеннолетия. И вообще — это сложные дела. Мне кажется, кошелек в руках мамаши. А сыночка она всю жизнь опекала.

— Он совсем не слабак, мама. Ты его не знаешь.

— Ладно, он не слабак, но ведь он почти слеп. И сколько, ты думаешь, продлиться ваш роман, если жить придется в дыре и голодать? Ты же разумная девочка, всегда была такой. Его воспитали как джентльмена. Ты-то сможешь пережить трудности и продолжать любить, но мужчины — они другие, поверь мне. Я знаю. Все как один, от мала до велика только и умеют выпендриваться. Ох, дочка, — в голосе Люси послышались слезы, — выбрось его из головы. В мире полно других, которые готовы тебя полюбить, только помани. Ты молода, все пройдет.

Ответа не последовало. Люси тяжело поднялась на ноги и некоторое время стояла, прислонившись к двери и закрыв глаза. Затем она снова проговорила в замочную скважину:

— Надень на себя как можно больше чистого нижнего белья. — Потом она открыла дверцу шкафа, стоящего на лестничной клетке, где висела одежда дочери. Покатая крыша в спальне Норин не позволяла загромождать комнату мебелью. Люси достала из шкафа пальто, спустилась вниз и начала готовиться к побегу дочери.


Вернувшись домой, Симон Бентвуд вылезал из коляски замедленно и плавно. Люси наблюдала за ним в кухонное окно. Она хорошо знала, что причиной тому не только его больная спина, но и изрядная доля принятого внутрь спиртного.

Относительно последнего она имела точные сведения — Эдди, появившись в кухне, шепотом сообщил:

— Он не очень много выпил, мама: три пинты и две рюмки виски. Я подсматривал в окно. Видимо, дело в спине, он с трудом сел в коляску.

Люси ничего не ответила сыну. Стоя, она ждала, когда войдет муж. Увидев Симона, она сразу поняла, что его мучают сильные боли. Это было заметно по тому, как он переставлял ноги. Без слов она наблюдала, как муж снял пальто и шляпу, сел и уставился на пустой стол.

— В чем дело? — грозно спросил он, поднимая глаза на Люси.

Она спокойно ответила:

— Пока дочь не вымоется и не будет нормально накормлена, я еду в этом доме готовить не буду. Она ничего не ела с утра, в комнате воняет, помойное ведро переполнено. Если ты не прекратишь все это, она скоро умрет от лихорадки.

Симон мрачно смотрел на жену. Потом вполне спокойно и устало сказал:

— Она могла бы выйти оттуда сейчас же, если бы дала мне слово. А пока она этого не сделает, пусть сидит там. Мне никто не указ. Ты слышишь, Люси? Мне никто не указ. Я ее отец — могу делать все, что захочу.

Она склонила голову и не возражала. Потом спросила:

— Но чистое ведро ты мог бы ей принести? — Симон не ответил, тогда она пригляделась к нему и предложила: — Если тебе трудно подниматься по лестнице, давай я отнесу.

Это предложение заставило Симона буквально вскочить со стула. Выпрямившись, он рявкнул:

— Принеси мне ведро!

Люси тут же направилась в посудомойню и принесла чистое ведро, но когда она протянула его мужу, тот сказал:

— Отдай мальчишке.

К такому ходу событий она не была готова, но передала ведро Эдди. Отец кивнул на дверь и пошел вслед за сыном по лестнице. Он догнал его не сразу — Симон поднимался, ставя обе ноги на одну ступеньку, а потом уже переступал на следующую.

И вот он стоит перед дверью. Вот он медленно опускает руку в карман и достает ключ, и вот уже ключ в замке. Симон немного помедлил, повернул ключ и толкнул дверь. Затем он выхватил ведро у Эдди и, сделав три шага в комнату, остановился перед дочерью. Лицо девушки было бледным, щеки запали, губы кривились, но глаза блестели.

Симон вздохнул, громко откашлялся и спросил:

— Ну как, пришла в себя?

Норин молчала. Вид у нее был весьма угрожающим. Тогда отец приказал сыну:

— Зайди и возьми ведро, парень.

Норин быстро взглянула на мать, стоящую на лестничной площадке, быстро наклонилась, схватила ведро, как раз когда мальчик к нему приблизился, и закричала:

— Посторонись! — В тот же момент она с размаху выплеснула вонючее содержимое в лицо стоящему перед ней отцу.

Симон разгадал ее намерение на пару секунд позже, чем надо. Он уже протянул руку, но поток грязи и нечистот ослепил его. Он дико заорал, сделал шаг назад, и, размахивая руками в надежде за что-то уцепиться, упал навзничь и остался лежать, издавая мучительные стоны.

Норин даже не видела, как он упал, потому что выбежала из комнаты, пронеслась мимо матери и устремилась вниз по лестнице. Люси тоже не кинулась на помощь мужу. Она торопилась вслед за дочерью, повторяя:

— Не забудь адрес. Возьми пальто.

Норин не стала тратить время на лишние слова. Как беглый узник, (собственно, она им и была) девушка пересекла гостиную, выпрыгнула в окно и помчалась к старому сараю, где должен был лежать ее пропуск на свободу. Ни за что бы Люси не помогла обрести эту свободу своей дочери, знай она, что та носит под сердцем.

Глава 8

— Мама, мама, пожалуйста, прекрати. Бесполезно меня отговаривать. Я обязательно туда пойду и выясню, что с ней происходит. Я согласился с тобой на прошлой неделе, когда ты просила меня подождать. Я снова уступил тебе на этой неделе и опять ждал. Но больше я ждать не могу. Она бы нашла способ дать мне знать, я уверен, если, конечно, только ее не связали по рукам и ногам. Норин сильная и решительная.

Тилли устало опустилась на диван, достала из кармана платок и вытерла пот со лба.

На дворе стояла жара. Последние две недели июня были летними по-настоящему: ни дождинки, солнце светило вовсю, а ночи не приносили прохлады.

Все окна на первом этаже были распахнуты, но от этого не было легче.

Тилли облизнула губы, взяла со стола стакан шербета и отпила несколько глотков. Поставив стакан на стол, она сказала:

— Ты одного почему-то не хочешь понять, Вилли. Симон Бентвуд вполне способен убить. И он сделает это, но не отдаст тебе свою дочь. Его не остановят все возможные последствия.

— Мама, — Вилли наклонился к ней, — почему ты учила меня бороться? — Тилли молча смотрела на сына, и тогда он перешел почти что на крик: — Давай, признавайся, почему ты хотела научить меня защищаться?

— Не кричи на меня, Вилли! — Осадила она Вилли и поймала себя на мысли, что никогда раньше ей не приходилось так строго разговаривать с сыном — всего несколько недель назад он был самым уравновешенным человеком в мире. — Вилли, ты имеешь дело с сумасшедшим. Пойми, наконец! Неужели ты не замечаешь, что Симон Бентвуд совсем тронулся умом? — Тилли схватила сына за запястье. — Обещай мне только одну вещь: подожди, пока Стив что-нибудь не разузнает. Ты ведь сам вчера говорил, что он обещал поспрашивать.

— Прости, мама, но я не могу больше. Если не узнаю, что с ней — просто умру. Знаешь ведь, что я уже много ночей не сплю.

Нет, она этого не знала, но моментально воспользовалась его признанием. Повысив голос, Тилли сказала:

— Тем более. Ты сейчас не форме и тебе не справиться с взбесившимся психопатом. — Она встала с дивана.

В этот момент раздался стук в дверь и появился Биддл, возвестивший:

— К вам мистер Макграт, мэм.

Тилли не подошла к Стиву, когда тот вошел в комнату, зато Вилли бросился ему навстречу. Стив за руку поздоровался с ним и подвел к матери. Тилли пронзила щемящая боль, не имеющая никакого отношения к беде сына — она вспомнила, как Вилли совсем недавно сказал: «Я даже одно время думал, что он мой отец».

С тех пор, как их разговор в коттедже был так внезапно прерван, они не встречались в домашней обстановке. Правда, Тилли дважды видела его мельком, и каждый раз он ехал верхом в компании той женщины. Во второй раз она точно знала — Стив специально свернул с почтовой дороги, чтобы разминуться с ней.

Как любезная хозяйка Тилли предложила:

— Не хочешь что-нибудь выпить, Стив?

К ее удивлению он согласился:

— Пиво, если можно.

Можно и пиво, даже из подвала, хотя его никогда не пили в этой гостиной. Но не стоит беспокоиться — женитьба на девушке из семейства Дрю настолько изменила Биддла, что он и ухом не поведет услышав распоряжение принести пиво в гостиную.

Тилли дернула за шнурок. Вилли тем временем наседал на Стива:

— Ты что-нибудь узнал?

Дверь еще не успела открыться, когда Стив ответил:

— Да-да, узнал — Но тут вошел Биддл, и он замолчал, ожидая, когда Тилли закончит разговор с дворецким.

— Принеси, пожалуйста, графин свежего эля из подвала и захвати тарелку с хлебом и сыром.

Когда дверь за Биддлом закрылась, Стив заметил:

— Должен предупредить тебя, новости плохие. — Вилли нахмурился. Тогда Стив продолжил: — Если верить болтовне Рэнди Симмонса, он, то есть Бентвуд, запер Норин в спальне, где она и находилась целых две недели.

— Нет! Нет! — Вилли круто развернулся и быстро прошел к окну, споткнувшись по дороге об стул и уронив его.

Стив хотел было придти ему на помощь, но Тилли удержала его, а на его вопросительный взгляд, отрицательно покачала головой.

Вилли, стоя у окна и глядя на Стива, закричал:

— Так вот в чем дело! Я немедленно еду туда. Ты… ты не поедешь со мной, Стив? — Стив не знал, что ответить, и Вилли снова крикнул: — Ладно! Ладно! Я поеду один, и никто меня не остановит!

— Остынь! Подожди минутку! Иди сюда и садись. — С этими словами Стив взял Вилли за руку, подвел к стулу и заставил сесть. Сам сел на край дивана, наклонился вперед и положил руку на колено Вилли. — Тебе следует действовать осторожно, Вилли. Если ты ворвешься в дом или даже во двор, и Симон что-то тебе сделает — не жди ни сочувствия, ни справедливости. Ты один будешь кругом виноват.

— Я не нуждаюсь в сочувствии. А что касается справедливости вообще, то полиция давно должна была упрятать его за решетку.

— Остановись! Включи мозги. Это дело личное, она — его дочь. Что она задумала? Сбежать с молодым человеком. Отец возмущен, и что ему делать? Запереть ее в комнате. Такое случалось уже бесчисленное количество раз. Это был единственный способ укротить молодых девушек.

— Она… не просто молодая девушка… она очень чувствительна, с ясной головой… она думает…

— Ну, если она умеет думать, то найдет способ выбраться из этой ситуации. Слушай, дай мне еще пару дней на разведку. Поеду туда, и если Бентвуд в поле, попытаюсь поговорить с ее матерью. — Голос его стал жестче. — И еще, я возьму за шкирку эту вонючку Рэнди Симмонса. Хочу припугнуть, что, если он будет продолжать болтать языком, ему несдобровать. Старая крыса. Я еще подростком был, так он и тогда всякие гадости творил. Ну, что скажешь?

— Что это? — Тилли встревоженно посмотрела в сторону двери.

Оттуда послышался такой звук, как будто Биддл уронил поднос и разбилось что-то стеклянное. Затем последовали приглушенные крики. Тилли быстро переглянулась со Стивом, и оба, вскочив, ринулись на шум. Но не успели они подбежать к двери, как она распахнулась, причем явно от удара ногой, и на пороге, подобно разъяренному быку, возник человек, о котором они только что говорили.

— Где она? Выкладывайте. Где она?

— Послушайте, мистер Бентвуд. — Стив сделал шаг вперед, но Симон рявкнул:

— А ты не лезь в эти дела, Макграт! Ты тут ни при чем. Хотя, может и при чем, ты ведь ее любовник.

Последнее слово не успело отзвучать, а Стив уже прыгнул вперед. Но Бентвуд был наготове — алкоголь уже выветрился, спина не болела, к тому же его взбодрил холодный душ из шланга, который он вынужден был принять, чтобы смыть с одежды грязь и вонь. И Симон встретил Стива ударом ноги. Он попал ему прямо в пах. От дикой боли Стив согнулся пополам и откатился в сторону. Симон двинулся в гостиную, где его поджидал Вилли, слегка согнув руки в локтях и привычно склонив голову набок.

Эта поза заставила Симона Бентвуда остановиться. Он встал на расстоянии вытянутой руки и снова прорычал:

— Где она?

Тут вмешалась Тилли.

— Ее здесь нет. Твоей дочери здесь нет.

Но Симон, в упор глядя на юношу, повторил:

— Где она? Как ты смеешь утверждать, что ее здесь нет? Выкладывай!

— Ее… здесь… нет, — раздельно проговорил Вилли и добавил: — Но если бы она была здесь, можете быть уверены, я вас бы к ней не подпустил.

— Ты — слепой сын этой чертовой сучки! — рявкнул он и кинулся в бой, вытянув правую руку для удара. Но она почему-то не достигла цели. Больше всего этому удивился сам Бентвуд — его рука оказалась заведенной за спину и будто зажата в железных тисках, в самое больное место в пояснице упиралось колено. Он невольно громко взвыл.

Все произошло мгновенно, но в это время Тилли успела выбежать из комнаты, промчаться мимо Биддла и Пибоди, которые возились со Стивом, и вернуться. Она взглянула на сына, который все еще держал Бентвуда, и сурово приказала:

— Отпусти его, Вилли. Отпусти его.

Вилли видел только туманную фигуру матери, стоящую в центре комнаты. Вероятно, почему-то зрение его совсем ухудшилось — ему казалось, что мать держит вскинутое к плечу ружье. Она снова крикнула, подтвердив это его предположение:

— Отпусти его! И если он пошевелит хоть пальцем, я его пристрелю!

Вилли нехотя отпустил большого, грузного человека. Тот, спотыкаясь, сделал шаг вперед и ухватился за стул, чтобы не упасть. Вилли видел, как затем Бентвуд медленно выпрямился и огляделся.

Зрелище Тилли, держащей его на прицеле, вновь разъярило непрошенного гостя. Вдобавок, вокруг нее собрались все ее лакеи: даже те, кто работал во дворе, стояли за ее спиной. Двоих он узнал — братья Дрю. А в дверях толпились женщины, готовые броситься на защиту своих мужчин.

Симон воззрился на Тилли и с горечью воскликнул:

— Ты меня пристрелишь, говоришь? А помнится, ты когда-то была против ружей, даже кроликов жалела. Но это было до того, как ты переплыла через океан. Признайся, ты сама пристрелила Сопвита, чтобы он не прикончил тебя за то, что ты путаешься с черномазыми?

Звук выстрела заставил его замолчать. Симон слегка покачнулся. Пуля задела плечо, слегка оцарапав кожу.

В наступившей тишине Симон сунул руку под пиджак, затем вытащил ее и стал рассматривать. Рука была влажной. Симон посмотрел на Тилли. Она щелкнула затвором. Тилли Троттер выстрелила в него. Она могла его убить. Он хотел что-то сказать, но был настолько потрясен, что, онемев, протягивал к ней окровавленную руку, и слушал.

— Я целилась тебе в плечо. Теперь даю тебе ровно пять минут на то, чтобы убраться из этого дома. Но если ты еще когда-нибудь сюда заявишься, Симон Бентвуд, я уже буду целиться не в плечо. Да, еще вот что. Даю тебе год, чтобы убраться с фермы… Артур, Джимми. — Тилли, не взглянув на братьев Дрю, бросила: — Проследите, чтобы этот человек покинул мои владения.

Когда Джимми и Артур подошли к нему, Бентвуд, очнувшись, завопил:

— Не подходите! Она меня еще не прикончила. Я еще способен разобраться с лакеями.

— Артур.

Окрик удержал Артура Дрю от продолжения драки.

Симон Бентвуд оторвался от стула и, ковыляя мимо Тилли, прошипел:

— Я на тебя заявлю. Стрелять в людей — преступление. И никто тебя на этот раз не встретит при выходе из суда. Здесь еще существует справедливость, так что я призову тебя к ответу.

Тилли знала, что это пустая угроза — ведь он нарушил границы чужого владения и силой ворвался в дом, но она содрогнулась при воспоминании о том первом случае, когда ей пришлось побывать в суде. Тогда только он один подошел к ней, чтобы утешить. А сейчас трудно было поверить, что этот грузный человек, выходящий в дверь, и есть тот самый молодой и внимательный Симон Бентвуд. Ужасное зрелище… Оказывается, любовь может превратить человека в то, чем Симон стал на самом деле.

Комната наполнилась разноголосицей. Женщины столпились вокруг нее — Пег, Фэнни, Лиззи, Бетти и Кристина Пибоди.

— Как вы, мэм? Вы хорошо себя чувствуете?

— Да-да, со мной все в порядке. Принеси чай и… виски, — попросила она Пег, а остальным сказала: — Да, все хорошо. Теперь оставьте нас, пожалуйста.

Тилли положила ружье на стол и сжала руки, чтобы они перестали дрожать, затем подошла к Стиву, около которого стоял Вилли. Пибоди и Биддл все еще находились на страже, и Пибоди произнес:

— Мне думается, мэм, что мистер Макграт нуждается в медицинской помощи.

Тилли низко наклонилась и из-под низа заглянула в лицо Стива, который одной рукой держался за живот.

— Плохо?

Стив не ответил и не пошевелился. Тогда Тилли повернулась к Биддлу и Пибоди и спросила:

— Не могли бы вы ему помочь подняться наверх, в голубую комнату?

— Разумеется, мэм.

Мужчины взяли Стива с двух сторон под руки, но он отстранил их помощь. Тогда Вилли, остановившись перед ним, тихо сказал:

— Если ты выпрямишься, Стив, ты сможешь идти. Только дай мне руки.

Стив медленно поднял голову, посмотрел на Вилли и сделал так, как тот велел. Вилли, поддерживая его за локти, осторожно потянул и поднял, затем приложил руку к его пояснице и спросил:

— Лучше?

Стив жалко улыбнулся и ответил:

— Да, как ни странно.

— Фил Споук научил меня нескольким приемам.

— Похоже на то, — кивнул Стив. Взглянув на Тилли, он спросил: — Ты в порядке?

— Да. — Ее голос слегка дрожал, но она повторила: — Да, все хорошо. Ты сможешь подняться по лестнице?

— Спасибо, но я лучше поеду домой.

— Но мне кажется, за тобой надо присмотреть.

— Ну… тут только синяк.

Тилли внимательно изучала его.

— Хорошо, — согласилась она потом, — но верхом ты не поедешь. — Она повернулась к Биддлу: — Скажи Майерзу, чтобы он немедленно заложил карету. — Не сводя глаз со Стива, Тилли взяла его за руку и попросила: — Сядь.

Стив осторожно и неуверенно подошел к дивану, а когда Тилли жестом предложила ему сесть, он с сомнением покачал головой:

— Вероятно, мне лучше постоять, если ты не возражаешь.

Она снова заволновалась:

— Мне кажется, тебе лучше остаться. Позволь мне позаботиться о тебе.

— Ты не беспокойся, я привык управляться самостоятельно. Тебе о себе стоит подумать. — Стив с трудом повернулся к стоящему рядом Вилли и спросил: — Ну как, изменил свое мнение насчет этого маньяка?

Вилли промолчал, задумчиво глядя на мать и Стива.

— Норин, очевидно, сбежала. Почему она не пришла сюда?

— Ясно, как Божий день — она не хотела подвергать тебя опасности.

— Так куда же она направилась? — Вилли по очереди смотрел то на одного, то на другого, и, не получив ответа, добавил: — Я ее найду. Далеко ей не убежать. Да она ведь и не сумеет. Она в жизни не бывала нигде дальше Ньюкасла.

Тилли смотрела на сына и молилась, чтобы его поиски оказались безуспешными. Женщина знала, что если он найдет Норин, радоваться ему придется не долго. Так или иначе, но Симон об этом позаботится. И разве сможет она всегда быть рядом с ружьем в руках.

Глава 9

Вся деревня пришла в ужас. Это надо же! Эта, из особняка, снова взялась за свои штучки. Теперь она подстрелила фермера, который всего лишь зашел спросить, не видела ли она его дочь. И ее любовник тоже на него набросился! Ну, фермер Бентвуд с ним разобрался: уложил его почти на неделю, говорят, чуть навсегда не отбил у него охоту таскаться по бабам. Но только подумайте, взяла ружье и выстрелила в фермера, а ведь он так по-доброму к ней относился, когда она была молодой. Да, что говорить, это из-за нее рухнул его первый брак, ведь если бы она не закатила истерику в день его свадьбы, он бы не помчался ее утешать и не бросил бы несчастную невесту.

Старая миссис Макграт, беззубая и сморщенная, в сотый раз пересказывая эту историю своему внуку, иногда хвасталась тем, что приложила руку к тому, что ублюдок этой ведьмы почти слеп. Конечно, ее собственный сын столько же раз предупреждал ее, чтобы она поменьше болтала, а еще велел держать дверь закрытой и говорить потише — хочешь не хочешь, а у этой ведьмы есть сила. Она это уже доказала на их собственной семье. И даже дважды — одного убила, а второго возвысила до такого положения, которого ему самому ни в жисть не добиться. Что он мог узнать в шахте такого, чего не знали его братья. Страшно вспомнить, каким он был робким заморышем в детстве: маленьким, тощим. А взгляните на него сейчас — ростом под два метра, широкоплечий, начитанный и говорит теперь совсем не как они. Разве без особой силы такое выйдет? Так что, его матери лучше говорить шепотом, если захочет вспомнить эту, из особняка.

На следующий день Рэнди Симмонс принес хозяину известие, что его дочь накануне видели у заставы: там она остановила дилижанс. У нее, кроме плетеной сумки, ничего не было.

Выслушав эти новости, Симон отправился на поиски жены и обнаружил ее в маслобойне, где она сбивала масло. Когда он вошел и остановился рядом, она не прекратила работы. Тогда Симон левой рукой схватил ее за свободную руку (его правая безжизненно висела вдоль тела) и спросил:

— Твоих рук дело?

Люси перестала крутить ручку маслобойки, взяла с ближайшей скамейки большую, деревянную ложку и с силой ударила мужа по руке, удерживающей ее.

— Валяй, женщина, — взвыл он, — ломай и другую. Ты этого добиваешься?

Люси отошла от него и встала так, что маслобойка оказалась между ними.

— Да, — сказала она, — если ты будешь со мной так обращаться, тогда да. И знай — да, это моих рук дело. Я не собиралась смотреть, как ты издеваешься над моей дочерью, как она мыкается в этой камере наверху. Это я подсказала ей, что делать. Выплесни ведро ему в рожу, сказала я, ведь то, что было в этом ведре — у тебя в голове.

— Осторожно, женщина, поберегись. Я тебя предупреждаю.

— Нечего меня предупреждать, Симон Бентвуд, с меня хватит. Я терпела твои выходки все эти годы, потому что любила тебя. Я смирилась с мыслью, что та женщина не выходит у тебя из головы ни на минуту, даже когда ты спишь. Я все терпела, потому что любила. Но теперь все! После того, что ты сделал со своей дочерью, все, что ты хотел — заставить ее покориться, и почему — ты не мог и представить, что она может быть счастлива с сыном женщины, когда-то отказавшей тебе. Если ты завтра умрешь, я не заплачу. — Люси замолчала, глядя ему в лицо, в котором увидела не столько гнев, сколько боль, и закончила: — Никогда и представить себе не могла, что скажу тебе такие слова, но это правда. И вот еще что: с этой минуты я тебе не жена. Я буду готовить, убирать и работать, но я теперь никогда не буду с тобой спать. Ищи утешения в другом месте, Симон, у меня ты его не найдешь — утоляй голод, гложущий твое сердце. — Люси обеими руками пригладила фартук и добавила: — Теперь, если ты уйдешь, я закончу сбивать масло, если нет — пусть это делают твои работники. — Она видела, как муж широко открыл рот, будто ему не хватало воздуха. Она ждала, что он заговорит, но он не издал ни звука. Закрыв рот, Симон попытался распрямиться, поморщился от боли, повернулся и побрел прочь.

Люси не стала ждать, пока он уйдет: она снова схватилась за ручку и принялась остервенело крутить ее. По ее лицу бежали слезы и капали прямо в чан.

В первые три дня после драки Тилли каждый вечер навещала Стива. Она пыталась лечить его, но он стеснялся, будто она молодая девушка, никогда не видевшая голого мужчину. Поэтому ей пришлось попросить помощи у Питера и Майерза. У Стива была рана в паху длиной в два дюйма и огромные кровоподтеки на бедре — так сказал доктор.

Тилли велела Фэнни ежедневно возить ему горячую еду в тележке и прибирать в коттедже. Она могла бы и сама это делать и, конечно, делала бы, вот только сын отнимал у нее почти все свободное время.

Вилли превратился в проблему. До этого Тилли и представить не могла, что ее тихий сын может стать таким одержимым. Удивительно, но он чем-то напоминал ей Мэтью, у которого в жизни была всепоглощающая цель — покорить ее. Обстоятельства выявили эту черту и у Вилли. Он вообще больше напоминал Мэтью, чем Марка, но чему тут удивляться, если они с Мэтью сводные братья.

Вилли твердо решил найти Норин. Он считал, что искать ее следует в Ньюкасле. Но один он не мог туда ездить. Поэтому, не спрашивая разрешения матери, Вилли приказывал Неду Споуку сопровождать его. И это не один-два раза, а каждый Божий день. Вилли даже не интересовался, нужна ли карета матери, и это ее раздражало. И наконец, через пять дней, она решилась с ним поговорить.

Сегодня он вернулся, когда почти стемнело. Тилли видела, как сын вошел в холл и, вытянув руки вперед, пошел к лестнице. Значит со зрением у него совсем плохо. Она подошла, взяла его за руку и провела в гостиную:

— Ты что-нибудь ел сегодня?

Вилли тихо ответил:

— Да, мы днем перекусили.

Она всмотрелась в его бледное, покрытое пылью лицо, взглянула на его грязную одежду и поняла, что он весь день бродил по городу, причем вовсе не по главным улицам. Тилли захотелось обнять его и утешить. Но она сдержалась — ведь тогда она будет обнимать мальчика, каким он когда-то был, а не мужчину, которым он стал.

Она пошла впереди него к дивану, чтобы он мог по голосу следовать за ней, и спросила:

— Что ты хочешь? Суп, холодное мясо?

— Нет, я ничего не хочу, но я бы выпил… виски.

Она удивилась, но это удивление никак не отразилось в ее голосе.

— Виски?

Вилли вообще не пил крепких напитков, даже вино не любил: если он что и пил, так это простой эль.

Тилли дернула за шнурок, и Биддл принес графин с бокалами. Она села на диван и, немного помолчав, сказала:

— Так дальше не может продолжаться, Вилли.

— Почему?

— По многим причинам. — Тилли прямо посмотрела на сына и резко проговорила: — Ты вымотаешься. Кроме того, Нед нужен здесь, здесь нужна и карета. Ты ведь даже не спрашиваешь, а может быть мне надо выехать куда-нибудь.

После недолгого раздумья Вилли ответил:

— Нет, не спрашивал. Я решил, что ты понимаешь меня. Да и вообще, думаю, прошло то время, когда мне следовало спрашивать разрешения взять карету. Что касается Неда — ведь ты приставила его ко мне давным-давно. Он мой человек.

Позднее, пытаясь разобраться, в какой именно момент сын ушел от нее, Тилли всегда вспоминала этот дивный вечер в июне — два дня спустя его двадцатилетия — запах цветов из сада и мирную тишину в доме. Любовь, разрывавшая сердце ее сына, встала между ними, и разорвала незримую связующую, но такую прочную нить. И Тили опять ощутила себя безумно одинокой. Если бы где-то рядом был Стив и по-прежнему еще ждал ее, боль, наверняка, не была бы такой мучительной.

Жозефина ушла, Стив ушел, теперь и Вилли оставил ее. Что с ней такое? Почему беды сыплются на нее градом? С чего все началось? Почему ее перестали понимать — стали ее осуждать? Почему мужчины любили ее и почему ненавидели? Почему за ней всюду следовала смерть? Все началось с денег… Да, с денег. Тилли утвердительно кивнула, признавшись себе в этом. Как будто она впервые отчетливо увидела, откуда взяла начало ее судьба. Украденные Макгратами деньги, которые нашел ее дед и которые они с отцом Симона Бентвуда вытащили из укромного места и спрятали в колодце на ферме. И именно она, тогда совсем еще ребенок, наивно рассказала миссис Макграт, что у нее есть соверен, с которым она пойдет в магазин. А ведь все знали, что ее дед уже много лет не работает, и, что они еле сводят концы с концами. После этого Макграты захотели вернуть то, что считали своим, а когда попытки не удались, Хэл Макграт решил получить все, женившись на ней. Вот с чего все и началось. Хотя не совсем. Она еще хотела научиться читать и писать. Это привлекло к ней внимание жены пастора, которая была молода сердцем и научила ее не только грамоте, но и танцам. Именно из-за танцев жители деревни прозвали ее ведьмой. И ведь если вспомнить, то она, как ни странно, никогда больше не танцевала. Ей уже пятьдесят, но она никогда не танцевала. Много лет назад она надеялась потанцевать на встрече Нового года, но шахту залило, на вечеринку она не попала, зато в ту ночь Стив впервые поцеловал ее.

— Тебе завтра нужна карета?

— Что?

— Я спросил, тебе завтра нужна карета?

— Нет, нет.

— Я могу взять дрожки, мне все равно.

— Бери, что хочешь.

— Извини.

— Да ладно… Иди спать. Я тоже иду.

Вилли встал и тихо сказал:

— Я ничего не могу с собой поделать, мама. Я бы хотел, но она… Я ничего не хочу от жизни, кроме нее. Странно, когда я с ней, у меня такое чувство, как будто… я вернулся домой. Не могу объяснить. Я теперь понимаю, почему Жозефина решила уехать в Техас.

Вилли замолчал, склонив голову набок, как будто неожиданно появилась Жозефина. В этот момент он вспомнил очень яркий сон, который видел накануне. Проснувшись, он почти сразу же забыл его, но осталось какое-то смутное, странное и беспокойное ощущение. Сейчас он припомнил сон четко: он искал в незнакомом месте, но не Норин, а Жозефину. Вилли приложил ладонь ко лбу. Последнее время ему частенько казалось, что он не только полностью ослеп, но и рехнулся.

Вилли почувствовал руку матери на своем локте, послушно вышел с ней из гостиной и поднялся по лестнице. Всю жизнь его вели и направляли. И ему вдруг захотелось сбросить эту руку, на которую опирался всю свою жизнь, и закричать: «Господи, ниспошли мне свет, чтобы не нуждаться ни в чьей направляющей руке».

Глава 10

Шли недели, месяцы. Тилли с беспомощным отчаянием каждый день наблюдала, как сын садится в карету и едет или в Ньюкасл, или в Гейтсхед, или Дархэм. Поиски Норин превратились у него в манию: Вилли стал предметом сплетен. Некоторые даже заключали пари — найдет он девушку раньше, чем это сделает ее отец, или нет. Потому что Симон Бентвуд тоже искал. Его поиски были не столь интенсивны, но продвигались с большим успехом.

Но вот уже две недели карета ни разу не стояла у подъезда — Вилли оставался дома. Он сидел в своей комнате или гулял по парку один, поскольку наизусть знал каждую дорожку.

Эти недели дали возможность немного отдохнуть Неду Споуку — он устал бродить по улицам и вглядываться в прохожих. Однажды Тилли хотела расспросить его об этом, но он не стал рассказывать, как именно проходили поиски. Нед был слишком предан Вилли, и ясно продемонстрировал это, когда однажды она сказала: «Ты бы проследил, чтобы он нормально ел». На что Нед ответил: «Он отказывается заходить в гостиницы, мэм. Понимает, что мне туда с ним нельзя, я ведь не так одет. Да и я себя там плохо буду чувствовать, в энтих ресторанах. Так что мы обычно перекусываем: пирожки там, или еще что, но это сытно, и он ест. — И добавил: — Он знает, мэм, что должен есть, если хочет продолжать искать».

Иногда Неда подменял Стив. По крайней мере раз шесть он ездил с ним по воскресеньям, включая последнее. День выдался дождливым. Сентябрь заканчивался, деревья облетели, трава пожухла. Земля готовилась к зиме. Вернувшись, Стив сказал Тилли:

— Надо что-то делать. До холодов положить этому конец, иначе он из болезней не будет вылезать.

— Но что я могу? — спросила она.

А он ответил:

— Не знаю, не знаю. Вилли сам должен решить. — Потом добавил: — Одно обидно — он считает, что если не заполучит Норин, ему вообще никого не видать. Он и представить себе не может, что из-за своего здоровья он будет кому-то нужен. Отсюда все трудности. Я ему говорил, может, не теми словами, что в море куда больше рыбы, чем можно поймать, но он пропустил мое замечание мимо ушей.

Куда больше рыбы, чем можно поймать. Он наверняка пришел к такому выводу и относительно себя самого. Поймал другую рыбку, так?

С той поры как Вилли начал свои поиски, Стив ни разу не упоминал о своей даме сердца или о женитьбе. Но Тилли знала, что он не выбросил эту идею из головы. Пока Стив болел, она дважды видела эту женщину в коттедже — ее лошадь была привязана к столбу у калитки. Поэтому Тилли разворачивалась и уезжала. О ней как-то раз упомянула Фэнни.

— Я не стала оставаться, мэм, там была эта леди.

Фэнни не сказала «женщина», она назвала ее леди, а Фэнни умела отличить леди от простой женщины.

Сама Тилли не хотела бы встретиться с «леди» Стива лицом к лицу и поэтому ездила на шахту кружным путем. Здесь она видела его, по меньшей мере, раз в неделю, по пятницам, когда он, его помощник, Джон и она сама устраивали совещания в новом здании конторы. Раньше пятым участником таких совещаний был Вилли, но он перестал приезжать, и Джон каждый раз удивлялся, как будто такое случилось впервые.

Каким бы милым ни был Джон, но порой он раздражал Тилли, особенно когда во всеуслышанье высказывался относительно поведения Вилли. По меньшей мере, она расценивала это как бестактность. С точки зрения Джона, вся эта история выглядела скверно. Бегать за фермерской дочкой! Она не стала напоминать ему, что его Анна тоже была дочкой фермера и проявила к нему интерес в тот момент, когда он окончательно решил, что никому не нужен из-за заикания. И он поступил бы так же, как Вилли, случись с ним нечто подобное. Тилли из собственного опыта знала, что годы притупляют память о неудачах и собственном отношении к ним. И только поэтому молодые никогда не могут понять стариков.

Наступил день, когда Тилли все-таки встретилась с леди Стива. Случилось это в начале ноября. Она сама чувствовала себя неважно, вдобавок пришлось ухаживать за простуженным Вилли — боялись воспаления легких. Одно радовало: сын вроде бы наконец понял, насколько бесполезны его поиски. Он был слаб физически и угнетен морально. Поэтому, когда принесли почту, Тилли обрадовалась, что там были два письма из-за границы. Одно от Кэти, второе от Жозефины.

У нее появилась привычка во время болезни сына разбирать свою почту за маленьким столиком, который она поставила в его комнате. Теперь, войдя в комнату, она как можно жизнерадостнее возвестила:

— Два письма из Техаса.

— Да? — без особого интереса спросил Вилли.

Она не стала сразу вскрывать конверты, а направилась к камину, взяла щипцы и добавила в огонь угля. Затем уселась у камина, поставила ноги на решетку, взяла первое письмо, от Кэти, и начала читать про себя.

«Дорогая Тилли, с удовольствием отвечаю на твое письмо. Сообщаю, что я жива-здорова, Дуг тоже. У мисс Луизы тоже все хорошо, хотя она очень тоскует по мистеру Маку. Мы все по нему тоскуем, больше всего Дуг. Я так думаю. Но, как говаривала моя мама, печаль одного может стать радостью другого. Это не очень хорошо, так говорить, но так уж вышло. Мисс Луиза взяла Дуга в партнеры, правда здорово, Тилли? Только представь себе, Дуг — партнер на этом ранчо. И, конечно, это еще новый повод отложить поездку в Англию, ведь надо огораживать участок, да скота тысячи голов и все такое. Ты бы видела, Тилли, какое это зрелище, когда скот гонят. А ведь после войны ни одной скотинки не осталось, подумать страшно. Я тут Дугу сказала, что тебе бы пришлось по душе, поездить за стадом. Что до меня, то моя фигура не для лошади.

Теперь про мисс Жозефину. Я уже в последнем письме писала, что она пробыла здесь всего несколько недель, да и то все время расспрашивала наших мексиканцев, где ей искать свою мать. Потом взяла и уехала, и я уже думала, что нам больше не свидеться, ведь она вроде как спиной повернулась к белым людям. Ну, наверное, понять можно, ведь с виду она полукровка, а ты знаешь, как здесь к таким относятся. Так вот, три недели назад она вернулась. Слезла с таратайки вся пыльная и уставшая, вроде еще меньше стала, и очень изменившаяся, печальная-печальная. Вот как все было, Тилли. Она нашла свою мать и ужаснулась, она сама так сказала. Надеюсь, я написала это слово без ошибки. Ее ужаснули условия, в которых жила ее мать, к тому же, она ей совсем не обрадовалась. Я хочу сказать, мать не обрадовалась мисс Жозефине. Ей только деньги были нужны. И еще она сказала, что мистер Мэтью не ее отец, что ее отца зовут Абелорда Орозко. Он какое-то время работал на ранчо. Он живет с ней, с матерью Жозефины, и выглядит так, что девочка даже не могла говорить о нем. И знаешь, Тилли, она начала плакать. А ведь она и ребенком не плакала».

Тилли остановилась и взглянула на Вилли. Что говорить, Жозефина испытала шок и наверняка пребывает в отчаянии. Ведь плачущей ее никто никогда не видел. Девушка не плакала, даже в тот день, когда ссорилась с Вилли, даже когда прощалась со всеми на пристани.

Тилли снова взялась за письмо.

«Мисс Луиза была бы рада, если бы она осталась, ей очень одиноко. Она даже говорила с Жозефиной насчет школы. У нас сейчас дюжина мексиканских ребятишек, да и в округе еще сколько-то наберется. Ты помнишь Номер Три? Так он женился на метиске лет десять назад. Но вроде я уже тебе об этом писала. У него пять детишек, они совсем не выглядят полукровками, просто черненькие и очень сообразительные. Иногда тут детей кишмя кишит, совсем как дома. Ох, Тилли, как же я хочу вернуться домой хоть ненадолго, не на совсем, я ведь здесь уже привыкла. А что мне оставалось, верно? Ну все, больше никаких новостей. Мужчины уже возвращаются, а мой мужик слопает собственную лошадь, если сразу же не подать ему обед. Передавай всем привет… Я лучше сама тебе скажу, Тилли, ведь я написала Пег и пригласила ее к нам. Надеюсь, ты не станешь возражать, а мне так хочется, чтобы здесь был кто-то из наших. Ты знаешь, о чем я. Целую. Кэти».

Когда Тилли положила письмо на стол, Вилли, лежавший на кровати, повернул к ней голову и спросил:

— Ну что?

Она ответила:

— Это от Кэти.

— И что она пишет?

— Вот прочту письмо Жозефины и расскажу.

Письмо Жозефины начиналось так:

«Моя дорогая мамочка. Странно, но я до сих пор думаю о тебе, как о своей матери, хотя совсем недавно вернулась от своей родной мамаши. Я мысленно все время повторяю: "Она была права, как же она была права", имея в виду тебя. Я до сих пор не пришла в себя от увиденного.

Я воображала, что когда мы встретимся, она меня сразу полюбит. Я знала, что они бедны, но то, что я увидела, было ужасно — грязь, лень, разруха. Про образ жизни мне и писать неловко, хотя вроде и не должно, ведь я среди всего этого родилась.

Я со стыдом признаюсь, что, уезжая с ранчо, даже не поблагодарила Кэти и Луизу за их доброе отношение ко мне, а когда вернулась как побитая собака, то еще больше устыдилась — так тепло и радушно они меня приняли.

Луиза поделилась со мной своими идеями насчет обучения местных ребятишек-метисов. Мне бы радоваться, но душа ни к чему не лежит. Наверное, я все еще в шоке.

Что касается мисс Бентвуд, о которой ты мне писала, то я не верю, чтобы она скрылась навсегда. Если она любит Вилли, то обязательно вернется. И если он любит ее, а я знаю, что любит, он найдет способ ее разыскать.

Я так скучаю по тебе, мама, даже выразить не могу. Я все время думала, сравнивала и поняла, как повезло тем, кто у тебя работает.

Передай привет Вилли. Жозефина».

Тилли опустила письмо на колени. Это движение не ускользнуло от Вилли.

— Довольно длинное письмо, — заметил он.

— Не такое длинное, как от Кэти. Какое мне прочитать первым?

— Все равно… Ну, давай послушаем, что пишет Жозефина.

Тилли начала читать письмо Жозефины, вскоре она заметила, что Вилли внимательно слушает, и на его лице уже нет выражения обреченности. Она выпустила ту часть, где говорилось о нем и Норин, а когда закончила, сын сразу же сказал:

— Ей надо вернуться домой. — Немного помолчал и добавил: — Она знает о Норин?

— Да, я писала.

— И она никак не отреагировала?

Тилли не знала, что ответить, но, наконец, решилась:

— Нет.

Она видела, как Вилли откинулся на подушки, провел ладонью по обычно гладко выбритой, а сейчас заросшей щеке. Немного погодя он тихо сказал:

— Она изменилась, сломалась, не чувствуется ее силы духа. — Он взглянул на мать. — Она ведь всегда была такой жизнерадостной, да?

— Согласна.

— Знаешь, мы ведь очень дружили. Мне казалось, что мы очень близкие люди. Но сейчас я думаю, что никогда по-настоящему не понимал ее — того, что ей нужно…

— Ты тут не виноват, она — девушка скрытная. Она и меня к себе не допускала. Я ведь тоже засомневалась, хорошо ли это — вырывать людей из их привычного окружения. Наследственность, она в крови и обязательно проявит себя рано или поздно. А я хотела как лучше. А что такое лучше? Одно я знаю наверняка, если ты не родился в определенной классовой среде, учись — не учись так и останешься на задворках, в свое общество никто тебя не примет.

— Ты бы могла украсить любое общество.

Вилли протянул к ней руку, она встала, подошла и сжала ее. Потом сказала:

— За всю свою жизнь я не встречала и полдюжины людей, которые бы так думали. Но все равно, спасибо тебе, милый. — Тилли нагнулась, поцеловала сына в щеку и добавила: — Увы, сегодня пятница, мне пора на шахту. Я пришлю к тебе Неда. Из Ньюкасла привезли газеты. Он может прочитать тебе заголовки. Да и я не задержусь; часа через два вернусь.

Она уже подошла к двери, когда он тихо произнес:

— Я по тебе соскучился.

Тилли приостановилась, повернулась и так же тихо ответила:

— Рада это слышать. — Но в душе понимала, что она — всего лишь неадекватная замена того, в чем он нуждается.

Совещание закончилось. Все прошло как обычно, даже быстрее — Джона не было, и никто не задавал вопросы не по делу, что он как правило делал, чтобы продемонстрировать свою заинтересованность.

После совещания Тилли спустилась в шахту вместе со Стивом и Алеком Меннингом. Там она поговорила с рабочими, поинтересовалась, как у них дела дома, поздравила некого мистера Моргана, который похвастался, что его сын получил книгу в награду за беглое чтение, а дочь — грамоту за регулярное посещение воскресной школы.

Когда они вышли из шахты, Тилли увидела за конюшнями ослепительную всадницу, контрастно выделяющуюся на довольно унылом фоне.

Тилли не сводила с нее глаз. Незнакомка сидела в седле по-женски. Искоса Тилли заметила, что Стив бегло взглянул в ее сторону, но ей было не до него. Ее внимание сосредоточилось на прекрасной женщине в коричневом костюме для верховой езды. Тилли тут же сделала вывод, что ее высокие сапоги и бриджи выглядели весьма непривлекательно.

— Ха, Филлипа, я тебя не ждал. — Стив немного обогнал Тилли и теперь держал женщину за руку.

Она смотрела на него и смеялась.

— Мы вчера вернулись. Я съездила в коттедж, но тебя не застала. И огонь в камине почти погас.

— Подумаешь! — Стив улыбался, глядя ей в лицо. Наконец, вспомнив про Тилли, он представил ее: — Дорогая, это Тилли… миссис Сопвит. Я тебе о ней рассказывал.

— Да-да.

Женщина кивнула, но Тилли молча смотрела на нее и не шевелилась до тех пор, пока не заметила протянутую руку. Тут уж она была вынуждена пожать ее.

— Очень рада с вами познакомиться, миссис Сопвит. И позвольте вам сразу признаться — мне очень нравится ваш костюм. Очень рационально. — Она отпустила руку Тилли, взглянула на Стива и сообщила: — Обязательно сошью себе такой же.

— Тебе не пойдет.

— Да? Это почему?

— Потому что… Ну, — он улыбнулся Тилли, подмигнул всаднице и громко расхохотался, — у тебя кругом выпуклости, так что тебе придется изрядно похудеть, чтобы натянуть такие бриджи, как у Тилли.

Худая — значит неженственная. Вот какого он о ней мнения. Надо поскорее уйти.

— Пойду, найду свою лошадь. Приятно было познакомиться. До свидания.

— Нет, так не пойдет. — Стив попридержал Тилли за локоть. — Сейчас приведем лошадей и поедем в коттедж. Я хочу, чтобы вы поближе познакомились. — Он взглянул на всадницу и по-хозяйски скомандовал: — Стой здесь. Мы через минуту вернемся.

Тилли, не сопротивляясь, вошла в конюшню вслед за Стивом. Но там она высвободила руку и заявила:

— У меня не было ни малейшего желания вообще знакомиться с твоей подружкой.

— Что же, миссис Матильда Сопвит, — Стив покачал головой, — для разнообразия я на этот раз пренебрегу вашими желаниями. Впервые в жизни. Постарайся понять — пришло время поговорить начистоту. Здесь я не могу этого сделать, так что позволь помочь Тебе. — Он наклонился и подставил ладонь под каблук ее сапога, и уже через несколько секунд они выезжали из конюшни.

Всю дорогу до коттеджа Стив и леди оживленно болтали, Тилли участия в разговоре не принимала. Она страдала — до чего же мужчины жестоки. Все мужчины жестоки, а уж Стив в этом смысле побил все рекорды. Сейчас он мстит ей за долгие годы безнадежного обожания. Острая боль пронзила грудь — а ведь когда-то ей стоило только поманить его. Так Стив расплачивается с ней. Всем своим видом демонстрируя, что мужчина в возрасте, хотя больше сорока ему не дашь, вполне может вызвать нежные чувства у молодой женщины. Леди около тридцати, и фигура у нее хоть и не для бриджей, но ни один мужчина не пропустит.

Все вошли в кухню, вскипятили чайник, эта женщина, Филлипа, заварила чай. Вела она себя уверенно, отлично зная, что в этом доме где находится. Разлив чай, она протянула одну чашку Тилли, другую Стиву и взяла в руки свою. Стив в этот момент подошел к ней, обнял за талию и крепко прижал к себе. Тилли, чудом удерживая чашку и блюдце, боялась, что они зазвенят: так тряслись руки. Она и в самом деле едва не выронила чашку, когда Стив сказал:

— Тилли, познакомься с моей дочерью, миссис Филлипой Райд-Смитсон.

Тилли все же справилась с непослушной чашкой и взглянула на них. Оба хитро улыбались и напоминали детей, устроивших сюрприз взрослым.

Наконец она смогла выговорить:

— Твоя дочь?

— Да, Тилли, моя дочь. — Стив перестал улыбаться, долго смотрел на нее и потом серьезно добавил: — Это длинная история. Я сам все расскажу, а пока мне бы хотелось, чтобы вы немного поболтали друг с другом. В это время я помоюсь и даже допью свой чай.

Тилли была настолько смущена, что не могла найти слов, чтобы выразить свои чувства. Такое в ее жизни происходило впервые. Похоже, миссис Филлипа Райд-Смитсон испытывала те же трудности. И все же она начала первой. Подвинув стул к столу, Филиппа села, ее ложечка звякнула о блюдечко, и сказала:

— Как Стив уже сказал — это длинная история. — Тилли заметила, что она назвала его Стивом, не папой. — И он поведает вам ее гораздо лучше, чем я. Мне только хочется, чтобы вы знали одно — я очень горжусь, что он — мой настоящий отец. Еще у меня есть папа, как я его называю. Он замечательный человек, и я его очень люблю. Мои близкие знают, что я очень привязана к Стиву, и что самое замечательное, они тоже. — Филиппа посмотрела на Тилли, ее глаза лучились: — Ужасно скверно с его стороны скрывать все от вас. Вы думали, что я его женщина, разве не так?

Тилли почувствовала, что лицо заливается краской.

— Ну, не совсем… его женщиной. Я полагала, вы собираетесь пожениться. Я так поняла из его слов.

— Какой гадкий! Он любит дразнить, вы ведь знаете.

Нет, Тилли не знала, что он любит дразнить. Однако она быстро сообразила, что эта женщина, его дочь, определенно выросла среди аристократов. Об этом говорили ее манеры и умение говорить. Все ее повадки определяли принадлежность к другому миру, миру, в котором сама Тилли жила, но так и не прижилась, потому что не родилась в нем. Эта женщина была дочерью Стива, Стива — рабочего парня, которым он останется до конца жизни. Но его дочь выросла явно в другой обстановке, впитала ее в себя. Получается, что все рассуждения о наследственности полная чушь.

— Ваш сын болеет?

— Да. Боюсь, что он чудом избежал воспаления легких. Правда, сейчас он уже поправляется.

— Если можно, мне хотелось бы с ним когда-нибудь встретиться.

— Я буду только рада.

Наступило молчание. Потом дочь Стива обернулась и крикнула:

— Ты там в колодец не свалился?

— Нет, моя милая, я в колодец не свалился. — Стив вошел в комнату, вытирая голову полотенцем.

Филлипа поднялась и сказала:

— Мне пора. Ланс встретит меня с каретой у Хартона. Он едет на совещание с морскими капитанами, что-то насчет грузов.

— Ты надолго сюда?

— Самое большее на неделю.

— А как насчет лошади, раз Ланс тебя встречает?

— Да поставим в конюшню, кто-нибудь ее завтра заберет. Кстати, Ланс приглашал тебя в воскресенье, если у тебя нет ничего важного.

— У меня нет более важных дел, — улыбнулся Стив.

— Тогда до свидания. — Филлипа повернулась к Тилли. — Я хотела сказать, миссис Сопвит, но можно я буду звать вас Тилли? Стив всегда вас только так называет.

— Я буду рада. До свидания.

— До свидания.

Стив швырнул полотенце в сторону и пригладил пальцами волосы. Проводив дочь до калитки, он помог ей сесть в седло. Хотя ревность отпустила, но Тилли все же с тоской наблюдала, с какой нежностью эти двое относятся друг к другу. Тилли отвернулась от окна и подошла к очагу, ожидая возвращения Стива.

Он вошел с абсолютно непроницаемым лицом, налил себе еще чая и сел на кушетку. Затем строго заявил:

— Садись, разговор предстоит длинный. Тилли села напротив, не отводя от него глаз.

Когда он был молод, его любовь вызывала в ней раздражение, смешанное с жалостью. Когда он стал взрослым, она была всего лишь безмерно благодарна ему за заботу, пока это чувство не переросло в нечто большее. Но никогда Тилли не испытывала к нему неприязни. Почему-то сейчас, поняв, что она все еще прочно царствует в его сердце, и что ее соперница вовсе не соперница, она ощутила растущий гнев. Такое не раз случалось в ее жизни — эти моменты, когда хотелось ударить, влепить пощечину. В данный момент случай был не подходящий — она тем самым признается Стиву в своих чувствах, и слов никаких не потребуется. Значит, он давно над ней смеялся. Тайна, которую она тщательно оберегала, оказалась, вовсе не тайной, по крайней мере, для него. Он заставил ее страдать. Ну зачем, спрашивается, она думала, что он устал быть ей только другом, опорой в трудные минуты, и решил положить этому конец.

Стив прервал ее безмолвные рассуждения словами:

— Наверное, ты не помнишь тот день, когда я пришел к твоему дому, торчал там под стеной и твердил, что люблю тебя. Даже пытался тебя шантажировать, напомнив, что ради тебя я убил Хэла… Помнишь? — Он старался поймать ее взгляд, но она отворачивалась. — Да нет, не помнишь, столько времени прошло. К тому же, это уже не имеет никакого значения. Вот только с той поры я все продолжал надеяться, пока ты не закрутила роман с хозяином. Тогда я ушел из дома и ударился в бега. Когда я познакомился с матерью Филлипы, мне негде было жить. Ей было столько же лет, сколько и мне, всего девятнадцать, смешно, но до нее у меня не было женщин, потому что, видишь ли, я всегда желал только тебя.

Тилли теперь уставилась на него и слушала.

— Я до смерти перетрусил, когда узнал, что у Бетти будет ребенок. Ее отец и брат настаивали, чтобы я женился. Но я не мог. И сбежал. Бетти тоже ушла из дома. Она поехала в Хартлпул к тетке, которая терпеть не могла ее родителей. Я окольными путями узнал, что ребенок родился, и это девочка, и что ее отдадут на удочерение. Непонятно почему, но это взяло меня за душу. Я нашел Бетти и заявил, что прилично зарабатываю и могу содержать ребенка. Бетти согласилась. Она в то время работала на фабрике. Но через пару месяцев она написала мне, что встретила парня, и он хочет на ней жениться, но только без ребенка, поэтому она снова отдаст девочку на удочерение. Вот тут все удачно совпало: у владельца фабрики была дочь, замужем уже восемь лет, а детей не было, так эта дочь, приехав в гости к отцу, прослышала про Бетти и ее проблему. Она с мужем жила на острове Джерси. Они решили удочерить девочку. Правда Бетти тогда не знала, кто именно возьмет ребенка. Знала только, что в том доме есть достаток. Обо всем этом она и рассказала мне, и что отдаст девочку. Ну что я мог сделать? Помнится, я решил взглянуть на малютку. Увидев младенца в колыбели, я сразу понял, что не хочу никому отдавать дочку. Но другого пути не было. Тогда ее звали Мэри, не Филлипа. Это ее приемную бабушку звали Филлипа, вот новая мама и решила ее тоже так назвать. Ну и вот. — Стив встал, подошел к камину, взял из банки на каминной доске щепотку табака, снова сел и принялся набивать трубку. — Шли годы. Время от времени я вспоминал о девочке: вот ей четыре, а теперь ей уже десять. Как она выглядит? Ведь я все время мечтал о семье и детях и дважды чуть не женился. Да-да, — кивнул он головой, увидев удивленные глаза Тилли. — Однажды я дал задний ход за десять дней до свадьбы. — Стив печально улыбнулся. — Эта девица подала на меня в суд за нарушение обещания, так я отдал все свои сбережения, чтобы откупиться. Вторая оказалась разумнее, поняла, что хорошего мужа из меня не получится. Когда Филлипе было одиннадцать лет, ее приемная мать умерла. Правда, перед смертью она рассказала девочке, кто были ее настоящие родители. Филлипа, конечно, очень переживала, и это естественно, ведь она была еще совсем ребенком. Но ей стало любопытно. И как-то раз она самостоятельно отправилась из Ньюкасла в Хартлпул. Там она узнала, что ее родная мать умерла год назад, и что у нее есть отец, настоящий отец, который жив. Ей рассказала об этом старая тетка, сообщив вдобавок, что отца зовут Стив Макграт, и что, по последним имеющимся у нее сведениям, он работает на шахте где-то севернее. Так или иначе, два года спустя во время каникул Филлипа, вместо того чтобы гостить у подруги, нашла меня. Это случилось лет семнадцать назад. В мою дверь постучалась юная, очаровательная девушка. — Стив повернул голову к двери. — Как сейчас ее вижу, и сказала: «Я — Филлипа Коулман. Мою настоящую мать звали Бетти Фуллер, а вы, как я понимаю, мистер Макграт, мой отец». Знаешь, Тилли, — Стив наклонился к ней. Его глаза излучали нежность, какая, отражалась в них в тот памятный день, — если бы Господь раскрыл небеса и опустил к моим ногам ангела, я бы не удивился так сильно. Эта девушка, эта леди, а она выглядела настоящей леди, была моей дочерью, и, знаешь, с самого начала мы полюбили друг друга. Вот так оно и шло. Потом ко мне заехал ее приемный отец, Джим Коулман, который любил ее как свою собственную дочь. Мы поговорили, Коулман пригласил меня к себе в гости. У него два дома: один в Ньюкасле, второй — на Джерси. Странно, но мы подружились. Затем в нашей жизни появился мистер Ланселот Райд-Смитсон. Как тебе имечко, сразу и не выговоришь. Он хотел жениться на Филлипе. Ей было шестнадцать, он — на семнадцать лет старше, но она его любила, а уж он души в ней не чаял. Он француз по материнской линии, совершенно обаятельный и к тому же богатый. Райд-Смитсоны все очень богаты, ты же знаешь, сталелитейные заводы и так далее.

Райд-Смитсоны, сталелитейные заводы и так далее. Еще бы не знать!

— Короче, мы с мистером Райд-Смитсоном побеседовали. И хотя мы были из разных миров, зато почти ровесники, так что поняли друг друга. Я был на их свадьбе, как раз перед тем, как ты вернулась из Америки. Свадьба состоялась в доме Коулмана на Джерси. И знаешь, Тилли, так приятно чувствовать, что тебя все принимают… особенно Филлипа и Ланс. Он до сих пор остался замечательным человеком. Они почти все время живут во Франции. Я их там навещал и занимался с внуками. Да, внуками. Я — дедушка. Двое очаровательных ребятишек. Геральду сейчас двенадцать, а Ричарду десять. И еще вот что. Если бы у меня был характер, я бы давно уехал с этой шахты — потому что у меня были такие предложения, что голова шла кругом. Так почему я не принял эти приглашения? Что ж, Тилли, люди скажут, потому что я дурак набитый. Иногда мне кажется, что они правы. Да-да. — Стив покачал головой и продолжил: — Да, я часто думал, что они правы, — повторил он. — Особенно когда ты уехала с Мэтью. Это меня почти прикончило. Я спрашивал себя снова и снова, почему я остался на этой Богом проклятой маленькой шахте, ведь она и в самом деле проклята Богом. Я все время боюсь новой протечки, дня не проходит, чтобы я мысленно не видел несущуюся мне навстречу воду. Конечно, я знаю, что все возможное делается, но все равно у этой шахточки отвратительный нрав. И этот коттедж, — Стив махнул рукой, — он очень мил, очень. Но я преувеличивал его очарование, когда впервые вошел сюда. И так, как ты думаешь, почему? Ты прекрасно знаешь ответ: чтобы быть к тебе поближе. Я постоянно чувствовал твое присутствие. Ты ведь здесь когда-то жила, потом уехала в Америку. Так почему я все равно остался? Филлипа, Ланс, Джим Коулман понять не могли, какого черта я торчу здесь, отказавшись от прелестного дома на Джерси и замечательного дома в Джесмонде, который предлагал мне Коулман. Конечно, не за здорово живешь, он ведь бизнесмен. Как он сказал, ему нужен человек, умеющий обращаться с рабочими, а я, Тилли, судя по всему, умею. И вот, я от всего отказался. — Стив вздохнул, взглянул на нее и продолжил: — Думаю, что давлю на тебя, но я слишком долго ждал. Ведь все эти годы я был у тебя на посылках — друг семьи, так сказать. Ты даже в доме меня не принимала, боялась, что пойдут разговоры в деревне, этом замшелом болоте с узколобыми обитателями. Знаешь, я иногда эту деревню вспоминаю, когда сижу в столовой Коулмана, где все приборы серебряные, некоторые такие тяжелые, что едва поднимаешь, и меня там принимают как равного. Но здесь я Стиви Макграт, сын этой старой кошелки, от репутации братца несет так, что близко не подойдешь, а племянник уже успел дважды посидеть за решеткой. И я должен сказать, я не думаю… Да что там, я знаю, что если бы не Филлипа, я бы не выдержал. Вот так, Тилли. — Стив ласково посмотрел на нее, и она уже была готова упасть в его объятия, но тут он неожиданно заявил: — А теперь, девуля, слушай мой ультиматум, пускай немного запоздавший. Ты или выходишь за меня замуж, или я принимаю одно из этих предложений и уезжаю. Я тебе дам немного времени подумать, учитывая ситуацию с Вилли. Правда, он в следующем году станет совершеннолетним и, может быть, женится, поэтому этот груз спадет с твоих плеч. Но если Норин не объявится, я сомневаюсь, что он сумеет найти себе невесту, тогда тебе придется остаться с ним. Но, либо ты принимаешь меня в качестве хозяина дома, либо… Дело за тобой. И еще могу тебе сказать, Тилли, раз уж я так разошелся — у меня на самом деле есть очень заманчивое предложение, а ответ я должен дать до февраля. Думай! У тебя три или четыре месяца, чтобы разобраться. Но я был бы счастлив, если бы ты дала ответ, скажем, в декабре.

Тилли смотрела на мужчину, стоящего перед ней, на мужчину, которого она полюбила так, как, казалось, никогда не любила ни Марка, ни Мэтью. А он говорил с ней о любви сухим, деловым языком, будто решал скучные дела — спокойно и рассудительно. Стив не попытался обнять ее или поцеловать, не сказал, как она ему нужна, не дал ей возможности признаться в своем чувстве. Тилли не могла разобраться в происходящем. Одно она знала точно, что разочарована и разгневана.

Неожиданно ей привиделся молодой Стив. Но этот, сегодняшний, тут же воскликнул:

— Не смотри так, Тилли. Я знаю, ты удивлена, но уж такова жизнь. Кто лучше тебя знает, что жизнь полна сюрпризов, особенно если дело касается чувств. Но, моя милая, решать тебе.

Да, решать ей.

Тилли, не торопясь, отняла его руку, встала и взглянула ему прямо в лицо.

— Да, решать мне, Стив. Спасибо. — Она наклонила голову, сделав вид, что не заметила боли и беспокойства в его глазах, повернулась и пошла к двери. Она знала, что Стив идет следом, но не оборачивалась. Не взглянув на него, она села на лошадь.

— Тилли, — произнес Стив с мольбой.

Только тогда она заговорила:

— Увидимся, Стив. — И с этими словами уехала.

Глава 11

Теперь и Стив ушел от нее, как будто все же женился на этой женщине, оказавшейся его дочерью. Стив, спокойно изложивший ей свой ультиматум, никак не напоминал того Стива, которого она знала так давно. Он всегда был верен ей и всегда рядом, и она к этому привыкла. Ей никогда и в голову не приходило, что он может так измениться, во всяком случае, в отношении нее. Разве не был он одержим ею, вот именно, одержим, почти что с самого детства, так же, как Мэтью.

Но Стив изменился. А больнее всего было оттого, что новый Стив оказался загадкой. Человек, поставивший ее перед выбором — светский, свой в среде аристократов. А она? Побывав в любовницах у одного и женой другого, она так и осталась вне этого заколдованного круга.

Уже много лет она мечтала жить вместе с этим человеком. Она давно поняла, что обманывает себя, отказываясь выйти за него замуж из-за клятвы, данной Мэтью. И в глубине души ощущала, насколько призрачной стала эта клятва — действительная причина ее отказа выйти замуж за Стива заключалась в другом, Тилли не могла представить его в качестве хозяина усадьбы. Теперь она знала, что у него тоже есть опыт проживания в таких домах. И даже более того — там он был свой.

Исчез Стив, человек, посвятивший всю жизнь одной женщине. И кого винить в этом, кроме себя. Тилли все хорошо понимала. Но боль утраты не уменьшалась. Да разве станет легче от сознания того, что во время своих частых отлучек Стив не развлекался с женщинами или где-то пил, а был в гостях у дочери и ее семьи. Тилли предпочла бы первое. Пусть бы Стив удовлетворял свой естественный голод, но он изображал отца и стал вхож в тот социальный круг, в который, как она полагала, ему никогда не суждено было попасть, и который, кстати сказать, полностью проигнорировал ее, Тилли.

Стив дал ей время до декабря. Ну что же, она уже все решила.

Все последующие недели решимость Тилли росла. Бессонными ночами, уставившись на свое бледное отражение в зеркале, она мысленно кричала: «Да кто ты такой, Стив Макграт? Ты преследовал меня всю жизнь, а теперь предъявил ультиматум? Да еще сказал, что вряд ли вытерпел бы так долго, если бы не нашел утешение в дочери». Тилли душила обида оттого, что не она сама удерживала его все эти годы.

Однажды, когда она целый час металась по комнате, ее шаги услышал Вилли, который вообще очень плохо спал. Он спустился вниз, постучал в дверь ее спальни:

— В чем дело? Что случилось? Можно войти? Я все равно не сплю.

Она раздула огонь, и они долго сидели молча. Наконец Вилли произнес:

— Все из-за Стива, да?

— Почему ты так решил? — неприязненно отозвалась Тилли.

— Да потому, что вместо глаз я зачастую использую уши, а они говорят мне, что ты с недавних пор весьма сурова с ним.

— У нас некоторые разногласия, — после паузы призналась она.

На что он ответил:

— Надеюсь, что вы скоро помиритесь ради самих себя. Мама, ты знаешь, он очень хороший человек. Лучше не бывает. Он честный, верный, он так долго был твоим другом, да и моим тоже.

«Честный?» — повторила про себя Тилли. Хитрый, вот более подходящее слово.

Вилли внезапно сменил тему.

— Мама, у меня предчувствие, — внезапно сказал он, — будто Норин умерла. Я тут читал, немного задремал и увидел ее. Как будто она очень большая, сильно изменившаяся. Я протянул ей руку, но она оттолкнула ее. Когда я открыл глаза, это ощущение несчастья усилилось. Как будто Норин побывала в моей комнате. Теперь я знаю точно — вместе нам уже не быть.

— Не надо так говорить, милый, надо надеяться. Мы в любой момент можем что-то узнать от нанятого нами агента. Он уже знает, где она жила до последнего переезда.

Вилли промолчал, встал и направился к двери.

— Спокойной ночи, мама, — сказал он.

— Спокойной ночи, Вилли.

Внезапно он посоветовал:

— Подумай о Стиве.

Подумать о Стиве? Если бы она могла перестать думать о Стиве…

И вот наступил декабрь. Снег в этом году выпал рано. И дважды они были свидетелями сильнейших снегопадов. Три дня не привозили почту, но в среду Джимми ездил в деревню и встретил там почтальона. Вернулся он с ворохом писем, одно из которых было адресовано миссис Кросби.

Тилли отдала письмо Биддлу, попросив передать его Пег, прошла в свою комнату и первым делом распечатала письмо от Жозефины. Оно оказалось очень коротким и четким.

«Мама, я возвращаюсь домой. Я уже забронировала билет на начало января. Не могу дождаться, когда уеду отсюда и снова встречусь с тобой и Вилли, даже с его женой, если мисс Бентвуд нашлась. Мне казалось, что нет ничего страшнее отвергнутой любви, но сейчас знаю, что есть чувства, ранящие еще глубже. Можно смириться с неприятием твоего цвета кожи, но если в тебе сочетаются две расы, боль достигает фантастических глубин, думать об этом неприятно. Теперь я понимаю, что ты меня защищала. Я снова хочу вернуться под твое крылышко. Любящая тебя Жозефина».

Тилли откинулась на спинку кресла, закрыла лицо руками и закусила нижнюю губу. Ей вдруг показалось, что ее родная дочь захотела вернуться к ней. После того, что случилось с Вилли и Стивом, особенно со Стивом, возвращение Жозефины будет более чем кстати. А если Норин не отыщется, то, может быть, Вилли начнет относиться к Жозефине по-другому. Но Норин не вернется. С каждым днем эта уверенность возрастала.

Тилли начала читать письмо от Кэти, которая от себя повторила то, что писала Жозефина. В этот момент раздался стук в дверь.

— Войдите! — Она подняла голову, на пороге стояла Пег.

— Могу я с вами поговорить… мэм? — Члены семьи Дрю до сих пор обычно колебались, когда обращались к Тилли: как ее называть — «мэм» или по имени?

— Разумеется, Пег. Садись.

Пег опустилась на краешек дивана, понурила голову и сжала руки, потом полезла в карман и достала оттуда письмо.

— Я получила письмо от Кэти.

— Да, я так и подумала. Я тоже получила. — Тилли показала письмо.

— Ты его еще не прочитала?

— Нет, не успела.

Пег опустила глаза. Затем пробормотала:

— Она прислала мне деньги на билет, хочет, чтобы я приехала. Что мне делать? — Она вопросительно посмотрела на Тилли.

— А ты сама как думаешь, Пег?

Пег отвела глаза, поправила чепчик и расправила кружева на фартуке. Потом сказала:

— Я не то чтобы неблагодарная. Поверь, я не неблагодарная. Ты столько для нас сделала. Но я ведь старею, Тилли, и остаток жизни мне хотелось бы быть рядом с Кэти. Ты прости. — Пег совсем опустила голову.

— Пег, взгляни на меня, — мягко потребовала Тилли, и когда та подняла голову, она продолжила: — Не хочу лгать, мне будет не хватать тебя — со мной останется одна Фэнни. Но у тебя своя собственная жизнь и у тебя еще многое впереди. Ты очень шустрая и выглядишь гораздо моложе своих лет. Так что отвечай ей немедленно, я тоже напишу. И закажу тебе билет на ближайший рейс. — Тилли встала и подошла к Пег. — Я хочу, чтобы ты знала: ты и твоя семья — единственные родные мне люди. И я не отпущу тебя с пустыми руками — приодену, дам денег. И если мужчины не начнут бегать за тобой из-за тебя самой, они наверняка полюбят твои деньги. — Она игриво ткнула Пег в бок.

Пег сначала принялась хихикать как молоденькая, потом вдруг расплакалась. Женщины обнялись и принялись реветь вместе. Тилли сквозь слезы уговаривала Пег:

— Перестань, перестань, успокойся, там тебя ждет прекрасная жизнь. Вспомни, как повезло Кэти.

Наконец, они вытерли слезы и улыбнулись друг другу.

— А как же насчет энтих индейцев? — вдруг спросила Пег.

— Ну, думаю, что сейчас они уже все мертвы и похоронены. Муж Кэти наверняка с ними разобрался. Не волнуйся ты из-за индейцев, — серьезно успокоила ее Тилли. — Луиза говорит, что гражданская война гораздо страшнее, чем индейцы. Там многое изменилось. Я иногда думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы Мэтью не умер. У нас было бы свое собственное большое ранчо и тысячи голов скота, и лошади, и… много еще чего. И у тебя все это будет обязательно, Пег. Там полно одиноких мужчин.

— Нет, Тилли, что ты, в моем-то возрасте.

— Забудь о возрасте и сразу станешь на десяток лет моложе. И вообще, Дуг уже партнер Луизы — большой человек. Поверь, с тобой в Америке может случиться много хорошего. А теперь иди вниз и расскажи об этом всем. Думаю, твои братья не обрадуются. И вдобавок, — Тилли скорчила гримасу, — они вполне могут последовать твоему примеру. С кем же я тогда останусь?

— Ой, этого не бойся, Тилли. Ребята знают, где им лучше. И еще скажу, наш Сэм часто говорит, что воскресенье, когда они остановились около тебя, стало счастливым днем для всей семьи.

— И для меня тоже, Пег. А теперь иди.

— Спасибо, Тилли. Я тебя никогда не забуду. Никто из нас не забудет.

Оставшись одна в комнате, Тилли задумчиво посмотрела на дверь. Значит, Пег не держит на нее зла. А ведь ей казалось, что, по меньшей мере, она недолюбливала ее. Как будто Тилли была главным препятствием на пути ее брака со Стивом. К тому же и Бидди не скрывала, что Стив должен жениться на Пег и забыть Тилли. Теперь-то Тилли знала, что из этого все равно ничего бы не вышло. И все из-за нее. Стив здесь бы не задержался, причем он мог уехать еще до того, как нашлась его дочь. Ох, уж эта дочь… Тилли поспешно вернулась к столу и дочитала письмо от Кэти, содержание которого уже было ей известно.

Остальная почта была деловой. Прочитав все письма и отложив те, которые требовали ответа, Тилли встала и подошла к окну. Снова пошел снег. Он валил такими крупными хлопьями, что за ними трудно было разглядеть сад. Тилли глубоко вздохнула. Метель надолго заметет дорогу. Может быть, на несколько недель. Впереди ничего радостного, кроме возвращения Жозефины. Тилли взяла два письма и направилась наверх в студию, где, судя по доносившимся звукам, Вилли играл на пианино. Этой зимой он часто садился за пианино или брал в руки скрипку. Казалось, он находит успокоение в тех произведениях, которые выбирал. Мелодии все были медленными, протяжными. Наверное, они были под стать его чувствам. Да и ее тоже.

Глава 12

На улице лютовала стужа, а в помещении было жарко и душно.

Всего час дня. Решетка на единственном подвальном окне и в ясную погоду едва пропускала свет, а сейчас и вовсе казалось, что за ней кирпичная стена, так она была забита грязным снегом.

Лампы располагались таким образом, что освещали только стол и находящуюся в четырех футах от него печь с двумя духовками. Может, так оно и лучше, потому что Норин Бентвуд не могла видеть полчища тараканов и бесстрашных крыс, оккупировавших подвал. Здесь было ужасно темно — наверняка эти твари считали, что на землю пала бесконечная ночь. Два кота, призванные бороться с крысами, так обленились от обильной пищи, что постоянно дрыхли днем и просыпались к ночи, вспоминая инстинкт охотника.

Пирожковая Проггла находилась в переулке неподалеку от набережной. Заведение работало с шести утра до двенадцати ночи и никогда не пустовало. Завсегдатаи знали, что ни одна кухарка не задерживается у Проггла больше, чем на две-три недели. Последней удалось продержаться семь недель, и это было вполне понятно — с таким животом куда денешься.

Зато никогда раньше на кухне у Проггла не стряпали таких вкусных пирожков.

Вот что заставило хозяина держать кухарку так долго и идти на некоторые уступки. Например, начинала она в восемь и кончала в восемь. Он платил ей полтора пенса в час и кормил, может быть и зря. Но она умела так хорошо печь… Поэтому он даже предложил взять ее назад после того, как она разрешится от бремени, разумеется, если она пристроит куда-нибудь ребенка. Однажды он уже обсудил с ней этот вопрос:

— Чего ты не должна делать, так это отдавать ребенка на ферму: там он захворает или вообще перекинется. А если и выживет, то вырастет хиляком. Ведь сколько не плати этим сучкам, они все равно, будут кормить дите только размоченным хлебом, сунут соску и держат весь день привязанными к корзинке. У кроликов на заднем дворе больше места для движения, чем у этих детишек. Я их повидал много, так что не отдавай, пусть дите кто-нибудь усыновит, или отошли его к родителям. Тебя же они сумели воспитать. И неплохо, скажу тебе.

Он мог быть добрым, этот Джозеф Проггл, конечно, если это было ему выгодно. Но насчет ферм он был прав. Норин и сама видела таких детей. Недалеко от того места, где она снимала угол, был такой дом, где дети не плакали громко, но непрерывно целый день скулили хором.

Норин открыла тяжелую дверцу духовки и вытащила оттуда противень с двумя дюжинами румяных пирожков.

Когда она донесла эту тяжесть до стола, то не удержала — противень с силой грохнулся об стол. Норин ухватилась за него одной рукой, а другой обняла живот и некоторое время стояла согнувшись, хватая ртом душный воздух.

Передохнув, она сунула в духовку новую порцию пирожков. Затем взяла большую ложку и помешала густое варево из бобов в большом котле на плите. Повернувшись опять к столу, переложила пирожки на большой поднос и отнесла его в угол комнаты, где находился лифт. Поставив туда поднос, она дважды постучала по деревянной планке, увидела, что лифт ползет вверх, и вернулась к столу. Достала из огромной миски кусок теста и принялась его раскатывать.

Однако через несколько минут Норин остановилась и снова схватилась за живот. Еще слишком рано, не может такого быть, ведь она все рассчитала правильно. А она была уверена, что не ошиблась. Ей ходить еще три недели. Тогда откуда эта резкая боль?

Норин подтащила к себе ящик, села на него, обеими руками уперлась в край стола и, глядя в дальний угол, где копошилась серая масса, прошептала:

— О Господи! Только не сейчас. О Господи! — По ее щекам катились слезы. — Мама, — снова прошептала она, — ох, мама, мамочка!

Норин не думала о Вилли. Странно, но с недавних пор она вообще редко думала о Вилли, хотя была уверена, что Вилли заберет ее в особняк, куда же еще, но тогда, как предсказывала мать, жить ему останется недолго. Сначала искушение написать ему было так велико, что она даже несколько раз заходила на почту. Но там она сразу же вспоминала отца. Одно время Норин было все равно умрет она или выживет. Длинными ночами, лежа в убогой комнатушке, которую она снимала, и вслушиваясь в звуки дома, она молилась в надежде, что не доживет до утра.

Зимой ею завладела апатия. Видеть ей хотелось только мать. Конечно, Норин понимала, что ее беременность приведет Люси в ужас, но это только сначала.

— Ну-ну, что это с тобой, девушка? — Бесшумно подкрался Джозеф Проггл.

Норин вздрогнула, и, вскочив с ящика, залепетала:

— Я присела немного отдохнуть, мистер Проггл, всего на минутку.

Он вгляделся в нее в полутьме подвала и спросил:

— Уж не собралась ли ты рожать?

— Нет-нет! — Норин потрясла головой. — Просто немного устала.

— День только начался, девушка, не с чего уставать. Еще часа нет, и в лавке давка. Они их жрут, не давая остыть. Эти пироги готовы?

— Да, мистер Проггл.

— Ладно, отправь их наверх и готовь следующую партию, в такую погоду у нас будет полно народу. Да еще заказ на шесть дюжин пирожков. Матросы устраивают вечеринку в «Голубом парусе». — Хозяин посмотрел, как Норин раскатывает тесто, и добавил: — Немного погодя я пришлю тебе Дженни Блэкетт. Пусть поможет.

— Спасибо, мистер Проггл.

— Уж убраться-то она сможет, если на другое не способна. Бог мой! Только взгляни на этого щекастенького! — Проггл схватил пустую форму со стола и запустил ею в крысу, выбравшуюся на середину комнаты. — Где эти проклятые кошки? — Он пнул того кота, что покрупнее, дремавшего у печки. Кот взвизгнул, а хозяин продолжал ругаться: — Ты кончишь свои дни начинкой для пирогов, парень, если не будешь трудиться. Может быть, ты их кормишь? — Проггл повернулся к Норин, которая отрицательно покачала головой. — Вот и правильно. Ничего им не давай, пусть ловят крыс, а то придет этот чертов инспектор… Инспектор! — Он сплюнул на пол. — Так поспеши, девушка. Когда будет готова следующая партия?

Норин повернулась и кивком показала на вторую духовку.

— Минут через пять, мистер Проггл.

— Ладно. Сразу отправляй их наверх.

Она молча снова принялась за тесто.

Примерно в то же самое время Симон Бентвуд оставил лошадь с коляской на постоялом дворе и, не велев ее распрягать, пообещал вернуться через полчаса. В такую погоду лучше всего было, нигде не задерживаясь, отправиться восвояси.

В Ньюкасле снега выпало гораздо меньше, чем дома. Нигде не было заносов, а дороги и тротуары покрывала черная слякоть. Симон прошел по Маркет-стрит, мимо нового здания суда, и свернул на Пилгри-стрит. Он остановился около дома, где на табличке перечислялись расположенные там фирмы. На третьем этаже Симон постучал в дверь с матовым стеклом и вошел.

За небольшим столом сидел клерк, что-то медленно писавший в журнале. Симон остановился и посмотрел на склоненную голову. Клерк продолжал писать.

— Ты оглох?

Рука клерка вывела еще три слова, прежде чем он поднял голову и посмотрел на Симона поверх очков.

— Нет, сэр, мне так не кажется.

Его тон сразу же разозлил Симона.

— Ты давай кончай острить, мистер, — прорычал он. — Скажи своему боссу, что я здесь.

Симон наблюдал, как клерк не торопясь встал со стула, подошел к другой стеклянной двери, постучал и скрылся за ней.

Вернулся он минуты через три. Открыв дверь в кабинет босса, писарь отступил в сторону и возвестил:

— Мистер Робинсон освободился и может вас принять, сэр.

Симон с презрением взглянул на него и вошел в маленький кабинет, где за солидным письменным столом в огромном кожаном кресле сидел агент. Он радушно приветствовал Симона:

— А, мистер Бентвуд. Добрый день. Невероятно, что вы пришли именно сейчас.

— Почему? У вас есть новости? — Симон сел напротив письменного стола.

Агент коротко кивнул и сказал:

— А как же! Я бы сам вам сообщил, если бы не погода, — и мысленно добавил: «И одновременно мистеру Сопвиту». Они с клерком поспорили — кто первым доберется до пирожковой Проггла. У Сопвита была карета, зато человека, сидящего сейчас напротив него, переполняла ярость отца, а это все равно, что крылья на ногах.

— Давайте, выкладывайте. Что вы выяснили? Вы ее нашли?

— И да и нет…

— Как это, и да и нет? Что это за ответ! Так нашли или нет?

Мистер Робинсон, откинувшись в кресле, сложил пальцы лодочкой.

— Все зависит от имени — от смены имени. Мы разыскали трех молодых женщин, которые явно не хотели, чтобы их нашли. Одна назвалась Сарой Серкл. Выяснилось, что это вовсе не ее имя; такая же история с Мэри Нагент. Третья, мисс Люси Катбертсон. Все они не хотят, чтобы их нашли.

— Как вы сказали? Люси Катбертсон? — Симон наклонился вперед. — Как она выглядит? Сколько ей лет?

— Ну, очень трудно определить возраст беременной женщины, а они все трое ждут ребенка, но мисс Катбертсон…

— Что вы сказали?

— Я сказал, мисс Катбертсон…

— Нет, до этого. Какого ребенка?

— А, да, я так и сказал, мистер Бентвуд. Так вот, насчет этой молодой леди. Ей лет восемнадцать-двадцать, затрудняюсь сказать точнее. Она сейчас очень тяжело работает. Я видел ее всего два раза и в полутьме. Я представился инспектором по насекомым и побывал на кухне, где она печет пирожки.

— Что!?

— Инспектором по насекомым. В нашем деле приходится притворяться кем угодно. Я услышал, что в пирожковой работает молодая женщина, что она на сносях, вот я и отправился туда на прошлой неделе. Ее имя вам что-нибудь говорит?

Симон упорно смотрел в пол. У нее будет ребенок. У его Норин будет ребенок. И отцом мог быть только этот слепой ублюдок. Он его убьет. Это так же точно, как и то, что он сидит здесь. Но надо сначала забрать ее, увезти домой. Симон моргнул и сказал:

— Катберсон — девичья фамилия ее матери.

— Вот как! — Глаза мистера Робинсона заблестели. — Тогда мы на правильном пути, сэр. Так или иначе, я предлагаю вам туда пойти и вызвать ее. Вы знаете, где находится эта пирожковая, сэр, это…

— Знаю, знаю. — Симон встал. — Кто не знает пирожковой Проггла?

Он поспешно направился к двери. Мистер Робинсон тоже встал и сказал ему вслед:

— Полагаю, если это та молодая женщина, которую вы ищете, вы зайдете к нам и расплатитесь по счету? Или мне прислать вам счет на дом?

Симон помедлил, повернул голову и буркнул:

— Не волнуйтесь, вам заплатят.

— Разумеется, сэр, разумеется. Оказавшись на улице, Симон пустился бежать.

Он наталкивался на людей, едва не попал под лошадь, переходя главную улицу, и, наконец, остановился у пирожковой. Он несколько секунд простоял с закрытыми глазами, ощущая вкусный запах, потом глубоко вздохнул и вошел в набитое людьми помещение.

До прилавка Симон протолкался лишь через несколько минут. На одном его конце молодой парнишка большой ложкой зачерпывал бобы и раскладывал их по мискам; на другом, седой мужчина с заостренными чертами лица одной рукой быстро заворачивал пироги в обрывки газеты, другой раскладывал их на оловянные тарелки посетителей, а третьей, невидимой рукой, принимал деньги и давал сдачу.

Когда Симон добрался до него и остановился напротив, он спросил:

— В бумагу или на тарелку?

— Ни то, ни другое. Я хочу видеть Люси Катбертсон.

Что-то вдруг застопорилось — какой-то механизм: руки замерли, и мистер Проггл взглянул на стоящего перед ним хорошо одетого человека. Голос явно не джентльмена, но одежда очень приличная. Проггл снова принялся отпускать пирожки и поинтересовался:

— Зачем она вам?

— Я — ее отец.

И опять руки замерли. Мистер Проггл, задрав вверх подбородок, вызывающе произнес:

— И чем вы это докажете?

— Докажу! Где она?

— Вам придется подождать. Видите, я занят.

Симон взглянул поверх голов мужчин, женщин и детей и заметил в конце лавки дыру, ведущую куда-то вниз. Он рванулся сквозь толпу и по лестнице спустился в подвал.

При первом взгляде на дочь, на свою любимую Норин, он почувствовал острый укол в сердце. Его девочка, которую он воспитывал как леди, работает в этой грязной помойке. Норин стояла к нему спиной, но он все равно сразу узнал ее.

Когда Норин повернулась от духовки с большим противнем в руках и в темноте увидела отца у лестницы, то чуть не уронила все на пол, но все же успела дотянуться до стола. Теперь, прислонившись к нему, Норин смотрела на отца. Какой-то древний инстинкт, зов крови толкал ее вперед в его объятия, под его защиту. Неожиданно она вспомнила об отцовском буйном нраве и застыла, наблюдая, как он медленно приближается к ней.

Симон не остановился у печи, а продолжал надвигаться. Тогда Норин попятилась и заявила:

— Только дотронься до меня, я закричу так, что все сбегутся.

— Ах дочка, дочка! — Ласковый тон, печаль в голосе, тоска в глазах успокоили Норин. Когда отец был уже на расстоянии вытянутой руки, она увидела, что все его лицо дрожит.

Симон тихо и умоляюще произнес:

— Я не собираюсь тебя трогать, я только хочу, чтобы ты вернулась домой.

Норин снова захотелось броситься ему на шею, но вспомнив, почему она здесь, в этом кошмарном подвале, она закричала:

— Чтобы ты снова начал издеваться надо мной? Запер? Может, ты не заметил, — она шлепнула себя по животу, — я уже не одна, я ношу ребенка Вилли. И что ты сделаешь, если я вернусь? Убьешь его, как обещал? Или пошлешь за ним и заставишь жениться на мне, чтобы прикрыть срам? Но прежде чем ты решишь, что делать, дай мне сказать. Это я во всем виновата. Да, можешь качать головой, я его хотела, хотела от него ребенка. По глупости думала, что если ты узнаешь, что я беременна, то изменишь свои убеждения. Но ты пришел в ярость, даже ничего еще не зная. А теперь ты говоришь — возвращайся?

Симон не мог поднять головы. Он понимал, что имеет дело не с девчонкой, а с женщиной, которая пойдет своим путем во чтобы то ни стало. Но в данный момент ему хотелось одного — уговорить дочь вернуться. Если нет — он потеряет ее навсегда. Да и не только ее, но и Люси тоже. Как-то неожиданно для себя, он понял, что нуждается в Люси, и это было странно. Лежа ночами в одинокой постели, Симон пришел к выводу, что то, что он раньше принимал за уживчивость и сговорчивость, было на самом деле проявлением силы духа. И какие бы он сейчас не дал клятвы, в двух вещах он был одинаково уверен: в том, что убьет Вилли Сопвита, когда встретит его; и в том, что Люси прикончит его самого, если он посмеет поднять на нее руку. Симон был убежден, что Люси нужна ему, нужна ему и Норин, но Люси еще больше. Ведь Норин, как ни тошно в этом признаваться даже самому себе, однажды уйдет от него к другому мужчине. А Люси останется. Ее сейчас вроде бы и не было, но она незримо присутствовала, была рядом с ним. И если дочь вернется, причем именно благодаря его согласию на все ее условия, Люси снова станет той покорной женой, на которую он привык полагаться, сам того не подозревая.

— Твоя мать скучает, — тихо сказал Симон. — Она сама не своя, она хочет, чтобы ты вернулась. И все будет в порядке. Я даю тебе слово, никакой беды не будет. — Он не добавил: «Пока Сопвит держится на приличном расстоянии», потому что знал, что не сможет отвечать за себя, если встретится с парнем лицом к лицу. Жажда поквитаться с Тилли все еще жгла его сердце. А сделать это можно только через ее сына.

— Ты это серьезно? — Норин едва сдерживала подступающие слезы.

— Да, — ответил он, и дочь спросила:

— И ты не станешь меня запирать? — Симон замялся, но заверил:

— Обещаю, не буду тебя запирать.

Норин стряхнула муку с рук, посмотрела по сторонам и сообщила:

— Я оставлю его тут в запарке, он… — Она не смогла договорить, ее пронзила резкая боль, и она ухватилась за край стола, чтобы удержаться на ногах.

— Началось? — обеспокоено спросил Симон, поддерживая ее.

Она покачала головой, не в состоянии произнести ни слова. Переведя дух, Норин просто сказала:

— Еще три недели.

— Но боль, давно она у тебя?

— Пару дней.

— Пошли, бери свое пальто.

Как раз в этот момент появился мистер Проггл.

— Что такое? — возмущенно воскликнул он. — Что за дела? Слушай, куда это ты собралась? — Вместо нее ответил Симон.

— Она едет домой, где она и должна быть.

— Она… она так не может уйти. Я ей плачу за неделю. У меня запарка, она ничего не получит, будьте уверены. Ей еще четыре дня работать.

— Сколько она зарабатывает в день?

Мистер Проггл как будто бы удивился вопросу и тому, что стоящий напротив Норин человек сунул руку в карман.

— Полтора пенни в час. Хорошая плата. Получается шесть шиллингов.

Симон неторопливо отсчитал шесть шиллингов и положил деньги на стол. Повернувшись к хозяину, он хмуро заключил:

— Тебя засадить мало за то, что заставляешь людей работать в этой проклятой дыре. — Он сделал жест в сторону кота, доедавшего крысу, и мух, кружившихся над столом, и добавил презрительно: — Рабов лучше содержат.

— Иначе не заработаешь.

— Ты хочешь сказать, не разбогатеешь. На чужой беде наживаешься. Пошел прочь! — Симон размахнулся и толкнул хозяина пирожковой, едва не сбив его с ног. Затем, обняв Норин за плечи, он легонько подтолкнул ее к лестнице. Пройдя вместе через лавку под любопытными взглядами покупателей, они вышли на улицу. Там Норин остановилась. Подняв лицо, навстречу снежинкам, она дождалась, когда они опустятся на ее щеки, потом взглянула на набережную и смутные очертания мачт стоящих на рейде судов.

— Я оставил коляску у Фуллера, ты сможешь туда дойти? — Норин молча кивнула, она не стала сопротивляться, когда отец помог ей идти по скользкой дорожке к главной улице.

Но увидев Леди, все еще запряженную в коляску и нетерпеливо потряхивающую гривой, она едва не расплакалась. Лошадь, похоже, сразу ее узнала. Норин на мгновение прижалась к ее морде щекой. Потом поставила ногу на подножку и уже было собралась сесть в коляску, как новый приступ боли остановил ее. Она согнулась почти пополам. Симон встревоженно спросил:

— Может, лучше к врачу?

— Нет… нет. — Норин выпрямилась. — Вези меня домой.

Домой. Какое чудесное слово, какой музыкой оно прозвучало для него, особенно слетев с ее уст. Симон подхватил дочь, посадил в коляску и поднял брезентовый навес, свое собственное изобретение, чтобы защитить Норин от ветра. Расплатившись, он сел с ней рядом, и они направились домой.

И вот они уже пересекли мост и выехали из Ньюкасла, на минуту им показалось, что они попали в другой мир, мир, состоящий из сплошного снега. Городские улицы были покрыты слякотью, а дорога перед ними — сплошные снежные заносы. По мере продвижения вперед снег становился все глубже, ехать было все труднее. Иногда Симону приходилось вылезать из коляски и расчищать снег, чтобы лошадь могла пройти.

Оставив город позади, Симон зажег фонари: хотя еще не было четырех часов, но уже окончательно стемнело, и за светлым кругом фонарей царила сплошная тьма.

Он то и дело поправлял плед, прикрывающий Норин, и задавал один и тот же вопрос:

— Ну как ты?

Иногда она говорила «нормально», иногда просто кивала головой. Конечно, опыта у нее никакого не было, но все же она была уверена, что ребенок рвется на свет.

Через полтора часа они добрались до заставы. Еще полчаса, и они будут дома. Но дорога впереди была так занесена, что проехать по ней было почти невозможно: сугробы высотой в три фута и даже больше. Ничего не оставалось, как ехать в объезд, через лес, который защищал дорогу от снега и мешал заносам. А это треть пути.

Симон опять вылез из коляски и повернул лошадь направо, в сторону плохо различимой боковой дороги, которая по сути дела вела к дальнему концу его участка, вернее участка, который он считал своим и который ему было велено покинуть. Но сейчас ему было не до этого. Ему хотелось поскорее доставить дочь домой и посмотреть, как обрадуется Люси.

Симон снова забрался в коляску, но не успели они тронуться, как из занесенной снегом канавы справа выскочила молодая олениха. Как она здесь оказалась, так никто и не узнал, ведь ближайшее стадо содержалось в парке Блэндон, в восьми милях отсюда. Лошадь встала на дыбы, Симон натянул вожжи и крикнул:

— Спокойно, девочка, спокойно!

Но лошадь устала, была напугана и попыталась перейти в галоп. Через несколько прыжков она взвилась в воздух и внезапно исчезла где-то у земли. Норин и Симон в испуге вскрикнули, но коляска уже перевернулась, прижав их обоих к земле.

Несколько мгновений все было тихо, потом лошадь лягнула задними ногами и попала копытом прямо в спину Симону. Но ему уже было все равно — он провалился в небытие.

И снова тишина, а затем слабый шепот Норин:

— Папа! Папа! — Потом громче: — Папа! Папа! — Она попыталась шевельнуться и обнаружила, что может двигать только руками, и что ноги зажаты сиденьем коляски. — О Господи! — взмолилась она. — О Господи! — Ее тело обмякло, погрузилось в мягкую снежную подушку. Последнее, о чем она успела подумать, перед тем как потерять сознание, было: «Ну что ж, я рада, что мы помирились».

Глава 13

Стив вышел из шахты, глубоко вдохнул чистый воздух и сказал идущему рядом шахтеру:

— Бог ты мой! Ты только взгляни! Как все замело, какой контраст. Тебе придется с вечера запастись лопатой, если хочешь завтра вовремя придти на работу.

Шахтер кивнул и ответил:

— Ага, жена вчерась все расчистила, а сегодня опять намело. Ты прав, будем сгребать белое вместо черного. — Он хмыкнул и направился в свою сторону, сказав напоследок: — Спокойной ночи, босс.

— Спокойной ночи, Дик.

В конторе Алек Мэннинг делал какие-то записи в журнале. Стив повесил лампу на стену и заметил:

— Здорово метет, все завалило.

— Да, снегопад усилился часа два назад.

— Вовремя я спустился в шахту. Кстати, они сегодня подняли на гора тридцать лишних бадей, наверное, радовались, что внизу тепло.

— Наверное. Кстати о тепле, тут ко мне ребята заходили, спрашивали, нельзя ли вместо бесплатных теплых ботинок для детей получить деньги к Рождеству.

Стив круто повернулся.

— С чего бы это?

— Ну, они говорят, на деньги можно купить пальто и еще что-нибудь, а ботинки они починят и сами.

— Починят? — усомнился Стив. — А деньги пропьют? Сомневаюсь, что она согласится.

— Я тоже, но они просили меня поговорить с тобой, а уж ты замолви словечко Тилли.

— Да я заранее знаю, каков будет ответ. Чем больше ты даешь некоторым, тем больше они требуют. Они и так получат лишний шиллинг к Рождеству. Где еще так делают? Ты задай им этот вопрос и скажи, что если они не возьмут ботинки для детей, они этого шиллинга не получат. Это заставит их подумать. Они все здесь были?

— Нет, только Конрой, Уилсон и Макавой.

— А, Макавой. Он готов свою жену и детишек голышом оставить, лишь бы была бутылка. Ты помнишь, именно он не хотел пускать своего парня в школу? Ладно, сейчас они меня не волнуют, поскорее бы в койку. То есть, если доберусь до дома. Если завтра не появлюсь, ты будешь точно знать, что меня задержало.

— Не беспокойся, я тебя подменю. Рози иногда ворчит: ей не нравится, что дом так близко к шахте. Зато в такую погоду это весьма кстати. И тебе не обязательно тащиться домой, всегда можешь переночевать у нас.

— Спасибо, Алек. Но у меня во дворе два голодных кролика и еще три голубя, да в придачу кот. Разумеется, кот может пообедать голубями, потом прикончить кроликов, если дела пойдут совсем худо.

Мужчины рассмеялись, кивнули друг другу и распрощались.

В конюшне Стив зажег лампу, притороченную к седлу, и потрепал лошадь за холку, вполголоса напевая отрывок из гимна:

«Неисповедимы пути Господа,

Никто не знает, как он творит свои чудеса.

Он ходит по воде и поднимается на штормовой

волне».

Почему-то сегодня он чувствовал себя счастливым, хотя вроде бы повода никакого и не было. Своим поведением Тилли ясно давала понять, каков будет ее ответ. Его прямота привела ее в бешенство, что совсем неплохо с любой стороны. Он собирался провести Рождество с Филлипой, Лансом и детьми. Поэтому, наверное, у него такое хорошее настроение. Правда, он постоянно думал о Тилли, если не был занят работой.

Внезапно из темноты послышался голос:

— Тяжеленько вам придется, мистер Макграт.

Стив взглянул сквозь снежную пелену вниз на два лица, обращенные к нему.

— Ну, вы-то прошли.

— Еле-еле. А дальше еще хуже. Сомневаюсь, что ребята из-за заставы сегодня сумеют добраться.

Другой шахтер рассмеялся и заметил:

— Никогда не думал, что когда-нибудь с радостью буду спускаться в шахту, но сегодня такой день настал.

— Спокойной ночи, мистер Макграт.

— Пока, Хиггинс. Всего хорошего, Смит.

Стив не успел проехать и полмили, как понял, о чем они предупреждали. Лошадь застревала уже по колено в снегу, хотя еще не было заносов. Не доезжая до коттеджа, ему пришлось спешиться и пробираться через сугробы, ведя лошадь за поводья. Только он добрался до калитки, как перед ним возникла еще одна темная фигура.

— Это вы, мистер Макграт?

— Да, а вы кто?

— Скорер, сэр. Билли Скорер.

— Привет, Скорер. Тяжело пришлось?

— Да уж, сэр. Там у заставы беда, сэр. Большая беда. Коляска перевернулась в канаву, под ней мужчина и женщина. Я сперва лошадь заметил, она ржала.

— Где это?

— Сразу за заставой, немного в сторону, там, где дорога идет в лес.

Стив удивленно посмотрел на него и сказал:

— Ладно, я поставлю лошадь в стойло, ей все равно не пройти. Подожди минутку, я пойду с тобой.

— Думается, нам двоим не справиться. Я пытался вытащить женщину, но она в отключке, не двигается сама. Вроде с виду у нее нет никаких травм. То есть крови не видно, но ее чем-то прижало.

— Сейчас вернусь. — Стив уже вел лошадь к конюшне. Там он стянул с нее седло, завел в денник, положил охапку сена и поставил перед мордой ведро с водой. Затем схватил фонарь и заторопился к калитке.

Мужчины добрались до заставы лишь через полчаса. По дороге они не встретили ни души. Царила полная тишина, и Билли Скорер тихо заметил:

— Теперича и лошадку не слышно, но это здесь. Разве что их уже отыскали.

— Вряд ли, если судить по дороге. — Стив осветил фонарем гладкую белую поверхность и добавил: — Наверное, их засыпало.

— Нет, вот слушайте, снова лошадь ржет.

Они, как могли, ускорили шаг, с трудом вытаскивая ноги из снега. Наконец, при свете фонаря разглядели лошадь, перевернутую коляску и два неподвижных тела.

— Бог ты мой! Ну и дела. — Стив покачал головой и быстро добавил: — Слушай, прежде всего надо распрячь лошадь, затем мы попытаемся приподнять коляску. Иначе нам не помочь беднягам. Но подожди минутку. Держи. — Стив протянул Билли фонарь. — Держи повыше, я посмотрю, что там с ними. — По глубокому снегу Стив спустился на дно канавы и прокричал: — Выше держи и правее. — Он смутно разглядел лицо, показавшееся ему белее снега, и верхнюю половину туловища; ноги были прижаты коляской. — Боже милостивый! — прошептал он.

Держась за колесо, он смел снег с лица и плеч Норин. Затем сунул руку под пальто, пытаясь определить биение сердца, и тут же облегченно вздохнул. Обогнув Норин, Стив направился к другому телу. Он боялся, что сейчас увидит Вилли, но сразу узнал лежащего на боку человека без шапки и снова прошептал:

— Боже милостивый! Симон Бентвуд вез свою дочку домой, и вот где оказался.

Стив пошел дальше, к лошади. Ноги вязли в глубокому снегу.

— Подойди сюда, — крикнул он Билли. — Посвети.

Лошадь лежала неподвижно, в ее глазах стояла почти человеческая мольба. Стив похлопал животное по морде и тихо пообещал:

— Все будет в порядке, старушка. Сейчас мы тебя вызволим. — Обойдя лошадь спереди, Стив взобрался по склону — благо он был не очень крутым, и попросил: — Сунь фонарь в снег и помоги мне освободить ее. Но следи за ногами, если она вообще встанет, может засадить копытом.

Когда спасатели разгребли снег с лошади, снять с нее упряжь оказалось делом довольно простым. Но лошадь не стала лягаться и даже не пыталась встать. Стиву пришлось толкнуть ее, приговаривая:

— Ну давай, давай, поднимайся. Вставай. — Через пару минут он взглянул на Билли и сказал:

— Думается, с ней все кончено.

Но тут кобыла, вероятно, наконец осознав, что свободна, дернулась и рывком встала на ноги. При этом она сдвинула оглобли. Стив моментально ухватился за металлический каркас тента и крикнул:

— Тащи назад! Назад!

Через секунду они уже вместе держали каркас, и Стив снова закричал:

— Тащи на себя. И влево. Удержишь?

— Ага.

Стив пробрался к коляске, низко наклонившись, взял Норин за плечи и потянул на себя.

Вытащив девушку, он положил ее в снег и направился к Симону. К своему изумлению он увидел, что Симона ничем не прижало. Колесо коляски прошло всего в паре дюймов от него. Но Стиву понадобилось несколько минут, чтобы подтащить безжизненное тело поближе к Норин. Только тогда он крикнул Билли:

— Можешь отпускать.

Когда коляска снова утонула в снегу, Билли обошел ее, держа в руках два фонаря, и спросил:

— Живы?

— Да, но могут умереть, если мы сейчас же не увезем их отсюда. Нам нужна помощь. — Стив взглянул на распахнутое пальто Норин и выпирающий живот и мысленно добавил: «И побыстрее».

— Но откуда? Что тут ближе всего?

— Поместье.

— А, поместье. Но в такую пургу туда полчаса добираться. Кстати, лошадь выбралась из канавы. Может, вы на ней доедете?

— Нет, ей не пройти. Быстрее пешком… Побудешь с ними?

— Ладно. Что еще?

— Я постараюсь вернуться поскорее, Билли. Только вот что. — Стив снял теплое пальто. — Укрой ее.

— Да вы застынете.

— Нет. Буду бежать. — Он посветил фонарем. — Там что-то вроде пледа. Вытащи и укрой их. Не спускай с нее глаз. Я пошел. — Он молча выбрался из канавы. Проходя мимо лошади, хлопнул ее по крупу и сказал: — Все будет хорошо, старушка. — И удивился, когда лошадь пошла за ним.

Когда Стив добрался до калитки, он дышал как паровоз. Калитка оказалась закрытой. Он потряс ее за прутья, а потом сильно нажал на звонок. Но из сторожки никто не вышел. Продолжая нажимать на звонок, Стив начал прикидывать, не обойти ли ему забор и не попытаться ли перелезть через него. Но тут он заметил свет фонаря на дорожке, ведущей к дому.

Нед Споук удивленно уставился на него сквозь решетку, потом на стоящую сзади лошадь.

— Мистер Макграт?

— Открывай, Нед, быстро. Мне нужна помощь, там на дороге несчастье случилось.

Через минуту они уже бежали по сравнительно чистой тропинке к дому. В другое время Стив бы остановился, чтобы полюбоваться на сказочную картину — освещенные окна дома на фоне белого безмолвия.

Он отряхивал снег с сапог, когда появился Биддл, который, как и Нед, удивленно воскликнул:

— Мистер Макграт!

Стив не стал терять времени и коротко приказал:

— Зови хозяйку. Да побыстрее.

— Да, мистер Макграт, слушаюсь, сэр. — Повернувшись к проходящей через холл Кристине Пибоди, он распорядился: — Скажи хозяйке, что здесь мистер Макграт. Поторопись, дело срочное.

Стив все еще стоял в холле, когда Тилли сбежала по лестнице вниз. Она остановилась, посмотрела на него, удивляясь, что на нем нет пальто, хотя он весь в снегу. Быстро подойдя поближе, она спросила:

— Что случилось?

— Там… несчастный случай. Могу я с тобой поговорить? Нам нужны люди и… пара носилок. — Стив прошел впереди Тилли в комнату для завтраков, когда дверь за ними закрылась, и они остались одни, повернулся к ней и сообщил: — Это Бентвуд и его дочка. Он, верно, вез ее домой. Коляска завалилась в канаву. Мы их вытащили, но они оба без сознания.

Тилли в испуге зажала рот ладонью.

— Я должен сказать тебе еще кое-что. Мне кажется, ты должна знать. Девочка беременна, похоже на сносях. Так я думаю.

Он услышал тихое: «Нет!» и мягко добавил:

— Теперь ты понимаешь, почему Вилли так беспокоился. Так или иначе, их надо поскорее оттуда увезти. Видимо, им сильно досталось — они были без сознания, когда я уходил.

— Ты, ты хочешь привезти их сюда? — как-то робко спросила Тилли.

— Куда же еще? Единственное место — коттеджи у шахты Розьера, но ведь ты не хочешь, чтобы мы доставили их туда?

— Нет-нет. — Она говорила шепотом. Закрыла глаза, помолчала, потом торопливо направилась к двери. — Пойду оденусь.

— Тебе нечего там делать.

— Я все равно поеду. Если девушка в положении, и ты считаешь, что виноват в этом Вилли, тогда я отвечаю за нее.

— А Вилли ты скажешь?

— Только когда вернемся. Он в своей комнате, ему пока не надо знать. Ты не сходишь на конюшню и не соберешь людей?

— Разумеется. Но там только четверо, верно? Пусть тогда и Биддл тоже поедет. Нам потребуются четыре человека на каждые носилки. Там остался только Билли Скорер. Итого семь.

— Я буду восьмой.

— Не говори глупостей. — Стив говорил с ней так, как муж разговаривает с женой, и она огрызнулась:

— Я еще не старуха.

— Да ладно, ты знаешь, что я имел в виду. Но времени спорить нет. Если мы хотим доставить их живыми, надо поспешить.

Если мы хотим доставить их живыми! Тилли вихрем взлетела по ступенькам, надела свой костюм для верховой езды, теплое пальто и меховую шляпу. Одновременно она пыталась прогнать навязчивую мысль: «Нужно ли, чтобы они остались живы». Симон и его дочь — девушка, которая носит под сердцем ребенка ее сына, ее внука? Тилли как будто разговаривала сама с собой. Да, ради Вилли она хотела бы, чтобы девушка выжила, но не ее отец — если он останется жив, то рано или поздно она потеряет сына.


Только часа через два мужчины, сами окоченевшие до костей, занесли неподвижные тела наверх в приготовленные для них комнаты. Пока Стив и Биддл занимались Симоном, Фэнни Дрю раздела Норин, а Лиззи Гэмбл, Пегги и Кристина Пибоди носились вверх и вниз по лестнице с бутылками горячей воды и одеялами. Дворецкий в это время на кухне поил мужчин горячим пуншем. Тилли же сидела в комнате сына и терпеливо выслушивала его гневные попреки за то, что не сразу рассказала о несчастном случае.

Тилли вымоталась и замерзла. Она даже выпила большой бокал чистого виски, но оно только обожгло горло.

— Что люди подумают? — вопрошал Вилли, и тут она впервые открыла рот и произнесла:

— Что тебе лучше не вмешиваться. Ты мог только помешать.

— Господи! Что ты такое говоришь!

— Тихо! — вяло попросила она. — Слышишь, что я тебе говорю, Вилли? А ты задумывался над тем, что ты вообще наговорил мне в последнее время? С той поры как эта девушка вошла в твою жизнь, я ничего от тебя не слышала, кроме попреков. Я тебе сейчас кое-что скажу. Не бойся — упрекать тебя не буду. Так вот. Норин снова появилась в твоей жизни, причем не одна. Она вот-вот родит твоего ребенка. Во всяком случае, думаю, что это твой ребенок.

Вилли не воскликнул «Что?», не рванулся из комнаты, чтобы найти Норин. Он сидел неподвижно, ни один мускул на лице не дрогнул. Казалось, он лишился жизни, услышав такую потрясающую новость.

Тилли встала, подошла к сыну и дотронулась до его руки:

— Ты не знал?

Он глубоко вздохнул, слегка пожал плечами и спросил:

— Где она?

— В голубой комнате. Она… сейчас пришла в сознание. Она долго пролежала в канаве. Но она очень хотела и… — Тилли остановила его, потому что он двинулся к двери, — у нее начались роды.

— Нет!

— Да.

— Врача позвали?

— Нам придется обойтись своими силами.

Она взяла Вилли за руку и вывела в коридор, а потом по галерее в западное крыло дома. Они редко пользовались этой частью дома, но, как обычно, три или четыре гостевые спальни были наготове. Тилли придерживалась этого правила, хотя уже много лет у них никто не гостил. Теперь же в этих комнатах пылали камины. Симон занимал комнату, известную как желтая, а Норин — голубую.

Открыв дверь в голубую комнату, Тилли жестом попросила Пег выйти. Вилли медленно переступил порог и замер — он увидел очертания тела на кровати. Он быстро подошел, наклонился и вгляделся в белое лицо и широко открытые глаза.

— Норин! — выдохнул ее имя Вилли. В это время Тилли подвинула ему кресло, и он сел. Взяв в ладони повернутое к нему лицо, Вилли снова прошептал: — Норин!

Она не произнесла ни слова и не пошевелилась.

— Я же не знал, — выдавил он, — почему ты молчала? Это ужасно, ужасно. Боже ты мой!

Почувствовав, что дверь закрылась за матерью, и что они одни, Вилли наклонился над Норин и прикоснулся губами к ее губам. Не ощутив ответа, он тихо спросил:

— Больно?

— Да.

Так похоже на нее, она никогда не тратила лишних слов.

— Господи, как же я по тебе скучал. Искал и искал день за днем. Где ты была?

— В Ньюкасле.

— Ньюкасле? — Он взял ее руку и положил себе на грудь. — Я был на каждой улице, в каждом переулке, каждом доме. Нед даже устал искать со мной. А ты все время была там. Милая моя…

— Пожалуйста, не плачь. — Норин легонько коснулась его щеки. — Не волнуйся. Что бы ни случилось, не волнуйся.

Он хотел что-то сказать, но она приложила пальцы к его губам.

— Послушай меня, Вилли. Ни в чем себя не вини, понял? Все то, что случилось, произошло, потому что я этого хотела. Это не твоя вина, тебе не в чем раскаиваться. Запомни это.

Он крепко держал ее за руку. Ему вдруг показалось, что зрение на мгновение улучшилось, и он видит ее лицо. Оно разительно отличалось от того лица, которое он хранил в памяти до сих пор. Щеки запали, кожа серая. Вилли видел, как Норин крепко закусила губу, болезненная гримаса исказила ее лицо, но именно в этот момент он узнал женщину, о которой мечтал. Норин громко застонала и поджала колени.

— Что с тобой? Норин, что с тобой? Я позову маму.

Она задержала его руку, и с трудом выговорила:

— Ты… не можешь послать за моей мамой?

— Да-да, конечно. — Вилли тут же вскочил. — Мы… мы сейчас ее привезем. — Он торопливо пошел к двери, вытянутой рукой нащупывая дорогу. Он уже почти ничего не видел, только смутные контуры комнаты. Открыв дверь, Вилли закричал: — Мама!

Тилли, находившаяся рядом, спросила:

— Да, в чем дело?

Он поймал ее протянутую руку.

— Норин… ей больно… она хочет видеть свою мать. Как ты думаешь, мы сможем до нее добраться?

Тилли ответила не сразу:

— Сделаем все возможное. Иди к себе. Пег! — позвала она, и когда Пег подошла, велела: — Побудь с ней, я скоро вернусь.

В холле Тилли после недолгого колебания попросила Пибоди:

— Скажи Артуру и Джимми, что я хочу их видеть.

Она знала, что они, как и все остальные, очень устали — они несли носилки всю дорогу. Но она также знала, что и в ад они пойдут не задумываясь, стоит ей приказать.

Когда слуги подошли, Тилли обратилась к ним:

— Я знаю, что прошу слишком многого. Более того, мне бы не хотелось этого делать. Но девушка в плохом состоянии и зовет свою мать. Как вы думаете, вы сможете ее привезти?

Джимми ответил без малейшего колебания:

— Если это вообще возможно, мы ее доставим, Тилли. Есть хорошая новость, снег кончился.

Артур добавил:

— И уж коль скоро мы туда направляемся, то зайдем в деревню и позовем акушерку. Если нам удастся доставить сюда миссис Бентвуд, то и акушерку тоже.

Тилли одобрила:

— Хорошо, постарайтесь уговорить ее.

— Уж уговорим, не беспокойся.

— Спасибо. — Тилли придирчиво осмотрела обоих и сказала: — Оденьтесь потеплее и захватите с собой фляжку.

— Да мы о себе позаботимся, не волнуйся. — Мужчины уже собирались уйти, но в этот момент появился Стив. Глазами он подозвал Тилли и тихо сообщил:

— Он пришел в сознание. Я ему сказал, что с дочерью все в порядке, но он зовет жену.

— Я только что за ней послала.

Стив задумчиво посмотрел на Тилли и выговорил:

— Ну, мне кажется, ей некуда торопиться. Похоже, он отдает концы. — Она вздрогнула. А Стив добавил: — Думаю, спина у него сломана, и что-то внутри повреждено. Кровь идет.

Тилли опустила голову и спросила:

— Он знает, где находится?

— Да, знает. Когда он пришел в себя и открыл глаза, то оглядел комнату и произнес твое имя, твое старое имя…

Она не стала спрашивать, какое имя. Она не сомневалась, что выговорил он его с ненавистью. Следующие слова Стива поразили ее в самое сердце.

— Он говорил без горечи. Мне кажется, он понимает, что его часы сочтены, так что если ты можешь — зайди к нему, иначе он умрет, так и не освободившись от груза, который так долго носил в себе.

Тилли отвернулась и довольно долго стояла неподвижно. Наконец, она услышала торопливые шаги в холле и шум суеты. Подняв голову, она молча вошла в желтую комнату. Стив вошел следом.

В дверях она замешкалась, и ему пришлось подтолкнуть ее вперед. Тогда она подошла к кровати. На столе стояли две лампы, освещая лицо Симона. Его глаза были открыты, лицо сморщено в болезненной гримасе, рот приоткрыт. Симон постоянно облизывал губы, как будто испытывал жажду. Тилли посмотрела куда-то в сторону и спросила:

— Может быть, дать ему попить?

Стив не успел ответить, как с кровати раздался низкий, скрипучий голос:

— Нет, я не хочу пить. Ничего мне не надо. — Симон долго молчал, глядя ей прямо в глаза. — Ты и так достаточно мне навредила, не так ли, Тилли? Ты пришла, зная, что мне конец? Но сердцем ты не могла не понимать, что прикончила меня много лет назад. Ты сломала мне всю жизнь. И знаешь что? — Симон вцепился в свое горло и попробовал сглотнуть.

Стив быстро подошел к нему и потребовал:

— Не разговаривай.

Симон снова сглотнул, взглянул на Стива и сказал:

— Буду говорить, сколько захочу. — Потом перевел взгляд на Тилли и продолжил, на этот раз с большим трудом: — И я вот что хочу сказать, ты вовсе этого не стоила. Люси стоит… десятерых таких, как ты. Ты… ты слышишь? Люси… золото.

Симон снова ухватился за горло. Стив приподнял его голову, взял стакан со столика и поднес его к губам Симона. Он сделал глоток и оттолкнул руку. Стив опустил его голову на подушку. Симон посмотрел на него и, с трудом вдохнув воздух, произнес:

— Она и с тобой разделается. Уже превратила тебя в лакея, комнатную собачку, вот что она… с тобой сделала.

— Да, похоже на то.

Казалось, спокойный ответ заставил Симона на какое-то время замолчать. Потом он спросил:

— Моя девочка?

— С ней все в порядке.

Симон перевел взгляд на Тилли. Она стояла, вцепившись руками в спинку кровати.

— Она носит ублюдка, зачатого от ублюдка, — прошипел он. — Что же, можешь забирать ребенка… но дочь у тебя не останется: я возьму ее с собой. — Симон смолк, по подбородку побежала струйка крови.

Стив наклонился над ним, а Тилли повернулась и стремглав выбежала из комнаты. В коридоре она направилась к каменному подоконнику, тут же уселась на него и опустила голову.

Она знала, что любовь и ненависть ходят рядом, но полагала, что близость смерти гасит человеческие страсти. Этот мужчина когда-то любил ее, она отвечала ему взаимностью. Да, она тоже любила его. И именно ей следовало бы его ненавидеть. Ведь он разбил ее девичьи мечты. Но она никогда не испытывала к нему ненависти, разве что неприязнь и отвращение. А уже когда она отказала ему и стала любовницей джентльмена, то это, похоже, совсем лишило его рассудка.

— Не сиди на холодном камне.

Тилли нехотя подняла голову. Сначала ей показалось, что она слышит голос Бидди — Фэнни очень походила на свою мать. Она позволила ей поднять себя с холодного подоконника. Но когда та попыталась помочь ей идти по галерее в сторону лестницы, Тилли остановила ее:

— Нет, Фэнни, я пойду к себе. Вилли с Норин? — Она повернула голову в сторону голубой комнаты, где лежала девушка.

Фэнни сказала:

— Да, он все еще с ней. Ты о ней не беспокойся, мы все сделаем.

— Она рожает?

— Ну, ей больно, у нее схватки, но ничего похожего на мои собственные роды. Слушай, пойди и приляг на диване и положи под ноги подушку. Если что не так, я тебя позову. Ты совсем вымоталась.

Тилли молча послушалась. Но в своей комнате она не стала ложиться, а принялась ходить взад-вперед. Здесь было тихо, но в голове все смешалось: ей слышались перекрикивающие друг друга голоса, голоса, принадлежавшие ей же, но только в разные годы. Детский голос, спрашивающий, почему ей не с кем играть, ведь деревня совсем рядом; голос молодой девушки, кричащей «Нет! Нет!» из-под навалившегося на нее тяжелого Хэла Макграта; кошмар судебного заседания и вопрос: «Ты ведьма?»; голос, проклинавший тех, кто сжег коттедж; голос одиночества, когда все, когда-то жившие и работавшие в этом доме, отвернулись от нее. Она не плакала, когда ее двадцатилетнюю выгнали из этого самого дома, она лишь испытывала печаль, но она долго не говорила и молчала, когда ослепили ее сына. Ее крик переходил в визг во время нападения индейцев, убивших всех кроме нее и Мэтью. Но в конце концов убили и Мэтью. Казалось, всю жизнь ей довелось кричать и взывать к справедливости. И даже те, кого она любила, тоже в итоге заставляли ее плакать.

Не в первый раз в ее голове возникла такая какофония. Ее собственный голос возмущался уготованной судьбе. Но сегодня он звучал немного тише, устало. Потому что на самом деле она очень устала. Подойдя к кровати, Тилли медленно опустилась на нее и, уткнувшись лицом в подушку, зарыдала.

Глава 14

В четыре часа утра в доме все еще никто не спал. Артур и Джимми вернулись с миссис Бентвуд и акушеркой. Все были без сил, но Люси не захотела отдохнуть, пока не убедилась сама, что Норин беременна. Это известие потрясло ее. Всю дорогу она надеялась, что акушерку позвали для одной из горничных, а братья Дрю за все время не проронили ни слова по этому поводу. Но когда Люси посмотрела на почти неузнаваемую дочку — ее охватила и жалость, и сочувствие одновременно. И уже не испытывая никакого стыда, она обняла Норин и обе заплакали.

— Ох, мама! Мама!

Люси переполняли чувства, и она не могла говорить, говорили ее ласковые руки.

Потом она стояла у постели умирающего мужа, и он удивил ее, с мольбой протянув к ней руку. Она как будто оттаяла и прислушалась к его шепоту:

— Люси, я… я ее нашел.

Она наклонилась и сказала:

— Да, Симон, ты ее нашел.

Он, видимо, по голосу понял, что жена его прощает, потому что собрав остаток сил, проговорил:

— Ребенок… ты возьми ребенка. Не… оставляй его здесь.

Люси не стала убеждать его, что ребенок должен быть с матерью, где бы она ни находилась.

Симон снова еле слышно прошептал:

— Ты… прости меня, Люси. Ты… была хорошей женой. Ты… не заслужила такого обращения. Можешь понять, из-за чего я себя так вел!

— Помолчи, лежи тихо.

— Мне скоро очень долго придется лежать тихо, Люси. Скажи, ты меня прощаешь?

Она не могла видеть его страдания, поэтому быстро ответила:

— Нечего прощать. Это жизнь! Так уж распорядился Господь.

— Ты была слишком хороша для меня. А мне надо было бы добиться ее, она бы меня вволю помучила. Да уж, она бы помучила. Жаль, что нет времени… доказать тебе, что я могу быть другим… Возьми мою руку, Люси.

Она сжала его руку, он закрыл глаза… Казалось, что Симон уснул.

В час ночи у Норин начались родовые схватки. Люси стояла с одной стороны, акушерка с другой, и обе советовали поднатужиться, вытирали пот со лба, терпели, когда роженица цеплялась за них ногтями. Время шло, схватки становились все сильнее.

В один из таких моментов Тилли открыла дверь, жестом позвала Люси и тихо сказала:

— Стив считает, что вам надо отдохнуть. Я побуду здесь.

Тилли встала на ее место у изголовья кровати и взглянула на потное лицо акушерки. Женщина покачала головой и проговорила:

— Надо бы что-то сделать, а то никак…

Тилли не переспросила «Что?». Она склонилась над Норин и тихо попросила:

— Ухватись за спинку кровати, Норин, милая.

Тут же послышался грубый окрик:

— Она уже пыталась.

Тилли распрямилась, ощутив атмосферу деревни. Эта женщина, акушерка, позволила уговорить себя из любопытства. Сейчас она выглядела почти такой же усталой и вымотанной, как Норин.

Тилли немедленно превратилась в хозяйку дома:

— Вы очень устали, спуститесь вниз, на кухню, и пришлите сюда кого-нибудь из женщин.

— И что они могут, мэм, в такое-то время?

— То же, что и вы. В данный момент от вас никакой помощи.

— Не хотите ли вы сказать, мэм, что я не знаю свою работу?

— Я всего лишь говорю, что вам нужно отдохнуть.

Женщина фыркнула, негодующе взглянула на Тилли и заявила:

— Ладно, но уж потом меня не вините, если что-то без меня случится.

Акушерка не договорила, как раздался стук в дверь, и вошла Пег с подносом, на котором стояли чашки с бульоном. Тилли сразу же сказала ей:

— Пожалуйста, отнеси поднос в маленькую библиотеку, Пег, миссис Грант немного отдохнет. И сразу же возвращайся сюда.

Женщина вышла, всем своим видом выражая протест. Но Тилли почувствовала, что та в душе рада: не так-то просто простоять четыре часа на ногах.

Когда Норин начала стонать, Тилли взяла ее руки в свои и попросила:

— Поднатужься, милая, попытайся. Давай, попробуй.

Девушка послушно сделала попытку, но ее силы явно кончились, и она расслабилась. Беспокойство Тилли росло с каждой минутой. Если не принять меры, Норин тоже умрет. Эта мысль заставила ее взглянуть на дверь, ведущую в гардеробную. Там, как она знала, ходил из угла в угол Вилли. Только Стиву удалось уговорить его уйти из этой комнаты, и она сама заперла смежную дверь на ключ. Но сейчас Тилли подбежала к двери, отперла ее и позвала:

— Иди сюда. Иди скорей.

Сын вошел, и Тилли прошептала:

— Ей очень плохо, она очень ослабела. Возьми ее за руку, поговори с ней.

Она быстро подвела его к кровати, но когда Вилли взял руку Норин, то не почувствовал ответного пожатия. Девушка остановила на нем свой взгляд и слабо выговорила:

— Вилли?

— Моя дорогая, радость моя, ну… как ты? — Вопрос был глупым, но его задают все мужчины. Ее ответ заставил его вздрогнуть.

— Если ребенок… выживет, отдай… его моей маме, обещаешь?

Он не ответил, и Норин повторила:

— Обещаешь?

— Но… ты обязательно поправишься, все будет в порядке. Разве нет? — Вилли повернул голову к смутной фигуре матери, стоящей с другой стороны кровати, и, не получив ответа, прижал руку Норин к груди, бормоча: — Норин! Норин! Ты должна поправиться. Ты… мне нужна. Я тебя люблю.

Ответом ему был лишь стон: началась новая схватка. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату поспешно вошла Пег, рассыпаясь в извинениях по поводу задержки — акушерка перевернула чашку с бульоном.

За дверью Тилли заметила Стива, который жестом просил ее выйти к нему. Она плотно закрыла за собой дверь и вопросительно посмотрела на него.

— Он умер, — тихо произнес он.

Тилли ждала этих новостей, но почему-то удивилась своей реакции. Ей снова захотелось плакать, а внутренний голос из далекого прошлого прошептал: «Ах, Симон, Симон!» И она опять мысленно увидела доброго и заботливого молодого фермера, который когда-то буквально спас ее от голодной смерти. Но тут вмешался еще один голос, и она услышала, обвинение: «Что в тебе такое, что так меняет людей?»

— Это к лучшему. И все-таки странно, Тилли, что ему довелось умереть в этом доме… Ах, Тилли! — Ей показалось, что Стив произнес ее имя так, будто проклинал это ее качество, которому так и не нашлось названия.

Она выпрямилась и сдержанно попросила:

— Пожалуйста, скажи… ее матери… Что, она нужна здесь? — Она кивнула на дверь в голубую комнату.

Стив, конечно, заметил перемену в ее тоне, но предпочел не обращать на это внимания.

— Как Норин?

— Мне кажется, плохо.

Из-за закрытых дверей раздался душераздирающий вопль. Стив повернулся и ушел, оставив Тилли стоять и молиться: «Господи, не дай этому случиться с девушкой». В этот момент она думала не о Люси Бентвуд, которая потеряет одновременно и мужа, и дочь. Нет! Тилли думала о своем сыне и том грузе вины, который ему придется нести, если Норин умрет, рожая его ребенка. Ведь не без его участия девушка оказалась в столь бедственном положении.

Мимо прошла Люси, женщины молча обменялись взглядами. Стив открыл ей дверь в комнату, и вырвавшийся оттуда дикий крик заставил их сердца содрогнуться.

На рассвете родился ребенок. Девочка была очень слабенькой, и когда она издала свой первый крик, Норин Бентвуд присоединилась к отцу.

Глава 15

Деревня снова встала на уши. Ничто так не возбуждало ее обитателей, как новости относительно событий в особняке и «этой». В Шилдсе разбился корабль, зеваки стояли на берегу и смотрели, как тонут люди; появились случаи холеры, что должно было бы вызвать страх перед возможной эпидемией; на шахтах бастовали рабочие; рабочие бастовали и в доках, где дело дошло до стычек, и были жертвы. Местных скандалов тоже вполне хватало. Дочка видного бизнесмена, живущего недалеко от деревни, сбежала с помощником конюха, причем девица только что прибыла из монастыря, где получала образование, а он читать-писать не умеет, так во всяком случае говорили. Но все эти события меркли по сравнению с тем, что случилось там, наверху, из-за «этой». Господь не даст соврать, но фермер Бентвуд, давно разыскивавший свою дочь, нашел-таки ее на кухне в борделе, где бедняжка работала, так все говорили. И хотя у нее было уже огромное пузо, этот слепой ублюдок постарался, отец привез ее домой. Во всяком случае, попытался. И, видно, она поехала с ним добровольно. Но что случилось? Какой-то злой дух завел его на боковую дорогу, где лакеи «этой» и нашли их. И чем все кончилось? Ах ты, Боже ж ты мой! Все в деревне качали головами и шептались. Оба умерли в ее доме. Чтобы фермер там умер… Ужасно, она ведь преследовала его всю жизнь. Разве не она разбила его первый брак? Разве она не пыталась однажды пристрелить его? И вот он умирает в ее доме, и вместе с ним его любимая дочь. «Разве не странно? — Спрашивали они друг друга. — Стоит посчитать, сколько людей померло, встретившись с ней».

Они ждали, что она придет на похороны, такие вызывающие поступки в ее стиле, но она не пришла. А вот сынок явился. Да-да, бесстыдно шел рядом с вдовой, из-за него даже ее собственного сына Эдди не видно было.

Деревенские жители не любили вспоминать, что после похорон Люси Бентвуд вернулась не к себе в дом, а в усадьбу. Они возмущались, что молодой Эдди Бентвуд сразу же поехал на ферму и уволил Рэнди Симмонса. Что вы на это скажете? Рэнди с юности на ферме работал. А теперь вынужден выметываться из коттеджа, и никакой тебе пенсии. Конечно, все знали, что Рэнди с голоду не помрет, он за эти годы хорошо утеплил свое гнездышко, но это не значит, что его надо гнать из коттеджа и не давать пенсию. Удивил всех молодой Эдди, вот уж удивил. Но скорее всего, он выполнял распоряжение матери, а она всегда не любила Рэнди, об этом все знали.

И вина за все эти события, разумеется, лежит на «этой».

Женщины молча сидели по обеим сторонам камина с чашками чая в руках.

Нужно было поговорить, принять какие-то решения, но Тилли никак не могла решиться. Только вчера Люси похоронила мужа и дочь, и кто виноват — люди, живущие в этом доме. Ведь если бы Норин не забеременела от Вилли, она вряд ли бы сбежала из дома, и, конечно, Симону не пришлось бы ее разыскивать. Они бы не попали в метель и остались бы живы.

Только час назад, когда Вилли в сотый раз заявил, что не хочет отдавать ребенка, она напомнила ему и о его ответственности за то, что вчера два гроба опустили в землю. Вилли же все время повторял, что не ответил Норин на ее просьбу отдать ребенка Люси — так его потрясла мысль о том, что она знает о близкой смерти.

Тилли глубоко задумалась, и вздрогнула, когда Люси тихо сказала:

— Не взваливайте груз вины за то, что произошло, на свои плечи — это было неизбежно. Не знаю, что уж ей пообещал Симон, чтобы уговорить вернуться, но думаю, что дочка потребовала от него не вредить вашему сыну. А я его знаю! Он дал ей такое обещание. Но он не оставил надежды когда-нибудь разделаться с вашим сыном за то, что случилось с его дочерью. Хоть он этого и не сознавал, но он был в нее влюблен. Да-да, — кивнула она, заметив удивленный взгляд Тилли, — он некоторым образом заменил ею вас.

— Нет, вы ошибаетесь. Он давным-давно меня разлюбил.

— Он всегда вас любил. — Они молча смотрели друг на друга. — Он был просто одержим вами. С этой горькой правдой мне пришлось смириться. Все бы ничего, если бы он вел себя нормально и не пытался избавиться от своих чувств, раздувая в себе ненависть к вам.

Тилли вспомнила, как в последний раз смотрела в лицо Симона Бентвуда и слушала его слова.

— Думается, вы ошибаетесь. Он не притворялся, он в самом деле ненавидел.

— Тогда почему, умирая, он звал вас?

Тилли недоуменно покачала головой:

— Наверное, в беспамятстве. Ведь когда мы не так давно виделись, он совершенно ясно дал понять, что он обо мне думает. Я, сказал он, всю жизнь гонялся за мусором, пренебрегая золотом, и под золотом он имел в виду вас.

— Он так сказал?

— Да. И если бы он выжил, то доказал бы вам это.

Тилли смотрела на склоненную голову Люси, и с трудом разбирала тихую речь:

— Я давно уже разлюбила его, но продолжала о нем заботиться. А потом и заботиться перестала. А что хуже всего — он стал мне безразличен. Я любила дочь, но в то же время ревновала его к ней. Я отлично понимала, что если его поставят перед выбором, кого, к примеру, спасти от голодной смерти, он отдаст последнюю корку дочери. Странно, — она подняла голову, — к сыну он всегда относился безразлично. И мальчик чувствовал это с раннего детства. А ведь большинство мужчин мечтают о сыне. И хотя мне, возможно, не надо было бы этого говорить, но я знаю; Эдди рад, что отец умер, вместе с ним похоронили и его страх. Эдди очень боялся отца. — Люси сделала еще глоток, чай почти остыл, поставила чашку на блюдце и продолжила: — Иногда мне становилось себя жалко. Ведь всю жизнь я жила без любви. И я завидовала вам. Теперь я знаю, что моя жизнь была спокойной по сравнению с вашей. На вашу долю выпало столько страданий и несправедливостей. Таким красивым женщинам, как вы, приходится постоянно расплачиваться за свою красоту. Но в вашем случае явный перебор, поэтому я и прошу вас еще раз — не взваливайте на себя вину за мои несчастья. Уверяю вас, я не чувствую себя обездоленной. У меня есть сын, который очень меня любит, и, благодаря уступчивости вашего сына, у меня есть внучка, которую я стану воспитывать. Но я не забуду, что у нее есть еще одна бабушка и отец. А теперь мне пора возвращаться домой.

Тилли наблюдала, как Люси аккуратно сложила салфетку и положила ее на край стола. Потом она поправила черную шелковую блузку, пригладила тяжелую суконную юбку и степенно поднялась. Тилли последовала ее примеру и импульсивно протянула руки к женщине, которая долгие годы мучилась из-за нее. Люси ответила на рукопожатие. И слезы набежали на глаза Тилли. Обе долго смотрели друг на друга, пока Люси дрогнувшим голосом не сказала:

— Пойду возьму девочку.

Спазм помешал Тилли говорить, и она только кивнула.

Оставшись одна, Тилли в задумчивости смотрела на огонь. Она понимала, что следует пойти и поискать Вилли. Ей с таким трудом удалось уговорить его отказаться от ребенка. Но если смотреть правде в глаза, то следует признаться, что она не зря старалась, чтобы убедить его. Ведь в глубине души она сама хотела избавиться от младенца. В данный момент своей жизни Тилли вовсе не хотелось брать на себя новую ответственность, тем более за воспитание ребенка, а ведь именно ей и пришлось бы этим заниматься. К тому же, присутствие ребенка в доме помешало бы планам, которые уже формировались у нее в голове, но о которых она пока никому не говорила. Так успокаивала себя Тилли, потому что сомневалась, мудро ли поступила, отдав девочку. Ведь малышка могла бы скрасить лежащие впереди одинокие годы. Так или иначе, ребенок будет расти на ферме, а это совсем рядом. Тем более, что она решила подарить ферму Люси и ее сыну. Так она собиралась убить сразу двух зайцев: ребенок все-таки будет расти рядом, выкупая часть ее вины.

Новый год приближался. Но Стив не спрашивал, каков будет ее ответ на ультиматум. С его стороны это было очень тактично в таких обстоятельствах.

Вообще он проявил себя великолепно во всех этих передрягах. Иногда Тилли казалось, что он руководит домом. Непреднамеренно, разумеется. Ведь не хотел же он продемонстрировать ей, что вполне способен справиться с ролью хозяина. И все же, если он придет к ней за ответом, она скажет ему то же самое, что и несколько месяцев назад в коттедже.

Оказалось, что с эмоциональным напряжением последних дней Тилли постепенно справлялась. Но вот вынести перемену в Стиве ей было почти что не по силам. Как будто они были женаты много лет, и вдруг он заявил ей, что у него есть другая женщина… причем довольно давно.

Тилли зажмурилась, она и не представляла, насколько сильно ревнует Стива к его собственной дочери.

Глава 16

— Я вряд ли смогу поехать в Ливерпуль встречать Жозефину. Придется тебе ехать с Недом, — сообщила Тилли сыну.

— Но она удивится.

— Ничего подобного. Скажи ей, что я неважно себя чувствую. Она поймет.

— После такого путешествия… А кроме меня, ее никто не встретит.

Вилли сидел в большом кресле, свесив одну руку через подлокотник; длинные пальцы гладили лежащего у его ног пса. Сколько потребуется времени, подумала Тилли, чтобы он понял, как Жозефина его любит. Хотя, возможно, он уже догадался. На прошлой неделе он внезапно сказал:

— Осталось всего пять дней, и она приедет, если все пойдет по расписанию. Все будет как раньше. — И добавил: — Разве можно оживить прошлое?

— Попытаться можно, — ответила она.

— Наверное, Жозефине было там очень плохо, раз она захотела вернуться. Когда она уезжала, искренне верила, что навсегда. Знаешь, я по ней скучаю.

— Да, знаю. Я тоже.

— Как только она вернется, я хочу снова работать на шахте. Мне надоело все время болтаться без дела. Кстати, Стив на этой неделе не заходил?

— Нет.

— А на совещании в пятницу был?

— Нет, он взял несколько дней отпуска, уехал куда-то с друзьями.

— Вы что, на самом деле поссорились?

— Нет, с чего бы?

— Ох, мама, неужели я похож на полного идиота. Вспомни, я ведь тоже любил. Знаю, что это такое. А любовь Стива — это что-то необыкновенное; чтобы пережить все и быть с тобой рядом все эти годы.

— Что же, он уже недолго будет рядом.

Ну вот, проговорилась!

— Что? — Вилли подпрыгнул в кресле. — Что ты хочешь сказать?

— Ему предложили новую должность в фирме Коулмана.

— Это инженера Коулмана?

— Да.

— И он согласился?

— Насколько мне известно, согласился.

— И когда все это произошло?

— Ну, не очень давно.

— Не верю! Он что, так тебе и сказал?

— Да, Вилли, он так мне и сказал. И есть еще кое-что, Вилли, чего ты не знаешь. Наш дорогой друг долгие годы вращался в высшем обществе. У него есть дочь…

— Что? У Стива есть дочь?

— Да, уже вполне взрослая женщина, ей за тридцать, ее вырастили Коулманы, а замуж она вышла за Райд-Смитсона. Трудно забраться еще выше.

— Стив! Наш Стив?

— Да, наш Стив.

— Ты знакома с его дочерью?

— Да. — Тилли видела, как сын снова откинулся на спинку кресла и покачал головой.

— Так вот оно в чем дело, — сказал он. — Уж сюрприз, так сюрприз. Ни за что бы не поверил. Вот почему ты в плохом настроении. Мне очень жаль. — Вилли рывком поднялся на ноги, подошел к ней и обнял.

Она прижалась к нему и проговорила прерывающимся голосом:

— Такова жизнь, Вилли… никуда не денешься от сюрпризов.

— Да, у тебя их было невпроворот. Но Стив… Никогда не думал, что он тебя оставит, какой бы сладкой и большой ни была бы морковка. Я по-настоящему удивлен…

Послышался стук в дверь, появился Биддл и доложил:

— Пришел мистер Макграт, мэм.

— Упомяни дьявола: он тут как тут, — фыркнула Тилли и кивнула Биддлу:

— Проводи его сюда, пожалуйста. — Быстро обернувшись к Вилли, она поинтересовалась: — Куда это ты пошел?

— В библиотеку. Не хочу присутствовать при вашем разговоре: могу забыть, как он был добр ко мне, и наговорить такого, о чем потом буду жалеть. — Вилли повернулся, на ощупь прошел по длинной гостиной к дальней двери и вышел. Как раз в этот момент в другую дверь вошел Стив.

Он не сразу поздоровался. Немного постояв молча, он заметил:

— Солнышко выглянуло, здорово, правда?

— Да, — Тилли повернула голову к окну — солнышко нам не помешает.

— Как ты?

— Я? Да ничего… Садись. — Она показала на кресло, и когда он опустился в него, села напротив.

Стив выглядел великолепно. Новый костюм из прекрасного твида серого цвета, короткие гетры поверх узких штанин и коричневые сапоги, начищенные до блеска. В галстуке — золотая булавка. Волосы аккуратно причесаны, все еще темные, только на висках поседели. На лице появились морщины, но скорее от норова, чем от возраста. Да, он вполне вписывается в то общество, в котором сейчас вращается. Его дочери не будет за него стыдно.

— Ты похудела, — заметил он.

Она выпрямила спину.

— Ну, если ты не забыл, мне да и всем нам в последнее время пришлось туго.

— Да, конечно. — Стив благодушно кивнул. — Это точно. Могу под этим подписаться.

Могу под этим подписаться. Он и слова употребляет подходящие для своей новой жизни. В душе собиралась горечь: Тилли больно было видеть, какая пропасть разделяет подростка, когда-то обожавшего ее, и этого умудренного опытом мужчину.

— Мы можем поговорить о деле?

— Да, можем.

— Хорошо. — Стив снова улыбался. По нему было видно, что он доволен собой. — Лучше я встану, так ведь положено, если собираешься делать предложение.

У Тилли даже челюсть отвисла. Он смеется над ней и, кстати говоря, в очень дурном вкусе. Она удивленно смотрела на него, а он вдруг заявил:

— Насчет энтого ультиматума.

Она с раздражением и злостью заметила про себя, что несмотря на весь его наносной лоск, он по-прежнему «энтот».

— И что ты скажешь?

Тилли почти минуту не сводила с него глаз, потом медленно встала и сообщила:

— Мне кажется, ты уже знаешь ответ.

— Ну да. — Стив поднял брови и искоса взглянул на нее. — Да, я знал, что ты ответишь, я ничуть не удивлен. С энтим покончено. — Он расстегнул последнюю пуговицу пиджака, поправил жилетку и сказал: — Насчет моего другого дела. Насчет коттеджа. Я хотел бы его купить.

Гнев душил ее. Он отмахнулся от ее отказа, как от пустяка. Тилли и не ожидала, что будет ненавидеть Стива почти так же, как когда-то ненавидела его брата. Ярость мешала ей говорить. И он еще хочет купить коттедж!

— Хочешь купить мой коттедж? — ядовито спросила она. — Может быть, и шахту тоже хочешь купить?

— Ну, не в данный момент, Тилли, денег не хватит. — Он безмятежно улыбнулся. — Но коттедж и задуманные переделки я осилю.

— Вот как, — прошипела она, — задуманные переделки.

— Ну да. Там тесновато, сама знаешь. Вот я и хочу устроить гостиную, такую уютную и комфортабельную. Из теперешней комнаты сделаю кухню; еще бы я хотел столовую и две спальни наверху. Все окна будут сзади, оттуда дивный вид на холмы, верно? Я уже говорил с мистером Принджем, которому принадлежит луг. Он готов продать несколько акров, земля там болотистая, скот иногда зимой увязает. Когда я обо всем этом думал, самому было странно, ведь все здешние усадьбы и большие дома начинались именно с этого — с маленького коттеджа, который периодически достраивался и расширялся. Да хоть этот дом, — он повел рукой вокруг. — Я узнал, что вначале здесь было всего восемь комнат, а теперь сколько? Готов поспорить, ты не считала. Разумеется, одним махом все не сделаешь, но постепенно я своего добьюсь. Так как?

Тилли не верила своим ушам. Что-то не сходилось. Зачем ему коттедж и все эти изменения, если он собрался уезжать? Она попыталась заговорить, но поперхнулась, и ей пришлось сначала откашляться.

— Зачем тебе покупать коттедж, если ты переходишь на новую работу?

— Я никогда не говорил, что я куда-то перехожу.

Она проглотила комок в горле.

— Ты ясно дал понять в своем ультиматуме, что если мой ответ тебя не устроит, ты примешь предложение мистера Коулмана. Очень щедрого, как мне известно.

— А, вот ты о чем. Верно, предложение очень заманчивое. — Стив ухмыльнулся. — Но я сразу отказался. Никогда не собирался отсюда уезжать.

— Но ты сказал…

— Да помню я, что говорил. — Его лицо стало серьезным, под скулами заходили желваки. — Я должен был что-то сделать, чтобы привести тебя в чувство, — тихо продолжил он. — Чтобы ты перестала вести себя, как молоденькая девчонка, которая не знает, чего она хочет. Настоящая-то Тили знала. Мне обрыдло, что ты со мной играешь, используешь меня, я хотел четко знать, на что могу надеяться. И теперь я знаю.

Тилли заметила, как его лицо смягчилось, на нем опять заиграла улыбка. И это еще больше разозлило ее. Только подумать, он мучил ее все эти месяцы, как будто ей других несчастий не хватало. Посмеивался, а ведь знал, что она страдает.

Тилли была в бешенстве. Такого она не испытывала никогда: ни когда орала на зевак, разглядывающих горящий коттедж, ни когда вцепилась ногтями в лицо Альваро Портеза, ни когда стояла в центре деревни. И она снова не сдержалась.

Она закатила Стиву оглушительную пощечину, и он едва удержался на ногах, приложив ладонь к горящей щеке. Затем произошло неожиданное. Весь ее гнев улетучился, как воздух из проколотого шарика, потому что он откинул голову назад и громко расхохотался. Стив смеялся так заразительно и громко, что слезы покатились по его щекам.

Вилли услышал этот смех из библиотеки. Он вскочил, но в гостиную не пошел, просто стоял и улыбался — его первая улыбка за последние несколько недель.

Смех долетел и до кухни, где Фэнни воскликнула:

— Как приятно слышать, что кто-то смеется.

Заслышав смех, Пибоди настолько забылся, что назвал Биддла Клэмом, сказав:

— Ну и ну, Клэм, как ты это объяснишь?

Трудно сказать, как они все представляли события в гостиной. Но Стив уже держал Тилли в объятиях. Он смотрел ей прямо в глаза и говорил:

— Ты не станешь бить мужчину, если ты его не любишь или ненавидишь. А в одном я уверен, ты меня никогда не ненавидела. Ах, Тилли, Тилли! — Его лицо стало суровым, голос глухим и гортанным. — Мне не надо говорить тебе о своих чувствах, ты все давно знаешь, с тех пор как я был подростком. Но сегодня я хочу выразить это чувство словами. Я люблю тебя, Тилли! Но не обычной любовью. Я ведь жил и дышал тобой, кажется, всю свою жизнь; я уже и не помню, что когда-то было иначе. Ты никогда не была обыкновенной, даже подростком, а когда стала женщиной… Есть в тебе что-то, и все мужчины это ощущают. Что-то вроде власти. Но одно я должен сказать, ты никогда умышленно этим не пользовалась, поскольку сама не отдавала себе в этом отчета. Ты можешь сделать мужчину, а можешь сломать его. И этому есть множество доказательств. Но я не хочу, чтобы со мной случилось то же, не хочу сломаться. Тяжело было столько лет питаться крохами, я мирился, только бы быть рядом с тобой. Помогло то, как я уже говорил, что я обрел Филлипу. Но никто и ничто не могло заполнить твое место. Несколько недель назад я был груб с тобой, но я должен был каким-то образом выбраться из тупика. Я всегда знал, что одного не хочу точно — чтобы ты стала моей любовницей. Многие мужики назвали бы меня дураком, ведь прояви я инициативу, и это бы случилось много лет назад. Не двигайся. — Стив укоризненно покачал головой. — Никуда тебе не деться. Можешь сколько угодно отрицать, но ты знаешь, что я прав. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, Тилли. Я всегда хотел на тебе жениться, и это наконец произойдет. Так ведь? Вилли рано или поздно женится на Жозефине, тут нет вопросов. Ты это знаешь лучше меня, так что надо готовиться, что снова станут болтать языками… И кстати. Как бы эта парочка тебя не любила, ты им здесь совсем не нужна. Тебе с этим придется смириться. Вот почему мы с тобой будем жить в коттедже.

Тилли едва держалась на ногах. Хотела возразить что-то, поругать его за то, что он так ее мучил, но в голове вертелось одно и то же: «Ох, Стив! Стив! Дорогой мой Стив!» Ей хотелось вслух произнести «дорогой» или «милый», она ведь никогда не обращалась к нему с такими словами, но ничего не получалось. За нее говорили губы. Она прижалась ими к его губам, и он сжал ее, как в тисках; ей вдруг показалось, что на несколько мгновений ее тело слилось с его телом.

Стив слегка отстранил ее и глубоко вздохнув, сказал:

— Тилли! Тилли! Наконец моя. Я еще не до конца осознал, но это придет… Ох, Тилли! — Голос его дрогнул. Затем, чтобы скрыть волнение, он вернулся к шутливому тону. — Я придумал название для нашего дома, когда он будет закончен: «Башня Троттер». Твое мнение?

— Башня Троттер. — Она закусила губу, а затем повторила: — Башня Троттер. — Она расхохоталась: смех, так долго дремавший в ней, вырвался наружу. Они снова заключили друг друга в объятия, наполняя своим заразительным смехом весь дом.

— Ах, Стив! Стив! Башня Троттер. Башня Троттер. Мы с тобой в Башне Троттер.

Казалось, все страхи, копившиеся годами, ушли, как в одной из сказок братьев Гримм — Тилли увидела башню, выросшую вместо коттеджа, которую охранял Стив. И пока он там, она будет защищена от всех нападок. Она прекрасно понимала, что сплетни вокруг нее не улягутся. Ведь даже если она сменит фамилию Сопвит на когда-то ненавистную Макграт, для соседей она все равно останется Тилли Троттер. Подумаешь! Главное — она любит и любима. Да, она любима этим человеком, который не уставал любить ее всю свою жизнь.

Тилли еще крепче прижалась к Стиву. Она не могла дышать, не хотела ни о чем думать, кроме одного: она любит в последний раз. Это ощущение потрясло ее, как будто она никогда не любила раньше.


home | my bookshelf | | Заговор двух сердец |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу