Book: Друг по четвергам



Друг по четвергам

Кэтрин Куксон

Друг по четвергам

Глава 1 

Ханна Дрейтон вышла из автобуса неподалеку от шоссе Илинг. Три минуты спустя она уже шагала по респектабельному кварталу, который внезапно сменился микрорайоном муниципальной застройки. Но дома здесь отличались от обычных муниципальных жилищ, как правило, выстроенных в ряд.

Ханна повернула в тупик Баттермир, миновала нескольких зданий с ухоженными садиками, прошла в калитку дома номер двадцать три, позвонила в дверь и подождала, пока ей откроют.

Дверь отворила высокая женщина.

– Привет! Что это ты в такую рань приехала?

– Просто так, Джейни. Безо всякой причины. Позволь войти.

– Войти? Да ты бледная как смерть. – Качая головой, высокая проводила гостью в кухню, по пути бормоча: – Боже! Я ещё даже убираться не начинала. Прилегла на десять минут – Мэгги повела детей в парк. Единственная польза от школьных каникул – она присматривает за младшими. – Джейни вполоборота повернулась к сестре и сменила тон: – Какие-то неприятности, Ханна?

– Нет… Ты бы не назвала это неприятностями, Джейни. О, можно мне чашечку чая?

– Почему бы и нет. Ты и раньше видела весь этот бардак, так чего мне дергаться? Проходи, садись, а я пока поставлю чайник.

Пять минут спустя, когда сестры уселись друг напротив друга за узкий уставленный грязной посудой стол, Джейни Харпер произнесла:

– Ну, рассказывай.

 Ханна закусила ноготь большого пальца – Джейни помнила, что этот жест всегда обозначал волнение. Она уже давно не замечала, чтобы сестра так делала. Но с другой стороны, они и виделись-то совсем не часто, с тех пор как Ханна вышла замуж за этого зануду с претензиями. Кстати о занудах…

– Дело в Хамфе?

Ханна Дрейтон на секунду прикрыла глаза. Хамф. О, до чего же эта кличка бесила Хамфри! Помнится, первым ее мужа так обозвал Эдди. Зять. Она тихо ответила:

– Да, отчасти, – и уже громче добавила: – Хм… Больше, чем отчасти, Джейни. И мне нужно было с кем-то об этом поговорить, а у меня есть только ты, но я ведь знаю, что тебе на него наплевать, как и Эдди. Но в этом не вина Хамфри, то есть… Но да, в каком-то смысле дело в нем.

– Так. – Джейни взяла сестру за руку. – Давай по порядку.

– Это… это очень личное, Джейни, – пробормотала Ханна, опустив голову.

– Ну, я ведь замужняя женщина, а? Да еще какая! Если хочешь что-то узнать о делах постельных, то вот она я, всегда готовая.

– Хотелось бы посмеяться, как обычно, Джейни, но прямо сейчас не могу. В общем, сложилось так… – Ханна снова потупилась и принялась тихо рассказывать.

Исповедь длилась минут пять, прежде чем Джейни взорвалась:

– Ах он гад бессердечный! И как давно, говоришь, вы спите в разных комнатах?

– Почти два с половиной года.

– А женаты всего четыре? Слушай, я с самого начала чуяла в нем что-то не то. Он… играет за другую команду?

– О, нет! Нет, Джейни. – Теперь Ханна выпрямилась и отстаивала мужа во весь голос. – Ничего подобного. Нет! На самом деле он даже против гомосексуалистов. На нашей улице живет одна такая пара, и я однажды заикнулась, какие они милые и как с ними приятно беседовать, а Хамфри буквально набросился на меня. Я прямо оторопела. Никогда не видела, чтобы он так злился. Понимаешь, Джейни, по натуре он очень добрый.

– Добрый, ага, как же. Такой добрый, что два с половиной года держит тебя на расстоянии вытянутой руки, прикрываясь простой аллергией. А я и не знала, что у тебя аллергия на абрикосы. Мы же, не разбирая, трескали все фрукты подряд, – усмехнулась Джейни, – из ларька Эдди! И не припомню, чтобы у тебя на что-то случилась аллергия, абрикосы там или нет.

– Но мы ведь их никогда и не ели, правда?

– А после того случая аллергия у тебя еще была?

– Только однажды, несколько месяцев назад. Опять съела какой-то фрукт. Не знаю точно, в чем было дело, но думаю на тот фрукт.

– И Хамф при появлении аллергии оставил тебя в спальне куковать одну?

– Нет, не совсем. Однажды посреди ночи так сильно зачесалось, что мне пришлось встать и намазаться успокаивающим лосьоном, и я случайно разбудила Хамфри. А следующим вечером он сказал… ну, что временно поспит в свободной комнате, мол, так мы оба лучше отдохнем.

– И с тех пор он так там и спит? – тихо уточнила Джейни.

– Да.

– И ты с тех самых пор ничего не пыталась сделать, даже не обсуждала с ним эту ситуацию?

– Ах, Джейни, да как бы я смогла? Я же не ты, сестренка, не могу запросто взять и заговорить с мужем на такую деликатную тему.

– Тем хуже, вот что я скажу. А в остальном как он к тебе относится, то есть, дома?

– О, – на этот раз в голосе Ханны не слышалось напряжения, – он очень добр. Описывает свою работу. Ну, я, конечно, ничего не понимаю в брокерстве, усвоила только, что они покупают и продают разные акции, но Хамфри часто рассказывает мне о всяких забавных случаях в его отделе. У него четверо коллег: мистер Уэйнрайт, начальник – не думаю, что Хамфри его сильно жалует, – потом Хоббс, со слов Хамфри, тихий холостяк, еще Браун, подпевала Уэйнрайта, – Хамфри зовет его Виндзором, знаешь, как суп «Браун Виндзор». И, конечно же, самый главный начальник, с которым большинство знакомы лишь шапочно. Его фамилия Манштейненко или что-то вроде того. Не уверена, немец он или русский, знаю только, что раз в год они все вместе ездят в разные уголки света на конференции и…

– Хамф хоть раз приглашал тебя поехать с ним?

– Нет. Да и как он мог? Это чисто мужские дела. И ты ведь помнишь, что случилось в прошлом году, когда я отправилась в Корнуолл с миссис Уэйнрайт, да?

Сестры обменялись кивками, и Джейни улыбнулась:

– Да уж, помню, как ты потом сказала, что лучше месяц проведешь с моей бандой, чем ещё один день с ней. Еще бы не помнить. Но все равно, я о другом. Ты должна что-то с этим сделать, потому что с тобой творится не пойми что: вся бледненькая и потухшая. Пусть ты не такая легкая на подъем и шебутная как я, но и тряпкой ты тоже никогда не была, а Хамф обращается с тобой именно как с тряпкой.

– О, нет, дорогая, нет. Я… ну, просто подумала, что ты знаешь, нормально это или нет.

– Да, могу допустить, что у педиков такое в порядке вещей, но Хамф ведь женился на тебе и вы больше года делили одну постель. Кстати, Эдди частенько говорит, что Хамфу чертовски повезло заполучить такую как ты, потому что сам-то он совсем не подарок. О, признаю, ноги у него длинные, но лицо такое, что молоко скиснет, и жизнь с ним состарила тебя лет на десять. Кстати, а как там его родные… дядька с теткой в Уортинге? Ты с ними виделась в последнее время?

– Нет. Я же тебе говорила, они не одобрили его выбор. Как сказала мне его дорогая тетушка — конечно же, втихомолку, — они оба удивились, что их дорогой Хамфри, который никогда не выказывал особого желания связать себя брачными узами, взял в жены особу столь юную. А посмотрев на мои волосы, тетушка с заметным трудом едва удержалась, чтобы не добавить «блондинку, очевидно крашеную». Мы сначала вместе изредка навещали их – думаю, раз пять, – но теперь, как ты знаешь, Хамфри ездит туда почти каждые выходные. Уже года два ездит, потому что его дядюшка не совсем здоров.

– И чем же ты занимаешься? К нам ты заглядываешь не каждые выходные.

– Да, но я не сижу совсем без дела: много гуляю и опять начала писать. Помнишь ведь, я и раньше сочиняла истории для детей.

– Хм. – Джейни досадливо мотнула головой. – Ты же не хочешь и дальше жить вот этак. Тоскливо быть постоянно одной, нужно выходить в люди и общаться. Знаешь что, Ханна? – Джейни прижмурилась. – Ты годами пренебрегала своим отражением в зеркале. Раньше я завидовала тебе, ну, в плане внешности. У меня было то, что Эдди называет «ядивидуальность», но ты обладала настоящей красотой, и до сих пор отлично смотришься, хоть слегка и поблекла. Хамф куда-нибудь тебя выводит? Ну, в рестораны и тому подобное?

– О да, иногда мы выходим поужинать.

– Иногда! И чем же он занимается по вечерам всю неделю?

– По четвергам всегда отправляется играть в бридж с Хоббсом, Брауном и ещё одним приятелем. Видимо, это уже многолетняя традиция. Они все члены какого-то клуба.

– А как насчет понедельников, вторников, сред, пятниц, суббот и воскресений?

– Ах. – Теперь тряхнула головой уже Ханна. – Полагаю, в этом отношении мы такие же, как все, Джейни. Как я уже говорила, мы обсуждаем его работу и события дня, а раньше еще вместе разгадывали в постели кроссворды, но теперь, естественно, уже нет.

– Разрази меня Господь!

– Джейни, прошу тебя!

– Ладно. Ладно. Но послушай, – Джейни нацелила на сестру палец: – Ты пришла кое-что мне рассказать. И сообщила очень странные подробности, а потому спрошу прямо: раз Хамф не гомик, то, может, любит женскую одежду?

– О, Джейни, прекрати!

– Сядь. Да сядь же. Ты знаешь мое чутье, по крайней мере, должна знать. С этим парнем что-то сильно не так.

– Да все нормально, Джейни, и я… ну… короче, он нормален. Священник меня в этом заверил. Но я пришла к тебе… ну… спросить… Ох!

Ханна прикрыла глаза рукой, но вздрогнула, когда сестра воскликнула:

– Так ты ходила на исповедь?

– Да.

– В католическую церковь?

– Да.

– Го-осподи! И что священник тебе сказал?

– Он… он вел себя очень мило. Посоветовал не беспокоиться, потому что некоторые мужчины от рождения…

– Ну-ну, продолжай, что у них там от рождения?

– Он назвал это целибатом. Сказал, что Хамфри был неправ: ему не следовало жениться, а надо было пойти в монастырь, стать духовным лицом или что-то вроде того.

– «Что-то вроде того», черт побери! – Джейни резко подскочила. – И что тебя сподвигло пойти на исповедь?

– Ну, я надеялась, что священник как-то объяснит…

– И он объяснил. Бог мой, отлично объяснил. Просто отлично, – Джейни пожала плечами, – ну не глупо ли с моей стороны спрашивать, какого черта ты обратилась к священнику, когда мы обе тринадцать лет провели под крылом гребаных монашек?

– О, Джейни, прекрати! Вспомни: когда-то ты даже радовалась, что мы в монастыре, лишь бы не дома с маман и папа.

– О, да, как же. Маман и папа. – Отодвинув грязные чашки на край стола, Джейни наклонилась к сестре и сказала: – Наши с тобой проблемы, Ханна, корнями уходят в дорогих маман и папа. Помнишь тот день, когда я посмела назвать папа папой, а потом ждала объяснений, почему так нельзя делать? Все другие девочки обращались к своим отцам «папа», а не «папа», мы жили не в викторианскую эпоху, и вдобавок, с какой стати «маман», а не «мама»? К разговору о снобах. Если существует хоть одна парочка чистой воды снобов, так это наши родители, и ты это отлично знаешь. Я-то вырвалась. – Джейни откинула голову назад и звонко рассмеялась. – Помнишь, как я уходила из дома?

Ханна улыбнулась сестре и кивнула.

– О, да, никогда этого не забуду. Будто воочию вижу, как ты произносишь свою речь в столовой.

– Да уж, я и сама помню, как сейчас. Маман тогда спросила, где я была и почему опоздала, а я спокойненько так ответила: «Была с сыном Харперов, уличным торговцем, по вашей классификации. Только он никакой не уличный торговец, а владеет овощным ларьком и квартирой над ним, и я переезжаю к нему. Кстати, мне двадцать лет, и если вы попробуете насильно вернуть меня в лоно семьи, то я, может, и вернусь, но беременной. Лучше уж вам поверить!»

От смеха по лицу Ханны уже текли слезы, и она выдавила:

– А маман грохнулась на пол.

– Да, упала в обморок по-настоящему, а не притворяясь викторианской леди с нюхательной солью. Еще помню, как ты на меня смотрела: сплошь вытаращенные глазенки и открытый рот. Я тогда сказала: «Что касается тебя, малышка, борись за себя». Но ты ведь не стала, а? Да ты и не могла. Они до семнадцати держали тебя в школе, и привезли домой только после неожиданного увольнения Нелли. Я сначала до тошноты над этим смеялась, но потом сообразила, что тебя используют в качестве бесплатной прислуги. Ты ведь хотела стать нянечкой, да? Но они не пустили тебя даже на секретарские курсы – мол, это дорого. Бог знает, зачем тогда они посылали нас в частную школу при монастыре. Скорее всего, из соображений престижа, чтобы выпендриться перед соседями. Кстати, ты никогда не рассказывала, как тебе удалось поступить в вечернюю школу и изучить секретарское дело. Как ты сумела вырваться? Тебе тогда было, наверное, лет двадцать.

Ханна вытерла глаза и улыбнулась:

– Мне помогла ты, Джейни.

– Пойти на курсы секретарей?

– Ну, в каком-то смысле. Ведь я сказала маман, что если не получу профессионального образования, то, скорее всего, последую твоему примеру: подцеплю какого-нибудь уличного торговца и перееду к нему. А если с торговцем не получится, в любом случае уйду из дома и стану жить с тобой.

– Да ладно?!

– О да, именно так и заявила, благодаря чему у меня появилась возможность заниматься в вечерней школе все эти месяцы. А потом маман скончалась, и обретенная свобода казалась чудесной, пока папа не сообщил, что снова женится. А потом Бог словно ниспослал мне Хамфри. Честно говоря, Джейни, должна признаться, я набросилась на него как голодающая. Думаю, в тот момент я бы кинулась на кого угодно, но налетела на него, потому что влюбилась. Он был таким… ну, джентльменом.

– Да уж, не чета моему Эдди.

– Эдди — хороший человек. Со временем я даже начала восхищаться им, ведь, по твоим словам, он не только обеспечивает тебя и детей, но и заботится о родных, которых у него в избытке.

Джейни снова села, и сестры молча посмотрели друг на друга. Потом Ханна вздохнула:

– Ну вот, теперь, когда обо всем рассказала, мне стало намного легче.

– Но ведь твое признание не решило никаких проблем. Что собираешься делать?

– Ну, ты же знаешь, Хамфри не позволяет мне работать. Однажды я напрямую спросила, почему так, а он сказал, что не хочет, чтобы меня окружало конторское быдло. Мне можно трудиться только дома, и никак иначе. Вот я и решила, что попытаюсь писать детские книги, не о маленьких снобах, а о детишках вроде твоей банды.

– О, большое спасибо. Большое спасибо.

Но взглянув через стол на сестру, Ханна поняла, что, вопреки язвительному тону, та польщена. Тут Джейни добавила:

– Они отличные ребятишки, все они, и мы даже пытаемся обеспечить прибавление в семье: Эдди хочет ещё одного мальчика. Чтобы в итоге было по трое каждого пола.

Ханна воскликнула:

– О Джейни! Джейни, ты просто героиня.

– О Ханна, Ханна!

Обе посмеялись над передразниванием, и Джейни, вставая, сказала:

– Погоди, я пока приберу кухню и приготовлю обед для банды, а потом вместе сходим в парк и приведем их домой.

– Не получится, только без меня, потому что мне уже пора. Веришь — нет, а я иду искать издателя. – Ханна подняла с пола сумку и похлопала по ней: – Тут лежит превосходно набранная сказка. Для пятилеток. Я еще немного порисовала, чтобы добавить иллюстраций к каждому стишку.

– Дай глянуть.

– Нет. Извини, но я в этом плане суеверна. Вчера в газете увидела объявление. Там говорилось, что некий Мартин Джиллимен издает странные книги и покупает редкие.

– Издает странные книги и покупает редкие! Как по мне, звучит довольно безумно, настоящие издатели не дают таких объявлений.

– А этот дал. И именно потому, что объявление такое необычное, я попытаю счастья у него.

– Ну, желаю удачи. Интересно узнать, что в итоге выйдет.

– Узнаешь. Обязательно узнаешь.

– Где же он обитает?

– О, я думаю, в Блумсбери.

– Боже мой! Далековато тебе добираться.

– Ну, я доеду на метро до Тоттенхэм-корт-роуд, и выйду прямо в Блумсбери, или около того. Все равно, – добавила Ханна, напрасно пытаясь скрыть грусть в голосе, – мне больше нечем заняться. За домом следит миссис Фенвик, как и задолго до того дня, когда я там поселилась. Уверена, по её мнению, я вторглась в их жизнь, и она снова и снова упоминает, что служит у мистера Дрейтона с тех самых пор, как он переехал в Лондон из этого Уортинга. Она всегда говорит «этот Уортинг», «этот Брайтон»… Или «этот Кент», где она в молодости собирала хмель, если поверить, что когда-то миссис Фенвик была молода.

Пока Ханна, на ходу застегивая легкое серое пальто, шла к двери, Джейни спросила:

– Как у тебя с деньгами? Мы же никогда этого не обсуждали. Как Хамф ведет бюджет?

– О, полагаю, неплохо. Следит за счетами и прочими тратами.

– За домоводство и все такое?

– О да. Видишь ли, Хамфри всегда этим занимался. Но стоит только попросить, и он выдает мне деньги без возражений.

– Ты должна просить? Разве он не выдает тебе энную сумму на булавки?

С натужным весельем Ханна ответила:

– И кто теперь возвращается в викторианскую эпоху? На булавки! Ну ладно… – Она пожала сестре руку со словами: – Ты всегда повышаешь мне настроение. Нужно было прийти к тебе поболтать много недель, а то и месяцев, назад.

– Если хочешь услышать мое мнение, тебе бы ни с кем не потребовалось болтать, если бы твоя жизнь шла нормально, как следует. Погоди, пока Эдди услышит про все это безобразие.

– Ах, нет! Нет, Джейни! Прошу, не говори Эдди.

– Хорошо, хорошо. Не расстраивайся, не буду.



Ханна пристально посмотрела на высокую худую женщину, ни капельки не похожую на неё. Она знала, что Джейни первым делом обсудит с мужем визит сестры, едва тот вернется домой. И словно наяву слышала голос зятя, перемежающего каждую фразу ругательствами вроде «черт возьми!» или «вот козел!». И гадала, как так получилось, что они с Джейни сделали такой разный выбор и что она сама теперь завидует сестре, выбравшей совершенно неподходящего мужа.

Сестры тепло обнялись и поцеловались на пороге, и напоследок Джейни ласково сказала:

– Ты же знаешь, я о тебе беспокоюсь. Забавно, но так было всегда. За тобой нужен глаз да глаз.

– Да я не против.

Ханна шустро пошла прочь, но, дойдя до угла, повернулась и подняла руку, угадав, что Джейни все еще стоит на пороге и смотрит ей вслед. 


* * *

Ханна вышла из метро на Тоттенхэм-Корт-роуд, двинулась по оживленной улице и, увидев в тупике переулка полицейского, попросила объяснить ей дорогу до Джейсон-гарденс.

– О, Джейсон-гарденс, Джейсон-гарденс. – Страж порядка выпятил губу и прищурился. – Ну, думаю, вам придется прогуляться пешком, мисс. Знаете, где Британский музей?

– Да. Да, знаю.

– Джейсон-гарденс в тех же краях. Не уверен, где именно, но наверняка там вам подскажут дорогу, если спросите.

Ханна поблагодарила и обменялась с полицейским улыбками.

Она нашла Джейсон-гарденс, не дойдя до Британского музея, и приятно удивилась, обнаружив, что район состоит из двух– и трехэтажных частных домов, добротных и исторической застройки: над некоторыми дверями красовались полумесяцы веерообразных окон, почти к каждому крыльцу вели три широкие ступеньки с железными перилами, а у входов стояли вазоны с алой геранью, вьющейся настурцией и другими сезонными цветами. Но искомый дом номер четыре немного выделялся. Вазонов на крыльце не было — там восседал каменный пес в натуральную величину. Статуя, как и здание, принадлежала давно минувшей эпохе, судя по потертости камня.

К стене справа от двери была привинчена медная табличка с простой гравировкой: «Джиллимен: Издатель». Ханна не знала, почему улыбнулась при взгляде на табличку, но позже она об этом вспомнила. Огляделась в поисках звонка, но кнопки не обнаружила – лишь почтовый ящик и сбоку от него большая медная дверная ручка.

Дверь легко отворилась, и Ханна шагнула в небольшую прихожую. Прямо впереди виднелась еще одна дверь с предупреждением «Посторонним вход воспрещен», а слева располагалась другая дверь со звонком, возле которого значилось: «Звоните и входите». Так она и поступила.

Медленно открыв дверь, Ханна замерла, глядя на то, что показалось ей складом.

– Заходите, если заходите, и закройте дверь. – Слова прозвучали четко, но в тот момент Ханна не увидела, кто их произнес.

Она повернулась, закрыла дверь и принялась пробираться между книг, сложенных в стопки на полу и наваленных перед полками, уже забитыми другими томами. Сделав шагов пять, Ханна увидела обладателя голоса. Тот сидел за большим массивным столом из красного дерева, на котором не было ничего, кроме аккуратной стопки книг и раскрытого томика, который мужчина, очевидно, читал.

– Здравствуйте! – поздоровался он.

Секунду Ханна молчала, разглядывая его, потом тихо ответила:

– Доброе утро.

– Что ж, садитесь. Возьмите вон тот стул.

Ханна оглянулась и заметила стул, у задних ножек которого теснились вездесущие стопки книг. Подтащив его к себе, она села и снова посмотрела на хозяина кабинета. Шапка почти белых седых волос, вытянутое чисто выбритое лицо и, отметила Ханна, большой рот с пухлыми губами. Пиджака на издателе не было, а рукава рубашки он засучил до локтей, к удивлению Ханны, рубашка выглядела шелковой – из белого шелка.

– Ну, что я могу для вас сделать?

Голос спугнул ее, и Ханна быстро заморгала, бормоча что-то неразборчивое даже для ее собственных ушей.

На это мистер Джиллимен сказал:

– Хотите продать мне какие-то книги? – И прежде чем гостья успела ответить, добавил: – Вы очень молоды и не выглядите так, словно потеряли престарелого родственника и теперь явились просить меня очистить ваш дом от хлама. – Мужчина яростно закивал большой головой. – Вот как люди нынче называют книги, знаете ли, – хламом, никчемным хламом. Меня это злит. Ну, так зачем вы пришли? Чего хотите?

– Я…

– Да-да, продолжайте, дорогая, говорите. Я вовсе не тролль и не съем вас, хотя вы очень привлекательная, пожалуй, даже красивая – да, красивая, особенно глаза… – Он широко улыбнулся, продемонстрировав два ряда мелких белых зубов, и продолжил: – Пока что у меня не было времени построить на ваш счет неподобающие планы.

Ханна не удержалась и звонко рассмеялась – этот человек был самым забавным из встречавшихся ей, не столько внешне, как манерой изъясняться. Вытащив из кармана платок, она промокнула глаза и извинилась, а издатель парировал:

– За что вы просите прощения? Вы украсили этот день, потому что мне пока не попалось ничего интересного, – он махнул рукой в сторону стопки книг на столе, – а ваши глаза смеются вместе с губами. Забавно, – он наклонился к ней, – что ваши глаза смеются, да. Мало кто из женщин способен смеяться искренне. Знаете, сам я этого не замечал, но Дэвид как-то раз привлек к сему факту мое внимание. Так, о чем это я? – Собеседник снова тряхнул головой. – Давайте к делу. Вы сами-то знаете? – Он в шутку погрозил ей пальцем. – Вы… ворожея.

– Кто?

– Ворожея. Вы можете заворожить мужчину. Да-да, можете. А теперь к делу.

Ханна открыла портфель, вытащила маленький сверток и положила на стол перед собой со словами:

– Я… Я написала книжечку для детей и не думаю, что… хм, кто-то из крупных издательств ее рассмотрит, но меня… ну, заинтриговало ваше объявление, то самое, где вы написали, что издаете странные книги, а я полагаю, что мой скромный труд вполне можно… отнести к странным.

– Так-так! Хорошо, хорошо! Значит, в этом пакете что-то для меня есть. Дайте взглянуть.

Ханна начала разворачивать коричневую оберточную бумагу, но мистер Джиллимен воскликнул:

– Оставьте! Оставьте! Позвольте мне самому.

Она смотрела, как он разворачивает сверток, перелистывает первую страницу, затем большим пальцем пролистывает всю рукопись. Подняв глаза, он заметил:

– Хороший шрифт.

Снова взглянул на рукопись, поднял голову и добавил:

– И верстка неплоха.

Сердце Ханны колотилось в ребра, пока она наблюдала, как издатель молча переворачивает страницу за страницей. Дважды он улыбнулся, а один раз громко расхохотался. Затем на половине рукописи он прервался, положил ладонь на лист и спросил:

– Почему вы решили сделать ее такой?

– Ну, – протянула Ханна, – потому что я изначально так ее и задумала. Детские книги зачастую сверстаны как-то скучно. Иллюстрации я нарисовала сама.

– О. Да, да, вижу. Вот птица кормит птенца. – Мистер Джиллимен постучал указательным пальцем по странице. – А здесь кошка умывается… Мне понравилась та, с бельевой веревкой.

Ханна улыбнулась ему и сказала:

– Мне она тоже нравится. Пожалуй, даже больше всех остальных.

Хозяин кабинета перевернул еще несколько страниц и с искорками в глазах посмотрел на Ханну, а потом прочитал вслух:

День стирки! День стирки!

Все в мыле пижамы.

Скукожены, съежены –

Просто кошмар.

Он постепенно повышал голос, и второе четверостишие уже почти прокричал:

Повешены в ряд

Вещи папы и мамы,

А рядышком –

Пара моих шаровар.[1]

– Мило, мило. И рисунки очень оригинальные, очень. И вы пока еще не отправляли ее ни в одно издательство?

– Нет.

– Нет, конечно же, нет. Как вы сказали, издатели, издатели… Ох уж эти издатели. Они уверены, будто знают все на свете. – Он ухмыльнулся и похлопал себя по груди со словами: – Я тоже такой. Знаю все, по крайней мере сам так думаю. Больше, чем Дэвид, но меньше, чем жена. Ага, вспомнил: Дэвид непременно должен это увидеть. – Мистер Джиллимен позвонил в колокольчик, спрятанный под краем стола и, пока они с Ханной ждали отклика, пояснил: – Дэвид замечательно умеет отбирать странности, которые выстрелят. Вы же знаете, некоторые странности срабатывают, а некоторые – нет. Должен признать, большинство моих оригинальных книг не выстреливают. Но те, у которых получается, – о, такие попадают на верхушки всех рейтингов. Сейчас у меня два бестселлера со странностями, да уж. Конечно, они о взрослых. Мерзких взрослых. – С посерьезневшим лицом и плотно сжатыми губами собеседник кивнул Ханне, а затем добавил: – Существует множество мерзких странностей, знаете ли: постыдных, захватнических, корыстных. Ах! Вот и ты. – Он повернулся к двери, скрытой от Ханны ворохом книг, в которую вошел другой мужчина. Высокий и смуглый, словно загорал на солнце, но будь это так, волосы тоже выгорели бы, а они были темно-каштанового цвета, густыми и вьющимися, небрежно зачесанными ото лба назад. Незнакомец носил очки, но секунду посмотрев на Ханну, снял их, протер и убрал в карман.

– Доброе утро, – поздоровался он.

– Доброе утро! – отозвалась она.

– Иди сюда и взгляни на это, – вклинился мистер Джиллимен.

– Что это?

– Не будь идиотом, дружище, ведь пока не взглянешь, не узнаешь, а? – Издатель улыбнулся Ханне, но она смотрела на мужчину, взявшего ее рукопись в зеленой картонной обложке. Смотрела, как он перелистнул две или три страницы, а потом поднял глаза на нее, словно собирался что-то сказать, но промолчал и продолжил переворачивать страницы, то ли бегло просматривая, то ли прочитывая все полностью, ведь некоторые умеют читать очень быстро.

Дэвид дошел почти до конца, когда его старший товарищ спросил:

– Ну, что думаешь?

Ханна смотрела, как мужчина перелистнул последнюю страницу и вернул ее рукопись мистеру Джиллимену с лукавой улыбкой.

– Ну, думаю, это достаточно странно, чтобы угодить даже тебе.

У Ханны перехватило дух. Что он подразумевал под «достаточно странным»? Что дети не поймут? Но они же поймут, наверняка все поймут, если им правильно прочесть. Присматривая за ребятишками Джейни, она зачитывала им отрывки, и сорванцам нравилось – они даже смеялись, хотя, вероятно, им было не слишком интересно, раз мальчишки не упомянули о книге в разговоре с матерью.

Темноволосый мужчина посмотрел на нее, медленно покачал головой и сказал:

– Стихи очень хороши, и верстка необычная. На рынке имеется всего один-два аналога: Джесси Тайлер и Флоренс Поттс.

Ханна никогда не слышала этих имен. Возможно, она ошиблась, не ознакомившись с сочинениями для детей других авторов. Она намеренно не стала этого делать, потому что не хотела кому-то подражать. И вдруг ей говорят, что похожие книги на рынке уже есть.

– Как думаешь, можно ее продать в хорошие руки? – спросил помощника мистер Джиллимен, а тот все смотрел и смотрел на Ханну.

Дэвид разглядывал ее неприлично долго, прежде чем ответить:

– Ну, ты сам сказал, Джилли, в хорошие руки… если удастся таковые найти.

– Ох, ну должен же найтись еще хоть один грамотный издатель помимо меня.

Мужчины уставились друг на друга и засмеялись, и Ханна заставила себя улыбнуться, когда тот, что помоложе, предложил:

– Оставите рукопись здесь, ладно? На время, скажем, на две недели, а мы попытаемся ее пристроить.

– Да. Да. – Мистер Джиллимен энергично закивал. Затем опустил глаза на зеленую папку. – Ханна Дрейтон, – прочитал он. – Настоящее имя или псевдоним?

– Да, я по-настоящему Ханна Дрейтон, миссис Ханна Дрейтон.

– О. – Мистер Джиллимен медленно повторил: – Миссис Ханна Дрейтон. – На секунду он умолк, словно имя показалось ему знакомым. Но сейчас он явно не хотел тратить на это время, поскольку продолжил: – Что ж, миссис Дрейтон, вот вы и получили наш вердикт. Кстати, это мой помощник. – Он показал большим пальцем на стоящего рядом человека. – Его зовут мистер Дэвид Крейвентон. Именно он представит вашу книгу рынку. Я доверю это ему, так как у меня куча важных дел. – Он хихикнул, глядя на помощника, но спросил у Ханны: – Откуда вы нагрянули?

– Эктон.

– Ах, Эктон. Не так уж далеко. Нам бы не помешало знать ваш адрес.

– Бьюфорт-роуд, семьдесят два.

– Запомнил, Дэвид?

– Да, запомнил, Джилли.

Мистер Джиллимен улыбнулся Ханне, а она ему.

– Знаете что-нибудь о Блумсбери? – спросил он.

– Нет, совсем ничего.

– Тогда я ограничусь предостережением от одиноких ночных прогулок здесь или в окрестностях.

– У нее есть муж, помнишь? – подсказал Дэвид.

– О, да, да, конечно. – Мистер Джиллимен быстро перегнулся через стол, выглянул в высокое окно, наполовину загороженное книгами, и воскликнул: – Да там же дождь! Как из ведра!

– Да, только начался.

– Вот вам и английская погода. – Он обратился к Ханне: – Вымокнете до нитки.

– Это ненадолго, – пообещал Дэвид, глядя на Ханну.

– Я не против дождика, – улыбнулась она.

– Я знал двоих, кто попал под такой вот ливень и скоропостижно скончался, – проворчал издатель.

– Да, но то было на скалах, Джилли… На скалах!

– В любом случае, – мистер Джиллимен вперился взглядом в Дэвида Крейвентона. – Скалы или Блумсбери, а я не хочу брать грех на душу. Позвони наверх и попроси Ташу приготовить кофе чуть пораньше.

Ханна заметила, что Дэвид заколебался, потом покачал головой, но мистер Джиллимен заранее отмел возможное возражение, сказав:

– И поторопись, я больше не желаю тратить время – время ведь бесценно, знаете ли. – Он повернулся к Ханне и подчеркнул свое утверждение кивком. – Ступайте с ним, посидите там с моей женой, пока дождь не прекратится. Но, – он погрозил пальцем, – не смейте слать мне письма с вопросами, будет ли опубликован ваш шедевр и сколько вам за него заплатят, и когда, и где, потому что отписок вы не получите. Ясно?

При других обстоятельствах Ханна побоялась бы ответить, или вознегодовала бы про себя, а, может, даже тихо возмутилась бы вслух, но сейчас легко ответила мистеру Джиллимену в его же напористой манере:

– Прекрасно понимаю, сэр, и носа сюда не покажу целых две недели. Но обещаю, потом вы меня непременно увидите.

Горы книг не смогли заглушить громкий хохот мужчин, а Дэвид Крейвентон загадочно произнес:

– И на ваших условиях… вот как! – и добавил: – Идемте, миссис Дрейтон.

На секунду Ханна заколебалась, но затем кивнула издателю, постукивающему по уголкам рта указательными пальцами, и последовала за его помощником, который чувствовал себя здесь довольно вольготно, судя по его фамильярности при общении с руководителем.

Достигнув стопки книг напротив окна, узкий проход резко свернул вправо, мимо книжных шкафов, к другой двери. Дэвид открыл ее и посторонился, пропуская Ханну в помещение, которое показалось дворцом после той комнаты, где она только что побывала. Ханна очутилась в коридоре с красным ковром и большими картинами на стенах. Снова выступив вперед, Дэвид увлек гостью наверх по устланной красным ковром лестнице, выкликая:

– Миссис Джиллимен!

– Да? Да, Дэвид?

На площадке второго этажа появилась женщина, и, подведя Ханну к ней, Дэвид Крейвентон сказал:

– Это клиентка, миссис Джиллимен. На улице ливень, и мистер Джиллимен подумал, что вы бы не отказались выпить кофе чуть пораньше.

– Конечно, конечно. – Миссис Джиллимен развернулась и повела гостей по просторной лестничной площадке в красиво обставленную комнату. Ханна сразу определила, что мебель здесь антикварная. Она кое-что знала о такой мебели, потому что отец частенько баловал себя, покупая дорогой журнал об антиквариате, чтобы уверенно обсуждать подобные вещи. Ковер на полу был цвета розовых роз, стены – жемчужно-серыми, а занавески и обивка мебели – тускло-золотыми.

– Садитесь, мисс…

– Она замужем. – Дэвид улыбнулся и продолжил: – Что ж, миссис Дрейтон, предпочитаете черный кофе или с молоком?

– С молоком, пожалуйста.

Миссис Джиллимен извинилась и вышла, и, глядя ей вслед на дверь в дальнем конце гостиной, Ханна думала, что хозяйка мила, но сильно моложе мужа.

– Вы что-нибудь заметили?

– Что?.. Простите.

Ханна принялась оглядывать комнату.

– Я спросил, заметили ли вы что-нибудь.

– Только… Ну, обстановка очень красивая, восхитительная.

– Да, не правда ли? Паркет достоин музея, но присмотритесь: пустой столик вон там и книжный шкаф у стены, что в нем красуется? Миниатюры и изделия из стекла, но нигде нет ни единой книги или журнала.

– Ну, это нетрудно понять, верно? – улыбнулась Ханна. – Кабинет внизу похож на…

Она заколебалась, и Дэвид подтолкнул:

– На что?

Ханна покачала головой:

– Я чуть не сказала «на свалку».

– Ну, вы подобрали подходящее слово — свалка. И это не единственная свалка Джилли, могу вас заверить.

Ханна нерешительно спросила:

– Какие… какие книги он издает?

– О, вы удивитесь. Не такие, какие читают большинство людей. Я бы сказал, что его книги похожи на те, что издавались сто или больше лет назад. Понимаете, он обожает сочинения того времени и потому в основном занимается коллекционированием. Внизу вы видели плоды этого увлечения. И книги, которые ему нравится издавать, довольно странные: странные темы, странные герои со странными стремлениями, странные путешественники. Кстати, по одной из найденных им книг о путешествиях сняли документальный фильм.



– Правда?

– О да, правда. Но миссис Джиллимен, – Дэвид мотнул головой в сторону двери, – много лет назад жестко обозначила свою позицию относительно печатной продукции в этой половине дома.

– Она… она кажется милой.

Дэвид наклонился к гостье и тихо сказал:

– И вы полагаете, что в этом отношении она разительно отличается от мужа, да?

– Нет, ни в коем случае. Я нашла его забавным и интересным. Не заскучаешь, когда он рядом, верно?

– Да уж, совершенно точно не заскучаешь. Где есть Джилли, нет места скуке.

Дэвид выпрямился, когда издалека послышался тихий оклик:

– Дэвид! Дэвид! Подойди сюда на секундочку.

– Прошу меня извинить.

Когда он вышел из комнаты, Ханна снова огляделась. В дальнем конце помещения располагалась двустворчатая стеклянная дверь, ведущая на балкон, и сквозь стекло гостья увидела, что дождь прекратился. Затем ее внимание привлекла дрогнувшая дверь меньше чем в метре от нее, возле той, из которой упорхнула миссис Джиллимен. Увидев, что дверь слегка шевелится, Ханна предположила, что кто-то пытается войти.

И тут кое-кто вошел. В открывшуюся щель протиснулась громадная черепаховая кошка с пышным хвостом. На шее животного под шерстью поблескивал украшенный стразами ошейник. Кошка подошла прямо к Ханне и решительно запрыгнула на колени. Ханна улыбнулась и принялась покорно поглаживать, приговаривая:

– А ты не стесняешься, а? Какая же ты большая и красивая!

Когда кошка замурлыкала и перевернулась на спину, Ханна пощекотала  мягонькое брюшко и не смогла сдержать хихиканье. Она любила кошек. В родительском доме всегда жил кот, но Хамфри был равнодушен к домашним питомцам и настаивал, что они должны знать свое место и не высовываться.

Ханна отвлеклась от пушистика, услышав, как кто-то тихо говорит:

– И что, эта достойная?

– Не знаю. Но определенно выбивается из общей массы детских книг, – ответил другой голос.

– Ну, мы же знаем, что детские книги плохо расходятся, не так ли? И почему же он послал ее наверх?

– Не спрашивайте меня. Не спрашивайте, Наташа. Обычно сюда приходят одинокие люди или нищие графоманы, для которых внизу предусмотрена лишняя чашка.

– Ну, как по мне, она не выглядит ни одинокой, ни нищей.

– С этим соглашусь, но все равно…

– Что?

– Не знаю. Что-то в этом есть. Я проглядел рукопись – это не обычная детская чепуха. Послушайте, обсудим книгу позже, я принесу ее наверх.

Ханна решила снять кошку с колен, встать и уйти. Дэвид был слишком добр и мил. Но доброта причиняет боль, кому как не ей об этом знать? Доброта Хамфри не раз заставляла ее страдать. О да. Еще как.

– Так-так, Иерихона, и что ты тут делаешь?

Кошка медленно повернула голову, посмотрела на хозяйку и тихо мяукнула, словно ответив: «Я просто развлекаю нашу гостью».

Когда миссис Джиллимен подняла любимицу с колен Ханны, кошка громко замурлыкала и почти обвилась вокруг шеи хозяйки.

Ханна попыталась забыть невольно подслушанный диалог и улыбнулась:

– Чудесное животное.

– Да, прекрасная надоеда.

– Почему вы назвали ее Иерихоной?

– Ну, просто потому, что она еще котенком могла взобраться на любую стену, преодолеть любое препятствие и даже открыть дверь. Она умеет доставать до ручек и поворачивать их, и при этом знает, когда достаточно лишь легкого толчка. Вот эта дверь, – миссис Джиллимен указала на ту, в которую проникла кошка, – очевидно, была чуточку приоткрыта. – Словно что-то поняв, она мельком глянула на Дэвида, который принес и разливал кофе, а затем слегка покачала головой и добавила: – Самая проказливая из всех кошек.

Далее последовал непродолжительный разговор о погоде, апрельских ливнях в августе и планах на отпуск. От второй чашки кофе Ханна отказалась. Она встала, поблагодарила хозяйку за гостеприимство и извинилась за доставленные неудобства, на что миссис Джиллимен любезно ответила:

– Чепуха. Чепуха. Я очень рада знакомству с вами. Клиенты, которые храбрятся внизу, – усмехнувшись, хозяйка показала большим пальцем на пол, – как на подбор седые, а частенько и бородатые. Разве не так, Дэвид?

– Не совсем, не могу полностью согласиться. Пару дней назад к нам заходил относительно молодой бритый мужчина лет сорока.

Они посмеялись, а Ханна улыбнулась; затем спустилась по лестнице.

Мистера Джиллимена не было в забитом книгами кабинете, поэтому Дэвид проводил Ханну до входной двери.

Его рукопожатие было крепким, а ладонь – прохладной. Ханна посмотрела мужчине в лицо. Довольно симпатичный, с темными глазами под стать волосам и, похоже, обладает добрым нравом, но Ханна не была дурой. После курсов секретарей она проходила по меньшей мере четыре собеседования, и каждый раз точно угадывала, предложат ей место или нет. Сегодня же интуиция подсказывала, что здесь она не преуспеет. И потому, глядя прямо в темные глаза Дэвида, Ханна произнесла:

– Пожалуйста, не старайтесь быть добрым. Я знаю, что вы думаете о моей книге. Единственное, о чем прошу: через две условленные недели, пожалуйста, верните мне рукопись в целости и сохранности. У меня есть черновик, но это единственный отпечатанный набело экземпляр, и…

– Я не стараюсь быть добрым, мисс… то есть, миссис Дрейтон. Я сказал все как есть: Джилли совершенно точно сделает для вас все, что сможет. И я тоже. Да-да, я тоже. И, позвольте заверить, он не такой странный, каким кажется. Джилли — очень искренний человек, хотя одержим манией. Но мы все на чем-то помешаны, его же страсть – это книги, книги, книги. Он пойдет на распродажу за одной конкретной книгой, а нужный ему том может продавать хозяин, желающий сбыть с рук пятьдесят, а то и пятьсот книг, и, представьте, Джилли заберет их все. И он вовсе не глуп, ведь просматривая списанные в утиль издания, то там, то сям можно наткнуться на настоящий клад… Не сомневайтесь, миссис Дрейтон, он уделит вашему сочинению и время, и внимание, потому что кто знает, – Дэвид состроил гримасу, – возможно, ваше творение окажется сокровищем. У всех нас разные вкусы.

– О да, – кивнула Ханна, – вы верно сказали, у всех нас разные вкусы. Что ж, до свидания, мистер Крейвентон.

На секунду ей показалось, что он не хочет отпускать ее вот так.

Дэвид смотрел Ханне вслед, пока та спускалась по трем ступеням крыльца на дорожку, пока выходила из калитки на мокрый тротуар, и думал, что хотя она одета не слишком модно, ее походка безупречна. И что-то в ее лице захватило его. «Глаза, – предположил Дэвид. – Странные грустные глаза. Хотя нет, нет! – мысленно исправился он. – Ее глаза умеют смеяться. Ах, как они смеялись, когда ей было весело. О-ла-ла».

Дэвид глубоко вдохнул, развернулся и закрыл за собой дверь.


Глава 2 

Стол был накрыт к ужину, и закуска – нарезанное авокадо – уже на нем стояла. Ханна в последний раз взглянула на дело рук своих и покинула комнату, закрыв за собой дверь: Хамфри не любил, когда в столовую доносились запахи с кухни. Основным блюдом сегодня должно было стать мясное ассорти с салатом, за которым последует бисквит с патокой. Хамфри не нравились холодные десерты, но бисквит с патокой он всегда приветствовал.

На кухне Ханна навела последние штрихи на плошки с салатами и поставила их на поднос. Затем заглянула в гостиную.

Там все было как обычно. Перед камином стояла большая ваза с цветами и листьями, заслоняющая пустую решетку. Осознав, что произносит вслух: «Да, здесь все как всегда», Ханна прикусила губу и вздохнула: «Боже мой!» Вчера она бы ни о чем таком и не задумалась. Ну, возможно, и задумалась бы, но точно не стала бы бормотать себе под нос, но сегодня кое-что случилось.

День выдался необычным, начиная с автобуса в Илинг, в котором мальчик уступил ей место. Ведь это же странно, верно? Можно простоять в автобусе хоть сто лет, сгибаясь под гнетом возраста или сумок, и Ханна до сих пор ни разу не видела, чтобы кто-то, умудрившийся сесть, сложил газету и уступил женщине место. Потом последовала спонтанная исповедь сестре – отчаянный поступок, призванный утихомирить мучившую Ханну жажду. Жажду, заставлявшую ее садиться в постели среди ночи и тереть руки от плеч до кистей. Ханна не знала, почему продолжала так делать, ведь облегчения это средство не приносило. Наверное, оно просто помогало отвлечься от снедавших ее почти каждую ночь горечи и ощущения собственной никчемности.

Навестив Джейни, Ханна почувствовала себя лучше, даже повеселела, но этот душевный подъем долго не продлился. Дойдя до Джейсон-гарденс, она снова стала собой. И там получила невероятный, непредвиденный опыт. Как и ожидалось, ее провели в кабинет издателя, и что же она увидела? Нечто, похожее на городскую свалку, но, если посмотреть под другим углом, настоящую сокровищницу. Все эти книги, тысячи и тысячи томов! И люди. Чудаковатый джентльмен и его милая жена, и тот, другой. Да, другой. После прощания на крыльце Ханна много о нем думала. Необычное лицо.

Звук поворачивающегося в замке ключа заставил ее отвернуться от камина. Но сегодня она не поспешила в прихожую, чтобы услышать обычное «Привет, дорогая», а потом вздох и очередную банальность вроде «О, как хорошо наконец очутиться дома» или «О, что за день. И почему обязательно нужно работать, чтобы получать средства на жизнь, а? Ужасно хочу выпить. Сейчас, только руки вымою».

Ханна покинула гостиную, лишь когда раздался довольно резкий зов:

– Ханна! Ханна!

Она вышла в прихожую.

– Ах, вот ты где! Что-то случилось? – Хамфри подошел и наклонился поцеловать жену в щеку.

– Нет-нет, ничего.

– О. – Он отстранился, и Ханна бы не удивилась, если бы муж спросил, почему она его не встретила.

Но он сказал:

– День выдался испытующим. – Другой бы употребил слово «паршивый», но не Хамфри – он редко позволял себе обсценизмы. – Я с удовольствием выпью, – свернул он в привычную колею, – позволь только немного привести себя в порядок.

Хамфри оглянулся на свой портфель у шляпной стойки, затем вновь оборотился к жене и во взгляде его мелькнул легкий упрек: обычно Ханна брала портфель и ставила на место. Ханна послушно выполнила эту ежедневную обязанность, но когда повернулась, муж, не двинувшись, по-прежнему смотрел на нее.

– Все в порядке, дорогая? – поинтересовался он.

– Да. Да, я в порядке.

– Что-то случилось? - Усиливая вопрос, Хамфри слегка склонил голову набок, и Ханна почти беспечно ответила:

– Много всякого. О, очень много.

– Ну-ну! Не терпится узнать твои новости, но погоди, мне нужно перевести дух и выпить коктейль.

Муж удалился в ванную, а Ханна пошла на кухню, взяла поднос с салатами, отнесла его в столовую и переставила плошки на приставной столик. Мясное ассорти пора будет нести, когда они с Хамфри покончат с авокадо.

Она не сводила глаз со стола, но не видела его. Ханна снова очутилась посреди книжного развала напротив сидящего за столом мужчины, читающего ее творение. Внезапно она вскинула голову и почти вслух произнесла: «Говорить ему или нет?»

«Да. — И еще громче в голове: — Да! И если сохранит безучастность, улыбнется и как всегда качнет головой, я выскажусь. Да-да, напрямик скажу то, что думаю».

– Ханна? Где ты?

Дверь столовой открылась, и Хамфри на секунду задержался на пороге, прежде чем спросить:

– Что с тобой, Ханна? Тебя что-то беспокоит?

Ханна усмехнулась и ответила:

– Нет. Нет, ничего не беспокоит, но сегодня кое-что произошло и… ну… я собиралась тебе об этом рассказать.

– Да. Да, конечно, – закивал он. – Я только выпью коктейль и минут пять-десять отдохну в гостиной.

– Конечно, конечно.

Хамфри подошел к жене, но не стал прикасаться, хотя в его взгляде читалась обеспокоенность.

Несколько минут спустя они сели по обе стороны загороженного цветами камина. Хамфри держал стакан виски с содовой, Ханна сжимала бокал шерри. Муж сделал несколько глотков и дозволил:

– Ну что ж, валяй.

Да, так и сказал — «валяй». Не совсем сленг, но и не его обычная манера выражаться.

Ханна отпила шерри, поставила бокал на журнальный столик и положила руки на колени ладонями вверх. Ее подмывало зажать их между колен – она всегда так делала, когда волновалась, – но Ханна заставила себя сохранить спокойную уверенную позу и сообщила:

– Сегодня я возила свою книгу к издателю.

– Твою книгу? – Хамфри как раз собирался отпить еще виски, но поднял глаза над ободком стакана и уточнил: – Книгу? Ту самую книгу!

– Да, Хамфри. – В голосе Ханны прозвучали необычные напряженные нотки. Она удивилась, услышав свои следующие почти укоряющие слова: – Ту самую книгу, которую ты недавно осудил своим молчанием и неодобрительным покачиванием головы.

– Ханна, дорогая, я ничего подобного не делал, но и не мог сказать, стоит ли чего-нибудь твое творчество… Книга же самая что ни на есть детская.

– Ну, так она и написана для самых что ни на есть детей, для пятилетних детей. Я же тебе говорила.

– С тех пор ты что-то в ней меняла?

– Нет, только изменила порядок стихотворений.

– Только изменила порядок? – четко выделяя каждое слово, повторил муж.

– Да, так я и сказала.

– И ее взяли, то есть... книгу?

– Ну, издатель ее прочитал, ему понравилось, и он обещал, что рассмотрит возможность публикации.

– Думает, она будет продаваться?

– Полагаю, да, иначе не стал бы рассматривать дальнейшие возможности.

Хамфри поставил стакан на маленький столик рядом со своим стулом и спросил:

– А кто издатель?.. – Помолчал и продолжил: – Кто рассматривает возможность публикации?

– Некий мистер Джиллимен.

– Джиллимен? – Хамфри сполз на краешек стула. – Мартин Джиллимен?

Ханна не спешила подтвердить верную догадку, а удивленно смотрела на мужа, поскольку лицо его выдавало сильный интерес.

– Тот самый Джиллимен, что коллекционирует редкие книги?

– Да, тот самый, – наконец ответила Ханна.

– И он взял твою… детскую книгу?

Ханна резко поднялась со словами:

– Да, как я уже говорила, он взял мою детскую книгу и, даже больше того, похоже, он счел ее небезынтересной.

– Хорошо, хорошо. Я… я просто удивился, услышав это имя, ведь Мартин Джиллимен, знаешь ли, довольно известный и очень богатый человек.

Ханна еле сдержалась, чтобы не сказать: «Ну конечно, не будь он богат, ты вряд ли помнил бы, как его зовут, не так ли?» Но ведь в этом и заключается работа брокеров – знаться с богачами. Брокерам нет дела до тех, у кого нет денег.

– Он довольно одиозен. Покупает книги сотнями и тысячами и просто складирует их. И… ты и вправду с ним беседовала?

Ханна выдохнула и повернула голову:

– Я уже сказала…

– Хорошо. Хорошо, дорогая. Я переборщил со скептицизмом. Верю, все так и было, но… – Хамфри встал и подошел к жене, – просто имя показалось, ну… слишком знакомым. Видишь ли, как-то мы пытались сотрудничать с мистером Джиллименом, но сочли его манеру вести дела чрезмерно чудаковатой. В том плане, что по его выбору за его бизнесом следят очень странные люди. Он владеет множеством объектов собственности в городе, а его управляющие раньше трудились на шахтах и кораблях. Сама посуди.

Теперь Ханна открыто взглянула на мужа и спросила:

– Значит, он не подписал с вашей фирмой договор о брокерском обслуживании?

Она увидела, как Хамфри надул губы, затем пожевал их и ответил:

– Нет. Нет. К сожалению, нет. Как я понял, у него три брата, и они руководят различными направлениями его бизнеса. Мартин Джиллимен – самый старший и хотя, возможно, ведет себя немного странно, когда дело касается книг, но далеко не дурак по части финансов.

Супруги шли в столовую, когда Ханна остановилась, услышав вопрос мужа:

– А он предложил тебе сесть?

Ханна не стала отвечать, а молча сверлила мужа взглядом, пока тот не добавил:

– Я просто хочу узнать, как он тебя принял.

Ханна глубоко вдохнула и сказала:

– Он принял меня так, как пристало джентльмену, и среди прочего пригласил выпить кофе с его женой в их красивой гостиной над его довольно загроможденным кабинетом.

Она смотрела, как длинное лицо Хамфри вытягивается еще больше. Глаза мужа округлились, а рот приоткрылся в идеальной «О».

– Ну, ну! – выдохнул он.

Они уже сели за стол в столовой, когда Хамфри игриво спросил:

– Смею ли поинтересоваться, как тебе показалась жена Джиллимена?

– Раз уж ты интересуешься, она показалась мне очень красивой женщиной с хорошим вкусом, судя по той комнате, куда меня проводили.

– О! Ну, легко обставить дом со вкусом, когда денег куры не клюют.

– Не могу согласиться, Хамфри.

Он погрузил ложку в авокадо и так там и оставил, глядя на жену. Что такое на нее нашло? Его маленькая светленькая кошечка, как он когда-то ее называл, похоже, превратилась в грозную котяру всего лишь из-за визита к издателю. Да, но к какому издателю! Хамфри удивлялся, что из всего множества людей его собственная жена стала связующим звеном между ним и Джиллименом с супругой. И все из-за глупой книжонки, действительно глупой, хотя Хамфри никогда не говорил этого вслух. По его мнению, сочинение выдавало невежественность авторши, поскольку в примитивных стишках почти не встречались более чем двусложные слова. Но Ханна сумела найти в лице Джиллимена заинтересованного читателя, тогда как фирму Хамфри раз за разом отфутболивали. Он не знал деталей, но подозревал, что в этом как-то замешан мистер Манштейненко, таинственный начальник, которого сотрудники видели всего раз в году, и то, если их отдел приглашали за рубеж на четырехдневную конференцию. Хамфри ездил в такие командировки дважды, один раз в Германию, второй – в Грецию, но его подразделение никогда не звали повеселиться на яхту, как некоторых других. Похоже, Джиллимен не сошелся во мнениях именно с их руководителем. Почему – одному Богу известно.

Хамфри зачерпнул ложкой авокадо, секунду пожевал, а затем резко сменил тему, сказав:

– Один коллега с утра продавал билеты на Моцарта, и я купил парочку. Какой-то благотворительный концерт. И только потом заметил, что он состоится прямо сегодня, а так как сегодня четверг… что ж, жаль, в другой день мы вполне могли бы сходить.

Ханна стрельнула в мужа взглядом, прежде чем коротко ответить:

– Да, да, конечно, сегодня же четверг.

Во многом Хамфри был добр, но кое в чем довольно эгоистичен. Ему и в голову не приходило отменить четверговый вечер в клубе и игру в бридж. Та единственная пара раз, когда он пропустил традиционные встречи с приятелями, случилась в первые два года брака – вскоре после женитьбы они с Ханной провели двухнедельный отпуск в Уортинге, чтобы Хамфри мог побыть с тетей и дядей, а на второй год поехали на море, в Торки. В последние два года Хамфри на две недели из своего отпуска отвозил в Торки дядю и тетю, а Ханна, со своей стороны, охотно составляла компанию Джейни с ее семейством. Оставшиеся от отпуска две недели Хамфри разбивал на отдельные дни с привязкой к выходным, которые проводил в Уортинге с престарелыми родственниками. Ханна давно перестала спрашивать, чем он там занимается со стариками, но опять же, Хамфри не рассматривал дядю и тетю как просто пожилых родственников, а скорее, как отца и мать – они ведь с четырех лет растили его, с тех самых пор, как утонули его биологические родители.

– Не желаешь воспользоваться этими билетами? Можешь позвонить Джейни. Думаю, ей захочется провести вечер в городе – непохожий на ее обычные вечера с тем парнем, за которым она замужем, да и зал не так уж далеко, в Бейли-Холл, совсем рядом с Оксфорд-стрит. После концерта можете заглянуть сюда, перекусить, а потом отправишь Джейни домой на такси. Я… позвоню и закажу машину.

Еще одна из неожиданных щедрот Хамфри: он даже согласен оплатить Джейни такси до дома. Ханна повеселела и сказала:

– Не могу представить, чтобы сестра высидела концерт Моцарта, Хамфри.

– О, там будет не только Моцарт. Смотри, на билетах напечатаны программки. Сыграют нескольких композиторов, но начнется концерт с двух сонат Моцарта.

– Хорошо, я ее спрошу. Но если Джейни не захочет – а я сильно сомневаюсь, что она согласится, – я могу сходить и одна, я не против. И с удовольствием воспользуюсь твоим предложением насчет такси, в обе стороны.

 Теперь Ханна широко улыбалась мужу, а Хамфри улыбнулся ей в ответ:

– Да, конечно, и я даже сдачи не попрошу.

– Ну, после поездки туда и обратно, с пятерки и сдачи-то толком не останется. А мне нравится давать щедрые чаевые.

Хамфри громко рассмеялся и предложил:

– Что ж, а десятки тебе хватит?

– О, – пожала плечами Ханна, – десятки, пожалуй, достаточно.

Десятка. Как он добр.

Едва покончив с бисквитом, Хамфри сказал:

– Я помогу тебе вымыть посуду, а потом мне будет совсем пора уходить. Я уже немного опаздываю.

Он глянул на часы на каминной полке, и Ханна поспешила отказаться от предложенной помощи:

– Не глупи, я сама помою посуду.

Хамфри дошел до двери и с порога обернулся:

– Ну, тебе тоже придется поторапливаться, если хочешь успеть на концерт. Начало в половине восьмого.

Муж уже шел по коридору, когда Ханна крикнула ему вслед:

– С билетами не уйди!

Смеясь, Хамфри что-то прокричал из ванной, хотя слов было не разобрать…

Пятнадцать минут спустя Ханна не только убрала со стола, но и накрыла его для завтрака, поставив на место последнюю вымытую тарелку. Затем одернула скатерть, оглядела комнату и поспешила вон из гостиной. В коридорчике, ведущем в ее спальню, столкнулась с Хамфри, выходящим из своей комнаты.

Поверх серого костюма он надел легкий плащ цвета голубиного крыла и держал два билета, которые протянул жене со словами:

– Вот, возьми! Поспеши, не то опоздаешь. Ты позвонила Джейни?

– Нет…

– Ну, наверное, уже слишком поздно. Если ты не против сходить на концерт в одиночку, не стоит ей звонить. А то пропустишь половину выступления. В любом случае, надеюсь, что тебе там понравится. – Хамфри замолчал, затем тихо добавил: – Мне жаль, что сегодня четверг, я бы с радостью составил тебе компанию.

– Все в порядке.

Он наклонился к жене и коснулся губами щеки, а затем игриво сказал:

– Веди себя хорошо, – и ушел.

Постояв секунду в спальне перед напольным зеркалом, Ханна кивнула своему отражению и повторила:

– Веди себя хорошо…

Хамфри милый и добрый, но... Боже мой! Если бы только, ах, если бы только…

«Переодевайся, женщина!» – загрохотал внутри нее внутренний голос, как часто бывало в последние дни. Ханна быстро развернулась, открыла дверцы гардероба, сняла с вешалки сарафан и пиджак и за считанные секунды переоделась. Затем, перейдя к туалетному столику, наклонилась и посмотрела на себя в зеркало в подвижной раме. Она редко красилась, ограничиваясь румянами и помадой. Румянами Ханна начала пользоваться только год-два назад, потому что порой кожа выглядела слишком бледной – почти прозрачной. Провела расческой по волосам, достала из ящика комода заколку и собрала узел на затылке. Чаще она оставляла волосы просто распущенными, но считала, что с заколотыми выглядит интереснее. Она уже шла по коридору к входной двери, когда зазвонил телефон. Никаких сомнений, кто может названивать в такое время — конечно, это кто-то из Уортинга.

Ханна сняла трубку.

– Это вы, миссис Дрейтон?

– Да, это я, миссис Беггс.

– Я бы хотела поговорить с мистером…

– Мне жаль, он только что ушел – вы же знаете, сегодня четверг, а по четвергам он в клубе.

– О, да. Да, конечно. Простите, но у меня для него сообщение от тетушки.

– Она не дома?

– Дома, разумеется, но видите ли, мистер Дрейтон-старший последние два или три дня совсем не встает с постели. Страдает подагрой. И миссис Дрейтон сейчас дежурит возле него. Она хотела узнать, приедет ли мистер Дрейтон на длинные выходные или просто с кратким визитом?

– Не могу сказать, какие у него планы на ближайшие выходные, но ведь обычно конец недели он проводит у вас, не так ли?

– О, да, да. Да, но… Иногда мистер Дрейтон устраивает себе длинные выходные и приезжает в пятницу.

– Ну, насколько мне известно, миссис Беггс, несколько дней от отпуска у него осталось, но какие у него планы, мне неведомо.

Это прозвучало чрезмерно педантично, но Ханна терпеть не могла миссис Беггс – по мнению Хамфри, жемчужину хозяйства Дрейтонов-старших.

– Спасибо, я передам ваши слова его тетушке.

Ханна не ответила, а просто положила трубку и секунду стояла и смотрела на телефон. Если бы Хамфри собирался ехать туда завтра, то упомянул бы об этом, хотя уже давно устоялось, что субботу и воскресенье он проводил в Уортинге и теперь крайне редко просил жену поехать вместе с ним, потому что знал, что она на это скажет. Вернувшись воскресным вечером, муж обычно спрашивал, как она провела выходные, и Ханна обычно отвечала: «Как всегда. В субботу сходила в кино, в воскресенье пообедала с Джейни и ее семьей». Она никогда не признавалась, что рисует и пишет книгу, хотя именно этим занималась большую часть выходных. А еще прогулками в парке, даже в дождь. И Ханна терпеть не могла миссис Беггс. Неприязнь к экономке была еще одной весомой причиной, отбивавшей всякое желание навестить родственников Хамфри.

Миссис Беггс заправляла домом в Уортинге. Она занималась этим уже много лет. Когда Хамфри было десять, она появилась в городке – молодая вдова с маленькой дочкой, остановившаяся у сестры. Поначалу миссис Беггс устроилась в дом Дрейтонов горничной. Тогда, так как семья была богата, в доме также работали кухарка и помощница по кухне, а на улице трудились садовник и посыльный. Когда кухарка умерла (наверняка, не от переедания, по мнению Ханны, поскольку миссис Дрейтон собственноручно тщательно отвешивала провизию на каждый день), миссис Беггс, обладая складом ума, схожим с хозяйкиным, постепенно взяла на себя обязанности домоправительницы. Позже, когда у хозяина начались приступы подагры, она сделалась и сиделкой. О, несомненно, миссис Беггс была сокровищем.

Хамфри было двадцать четыре, и он последний год учился на бухгалтера, когда в доме появилась дочь миссис Беггс, ставшая помощницей матери. Но Дейзи, должно быть, оказалась для матери сущим разочарованием, поскольку сбежала и вышла замуж за молодого садовника.

Говоря с миссис Беггс по телефону, Хамфри называл ее не иначе как Бегги. И относился к ней почти с благоговейным почтением. С Ханной муж заговорил о домоправительнице всего однажды и заверил, что та – очень хорошая женщина. Он был ей весьма благодарен, потому что миссис Беггс посвятила Дрейтонам большую часть своей жизни. Она работала на супругов почти тридцать лет и заботилась о них как мало кто смог бы, потому что старики были отнюдь не сахар с их высокоморальными принципами и закостенелыми узколобыми взглядами на большинство вещей, не поддающимися просвещению…

Ханна поспешила уйти из дома и уже на улице не без презрения пробурчала себе под нос: «Сокровище, как же».

Один только голос этой женщины уже выводил ее из себя.


* * *

Вечер был приятным. Людей на улице было немного, и редкие прохожие, казалось, просто неспешно прогуливались. После восьми ситуация заметно изменится, а после десяти – кардинально. О, да. Ханна радовалась деньгам на такси: концерт вряд ли закончится до половины десятого или около того, а ей не нравилось бродить одной поздно вечером.

Концертный зал был почти полон. Ее место оказалось крайним в третьем сзади ряду. Времени, чтобы осмотреться до начала представления, почти не осталось.

Концерт начался двумя фортепианными сонатами Моцарта. Ханна нечасто ходила на исполнение классической музыки, считая свои музыкальные вкусы недостаточно рафинированными.

Следом заиграли «Лунную сонату» Бетховена. Но Ханна почувствовала раздражение, услышав в бессмертном произведении вставку, сочиненную молодым композитором. Для ее ушей привнесенный фрагмент звучал сплошным скрежетом и диссонансом со странными паузами, дающими надежду, что нелепая какофония кончилась. Ханна с облегчением вздохнула, когда зажегся свет и люди ручейком устремились в буфет.

Ей хотелось пить, но не хотелось отправляться в буфет в одиночку. Встала, чтобы пропустить выходящих соседей по ряду, затем снова села и слегка успокоилась, увидев, что многие слушатели остались на местах. Она проглядела вторую часть программы, раздумывая, остаться или уйти прямо сейчас, потому что, если честно, продолжение выглядело куда менее заманчивым, чем начало.

– Ну и ну!

Мимо нее по ряду протискивался мужчина. Склонившись над программой, Ханна видела лишь его ноги. Дэвид Крейвентон.

Она подняла глаза и широко улыбнулась.

– Разве эта  встреча не странная? Вы здесь одна? – спросил он.

– Да. Да, одна.

– Еще более странно. Я тоже. Впервые встретились утром и снова столкнулись уже вечером. Похоже, это что-то предвещает. Как думаете, может, выпивка внесет ясность? Хотите?

– Да, я как раз к этому склонялась, но не хотелось идти в буфет одной.

– Тогда пойдемте вместе. – Дэвид наклонился, взял Ханну за руку и помог встать.

Они шагали по проходу, когда он спросил:

– Вы часто ходите одна на подобные концерты?

– Нет. Муж купил два билета, забыв, что сегодня четверг, а по четвергам он всегда играет в бридж. Было бы обидно, если бы билеты пропали впустую, и вот я здесь.

– И вам нравится?

Ханна на секунду умолкла, прежде чем ответить:

– В основном да. Некоторые пьесы мне понравились, но когда начинается то, что вы, наверное, считаете настоящей музыкой, признаю, я теряюсь.

– Не высказывайте за меня мнение, если доподлинно не знаете моего отношения к предмету, мэм, – притворно возмутился Дэвид. – Я из тех, кому быстро надоедают все виды звуков, от шлепающих сандалий до бесконечных птичьих трелей. Я даже поклялся до конца жизни не слушать рассветный хорал.

Они вместе веселились, пока Дэвид вел ее к дальнему концу стойки, где нашелся один свободный стул, и, когда Ханна села, спутник спросил:

– Что желаете заказать?

– О. – Глаза Ханны смеялись, когда она смотрела на него: – Обычно я никогда не пью ничего крепче шерри.

– А это значит, мэм, – теперь Дэвид наклонился к ней и говорил шепотом, – что сейчас вы хотите чего покрепче?

– Нет, пожалуйста, не надо крепче! Просто чего-нибудь другого, – в ответ прошептала Ханна.

– Хм, тогда, раз уж вам хочется чего-нибудь другого, как насчет… – он выпрямился и тем самым привлек внимание одной из юных барменш, – «Пиммс»[2]? Вы пробовали?

– «Пиммс»? Нет, не пробовала, но наслышана.

– Это по большей части фруктовый напиток. Ну, «по большей части» – моя субъективная оценка; давайте начнем с классического вкуса. Два «Пиммс номер один», пожалуйста.

Несколько минут спустя Ханна уже скользила наколотой на соломинку половинкой дольки апельсина по краю бокала. Сделала глоток и с сияющей улыбкой вынесла вердикт:

– Очень вкусно!

Они с Дэвидом допили коктейли, и тут раздался звонок, возвещающий, что вот-вот начнется вторая часть концерта.

Дэвид посмотрел на Ханну и спросил:

– Желаете еще порцию?

– Нет, – отказалась она, – но напиток очень приятный.

– Вы правда хотите дослушать концерт до конца? – не сводя с нее глаз, поинтересовался Дэвид.

Улыбка Ханны померкла, и она ответила встречным вопросом:

– А вы?

– Лично меня не слишком воодушевляет перспектива возвращаться на свое место, но что думаете вы? – игриво отбил вопрос обратно Дэвид.

– Ну, – вздернула подбородок Ханна, – эта перспектива и меня не слишком воодушевляет.

– Тогда договорились. Вечер был прекрасен, когда мы направлялись сюда, и, уверен, он до сих пор не утратил очарования. Может, прогуляемся? Вечером центр выглядит совсем иначе, нежели днем, на самом деле, весь Лондон под покровом темноты разительно преображается. Город словно ребенок, который говорит: «Я весь день делал уроки, а теперь давай поиграем».

Ханна соскользнула со стула, пристально глядя на Дэвида. Он отличался ото всех, с кем ей прежде доводилось беседовать. Его слова освежали и бодрили, совсем как только что выпитый коктейль. Внутри Ханны разливалась теплота, и она заметно осмелела. Если бы Дэвид сказал: «Возьмите меня за руку, и мы убежим отсюда и помчимся по улицам», она бы так и сделала…

И минут через пять они уже шли по вечерним улицам и Дэвид показывал Ханне разные примечательности и объяснял, как они появились, когда и насколько изменились с тех пор. Он вел себя как заправский экскурсовод, но персональный… целиком ее.

Господи! И о чем она только думает?

– Что было в этом напитке, «Пиммс»? – внезапно спросила Ханна.

Дэвид повернулся к ней и ответил:

– В «Пиммс»?.. Апельсиновый сок, лимонный сок, немного того, немного другого.

Когда он замолчал, Ханна подбодрила:

– Да, а еще что?

– Полагаю, капелька виски. Или рома? Или джина? Знаете, есть различные по составу «Пиммс номер один», «Номер два» и «Номер три». Не уверен, производят ли еще какие-нибудь разновидности, но почему вы спрашиваете?

Ханна закусила губу и слегка покачала головой, прежде чем ответить:

– Потому что сейчас я чувствую себя хорошо, но как-то по-другому.

– Хорошо. Хорошо, что хорошо. По-другому сравнительно с утром?

– О да, совершенно по-другому.

– Утром вы выглядели бледной и слабой.

– Правда?

– Да, и еще могу добавить, что слегка грустной, настороженной и вроде как потерянной.

Улыбка исчезла с лица Ханны. Неужели она и впрямь так выглядела? Да, наверное, она выглядела именно так, постоянно так выглядела, ведь именно об этом часто твердила ей Джейни. Сестра ворчала: «Знаешь, что твоя красота уходит впустую? А я считаю, что это грех, потому что Бог награждает красотой не всех подряд. Взгляни хоть на меня».

«О, Джейни, Джейни. Погоди судить, пока я не расскажу, как провела этот вечер… этот день».

Несколько минут они молчали, а потом Дэвид тихо предложил:

– Прогуляемся в парке? Там тихо, по крайней мере спокойнее, чем на улицах. И посмотрите, – он указал наверх, – луна как раз собирается высунуть свое щекастое личико.

Когда Ханна не ответила, он продолжил:

– Или лучше зайдем куда-нибудь перекусить? Здесь, наверное, все  битком, но если минут десять проедем на автобусе, то окажемся в Кэмдене, а там есть премилый ресторанчик, где месье Гарольд, также известный как Микки Макклин из Кэмдена, подаст нам чудный ужин из пяти блюд или что угодно на ваш вкус, от колбасок с пюре до бобов на тосте. Работает ресторанчик до двух ночи, имейте в виду. И уверяю, даже если свободных столиков не окажется, Микки найдет, куда нас усадить, хоть на кухню.

О, Дэвид был забавным, таким… таким светлым. Да, это правильное слово – светлый, словно существо с другой планеты, бестелесное лучистое существо. Когда Ханна остановилась и посмотрела на него, Дэвид сказал: «Что такое?», а она на несколько секунд затянула с ответом, потому что думала: «У него на редкость привлекательное лицо, не симпатичное, но… красивое».

Спутник снова заговорил, и в его голосе послышались нотки беспокойства:

– Что случилось? Хотите вернуться?

– Нет! Нет! – Ханна возразила столь бурно, что рассмеялся даже Дэвид, одновременно озираясь по сторонам на прохожих.

– Так в чем дело? – снова спросил он.

– Да просто… ну, я поужинала перед концертом. Но ваш рассказ о заведении мистера Макклина пробудил мой аппетит. О, если честно, я считаю вас весьма необычным.

– Правда?

Ханна кивнула, словно ребенок, откровенно сознавшийся в чем-то предосудительном.

– Прежде я никогда не встречала никого, подобного вам. Никогда не водила знакомство ни с кем вроде вас. Я имею в виду, что… ну, я вообще видела немногих мужчин, но те, что мне попадались… ну, совершенно не похожи ни на вас, ни на мистера Джиллимена. Двое странных мужчин в один день… довольно ошеломительно.

Дэвиду пришлось увлечь спутницу в сторону, чтобы пропустить идущую мимо пару, и Ханна оказалась совсем рядом с ним, его лицо почти прикасалось к ее, когда он прошептал:

– Удивит ли вас, если я признаюсь, что тоже нахожу вас очень необычной? В том же смысле, в каком вы относите к таковым нас с Джилли. Сегодня утром вы появились в нашей жизни и произвели фурор. Миссис Джилли никогда прежде не просили напоить клиента кофе наверху. Да и мы с Джилли ни разу не были столь единодушны во мнениях, как по поводу этой книги. Вашей книги.

– Правда?

– Да. Да, правда. Поскольку это на редкость странная книжечка. Похоже, будто ее написал ребенок и для детей. О, не сердитесь, что я так говорю, прошу вас.

Она не сердилась на него за эти слова: Хамфри сказал то же самое. Но потом Дэвид добавил:

– Вы будто попытались проникнуть в детский разум с целью написать и нарисовать то, что ребенок поймет и оценит, и вам это удалось. Возможно, не все согласятся с такой оценкой, но вы точно в нашем лагере.

– О, спасибо вам. Спасибо.

Ханна готова была расплакаться, и Дэвид об этом догадался, потому что быстро взял ее за руку и позвал:

– Поспешим, вот и наш автобус.

И они побежали, а когда Дэвид помог ей вскочить на подножку, оба уже смеялись и, десять минут спустя выходя на остановке, по-прежнему веселились…

Ресторан был очаровательно опрятным, но бедно меблированным. Пластмассовые столешницы почти полностью закрывались клетчатыми подставками под блюда. На каждом столе стояли бутылки с соусом и уксусом, солонка, перечница и яркое объявление: «Не курить ни во время, ни после еды». Без «пожалуйста» и «спасибо», буквальное предписание.

– А-а! Месье Крав… ентон. Рад снова видеть вас, и вас, мадам.

Дэвид Крейвентон опустил голову и прошептал:

– Перестань французить, Микки, она из Лондона.

– Слава Богу. – Низкорослый длиннолицый и длиннотелый мужчина улыбнулся Ханне, подмигнул и сказал: – Все ради дела, мисс. – Снова повернувшись к Дэвиду, добавил: – Что вам принести? Скажу-ка, что у нас сегодня украшает меню, и вам, кстати, очень повезло: палтус с лимоном в масляном соусе. Такой свежий, что пришлось вытаскивать изо ртов рыбин крючки.

Ханна громко рассмеялась, а Микки усердно закачал головой:

– Серьезно, мисс. Так и было.

– Уговорил, Микки, подай нам палтуса. Если вы согласны, Ханна.

Дэвид повернулся к Ханне, и та кивнула:

– Да, спасибо. Я люблю рыбу.

– Теперь закуски… Вот что я скажу, у нас есть чудесные свежайшие фрукты-ягоды. На подушке из дыни абрикосы, малина, персики… Назовите любой фрукт, и найдете его на этой подушке, и все это настолько красиво, что впору рисовать натюрморт и вывешивать в Национальной галерее.

– Хорошо, – кивнул Дэвид, – пусть будет натюрморт.

– А на десерт, как обычно, сладости, но позвольте доложить, – Микки доверительно наклонился поближе, – я приготовил пудинг. Вы опробуете новый рецепт первыми, это некий гибрид пудинга с изюмом и блинчиков «Сюзетт».

Ужин показался Ханне восхитительным. Она не помнила, доводилось ли ей прежде пробовать нечто подобное. Хамфри иногда водил ее в рестораны, но на закуску они обычно брали коктейль из креветок, в качестве основного блюда выбирали стейк или курицу, десерт подавался на столике на колесиках и запивался кофе, и весь процесс принятия пищи проходил очень спокойно. Никакого громкого смеха, никакой икоты от веселья и никакого эксклюзивного пудинга-гибрида между изюмным и блинчиками «Сюзетт» – который на поверку оказался божественно вкусным. Кроме того, в обществе мужа Ханна обычно слишком нервничала, чтобы сполна насладиться едой. С Дэвидом же она провела в ресторане почти полтора блаженных часа, и, когда они уходили, Микки Макклин проводил гостей до двери и тихо сказал Дэвиду:

– Я подумываю заглянуть к мистеру Джилли, как считаешь, время пришло?

– Возможно, Микки, возможно. Братья приезжают на выходные, и вполне вероятно, что они пожелают расширить бизнес. В любом случае заглядывай и побеседуй с ними.

– Спасибо, Дэйви, спасибо, непременно загляну. А теперь я собираюсь сказать тебе кое-что, возможно, бестактное, при твоей подруге… На тот случай, если меня здесь не окажется, я распоряжусь, чтобы всякий раз, когда бы ты ни пришел – в полдень или в полночь – тебя кормили за счет заведения. Усек? А теперь поворачивайся и уходи, а то я не выношу долгих прощаний. Доброй ночи, мисс. – Микки улыбнулся Ханне, затем взял ее за руку, пожал и мотнул головой в сторону Дэвида со словами: – Неплохой парень, когда узнаешь его поближе. Совсем не плохой.

– Возможно, я и неплохой парень, но ты – самый невыносимый из всех бестолковых кокни. Всегда таким был и навсегда останешься. Доброй ночи.

Они уже успели немного пройти по улице, когда вслед донесся крик Микки:

– В следующий раз попрошу кого-нибудь из своих парней расквасить тебе нос!

Когда Дэвид взял ее за руку, и они побежали, Ханна снова смеялась как дитя, но затем, внезапно остановившись, спросила:

– Который час? У меня с собой нет часов.

– Двадцать пять минут одиннадцатого.

– Господи! Я всегда возвращаюсь к десяти. А он… приходит в половине одиннадцатого.

– Ваш муж?

– Да. Да, конечно.

Они помолчали, и Дэвид наконец предложил:

– Ну, я могу поймать вам такси.

– О, правда? Спасибо!

– На той стороне площади наверняка найдется машина. – Любезным тоном Дэвид поинтересовался: – Вам понравился вечер?

– Понравился? – Ханна замедлила шаг и, качая головой, пробормотала: – Вы даже не представляете, насколько понравился. Это самый чудесный вечер в моей жизни. Я и не знала, что на свете бывают такие люди. Хотя должна была знать, потому что мой зять очень похож на вашего друга Микки.

– Правда?

– Да. Очень похож, только он занимается продажей фруктов. Я… должна вам как-нибудь о нем рассказать. – Ханна прикрыла рот рукой и добавила: – О! Это прозвучало… словно я тороплю события, но… но вы же знаете, что я имею в виду.

– Нет, не знаю, но очень хочу узнать. Полагаю, в выходные вы очень заняты? То есть, выходите в люди и все такое прочее?

– Нет. Нет. По выходным муж уезжает навестить дядю и тетю – своих приемных родителей – в Уортинге. Это там. – Она махнула рукой, словно Дэвид мог увидеть Уортинг с того места, где они стояли.

– И чем же вы занимаете в эти дни?

– О, я пишу. – Ханна слабо улыбнулась. – Гуляю, хожу на выставки, по воскресеньям обедаю с сестрой и ее… мужем.

– Значит, львиную долю времени вы одна?

– Ну… В общем-то, да.

– Мы можем встретиться в субботу?

– Ах, даже не знаю.

Ханна неловко переступила с ноги на ногу.

– Ну, если вам больше нечем заняться, и вы ходите на выставки одна… вы же ходите туда одна?

– Да. Да. Но я не знаю…

– Я вам позвоню. Скажите ваш номер?

– Нет. Нет. Пожалуйста, не надо звонить.

– Хорошо, и где же мы тогда встретимся? – Дэвид усмехнулся и добавил: – Только не говорите «под часами». А если я за вами зайду, это будет неприлично, верно?

– Нет-нет, ни в коем случае!

– Что ж, так может, встретимся у Микки? Теперь вы знаете дорогу, сможете сесть на метро и доехать прямиком до Кэмдена, а там… А вот и такси. Так вы приедете?

– Нет. Да. То есть я постараюсь, но, если не появлюсь, вы поймете меня?

– Конечно, пойму.

– Может ведь что-то случиться, понимаете… дома.

– Не волнуйтесь, я все пойму. Значит, в субботу в час дня?

– Да. Да, хорошо. И спасибо вам. – Теперь Ханна смотрела ему прямо в лицо. – Спасибо за чудесный вечер, точнее, самый чудесный день в моей жизни.

Дэвид ничего не ответил, но, остановив такси и усадив Ханну в машину, взял ее за руку и сказал:

 – Это я должен благодарить вас за этот вечер, за весь этот день. Но поговорим об этом в следующий раз. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Дэвид захлопнул дверь такси, и машина тронулась, оставив его на обочине смотреть вслед. Как сказала Ханна, чудесный день. Да, несомненно, чудесный день, изменивший всю его жизнь.


* * *

– Где тебя носило? Ты никогда не являлась так поздно. – Хамфри смотрел на жену, замечая, как горят ее глаза, каким непривычно оживленным выглядит ее лицо – на щеках играл румянец. – Я уже начал волноваться, – проворчал он раздраженно и удивился, когда Ханна ответила вопросом:

– Эдди звонил?

– Эдди? С чего вдруг ему звонить?

– Ну, предупредить, что мы задерживаемся.

– А, так сестра все же с тобой пошла?

Ханна тяжело сглотнула и солгала:

– Да, пошла.

Ханна решила спросить про Эдди, потому что сама Джейни могла позвонить в короткий отрезок времени после возвращения Хамфри домой: она частенько звонила вечером, когда хотела, чтобы Ханна пришла и присмотрела за детьми на следующий день.

– Но концерт закончился больше двух часов назад.

– Да, конечно… Но потом мы пошли в ресторан.

– Какой ресторан?

– О, я толком не знаю. – Ханна прошла мимо мужа, снимая пальто, удивленная своим капризным голосом, как и Хамфри, но, осознав, каким тоном она произнесла последнюю реплику, развернулась и добавила: – Ты же в курсе, что я не особо разбираюсь в ресторанах, зато Джейни знает в них толк. Я не запомнила название, но мы там кое-что съели.

– И кое-что выпили. Будучи знакомым с Джейни, не удивлен.

– Да, Хамфри, – Ханна повернула к мужу голову, снова чувствуя странный прилив смелости, – мы действительно кое-что выпили.

– И, судя по твоему виду, вовсе не лимонад.

– Нет, не лимонад, мы пили «Пиммс».

Лицо Хамфри вытянулось.

– «Пиммс»?! Ты пила «Пиммс»? Там же виски!

– Да, в некоторых виски, в некоторых джин, а в некоторых ром.

– На твоем месте я бы поскорее лег спать, и в будущем мне стоит осторожнее отпускать тебя на концерты одну!

Ханна снова возразила:

– Да, Хамфри, но, возможно, для разнообразия в будущем я попробую сама выбирать, что мне делать.

– Да что на тебя нашло, Ханна? – обиженно протянул он.

Она плюхнулась на стул в прихожей, бормоча:

– О, Хамфри, прости, но я не слишком часто выхожу в люди повеселиться, и ты об этом прекрасно знаешь. – В следующую секунду она уже встала и выпалила: – Сколько времени прошло с тех пор, как ты думал обо мне, в том смысле, что хотел доставить мне хоть какое-нибудь удовольствие? Я сплю одна. Да, – закивала она, – да, я годами сплю одна.

– Ханна! – в голосе мужа послышался упрек. – Я думал, мы договорились полюбовно.

– Это ты так решил, Хамфри, но меня даже не спросил, согласна ли я.

Хамфри потер свое горло, словно пытался соскоблить что-то с кожи, а потом пробормотал:

– В браке есть другие вещи, более важные, чем секс, Ханна.

– Назови хотя бы одну такую важную вещь?

Она видела, что Хамфри ошеломлен – не только ее вопросом, но и в целом ее поведением, поскольку он отвернулся от нее и тихо сказал:

– Я иду спать, Ханна. Завтра, когда протрезвеешь – а сейчас, уверен, ты пьяна, – ты пожалеешь о своих словах, потому что поймешь, что нет в мире мужа более заботливого или внимательного, чем я. Спокойной ночи.

Ханна снова села и прислонилась к высокой спинке стула. Хамфри прав. Да, он несомненно прав. Наверное, она не в своем уме, раз такое заявила.

Господи! Она же не передала ему просьбу миссис Беггс! Ханна снова встала, но в ее голосе по-прежнему проскальзывали злые нотки, когда она крикнула:

– Забыла тебе сказать – звонила миссис Беггс. Хотела узнать, поедешь ли ты туда завтра или в субботу.

Повисла секундная тишина, потом дверь спальни Хамфри открылась, и он вернулся в прихожую и подошел к телефону. Ханна не двинулась с места, слушая, как муж говорит:

– Здравствуй, Бегги. Прости, что звоню так поздно, но я только что пришел.

Он помолчал, а потом сказал:

– О, мне жаль, я не собирался приезжать в пятницу. Какая жалость! Ах, какая жалость! Но я приеду в субботу утром… Нет, Бегги, вот что я сделаю – приеду завтра же вечером. Возможно, доберусь совсем поздно, потому что обычно по пятницам мы задерживаемся в конторе, поэтому, скорее всего, до девяти не успею. Но передай моим дорогим родственникам, что я их очень люблю. – Снова тишина. – Да. Да, конечно. Спасибо. Да, да, безусловно, и ей тоже передай. Спокойной ночи, Бегги. Спокойной ночи.

Ханна не знала, почему так и не тронулась с места, но муж прошел мимо нее, словно не замечая ее присутствия.

Оказавшись в своей комнате, она села на краешек кровати и, зажав ладони между колен, принялась раскачиваться взад и вперед. Это был самый чудесный день и самый волшебный вечер в ее жизни. О да, волшебный вечер. Но посмотрите, как он закончился. Она знала, что причинила Хамфри боль и что он считал ее неотесанной простолюдинкой, как и ее сестру, но разве это имело значение? Нет, нет, конечно же, не имело, потому что она встретила чудесного человека, которому пришлась по душе. Да, пришлась по душе, иначе он не попросил бы ее о новом свидании – а ведь он буквально умолял ее встретиться с ним снова. И она собиралась это сделать. Да, она собиралась поступить именно так. Она обязательно придет в тот ресторан в час дня в субботу, и ни Бог, ни черт не сумеют ей помешать.

«О Господи!»

Она вскочила с постели. Они с Джейни так похожи – по сути ничем не отличаются. Как глупо прибегать к таким затасканным клише! Оно даже не подходило к ситуации. О, Хамфри, Хамфри. Если бы он был другим. Самую чуточку другим. Но и таким как есть он довольно неплох: муж был прав, когда совсем недавно напомнил о своей доброте к ней, он безмерно внимателен и заботлив, и Ханна никогда не должна отплачивать ему неблагодарностью, причиняя боль.

Пока она надевала ночную рубашку, внутренний голос словно развернул ее и швырнул на постель, крича: «Нет! Не смей причинять Хамфри боль! Нужно считаться с Хамфри! Но считался ли он с тобой каждые выходные, каждые чертовы выходные на протяжении всего последнего года? Когда оставлял тебя совсем одну, чтобы навестить своих благодетелей, своих дорогих родственников?»

О, да, Ханна могла ездить с мужем. По крайней мере в самом начале. Но когда она приезжала вместе с ним, все чувствовали себя неуютно. Едва познакомившись со старшими Дрейтонами, она поняла, что ее легкомысленно светлые волосы заклеймили ее в их глазах как ветреную девицу, даже аморальную, бесстыжую охотницу за невинными мужчинами вроде их драгоценного Хамфри.

Завтра она снова навестит Джейни. Опишет все случившееся и послушает, что та скажет. Ханна знала: вполне может быть, что они с сестрой не сойдутся во мнениях, во всяком случае, в вопросе о тайных свиданиях с другим мужчиной – поскольку Джейни в глубине души по-прежнему сохранила незыблемыми некоторые моральные ценности, внушенные ей в монастыре. Например, сестра как-то проговорилась, что до свадьбы они с Эдди не крутили никакие шуры-муры. В тот памятный день в гостиной, когда Джейни объявила родителям, что собирается жить с Эдди, она на самом деле не собиралась делить с ним постель до свадьбы, и брак был поспешно зарегистрирован и осуществлен через неделю после скандала.

Некоторое время Ханна лежала, глядя в потолок, озаренный рассеянным розоватым светом настольной лампы. Сегодня случилось нечто важное, и ее жизнь больше никогда не будет той, что прежде.


Глава 3

Было уже почти два часа, когда Ханна подошла к дому Джейни. Непривычная тишина настораживала. В кухне никого не оказалось. Открыв дверь в гостиную, Ханна увидела лежащего на диване Эдди, а рядом в кресле Джейни, читающую журнал.

При появлении сестры Джейни вскочила и воскликнула:

– Ну, привет! Таки добралась? Все нормально? Ты как-то странно говорила по телефону.

Ханна не ответила, а посмотрела на диван и спросила:

– Эдди нездоровится?

– Да он на куски разваливается. Готов в гроб укладываться. Утром ему вырвали зуб, бедняжечке, вот и страдает, словно один-единственный доставался зубодерам под раздачу.

Ханна глянула на Эдди. Смотрелся он неважно – половина лица опухла чуть не вдвое. Она сочувственно сказала:

– О, Эдди! Наверное, было очень больно. Зуб мудрости, да?

Прежде чем муж успел ответить, Джейни встряла:

– Зуб мудрости? У Эдди? У него мудрости нет и никогда не было, Ханна. Какой глупый вопрос.

Бедняга, приподнимаясь, чтобы сесть на диване, проворчал:

– Однажды, девочка моя, я с удовольствием выбью все твои зубы один за другим. Имей в виду, я тебя предупредил.

– Да, милый, конечно. – Улыбаясь, Джейни повернулась к Ханне и спросила: – Хочешь чаю?

– Не откажусь, но, Боже милостивый. – Она снова перевела взгляд на зятя: – Удалили только один?

– Ага, Ханна, только один, и этого больше чем достаточно, могу тебя заверить. Под ним был абсцесс или что-то вроде того. Я две недели мучился от зубной боли, но лучше бы потерпел ещё пару недель, чем заново вынести то, что со мной творили утром. Это твоя сестра запихнула меня туда, она ведь любит надо мной измываться. – Затем, сменив тон, он обеспокоенно спросил: – Ты сама-то в порядке, Ханна? То есть, никаких неприятностей?

– Ну какие у меня могут быть неприятности, Эдди?

– Не берусь угадывать: омут по-прежнему тихий, но Джейни сказала, что по телефону ты упоминала о каких-то затруднениях.

– Да, верно, и я до сих пор в затруднительном положении, Эдди. В любом случае я расскажу вам обо всем за чаем. – Сменив тему, Ханна задала всегда актуальный для зятя вопрос: – Как твой бизнес?

– Хм, лучше не бывает, серьезно. Подумываю открыть еще один магазин на Форум-сквер.

– Неужели?!

– Можешь не сомневаться. Этим отлично заправляют два хороших паренька, и всё потому, что я поступил по-умному. Знаешь, что я сделал?

– Нет, Эдди, расскажи, пожалуйста.

– Ну, если я начну расписывать в подробностях, то закончу аккурат к концу года! Короче, я пообещал им процент от прибыли. Если будут выполнять свою работу как следует: научатся душевно обращаться с покупателями, не станут пропускать залежалые фрукты или брать лишнего с бабульки, которая попросит взвесить ей половинку дыни, потому что пенсии на жизнь хватает впритык. А самое главное, если будут держать свои загребущие ручонки подальше от кассы.

Когда Ханна рассмеялась, Эдди тоже не удержался от смеха и запротестовал:

– Ой, Ханна, кончай меня веселить! Мне жутко больно рот разевать!

Джейни вошла в комнату с подносом, и Ханна спросила:

– Где дети?

– Ну, Мэгги ушла к подружке на день рождения, Винни у соседей играет с их сыном, а остальные двое смотрят телевизор, хотя, скорее всего, уже спят. Забавно, – усмехнулась сестра, – они всегда засыпают, когда остаются перед телевизором одни, верно, Эдди?

Тот кивнул:

– Да, забавно смотреть, как они сидят на полу рядышком, голова к голове, прислонившись спинами к дивану.

– Как думаешь, сможешь выпить чаю, Эдди? – спросила мужа Джейни.

– Если добавишь побольше молока, чтобы его остудить.

Слушая супругов, Ханна ощущала, что эти двое – одно целое, и неважно, что они друг другу говорят. На неё нахлынула зависть.

А Джейни, глянув на сестру, резко произнесла:

– Ну что, хватит трепаться, заканчиваем с вступлениями! Что случилось? Он собирается от тебя уйти?

– О, нет! Ничего подобного. – И почему на секунду ей захотелось, чтобы Хамфри действительно ушел?

Ханна замялась, подбирая слова,  когда Джейни, кивнув мужу, вставила:

– Эдди в курсе, как обстоят дела, я ему все рассказала. Давай же, выкладывай.

Ханна не стала укорять «Я знала, что так ты и поступишь», а посмотрела на Эдди. Тот поднял на неё глаза и проворчал:

– Чертов мофродит!

Мофродит? Что такое мофродит?

Эдди в своей манере пояснил термин, продолжив:

– Ни рыба, ни мясо. Ты можешь получить развод.

– О! Эдди!

– Не трудись отнекиваться, дорогуша, – вмешалась Джейни, – без толку бормотать «О! Эдди!». А ты, Эдди… уверена, «мофродит» – не совсем то слово. Прежде чем умничать, загляни в словарь. Все, хватит паясничать, пусть Ханна скажет, что собиралась.

Ханна на секунду задумалась, а затем изложила события предыдущего дня.

Последовала тишина. Наконец Джейни тихо произнесла:

– И все это случилось после того, как ты ушла от нас вчера утром?

– Да, – кивнула Ханна. – Сама не могу поверить, но все это действительно успело случиться со вчерашнего утра.

Теперь вклинился Эдди:

– Погодите! Погодите! Ты, вроде, упомянула одно имя, Микки Макклин, владелец ресторана, куда вы зашли. Уверена, что его зовут Микки Макклин?

– Да, и вначале он притворялся французом.

– Господи! Это тот самый. – Эдди повернулся к жене. – Помнишь, я тебе о нем рассказывал? Парень, который каждый понедельник утром относил отцовский костюм в ломбард, а к вечеру пятницы выкупал? Однажды он не смог выкупить костюм, потому что мать пропила все деньги. Старик тогда избил её до полусмерти и точно бы укокошил, не стукни его Микки по кумполу пивной бутылкой. Микки поначалу думал, что убил папашу, но в конце концов привез в больницу, помнишь?

Джейни засмеялась и закивала:

– Да, помню, как ты о нем рассказывал. Ну, ну! – Она посмотрела на Ханну. – Тебе не кажется странным, что Эдди знает этого парня?

– Кажется, но, хочу сказать, что Микки – хороший человек и весьма успешно справляется с рестораном.

– Кто бы сомневался, и, небось, заколачивает неплохие деньги. Он совсем не дурак. В последний раз видал его года два назад, а то и больше. Когда он только-только обзавелся рестораном, Микки захаживал в нашу палатку на рынке, но потом переехал куда-то далеко. Господи, Боже мой! Кто бы мог подумать? Мы ведь вместе буянили по молодости, Микки и я.

– Было дело, – пресекла экскурс Джейни, – но давным-давно. Если встретишь его, держи рот на замке о том, что уже услышал и ещё услышишь, понял? Потому что когда вы, мужчины, встречаетесь, то треплете языками быстрее, чем собаки хвостами. А ты продолжай, – обратилась она к сестре. – И как держался Хамфри, когда ты поздно вернулась домой?

– Очень холодно, впору сказать, как ледышка, и не оттаял от моей лжи, когда я сказала, будто провела вечер с тобой. Я объяснила опоздание тем, что ты затащила меня в кафе перекусить.

– Боже! Боже, подумать только, как она пала! Я прямо наяву вижу тебя, сестричка, в аду на сковородке вместе с твоим новым дружком. Кстати, он женат?

– Не знаю.

– Не знаешь? Ты его не спросила? – ввернул Эдди.

– Нет, конечно же, не спросила. Неприлично выспрашивать у человека о его семейном положении при первой встрече.

– При таких обстоятельствах, дорогуша, думаю, это был бы вполне своевременный вопрос.

– Если он не женат, смело бросайся на добычу, – тихо инструктировала Джейни, – но если окольцован и дома его ждет уютная женушка, забудь об этом парне, потому что тебе вряд ли захочется рушить чужую семью.

 – О, я бы никогда ничего такого не сделала, да и в любом случае, я уверена, что Хамфри ни при каких обстоятельствах не подаст на развод.

– Он сам прямо так и сказал?

Ханна посмотрела на Эдди.

– Не так прямо, – пояснила она, – но он принципиально против разводов, как и его дядя и тетя. Однажды я присутствовала при их беседе – ну, я просто слушала, – когда они обсуждали разводы. Миссис Филиппа Дрейтон высказалась, мол, ей жаль, что некоторые браки нельзя аннулировать. Она тогда не смотрела на меня, но я сразу поняла, чей брак она подразумевала. И тот разговор свелся к выводу, что, кроме убийства, развод – самый тяжкий грех из всех, что может совершить человек. Господь соединил двух людей, и только Господь может их разлучить. Поэтому, помимо всего прочего, если Хамфри попытается со мной развестись, ему ни пенни не оставят в наследство, и он это прекрасно понимает. Так что, сами видите, в нашей с Хамфри маленькой семье тема развода не поднимется никогда, даже если я совершу нечто ужасное. А вам как кажется? Правильно ли руководствоваться пословицей «меньше знаешь, крепче спишь»? Знаю, вы оба считаете Хамфри излишне чопорным, но я бы ни за что не хотела причинить ему боль. Он всегда был очень добр и чуток ко мне – по его собственным словам вчера вечером.

– Он так и сказал? – почти одновременно воскликнули Эдди и Джейни.

Ханна перевела взгляд с сестры на зятя и обратно и ответила, словно пытаясь оправдать мужа:

– Да, в ответ на какую-то мою обидную реплику. Я ведь впервые за всю нашу семейную жизнь осмелилась ему возразить и высказать все, что было у меня на уме.

Наклонившись к Ханне, Джейни прошептала:

– О вашей основной проблеме, да?

– Вроде того.

– И что он на это ответил?

Ханна опустила голову:

– Он не считает, что в браке это главное.

– Японский городовой! – Эдди снова забросил ноги на диван и лег. – Мне прям тошно становится. Слушай сюда. Узнай, как там обстановка у того другого парня – женат он или нет. Если женат и живет с женой, забудь его, но если в разводе – обязательно проверь, правда ли он разведен, – то продолжай в том же духе и веди другую жизнь на стороне.

– Ага, раз в неделю, вечером по четвергам.

В голосе Ханны послышался безрадостный оттенок, и Джейни прикрикнула на сестру:

– Ведь есть ещё и выходные! И по твоим словам, Хамфри частенько начинает их с пятницы. А по воскресеньям ты почти всегда наведываешься к нам, поэтому, зная, как обстоят дела на самом деле, мы всегда сможем прикрыть тебя, если что-то стрясется и муж позвонит тебе сюда. Ладно, я по-любому пока не строю далеко идущих планов – сперва узнай, женат он или нет. Так что встреться с ним завтра в ресторане, а дальше поглядим.

Услышав этот совет, Эдди попытался улыбнуться и сказал:

– А мы будем сидеть тут как на иголках в ожидании продолжения сериала. Так что ты или несись сюда со всех ног в воскресенье, или позвони нам. Поняла?

Час спустя Ханна встала, собираясь уходить, и Джейни проводила ее до двери. У порога, обняв сестру, Джейни напутствовала:

– Если в итоге он окажется свободен, вперед, девочка, и ни о чем не жалей. Для тебя это станет глотком свежего воздуха, ты снова расцветешь. Хотя по твоему лицу я вижу, ты уже и так начала оживать.

– О, Джейни, внутри я вся горю. Я… мне несносна мысль, что после завтрашнего дня могу больше его не увидеть. И все это случилось со мной всего лишь со вчерашнего утра.

– О, сестренка! Так оно с нами и случается, и не важно, уличный ли он торговец или барон какой-нибудь. Кому ж знать, как не мне!


Глава 4

Ханна на пятнадцать минут опоздала и на подходе к ресторану заметила Дэвида, стоявшего на тротуаре и поглядывавшего по сторонам. Приблизившись, она окликнула его:

– Здравствуйте! Прошу прощения за опоздание. Поезда в метро почему-то не ходили.

– Ничего страшного. Зато сейчас вы здесь.

– Не представляю, что там случилось; просто хаос какой-то.

Дэвид подхватил Ханну под локоть и через весь ресторан повел в дальний угол, где был сервирован столик на двоих. На карточке, стоявшей посреди столешницы, значилось: «Резерв». Очевидное преимущество этого столика заключалось в том, что он был наполовину скрыт от остальных посетителей перилами небольшой лестницы, ведущей на цокольный этаж.

Пока они усаживались, Дэвид пояснил:

– Утром я позвонил Микки. Он сегодня не здесь, уехал по делам, – Дэвид покусал губы, – но столик для нас зарезервировал. Разве не мило с его стороны?

Ответа от Ханны, которая просто сидела, глядя на него через пространство стола, Дэвид не дождался и продолжил тихо:

– Я уж думал, вы не придете.

– Мне не следовало бы приходить, – вздохнула она, – не следовало бы находиться здесь.

– Почему? Вы просто обедаете с другом, что в этом плохого?

– Моему мужу это не понравилось бы.

– А вам нравится, что все выходные он проводит со своими друзьями?

– Сначала не нравилось, но теперь… – Ханна чуть не сказала «Я даже рада этому», но закончила иначе: – Благодаря этому у меня есть время только для себя.

– Тут мне следовало бы спросить, зачем вам нужно время только для себя. Но это я оставлю на потом, давайте сначала поедим. Это будет один из многих вопросов, которые мне не терпится вам задать. Как бы то ни было… – Дэвид переключился на деловитый тон, взял со стола отпечатанное меню и быстро проглядел его, – выбор довольно разнообразный, но все зависит от вашего вкуса. Обратите внимание на картофельное пюре с сосисками и на тушеную баранину с клецками. Это самые популярные блюда, особенно по субботам. Еще предлагается пирог с беконом и яйцами и фаршированные помидоры, или отбивная из ягненка с гарниром из риса и грибов со специями.

– Что вы порекомендуете? – улыбнулась Ханна.

– Мне нравится тушеная баранина: очень-очень вкусное, но чрезмерно сытное блюдо; после него не помешает длительный отдых. Знаете что? Сосиски и пюре очень хороши; это не просто пюре и сосиски, там и ломтики бекона, и грибочки, и колечки лука, и другие вкусности.

– Мне сосиски и пюре, пожалуйста.

– Хороший выбор. Я буду то же самое. – Дэвид жестом подозвал официанта и, когда тот подошел к столику, сделал заказ: – Дик, две порции сосисок, пожалуйста.

– Да, сэр. Конечно, сэр. Две порции сосисок.

– Вы часто здесь обедаете? – спросила Ханна.

– Нет, совсем не часто. У меня есть свой собственный очень хороший повар… Питер. Он моя палочка-выручалочка на все случаи жизни, мой… друг.

Ханна угадала, что Дэвид чуть не произнес «мой слуга», и пришла в недоумение. Времена лакеев давно отошли в прошлое. Мистер Крейвентон сказал, что собирается задать ей много вопросов… ну что ж, ей тоже хочется разузнать о нем побольше…

За очень вкусными сосисками с пюре последовали мороженое и кофе. К тому времени сотрапезники беседовали вполне свободно, будто знали друг друга уже много лет. Ханне настолько нравилось это непринужденное общение, что она не рискнула задавать вопросы, которые, по ее мнению, могли положить конец их зародившейся дружбе. Когда спустя три четверти часа пришла пора уходить, Дэвид слегка поспорил с официантом, который, очевидно, имел особые инструкции касательно счета.

– Если мы будем сюда заглядывать часто, мне придется открыть у Микки счет, – поджал губы Крейвентон. – Иначе мне неловко. А теперь, – он глубоко вздохнул, – куда бы вы хотели пойти? В театр, прогуляться пешком или прокатиться по реке?

– О, было бы чудесно прокатиться по реке. Я частенько обращала внимание на людей в лодках, но сама ни разу пробовала.

Таким образом, выбор был сделан. Они сели в лодку у Тауэрского моста, и по пути следования Дэвид показывал Ханне интересные места, о существовании которых она и не подозревала.

По окончании плавания они отправились прогуляться в парке и, заметив издалека свободную скамейку, быстро заняли ее; пока они усаживались, Дэвид усмехнулся:

– Хотите, поспорим, что в течение пятнадцати минут подойдет какой-нибудь бродяга и сядет на другой конец скамейки? Достанет свою газету, начнет раскладывать, будто собираясь устроиться поудобнее, чтобы вздремнуть; потом решит пожать мне руку, и тут-то, если получится, я найду на его ладони некую точку, нажму ее, и тогда мы с облегчением пронаблюдаем, как он пересядет на другую скамейку в поисках более податливой жертвы.

Ханна покосилась на спутника и спросила:

– И откуда вы это знаете? Много практиковались?

Дэвид наклонился к ней и мягко сказал:

– Нет, мадам, никакой личной практики, я даже не пробовал так делать, зато неоднократно видел такие случаи. Я часто гуляю в парках, это единственный вид спорта, каковым я занимаюсь. Шагаю и глубоко дышу, позволяя выветриться книжным миазмам, которых нахватался за день.

Ханна улыбнулась, и Дэвид, не отводя от нее взгляда, отметил:

– Ваше лицо разительно меняется, стоит вам улыбнуться; глаза сразу становятся удивительно яркими. Когда вы улыбаетесь, то выглядите счастливой. А на самом деле вы счастливы? Я… Я имею в виду, когда не улыбаетесь?

Ханна отвернулась и уставилась на лужайку с выжженной солнцем травой, где друг за дружкой носились ребятишки, сопровождая догонялки пронзительным визгом, затем сказала:

– Никогда не понимала, что подразумевают люди, утверждающие, будто счастливы.

– Что ж, – принялся пояснять Дэвид, – как раз сейчас вы наблюдаете счастье в чистом его проявлении: эти непоседы скачут ради веселья, радуются от того, что их догоняют и сами они догоняют, и ни на миг не задумываются, что было раньше и что произойдет после. В данный момент они зримо олицетворяют собой памятную фразу из Чайльд-Гарольда: «Дайте радости волю».

– Но нельзя судить о счастье по детям, они же еще не успели узнать жизнь, – возразила Ханна.

Собеседники сидели вполоборота, вопросительно глядя друг другу в глаза. Ханна, уловив его замешательство, спросила:

– Вы женаты?

Плечи Дэвида слегка ссутулились, прежде чем он ответил:

– Да. Да, я женат. Женат уже четырнадцать лет, из них десять мы живем раздельно. Вам полегчало?

Ханна кивнула, потом произнесла вслух:

– Да, мне полегчало.

– А если бы я сказал, что у меня есть жена и семья, ну, и что тогда?

– Тогда я бы встала и ушла.

– Правда? Даже не выслушав объяснений, которые я мог бы попытаться привести касательно этого обстоятельства?

– Да, именно так.

– Тогда почему же, если вы настолько серьезно относитесь к женатым мужчинам, обремененным обязательствами, почему вы пришли?

– Сама не знаю. Нет. Знаю. Я подумала… ну, вы были один в четверг вечером и сегодня тоже один, так что похоже, будто вы не женаты. Или свободны по четвергам и выходным, как и я… Но я-то замужем… О, Господи.

Ханна отвернулась и сильнее сжала ладони, спрятанные между колен. Она слегка вздрогнула, Дэвид, заметив это, обвил рукой ее плечи и ласково сказал:

– Ах, дорогая, не расстраивайтесь, пожалуйста. Я никоим образом не связан со своей женой. Мы живем раздельно, и не припомню, чтобы хоть раз виделся с нею за последние десять лет или возымел такое желание. Это вас мучают сомнения. По вашим собственным словам, у вас есть муж, и вы чувствуете себя виноватой перед ним за прошлый четверг и за сегодняшний день, так?

В горле Ханны встал комок: она не могла ответить и еще ниже опустила голову. Дэвид продолжил:

– Если хотите услышать мое мнение, муж, который выходной за выходным позволяет себе оставлять в одиночестве такую женщину, как вы, не заслуживает преданности с вашей стороны. Полагаю, будь он нормальным мужчиной, то сам пошел бы с вами на концерт, хоть на один прекрасный вечер послав ко всем чертям бридж с приятелями. Они ведь играют каждый четверг?

Не глядя на собеседника, Ханна сказала:

– Я… Мне жаль… Я испортила то, что обещало быть… что ж, все равно скажу это, – она вздернула голову, – обещало быть прекрасным днем. Все шло к тому, что этот день станет именно таким.

– Ну, этот день по-прежнему прекрасен. – Дэвид коснулся ладони Ханны и погладил ее. – И завтрашний день тоже может стать замечательным.

– Я не знаю.

– Зато знаю я.

– Я… Обычно по воскресеньям я обедаю у своей сестры. О, и кстати, – тут улыбка Ханны стала шире, – расскажу вам кое-что занятное. Мой зять, который так же, как и ваш Микки, происходит из кокни, держит лавку на рынке и – представляете? – накоротке знает вашего приятеля. Мы обычно покупали у Эдди фрукты. Так Джейни и познакомилась с ним, и можете такое вообразить? – Ханна продолжала улыбаться. – Однажды она влетела в столовую – мне тогда было шестнадцать, но кажется, все случилось только вчера – Джейни влетела в столовую и воскликнула: «Слушайте! Я собираюсь выйти замуж за Эдди Харпера. И жить я с сегодняшнего дня буду у него, в его квартире над овощным магазином – Эдди вовсе не уличный торговец, у него свой магазин». А потом, повернувшись к нашему отцу, заявила: «Если ты потащишь меня обратно… Мне двадцать, но если ты попробуешь притащить меня обратно, я, может, и вернусь, но беременной. Как следует подумай над этим». А потом наша мама рухнула на пол в самом натуральном викторианском обмороке.

Дэвид засмеялся, и Ханна тоже, потом она продолжила:

– Джейни воспитывалась в монастырской школе. Мы обе там учились. Она закончила курс, когда мне исполнилось семнадцать, но вы бы и не догадались о монастырском воспитании, встретив ее сейчас. Но… она замечательная женщина; и ее муж тоже хороший человек, очень забавный. Но я вот к чему веду… Я была у них вчера и рассказала им о том, что произошло в четверг.

Дэвид оборвал словоизвержение, удивленно спросив:

– Вы рассказали о нас и о нашей вечерней встрече?

– Да. Да, рассказала. Знаете, – улыбка медленно сошла с ее лица, – Джейни единственная, с кем я могу поговорить. Мне больше не к кому обратиться, и в конце концов я… ну, мне бывает тоскливо, я очень одинока. – Ханна потупилась и повторила. – Да, одинока. И… и вчера там был Эдди. Ему только что удалили зуб, и поначалу я не собиралась откровенничать в его присутствии, но Джейни в свойственной ей бесцеремонной манере заявила: «Да не мнись ты, про Хамфа я ему объяснила». Хамфом они называют моего мужа. Его имя Хамфри. Это прозвище раздражает мужа, и поэтому мы с сестрой видимся не часто, я имею в виду, семьями.

– Да-да, продолжайте. Так вы им рассказали?

– Да, и не скрыла, что это было здорово. И еще описала вашего друга Микки. Стоило упомянуть имя Макклин, как Эдди подскочил с тахты. Оказывается, они с вашим приятелем вместе выросли, и зять в подробностях живописал их бедный квартал. Когда Эдди и его отец начинали рыночный бизнес, они снабжали Микки, – Ханна, словно подчеркивая имя, мотнула головой в сторону Дэвида, – овощами, – и, весьма похоже имитируя выговор Эдди, продолжила: – первоклассным товаром, уж не сомневайтесь, ни единой порченной фруктины.

Дэвид снова засмеялся:

– Какое совпадение! И ваш зять говорит точь-в-точь как Микки, шепелявя сквозь зубы?

– О, да, точно так же! Хотелось бы послушать их вместе.

– Ну что ж, так давайте в один из вечеров сведем их вместе за ужином.

Улыбка вновь исчезла с ее лица.

– Не думаю, что Хамфри…

– Послушайте! – Дэвид взял обе ладони Ханны в свои и легко встряхнул их со словами: – Я никогда не встречался с вашим Хамфри и не имею к тому ни малейшего намерения, но хочу спросить вас вот о чем: вы боитесь его?

– Боюсь Хамфри? – Ханна мотнула головой и попыталась выдернуть руки из хватки Крейвентона, потом повторила. – Боюсь Хамфри? Да нет же! Нет! Просто я… ну, если быть честной, я боюсь причинить ему боль, если можно так выразиться. Он такой добрый и заботливый, и я ни в коем случае не хотела бы навредить ему. Он из тех людей, которых не… не следует обижать.

– И неважно, что он причиняет боль вам?

Ханна все-таки сумела высвободить свои ладони и вновь попыталась зажать их между коленями. Заметив это, Дэвид остановил ее, попросив:

– Не делайте так, пожалуйста. Этот жест выдает вашу обеспокоенность. Послушайте. Вы ведь, похоже, доверяете вашей сестре и зятю, так?

– О да. Конечно. Я могу рассказывать им все-все, и будьте уверены, никуда дальше это не уйдет.

– И вчера вы заглянули к ним, все-все рассказали и посоветовались, как вам поступить, правда?

Больше не улыбаясь, Ханна посмотрела в его лицо:

– Вы отличаетесь завидной проницательностью.

– Нет, на самом деле это не тот случай. Но за то короткое время, что я вас знаю, хотя, как ни странно, мне кажется, будто мы знакомы очень-очень давно, я обрел способность по тону вашего голоса, когда вы рассказываете о ком-то, улавливать ваши чувства.

– Ха! – Ханна слегка передернула плечами. – Вы как Джейни: она говорит, что я – словно зеркало.

Ханна умолчала, что, по мнению мужа, ее мысли наивны как рассуждения ребенка. Хамфри корил ее за недалекость во многих разнообразных ситуациях, и Ханна все чаще обещала себе, особенно когда критике подвергались ее сочинения, что однажды она удивит мужа, ответив на его нападки. Но в то же время остерегалась такого шага, поскольку ее пресловутая наивность выступала своего рода щитом, за которым она частенько пряталась.

Дэвид заговорил, и теперь его голос зазвучал по-деловому:

– Буду играть в открытую. Я хотел бы стать вашим другом, но только при условии, что вы также желаете подружиться со мной. Вы опасаетесь причинить боль вашему мужу, и это я нахожу похвальным с вашей стороны; и в то же время вы не удовлетворены тем, как проходит ваша жизнь. Мне не требуется зеркало, чтобы это увидеть. В четверг у Микки вы напомнили мне ребенка, сбежавшего из ненавистной школы-пансиона.

– Неужели? – Ханна отвернулась от собеседника. – Пожалуйста, не нужно уподоблять меня ребенку. Мне слишком часто приходилось слышать такое сравнение. Мне двадцать девять лет, и я давно уже не дитя.

– Прошу прощения. Я использовал это сравнение в отношении вас в последний раз. Но я бы не дал вам двадцати девяти: двадцать два, двадцать три, ну, может, от силы двадцать четыре…

При этих словах Ханна вновь обернулась, посмотрела на него и сказала:

– Вы очень добры.

– И ничуть я не добр. – Реплика прозвучала так громко, что собеседники невольно оглядели улицу. Потом Дэвид хохотнул, добавив: – Не волнуйтесь. Если вдруг нас услышат, то решат, будто мы просто ссорящаяся семейная пара, Ханна… и, да, я намерен называть вас Ханной. Итак, хотите ли вы быть моим другом, и если да, то на каких условиях? Согласны встречаться один раз в неделю, в вечер бриджа? Или чаще?

Снова они пристально смотрели друг другу в глаза, но на этот раз никто не улыбался. Губы Ханны дрожали, она чувствовала, что лицо ее пылает. Все ее тело словно сгорало в огне; но, услышав свои собственные слова: «Да, я хотела бы, чтобы мы стали друзьями», она поразилась, что голос звучал спокойно, совершенно бесстрастно. Большое достижение для зеркала, отражающего наивные детские эмоции. И все же охватившие ее чувства опять стали очевидны, когда она протянула Дэвиду ладонь, и тот схватил ее; оба заулыбались, а после его слов: «По крайней мере друзьями на вечер четверга», рассмеялись.

Затем какое-то время они помолчали, потом Дэвид, указав в том направлении, где раньше бегали ребятишки, заметил:

– Вот, сорванцам наскучили догонялки, и они умчались куда-то еще.

– Подрастать, наверное, – подхватила Ханна.

– Да, возможно, – согласился Дэвид, и в его голосе прозвучали рассеянные нотки, когда он продолжил: – И где-то там искать свое счастье. Я всегда верил, что оно где-то существует – это самое счастье, — и просто ждет, когда его найдешь и поднимешь; и это соображение снова возвращает меня к вам. Казалось бы, я знаю о вас все, но не совсем. Ваши родители еще живы?

– Ну, моя мама умерла.

– Сочувствую.

– О, не стоит. Мы никогда особо не любили друг друга, а после бегства Джейни с ее уличным торговцем мне пришлось оставить школу. В любом случае мне уже было почти семнадцать. Я сделалась неоплачиваемой прислугой в родительском доме, и приходилось крутиться целыми днями, пока мне не разрешили по вечерам посещать секретарские курсы. А после смерти матери мой статус повысился до неоплачиваемой экономки. Так я и вела домашнее хозяйство до тех пор, пока мой дорогой папа́ – сейчас меня разбирает смех, а тогда у нас не было отца и матери, только папа́ и маман, и никак иначе по настоянию маман – не сделал доброе дело и не привел мне мачеху. Причем с того момента, как умерла моя родная мать, прошло не так уж много времени. После этого я собралась, переехала к Джейни и устроилась работать временным секретарем. Потом встретила Хамфри и, когда он предложил мне выйти за него замуж, почувствовала себя самой счастливой девушкой на свете. Он уже имел собственный дом, и совместная жизнь обещала самые радужные перспективы...

Ханна замолчала. Дэвид не торопил ее, и наконец она заговорила снова:

– Должно быть, в то время я действительно была сущим ребенком. Очень благодарна всем, кто проявил ко мне доброту. И всегда буду признательна Джейни и Эдди.

– Что произошло с вашим отцом и его новой женой? Вы сейчас с ними видитесь? – спросил Дэвид.

– Нет. Они живут в Йорке, и встречаться с кем-либо из них я не имею ни малейшего желания. - Ханна встрепенулась: – Что ж, события своей жизни размером с почтовую марку я вам изложила, можно ли просить вас о том же? Конечно, я уже знаю, что вы занимаетесь книготорговлей и дружите с мистером Джиллименом, а еще у вас имеются друзья вроде Микки Макклина.

Она улыбнулась, и Крейвентон вместе с ней.

– Да, Микки Макклин – мой друг, – подтвердил он, – но помимо него у меня имеются и другие друзья, по крайней мере один, который для меня и отец, и мать, и нянька в одном лице. Вы непременно должны познакомиться с Питером. А знаете, вот что я предложу. – Дэвид глянул на часы. – Сейчас только четыре. Сегодня суббота, все кафе переполнены, а театры еще не открылись, и не знаю, как насчет вас, но с меня достопримечательностей на ближайшее время хватит. Не желаете ли познакомиться с моим другом Питером и посмотреть, где и как я обитаю?

На мгновение Ханна задумалась, потом уточнила:

– Без подвоха?

Дэвид коротко хмыкнул и доверительно наклонился к ней.

– Без подвоха. Уж поверьте, никакого подвоха. Согласны?

– Согласна!


* * *

Они сели на автобус, идущий до Оксфорд-Стрит.

– Я живу совсем недалеко от того места, куда вы приходили позавчера утром, – сказал Дэвид. – Джилли первоначально использовал это помещение в качестве одного из складов, что было неразумно, поскольку это очень неплохая маленькая квартирка, хотя кому-то может показаться и большой, зависит от точки зрения.

Проходя по Джейсон-гарденс, Дэвид махнул рукой вдоль улицы и спросил:

– Не ожидали снова оказаться здесь так скоро, правда?

– Правда, не ожидала.

По Джейсон-гарденс они шли не больше трех-четырех минут, затем Крейвентон свернул на короткую улочку, в конце которой возвышалось здание, похожее на фабрику. Чем и оказалось.

– Это одежная фабрика, – пояснил Дэвид, – откуда увольняют в считанные секунды. Вот эти четыре строения – собственность Джилли, и все сдаются, равно как и моя квартира.

Он повернул в огороженный металлическим забором дворик у ближайшего дома. Справа располагалась лестница в подвал, а три ступени впереди вели к парадному входу. Дэвид вставил ключ в замок. Отворив дверь, он развернулся, протянул спутнице руку и провел ее внутрь. Ханну удивило, что, перешагнув порог, она сразу оказалась в большой комнате. Крейвентон слегка подтолкнул гостью вперед. В дальнем конце помещения открылась дверь и появился мужчина с белыми волосами, который помолчал мгновение, а потом сказал:

– Вы вернулись, сэр. Добрый день, мадам.

– Это миссис Дрейтон, Питер.

– Как поживаете, мистер Питер?

Дэвид засмеялся:

– Не мистер Питер, а просто Питер. Если хотите соблюсти щепетильность, можете называть его мистер Миллер, но уверен, что Питеру понравится, если вы обойдетесь без китайских церемоний, верно, Питер?

– Да, сэр. Конечно. – Питер внимательно посмотрел на гостью, потом обернулся к Дэвиду и спросил: – Подать чаю, сэр?

– Да, Питер, спасибо. За этим мы и пришли.

Седоволосый, улыбнувшись, оставил их одних, и Ханна, оглядевшись, воскликнула:

– Какая замечательная комната!

– Да, вам нравится? А представьте ее загроможденной почти до потолка кипами всевозможных книг разных размеров. Но в то время здесь было три комнаты, а не одна как сейчас. Я снес перегородки. Всего на этом этаже располагалось пять помещений: крохотные кухня и спальня, столовая, маленькая гостиная и большая гостиная. Ну так вот, столовая и две гостиные превратились в то, что вы видите.

Ханна осматривалась вокруг, переводя взгляд с одного цветового пятна на другое. Прежде ей и в голову не приходило, что двери в комнате можно выкрасить в ярко-желтый цвет. Стены были приглушенно-серыми, старинная мебель очень напоминала обстановку в гостиной миссис Джиллимен. А на стене между, как предположила Ханна, кухней и спальней, кто-то нарисовал огромную птицу. Заметив, что гостья заинтересовалась изображением, Дэвид спросил:

– Вам нравится? Это розовая крачка. Ее полет очень впечатляет.

Ханна подошла ближе к рисунку, уточняя:

– Она на самом деле нарисована прямо на стене?

– О да. Да. Местами весьма неаккуратно, как можете заметить, если присмотритесь повнимательней.

Что-то в тоне собеседника заставило Ханну повернуться к нему и поинтересоваться:

– Вы… это вы рисовали?

– Имел честь, мадам. Скрытый талант, проявившийся в мои школьные годы. Так никогда и не развился. Слабенький, видно, был талантишко, как мне кажется, да и мой преподаватель по художественному мастерству часто говорил: «Не переживай, Крейвентон, ты всегда сможешь заняться оклейкой стен своими рисунками. На плаву продержишься!»

– Как жестоко! – неуверенно улыбнулась Ханна.

Дэвид, глядя на нее, сказал:

– Да, жестоко. Я пришел к выводу, что карьеру учителя может выбрать только человек, склонный к садизму. Ну, по крайней мере большинство преподавателей именно таковы. Вот потому-то я и оставил эту сферу деятельности. Не смог достигнуть планки настоящего садиста.

– Вы были учителем?

– За мои грехи был какое-то время. Но обо всем этом я расскажу вам позже. Проходите же и садитесь.

Ханна проигнорировала приглашение.

– Это ваша идея… я имею в виду цветовую гамму и меблировку? – поинтересовалась она.

– И снова вынужден признаться: да, моя.

– Что ж, могу вас заверить, что ваш учитель понятия не имел, о чем говорил. Я убеждена, что подбирать цвета невероятно сложно. Например, – Ханна махнула на длинные бледно-розовые занавеси с волнами ламбрекенов, которыми были драпированы два больших окна, расположенные в дальнем конце комнаты,  – я бы подумала, что такой цвет вкупе с желтыми дверями, зеленым ковром и черными пледами будет выглядеть кричаще. Даже не беря в расчет, – сейчас она указывала на длинный диван «честерфилд», – вот эту обивку… не уверена, как правильно назвать, оттенка легкого загара?

– Правильное название, мадам, светло-коричневая.

– Значит, светло-коричневая, – со смешком повторила Ханна. – Но при всем разнообразии цветов, – продолжила она, – эта комната необыкновенно красива. Гостиная миссис Джиллимен показалась мне, как бы выразиться поточнее… восхитительной, очаровательной, стильной. И я вовсе не ожидала увидеть снова что-то, вызывающее подобные чувства, но в совершенно ином роде. Могу предложить только определение «бодрящая».

– О, какая жалость. Я-то думал, вы скажете «расслабляющая». – Дэвид взял ее за руку и подвел к дивану. – Вы, верно, удивитесь, если я признаюсь, что все эти оттенки подсмотрел у одного-единственного цветка?

– Правда?

– Это был огромный мак, почти шести дюймов в диаметре, он засыхал, и его внешние розовые лепестки пожелтели по краям, словно украсившись бахромой. Устав от жизни, цветок увядал лепесток за лепестком. По крайней мере именно так это зрелище воспринял я, взял себе на заметку, и вот теперь здесь представлены все цвета того мака. Добавлена лишь розовая крачка. Я вставил птаху в композицию, поскольку когда-то впечатлился ее полетом, к тому же там, где все цвета напоминают об умирании, ее раскраска внушает оптимизм.

Присев на диван, Ханна не отрываясь смотрела на Дэвида. Его объяснение очаровало ее даже сильнее, чем сама комната. Слова текли неспешно, создавая необычные образы. Ханна настолько привыкла к сухости Хамфри за все эти годы, что ей казалось, будто она слушает человека, который воспитывался далеко-далеко, в местах, где говорят на другом языке.

Крейвентон между тем продолжал:

– В отделке очень редко удается успешно использовать природные образы: цвета просто не производят того впечатления, на которое рассчитываешь. Даже в этом случае, – он сделал широкий жест рукой, охватывая всю комнату, – временами у меня рябит в глазах.

– О нет, нет! – быстро возразила Ханна, – ничего подобного. Эта комната необычная и очень красивая.

– Да, красивая, но не успокаивающая. Используя оттенки мака, я надеялся, что они, подобно снадобью из этого цветка, будут способствовать умиротворению, но, очевидно, этого не произошло. Ага! – Дэвид обернулся. – Вот и чашечка напитка, который не только освежает, но и дарит несварение желудка, изжогу и грыжу.

– Ну, вас он не может прикончить уже довольно долго.

– Но делает все возможное в этом направлении, Питер. Ты же знаешь об ограничении после того, как я поем мяса. – Крейвентон повернулся к гостье. – После мяса я предпочитаю не пить чай в течение суток. Он буквально убивает меня.

– А я вам уже говорил, это все потому, сэр, что вы пьете его слишком крепким, а молока добавляете совсем мало.

– Хм, ты постоянно мне это повторяешь, но  в любом случае после мясных блюд чай действует на меня как яд. Отведав сосисок, я буду только кофе. О, – Дэвид указал на тарелку на нижней полке чайной тележки, – ты испек?

– Немного, сэр.

Дэвид повернулся к Ханне.

– Питер печет наивкуснейшие булочки-сконы. Он безнадежен в приготовлении пирожных — его пирожные по вкусу напоминают подошву, — зато сконы…

Ханна обменялась смеющимися взглядами с беловолосым мужчиной, чья кожа казалась совсем гладкой, но только до тех пор, пока он не улыбнулся, и тогда несметное количество морщинок возле губ и на чисто выбритом подбородке выдали его настоящий возраст. Второго подбородка у Питера Ханна не заметила. Мистер Миллер был худощав, почти настолько же, как и его хозяин, и почти так же высок.

Когда он сказал: «Если я вам понадоблюсь, сэр, просто позвоните» и Дэвид ответил: «Я так и сделаю, Питер, так и сделаю», Ханна обратила внимание, как мужчины хитро усмехнулись друг другу. Потом свежеиспеченные друзья снова остались одни…

Несколько минут спустя, откусив кусочек булочки, Ханна воскликнула:

– О, какая вкусная! И удивительно воздушная. Если Питер печет такие восхитительные сконы, то, конечно, и пирожные у него должны получаться превосходные.

– Признаю, это странно, но его пирожные действительно ужасны. Иногда я думаю, что всему виной пропитка, возможно, много лет назад он перенял негодный рецепт у своей матери.

– Он стар? У его волос замечательно красивый цвет, и они очень густые.

– Нет, на самом деле он не старый. Не знаю в точности, сколько ему лет, мне известно только, что в годы войны он был денщиком моего отца и, покинув службу, они так и остались вместе. Насколько помню, в первый раз я увидел Питера, задыхаясь от астмы. В придачу в тот момент я испытывал настоящий ужас, поскольку приступ случился на глазах у моего отца. Увы, я страдал этими пароксизмами с раннего детства, в то время как храбрые мальчики таким вещам не поддаются. Никак не забуду тот примечательный день. Когда Питер – тогда его называли Миллер – принялся растирать мне горло и спину, а мой отец его резко одернул: «А ну-ка, прекрати это, Миллер! Не балуй его! Закинь-ка задохлика на лошадь и вышиби из него дух. Вот все, что ему нужно». Меня закинули на лошадь! – теперь Дэвид улыбался. – И Питер послушно вывел ее со двора рысью; но как только мы оказались в лесу, он замедлил аллюр коней до шага и начал развлекать меня сильно приукрашенными историями о своих путешествиях. Не то чтобы он действительно много странствовал, но заставил меня поверить, будто побывал во всех уголках мира.

Крейвентон отвел взгляд от Ханны и, взяв серебряный чайничек, снова наполнил ее чашку, прежде чем продолжить:

– Свободой от няни я наслаждался лет до восьми, Питер оказался самым заботливым наставником в моей юной жизни. У меня было несколько приятелей-сверстников, но даже друзья в возрасте двенадцати, тринадцати или четырнадцати лет не способны на проявление доброты и сострадания по отношению к мальчишке, который по непонятным причинам вдруг начинает задыхаться и не может вдохнуть. Сами понимаете, болезненность не внушает симпатии. В любом случае с годами приступы стали реже, хотя и не исчезли совсем… Еще булочку?

– Спасибо, они чудесны.

Дэвид тоже взял еще один скон, и, пока сотрапезники жевали, между ними царило молчание.

– Вы по-прежнему испытываете приступы астмы? – спокойным голосом спросила Ханна.

– Да, но теперь гораздо реже. Иногда они возникают из-за погоды, но чаще случаются в результате эмоциональных потрясений. Поскольку астма уже довольно давно не проявлялась, в последнее время я чувствую себя относительно свободным; к счастью, и по силе приступы пошли на убыль. Когда мой мир рухнул – имею в виду то время, когда отец с матерью расстались, он сбежал с юной мисс вполовину младше его, оставив за собой кучу долгов, которые едва удалось покрыть продажей дома и скота, – мы вместе с матерью отправились к ее родственникам в Дорсет. А Питер… Она взяла Питера с собой. Мне всегда нравилось думать, что мать сделала это ради меня, хотя понятно, что в основном она желала сбыть меня с рук, поскольку Питер очень по-доброму со мной обходился, особенно когда астма давала о себе знать. Тот факт, что я готовился к поступлению в Оксфорд, никого не интересовал: какая от припадочного могла быть польза? Мои дедушка с бабушкой, хотя и не были без ума от лошадей, любили верховую езду, охоту и все такое прочее. А вот их соседи, Басби, лошадьми буквально жили. Допускаю, что временами, во главе с их отцом, Басби и спали в конюшне. Их было трое братьев и сестра, все примерно моего возраста, так что почти на год моя жизнь совершенно изменилась. Я не выигрывал призы на скачках, зато научился держать осанку и танцевать до трех утра. Этот беззаботный период на самом деле длился совсем недолго, хотя, оглядываясь назад, я осознаю, что оно и к лучшему. Моя мать после развода снова вышла замуж, и дед тогда очень мудро заметил: «Молодой человек, на жизнь нужно зарабатывать. Что ты умеешь делать?» И молодой человек был вынужден признаться: «Ничего, дедушка, совсем ничего».

Дэвид, посмеиваясь, посмотрел на Ханну.

– Я на самом деле так ему и сказал, и деду это признание не показалось смешным. О нет, нисколько. Он мне ответил: «Что ж, молодой человек, посмотрим, что с этим можно сделать. Сейчас ищут учителя для школы в Блейкли, я услышал об этом на вчерашнем собрании. Работать придется с детьми от семи до десяти, и, учитывая, сколько времени и сил потрачено на твое образование, надеюсь, в твоей голове скопилось достаточно информации, чтобы вложить хотя бы элементарные знания по английскому языку в окаменевшие умы юнцов. Насколько я помню, именно постижение азов английского – главнейшее дело для всех студентов первого года обучения в школе-пансионе».

Ханна рассмеялась, и Дэвид вместе с ней.

– Поверьте, я не преувеличил ни единого слова, – сказал он. – В точности так меня и наставил дед. Это отпечаталось в моем мозгу, в особенности за последующие месяцы. Единственное, в чем он оказался неправ, так это назвав умы детей окаменевшими; окаменелостью оказался только я сам, и ученики мигом прознали об этом. Проведя среди них три месяца, я преподавал еще в трех других частных школах до тех пор, пока мне не исполнилось двадцать два. Единственным перерывом были каникулы и сопутствующие буйства с молодняком Басби в течение нескольких недель.

Выражение лица и интонация Дэвида стали печальнее, когда он продолжил:

– Я был дома на каникулах, когда умерла моя бабушка. Мне как раз сравнялось двадцать два. Она была милой старушкой, но, думаю, всю семейную жизнь ею тиранически управлял мой дед. Не прошло и шести недель с ее ухода, как скончался и он. Так я и остался с особняком и полным отсутствием денег, на которые его можно было содержать, поскольку преподавание в школе в то время, как это печально известно, оплачивалось плохо, особенно для учителей без образования, каковым я и являлся. В любом случае мой дедушка оставил завещание, по которому дом подлежал продаже, а мне ежемесячно до конца моей жизни полагались выплаты. К счастью, этой суммы оказалось достаточно, чтобы удовлетворять мои скромные нужды. В то время Питер работал у Басби кем-то вроде садовника, присматривал за их лошадьми и выполнял различные поручения, за что получал неплохие деньги. Моя относительная бедность служила постоянным поводом для шуток среди Басби, хотя они были очень добры ко мне в тот период, настолько добры, что в итоге я оказался помолвлен с Кэрри.

Дэвид откинул голову назад и, тряхнув ею, рассмеялся:

– Не могу сказать точно, как это произошло. Кто кому сделал предложение?.. Что-то не верится, чтобы я осмелился на такую дерзость. Как бы то ни было, мы с Кэрри Басби объявили о помолвке, и после приличествующего периода траура, который оказался довольно короток, понеслось буйное веселье с вечеринками, скачками и танцами до рассвета. Скачки повторялись регулярно. Что весьма примечательно, тогда я избегал любых контактов с Питером. Он пытался поговорить со мной два или три раза, и, догадываясь, о чем пойдет речь, я не хотел этого слышать. Годом позже я женился на мисс Клариссе Басби и вскоре после этого вернулся к преподаванию. А к концу четвертого года брака мы уже жили порознь на законных основаниях, подтвердив в суде факт раздельного проживания. Вот, теперь вы имеете представление обо всей моей жизни.

Ханна сидела, молча глядя на Дэвида, в голове крутились разные мысли: «Не обо всей жизни. Почему вы жили вместе так недолго? Почему разъехались?»

– Вы все еще преподаете? – поинтересовалась она, потом мотнула головой, воскликнув: – Нашла, что спросить! Конечно же нет, вы ведь работаете на мистера Джиллимена.

– Да, – кивнул ей Дэвид, улыбаясь, – я работаю на мистера Джиллимена, и знаете, какое дело он поручил мне сперва?

Ханна покрутила головой.

– Очистить от книг вот этот самый дом. Здесь был один из его складов, и большинство комнат были заставлены от пола до потолка, среди книг едва можно было протиснуться, и Джилли сказал, если я наведу здесь порядок, убрав все книги в подвал, и сам сделаю ремонт, то смогу снять эту квартиру. Он назначил меня своим помощником, и я стал жить в полуобставленных комнатах. Знаете, даже странно, как неожиданное проявление доброты способно изменить нашу жизнь. Двенадцатилетний сын Джилли ходил в подготовительную школу, где я преподавал, и страдал тем же недугом, что и я в детстве, и другие ученики бывали жестоки к нему из-за астмы. Мне ли этого не знать! Если у тебя приступ, тебя же обвиняют в попытке прогулять уроки, причем не только учащиеся, но нередко и учителя, так что я взял в привычку по возможности чаще беседовать с Родни. Как-то он отсутствовал несколько дней, а потом Джилли пришел в школу и встретился со мной. И попросил, чтобы я навестил его сына в больнице. Оказалось, мальчик рассказал отцу, как я заботился о нем, когда ему приходилось нелегко, хотя на самом деле это была сущая мелочь. Разумеется, я отправился навестить Родни и пришел в ужас, узнав, что он умирает – не от астмы, а от порока сердца. Джилли и Наташа очень болезненно переживали его угасание, поскольку он был их единственным ребенком. В любом случае я, должно быть, как-то обронил мальчику, что не получаю удовольствия от преподавания. И вот через несколько недель после его похорон я испытал изумление и благодарность, когда в один прекрасный день Джилли встретил меня на выходе из школы и в своей обычной напористой манере сообщил, что от Родни ему стало известно, что работа учителя мне не нравится. Затем спросил, люблю ли я книги, и предложил мне место своего помощника, поскольку нынешний работник, как он меня заверил, отчаянно неаккуратен и бестолков, а должность не требует ничего иного, кроме как сортировать книги по категориям. Как я смотрю на это? Особо не задумываясь, я заверил его, что смотрю на это очень хорошо, и от души поблагодарил. Потом Джилли уточнил, не собираюсь ли я спросить, сколько он будет мне платить. Я ответил, что оставляю этот вопрос целиком на его усмотрение. Он оказался очень щедр. Вот так я и сделался помощником Джилли и в одно прекрасное утро четверга встретил вас.

– Какая замечательная история, – вздохнула Ханна, – но все же очень печально, что они потеряли ребенка.

– Джиллимены очень скорбели по Родни. Долгое время говорили о сыне так, словно он все еще с ними, все еще растет. Временами это казалось ужасно странным, но, думаю, это помогало супругам справиться с горем. В любом случае, – Дэвид понизил голос, – я могу так разливаться весь день, по крайней мере о своей персоне. Сейчас я собираюсь порасспрашивать вас и хочу получить полные развернутые ответы безо всякой уклончивости.

Глядя на собеседника, Ханна думала про себя: «Говорит, "безо всякой уклончивости", а сам довольно ловко ускользнул от рассказа о жене и о том, как Питер – который, судя по всему, ему сейчас необходим – вновь вернулся в его жизнь».

– Только посмотрите на это! – Дэвид указал на ее чашку. – Вы даже не притронулись к чаю, и теперь он холоден как лед. Я позвоню Питеру.

– Нет, нет! Не нужно. Я не возражаю против слегка теплого чая; летом я частенько пью чай холодным.

– Вы уверены?

– Совершенно уверена. Холодный чай может быть очень освежающим.

Дэвид улыбнулся, наблюдая, как Ханна отпивает остывший чай. Потом, вскочив с кушетки, предложил:

– Позвольте, я найду газету и посмотрю, что идет сегодня вечером. Куда бы вы хотели сходить?

Газета нашлась на стоявшей у камина резной газетнице.

– Есть и комедии, и драмы. Ну-ка, а что еще... Мюзикл или балет? – Он взглянул на Ханну поверх газеты. – Только не говорите, что предпочитаете балет, поскольку, должен признаться, я не большой его поклонник.

– Тогда вы многое теряете.

– Да. Да, мне это уже говорили.

– Что ж, а я не в восторге от комедий, шутки про перепутанные спальни никогда не казались мне смешными.

Дэвида ее слова позабавили.

– А вы занятный человечек, знаете ли. В вашем случае, к сожалению, нельзя добавить «маленький», вы слишком высоки для этого.

Лицо Ханны окаменело, она спросила:

– Что вы имеете в виду под «занятный»?

– Ну, что-то милое… удивляющее, другими словами. – Дэвид присел рядом с ней. – Итак, я понял, комедии вы не любите. А как насчет мюзиклов?

– О, да, мюзиклы мне нравятся. – И прежде чем Ханна успела придержать свои мысли, слова сорвались с языка: – Возможно, потому, что в моей жизни веселья было не так уж и много.

Ее голос к концу фразы звучал совсем тихо, Ханна опустила голову и вздохнула:

– Что за глупости я говорю, – потом, вздернув подбородок, посмотрела Дэвиду в глаза и продолжила: – Жизнь может тянуться изо дня в день очень-очень… самое подходящее слово здесь «однообразно». Потому-то я и решилась пересечь границы своего мира тем утром в четверг, когда появилась на Джейсон-гарденс и вошла в маленькое книжное царство, и познакомилась с мистером Джиллименом… и с вами. Наверняка я показалась слишком легкомысленной, столь стремительно приняв ваше приглашение на обед.

– И вовсе не стремительно, вы отнеслись к моему приглашению довольно прохладно.

– О, нет, внутренне я не ощущала ни малейшей холодности. А была неимоверно взволнована. Сознавала, что делаю то, чего делать не следует, и если Хамфри узнает, он придет в ужас…

– С чего бы ему приходить в ужас? Как я понял из ваших рассказов, он, похоже, ревностно блюдет традицию регулярных встреч с друзьями и четвергового бриджа.

– Да, но в моем случае мне пришлось солгать, будто я ходила на концерт с сестрой. А что я делала на самом деле? Поужинала или пообедала, называйте как хотите, с мужчиной, которого видела тем утром первый раз в жизни и о котором ничего не знала.

Дэвид взял ее ладонь и спросил:

– Что ж, к настоящему моменту вы многое знаете об этом мужчине. Вам стало хоть чуть-чуть легче?

– На самом деле, нет. Завтра вечером мне опять придется лгать о том, как я провела эти выходные.

– Ваш муж уезжает на каждые выходные?

Ханна помолчала, будто припоминая. Потом ответила:

– Да, хотя когда-то уезжал не на каждые, но уже довольно давно это так, с тех пор как его дядя, – при этих словах Ханна опустила голову, – начал страдать подагрой или еще чем-то, что особенно остро проявляется в выходные. Миссис Беггс, экономка, похоже, она настоящее сокровище, – при этих словах Ханна скривилась в гримаске, – обычно звонит Хамфри и дает ему полный отчет о состоянии здоровья своего хозяина, это и определяет, проведет ли мой муж у родственников только выходные или прихватит и пятницу.

Крейвентон отодвинулся от Ханны, лицо его посерьезнело, когда он спросил:

– А вы там бывали? В том доме?

– О да, бывала. – Она улыбнулась. – Время от времени муж зовет меня с собой, при этом, я уверена, надеясь на отказ, поскольку, когда мы только поженились, его тетя совершенно прозрачно дала понять, что дорогой Хамфри сделал величайшую ошибку, связавшись с такой как я. Говоря начистоту: она считает меня безмозглой блондинкой.

– Да как она смеет! О нет!.. Они богаты?

– Думаю, довольно состоятельны.

– И у них нет собственных детей?

– Нет, только… – Ханна сымитировала протяжный выговор, – дорогой, дражайший Хамфри, – потом добавила: – Он всегда был на редкость рассудительным мальчиком.

Слушая ее, Дэвид хмыкнул. Это заставило Ханну немедленно раскаяться, и она сказала:

– Мне… Мне не следовало этого делать. Я… В смысле, говорить, что он был рассудительным. Хамфри по-прежнему очень рассудителен. Это прозвучало как-то злобно.

– Нет, нет, совсем не злобно. Зато ваша речь доказывает, что вас нелегко уязвить.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, то, что вас не расстроило столь невысокое мнение тети мужа о вас в частности и обо всех блондинках в общем.

Крейвентон взглянул на часы и заметил:

 – Время бежит, сегодня суббота, и билетов заранее мы не заказывали, но если придем пораньше, может, удастся купить остатки брони. Вроде мы сошлись на мюзикле? – Он снова взял газету, но прежде чем начать ее просматривать, спохватился: – Мне следовало спросить, не хотите ли освежиться? Я покажу, где ванная. – Дэвид легко поднял Ханну с дивана за руку и проводил ее к дальней двери со словами: – Сожалею, но чтобы попасть в ванную, придется пройти через спальню, так уж я перепланировал комнаты. Надеюсь, это единственная ошибка, которую я допустил.

После огромного пространства гостиной спальня казалась маленькой, но ванная была достаточно просторной и хорошо оборудованной.

Ханна посмотрелась в зеркало. Ее волосы свободно рассыпались по плечам и выглядели спутанными. Их следовало привести в порядок, особенно учитывая предстоящий поход в театр. Где-то в сумке у нее была заколка для волос, и Ханна решила сходить за ней.

Ханна прошла в спальню, но, заслышав голос Питера, остановилась.

– Я так рад за вас, сэр.

Голос Дэвида ответил:

– Ну, пока рано радоваться, Питер, она темная лошадка: сильная воля под маской наивности.

– Я вижу ее ровно такой, как вы описывали, и единственное подходящее слово будет «милая».

– Да, милая. Но насколько она мила, это еще нужно посмотреть.

– О, все у вас получится. В этот раз не может не получиться.

Ханна тихонько вернулась в ванную и присела.

«В этот раз не может не получиться».

Выходит, бывали и другие подобные ситуации, которые сложились неудачно.

И она кажется по-детски наивной, верно?

Что ж, не так уж она и наивна. Она специально уточнила у Дэвида: «Никакого подвоха?», имея в виду именно это. А чего от этих встреч ожидала она сама? Внутренний голос решил проявиться сейчас, заявив: «Ну, что же ты не ответишь сама себе? Ты же прекрасно знаешь, что случится в конечном итоге».

Нет. Нет! Ханна вскочила на ноги. Как бы то ни было, она не должна так поступать, она не сможет смотреть в глаза Хамфри.

«Проклятый Хамфри!» – голос почти криком взорвался в ее голове и прозвучал настолько громко, что она прихлопнула рот ладошкой и быстро обвела взглядом комнату. Что на нее нашло? Чуть не завопила «Проклятый Хамфри!». Никакие прежние происшествия не могли вызвать у нее подобной реакции. «Что ж, – снова встрял внутренний голос, – в твоей жизни пока не было ничего такого, что заставило бы тебя бояться неудовольствия мужа настолько, насколько ты боишься сейчас».

«Я не боюсь. Я не боюсь Хамфри, просто не хочу причинять ему боль».

«Тогда зачем проклинать его?»

О. Вместо ответа Ханна распахнула дверь ванной и достаточно громко хлопнула ею, чтобы дать знать о своем возвращении. Когда она снова вошла в комнату, Дэвид сидел на диване. При виде ее он немедленно поднялся и спросил:

– Вы нашли все, что нужно?

– Не совсем. – Ханна постаралась, чтобы ее голос звучал непринужденно. – Заколка осталась в моей сумке. – Она подошла к дивану и взяла сумку, а потом добавила: – К тому же на вашей полке я не нашла помаду.

– Ах, дорогая! Дорогая! Какая жалость. Обычно у меня всегда при себе… Подождите минуточку… – Дэвид сделал вид, будто ощупывает свои карманы.

 Но Ханна уже вернулась в ванную комнату, и снова дверь за ней хлопнула. Она не стала немедленно открывать сумочку, просто стояла и смотрела в зеркало, потом мягко сказала своему отражению:

– Хорошо бы ты сохранило прежнюю иллюзию наивности.


* * *

Они не смогли найти билетов ни на мюзикл, ни на заинтересовавшую пьесу, поэтому пошли в кино и почти час просидели, наблюдая за будоражащими мысли кошмарами, которые происходили с невинными людьми в Америке во времена охоты на ведьм. Потом переглянулись.

Дэвид наклонил к Ханне голову и прошептал:

– Может быть, достаточно?

– Более чем, – ответила она.

Они спокойно вышли из зала и на улице рассмеялись, когда Дэвид заметил:

– Это уже второе развлекательное мероприятие, с которого мы сбежали. Интересно, какое станет третьим? Ну, что теперь? Сейчас уже почти полдесятого. Как насчет немного перекусить где-нибудь?

– О, нет-нет, спасибо. К тому моменту, когда я доберусь домой, будет уже очень поздно.

– Ханна, – Крейвентон взял ее за руку и повел вдоль по улице, – у вас нет никого, кто отмечал бы по часам ваши возвращения, и где это видано, чтобы в выходной день люди так рано приходили домой? Пойдемте!

– Нет, я все же откажусь.

– Что ж, как насчет чашечки какого-нибудь согревающего напитка?

Ханна взглянула на него и сказала:

– Спорю, вы знаете поблизости уютное местечко, где мы сможем найти столик в уголке.

Дэвид снова звонко рассмеялся, притянул Ханну поближе к себе и спросил:

– Думаете, просчитали меня?

– Нет, что вы.

– Ну-ну.

– Что ж, по части поесть и выпить, возможно, и просчитала.

– Понимаете ли, мадам, могу вас заверить, что для меня имеется кое-что поважнее еды и питья, и вы не узнаете, что именно, если сейчас броситесь бежать домой, чтобы оказаться там настолько же рано, как и каждый вечер до этого. Вот если бы вас звали Золушкой, а часы били полночь, тогда вашу спешку можно было бы извинить. Ну хотя бы на чашечку чая из уличного ларька вы согласитесь?

– Вы знаете палатку, которая открыта в этот час ночи?

– Этот час ночи? Всю ночь. Всю ночь напролет.

Ханна засмеялась, потом сказала:

– Хорошо, ведите.

Десятью минутами позже они стояли вместе с четырьмя другими посетителями у палатки и пили очень крепкий кофе. Дэвид долго выбирал между чаем, кофе или какао, но когда Ханна не смогла выпить и половину своего напитка, Крейвентон допил за нее, заметив:

– Вижу, вам ко многому нужно привыкать.

Она вздрогнула, и он спросил:

– Вы замерзли?

Получив отрицательный ответ, Дэвид предложил:

– Что ж, давайте прогуляемся вдоль набережной. Она прекрасна в этот час ночи.

Они зашагали по набережной. Через какое-то время остановились, чтобы понаблюдать за развлекательной прогулкой на катере, на палубе которого танцевали пары, и когда по воде до них докатились звуки музыки, Крейвентон повернулся к Ханне:

– Могу я пригласить вас на танец?

Он протянул к ней руки, она оттолкнула их, возмущенно заявив:

– А не многого ли вы хотите?

– Да! Да, я хочу танцевать, едва заслышу музыку.

– А потом за буйное поведение вас заберет полиция.

– Они не могут забрать меня только за то, что я танцую. Вот если вы начнете кричать, стражи порядка и впрямь вполне могут арестовать меня. И я не сомневаюсь, что вы закричите, стоит мне спросить, как мы собираемся провести завтрашний день?

Ханна кричать не стала, просто улыбнулась и ответила:

– Не знаю, что собираетесь делать вы, а я буду обедать с сестрой, ее мужем и их четырьмя головорезами.

– Прекрасно, а живут-то они где? Не в Корнуолле же? Вы уверены, что этот обед займет целый день?

– Пусть не целый, но большую его часть. Они живут в Илинге.

– Илинг? О, я знаю Илинг. Знаком кое с кем с улицы Норткорт Авеню.

– Я прохожу мимо Норткорт Авеню, когда иду к Джейни, – сказала Ханна. – Они живут в тупике Баттермир. Это всего на три или четыре улицы дальше.

– И это там ваш зять продает фрукты и овощи?

– О, нет, торгует он в центре города; и как я вам уже говорила, у него киоск на рынке, но сейчас он собирается прикупить еще другой магазин.

– И его фамилия Харпер?

– Да.

– И он живет в тупике Баттермир?

Ханна не ответила на вопрос, воскликнув:

– Вы же не сделаете этого?

– Почему нет? – Дэвид принял позу, начиная представление: – Добрый день, миссис Харпер. Надеюсь, вы уже отобедали. Я друг вашей сестры, друг для встреч по четвергам, и случайно проходил мимо. Понимаете, один мой знакомый живет поблизости на Норткорт Авеню. О, спасибо за приглашение, да, я, пожалуй, зайду на минуточку, – и он протянул свою руку, словно здороваясь с кем-то, при этом продолжив: – Да, и мне тоже очень приятно познакомиться. Много слышал о вас от Микки, вы ведь знаете Микки Макклина?

– Вы не посмеете!

– Конечно, посмею. Да, на самом деле посмею. Я вполне способен сделать что-то подобное. На тот случай, когда мне хочется чего-то очень-очень сильно, у меня есть некий потайной источник куража, к которому я всегда могу обратиться. В большинстве других ситуаций я проявляю трусость и просто сбегаю. Кажется, я бегу всю свою жизнь, но порой, изредка, я поворачиваюсь лицом к происходящему, и думаю, что завтра может статься как раз такой случай.

– Пожалуйста, не надо.

– Почему нет? – Теперь голос Дэвида был совершенно серьезен. – Если вы не пообещаете встретиться со мной завтра, для меня это будет обычное воскресенье. По воскресеньям я просыпаюсь поздно. Питер заранее интересуется, буду я обедать дома или нет. Если да, то он готовит превосходное жаркое; если же нет, то я обычно обхожусь без еды до самого вечера. Потом перекусываю где-нибудь и иногда, не часто, иду к Трафальгарской площади в церковь Святого Мартина на полях, а после службы спускаюсь вниз, чтобы узнать, не могу ли я чем-нибудь быть полезен. Но это совсем нечасто, потому что я отнюдь не склонен к благотворительности. Даже более, я далек от всего этого. Но я встречал людей, которые на самом деле являются филантропами в прямом смысле слова. Вот вам мой привычный воскресный день. Джилли и Наташа частенько приглашают меня в гости, но я чувствую, что им стоит посвятить этот день себе. Обычно они ходят на кладбище – навещают могилку Родни. А сейчас, даже не решившись пообедать со мной завтра, просто подумайте о том, например, как мы сможем повеселиться. Покатаемся на катере или возьмем напрокат машину, и я отвезу вас куда-нибудь далеко-далеко. С тех пор как я поселился в Лондоне, автомобиля у меня нет, но я частенько беру его напрокат. Можем поехать на побережье или в другое место, куда захотите. Просто подумайте над этим. Разве это будет не здорово?

Ханна мягко улыбнулась Дэвиду и покачала головой:

– Я не должна… То есть я не могу.

– Вы начали с «не должна». Снова Хамфри. Ладно, в котором часу возвращается Хамфри?

– По-разному, обычно около половины десятого.

– В половину десятого в воскресный вечер. – Дэвид дважды прищелкнул языком. – Так-так... Так-так. – Потом сказал: – Если мы не встретимся завтра, то я не увижу вас до самого четверга, если только вы не пообещаете пообедать со мной в какой-нибудь из дней до этого.

– Я не могу, нет… нет. Хамфри…

– О, Хам… фри. – Дэвид словно выплюнул надоевшее имя, и в его тоне слышалось раздражение, когда он продолжил: – Мне уже начинает сильно не нравиться этот ваш Хамфри.

Ханна не стала защищать мужа, объясняя Дэвиду, что он совсем не знает Хамфри и потому его слова несправедливы, вместо этого призналась:

– Мне бы хотелось пойти на службу в церковь Святого Мартина.

– Правда? О, это замечательно. Так и сделаем. И… и вы зайдете ко мне снова попить чаю, на этот раз настоящего? Как вы на это смотрите? Во сколько мы встретимся? Вы собираетесь к сестре на обед, я полагаю?

– Да, да, я должна. Мы… мы можем встретиться около трех или полчетвертого у станции метро Тоттенхэм-корт-роуд.

– Лучше в три, а? Это будет прекрасно. На самом деле прекрасно. Тогда я смогу допоздна поваляться в постели и съесть свое жаркое на обед. – Дэвид подхватил Ханну под руку и, притянув ее ближе, сказал: – Вы очень добры ко мне, и я вам безмерно благодарен.

И как ей было на это реагировать? Но ответа и не ожидалось; Дэвид показал на реку, где рассекало волны буксирное судно, и закричал:

– О, вот и она, Старушка Фанни-Дырявое-Дно!

– Что?

– Это старая баржа, я зову ее Старушка Фанни-Дырявое-Дно. Послушайте, что она бормочет. Просто прислушайтесь… Прислушайтесь к ней. Слышите? Вы ее слышите?

Ханна покачала головой, и он продолжил, посмеиваясь:

– Прислушайтесь: «Тук-тук-тук, тук-тук-тук, молю тебя… молю, не браню, молю. Тук-тук-тук, молю тебя».

Ханне пришлось приложить ладонь к губам, чтобы сдержать смех, и, прислонившись к перилам и вытерев глаза, она сказала:

– Знаете, вы, пожалуй, малость чудаковаты.

– Я? – Крейвентон тоже оперся на перила, подтолкнул камешек носком туфли и, когда тот с тихим всплеском упал в воду, заметил тихо: – Это прекрасное чувство - знать, что кто-то считает тебя чудаком, ведь не с каждым можно быть таковым.

Они повернулись, в молчании глядя друг на друга. Баржа исчезла из виду, и, если не считать волн, бившихся о берег, река замерла без движения. И когда Дэвид протянул руку и нежно накрыл ладонь Ханны своею, она также не шелохнулась.


Глава 5

Ханна приехала к Джейни в одиннадцать. Это было намного раньше, чем обычно, но она хотела поговорить с сестрой перед тем, как та начнёт готовить воскресный обед.

Но в прихожей с гостьей поздоровался Эдди, который высунул голову в проём кухонной двери.

– А, это ты, Ханна! Боже, как же я рад тебя видеть; ты никогда не приходила так вовремя.

– В чём дело? Где Джейни?

Эдди уже шел по коридору, вытирая руки чайным полотенцем.

– Джейни наверху; у неё опять спина разламывается. Сколько я ей ни говорил – ты же слышала, – но эта упрямица так и не перестала таскать мальчишку вверх по ступенькам, хотя он вполне в силах сам забраться. А если не в силах в свои два с половиной года, то уж никогда не сможет.

– Привет, тётя Ханна! Я так рада, что ты пришла, – донёсся голосок с лестницы.

Увидев десятилетнюю Мэгги, Ханна улыбнулась:

– Прекрасно: уже два человека рады меня видеть.

– У мамы болит спина.

Ханна сняла плащ и повесила на вешалку.

– Я уже слышала.

Мэгги хитро посмотрела на отца.

– Папа говорит, это потому, что мама носит Джона наверх. Он никогда не захочет ходить сам, если мама его носит, ведь правда?

– В скором времени, Мэгги, я оттягаю тебя за любопытное ухо так…

– Знаю, папа, знаю. – Дочка широко улыбнулась и спросила: – Ты приготовил картошку?

Эдди дочери не ответил, а посмотрел на Ханну:

– Иди-ка потолкуй с ней. Я принесу тебе чаю.

– Я буду кофе, если можно, Эдди.

– Я тоже буду кофе, тётя Ханна. Среди всего прочего, мне до смерти надоел чай в этом доме, – воскликнула Мэгги, перед тем как быстро убежать на кухню.

– Мэгги умеет разыгрывать козыри, – заметил Эдди, – на редкость умно действует, когда видит их под рукой. Дочка – настоящая помощница; заботится и о маме, и об остальных ребятишках. Хорошая девочка. Но сегодня воскресенье, Ханна, а ты знаешь, что Джейни готовит по воскресеньям: жаркое и гарнир из четырех видов овощей как минимум. Вот если бы ей приходилось их покупать, то, небось, не стала бы так усердно нас потчевать. – Его тон изменился. Эдди мотнул головой в сторону второго этажа: – Скажи ей там, что здесь всё в порядке; пусть не думает, будто дом рухнет, если она не сможет спуститься.

– Доктор приходил?

– А ты попробуй, скажи ей про доктора. Оброни словечко и посмотри, какой ответ получишь.

Когда Ханна открыла дверь в спальню, Джейни лежала на спине, а её голову поддерживала тонкая подушка. Ханна подошла к кровати.

– Только не надо закидывать меня вопросами и командовать, что нужно сделать внизу, я начну с главного: твою спину должен осмотреть врач, или же эта комната надолго станет твоим постоянным жилищем.

– Доброе утро, Ханна! Как мило, что ты зашла. Конечно, ты уже успела внизу сговориться с папочкой Эдди и мамочкой Мэгги!

Всё это было сказано таким вежливым и кротким тоном монастырской воспитанницы, что Ханна, смеясь, ответила в той же манере:

– Да, я встретила дорогого папочку Эдди, и он очень беспокоится о тебе. А что до мамочки Мэгги, так она потрясающе справляется, и сию минуту, представь себе, филе и овощи уже готовы. – Нормальным голосом Ханна добавила: – Теперь твоя душенька довольна?

Она придвинула кресло к изголовью и села поближе к сестре.

– Шутки в сторону, Джейни. Твою спину должен осмотреть врач.

– Правда? Не смеши меня, Ханна. Я знаю, как будет дальше: меня положат в больницу и растянут – ну, что-то в этом роде. Так сделали с нашей соседкой через дорогу, миссис Саундерс, и ей сейчас кошмарно плохо. Мне нужна ещё парочка таких спокойных дней, как этот, и всё пройдёт. Я же в курсе, что со мной такое: седалищный нерв. Помнишь сестру Амнезию?

– О, забывчивая Флорри, сестра Флорентина?

– Да. Она давала нам уроки биологии, помнишь? Там был большой холщовый плакат, который вывешивался на доске. На нем было изображено человеческое тело, но все «сомнительные» части аккуратно прикрыты. Удивительно, что мы знали, где наши зады! Никогда не думала, что у монахинь они есть. Как и ноги. Но посмотри, как монашки бегают сейчас: юбки задрались выше некуда и…

– Перестань болтать, Джейни. Хорошо, пусть это седалищный нерв, но один лишь аспирин его не вылечит. Тебе необходима консультация врача. Не знаю, о чём думает Эдди; нужно не потакать тебе, а вызвать доктора вопреки твоим настояниям.

– Он не такой дурак, чтобы действовать мне вопреки.

– Ха, много шума из ничего!

– Однако ты ведь пришла пораньше, чтобы рассказать кое-какие новости? Ну, выкладывай. Что вчера случилось? Ты его встретила?

– Да, встретила.

– И что было дальше?

Ханна рассказала все, что произошло накануне, начиная с обеда у Микки и до того момента, как они с Дэвидом расстались. И про обещание встретиться с ним снова.

– Когда?

– Когда-нибудь.

– Сегодня?

Ханна покачала головой:

– Нет, не сегодня.

– Врёшь. Ты собиралась встретиться с ним сегодня, но увидела меня в лежку и думаешь, будто должна сыграть роль любящей сестры и присмотреть за оравой внизу. Что ж, этому не бывать.

– Нет, я останусь!

– Посмотрим!

Они пристально уставились друг на друга, и Джейни спросила:

– Какой он?

Ханна ответила не сразу, а покосилась в окно, следом оглядела современно обставленную спальню, которая казалась непривычно опрятной, вновь перевела взгляд на Джейни и сказала:

– Не могу выразить это словами. Он замечательный собеседник, забавный и добрый.

– О Боже! Не попадись на «доброту» ещё раз. У тебя уже был один такой. «Дорогой Хамфри так добр. Я не должна делать больно Хамфри, потому что он добрый».

Повысив голос, Ханна воскликнула:

– Я имею в виду не такую доброту!

– И что же собой представляет другая доброта?

– Я… Я не могу сказать, но он не такой.

– Высокий и симпатичный?

– Да. И то, и другое.

– Состоятелен?

– Ну, не совсем, но… Думаю, условия его жизни достаточно комфортны.

– Тебе понравилась его квартира?

– Да, всё, что я там видела, было чудесным.

Джейни поморщилась, пытаясь двигаться в кровати, но спросила со смешком:

– Он показывал тебе спальню?

Ханна чётко ответила:

– Да, сестричка, он показал мне и спальню, и ванную!

– Мило?

– На самом деле очень мило.

– Комната симпатичненькая или типично мужская?

– Джейни! Не испытывай моё терпение. Это просто спальня, обыкновенная спальня. Единственное, что бросилось в глаза – немного антикварной мебели в гостиной.

– А теперь честно, когда ты увидишь его снова? Мне любопытно.

– Я… Я точно не знаю.

– Ну, после вчерашней инвентаризации вы наверняка уговорились о встрече. При условии, что всё сказанное тобой – правда.

– Я ещё не назначила время. Обещала, что позвоню ему…

Знает ли она его номер? Нет. Но зато ей известен адрес.

– Никак не решу, верить тебе или нет.

– Ну, сестричка, веришь ты или нет, не суть важно. Я останусь здесь до конца дня и получу в награду мясо и овощи. И не берусь угадать, что ты припасла для пудинга.

– Фрукты. Их полно в холодильнике.

– Очень хорошо: можно приготовить прекрасный фруктовый салат. А ты не подумала заказать сливки?

– Ступай вниз, мисс Воображуля!

Ханна направилась к двери, и тогда Джейни необычно мягко сказала:

– Знаешь что, Ханна... Кем бы ни был этот парень, он сотворил с тобой чудо. Ты вновь стала такой, какой была в двадцать лет. Продолжай в том же духе.

В ответ Ханна не смогла вымолвить ни слова. Она лишь почувствовала, что покраснела, и Джейни немедленно заметила:

– Что-то определённо изменилось. Я давным-давно не видела на твоих щеках стыдливого румянца.

Ханна замерла, прикусив нижнюю губу. Джейни права: что-то в ней изменилось за последние четыре дня. С плеч слетели годы унылой монотонной рутины, которые старили её раньше времени. А ведь она почти превратилась в матрону, хотя ей пока нет и тридцати. Кто виноват? Несправедливо обвинять во всём одного Хамфри. Ей стоило потребовать объяснения, ещё начиная с отдельных комнат. Но как что-то требовать от Хамфри? Невозможно требовать, когда имеешь с ним дело: по правилам ты вежливо задаешь вопрос, а он так же вежливо отвечает.

Спустившись вниз, Ханна встретила Мэгги.

– Тётя Ханна, ты останешься у нас на весь день? – громко прошептала девочка.

– Ну, я… правда, не знаю. А почему ты спрашиваешь?

– Только потому, что тогда я смогу пойти к Нанетт. Она устраивает у себя дома праздник. Я никогда ещё там не была, но на прошлой неделе мама обещала, что отпустит меня. Она купила мне новую мини-юбку и шёлковую блузку, это восхитительно!

– Что восхитительно? Мини-юбка или шёлковая блузка?

Мэгги засмеялась:

– И то, и другое. У Нанетт большой-большой дом. Я очень сильно хочу его увидеть. Папа говорит, что когда-нибудь мы переедем, потому что это место становится похожим на спичечный коробок, сжимаясь всякий раз, когда мама делает это снова.

– Делает что? – Ханна посмотрела в круглые тёмные глаза Мэгги, столь похожие на глаза Эдди.

 – Ну, снова становится беременной. Она хочет ещё мальчика. Сказала, что папе не по нутру платить за прислугу, поэтому он собирается грузить работой свою семью.

Ханна отвесила Мэгги легкий подзатыльник, и девочка притворилась, будто пошатнулась.

– Ты ужасный ребёнок, – воскликнула Ханна.

Мэгги повернулась и ответила:

– Я не ребёнок, и, тётя Ханна, я не помню, чтобы была ребёнком – всегда только самой старшей. Мне было четыре, когда родилась Винни, шесть – когда появилась Клэр, и восемь – когда добавился Джон. Я тогда сказала маме: «Это всё, да?»

– Не верю!

– Правда, тётя Ханна, так я и сказала. Мне надоело заботиться о малышне, и однажды я объяснила отцу, что у других людей есть няни, – Мэгги рассмеялась, – а он тогда ответил: «Здесь козу держать негде, и никакой няни не будет, пока у нас есть ты». Так ты уйдёшь сегодня рано, тётя Ханна?

Ханна вновь посмотрела в тёмные умоляющие глаза и против воли произнесла:

– Нет, не очень. Я никуда не спешу.

Внутренний голос предупреждал: «Послушай! Что ты делаешь? Не валяй дурака!», но Ханна продолжила:

– Только мне нужно позвонить. Я собиралась встретиться с другом, но это подождёт.

– Уверена, тётя?

– Конечно, всем сердцем. – Она положила руку на грудь и сказала: – Перекрестись и знай, что умрёшь, если однажды скажу тебе ложь.

– Тётя Ханна! Подумать только – ты это помнишь! Каждый раз, когда я врала, то так говорила.

 – Да, помню. Ты была настоящим чертёнком. Ну, частично ты им и осталась.

 – Спасибо, тетя Ханна.

Девочка потянулась вверх и быстро поцеловала Ханну в щёку.

– Пойду и доложу маме, что ты остаёшься, чтобы я смогла сходить на праздник?

– Да, иди. Но не удивляйся, если она попытается вставить тебе палки в колёса; настаивай, что я сама сказала, что никуда сегодня не собираюсь.

На кухне Эдди спросил:

– Что это за совещание в коридоре? Мэгги пыталась упросить тебя остаться? Ну а я говорю, что ты не останешься. Как обед закончится, твоя помощь не понадобится, так что сможешь идти по своим делам. Наверное, у тебя свидание, если я всё правильно понял.

– Нет, ты неправильно понял, Эдди, ты ошибаешься. Всё, что мне нужно, это позвонить, но не хочу, чтобы кто-то подслушивал!

– Как будто я бы стал подслушивать!

 – Как будто бы не стал. У тебя до сих пор есть телефонная отводка?

– Да, аппарат в сарае в саду. Это теперь мой новый кабинет и единственное здешнее место, где я могу побыть в покое.

Ханна не стала отвечать зятю иронией, а вышла из кухни и проследовала мимо кладовки в сад, в дальнем конце которого виднелась деревянная хижина.

Сидя на табурете перед шероховатой скамейкой, которая использовалась вместо стола, Ханна позвонила в справочную службу, продиктовала имя и адрес Дэвида и получила номер.

Она не позвонила сразу же, а с минуту сидела, размышляя: не удастся ли все же увидеть его этим вечером и пойти с ним в церковь Святого Мартина. Другой раз настанет только в четверг, но всего на несколько часов, и снова придётся обманывать.

Она набрала номер Дэвида.

– Да, чем могу быть полезен?

Это был голос Питера, и она назвалась:

– Питер, это я, Ханна Дрейтон.

– О, здравствуйте, мадам.

 – Здравствуйте, Питер, – ответила она. – Я могу поговорить с… – Ханна засомневалась, как ей сказать «Дэвидом» или «вашим хозяином», и со смешком проговорила:  – хозяином дома?

– Мадам, хозяин дома ушёл десять минут назад. Но он вскоре вернётся, потому что обедает сегодня здесь. Послушайте, может, сообщите мне ваш номер? Вы дома?

 – Нет, Питер, я у сестры.

После того, как Ханна продиктовала номер, с которого звонила, Питер сказал:

 – Он огорчится, что вы не застали его, и, я уверен, сразу же перезвонит. Сегодня прекрасный день, вы согласны, мадам?

 – Да, день прекрасный, Питер.

После паузы он заговорил вновь, мягко и утешающе:

 – Надеюсь, всё в порядке, мадам? Вы не попали в беду?

Ханна ответила звонким и бодрым голосом:

 – Нет, Питер! Ничего подобного. У моей сестры разболелась спина, и она вынуждена лежать в постели, а у неё четверо детей и муж, который знает намного больше о продаже овощей, нежели об их приготовлении.

Питер засмеялся:

– Значит, вы будете ангелом милосердия и возьмёте всё на себя, мадам?

 – Что-то вроде этого, только без ангела, Питер.

 – О, духи всегда являются под чужой личиной. В любом случае, мадам, как только мистер Дэвид придёт, я скажу ему, что вы звонили. Уверен, он свяжется с вами в ближайшее время.

 – Спасибо, Питер. До свидания.

 – До свидания, мадам.

Да, без сомнения, зная её номер, Дэвид даст о себе знать достаточно быстро…

Ханна звонила в двенадцать, и ещё не пробило и половины второго, когда шестеро едоков уселись за стол. Порцию Джейни отнесли наверх на подносе.

Пока телефон молчал, Ханна убеждала себя, что, вероятно, по воскресеньям Дэвид обедает не раньше двух.

– Забавно, тётя Ханна, что ты сидишь в мамином кресле.

– Мне это тоже кажется забавным, Винни, но, поверь, я не собираюсь сидеть в нём и дальше.

Эдди повернулся к шестилетней Винни, которая заняла место рядом с Джоном, и сказал:

– Милая, ты порежешь для братика мясо?

– О, чёрт возьми! Почему я всегда должна всё для него делать?

Винни ударила кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули, и наступила тишина, пока все присутствующие смотрели на Эдди, в то время как его взгляд был сосредоточен на взбунтовавшейся дочери. Эдди раздельно произнес:

– «Чёрт возьми»! Если я ещё хоть раз услышу что-то подобное, то отшлёпаю тебя так, что сидеть не сможешь.

С трудом удержавшись от комментария, Ханна возобновила трапезу. Кто-кто, а Эдди никогда понапрасну не повышал голос на своих детей.

Дрожащим голосом Винни выпалила:

– Ну ты-то всегда так говоришь, папа, а иногда ещё и похуже.

– Я могу, маленькая мисс, говорить и так, и ещё похуже, но ты не должна за мной повторять. Ведь помнишь, что сказала мама: если она опять услышит от тебя плохие слова, то пойдёт к директрисе.

Когда Винни начала хлюпать носом, Мэгги проворчала:

– Это называется подлить масла в огонь, папа. Если она разревётся, сам знаешь, что случится: Винни будет плакать не переставая, и мама приползёт вниз. Наверно, она слышала шум и уже интересуется, что здесь происходит.

– Мисс! Когда мне понадобится твой совет, я непременно его спрошу. А теперь ешь и благодари Бога, что у тебя на столе есть еда. Благодарить должны вы все.

Ханна сдержанно произнесла:

– И я тоже, папочка?

Дети за столом прыснули. Даже Джон понял, что есть повод для смеха; он расхохотался и попал вилкой прямо в подливку, заставив Клэр испуганно вскрикнуть:

– Посмотри, ты забрызгал мое чистое платье! Ах ты, грязнуля безобразный, Джон Харпер!

Эдди ничего не сказал, лишь поставил локоть на стол и дотронулся рукой до лба, но дети почувствовали предупреждение и – о чудо! – вновь принялись за еду, даже присмиревший Джон.

Пробило три часа. Они вымыли посуду, убрали на кухне и в гостиной. Джон, насытившись полной тарелкой мяса с гарниром и салатом из фруктов и сливок, теперь мирно спал в комнате у матери. Клэр смотрела телевизор, а Винни в спальне наблюдала за тем, как Мэгги собирается в гости. В зале Эдди сказал Ханне:

– Что ты собираешься делать до чаепития? Небось, тебе нужно идти.

– А ты?

– Я скажу тебе, что собираюсь делать, Ханна, – хочу полежать в тишине в ванне. Ни разу не слышал, чтобы здесь было так тихо. Можно подумать, дом опустел.

– Ну, в таком случае я пойду наверх, посижу и поболтаю с твоей женой.

– Ей это понравится, Ханна. Точно. – Эдди кивнул. – Признаюсь тебе кое в чем по-тихому, Ханна. Никогда не говорил этого раньше, но знаю – это правда. Она здесь скучает. Джейни хорошая мать, и нельзя представить себе жены лучше, но она скучает. По тебе. По другим своим близким. Ведь Джейни здесь общается только с такими как я.

Ханна быстро добавила:

 – Ну, все могло сложиться намного хуже, поверь мне, Эдди. Просто чертовски хуже.

Эдди засмеялся.

– Забавно слышать, как ты ругаешься, Ханна. Нельзя, чтобы дети услышали, а то для них это будет навроде индульгенции повторять такие слова. Мило с твоей стороны уверять, что могло быть и хуже, но я тоже знаю, о чём говорю. Джейни не воспитывалась среди людей моего пошиба, а попала сюда, спустившись на ступеньку или даже две по социальной лесенке. Я помню, как она это сделала, и никогда не забуду. Я люблю Джейни, забочусь о ней и буду заботиться всегда. Знаешь что? Хотя она никогда не признавалась в этом, но ей бы наверняка понравилось, если бы дети, во всяком случае девочки, учились в какой-нибудь школе при монастыре.

– О, это просто, их же много поблизости.

– Думаю, для нашей мисс Мэгги уже поздно.

– Не думай так! Мэгги будет прыгать от радости, получив возможность развиваться, – это у неё в характере заложено. Почему ей так сильно захотелось пойти в тот дом сегодня? Да потому, что он большой и подружка наверняка им хвалилась. Как я понимаю, тут ты мог бы помочь. Ты же говорил о покупке жилища побольше, и у тебя есть деньги – знаю-знаю, что есть. Необязательно переезжать в другой район – подходящие дома имеются и здесь. Купи, а не арендуй, коттедж с садом. Знаешь что, Эдди? В детстве Джейни отличалась талантом к живописи, и он вернется к ней при наличии места и времени. И её время настанет. Но сейчас она прежде всего хотела бы для детей хорошего образования, какое есть у неё, что она усердно скрывает.

– Ага, вот здесь ты права, Джейни действительно усердно скрывает свою образованность. Надо об этом подумать. Не то чтобы я никогда не думал, просто рассматривал с другой стороны. Однако спасибо, Ханна, ты задала мне вектор. Прикинь, интересно совпало, что ты пришла сегодня и мы вот так потолковали. Между нами говоря, у меня появилась возможность заполучить дом на Грейндж Авеню – неплохое местечко, – но с моей колокольни видится, что мы будем торчать там как белые вороны, а мне не по нутру, когда на меня смотрят свысока. Господи! Терпеть этого не могу. Но учитывая твои слова, что ж, я знаю, что дом продаётся и уже довольно давно – цена-то завышена, – так что, думаю, к твоему следующему приходу у Джейни будут для тебя новости.

Надув губы и покачав головой, Ханна ударила кулачком в грудь Эдди и сказала:

– Поверю тебе на слово, Эдди, поверю тебе на слово. – Они улыбнулись друг другу.

Настал его черёд осторожно толкнуть её в грудь со словами:

– Уж поверь, что говорю, то и думаю. А сейчас кое-кому требуется ванна.

И Эдди отвернулся, напевая:

— Ты в теплой ванне вымоешь меня, после грязнули-дочки нальешь воды и мне, и стану я белее светла дня, белей побелки белой на стене...

Так мурлыкая себе под нос, он поднялся по лестнице, но раздался звонок в дверь; Эдди остановился и посмотрел на Ханну, а она – на Эдди, сказав:

– Иди, я сама открою.

Когда Ханна подошла к двери, то опешила от удивления и воскликнула:

– Ты? Как ты… Но зачем? О Боже!

– Что такое? – Эдди уже стоял рядом с ней, разглядывая высокого мужчину, застывшего на ступеньке.

– Я… я просто зашел за Ханной, – сказал мужчина. – Полагаю, вы её зять? – Дэвид переводил взгляд с одного на другую. – Мы должны были встретиться в городе, но я подумал, что ей вовсе необязательно туда ехать. Я… могу я войти?


Глава 6

Ханна и Эдди расступились, и Дэвид прошёл между ними в прихожую.

– Надеюсь, я не помешал? – спросил он.

– Конечно, помешали! Вам следовало сначала позвонить! – воскликнула Ханна и обратилась к Эдди: – Это… мистер Крейвентон.

– В самом деле? Давайте-ка закроем дверь, присядем и познакомимся поближе. Проходите сюда, пожалуйста.

Эдди провёл гостей в гостиную и добавил:

– Хотя не думаю, что нужно дальше представляться. Я прихожусь Ханне зятем, а она мне, выходит, – он ухмыльнулся, указав на Ханну, – свояченицей. Моя жена лежит наверху, страдает от радикулита, а я как раз собирался принять ванну после тяжкого труда на кухне; так что, пожалуй, я пойду, а вы как-нибудь сами договоритесь. Спущусь позже, Ханна.

Щёки Ханны горели, когда Эдди покинул комнату. Она посмотрела на Дэвида и язвительно заметила:

– Не думаю, что ваш поступок можно назвать особо умным.

– Я и не собирался умничать, но сразу понял, что если позвоню вам, мы встретимся не раньше четверга. Честно говоря, я не согласен был ждать так долго.

Ханна судорожно сглотнула и поперхнулась; Дэвид приблизился к ней, но услышал:

– Если хлопнете меня по спине, я вас ударю.

Он от души рассмеялся и сказал:

– Не сомневаюсь. Но что плохого в моем визите? Между прочим, мне понравился ваш зять. Могу ли я надеяться на знакомство и с вашей сестрой? И неужели мне не предложат чашку чаю или чего-нибудь в этом роде? Если бы мы находились в моей квартире, Питер уже принёс бы поднос с чаем.

– Ах, да, ваш Питер и ваша квартира. Можете сколько хотите иронизировать, но должна заверить, что если бы дверь открыла Джейни, она бы всё обставила иначе. Она такая. Эдди временами кажется невежей, а Джейни хоть и изъясняется просторечно, но это лишь наносное, и на самом деле она до сих пор прекрасно помнит, как следует принимать гостей по всем правилам.

– Не волнуйтесь, Ханна! Из того, что вы рассказали о своей сестре, я сделал вывод, что она наименее чопорная женщина во всем мире.

Между тем наверху наименее чопорная женщина из всех живущих пыталась приподняться на локтях. Глядя на мужа, она спросила:

– Он внизу?

– Я так и сказал, и он умный с виду парень, впрочем, как и многие другие, кого я встречал. Настоящий джентльмен. Неудивительно, что Ханна в него влюбилась.

– Ш-ш! – Джейни посмотрела на наряженную в белую блузку и короткую юбку дочь, рядом с которой, так же широко распахнув глаза, стояла Винни. И эта маленькая мисс тут же поинтересовалась:

– Кто тот мужчина, который говорит с тётей Ханной? Её парень?

Джейни хотела прикрикнуть на девчушку, но сдержалась, сказав только:

– Придержи язык. У тети Ханны нет парня, это просто… знакомый.

– Как он хоть выглядит-то, папа?

Мэгги посмотрела на отца, и тот ответил:

– Ну, он бы тебе понравился: высокий, симпатичный и говорит совсем не как я, а правильно, ну, ты понимаешь.

Мэгги скривилась, ткнула Эдди локтем и воскликнула:

– Ваш жаргончик мне вполне понятный, м’лорд!

Тут Джейни упала на постель со стоном:

– О Боже! Мне опять поплохело.

– Мама, мама… – Мэгги склонилась над матерью. – Если он такой хороший, что понравился тёте Ханне, да так сильно, что обскакал дядю Хамфри, то он совсем не будет против того, как мы говорим.

– Послушай меня, девочка, – прошипела Джейни в лицо дочери, – он, конечно же, будет против. Если он джентльмен, то ничего не скажет, но примет это к сведению, и итогом его размышлений на выходе из нашего дома станет вопрос: «Кто все эти люди?», и ещё: «Зачем я только с ними связался?».

– Погодь-ка, – погрозил жене пальцем Эдди. – Да если бы я принял его за такого снобского парня, то засунул бы его ногу ему же в… – дочки смотрели на отца, дожидаясь заветного слова, и когда он буркнул «зад», они захихикали. – Во всяком случае, – добавил Эдди, – он просится подняться наверх, чтобы повидать тебя.

– Ты не впустишь его в эту комнату. И куда это ты собралась, Мэгги?

– Я просто спущусь вниз, мама.

– Нет. Ты просто оставишь наших гостей наедине на какое-то время.

– Ну, ма! Если они собирались поссориться, то ругались слишком тихо, и сейчас, наверное, уже перестали, а я хочу посмотреть, с чего мы все так всполошились, и самой посудить, не хочу ли я найти мужчину такого же типа.

– О Боже! Что на неё нашло! Мне необходимо встать с кровати. – Джейни вновь приподнялась на локтях, а Эдди довольно бесцеремонно вернул её в прежнее положение. Джейни вскрикнула от боли, а муж с раскаянием извинился:

 – О, прости, любовь моя, прости…

Он повернулся к дочерям и сказал:

– Давайте, топайте… спуститесь по лесенке сами, пока я вас не ускорил! Ну же!

Девочки метнулись из комнаты и брызнули по лестнице, потом, замерев перед дверью в гостиную, посмотрели друг на друга, и Винни прошептала:

– Что нам делать? Как же мы войдём?

– Просто постучим в дверь, – вызывающе бросила Мэгги, – вот так.

Она подошла к двери, постучала и крикнула:

– Тётя Ханна, можно нам войти?

Когда дверь открылась, Ханна удивленно уставилась на племянниц и спросила:

– Вы когда-нибудь раньше стучались в дверь собственной гостиной и просили разрешения войти?

– Н-н-нет, тётя Ханна. Но мы подумали… а вдруг ты там… э-э, з-з-занята.

У Ханны вырвался смешок. Она повернулась и сказала:

– Прошу!

– Хорошо. Хорошо. Но, может быть, вы позволите мне представиться самому?

Когда высокий мужчина встал рядом с Ханной, девочки попятились, не отрывая от него глаз.

– Наверное, ты Мэгги, старшая? – обратился Дэвид к наряженной Мэгги, и та, расплывшись в улыбке, ответила:

– Да, я Мэгги, и я тут хозяйствую уже несколько дней, потому что мама слегла с больной спиной. Но сегодня обед готовила тётя Ханна. Она сказала, что останется подольше, чтобы у меня получилось сходить в гости. Меня позвали на праздник к подруге, но я не смогла бы пойти, если бы тетя Ханна не пришла.

– Что за праздник? В честь дня рождения?

– Я… не уверена. Вряд ли у неё день рождения, она просто хочет, ну…  – Мэгги бросила взгляд на Ханну и добавила: – Думаю, она просто хочет похвалиться своим большим домом. Она про него в школе все уши прожужжала. Говорит, там есть даже оранжерея… Шикарно, правда?

– Я бы сказал, что да, – кивнул Дэвид.

– А у вас большой дом? – не удержалась девочка.

– А ты собираешься идти на праздник или нет? – вмешалась Ханна.

– Да, собираюсь, тётя Ханна, но ещё куча времени. Начнётся никак не раньше четырёх.

– Ну, сейчас уже пятнадцать минут четвертого, и тебе пора.

 – Да, конечно.

Демонстрируя приличествующее безразличие, Мэгги сосредоточилась на высоком и симпатичном мужчине, который, как она решила, был именно такого типа, который ей подойдет, когда она вырастет. Мэгги возобновила разговор с вопроса, оставшегося без ответа:

– Так у вас большой дом?

– Я не назвал бы свой дом большим, как, впрочем, и маленьким. Там довольно обширная гостиная, но она используется и в качестве столовой.

Описания Дэвида прервала Ханна, которая почти прикрикнула:

– Девочки, вам нет необходимости здесь сидеть!

– Только на минуточку, тётечка Ханна. Пожалуйста.

Услышав такое вежливое обращение, Ханна закрыла глаза, повернулась, положила руку на каминную доску и устремила взгляд в очаг, где не горел огонь.

– Вы говорили?..

Дэвид фыркнул и умоляюще посмотрел на стоящую к нему спиной Ханну, потом, поднеся руку к губам, сказал:

– Ах да, я говорил о моей квартире. Этажом выше есть ещё одна – там живет мой друг, – а ниже находится подвал, заполненный книгами. Как видишь, дом разделён на три части, так что, вероятно, можно сказать, что он достаточно большой.

– Мне… нравится смотреть на дома, любые дома и квартиры, потому что я думаю, что могла бы стать дизайнером интерьера. Этому учат в техническом колледже и…

Сжав плечо Мэгги, Ханна стащила её с дивана, и девочка, не меняя тона, пожаловалась:

– Ай, тетя Ханна, пусти! Это новая кофточка!

Ханна не ответила, но подтолкнула племянницу к двери, по пути бросив Винни:

– И ты тоже! Ступай.

Открыв дверь, Ханна выставила допросчиц в коридор. Мэгги повернулась к ней и буркнула:

– Все удовольствие испортила, тётя Ханна!

Не ответив, Ханна вернулась в гостиную и не слишком вежливо закрыла дверь прямо перед носом племянницы. Она стояла, осматривая комнату, а Дэвид сидел, почти скрючившись от сдерживаемого смеха.

Теперь Ханне и самой захотелось посмеяться, но в то же время её раздражало, что Дэвид вот так с бухты-барахты заявился к Харперам. А вдруг по какой-то причине Хамфри вернётся домой раньше обычного и, не найдя жену там, придет к Джейни выяснить, не у нее ли Ханна?

Когда внутренний голос проворчал: «Чёртов Хамфри!», она снова упрекнула себя за такие мысли и вспомнила, что вечером в четверг муж посмотрел на неё как-то странно. Он не дурак и наверняка заметил в ней перемену. Что будет, если Хамфри попытается выяснить, что послужило причиной этой перемены? Возможно, удастся свалить всё на написание детской книги – ему же известно, что уже некоторое время жена занимается творчеством, – но сочтет ли муж сочинительство достаточным основанием для столь резкой метаморфозы?

– Пожалуйста, подойдите и сядьте рядом, Ханна. Простите за бесцеремонность, но у меня имеется два оправдания. Одно я уже назвал – мне было невыносимо думать, что мы не увидимся вплоть до четверга, второе же состоит в том, что мне вдруг стало нестерпимо одиноко.

– Ну, а что вы делали по воскресеньям раньше?

– Пытался гулять в парках. Пожалуй, я изучил их все. Ну, кроме одного или двух. – Дэвид усмехнулся. – Иногда заглядывал в церковь. Не смотрите так удивлённо, не суть важно, что это развлечение из древних времен. И, знаете, сейчас церквей осталось не так уж много. Мне нравится, когда они пусты, хотя иногда я приходил в самый разгар службы. Не могу припомнить, чтобы хоть раз был счастлив в воскресенье. Представьте, окажись я в центре Сахары потерявшим память, всё равно бы почувствовал, когда наступит воскресенье. Воскресеньям, как ни странно, свойственно давить на вас, где бы вы не находились. Но мне никогда не было так хорошо, как сегодня, особенно в последние несколько минут. С Мэгги хлопот по горло, так ведь?

– Она — маленькая обезьянка! Отчасти очень хорошая, но только отчасти. Через четыре-пять лет за ней понадобится глаз да глаз.

– Сколько ей?

– Десять.

– Неужели?! Всего десять? Ну и ну! Думаю, что внимательно присматривать за ней понадобится гораздо раньше, чем через четыре-пять лет. Я-то счел, что ей двенадцать или тринадцать. Этот наряд… Во всяком случае, надеюсь, что мне позволено остаться до того момента, как Мэгги вернётся из гостей.

– О, не уверена.

– Ну, как поступим? Вообразите, чем займусь я и что будете делать вы, если выгоните меня: я просто поброжу поблизости в ожидании, пока вы выйдете, а вы будете слоняться здесь, верша своё доброе дело и растягивать пребывание у сестры, просто чтобы позлить меня. Ведь так?

– Нет, не так. – Голос Ханны зазвучал тихо и устало. – И вы это знаете.

Она откинулась на спинку дивана. Дэвид последовал примеру собеседницы, повернул к ней голову и мягко спросил:

– Что в вас такого, что привлекло меня с первого взгляда? Вы же были одеты очень просто тем утром. Нет, не неряшливо, но совсем неподходяще вашему возрасту. То длинное серое пальто прибавляет вам несколько лет.

– Ну спасибо!

– Всегда пожалуйста. Позволю себе дать вам совет по поводу одежды: никогда не носите вещи с квадратными вырезами, потому что у вас достаточно широкие плечи.

Ханна выпрямилась, чувствуя, как её захлёстывает волна негодования. Она всё ещё злилась, когда он добавил:

– Но это красивые плечи. Платьям и шубам некоторых женщин не на чем держаться: плечи слишком покатые, а ещё многие дамы выпячивают грудь. И, бьюсь об заклад, вынуждены прибегать к подплечникам.

 Ханна затряслась от смеха, и Дэвид притянул её к себе. Впервые почувствовав его объятия, она начала громко хохотать. Дэвид забеспокоился и пробормотал:

– Ш-ш! Вас услышат наверху!

Потом его тон изменился:

– О, не надо! Почему вы плачете? Пожалуйста! Я дурак… Идиот… Просто пытался развеселить вас, заставить посмеяться… А теперь это... Всё хорошо... Пожалуйста! Всё хорошо.

Ханна стала ощупывать платье в поисках кармана с носовым платком. Когда Дэвид протянул свой платок, она схватила его и стала судорожно вытирать лицо. Ханна не вернула платок, а скомкала в кулаке.

– О, Дэвид! Я запуталась.

– Знаю. И понимаю, что являюсь тому причиной. Более того, я рад данному обстоятельству. Не могу поверить, что мы познакомились только в прошлый четверг — кажется, будто я думаю о вас уже много-много лет. О вашем лице, манерах, о голосе – обо всем; и за короткое время нашего знакомства вы словно бы превратились из куколки в бабочку, стали красивее, хотя и более хрупкой, более восприимчивой к боли. Однако главное, что я чувствую – вы открываетесь для любви. Да, мне пришлось это сказать, потому что, подобно бабочке, вы, кажется, подошли к стадии покоя, когда вашим крыльям предстоит просохнуть на солнце. А едва они просохнут, вы позволите себе жить полной жизнью.

Ханна всматривалась в его лицо, думая: «Эти речи! Слишком затейливые, но… всей душой понимаю, что он хочет сказать, и я действительно оживаю. Да… но что же произойдёт, когда, как у бабочки, мои крылья просохнут? Как быть с Хамфри?»

Волевым усилием Ханна взяла себя в руки и сочинила яростный ответ на свои внутренние метания: «Ладно! Если я всегда буду там, где Хамфри ожидает меня увидеть по своему распорядку, то всё продлится как раньше, по крайней мере, между нами, но… но не с этим мужчиной и не здесь. Нет, нет! Когда крылья бабочки высохнут, что-то случится. Это неизбежно. Но... даже не думай! А почему бы и нет? Почему бы не подумать? Я ведь знаю, к чему все идет. И отчаянно желаю, чтобы вскорости мы стали парой».

– Что такое?

– Ничего. Ничего. – Ханна прижала руку к животу. – Я переела, впрочем, как всегда, когда наведываюсь сюда. Лёгкое расстройство желудка. Будете чай?

– Вы ели мясо на обед?

– Да, филе.

– И собираетесь пить чай? Хорошо, если вы не боитесь пить чай, то смогу и я.

– Вы ели на обед мясо?

– Да, жареную баранину. Это, конечно, мясо, однако не такое тяжёлое, как филе, так что, надеюсь, мой нежный желудок с радостью примет чашечку чаю. Помочь вам его приготовить?

Дэвид собрался было подняться с дивана, но Ханна толкнула его обратно, воскликнув:

– Нет! Пожалуйста, оставайтесь, где сидите. Если не ошибаюсь, вскоре здесь станет на два человека больше, потому что я слышу голос Джона. А с ним и Клэр — она смотрела телевизор. Девчушке четыре года с небольшим, но она похожа на старшую сестру и всегда всем интересуется, так что приготовьтесь к допросу на случай её прихода.

Дэвид откинулся на диван и осмотрелся. Обстановка напомнила ему магазинную витрину на одной из респектабельных торговых улиц. Сплошь современные вещи, правда, некоторые не высшего качества, например, диван, на котором он сидел. Кресла рядом и другая мебель стояли вплотную к стене, видимо, из соображений безопасности передвижения. Дэвид отметил буфет и шкафчик для спиртного, тумбочку с радио. В комнате царил порядок: всё, что нужно, отполировано, обрамляющие окна серые шёлковые занавески выглядят свежими. В самом деле, эта комната многое говорила о монастырской воспитаннице с четырьмя детьми.

Когда дверь открылась, Дэвид приподнялся, ожидая увидеть ребятишек, но вместо них узрел главу семейства, который энергично тёр мокрые волосы полотенцем. Дэвид встал с дивана и неловко пояснил:

– Ханна ушла делать чай.

– Хорошо, хорошо. Садитесь: здесь можно не церемониться.

– Рад слышать.

Эдди перестал тереть голову полотенцем и покосился на гостя. Он не знал, как следует ответить на это замечание, но решил воздержаться от колкостей. Вместо этого спросил:

– Скажите, это правда, что вы знаете Ханну лишь с прошлого четверга?

– Да, это правда, и я тоже с трудом в это верю.

– Как я понимаю, вы женаты, но разошлись с супругой.

– Да, это тоже правда.

– Хм, вы поймите, я выспрашиваю не из любопытства. Мы очень любим Ханну. Моя жена всего на четыре года старше, но порой можно подумать, будто она мать Ханны, так Джейни волнуется за сестру.

– А были поводы для беспокойства?

С минуту Эдди ничего не говорил – достал из кармана гребень и принялся расчёсывать волосы. Разделил на косой пробор и зализал влажную густую шевелюру назад. Затем аккуратно повесил мокрое полотенце на подлокотник кресла и сказал:

– Ответить можно и да, и нет. Сначала-то нет, потому что и мысли не было волноваться, что Ханна поступит как-то непорядочно или неправильно, кроме разве что того случая, когда она сглупила, согласившись выйти замуж за напыщенное ничтожество, а всё от безысходности, потому как их отец, овдовев, затеял снова жениться. Для родителей Ханна была экономкой, и её отец ожидал, что дочь останется у него в прислугах до конца жизни, но мириться с мачехой в доме Ханна не смогла. Вот и выскочила замуж за первого же мужчину, который сделал ей предложение. По крайней мере, так представляется мне: тихая гавань, если понимаете, о чём я, но, с другой стороны, Ханна за все время и слова не сказала против мужа. Знай твердит, что он добрый. Но как можно быть одновременно и добрым, и вредным? Брак, так уж повелось, в обе стороны должен работать: и брать, и отдавать, от кровати и до завтрака, и даже до «Хорликса» или там какао. Хочу вас кое о чем спросить. Наверное, мне не полагается, и вы сейчас скажете, что это не моё собачье дело, но, как я только что объяснил, мы для Ханны, получается, самые родные и близкие. И я хочу от вас прямого ответа, и мигом пойму, получил такой или нет. У меня уже сложилось кой-какое впечатление. Как ваш знакомец Микки Макклин, я тоже неплохо разбираюсь в людях.

Эдди усмехнулся, но Дэвид не моргнул, уже догадавшись, что именно у него спросят.

– Вот мой вопрос: это для вас лишь минутное увлечение? На вид вы мужчина хоть куда, любую заполучите, кого захотите. У вас есть стиль, и Ханна, скорее всего, уже на него запала, но я хочу знать, что чувствуете вы. Итак, вы женаты и давно живёте с супругой порознь. К чертям собачьим все эти «почему» и «зачем». Но мне нужно понять, не интрижка ли это вроде: «Повеселились и хватит, без обид, ладно?» Видал я такое, случается чуть ли не каждый день, и, если девушке не повезло, то остается с булочкой в духовке. Нет-нет, не вскакивайте! – Эдди взмахнул рукой у лица Дэвида. – Если с ней такое приключится, оправдаться не выйдет. Ханна не сможет свалить прибыток на мужа, если понимаете, о чём я.

Дэвид слегка приоткрыл рот и вытаращил глаза. Затем тихо ответил:

– Нет, не понимаю, но вернусь к этому позже. Тем не менее позвольте заверить, что я вовсе не рассчитываю на мимолетную интрижку. У меня ни к кому не было таких чувств, как к Ханне, и я сам в себе пока не могу разобраться. – Голос Дэвида стал хриплым, он подчёркивал каждое слово. – Не могу сказать, что очень этому рад, но, увидев Ханну впервые утром прошлого четверга, как вам уже известно, я до сих пор не способен выбросить её из головы. Кажется, она именно тот человек, та женщина, кого я всегда искал, но когда-то мы разминулись, и теперь, обретя её, я очень боюсь её упустить. Потому-то сегодня я рискнул ворваться в круг вашей семьи, ведь иначе пришлось бы ждать встречи с Ханной до четверга. Я чувствовал, что просто не смогу не видеться с ней так долго, вот вам мой ответ. И во мне теплится надежда, что Ханна разделяет мои чувства, хотя пока не признаётся. Этот добряк Хамфри, на которого она всё время оглядывается… Я не встречал этого парня, но уже его ненавижу. Теперь же, когда я ответил на ваш вопрос, не могли бы вы объяснить, что имели в виду?

– Объяснить, что имел в виду? И так все понятно.

– Вы сказали, если… – Дэвид не сумел заставить себя произнести «у неё булочка в духовке» и сформулировал иначе: – В случае беременности ей не удастся возложить ответственность на мужа. Что вы подразумевали? Он…

– Ну, я лезу малость не в своё дело… но объясню, потому как чую, что вам можно доверять. Так вот, насколько я слыхал от жены, у Ханны на что-то вылезла аллергия, и то ли Хамфри взял это в причины, чтоб заиметь отдельную спальню, то ли действительно побоялся заразиться – того нам-то никак не узнать, и самой Ханне не узнать, да она ни в жисть и не спросит, но с тех пор…

– Боже мой!

– Что вы сказали?

Наклонившись вперёд, Дэвид поставил локти на колени и закрыл лицо руками, помолчав, снова посмотрел на Эдди и вздохнул:

– Я просто сказал «Боже мой»!

– Да, ну, это может многое означать… Под «Боже мой» люди обычно скрывают, что думают на самом деле. Но я-то знаю, о чём вы сейчас думаете, кстати, до меня вот только сейчас дошло: услышь моя жена, что я вам наговорил про Ханну, она бы мигом снесла мне башку. По крайности, чертовски постаралась бы, потому что сама-то сгоряча выложила мне всё, что Ханна ей доверила в расстроенных чувствах.

Внезапно Эдди плюхнулся на диван. Не сводя глаз с Дэвида, который всё ещё сидел с опущенной головой, упершись локтями в колени, Эдди проворчал:

– Держу пари, когда вы шли сюда сегодня, то знать не знали, как вас примут, что Ханна, что мы. По дружку моему Микки Макклину, вы, небось, и не ждали увидеть человека с акцентом из Оксфорда, но точно не думали, что так удивитесь, правда?

Дэвид выпрямился и глубоко вдохнул. Повернувшись к Эдди, он заметил:

– Вы правы… Вы правы. Но могу сказать одно: я очень рад, что пришёл. Я знал, что слишком много себе позволяю, но не мог удержаться, и теперь вижу, что так и следовало поступить, потому что Ханна никогда не говорила мне ничего о своей личной жизни. Сколько лет она замужем?

Эдди на секунду задумался:

– Четыре года. Да, скоро будет четыре. Ей двадцать девять сравнялось.

Дэвид кивнул, соглашаясь:

– Да, помнится, она это упоминала. Четыре года. – Он покачал головой и снова повторил: – Четыре года. Неудивительно, что она так выглядит.

– Как – так? – Эдди сидел, внимательно слушая.

– О, когда Ханна пришла в офис мистера Джиллимена с рукописью книги, которую он теперь хочет опубликовать, она выглядела так отрешенно, словно человек, который ходит во сне. Казалось, что двигалась её одежда, а не она сама. Затем я изменил мнение, поняв, что у Ханны острый ум. И Джилли – это мистер Джиллимен, – и его жена, оба они почувствовали: что-то с ней не так. Наташа назвала её «потерянной», а я добавил, что она «обиженная», и это так и есть, правда? Она на долгое время потерялась, и её обижали.

– Здесь ты прав, приятель. Кстати, скажи-ка снова, как тебя зовут?

– Дэвид.

– Ну, я так и буду тебя называть, да?

– Конечно. Знаю, что твоё имя Эдди.

Мужчины улыбнулись друг другу. Эдди воскликнул, вскочив с дивана:

– Где этот чёртов… Извини, Дэвид! Дурная привычка! Чай. У неё было время сгонять на чайную плантацию и набрать заварки прямо с кустов.

– Замолчи! Я тебя слышу. Открой-ка дверь!

Эдди открыл дверь и увидел Ханну. Её руки были широко расставлены, держа деревянный поднос, на котором стоял чай для троих.

Дэвид тоже проследовал к двери и теперь смотрел на детей: Мэгги несла подставку для сдобы с кусками хлеба с маслом и большим пирогом, а Винни – маленький поднос со стеклянной вазочкой, полной варенья.

Дэвид заметил, что Мэгги явно нацелилась войти в комнату, но младшая девочка глянула на него и передала поднос со словами:

– Будьте осторожны, варенье может растечься. Оно домашнее, но мама не прокипятила как следует. Всегда так.

Из гостиной донёсся громкий голос:

– Винни! Поднимись и побудь с мамой. Ей уже отнесли чай?

– Она получает всё, что пожелает. Мы за этим следим, – ответила Мэгги отцу, хотя смотрела на Дэвида, а тот, улыбаясь, зашёл так далеко, что позволил себе ей подмигнуть. Мэгги хихикнула и едва не опрокинула подставку для пирога. Когда Эдди спросил:

– Что с тобой такое, мисс?

Она ответила:

– Ну, он мне подмигнул.

– Что?!

– Правда, папа.

– Так ты собралась на праздник или нет? – В голосе Ханны не наблюдалось и намёка на смех. — Если в течение следующей минуты ты не выйдешь из комнаты, то про гости можешь забыть. Представь себе, для одного дня я с тобой наобщалась предостаточно.

Сестры ушли, и совсем не тихо – Мэгги постаралась как можно громче хлопнуть дверью. Эдди повернулся к Ханне и проворчал:

– Девчонке требуются ежовые рукавицы. Уж я-то за нее возьмусь.


* * *

Дэвид с удовольствием пил чай. При этом он охотно болтал, в основном с Эдди и о Питере. Эдди резюмировал:

– Думаю, тебе чертовски с ним повезло, – и Дэвид ответил:

– Никто не убежден в этом больше меня!

Повернувшись к Ханне, Эдди заявил:

– Не знаю, что ты, миссис, задумала делать дальше, зато знаю, какое дело я задумал для тебя. Я заберу всё это на кухню и сам помою посуду, а ты со своим дружком поднимешься и представишь его моей жене.

– О, нет! Помнишь, что сказала Джейни?

– Да, как же, помню, мне-то она всыплет по первое число, если приведу к ней гостя. Но ежу ж понятно, что, не повидав его, она тоже миндальничать не станет. Может, это один такой случай их познакомить. – Эдди повернулся к Дэвиду и заметил: – Я не приглашаю тебя заглядывать к нам в каждое воскресенье, потому как сразу видно, что от тебя в моем семействе сплошной переполох, да, небось, тебе и самому хватило одного раза. Что скажешь?

– Ну, думаю, решение лучше оставить за твоей женой. Если она пригласит меня на воскресный обед, то, пожалуй, ты ничего не сможешь поделать.

– Чёрт! Вот ещё один проныра, способный вылезти сухим из воды. – Эдди взял поднос и уже на выходе заметил: – Ханна, оставь всё и делай, что я сказал.

Ханна пропищала притворно послушным голоском:

– Да, дорогой зять. Сделаю всё, что угодно, лишь бы тебе угодить.

– Понимаю, почему ты приходишь сюда по выходным, – сказал Дэвид. – Это настоящий дом.

– О, тебе легко говорить. Просто ты пока не видел, как они спорят: когда Джейни кричит, что не может больше терпеть, а Эдди собирается эмигрировать в Австралию. Что ж, давай с этим покончим. Не сомневаюсь, что после твоего ухода воплей тут будет предостаточно.

На лестничной площадке Ханна постучалась в дверь спальни Джейни и спросила:

– Можно нам войти?

– Нет, нельзя!

Ханна открыла дверь и сказала:

– Спасибо, сестра.

Она поманила Дэвида в комнату, и он увидел лежащую пластом жену кокни, воспитанную в монастыре.

– Добрый день, миссис Харпер. Простите, что застал вас в дурном самочувствии.

Джейни сначала уставилась на незваного гостя, а потом проартикулировала хорошо поставленным голосом:

– Это несправедливо. Ненавижу, когда меня ставят в невыгодное положение.

Ханна отвернулась и посмотрела в окно. О Боже, Боже… Ну точно сестра Вероника, читающая одну из своих утренних нотаций:

«Ты жуешь слова и выплёвываешь их сквозь сжатые губы. Каждое произнесённое тобой слово родилось в голове. Оно должно прозвучать полностью независимо от того, используется ли для похвалы или для порицания, или же в обычной болтовне о погоде. Начинать нужно, как уже было сказано, в глубине рта, и… Нет, Дженет Бейкер, мы не будем произносить: “На дворе трава, на траве дрова”, – я вижу, как ты уже шевелишь губами, проговаривая эту избитую фразу. Вместо этого ты внятно скажешь: “Я здесь, чтобы научиться правильно говорить по-английски, и сестра Вероника добьется от меня правильного произношения, даже если ей придётся сегодня задержать весь класс на полчаса, а это значит, хоккея не будет”».

Ханна повернулась к кровати. Боже! Без сомнения, сестра Вероника может гордиться выучкой Джейни.

– Ханна упоминала, что вы имеете дело с большим количеством самых разнообразных книг, если я правильно поняла.

– Да, можно сказать и так – с большим количеством самых разнообразных книг. В подвале под моей квартирой хранится по меньшей мере тысячи три томов, и это только один такой склад. Пожалуй, уместно назвать моего работодателя мистера Джиллимена книгоманьяком.

– Должно быть, у вас очень интересное занятие.

– Не знаю, интересное ли, но могу заверить, что это очень пыльное и вызывающее жажду занятие. Кроме того, оно действительно изнуряет и отнимает массу времени, поскольку мой начальник по мере возможности старается не пропускать ни одной распродажи. Он может пойти за одной конкретной книгой, а вернуться с пятьюдесятью или даже сотней.

– Раньше я много читала, когда выдавался досуг, конечно, – сказала Джейни. – Помню, заканчивая школу, я наслаждалась сочинениями Хью Уолпола, его «Хрониками Хэррисов».

– Ах, да, «Хроники Хэррисов». Его ведь посвятили в рыцари, не правда ли?

– О, неужели?

– Да; не знаю, за творчество или за заслуги на другом поприще, но он сочинил несколько отличных историй.

Ханна думала: «Хью Уолпол и “Хроники Хэррисов”...» Сомнительно, чтобы Дэвид когда-нибудь читал подобные романтичные книги. Ой, ей придётся выйти из комнаты, потому что если Джейни продолжит в том же духе, от смеха не удержаться. Но ведь это настоящая Джейни, отчего же так смешно?

Направившись к двери, Ханна посмотрела на Дэвида и сказала:

– Я оставлю вас, спуститесь потом сами, хорошо? Хочу посмотреть, почему младшие члены семьи притихли.

Она отметила, что сестра не сказала: «О, не уходи, Ханна», а только странно ей улыбнулась.

После того как дверь за Ханной закрылась, Джейни глубоко вздохнула. Затем снова заговорила, но не срывающимся на фальцет поставленным в монастыре голосом, а низким и серьёзным тоном:

– У нас немного времени: кто-нибудь из детей непременно войдёт, но я хочу кое-что у вас спросить.

Прежде чем она продолжила, Дэвид взял её за руку и сказал:

– Ответ – да: я серьезно отношусь к вашей сестре, очень серьезно. Как такое могло случиться всего за четыре дня, сам не знаю… видите ли, все произошло даже скорее – менее, чем за четыре минуты, наверное, с того момента как я впервые увидел Ханну. Да, я очень серьезно к ней отношусь.

– Так... так вы ее не обидите, я имею в виду... не используете её и не бросите?

– О, пожалуйста! У вас, конечно, не было достаточно времени, чтобы составить мнение обо мне, но я надеялся, что такого вы не предположите.

– Простите. Но я люблю Ханну и должна заботиться о ней. По сути она еще девушка, хоть и замужем за неким индивидом вот уже четыре года. Хамфри никогда не был с ней честен, как мне кажется. Тем не менее она настолько ему предана, что меня от этого буквально тошнит. В ее глазах он, знаете ли, ангельски добрый и на редкость рассудительный. Насколько я видела, с самого начала его доброта служила исключительно его личным целям, и мне очень интересно, к чему он собственно стремится, особенно учитывая их нынешний образ жизни. Она рассказывала вам что-нибудь о Хамфри, я имею в виду, личное?

– Нет… Она не рассказывала, но не затрудняйтесь, это сделал ваш муж.

– Ах, Боже мой! – Джейни зажмурилась на мгновение. – Вот и доверяй этому кладезю дипломатии, – она тихо засмеялась, – но до сих пор все, что узнавал Эдди, не шло дальше меня, и это знаменательно. Ах, если бы она встретила кого-то вроде вас с самого начала! Но теперь-то вы познакомились, и… вы ведь не позволите ей ускользнуть, правда? Знаете, у Ханны обостренная совестливость: она убеждена, что не должна совершать поступки, способные огорчить Хамфри. О-о! Хамфри. Я-то знаю, что сделала бы с этим хлыщом из Сити, выйди по-моему.

Дэвид засмеялся и сказал:

 – Что ж, жаль, что по-вашему не выходит; всё бы гораздо упростилось. Я твержу себе: «Не торопись», но сами видите результат — я сижу здесь, явившись за Ханной в чужой дом без приглашения только потому, что она не смогла встретиться со мной в условленном месте. И… Боже мой! Мысль о том, что не увижу ее до четверга...

– О да, четверг. Драгоценный Хамфри не может пропустить четверговую игру в бридж. Я бы еще поняла, если бы он уходил к женщине, но нет, дело в бридже.

– А потом он уезжает на выходные, чтобы побыть с мнимыми тетей и дядей…

– О, эти-то вполне реальные, – быстро вставила Джейни. – Хотелось бы, чтобы это было не так. Но нет, оба живы-живехоньки, и оба так же ограничены, как щелястый глаз ювелира.

– Что? – Дэвид прикусил нижнюю губу.

– Ах, это! – усмехнулась Джейни. – Щелястый глаз ювелира – это одно из выражений Эдди. Скорее всего, присловье его матери, потому что… – Джейни улыбнулась. – Ладно, я вам объясню, а то у Эдди это вполне может вырваться прилюдно. Видите ли, его матери частенько приходилось заглядывать в ломбард, как, полагаю, чуть не каждому в их квартале, и последним спасением для женщин было обручальное кольцо. Бедняжки наблюдали, как старый ростовщик прижимал к глазу увеличительное стекло, а иногда он поворачивался и ворчал: «Не пойдёт – камень закреплен ненадежно, а золота даже на зубную коронку не хватит». Тогда клиентки принимались вопить и умолять, пока закладчик не предлагал им хоть какие-то деньги, пусть даже ничтожные два шиллинга. Эти женщины, должно быть, претерпевали ужасные времена, но раз за разом выживали, и я ни разу не встретила среди них недовольную жизнью.

– Да, вы правы, пожалуй, в том, что они выглядят счастливыми. Те, кого встречал я, явно прошли через огонь, воду и медные трубы, но продолжали улыбаться.

– Да, именно таким путем мой Эдди и сумел достичь того, что имеет сейчас. Знаете, у него прекрасный овощной магазин, и он открывает ещё один.

– Рад за него. Мне приятно это слышать, понимаю, что вы заслуженно им гордитесь.

Джейни откровенно заметила:

– Знаю, вы говорите это просто из любезности, но правда в том, что я действительно им горжусь.

– Нет, я не бросаю слов на ветер и имел в виду именно то, что сказал. Всё так – вы гордитесь им, это понятно по каждому слову, сказанному вами о муже.

Когда Джейни неуклюже попыталась приподняться на локтях, Дэвид спросил:

– Что у вас болит? Позвоночник?

– Нет, – простонала она, – седалищный нерв. Всё, чего удалось добиться от доктора – совета отдохнуть, или поделать массаж, или попробовать холодные компрессы. Говорил, пакет замороженного гороха из холодильника должен принести облегчение. – Она рассмеялась и, откинувшись на подушку, пробормотала: – Ледяной горох меня только обморозил. К счастью, долго я не выдержала.

– Вы не поверите, – встрепенулся Дэвид,– если я скажу, что способен облегчить вашу боль в достаточной степени, чтобы по крайней мере вы смогли садиться?

– Да? У вас есть медицинская подготовка?

– Нет, но мой дедушка мучился от пояснично-крестцового радикулита, и наш старый врач показал бабушке, как облегчить боль, оказывая давление на определенные участки. Вы позволите мне попробовать?

– Ну…это… попробуйте, почему бы нет?

Он быстро встал:

– Вашему мужу придётся дать на это разрешение, а Ханна должна помочь вас перевернуть.

– Вы серьёзно?

– Да, серьёзно. Ведь это же совсем просто.

– Ну, если вы говорите, что можете облегчить боль, то начинайте. Идите на лестницу и позовите их.

Дэвид открыл дверь и крикнул, высунувшись на площадку:

– Эй, есть кто-нибудь?

Ханна и Эдди мигом вынырнули из кухни. Эдди поинтересовался:

– Что такое? В чём дело?

– Вы с Ханной можете подняться на минутку? – позвал Дэвид.

У подножия лестницы Ханна и Эдди обменялись быстрыми взглядами. Потом он толкнул свояченицу перед собой, и в мгновение ока они оказались в спальне.

– Он говорит, – кивнула Джейни в сторону Дэвида, – что может облегчить мою боль: мол, знает несколько фокусов.

– Нет, это не фокусы, а обыкновенное надавливание. Вы не против, чтобы я попробовал?

Дэвид посмотрел на Эдди, который пробормотал:

– Пока даже не знаю. Что ты собираешься делать?

– Просто давить на разные точки. Сначала нужно угадать, где источник боли. Кладешь палец на одну из точек и надавливаешь; признаюсь, это может оказаться очень больно. Нужно давить на протяжении тридцати секунд. Уже через пятнадцать секунд боль должна слегка отступить, а ближе к тридцати – совсем уйти. Если не проходит, значит, источник найден неверно, либо находится слишком глубоко под кожей, чтобы поддаться такому лечению. Но в девяти случаях из десяти способ срабатывает. Я сам видел, как бабушка буквально творила чудеса, когда лечила деда. Что решите?

Джейни взглянула на Эдди, потом они оба посмотрели на Ханну, а Ханна обратила свой взгляд на Дэвида и заметила:

– Если бы я страдала так же, как сестра, то решилась бы на что угодно.

– Ах, давайте покончим с этим без долгих заседаний. Это моё тело, и вряд ли это первая голая задница, которую он увидит, так что переверни-ка меня, ладно?

Джейни обращалась к Эдди, потом, остановив взгляд на Ханне, пробормотала:

– А ты придержи мою ночнушку как следует.

Эдди моментально перевернул жену на бок. Теперь она лежала ко всем спиной. Муж обнажил ее ягодицы, а Ханна стянула покрывало к ногам. Эдди повернулся к свояченице вполоборота и, качая головой, спросил:

– А ты доставила нам много развлечений в воскресный денек, довольна, небось, а?

– Не вини меня.

– Кого ж тогда винить-то?

– Может, вы двое наконец перестанете болтать и позволите знахарю сделать его работу?

Дэвид от души рассмеялся.

– Я лучше встану на колени, – сказал он. – Так удастся приложить большее усилие, чем просто наклонившись.

Ханна и Эдди замерли у изножья кровати, наблюдая, как большой палец Дэвида скользил по бедру Джейни, словно что-то ища, затем быстрым движением нажал, и по воплю страдалицы стало понятно, что задета чувствительная точка.

– Ах! Боже, больно-то как! – крикнула она, а Дэвид вместо ответа начал размеренно считать: семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать,.. после чего спросил:

– Стало полегче?

Послышался тихий вздох, прежде чем Джейни выдавила:

– Забавно, но вроде да.

– Девятнадцать, двадцать... Теперь лучше?

– Да, уже почти прошло.

Досчитав до тридцати, Дэвид убрал палец с больного места и спросил:

– Вы уверены?

– Ух. Поначалу было ужасно, но… Боже мой! Я бы ни за что не поверила! Давайте, продолжайте, сколько нужно.

– Простите, точек действительно много, и нажатие на большинство из них, вероятно, будет столь же болезненным. Что ж, я продолжу, готовьтесь!

За десять минут Дэвид избавил Джейни от четырёх болевых точек из шести. Посмотрев на удивленное лицо Эдди, он предложил:

– Иди, попробуй сам.

Эдди со смущенным видом опустился рядом с целителем на колени и уставился на ягодицу жены, словно видел ее впервые. Дэвид сказал:

– Позволь мне найти больное место.

Джейни вновь взвизгнула.

– Ага, вот здесь еще одно. Теперь плотно прижми к нему палец, надави со всей силы и отсчитай тридцать секунд.

После пятнадцать секунд Джейни подала голос:

– Проходит, но совсем не быстро. Ты жмешь недостаточно сильно.

– Ладно, я постараюсь... – Эдди сглотнул и добавил: – Ну, а теперь как?

– Так лучше. Да, проходит.

Ханна хихикнула и, когда двое мужчин взглянули на нее, сказала:

– Джейни, видела бы ты лицо своего мужа. Можно подумать, он открывает третий магазин!

Все рассмеялись, а Джейни медленно повернулась и пробормотала:

– Верится с трудом!

Затем, глядя на Дэвида, сказала:

– Спасибо. О, большое спасибо!

– Не за что. Советую повторять процедуру каждый день всю следующую неделю. Кстати, я выставляю счета раз в квартал. Понимаете, о чем я?

– Да… Да, сэр. – Джейни замолчала и покосилась на Ханну, потом снова перевела взгляд на Дэвида. – Интересно, вы бы не возражали против натуральной формы оплаты? К примеру, обед за процедуру? Только по воскресеньям!

Они все смеялись, когда дверь распахнулась и перед удивленными взглядами взрослых предстала Мэгги, которая, очевидно, недавно плакала.

Это обстоятельство заставило её мать рывком приподняться на локтях с болезненным стоном.

– Что случилось? Что такое? Иди сюда, дорогая.

Едва девочка шагнула к кровати, Дэвид и Ханна отошли, но Эдди длинной рукой притянул Мэгги к себе, приговаривая:

– Что с тобой, милая? Кто-то тебя обидел?

Мэгги покачала головой:

– Нет, папа. Нет.

– Ты была в гостях?

– Да, мам. – Мэгги кивнула Джейни и продолжила: – И стол был хорошим. Нанетт пригласила только троих: Беллу Смит, Барбару Браун и меня.

 – И как, большой у нее дом?

– Ну, мам, не такой большой, как она расписывала. Ее бабушка живет наверху, и еще у них есть постоялец. Он не шибко молодой, но, кажется, человек хороший, и после чаепития собирался показать нам фокусы. Поначалу-то все шло замечательно, и бабушка была веселой, смешила нас… Заставила меня пообещать одолжить ей поносить мою юбку, а я сказала, что конечно одолжу, и она взаправду сможет носить ее, потому что сама маленькая и худая. А потом в передней позвонили, и мать Нанетт пошла открывать.

Мэгги перевела взгляд с матери на отца и срывающимся голосом продолжила:

– Затем все как закрутится. Пришел он... Папа Нанетт. Принес ей подарок, и... Он был пьян. – Она взглянула на Эдди и добавила: – Ох, па, до чего же он надрался! Попер на жильца, который пытался выставить его – оказывается, он не должен жить там, с ними. Случилась драка, стол перевернулся и раздавил торт, замечательный был торт. Нанетт все вопила: «Нет, папа, нет, уходи!», а Белла и Барбара с криками убежали.

– А что сделала ты?

Мэгги взглянула на мать:

– Я тоже убежала, ма. Я жутко испугалась, но остановилась за дверью и видела, как бабушка что-то взяла... Не знаю, что это было, но она ударила пьяницу по затылку, и он свалился на пол. Затем к двери подошла мать Нанетт. Она плакала и без конца извинялась. Я сказала, что все в порядке, что мы увидимся с Нанетт завтра в школе, и чтоб они не волновались.

Отец крепче прижал её к себе, и Мэгги покачнулась, повернулась и уткнулась лицом в его грудь, громко всхлипывая.

 – Бедная женщина, – покачала головой Джейни. – И бедный ребенок! Эта новость разнесётся завтра по всей школе.

С залитым слезами лицом Мэгги выпрыгнула из рук отца, повернулась к матери и воскликнула:

– Нет! Не разнесётся, потому что я сказала девчонкам, что тогда с ними будет: я стукну их чёртовы головы друг о дружку, если они хоть заикнутся об этом случае. А еще я сказала, что не позову их на новоселье, когда у нас будет большой дом… – Она быстро взглянула на отца, который глядел на нее с неописуемым выражением, и пробормотала: – Ты… ты же говорил, что мы скоро переедем… что-то такое. Ну, я и сказала ей… им, и… – голос Мэгги затих, когда она поймала взгляд Эдди. – Сказала… что дом будет большим, но это секрет… ну, пока что.

В комнате наметилось движение. Ханна пошла к двери, Дэвид последовал за ней. Они молчали, пока не дошли до гостиной. Там Дэвид взял Ханну за плечи со словами:

– Только не начинай говорить, что ты думаешь по этому поводу, потому что я сию минуту увидел самый прекрасный мелодраматический эпизод за всю свою жизнь, причем подлинный. Да, правда… абсолютно подлинный. Какой характер: «Я стукну их чёртовы головы друг о дружку!»

Ханна взглянула на него сквозь слёзы. Тихим голосом Дэвид произнёс:

– Нам пора уходить. Ты не позволишь мне сойти с поезда и проводить тебя до дома, знаю это безо всяких вопросов, и мне не представится другой возможности, по крайней мере сегодня, сказать то, что я хочу сказать. Я люблю тебя… Ты нужна мне… Я хочу тебя.

Когда Дэвид рывком притянул Ханну к себе, она ахнула и хотела было протестовать, успев выдавить лишь:

– О, Дэвид…

Но тут его рот припал к её губам. Поцелуй был долгим и страстным, и Ханна неосознанно обвила руками шею Дэвида, а он прижал её к себе ещё ближе. С этого момента и началась их совместная жизнь.


Глава 7

Хамфри вернулся домой позже, чем обычно. Стрелка часов уже перевалила за половину одиннадцатого, когда Ханна услышала, как в замке проворачивается ключ.

Она в ночной рубашке сидела в гостиной перед электрическим камином и просматривала воскресную газету. Рядом на приставном столике лежали книга и журнал. Ханна намеренно положила их туда. Не отрывая глаз от газетных страниц, она ждала, пока Хамфри выполнит весь привычный ритуал: словно наяву она видела, как муж ставит у подножия лестницы свой портфель выходного дня, открывает шкаф и вешает туда пальто.

Потом он вымоет руки, пригладит волосы, расправит плечи и только после этого пройдет в гостиную. Мытье рук, приглаживание волос и выравнивание осанки были неизменными элементами церемониала умывания, который поначалу веселил Ханну, а затем начал порядком раздражать, так как ей казалось, будто муж готовится к чему-то неприятному.

Когда Хамфри вошел в гостиную, она подняла на него глаза поверх края газеты и сразу же отметила, что муж выглядит не таким довольным и терпеливым, как обычно.

– Ты зажгла камин, а на улице тепло, – первым делом сказал он.

– Я только недавно пришла, а в комнате было прохладно, – ответила Ханна. – Ты возражаешь, что я включила камин?

Она увидела, как распахнулись глаза Хамфри, а затем он сдавленным голосом произнес:

– Конечно, нет. Конечно, не возражаю, вот только из всех людей ты, наверное, единственная замерзла сегодня на улице.

– Камин дарит мне ощущение уюта.

Хамфри наградил жену долгим взглядом, но никак не прокомментировал её заявление.

– Хорошо ли прошли выходные? – вежливо поинтересовалась Ханна, складывая газету.

– Думаешь, очень приятно все выходные задабривать двух ворчливых стариков? –  буркнул Хамфри. – С годами у пожилых людей недостатки проявляются заметнее: старики становятся более категоричными, придумывают всякие правила, чтобы другие их соблюдали, и зацикливаются на определенных темах.

Хамфри встал у камина, опершись рукой на каминную доску, и Ханна тихо спросила:

– На каких, например, темах?

Хамфри резко повернулся к жене, словно она его спугнула:

– Что ты сказала?

Ханна подалась вперед, положила сложенную газету на приставной столик и напомнила:

– С твоих слов, твои тетя и дядя становятся все более категоричными и зацикленными на определенных темах.

– Ах да.

Хамфри выглядел удивленным, словно застигнутый врасплох, пока размышлял вслух.

Он сел в кресло, скрестил длинные ноги, откинулся на спинку, потер глаза и проворчал:

– Ну, вычитают что-то в газете, например, новость об очередном громком разводе, об актрисах, меняющих мужей как перчатки, и потом твердят, как это аморально.

Боже, Боже, Хамфри действительно был расстроен. Ханна пристально посмотрела на него. Развод? О, нет, нет, муж доподлинно знает позицию своих благодетелей по поводу разводов. Однажды он сказал, что они считают развод грехом, почти равнозначным убийству. Но отчего же он все-таки расстроился?

– Как прошли твои выходные?

Весь привычный ритуал пошел шиворот-навыворот, потому что, как правило, Хамфри задавал этот вопрос первым делом, едва заходил домой. Задавал с доброй улыбкой, словно ему действительно было интересно, как жена провела выходные. И сейчас, когда Ханна ответила, что ее выходные прошли на редкость хорошо, Хамфри полностью сосредоточился на ней.

– Значит, не так, как обычно?

– Не совсем.

 Ханна встала, но Хамфри не поднялся следом, а только подвинулся на краешек кресла, внимательно глядя на жену, отчего той захотелось признаться, что она чудесно провела время в субботу и еще лучше – в воскресенье. Но она ограничилась самым кратким изложением:

– О, в субботу я гуляла по Лондону, осматривала места, которые прежде не видела, а сегодня весь день провела у Джейни. Она с больной спиной лежит в постели, поэтому мне пришлось немало похлопотать.

– Но тебе, очевидно, это понравилось?

– Да. Да, так и есть. Я помогала готовить ужин и следить за домом, а где дети, там всегда много смеха и веселья. Да, мне понравилось.

Хамфри поднялся и встал на расстоянии вытянутой руки от жены, и от его слов внутри неё все перевернулось:

– Что же, раз ты так счастлива хлопотать по хозяйству, почему бы тебе не взять на себя все домашние дела? Я уже давно подумывал, что тебе, в общем-то, нечем занять свои дни и нужды в миссис Фенвик нет.

– О, нет, не смей, Хамфри! – громко воскликнула Ханна. – Я не отмету твое предложение, не взвесив как следует, но все же предпочла бы, чтобы кто-то другой следил за домом, потому что, сразу скажу – я ищу работу.

На самом деле Ханна об этом даже не думала, но выпалила первое, что пришло в голову. На секунду ей показалось, что Хамфри испугался, но он странно хохотнул и пробормотал:

– Да я так просто предложил. Я… я просто прикинул, чем бы занять твое время.

– Я сама найду, чем мне заняться, особенно в будни, Хамфри. Выходные же совсем другое дело – ведь не нужно никому готовить обед или ужин и ни с кем не нужно разговаривать. Ну, раз тебя это волнует, в будущем постараюсь использовать свое время более осмысленно. Я довольно давно хотела обсудить с тобой этот вопрос, но не представлялось возможности.

С легким удивлением Ханна заметила, что Хамфри выглядит расстроенным и её слова в какой-то мере выбили его из колеи, поскольку муж неожиданно протянул к ней руку. Не попытался её коснуться, а лишь просительно протянул руку и сказал:

– О, давай не будем решать с бухты-барахты. Видишь ли, я… скоро состоится ежегодная конференция, и я… Ну, как ты знаешь, она продолжится всего четыре дня, но я подумал, что если нам разрешат взять с собой жен, то ты, возможно… ну… ээ… – Он с трудом сглотнул. – Согласишься поехать со мной.

Ханна пристально посмотрела на Хамфри. Приглашение показалось спонтанным. Муж никогда прежде не просил её сопровождать его на зарубежные конференции. А Хамфри продолжал говорить:

– Уэйнрайт; о да, этот безусловно там будет. Прямо-таки лучится самодовольством с тех пор, как заполучил Бургойнов. Знаешь, скобяные товары, магазины на каждом углу, мелочи, пакеты и все такое прочее.

В этот момент Ханне захотелось рассмеяться. Она отвернулась от Хамфри, взяла книгу и журнал, но, проходя мимо него, не смогла удержаться от замечания:

– Скобяные товары? Теперь не гнушаетесь даже ими, да? Похоже, всего шажок остался до овощных палаток и уличных торговцев. – Она наполовину развернулась к мужу. – Почему бы вашей компании не обратить внимание и на них, ведь у них водятся деньжата. Не сомневайся.

– Ханна!

Она уже шагала к выходу из гостиной, и выкрик Хамфри прозвучал как приказ остановиться, но Ханна не сразу подчинилась. Она открыла дверь, вышла в коридор и только там повернулась к мужу и спросила:

– Да, Хамфри?

Его кадык дважды дернулся к подбородку, прежде чем Хамфри заговорил.

– Сарказм тебе не к лицу, – упрекнул он и в свою очередь съязвил, добавив: – Особенно разлива уличных торговцев.

Хамфри слушал, как жена поднимается по лестнице, и тревожился: что-то с ней случилось, уж слишком разительно она изменилась. Что-то произошло с прошлого четверга, когда она отнесла свою проклятую книгу к тому издателю, эксцентричному настолько, что тиражировал бы и надписи в вокзальных туалетах.

Хамфри передернуло. Боже, Боже! И все это после таких кошмарных выходных. Не должно человеку вплоть до среднего возраста расплачиваться за то, что в детстве кто-то проявил к нему доброту, но ничего не поделаешь: если хоть каким-то образом сократить еженедельную выплату долга, все его будущее окажется под ударом и станет не просто блеклым, а беспросветным до черноты. Нет уж, он слишком долго и тяжело работал и слишком со многим мирился, чтобы позволить такому случиться.

Когда наверху хлопнула дверь спальни Ханны, Хамфри посмотрел наверх, и в его голове промелькнула странная мысль: все его будущее сейчас зависит от неё.


Глава 8

Дэвид ждал на станции Тоттенхэм-корт-роуд и, завидев Ханну, поспешил к ней, но не стал ничего говорить, пока они не вышли на улицу, где он, крепко прижимая к себе ее руку, тихо спросил:

– Это ты?

– Отчасти.

– Но я не хочу только часть тебя; и знаешь, что? У нас в запасе всего два часа. До смешного мало.

Ханна слегка высвободила руку.

– Что ж, тогда давай не портить их с самого начала.

– О, дорогая. Расскажи, чем без меня занималась.

– В понедельник снова ездила к Джейни. Веришь-нет, она уже была на ногах.

– Нет!

– Да-да.

– Ну, я не слишком удивлен. Мой метод работает.

– Не спорю, в её случае твой метод действительно сработал, и в понедельник утром сестра заставила Эдди, пока тот не ушел в лавку, снова все проделать, как ты учил. Воспользовавшись оказией, мы поговорили, и она высказала свое мнение о тебе.

– И?

– Что – и?

– Не прикидывайся. Что она сказала?

– О, она сочла тебя хорошим, честным.

Дэвид снова прижал руку Ханны к себе.

– А во вторник что ты делала?

– Во вторник… Ну, ходила в Британскую библиотеку.

– И чем там занималась?

– Изучала, как писали для детей в последние сто лет.

– Хм, Джилли будет очень интересно об этом послушать, – с улыбкой сказал Дэвид. – Кстати, он в восторге от твоей книги.

– Правда?

– И он попросит Олли Свинберна нарисовать обложку. Олли – чудесный детский иллюстратор. Тебе предстоит многое обсудить с Джилли в твой следующий визит к нему.

– Не могу поверить.

– Однако ж, это правда. Сказка продолжается.

– Да, – зачарованно вздохнула Ханна и более трезвым голосом добавила: – Сказка. Вот на что это похоже – на небылицу, вымысел.

Дэвид со столь же рассудительной интонацией возразил:

– Но на самом деле это не сказка, Ханна, только не для меня. Все происходящее – часть реальности; и я так долго ждал тебя. Смотри-ка! – Он вытянул руку ладонью к небу. – Начинается дождь, побежали!

И, как двое детей, они помчались, пока не достигли железной лестницы, по ступеням которой барабанили капли дождя. Дэвид устремился к двери, нашаривая в кармане ключ.

Дверь открылась, и Питер поприветствовал их:

– Божечки! Я думал, это лодыри, сэр.

Когда Питер помогал Ханне снимать жакет, она, смеясь, спросила:

– Что за лодыри?

– Приставы, мэм. Бывало, заявятся и ну гнать из дома каких-нибудь бедолаг.

– Но это ведь и сейчас случается, да? Приставы и сейчас выселяют людей?

Питер тем же серьезным тоном ответил:

– Да, мэм, боюсь, что такое случается сплошь и рядом даже в наше время.

– Все готово? – перебил его Дэвид.

– Да, сэр, все готово и ждет вас, с пылу, с жару.

– Вы приготовили ужин?

– Конечно, мэм. Ведь это особенный вечер.

– Старый дурень, – покачал головой Дэвид. – У него сегодня выходной, но он настоял, что вернется и приготовит ужин. Хотя я ему говорил, что мы не захотим ужинать, верно?

– Нет-нет, я не прочь поужинать. Весь день маковой росинки во рту не было, берегла аппетит для вечера. Правда-правда, – теперь Ханна кивала Дэвиду, – я не завтракала, а на обед съела лишь яйцо-пашот.

– Боже! Что ж, мэм, тогда начнем с паштета. Подам через минуту.

Паштет был восхитителен. Рулетики из камбалы в соусе таяли во рту, как и плечо барашка с гарниром, а десерт «фрукты дурака»[3] превзошел всех своих собратьев, которых Ханне прежде доводилось пробовать. На самом деле, весь ужин показался ей невероятно вкусным, и она так и сказала, а Питер выразил свое удовольствие, пообещав:

– Я буду готовить для вас в любое время, мэм, в любое время.

Немного погодя, за кофе, Ханна вздохнула:

– Нет, это не сказка, ведь в сказках обычно бывает счастливый конец. Это мечта, и если у мечты есть конец, он редко счастливый.

– А у этой мечты он непременно будет хорошим. Я уже все решил и спланировал вот здесь, – Дэвид постучал себя по лбу. – Увидишь, все получится. Именно об этом я и хотел поговорить. Но давай сначала выпьем кофе.

Они выпили кофе, Ханна снова поблагодарила Питера, и старый слуга ушел наслаждаться выходным.

Ханна и Дэвид услышали щелчок закрываемой двери и откинулись на спинку дивана. Ханна сказала:

– Куда он пойдет в такое время? Уже почти девять… О, нет! Уже почти девять. Как быстро пролетело время!

– Точное наблюдение, поэтому иди сюда. – Дэвид привлек её к себе. – В ответ на твой первый вопрос: Питер отправился в свой клуб. Это заведение работает до последнего клиента. Питер как-то сказал, что клуб предназначен для одиноких слуг и денщиков, и со смехом добавил, будто членский билет дают только тому, кто может поклясться, что никогда не называл хозяина его христианским именем. И это не шутка, потому что сам он постоянно говорит «да, сэр». Не раз я пытался убедить его не обращаться ко мне «сэр» – он Питер, я Дэвид, по моему мнению, этого довольно, – но безуспешно. Полагаю, дело в привычке. Но все равно, пусть лучше у меня будет такой друг как он, чем любой другой из знакомых мне мужчин, а у меня обширный круг знакомств, как среди благородного сословия, так и среди простых людей. Но, – Дэвид обнял её, – хватит о Питере и его причудах. Давай поговорим о нас, Ханна?

Стиснутая Ханна тяжело задышала.

– Когда… я смогу говорить, давай.

– О, прости, любовь моя, прости. – Дэвид ослабил хватку, наклонился к Ханне и сказал: – Да, вот что ты для меня – моя любовь. Моя любовь. Не могу поверить. И не ищу ответа на вопрос, который постоянно занимает мой ум: неужели с нашей первой встречи прошла всего неделя? Значит, время не властно над чувствами: за секунду можно умереть от страха или ожить, как я, когда увидел тебя в первый раз. Пусть я никогда не смогу объяснить случившееся – как уже говорил, это и не нужно, – но мне хочется знать, каким будет наше будущее.

Ханна попыталась высвободиться из объятий Дэвида, но он снова притянул её к себе, на этот раз нежнее, и прошептал:

– Ханна, мы оба нашли кое-что очень редкое… по крайней мере, насколько я могу судить.

 Она помешкала с ответом, потому что Дэвид смотрел ей в глаза, и было трудно подобрать слова, способные выразить, что она в тот момент чувствовала. В разлуке она постоянно думала о нем и вскоре поняла, что не просто влюбилась в Дэвида, но по-настоящему любит его. Но разве не то же самое было у неё с Хамфри? Нет, сейчас все по-другому, она действительно любит этого мужчину. Все ровно так, как он и сказал: она стремится к нему, желает его и всегда будет в нем нуждаться. И от нее зависит, найдется ли Дэвиду место в её будущем или нет. Но Хамфри никуда не делся.

«Не говори этого! Не говори!» – взывал к ней разум, когда сквозь пелену мыслей пробился голос Дэвида:

– Что такое, дорогая? Что случилось? Я тебя расстроил?

Ханна закрыла глаза, чтобы не видеть его, и сказала:

– Ты никогда не сможешь меня расстроить, Дэвид, только если разлюбишь меня. И да, я тоже люблю тебя и тоже не понимаю, как это произошло. Только знаю, что ждала этого долго-долго.

– Значит, мы должны быть вместе навсегда.

Услышав решительные слова, Ханна распахнула глаза, покачала головой и воскликнула:

– Нет! Нет, я не могу. Мы не можем, Дэвид, быть вместе, не причинив боли другим людям, но мы можем встречаться.

– На стороне, ты имеешь в виду: по вечерам в четверг и по субботам, возможно, воскресеньям, пока Хамфри не изменит привычный распорядок.

– Да, пусть так. Именно это я и имела в виду, но послушай, послушай, – Ханна прижала палец к губам Дэвида, – я чувствую, с ним что-то происходит. В воскресенье Хамфри вернулся очень злой. Выходные у него прошли плохо: тетя и дядя постоянно брюзжали. Он жаловался на их узколобость и при этом сослался на их мнение, что хуже развода только убийство. Брак для стариков – это пожизненный союз, ни больше, ни меньше. И раздельное проживание следует за разводом в их списке смертных грехов.

– Возможно ли, что у Хамфри есть любовница?

– О, нет! Нет! – Ханна покачала головой и рассмеялась. – За каждым его движением пристально следят. Думаю, что сами родственники за ним присматривают по мере сил, да и домоправительница – их домашнее сокровище – уж приглядит, чтобы Хамфри оставался в рамках. Мне кажется, что иногда пожилые супруги ведут себя довольно капризно, и когда экономка чувствует, что ей необходимо от них передохнуть, то просит Хамфри приехать на длинные выходные – как-то так. Именно поэтому он берет только две недели непрерывного отпуска, а еще две недели разбивает на дни, чтобы иногда добавлять к выходным и пятницу. Но раньше я никогда не видела, чтобы он возвращался оттуда таким раздраженным – пожалуй, почти несчастным, – как в прошлое воскресенье. И надо же такому случиться именно в то время, когда я чувствовала себя на вершине блаженства. – Ханна коснулась его щеки, и Дэвид схватил её за руку, пока она, широко улыбаясь, продолжала говорить: – Я обошлась с ним чуть ли не дерзко, а когда Хамфри похвалился новым клиентом, занимающимся скобяными товарами, нашла в себе смелость указать, что скобяные товары находятся примерно на том же уровне, что и овощные палатки и уличные торговцы.

– Серьезно?

– Да, и могу заверить, что я так переменилась благодаря вам, мистер Крейвентон. – Покивав, Ханна добавила: – Я все продолжаю гадать, почему раньше ни разу ему не возразила, хотя нельзя же обижать человека, который все время добр и заботлив… – На этих словах улыбка пропала с её лица, и она вздохнула: – В некотором смысле.

– Да, в некотором смысле, – повторил Дэвид.

Ханна внимательно посмотрела на него, но не стала развивать тему, потому что тихий внутренний голос бубнил: «Нет-нет, Джейни точно никогда никому об этом не расскажет, да и Эдди не поднимет этот вопрос, это даже не обсуждается». И Ханна быстро выпалила:

– Я думала, где бы нам встретиться на неделе – может, пообедаем вместе у Микки?

– О, да, отличная идея. Каждый день будем там обедать.

– Ах, нет! Это заметят! Миссис Фенвик приходит дважды в неделю, но… – Ханна поджала губы. – Я уже сказала Хамфри, что ищу работу.

– Правда?

– Да. И это тоже стало потрясением для него, бедняги. Знаешь, он этого не заслуживает, потому что он такой…

– Если еще раз скажешь о его доброте, у меня начнется истерика. Честно, я закричу во весь голос. Если человек предположительно так добр, как твой муж, но одновременно столь же жесток, подозреваю, что с ним что-то не так.

– Слушай, я не хочу это обсуждать, но на самом деле он не… мы не… мы больше не спим вместе.

– Знаю, дорогая, Эдди мне проболтался… О, не злись на него. Это случайно проскочило в разговоре. Он вовсе не собирался со мной откровенничать. Я могу сказать лишь, что твой Хамфри, должно быть, самый большой дурак в мире. – И снова Дэвид прижал её к себе и тихо произнес: – А я хочу любить тебя, по-настоящему любить. Понимаешь? И об этом не нужно говорить, просто так должно случиться – и поскорее.

Ханна ответила ему долгим взглядом, но не стала повторять «и поскорее» – тело помогло ей обойтись без слов.


* * *

Она приехала домой за пятнадцать минут до Хамфри и уже лежала в постели, когда он поднялся наверх, постучал в её дверь и позвал:

– Ты в порядке?

Ханна ответила:

– Да, но очень устала и решила лечь пораньше.

– И хорошо. И хорошо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Хамфри.


Глава 9

Снова пришел четверг, и Ханна сидела на стуле напротив мистера Джиллимена с разинутым ртом и выпученными глазами, а издатель между тем говорил:

– Двести фунтов. Вам эта сумма кажется недостаточной?

Ханне пришлось сглотнуть, чтобы суметь закрыть рот, и, моргая, она ответила:

– Я… Простите, но я потрясена. Я… я ничего подобного не ожидала.

– А как много вы ожидали?

– О, даже не знаю. Пятьдесят?..

Мистер Джиллимен перевел поблескивающие глаза на Дэвида, стоявшего сбоку стола, и, усмехнувшись, произнес:

– И почему ты мне не намекнул, сколько она рассчитывает получить?

– Мы… мы об этом не говорили.

– Ты никогда не умел заниматься делом, а?

– Все зависит от того, сэр, о каком деле тут идет речь.

– О, перестань! – Джилли снова посмотрел на Ханну и сказал: – Ну что ж, две сотни фунтов, но вы получите их не сразу: половину при сдаче рукописи, то есть, сейчас, а остальное после выхода книги. Условия контракта: аванс в счет роялти[4], а если не удастся продать достаточно экземпляров, чтобы выйти на рентабельность, уверен, я найду для вас работу на одном из моих складов!

– Удивительные условия.

Мистер Джиллимен бросил взгляд на Дэвида.

– Что ты сказал? – нахмурился он.

– Ну, мне многим приходилось у тебя заниматься, но ни разу за процент с прибыли.

Ханна переводила взгляд с одного на другого: они пикировались так, как могли только друзья, но – двести фунтов! Что на это скажет Хамфри? Две сотни фунтов за её наивные детские стишки. Стоит ли ему рассказывать? Нет. Нет, она не станет. Ну, не сейчас, сначала нужно купить себе новой одежды: в последнее время она порядком обносилась, но никак не могла набраться духу и попросить у мужа денег. Слова Дэвида о её неподходящем наряде угодили не в бровь, а в глаз.

Внутренний голос настойчиво диктовал ей список неотложных покупок, но между тем в душе зародилось некое новое чувство, похожее на ликование. Перед глазами возник маленький бесенок, держащий в лапках эскиз наряда, который она видела этим же утром в витрине магазинчика в переулке, пока шла сюда от станции. Она ещё остановилась рассмотреть туалет: изысканный костюм с длинной юбкой, серо-стального цвета с сине-зеленой оторочкой, и в комплекте к нему до дрожи красивая блузка из мягкого шелка… Наряд выглядел таким шикарным, таким… непозволительно роскошным, что Ханна заставила себя уйти. Но теперь образ костюма маячил перед глазами, а бесенок выглядывал из-за рисунка и шептал: «Почему бы и нет? Ты же не знала, что получишь двести фунтов. На самом деле ты бы удивилась даже предложенной сотне».

Голос мистера Джиллимена развеял иллюзию, и бесенок с рисунком испарился. Старик обращался к Дэвиду:

– Сходи наверх к моей жене и скажи, что я присоединюсь к вам за кофе. Не понимаю, почему ты всегда убегаешь на перерыв и оставляешь меня тут работать в одиночку.

Брови Дэвида слегка дернулись вверх, и он живо кивнул:

– Да, сэр. – Прищелкнув каблуками, он развернулся кругом и быстро промаршировал из комнаты.

– Выпендрежник. – Джилли перевел взгляд на Ханну и добавил: – Догадались вы или нет, но кофе – это лишь предлог, чтобы заставить его на минутку оставить нас наедине. Я хотел кое-что у вас спросить.

Ханна вопросительно посмотрела на издателя и увидела, что в глазах старика уже не пляшут веселые искорки: он глядел на неё с серьезным видом. Улыбка исчезла с лица Ханны, и она тихо сказала:

– Да?

Мистер Джиллимен положил руки на стол и наклонился к Ханне:

– Наверное, вы подумаете: «чего он сует нос в чужой вопрос?», или даже «не его собачье дело» и тому подобное, но все же это в какой-то мере касается меня и моей жены. Видите ли, мы очень любим Дэвида. Он, наверное, рассказывал вам, что мы потеряли сына, так вот, Дэвид занял место Родни, хотя и намного старше его. Вдобавок он перенес весьма плачевный опыт брака и с тех пор все отношения, что у него завязывались, были скоротечны – обычно ограничивались одним походом в театр или ужином в ресторане. Но сейчас, судя по его рассказам, даже после столь непродолжительного знакомства, вы ему более чем просто симпатичны. Вы  замужняя женщина, миссис Дрейтон, но из тех крупиц, что мне удалось собрать, я понял, что ваш брак не назовешь счастливым. К чему я это: зная Дэвида, могу сказать, что ему нелегко мириться с вашей несвободой, а сам он, законно оформив раздельное проживание с супругой, до определенных пределов волен жить так, как захочет. Что я собирался спросить, и в ответ хочу услышать просто «да» или «нет»: являются ли эти отношения для вас просто развлечением, чтобы скрасить скуку, вроде как прежде её скрашивало написание вашей очаровательной книжицы? Итак, «да» или «нет»?

Ханна не определилась, рассердил ли её столь откровенный интерес, но определенно почувствовала себя напуганной, причем настолько, что не смогла ответить мистеру Джиллимену, пока тот не проворчал:

– Ну же, вы должны знать.

– Да. Да, я знаю, и ответ – нет. Я не воспринимаю эти отношения как развлечение, совсем нет. Но у меня по-прежнему есть муж, и он ничего плохого мне не сделал. Он даже по-своему добр, хотя наш брак не… – Она с трудом сглотнула и медленно покачала головой, а потом снова подняла глаза на собеседника и спокойно договорила: – Не такой, каким должен быть. И это продолжается довольно давно, в основном из-за мужниного чувства ответственности за тетю и дядю, пожилых и больных людей, с которыми он часто проводит выходные. Точнее, с ними он проводит все выходные. Они… они, похоже, этого требуют. Я им никогда не нравилась. – Ханна кривовато улыбнулась и добавила: – Его тетушка терпеть не может блондинок и считает их легкомысленными и опасными. На самом деле, она убеждена, что такие солидные степенные мужчины, как её племянник, ни в коем случае не должны жениться на таких, как я.

– Господи, Боже мой! – Мистер Джиллимен откинулся на спинку кресла, не сводя с Ханны глаз. – И как долго вам уже приходится с этим мириться?

– О. – Она посмотрела по сторонам, словно воочию видела все эти недели, дни и ночи, проведенные в одиночестве, и ответила: – Больше двух лет.

– А до этого все было нормально?

– Ну, Хамфри всегда часто навещал тетю и дядю. Поначалу я ездила с ним, но, точно так же, как его тетушка недолюбливает блондинок, я недолюбливаю высоких пожилых леди с вытянутыми лицами и редкими волосами.

Мистер Джиллимен рассмеялся:

– Вижу как наяву. – Снова выпрямился и тихо сказал: – Не знаю, какое будущее уготовано вам обоим, но пока что, если вы сумеете подарить Дэвиду немного счастья, а он сможет сделать то же самое для вас, мы будем этому рады. Простите меня за то, что так нагло сунул нос в ваши дела, просто Дэвид нам очень дорог… Что ж! – Старик встал и взмахнул руками. – Кофе! Идемте наверх. – Он протянул Ханне руку и когда она вложила свою ладонь в его, повел гостью вокруг стола, говоря: – Он, наверное, спросит вас, о чем мы толковали. А если узнает, то разозлится, придет ко мне и скажет не лезть, куда не просят. Значит, мы обсуждали детскую поэзию, да?

Он стоял к ней лицом, и Ханна, глядя в лучистые мудрые глаза, подтвердила:

– Да, конечно. Именно для этого я сюда и прихожу – обсудить детскую поэзию.

Мистер Джиллимен кивнул и, почти как в танце, увлек Ханну по комнате к двери, потом к лестнице, не переставая тараторить:

Макгинти – садовник,

Ворчливый ковбой,

А Понго – наш пудель,

С прической смешной,

Отец – проповедник,

Он книги читает

Я стану богатым —

Он мне обещает![5]

Ханна, улыбаясь, последовала за ним наверх, а мистер Джиллимен оглянулся и сказал:

– Думаете, только вы можете сочинять детские стишата? Вот этот я написал в восемь лет. Да, представьте, сам написал.

Они зашагали дальше, издатель снова и снова декламировал свой стишок и пританцовывал, а Ханна, пытаясь двигаться в такт, все думала: неужели она, совсем как Алиса из Страны чудес, попала в сказочную страну и сейчас танцует с человеком, очень похожим на Безумного Шляпника. Безумного в хорошем, добром смысле: понятно безумного, симпатично безумного, мудро безумного, но превыше всего – по-детски безумного. Да, вот оно самое лучшее безумство – детское безумство.

А потом сказка про Алису внезапно сменится историей про Золушку, и прекрасный принц поведет её на обед и снова скажет, что она – самое прекрасное создание из всех, кого он встречал.

Протанцевав до гостиной, Ханна, смеясь, плюхнулась на диван, а мистер Джиллимен уселся рядом с ней. Двое присутствовавших в комнате стояли у кофейного столика и просто смотрели на новоприбывших, а затем Наташа Джиллимен повернулась к Дэвиду со словами:

– И снова работа для медиков, думаю, лучше сейчас же им позвонить.

– Да, ты права. – Дэвид кивнул в сторону хихикающих на диване Ханны и мистера Джиллимена и добавил: – И посетительнице тоже требуется неотложная помощь. Похоже, она заразилась.

Откинувшись на спинку дивана и по-прежнему содрогаясь от смеха, Ханна услышала, как кто-то рядом с ней монотонно бормочет:

– У неё потрясающе заразительный смех.

Что же, Безумный Шляпник так сказать не мог – должно быть, он превратился в Белого Кролика. И пока все вокруг веселились, Ханна вдруг почувствовала, что сейчас расплачется, и тут в комнате стало странно тихо. Ханна знала, что все ещё спит, и молилась, чтобы этот сон не кончался, особенно когда прекрасный принц сел рядом с ней и притянул её голову себе на плечо. Королева заставила её глотнуть кофе, и они с принцем набросились на Безумного Шляпника, который в свое оправдание экспрессивно заявил:

– Это же самое лучше, что могло случиться: она наконец-то расслабилась.

Ханне нравился Безумный Шляпник, определенно, нравился.


Глава 10

Ханна всматривалась в элегантно одетую изысканную незнакомку в напольном зеркале, не веря своим глазам. Неужели это она? Не может быть.

Она сняла пиджак, изучила силуэт длинной юбки, разгладила шелковую блузку и повернулась перед зеркалом, чтобы получше рассмотреть себя со всех сторон.

Хозяйка магазина крутилась вокруг неё, и зрелище ей определенно нравилось.

– У вас волосы завязаны в хвост, мадам. Но мне кажется, вам больше пойдет, если вы соберете их в свободный узел на затылке.

Отражение в зеркале молча кивнуло, соглашаясь.

– У вас прекрасные волосы. Какой чудесный цвет! – Хозяйка отступила на три шага назад, окинула Ханну взглядом с головы до ног и в театральным жесте заломила руки. – Уже давно я не продавала наряд с таким удовольствием. Эти вещи выглядят так, словно на вас и шились. Их можно носить и вместе, и по отдельности – в зависимости от ситуации. Обратите внимание, пошив намеренно простой, без вычурной отделки.

– Да, вещи великолепны.

– И на редкость элегантный крой. Повернитесь, мадам.

Ханна послушалась, и когда роскошная юбка прошелестела вокруг её икр, закрыла глаза. Недавно, в Алисиной Стране чудес, ощущение счастья было так велико, что хотелось плакать, а сейчас ей казалось, будто чудесный сон все еще длится.

– Теперь я все это упакую, – напомнила о себе хозяйка. – Брюки тоже берете? Они такие изящные!

Ханна вновь надела пиджак, скользнула ладонями по лацканам и на секунду замешкалась с ответом.

– Э-э, да… А можно я так и пойду?

– Нисколько не возражаю, мадам!

Хозяйка рассмеялась, а Ханна покраснела.

– Это, конечно, представляется вам глупой причудой…

– Нет, что вы, мадам. Конечно, нет. Я совсем не против. Буду только рада увидеть, как вы выходите из моего магазина в этом наряде. А вашу одежду я запакую.

Женщина не сказала «вещи» или «платье и пальто», а просто «одежду». Сердце Ханны бешено стучало. Она покупала роскошный наряд за сто двадцать пять фунтов! Теперь она осознала, почему попросила мистера Джиллимена выплатить половину гонорара наличными, ведь чековой книжки у неё не было, а почувствовав себя богачкой, она хотела тратить деньги.

Издатель отсчитал десять десятифунтовых банкнот, тепло улыбаясь, и сейчас, отдавая двенадцать купюр владелице магазина, Ханна уже собралась было добавить пять фунтов, но та вдруг сказала:

– Пусть будет сто двадцать, хорошо?

Ханна поблагодарила, довольная тем, что ей сделали скидку, потому что иначе она едва наскребла бы на билет на метро до дому.

Хозяйка вручила покупательнице старую одежду, сложенную в пакет, бледно-голубой с одной стороны и с желтой надписью «Ивонн» с другой. Затем проводила Ханну до дверей, выразив надежду еще не раз увидеть её в своем магазине.

Ханна прошла всего несколько метров до центральной улицы, когда заметила, что на неё обращают внимание – и это на Оксфорд-стрит, где можно напялить на себя хоть мешок, хоть изысканное вечернее платье в любое время дня и ночи, и никто и слова не скажет.

Намереваясь позже вечером встретиться с Дэвидом, Ханна отказалась от его предложения пообедать вместе, но сейчас ей хотелось броситься назад в Джейсон-гарденс, чтобы похвастаться, и не только Дэвиду, но и двум очаровательным людям из «Алисы в стране чудес», ведь Наташа тоже стала частью её чудесного сна.

Все же Ханна не поддалась искушению вернуться к друзьям и отправилась домой.

К счастью, миссис Фенвик уже ушла, потому она поднялась прямиком в свою спальню. Первым делом Ханна устремилась к большому зеркалу. Там отразилась незнакомка – уравновешенная, стройная, элегантная… Элегантная – на этом слове её мысли окончательно запутались. Вот когда её увидит Дэвид…

Но сегодня она не могла надеть этот наряд – слишком рискованно. Пока нужно его спрятать. Но вот куда? Разве что у задней стенки гардероба, среди зимних вещей.

Ханна переоделась, прошла на кухню, села за стол и так и сидела, барабаня пальцами по краю столешницы, спрашивая себя: «И что теперь? Что мне делать?» и уже зная ответ – теперь осталось только заняться с ним любовью.

О Боже, да как она вообще могла о таком подумать? Она ведь замужем!

Внутренний голос заявил тихо, но твердо:

«Да, ты никогда так не думала, пока тебе не пришлось два года спать через стенку с садистом».

– Нет, он не такой.… Не называй его так. Не такими словами…

«Хорошо, придумай другое название. Но только не начинай опять: Хамфри добрый, он такой добрый».

Она вдруг обнаружила, что шепчет, и сказала вслух:

– Прекрати, Ханна. Прекрати так думать.

Остаток дня казался бесконечным. Она не могла дождаться, когда Хамфри наконец откроет дверь, и наконец услышав, как ключ повернулся в замочной скважине, отправилась в столовую и встала у стола, делая вид, что накрывает ужин.

Обернулась и прижала ладонь к губам – Хамфри стоял в дверном проеме, и было видно, что он болен.

– Я не хочу есть, – просипел он голосом хриплым, как карканье. – Кажется, я простудился. Мне бы кофе и пару таблеток аспирина. Пойду, полежу.

Ханна последовала за мужем в коридор, бессвязно бормоча:

– Как это ты умудрился простуду подхватить – на тебя не похоже.

– Наверное, у нас в офисе эпидемия. Надеюсь, скоро пройдет. Я взял отгул: у меня еще три дня осталось, которые нужно использовать до конца месяца – иначе просто пропадут. В любом случае до завтра я поправлюсь.

– Позвонить твоим друзьям – предупредить насчет сегодняшнего вечера?

Хамфри удивленно посмотрел на неё.

– Зачем? Двое из игроков работают в моем отделе.

– Ах да, конечно.

Ханна смотрела, как муж взбирается по лестнице. Потом вернулась на кухню и на секунду задумалась.

Ну почему никогда не бывает так, как хочется? День так чудесно начинался, и она надеялась, что дальше будет еще лучше, когда она расскажет Дэвиду о своем решении. Необходимо позвонить ему. О, кофе. Надо сделать чашечку кофе, и наверняка за вечер пройдется приготовить еще не одну. Что ж, она готова поить мужа горячими напитками каждые полчаса — все что угодно, лишь бы на выходные он как всегда уехал по своим делам.

Дэвид сказал по телефону:

– О, Ханна, я так ждал нашей сегодняшней встречи. А как насчет выходных?

– Он откажется от своих планов, только если будет при смерти.

– Правда?

– Да.

– Тогда я начинаю молиться. Я не видел тебя лишь несколько часов, но мне они показались вечностью. Как прошел день?

– Ну, я потратила часть моего аванса.

– Неужели?

– Да, в одном месте спустила все, что получила, и даже на двадцать фунтов больше.

– Что же ты такое купила?

– Подожди и увидишь.

– Созвонимся попозже?

– Нет, он может услышать наш разговор из своей комнаты. Давай я тебе утром позвоню. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, милая.

Ханна сидела на кухне, и тут ей вспомнился бабушкин рецепт от кашля и простуды – мята, виски, сахар, лимон и кипяток.

Вот только где взять мяту? Ханна до сих пор любила мятные конфеты, которыми её всегда угощала бабушка. А еще в шкафчике был травяной чай из мяты с имбирем – их настоем бабушка пользовала домашних от простуды. Этим же средством лечили детей в доме Джейни, а для взрослых сестра предназначала микстуру покрепче. Итак, есть мятные конфеты и мята с имбирем – можно приготовить лекарство. Ханна щедро плеснула в кружку виски, добавила две ложки коричневого сахара с горкой, лимонный сок, немного мяты с имбирем и четверть пинты кипятка. Все хорошенько перемешала, сделала маленький глоток, закашлялась, проморгалась и понесла напиток в комнату мужа.

Хамфри лежал на спине с закрытыми глазами, прижимая ко рту носовой платок.

– Что это?

– Универсальное средство от простуды. Рецепт моей бабушки.

– Из чего оно?

Ханна перечислила ингредиенты. Хамфри приподнялся на кровати и посмотрел на неё.

– Ты мне раньше о нем не рассказывала.

– А зачем? Ни ты, ни я раньше серьезно не простужались. Так, изредка носом шмыгали – и все.

Он потрогал кружку и пожаловался:

– Горячо.

– Так и должно быть. И нужно выпить все залпом, а не маленькими глоточками.

Муж попробовал, закашлялся, заморгал, как она до этого.

– Ого, крепкая какая микстура!

– Пей до дна.

Хамфри внимательно посмотрел на жену, поднес кружку ко рту и начал глотать, остановившись только на секунду, чтобы перевести дух. Когда кружка опустела, он протянул её Ханне:

– Спасибо.

– Я все уберу и пойду спать. Думаю, тебе больше ничего не понадобится.

Он улегся, натянул одеяло до самого подбородка и спросил:

– Ты собиралась сегодня пойти к Джейни?

– Да, но не беспокойся. Я ей уже позвонила.

Муж кивнул. Он явно знал, что она кому-то звонила, и Ханна порадовалась, что в спальне нет параллельного телефона. Иначе Хамфри точно подслушал бы беседу.

– Спокойной ночи, Ханна, и спасибо.

– Спокойной ночи.


* * *

Она проснулась поздно. Было уже без двадцати пяти восемь.

Сидя в кровати, Ханна вдруг поняла, что её разбудило. Кто-то ходил туда-сюда, и двери то открывались, то закрывались.

О, Господи. Она вскочила, накинула халат и побежала на кухню. Хамфри сидел за столом.

Он улыбался, и когда заговорил, то его голос уже не хрипел.

– Средство твоей бабушки нужно запатентовать – волшебная штука. Я почти здоров. – Потом добавил: – Налить тебе чаю?

– Нет, нет, – Ханна замахала руками. – Сама налью. Я проспала. Я… – она остановилась и присмотрелась к мужу: – Да, ты выглядишь намного лучше. Вчера я думала, придется тебе брать больничный.

– Я тоже так думал. Но сейчас мне уже гораздо легче.

Она заставила себя обеспокоенно сказать:

– На твоем месте я бы побереглась. Ты еще не совсем здоров.

– Нет, уверен, со мной все в порядке.

С сомнением Ханна спросила:

– Так ты все-таки уедешь на выходные?

Он не успел ответить – зазвонил телефон. Ханна сняла трубку и услышала ненавистный голос:

– Это миссис Беггс. Мистер Дрейтон дома?

– Да, сейчас я его позову. – Она подошла к дверям кухни и окликнула: – Это тебя… миссис Беггс.

– О! – Хамфри поспешил к телефону и спустя пару секунд громко заговорил: – Вчера я сильно простудился, но сегодня мне намного лучше, поэтому можешь их успокоить. Буду примерно к двенадцати. Спасибо, Бегги. Пока.

Ханна стояла у кухонных дверей, когда муж на прощание сказал:

– Я непременно уверю их, что выздоровел только благодаря тебе и лекарству твоей бабушки.

Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ:

– Оно всегда помогает.

– Надо запомнить рецепт. Вдруг пригодится в будущем, – подытожил Хамфри.

Он уже отошел от двери, как вдруг торопливо шагнул назад и спросил:

– Ты… ты поедешь к сестре?

– Да, да, попозже.

– Хорошо, очень хорошо. Мне совсем не по душе, что ты все выходные одна… но ты же знаешь, в каком я положении.

Муж словно ждал её ответа, но, не дождавшись, кивнул и зашагал прочь.

Хамфри ушел около десяти. Ханна наблюдала из окна, как муж удаляется по улице. Казалось, он едва сдерживался, чтобы не перейти на бег, но Ханна объяснила себе, что он должен спешить на поезд до Уортинга, и вновь удивилась, почему он не хочет купить машину. Она однажды задала этот вопрос, а Хамфри скривился: «А как ты думаешь, где я возьму денег на такое ценное приобретение? Да еще и на содержание автомобиля!»

Ханна вспомнила, что спросила затем: «А почему бы тебе не попросить денег у дяди?» и получила довольно странный ответ: «Ты еще многого не знаешь о моих родственниках». Тогда она решила, что старики, наверное, не самые отзывчивые на просьбы люди. Но все равно удивительно, ведь Хамфри – их единственный родной человек, а тетя и дядя располагали значительным состоянием, полученным в наследство: дядя Джордж владел частью семейной текстильной компании, в которой его будущая жена работала управляющей. Они поженились довольно поздно и усыновили Хамфри, осиротевшего сына троюродной сестры мистера Дрейтона. Мальчик стал для них по-настоящему родным, так как своих детей у супругов не было. Поэтому Ханна, в общем-то, понимала, почему Хамфри так о них заботится – чтобы и отплатить за их доброту, и что-то получить после их смерти.

Когда муж исчез за поворотом, Ханна поспешила к телефону.

Услышав в трубке голос:

– Алло, кто говорит? – она ответила:

– Некая миссис Ханна Дрейтон, мистер Миллер.

Собеседник засмеялся и сказал:

– Доброе утро, мадам.

– Доброе утро, Питер. Дэвид дома?

– Сожалею, его нет. Он у мистера Джиллимена, но я могу ему позвонить.

– Можете ему передать, что кое-кто не прочь пообедать с ним у Микки где-то в час?

– Конечно, я передам ваше сообщение, мадам. Осмелюсь спросить, удостоюсь ли я чести лицезреть вас этим вечером? Возможно, вы зайдете на чай?

– Конечно, Питер.

– Буду рад вас видеть.

– До свидания, Питер.

– До свидания, мадам.

Она стояла, глядя на телефон. Питер такой чудесный. Дэвиду повезло найти родственную душу, друга, домоправителя и повара в одном-единственном человеке.

Она буквально взлетела по ступеням и начала готовиться к встрече с мужчиной, который снова перенесет её в Страну чудес, и не только сегодня.

Она наконец решилась.


* * *

Ханна вышла со станции на оживленную улицу. Осмотрелась – Дэвид стоял у края тротуара метрах в трех от неё. Он взглянул в её сторону, сначала вскользь, словно не заметив, а затем, в следующую секунду, поспешил к ней.

– Я... я просто глазам не верю. Не думал, что ты можешь выглядеть еще прекрасней… Это совершенно…

Он отступил назад и нечаянно толкнул прохожего, который проворчал:

– Аккуратнее, парень, смотри куда идешь.

Дэвид обернулся и, взглянув на спутницу мужчины, извинился:

– О, прошу прощения. Я вам на ногу не наступил?

– Нет, что вы! – женщина рассмеялась, покосилась на Ханну и отнюдь не шепотом сказала своему сопровождающему: – Я бы не возражала, чтобы мне наступили на ногу, только бы выглядеть вот так же!

– Идем поскорее. – Кавалер повел её прочь, а Дэвид взял сумку Ханны в одну руку, другой приобнял её за плечи, и они пошли через толпу к тому месту, где обычно садились на автобус. Но тут Дэвид сменил курс:

– Ты слишком элегантна сегодня, чтобы ехать в переполненном автобусе.

Он поднял руку и закричал проезжавшему автомобилю:

– Такси!

В следующую минуту Ханна уже удобно устроилась на черном кожаном сиденье, и они понеслись на север, в сторону Кэмдена.

Кроме их зарезервированного столика в тихом уголке кафе, все остальные были заняты. Появление Дэвида и Ханны не осталось незамеченным: один или два посетителя одобрительно посмотрели в их сторону. Микки лично поприветствовал новоприбывших, обратив особое внимание на Ханну:

– О, вы шикарно смотритесь. Только что из Парижа?

– Да, Микки, метнулась на часок.

– И оторвали там отличную тряпицу, должен сказать. – Он кивнул головой. – Надо же, как ладненько все сочетается. Надеюсь, моя жена вас не увидит. – И, склонив голову, спросил: – Где вы нашли такую красоту? В городе? Ну, я имею в виду, прямо здесь?

– Да, конечно. Маленький магазинчик неподалеку от Оксфорд-стрит, «Ивонн». Отведите жену туда, она будет просто счастлива. Гарантирую.

Лицо Микки вытянулось:

– Да, но буду ли счастлив я?

– Наверняка! Там очень умеренные цены. Думаю, на Оксфорд-стрит за такую же вещь я заплатила бы вдвое больше.

– Не шутите?

– Да нет же.

– Так как вы сказали, тамошнее название? «Ивонн»?

– Да, «Мадам Ивонн».

Микки уже дернулся отойти от них, но потом повернулся к Дэвиду и тихо произнес:

– Спасибо, что позвонил мне во вторник.

– О, это не меня стоит благодарить, а Джилли – он всегда держит нос по ветру. Могло ведь и не получиться, Джилли не порекомендует сделку, от которой пахнет тухлой рыбой. Как он говорит, рыба должна быть свежей, да еще и с картошечкой, специями и в правильно свернутом кульке.

– Прямо так и говорит? Забавный парень! Ну, а вот и Оскар. Он вам расскажет о нашем сегодняшнем особом меню. — Микки уступил место официанту, которого на самом деле звали Гарри Блайт, но с первого дня работы в ресторане его именовали не иначе как Оскар Демонт. У «Оскара» было громадное преимущество перед Гарри: он изъяснялся на трех иностранных языках одновременно, естественно, с жутким английским акцентом …

Когда они сели за столик, Ханна наклонилась к Дэвиду. Её голос журчал как ручеек.

– Я вновь в Стране Чудес.

– Что? – склонил он к ней голову.

– Я сказала «Я вновь в Стране чудес». Однажды утром я туда перенеслась, когда мистер Джилли танцевал со мной среди книжных полок, напевая свои стихи, а потом был магазин мадам Ивонн. Она превратила Золушку в принцессу, став моей феей-крестной, и подобрала для меня бальное платье, а когда я сегодня вышла со станции, то вновь оказалась в стране чудес, потому что там был ты, и еще сейчас я встретила очередного Безумного Шляпника. Все линии сошлись здесь, и я боюсь только одного – проснуться.

Дэвид ответил не сразу – откинулся назад и сказал:

– Если бы все зависело только от меня, твой чудесный сон никогда бы не заканчивался.

Они не стали засиживаться в кафе, предвкушая тот момент, когда смогут остаться только вдвоем в безопасности квартиры Дэвида. Выйдя из ресторана, они не воспользовались ни автобусом, ни такси, а просто пошли пешком, и по дороге почти не разговаривали.


* * *

Дверь открыл Питер и, казалось, настолько поразился новой миссис Дрейтон, что потерял дар речи. Наконец он заговорил:

– Мои поздравления, мадам. Ваша красота расцветает с каждым днем.

– О, я так и знал, что ты скажешь нечто подобное в довершение всех моих сегодняшних комплиментов, – закивал Дэвид.

– Прошу прощения, сэр, что ваше восхищение не смогло пробудить в вас красноречие, способное перещеголять мою простую похвалу.

– Да ну тебя.

– Вы, оба, прекратите, наконец, пикироваться на пороге и позвольте мне снять жакет и, надеюсь, немного отдохнуть.

Питер взял у гостьи жакет, наклонился, поднял её сумку и направился в сторону спальни. Ханна проводила его взглядом и прошептала Дэвиду:

– Я… я надеялась…

Её голова поникла, и она не смогла закончить фразу, но подошла к столику, на котором был сервирован чай, села на диван и пробормотала, по-прежнему потупясь:

– Не так-то легко это сказать.

Дэвид опустился на кушетку рядом, приобнял Ханну за плечи и спросил:

– Что нелегко сказать?

– Можно мне остаться на выходные? – она повернула голову и взглянула ему в глаза. Ханна надеялась, что Дэвид сгребет ее в охапку и поцелует, но он только нежно погладил её по щеке и, к её удивлению, попросил:

– Нальешь мне чаю?

Это было так неожиданно, что у неё перехватило дух. Ханна откинулась на спинку дивана, зажмурилась и сделала глубокий вдох. А потом Дэвид произнес:

– Ладно, я сам.

Она смотрела, как он покачал чайник, прежде чем разлить напиток по чашкам. Вернулся Питер.

– Справитесь, сэр? – спросил он.

– Думаю, да, Питер. Думаю, да.

Они остались вдвоем, и, не глядя в глаза, Дэвид протянул ей чашку с чаем и прошептал:

– Дорогая, не обращай на меня внимания. В ближайшие несколько минут я буду выглядеть полным идиотом.

Ханна схватила его за руку, пока внутренний голос бурчал: «Жизнь – странная штука». Она не знала, как теперь продолжить разговор. Её предложение, должно быть, прозвучало слишком смело, даже грубо. Она-то надеялась, что Дэвид обрадуется и обнимет её. Что же случилось? Они словно поменялись местами. Казалось, теперь смутился Дэвид.

Нет, не совсем так, но выглядел он сбитым с толку.

Ханна окончательно растерялась, когда ее избранник холодно произнес:

– Попрошу Питера убрать со стола: сегодня он хотел уйти пораньше, чтобы успеть сделать покупки до того, как отправиться в свой клуб.

Когда Дэвид позвал Питера, его голос сорвался, и он закашлялся.

Слуга появился не сразу, и Дэвид посмотрел на потолок и пробормотал:

– Я не слышал, чтобы он поднимался вверх. Ступеньки не скрипели.

В эту минуту показался Питер – он буквально ворвался в комнату.

– Кажется, у вас посетитель, сэр.

Дэвид вскочил на ноги.

– Кто? – спросил он.

– Пилл, сэр. То есть лорд Пиллбек.

– О, нет, Питер. Только не это!

– Я заметил его из окна. Он сомневался, по какой лестнице подниматься.

– Тогда убери здесь все и можешь идти.

– Нет, сэр, я останусь, пока он не отправится восвояси. А то еще просидит здесь всю ночь. Похоже, ему снова нужна помощь.

– Боже, только не снова.

Тут зазвонили в дверь, и Питер поставил поднос, который взял со стола, поправил пиджак, распрямил плечи, с усмешкой взглянул на Дэвида и направился открывать.

До них донесся чистый, высокий голос:

– День добрый, Питер. Рад тебя видеть. Хозяин дома?

– Да, сэр. Проходите.

– Спасибо, Питер. Спасибо.

Дэвид поднялся навстречу вошедшему. Перед Ханой предстал человек среднего роста лет шестидесяти или около того. У него было круглое, полнощекое, но землистое лицо. Когда он снял шляпу и передал её Питеру, Ханна ожидала увидеть проседь, если не полностью седую голову, но оказалось, что густая шевелюра визитера выкрашена в черный цвет. Чувства, охватившие Ханну с того момента, как Дэвид столь странно отреагировал на её предложение, отступили на второй план, и теперь её переполняли любопытство и сострадание. Подумать только – посетитель был лордом, первым лордом, которого она встретила в своей жизни.

Он подошел поближе, и Ханна смогла оценить его костюм. «Поношенный» – вот каким словом она бы его описала. Темно-синее пальто было старомодным, серые брюки еще хранили следы отутюженной стрелки, но внизу, у коричневых кожаных ботинок, уже обтрепались. У неё промелькнула мысль, что сейчас никто не должен так одеваться – можно же купить себе вполне приличный костюм всего за несколько фунтов в одном из множества благотворительных магазинов.

– Ханна, позволь представить тебе лорда Генри Пиллбека. Генри, это миссис Ханна Дрейтон.

– Рад встрече, дорогая. – У нежданного гостя был приятный, хорошо поставленный голос.

– Как поживаете? – ответила она, позволив новому знакомому коснуться губами ее руки, но вместо того, чтобы взглянуть на лорда, посмотрела на Дэвида. Тот легко кивнул головой – движение, смысл которого от неё ускользнул.

– Присядь, Пилли. Уверен, ты не откажешься от чашки чая, – предложил Дэвид и добавил: – Питер, не принесешь ли нам еще чаю?

– Конечно, сэр.

Прежде чем усесться на кожаный стул, лорд Пиллбек передвинул его так, чтобы видеть всю комнату, и, осмотревшись, заметил:

– Какая замечательная квартира, Дэвид. Кто занимался интерьером? Спенсер?

– Конечно, нет. Разве мог бы я позволить себе Спенсера, Пилли? Нет, я все сделал сам.

– Ого. Ты умница. Я всегда это говорил.

– А как твои дела? – спросил Дэвид, вновь устроившись на диване.

Прежде чем ответить, пожилой человек внимательно изучил их обоих.

– Помаленьку, Дэвид, все как обычно. Ты же понимаешь – мир сильно изменился. Ты бывал где-нибудь в последнее время – ну, на вечеринках в загородных домах?

– Ты же знаешь, Пилли, я никогда их не любил.

– Да, помню, как это раздражало леди Клариссу. Видел её в последнее время?

– Нет. – Дэвид ответил довольно холодно, но гость, казалось, этого не заметил и продолжил: – Она совсем не меняется. Разве что становится все моложе. В смысле, все более скандальной. Я заходил к ней на прошлой неделе. Все меняется. Все меняется. – Лорд грустно покачал головой и, глядя на свою руку, словно изучая ногти, сокрушенно вздохнул: – Никакого гостеприимства! О, времена! – он кивнул Ханне. – Знаете, раньше вечеринка могла длиться пару недель. А как вкусно кормили! Я не любитель конных прогулок, но зато развлекал всех по вечерам. Помнишь, Дэвид?

– Помню, конечно, помню.

– Какие чудесные получались шарады! Я мог спародировать любого актера, даже актрису. О да, даже актрису! – он вновь кивнул в сторону Ханны.

– Ты давно был за границей? Посещал своего кузена?

– О! – лицо цвета глины покрылось морщинами, словно трещинами, губы искривились в недовольной гримасе, ноздри расширились, а голос звучал раздраженно, когда Пилли процедил: – Уже шесть месяцев не виделись. Ты знаешь, что он снова женился?

– Алек? Женился?!

– Да-да, я был так же удивлен, как и ты, ведь он на пяток лет старше меня. Старый дурак! Да и она не моложе – старая кляча, я бы сказал. Но она знала, что делает. Я удивился, потому что братец всегда охотился за красотками, а эта всего лишь работала медсестрой. Ухаживала за Алеком, когда его прошиб радикулит. – Голова лорда раскачивалась из стороны в сторону, словно ему было трудно подбирать слова, чтобы выразить свое презрение. – Медсестра, только представь, обычная медсестра! – теперь он грозил Дэвиду указательным пальцем. – Медсестры очень-очень опасны. О да, намного опаснее красоток! С ними за свои деньги ты хоть что-то получаешь. Предполагаю, бедняга достиг того возраста, когда ему понадобились забота и уход. И эта хищница так его ублажила, что когда она собралась переезжать к другому пациенту, старик сделал ей предложение, и она прыгнула в его постель намного быстрее, чем позволяют приличия. Простите, – кивнул он Ханне, – если мое объяснение того, как этой дамочке удалось сделаться женой моего кузена показалось вам грубым, но из песни слов не выкинешь. Да к тому же эта особа беспричинно невзлюбила меня и убедила супруга, будто я в хозяйстве вещь бесполезная. И это после стольких лет, когда мы периодически проводили время вместе. Ведь правда, Дэвид?

– Да, вы много путешествовали вдвоем с Алексом.

– И я все-все организовывал. Я хорошо умею организовывать путешествия – ты же знаешь. Это мой талант. Я находил лучшие отели, доставал билеты на лучшие места в иностранных поездах, обеспечивал братца максимальным комфортом – и что получил взамен? Посмотрим правде в глаза – пинок под зад!

– Хочешь сэндвичей, Пилли? – протянул гостю тарелку Дэвид. – Сделай одолжение. Жалко, если придется отдать их птицам.

– Для тебя – все что угодно.

Лорд послушно смел все сэндвичи с копченым лососем, а потом еще и порцию бутербродов и маслом, и закончил четырьмя пирожными.

Ханна заметила, что во время еды Пилли мало говорил: очевидно, был очень голоден. Она смотрела, как он утонченным жестом вытирает пальцы маленькой чайной салфеткой. Потом, глядя на Дэвида, гость спросил:

– А сколько у тебя здесь комнат?

– Только вот эта, в которой мы сейчас сидим, и моя спальня.

– Что, в таком большом доме всего две комнаты?

– Ну, внизу склад, где хранятся книги моего работодателя, а наверху квартирка Питера, но там тоже только одна спальня.

– Как жаль, как жаль. Я вот ищу, где бы остановиться на пару дней.

– У тебя что, нет съемного жилья?

– Есть, конечно. Делю его еще с одним человеком, но он невыносим, просто невыносим.

Подслушивал ли Питер разговор, Ханна не знала, но в этот момент он вдруг появился в гостиной и, глядя на Дэвида, произнес:

– Уже пора, сэр. – Слуга указал на часы на каминной полке. – Вы обещали быть у мистера Джиллимена в половине пятого. Он прислал за вами машину.

Дэвид перевел изумленный взгляд с Питера на Ханну.

– Бог мой, я совсем забыл! А ты почему мне не напомнила?

– Я хотела, но в таких делах привыкла полагаться на Питера.

Тут она сообразила, что сболтнула лишнего – прозвучало, будто она здесь живет. Чтобы исправить ошибку, Ханна вскочила на ноги и пояснила:

– На работе, понимаете? Я работаю у мистера Джиллимена на полставки.

– Понятно, – кивнул Пилли. – Выходит, вы, как и я, просто зашли в гости.

– Да, зашла с сообщением от мистера Джиллимена, и меня пригласили выпить чаю, который, должна заметить, был просто изумительным. – Ханна кивнула Питеру, словно благодаря его за чай, и добавила: – Могу я забрать свои вещи и бумаги, за которыми пришла?

– Конечно.

Дэвид поднялся на ноги, и его движение заставило визитера переместиться на краешек стула.

Потом, склонив голову набок, Пилли проследил, как юная леди исчезла в дальней комнате, а затем  взглянул Дэвиду в лицо:

– У тебя случайно не найдется пары… Ну, ты знаешь, – он подергал свои брюки, – чего-то в этом роде. Видишь ли… я… пока воздерживаюсь от посещения благотворительных магазинов… Понимаешь, это уже как клеймо, Дэвид. У меня имеется несколько костюмов, но все они… понимаешь… старые и слегка поношенные, а это задевает гордость… ну, когда выглядишь, словно какой-то…

– Ни слова больше, Пилли. – Дэвид повернулся к Питеру и тихо сказал: – Там есть серые брюки, пиджак, который к ним подходит и еще кое-какая одежда. Ты знаешь. Упакуй, пожалуйста, и положи в мою маленькую сумку. Полагаюсь на тебя.

– Да, конечно сэр, с радостью. – Питер улыбнулся пожилому человеку, и Пилли улыбнулся в ответ, вдобавок отдав честь.

В спальне Питер предостерег Ханну от вопросов, прижав палец к губам, потом отодвинул дверь встроенного гардероба, который тянулся вдоль стены, перебрал несколько брюк, висевших на вешалках, выбрал пару и бросил на кровать. Потом открыл другой отдел и просмотрел полдюжины висевших там пиджаков. Достав один, внимательно изучил воротничок и манжеты, прежде чем и его отправить на кровать. Затем быстро наклонился к полкам с обувью, схватил черные туфли и добавил к остальным вещам. Выдвинул третий ящик и вытащил пару рубашек. В конце концов с верхней полки слуга достал большую сумку, запихнул в неё отобранные вещи и направился к двери, опять-таки жестом велев Ханне оставаться на месте.

Ханна с изумлением смотрела вслед Питеру: все, что он проделал, заняло не больше пары минут. Тут она услышала мужской голос:

– О, спасибо, друг, это так щедро с твоей стороны, у тебя всегда был прекрасный вкус по крайней мере в отношении одежды. – Последовало короткое молчание, потом Пилли продолжил: – Это очень мило с твоей стороны, Дэвид, но это взаймы, всего лишь взаймы. Осталось всего четверо, а я поклялся пережить их всех и наконец вступить в свои права. Я ведь всегда тебе это говорил, правда?

– Конечно, Пилли, конечно. – Шутливым тоном Дэвид добавил: – И, отнюдь не желая им всем поскорее преставиться, я все же надеюсь, что тебе не придется долго ждать. – Тут он произнес, приглушив голос, так что Ханне пришлось напрячься, чтобы разобрать слова: – Если вдруг встретишь нашу знакомую леди, Пилли, я буду очень благодарен, если ты не скажешь ей, где я сейчас живу. Я тут, в общем-то, надолго не задержусь – со дня на день собираюсь переезжать, но тем не менее. Как я уже сказал, буду тебе очень благодарен.

– Мой дорогой мальчик, ни слова, ни единого слова… Что ж, не стану тебя задерживать. До свидания, мой друг.

– До свидания, Пилли, до свидания. Удачи тебе.

Услышав, как хлопнула входная дверь, Ханна перестала кусать губу. Гость ей, пожалуй, понравился, и она жалела его… но последние слова... Боже мой.

Дверь в спальню открылась, и на пороге вырос Дэвид.

– Теперь можешь выходить, – с серьезным лицом пригласил он.

Дэвид протянул ей руку и, пока вел обратно в гостиную, сказал:

– Ты сейчас познакомилась с человеком, который своим мерзким языком разрушил больше браков, чем дней в месяце.

А Питер, убирающий со стола, добавил:

– Будь на то моя воля, сэр, я бы на порог его не пустил, потому что он никогда не изменится. Он был натуральной отравой всю свою жизнь, и не было такого случая, чтобы он, покидая дом друга или врага, не оставив после себя лишь руины.

Когда Питер вышел из комнаты, унося поднос с чаем, Дэвид притянул Ханну на диван и улыбнулся.

– Знаешь, это даже смешно, но что касается скандалов, тут Пилли даст сто очков вперед любой бульварной газетенке. Люди боятся прогнать его, потому что он может распустить о них какую-то гадость, напомнить о проступках, которые все давно забыли, а если его впустить – ты видела, что происходит. Он прекрасно знал, что мы хотим от него избавиться, знал, что мы добры к нему, поскольку надеемся, что в этот раз он оставит нас в покое. Но нет, только не Пилли. Представь, когда-то он и вправду считался почетным гостем на загородных вечеринках.

– Я нечаянно услышала, о чем вы говорили. Ты действительно собираешься переезжать?

– Конечно, нет, и в мыслях не было. Но если Пилли снова встретит мою бывшую, я не уверен, что он сумеет промолчать о том, где я живу сейчас или где меня можно найти. Хотя это маловероятно – она собиралась подольше пожить во Франции и, судя по тому, что я слышал, намеревалась осесть там и завести конюшни. У неё три брата, а самый старший разведен и живет во Франции постоянно, так что, надеюсь, ее планы вполне осуществимы. – Он жестко улыбнулся и добавил: – Кстати, тот брак продлился меньше моего. И года не прошло, как они развелись. К этому приложила руку моя жена. Её братья были опасным трио, но думаю, без неё они не провернули бы и половины своих выходок.

Неожиданно придвинувшись к Ханне, Дэвид сказал:

– Да о чем я тут болтаю. У нас был такой чудесный разговор, а я тут перебираю то, что давно уже позабыл и не вспомнил бы, если бы не этот незваный гость. И это после того, как я столь странно отреагировал на твое волшебное предложение. Наверное, я удивил тебя, но позволь мне объяснить причины моей реакции немного позже.

Дэвид наклонился к ней и поцеловал. Потом, держа её за подбородок, прошептал:

– Не могу в это поверить. Ты здесь, со мной, и останешься здесь еще на двадцать четыре часа – нет, даже дольше! Я годами ждал того четверга, ждал, когда натикает без десяти одиннадцать.

Ханна рассмеялась:

– Ты даже время запомнил?

– Да, запомнил, потому что сидел в своей каморке, смотрел на часы и думал: без десяти одиннадцать, кофе уже готов. А потом услышал, как звонит колокольчик Джилли, и тут появилась ты – белокурая богиня в земном обличье.

Ханна серьезно спросила:

– Интересно, как долго ты будешь столь отчетливо помнить тот образ?

И Дэвид, тоже серьезно, ответил:

– Поверь моим словам, Ханна – я не забуду нашей встречи до конца своих дней, потому что за последнюю пару недель со мной произошло нечто жизненно важное, нечто чудесное. Я не думал, что способен на подобное переживание, потому что мой предыдущий брак и то, что я когда-то считал любовью, закончились катастрофой. Правда, мне повезло, что все завершилось относительно быстро. Но то, что я чувствую к тебе с самого первого дня – совсем иное, совсем новое. Я спрашиваю себя, что со мной творится, пытаюсь найти объяснение – но не нахожу. Разве что мной овладело то же чувство, которые испытывали Абеляр и Элоиза, Беатриче и Данте, и даже Эдуард Восьмой и миссис Симпсон. Да, та американка не была всеобщей любимицей, но разбудила в короле такую страсть, что его жизнь, по его же словам, без неё не имела смысла. Помнишь, как она выглядела? Она ведь никогда не была красавицей, просто элегантно смотрелась в дорогих нарядах, и все-таки ей удалось пробудить в Эдуарде такую любовь. А ты, Ханна, ты и элегантна, и прекрасна, и ты пробуждаешь во мне нечто, не поддающееся описанию. Наверное, те пары, те люди, которых я назвал, тоже изведали подобное. И память о них живет сквозь века, потому что все их деяния были совершены ради любви. Любви, которая не иссякла. Я чувствую то же самое к тебе. Ты... ты мне не веришь?

Ханна тяжело вздохнула и очень серьезно сказала:

– Если честно, мне трудно в это поверить. Я знаю, что ощущаю, но мне не хватает слов, чтобы это выразить. Я лишь спрашиваю себя: не морок ли это чувство, и как долго оно продлится, как долго я смогу его вынести?

– Ох, Фома неверующий. – Дэвид обнял её покрепче, и Ханна смягчилась:

– Нет, просто робкая Фомочка, которая до сих пор не поймет, как так случилось, что ты появился в её жизни.

Они услышали скрип открывающейся двери и громкое покашливание Питера. Слуга вошел и остановился перед парочкой, широко улыбаясь.

– Что ж, я ухожу, сэр, и очень быстро, потому что больше никому не намерен открывать эту дверь – пусть даже в неё стучится вся королевская рать. И хочу предупредить вас, сэр, что сегодня я могу подзадержаться – в клубе намечается отменный сабантуй.

– Что?

– Сабантуй, сэр. Не спрашивайте – сам не знаю, как это объяснить. Всего понемногу. Немного ирландской джиги, шотландского рила и наконец канкана для тех, кто еще будет держаться на ногах.

– Так я тебе и поверил! – Дэвид помахал ему и сказал. – Если я увижу тебя на «сабантуе», меня больше ничто в этом мире не сможет удивить.

– Сэр, вы даже не представляете, что люди вытворяют во внерабочее время. Это сладкое чувство свободы, облегчения…

– Хочешь, чтобы я тебя вытолкал или, наоборот, запер здесь?

Питер отступил на пару шагов и улыбнулся Ханне, а потом, слегка поклонившись, пожелал:

– Приятно вам провести вечер, мадам.

– И вам, Питер, хорошо отдохнуть.

– Как раз это я и собираюсь сделать, мадам. Да, собираюсь.

Он не добавил как обычно: «Желаю вам того же, мадам», но откланялся, повернулся и покинул комнату.

– Нет, подумать только! – воскликнул Дэвид. – Ты можешь представить его отплясывающим джигу, рил или канкан? Канкан, ничего себе!

– Могу, – усмехнулась Ханна. – И джигу, и рил, и канкан одновременно, и весьма успешно.

– Правда? Значит, тебе удалось разглядеть в Питере нечто, чего я не заметил за все те годы, что его знаю. Чем бы ты хотела заняться? Который час? А, половина шестого. Если мы собираемся успеть на шоу, нам лучше поторопится.

– А ты хочешь смотреть шоу?

– Я? – Дэвид положил голову на спинку дивана и повернулся лицом к Ханне. – В общем-то, нет. Но я думал, ты хочешь?

– Я тоже не горю желанием сегодня отправляться на какое-то представление. Но мы могли бы устроить прямо здесь свой маленький сабантуй.

Дэвид опять обнял её, и какое-то мгновение они покачивались на диване.

Потом Дэвид выпрямился и сказал:

– А вы подали мне идею, мадам. Мы же еще ни разу не танцевали друг с другом. Что предпочитаете?

Ханна немного подумала и призналась:

– Что-нибудь попроще. Я немного умею танцевать вальс и даже «Веселых Гордонов»[6], но лучше всего мне удается стоять на месте и дергаться как собака, которую кусают блохи.

Они вновь обнялись, сотрясаясь от хохота. Ханна, едва отдышавшись, пробормотала:

– Я терпеть не могу диско; Эдди еще больше. Когда Мэгги ставит свою музыку, он заявляет: «Собаки опять скулят. Видать, их блохи заели». Бедняжка Мэгги, она даже своих друзей привести в дом не может, когда папа способен выдать такие комментарии. Можешь себе представить, каково это, а?

– Да, будто наяву слышу Эдди. Но, знаешь, он мне нравится. Есть в нем некая цельность и основательность, как и в Мики. Подобных им джентльмены в клубах раньше называли «солью земли». «Соль земли». Вот только если «соль земли» позволяла себе дерзить и забывала о своем месте… Эти ребята! Куда мы катимся! - неожиданно он вскочил и потащил Ханну за собой. – Куда мы катимся, раз сидим тут, болтая о том, что не имеет для нас никакого значения! Я хочу говорить только о тебе и надеюсь, ты найдешь несколько слов обо мне. – Дэвид нежно потерся своим носом о нос Ханны и прошептал: – Скажи, что ты любишь меня, что не можешь жить без меня, что просто не хочешь без меня жить.

Ханна послушно повторила:

– Я люблю тебя и не могу жить без тебя, и не хочу без тебя жить … – Она помолчала и добавила: – И даже не собираюсь.

– Моя дорогая! – он обнял её, и взгляд его остановился на дверях спальни, но Дэвид сказал себе: «Не торопись, помедленнее. Пусть все произойдет так, как должно. Танец. Пусть сначала будет танец».

Они вальсировали и даже попытались изобразить шотландский рил, а в перерывах пили вино. Потом заглянули в холодильник, где обнаружили тарелку с сэндвичами и еще одну, с маленькими пирожками с мясом – эту они поставили на поднос, где все было приготовлено для кофе…

Было уже без четверти десять, когда влюбленные отвезли тележку на кухню, а потом вернулись в гостиную, и тут повисло молчание. Они просто стояли и смотрели друг на друга, пока Дэвид тихо не спросил:

– Хочешь в душ?

Ханна так же тихо ответила:

– Да, пожалуй.

Дэвид отступил в сторону и, оказавшись в спальне, Ханна вцепилась в спинку кровати, чтобы устоять на дрожащих ногах. Её сумка лежала на кровати – Питер тактично не стал её распаковывать, – а жакет висел на одной из дверей гардероба. Ханна открыла сумку, вытащила пару брюк, легкий свитер, несколько блузок, и развесила их в гардеробе вместе с жакетом. Халат она положила в изножье кровати и в самом конце достала пару мягких тапочек и шелковую ночную рубашку. Она никогда не надевала ее, когда спала с Хамфри, – на самом деле она воспользовалась ею только раз. Рубашка привлекла её внимание на распродаже, где выглядела очень элегантной, но на поверку оказалась такой короткой и нескромной, что Ханна её спрятала. «Интересно, – подумала Ханна, – не была ли эта сорочка скроена и сшита именно для такого события?»

Она приняла душ, а потом вернулась в спальню и только успела снять с кровати сумку, как вошел Дэвид, одетый в клетчатый халат. Возлюбленный взял у Ханны баул и поставил у стены под окном. Затем приблизился к Ханне, вновь обнял ее и сказал:

– Вид из окна не очень приятный, правда? Это пристройка текстильной фабрики, той, что в конце улицы. У них всего одно окно – на крыше. Подозреваю, чтобы девушки не отвлекались от работы.

Дэвид подошел к окну, отвязал от крюков плетеные шнуры и задернул шторы. Потом повернулся к Ханне, лицом к лицу.

– Что такое? Ты не волнуешься… Не жалеешь?

– Нет, нет, – она улыбнулась ему. – Но у меня такое чувство, о…

Она покачала головой, и Дэвид вздохнул:

– Я знаю, знаю дорогая. Но, поверь мне, все будет хорошо.

Дэвид снова привлек её к себе и начал снимать с нее одежду. Ханна зажмурилась. Когда её ночная рубашка оказалась на полу, она распахнула глаза и увидела, что Дэвид уже тоже без халата. Ни на секунду не отрывая взгляда от нее, он расстелил постель. А потом поднял Ханну на руки и уложил на гладкие простыни.

 В следующую минуту он уже лежал рядом и, нежно гладя её лицо, говорил:

– Это только начало, Ханна. Если бы я мог жениться на тебе прямо сейчас, я бы так и сделал, клянусь. Но непременно придет день, когда мы станем мужем и женой, и тогда сможем все время быть вместе, без разницы, ночью или днем, тогда я смогу постоянно видеть тебя и убеждаться, что ты меня любишь.

– О, Дэвид, Дэвид. Мое чувство к тебе… если это не любовь, то не представляю, как назвать по-другому. Это похоже на боль… такую ноющую, и знаешь что – пару минут назад я ужасно нервничала. Не звучи эти слова репликой из плохой пьесы, я бы сказала: «Обычно я не занимаюсь ничем подобным».

Они оба рассмеялись, прижавшись друг к другу, и когда его губы уже готовы были встретиться с её, Ханна прошептала:

– Знаешь, что еще? Мне чудится, словно мы уже давным-давно вместе. То, что происходит, кажется не странным и незнакомым, а будто бы продолжение чего-то. Звучит глупо, но…

– Нет, дорогая, не глупо. Твои слова только подтверждают то, о чем я думал все эти дни. Мы встречались и раньше. Я верю в реинкарнацию, и если бы хотел получить доказательство ее реальности, то заветное утро четверга и все, что случилось с тех пор, стало бы для меня лучшим тому подтверждением.

Любовь унесла их в мир доселе неведомых ощущений, и Ханна знала, что любит и любима в первый раз в её жизни, и это было запредельно, и терпеть получилось только несколько секунд. Она затихла в крепких объятиях, её дыхание сорвалось, а из глаз брызнули слезы. Дэвид забеспокоился.

– Ханна, что случилось? Прости меня, я сожалею…

 Ханна приложила влажные пальцы к его губам и промурлыкала:

– Никогда, никогда больше не говори так, Дэвид… Не сожалей о том, что любишь меня. Просто счастье так велико, что невозможно вынести, а эти слезы смыли последние четыре года моей жизни, словно их никогда и не было.


* * *

Следующим утром в половине девятого Питер принес поднос с завтраком – так, словно давно уже делал это каждое утро – и разбудил их.

– Доброе утро, мадам, – поздоровался он.

Ханна открыла глаза, моргнула и уже собралась было сесть на кровати, когда вспомнила, что на ней ничего нет, и поэтому натянула одеяло до подбородка прежде чем ответить:

– Доброе утро, Питер.

– Чаю, сэр?

– А, что? Ой… – Дэвид заморгал, потряс головой и сказал: – Привет, Питер, который час?

– Всего лишь половина девятого. Прекрасное утро: солнце сияет, и день обещает быть теплым. Позвольте поинтересоваться, намерены ли вы сегодня обедать дома, сэр?

Дэвид приподнялся на подушке, пригладил волосы и подумал минуту, прежде чем спросить у Ханны:

– Может, сходим куда-нибудь?

И она, не в состоянии подобрать нужные слова, просто кивнула.

– Хорошо сэр, очень хорошо. Пейте чай, пока не остыл.

Когда Питер вышел и дверь за ним закрылась, Ханна и Дэвид повернулись друг к другу, а потом Дэвид быстро наклонился и поцеловал её. Ханна спросила:

– Что, Питер уже привык видеть чужих женщин в твоей постели?

– Выглядит именно так, правда? – серьезно ответил Дэвид. – Но могу тебя уверить, дорогая, что даже когда я был женат, он ни разу, ни единого разу не приносил нам чай в постель, да и вообще в любое другое время. Вот такой он, наш Питер. – Дэвид заключил её в объятия и спросил: – Как ты, милая?

– Поверь, я не знаю, – прошептала Ханна. – Могу только сказать, что я уже не та, какой была вчера. Нет, это правда, я не способна описать, что сейчас чувствую. Я не стыжусь и не растеряна, и не считаю, будто согрешила. Наверное, я просто счастлива.

Дэвид толкнул её на спину, и его руки взъерошили её и без того взлохмаченные волосы.

– Ты удивительная, – улыбнулся он, – просто удивительная.

За этим последовал еще один долгий поцелуй, и когда Дэвид отвернулся, чтобы подать ей чай, внутренний голос произнес:

«Ну, и когда ты, наконец, проснешься? Ты должна проснуться! Есть еще Хамфри и жена Дэвида. Из этих двоих жена Дэвида самая важная. Когда ты спросишь его о ней?»

Почему, почему совесть не могла оставить её в покое даже в это утро, лучшее из всех? Что бы ни случилось, ничто теперь не разлучит их. Так зачем волноваться?

Да, о чем тут волноваться? 


Глава 11

Следующие шесть недель показались Ханне оазисом, в котором она не думала ни о будущем, ни о прошлом, живя только четвергами и выходными. Четверг был столь же важен, как суббота и воскресенье – он являлся мостиком, соединяющим пустые дни с вечера воскресенья, когда Дэвид провожал её до метро, до половины одиннадцатого четверга, когда он сам открывал ей дверь в постылый мужнин дом. Всего однажды им удалось пообедать вместе, и это случилось на неделе после их первой ночи любви.

Ханне поначалу было все равно, узнает ли Хамфри о её проделках, но однажды он пришел домой в игривом настроении и стал дразниться, будто бы у неё появился двойник. Тогда она поняла, что ей невыносима сама мысль о том, что муж пронюхает об её отношениях с Дэвидом.

Едва успев снять пальто, Хамфри ткнул ей в лицо пальцем и сказал:

– Представляешь, меня расспрашивали о красотке, которая обедала с симпатичным молодым человеком. Мол, не могла ли это быть миссис Дрейтон? Конечно, нет. Я так и заверил Брауна. Тогда он заявил, что это был твой двойник. – Хамфри покачал головой. – Вообрази, – продолжил он, – ты будто бы веселилась в дорогом ресторане, разодетая в пух и прах. Стильно, вот какое слово использовал Браун. Важная шишка, похоже, эта твоя копия. – Муж склонился еще ближе. – И сам хозяин вышел поговорить с нею и её спутником, и голубкам был зарезервирован столик в уголке. Браун видел, как они уходили. По его описанию, та женщина была немного выше тебя, но в остальном сходство поразительное – он клялся, что вы буквально близнецы. Конечно, остальные начали надо мной подшучивать. Знаешь же, какие они. Но я это быстро пресек. Просто сказал, что, наверное, это действительно была ты. Мол, обедала со своим издателем. О, – Хамфри покачал головой из стороны в сторону, — тогда они по-другому заговорили. Издатель моей жены… ну и ну! А её книги уже опубликованы? Да, конечно. Представляешь, они и не подозревали, что моя жена пишет книги. Я добавил, что они много чего не знают о моей жене. Например, что время от времени она носит одежду от знаменитых модельеров, когда находится повод.

– А они не поинтересовались, где твоя жена берет деньги на наряды от знаменитых модельеров? – не удержалась от вопроса Ханна. — Или посчитали, что от твоих щедрот?

Голос и выражение лица Хамфри изменились, когда он вздохнул:

– Ты же знаешь, я не могу себе позволить одевать тебя по последней моде. Но теперь-то, когда ты стала писательницей, у тебя появятся собственные деньги.

– Я написала всего лишь глупую детскую книжицу, ведь так, Хамфри?

– Не злись, Ханна. Я думал, мы с тобой вместе над этим посмеемся.

– По правде говоря, мне совсем не смешно. Я завидую женщине, которая похожа на меня, но имеет возможность подчеркнуть свою красоту дорогим нарядом. Если честно, твой рассказ заставил меня задуматься.

Хамфри тоже призадумался, наблюдая, как жена удаляется в сторону кухни с высоко поднятой головой. Её спина была прямой, а чеканные шаги гремели по паркетному полу. Что же с ней творится в последнее время? Ведет себя как-то странно. Хамфри моргнул, потер пальцем губы и сказал себе:

– Она уже привыкла. Это совсем по другой причине.


* * *

В конце сентября Ханне довелось ответить на странный телефонный звонок.

– Алло! Алло?

– Это миссис Дрейтон-младшая?

Ханна отшатнулась от трубки: она узнала голос, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы ответить:

– Да, это миссис Ханна Дрейтон.

– О, доброе утро Ханна.

– Доброе утро, миссис Дрейтон.

Она уже собралась спросить, что случилось, но тетка мужа опередила её:

– Ты, наверное, удивлена, что я тебе звоню?

– Да, немного необычно.

– Конечно, но это очень важно для нас с мужем. Нам хотелось бы кое-что выяснить.

– Выяснить?

– Да, выяснить.

Хорошо, что миссис Дрейтон не видела выражения лица Ханны, которая в тот момент подумала: «Ну, если дойдет до личного, я посоветую сей достопочтенной леди не лезть в мои дела и выскажу все, что думаю о ней и о её дорогом мальчике».

– Ханна, ты слушаешь?

– Да, миссис Дрейтон, слушаю.

Последовавший вопрос озадачил.

– Ханна, ты, случаем, не знаешь, где сейчас твой муж?

Лицо Ханны вытянулось, когда она ответила:

– Я думала, он там же, где обычно проводит все выходные, а иногда еще и пятницу. С вами. – Реплика прозвучала слишком резко, и на этот раз пришел черед Ханны после паузы спрашивать: – Алло, вы слушаете?

Когда голос миссис Дрейтон раздался вновь, он изменился – в шепоте пожилой дамы явственно угадывались слезы.

– Ханна, так ты правда считала, что твой муж проводит большую часть выходных с нами?

– Не большую часть, а абсолютно все за последние годы.

Последовало короткое молчание, а потом миссис Дрейтон спросила:

– А чем же занимаешься ты, Ханна?

Снова на несколько секунд повисла тишина, а затем Ханна ответила:

– По выходным обычно пишу и хожу по магазинам, правда, по большей части просто разглядываю витрины. Это по субботам. По воскресеньям допоздна валяюсь в постели, а потом еду на обед к сестре. Не часто, потому что это их семейный день, единственный день, когда мой зять не на работе. Иногда сижу с племянниками. Обычно, в субботу вечером. Но все же, миссис Дрейтон, вы ведь заметили, как я удивилась, когда вы спросили, где мой муж. Поверьте, я была уверена, что он с вами. Признаться, иногда я злилась, что он регулярно оставляет меня одну — не неделю, не месяц-другой, а целых два с половиной года, потому что вы и ваш муж якобы больше нуждаетесь во внимании Хамфри. Знаю, вы вырастили его, но всегда считала, что цена за вашу доброту слишком высока, да и с какой стати я тоже должна за нее расплачиваться?

Воцарилось молчание. Ханна забеспокоилась: «Боже, я слишком много наговорила, а ведь она старая женщина. А она и вправду старая? Сколько же ей? Семьдесят? Ну, по нынешним меркам, не такая уж и старая».

– Миссис Дрейтон?

– Да, Ханна? – голос звучал еле слышно.

– Извините, что расстроила вас.

– Нет, Ханна, ты меня не расстроила. Наоборот, это я должна извиниться, мы с мужем должны перед тобой извиниться. Мы сейчас в санатории для престарелых. Нога Джорджа требует постоянного внимания, потому мы переехали сюда. Я бы хотела пообщаться с тобой еще. Можешь приехать к нам на следующей неделе? Поскорее, если это возможно.

– Да, конечно миссис Дрейтон, я приеду повидаться с вами.

– И еще одна просьба, если не возражаешь. Ни в коем случае, ни в коем случае, – женщина повторила это несколько раз, – не говори мужу, что я тебе звонила.

«Уже никакого “дорогого Хамфри”», – заметила Ханна и пообещала:

– Да, конечно, миссис Дрейтон, я с радостью навещу вас. Похоже, и мне не помешает кое-что выяснить.

– Конечно, конечно. – Голос старой леди больше не был тихим или слабым. Он звучал уверенно, но с нотками горечи.

– Можете продиктовать свой адрес и когда мне подъехать? У меня под рукой записная книжка. – Слушая ответ, Ханна думала, будто с ней говорит уже кто-то другой, а хрупкая пожилая леди исчезла.

Ханна записала и повторила:

– Санаторий «Сосны», одиннадцать утра, понедельник.

– Спасибо Ханна, с нетерпением жду твоего визита. Спасибо и до свидания.

– До свидания, миссис Дрейтон.

Ханна плюхнулась на стул прямо в коридоре. Сказать, что она была удивлена – значит, ничего не сказать. «Ханна, ты, случаем, не знаешь, где сейчас твой муж?»

Боже мой. Она вскочила и зашагала взад-вперед. Все эти годы она спала одна, а Хамфри тем временем развлекался с кем-то на стороне! А чем еще он мог заниматься все это время? Скорее бы понедельник.

Встреча с Дэвидом была назначена на одиннадцать, и Ханна сгорала от нетерпения. А ведь она уже оделась и вполне могла успеть выйти из дома и пропустить этот звонок. Хотя старшая миссис Дрейтон была в таком состоянии, что рано или поздно наверняка позвонила бы еще раз.


* * *

В пятнадцать минут двенадцатого Ханна уже сидела на диване в доме Дэвида, а он говорил:

– Хорошо, хорошо, а теперь выкладывай то, что почему-то не могла рассказать на улице.

– Ну, – она сглотнула, – я боялась, что если начну рассказывать, то закричу...

– Закричишь? От удовольствия или?..

– Нет, не в этот раз. Я пока не знаю всего. В понедельник выясню больше, но я просто не в состоянии спокойно ждать так долго.

Дэвид положил руки ей на плечи и попросил:

– А у тебя найдется минутка, чтобы поцеловать меня?

Она криво улыбнулась, обвила руками шею любимого и, после того как они поцеловались, оттолкнула его и выпалила:

– Мне звонила тетушка Хамфри.

– Его тетя? Та самая старушка, которую он проведывает каждые выходные?

– Именно. И её мужа.

– Продолжай.

Ханна изложила все, о чем узнала по телефону. Когда она закончила, Дэвид сказал:

– Ну, что ж. Для меня с самого начала было очевидно, что нормальный мужчина не станет спать в соседней комнате, когда имеет полное право на твою кровать. Разве что он... в общем, резвится на другой лужайке.

– Я просто вне себя от ярости, Дэвид.

– О, понимаю. А ты-то все твердила, какой он добрый и заботливый, и что ты боишься ранить его чувства…

– Ранить? Да я сейчас прибить его готова. Чем-то тяжелым, так, чтобы синяки остались. До того он меня обидел. — Её голос упал до шепота. – Ты не представляешь, каково это – чувствовать себя отвергнутой. Не знаю, как мне удавалось заполнять все эти выходные, но напряжение начало на мне сказываться. Я ощущала себя старой и совсем незначительной, и все потому, что муж не хотел меня.

Дэвид вновь прижал Ханну к себе.

– Дорогая, тебе это может показаться странным, и мне невыносимо думать о всех тех годах одиночества, которые я мог бы заполнить, но я очень рад, что Хамфри вел себя именно так. Иначе тебя бы здесь не было. Но встреть я его сейчас, то не сдержался бы. О, если бы ты пришла со своей маленькой книгой к Джилли намного раньше! У меня есть близкие друзья – Джилли и Наташа, и, конечно же, Питер – и такие приятели, как Микки, но я все равно чувствовал себя абсолютно одиноким последние годы. Да, у меня случались женщины, но они приходили и уходили: знакомство на вечеринке, пара-тройка встреч и все. Я ощущал себя негодяем, потому что они были хорошими женщинами, но, казалось, я ждал кого-то другого. И не знал, кого именно, пока в четверг, семнадцатого августа, к Джилли не пришла юная леди, которая принесла свою книжку и спросила, можно ли её опубликовать. Меня охватило волнение, с которым я никак не мог справиться, и я спросил себя – а чувствовал ли я тоже самое в первый раз. Нет, ответил я себе, совершенно точно нет. Тогда меня буквально притащили к алтарю связанным. Ну, не совсем так, но почти. Знаешь, мои родственники – они сумасшедшие. Буквально. Ну, моя бывшая жена точно, а вот мальчики, вроде, другие. Я зову их мальчиками, хотя на самом деле они мужчины. Отец и трое братьев держали конюшни, и Кэрри проводила там все свое время. Если дело касалось лошадей, моя жена становилась еще более дикой. – Дэвид отвернулся и сказал: – Она была сумасшедшей, Ханна. Самой настоящей сумасшедшей. Теперь-то я это знаю, а тогда даже не подозревал о болезни в их семье. Они держали все в секрете, пока после нескольких недель брака у неё не случился приступ гнева. Мы тогда жили в отеле, и пришлось выплатить не одну сотню, чтобы возместить ущерб. Потом я обнаружил, что есть еще сестра, которая содержится в психиатрической клинике в Уэльсе. Она там с пяти лет, а сейчас ей почти тридцать. Их мать была очень чувствительной и подолгу лечилась в санатории. Они так называли частную психиатрическую лечебницу. Обычный человек не мог ничего заподозрить, я не виноват… хотя нет, все-таки доля моей вины в этом есть. Питер пытался меня предупредить. Я помню, как он намекал мне, но я лишь отмахивался. Когда умер мой отец, семья моей жены позаботилась обо всем, и обо мне они позаботились тоже. Держались такими добрыми, веселыми, гостеприимными, ты не представляешь. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что в их поведении имелась определенная система – это они подтолкнули Кэрри ко мне. Видимо, хотели переложить ответственность за неё на мои плечи – ведь иначе о ней пришлось бы заботиться Тони и Максу. Алекс тогда перебрался во Францию, как уже рассказал Пилли. В то время у меня совсем не было денег – на поприще учителя я зарабатывал гроши. Дом я себе позволить не мог, и мы жили в их поместье. Кроме погрома в отеле в первый год нашего брака случился еще инцидент с таксистом. Впоследствии её личной боксерской грушей стал я. Кэрри была крупной женщиной, и когда в дело шли кулаки, один из братьев как правило пытался защитить меня. — Дэвид вновь отвернулся и покачал головой. – Не передать, что я пережил за следующие три года. Не будь рядом Тони и Макса, я бы сам давно попал в психушку. У меня случился нервный срыв. Я потребовал развода. Кэрри пригрозила, что пристрелит меня, если я унижу её бракоразводным процессом, и, заявляя это, она была в здравом уме. Когда я заболел, врач и адвокат в один голос заявили, что я должен жить отдельно. Братья пригрозили Кэрри, что если она не согласится на раздельное проживание, я потащу её в суд и попытаюсь любой ценой пройти через всю процедуру развода, и вот, спустя четыре года, я почти получил свободу. Но я был болен, у меня участились приступы астмы. Зато я вновь начал работать учителем, и сын Джилли пробудил во мне желание жить, потому что я убедился, что люди бывают и хорошие. Даже люди, которые не любят лошадей. – Он улыбнулся. – Такие, как Джилли и Наташа, которые за маленькоё добро платят вечной благодарностью. Вот тебе моя история. Жизнь продолжалась и была почти сносной, пока семнадцатого августа я не встретил тебя.

Ханна обняла его, и Дэвид склонил голову ей на плечо.

– А я-то тут тебе жалуюсь на свою спокойную жизнь, – усмехнулась Ханна.

– Тебе есть на что жаловаться, – быстро ответил он. – Твой муж просто садист, и это еще мягко сказано.

Ханна спросила:

– А после отъезда ты её видел?

– Только однажды. Я садился в поезд на Северном вокзале в Париже. Должно быть, она и Алекс ждали прибытия нескольких друзей, и тут Кэрри заметила меня и подошла поздороваться. Никто бы не поверил, на что способна эта женщина. Она казалась такой здравомыслящей, такой очаровательной. «Здравствуй, милый, – улыбнулась она. – Как я рада видеть тебя снова. Приезжаешь или уезжаешь?» И когда я ответил, что уезжаю, она воскликнула: «О, не мог бы ты отложить свой отъезд на пару дней? Я была бы рада, если бы ты остался. Мы ждем Паркинсонов. Помнишь их? Алекс, правда, как было бы хорошо, если бы он остался!» Когда я поздоровался с Алексом, она принялась настаивать: «Алекс, заставь его остаться! Мы уже целую вечность не разговаривали. Давай, Дэвид, оставайся!» Она вцепилась мне в руку, а я сказал: «Мой поезд уже отправляется, мне надо идти, Кэрри». Тут все её очарование куда-то исчезло, голос повысился до крика, и она завопила: «Ага, опять не в настроении! Ты хоть бы раз в жизни сделал так, как я хочу!» Хорошо, что Алекс удержал её тогда. Когда я садился в вагон, она вопила: «Трус! Садист! Однажды ты ответишь за все, что со мной сделал!» Представь, как на меня смотрели в вагоне. То была длинная поездка, и я провел её стоя в коридоре.

– Она… она опасна?

– Да, она опасна. Если бы не братья, она давно оказалась бы в лечебнице, как и её сестра. Когда Кэрри в норме, то очень приятна в общении. Беда в том, что никогда не знаешь, в какой момент случится приступ. Любое неосторожное слово или взгляд могут вывести её из себя.

– Как давно произошла эта встреча?

– О, четыре года назад, и, надеюсь, пройдет еще четыре, или четырнадцать, прежде чем я увижу её вновь. – Дэвид держал Ханну за руки. – Теперь, когда ты все знаешь про мужа, ты можешь хоть завтра подать на развод, и не будешь испытывать никаких угрызений совести, верно?

– Не буду. И с радостью завтра же так и поступлю.

– В таком случае я тоже наберусь храбрости и начну готовить бумаги для развода. То, что мы с женой несколько лет прожили раздельно, упростит дело. Не нужно будет ссылаться на её безумие, мне ведь совсем не хочется причинять лишнюю боль их семье. Только подумай, – Дэвид притянул любимую к себе и крепко обнял, – в следующем году в это же время мы уже будем вместе. Никаких коротеньких выходных, никаких скоротечных четвергов. Мы будем вместе всегда, и все дни будут только нашими. Будем делать, что пожелаем.

Ханна потупилась — как она ни старалась, её воображение не успевало за фантазией Дэвида. Но она могла представить их вместе, в этом доме… в этой комнате. Внутренний голос на сей раз смолчал.

Она уткнулась лицом в грудь Дэвида и пробормотала:

– Я люблю тебя, люблю, люблю…

Дэвид нежно погладил её по голове, и ответил:

– И я люблю тебя, люблю каждый твой золотой волосок.


Глава 12

В понедельник утром ровно в одиннадцать часов Ханна шла по длинному узкому коридору за сиделкой, встретившей ее со словами:

– Миссис Дрейтон ожидает вас. Они с супругом во флигеле.

Ханну провели в небольшую, хорошо обставленную гостиную, двойные французские окна которой выходили в скрытый от чужих глаз уголок сада.

Сиделка подошла к одной из двух дверей в дальнем конце комнаты и, постучавшись, доложила: «Ваша гостья прибыла, миссис Дрейтон». Ханна ясно услышала ответ: «Спасибо, сестра, я выйду через минуту».

Когда сиделка, названная «сестрой», покинула гостиную, Ханна встала у окна, но, услышав, как открывается дальняя дверь, обернулась и увидела миссис Дрейтон в элегантном голубом костюме-двойке.

– Доброе утро, Ханна. Любуешься нашим садом? – Прежде чем Ханна успела ответить, миссис Дрейтон продолжила, чуть заметно улыбнувшись: – Мы зовём этот садик нашим, поскольку за прошедшие несколько лет подолгу наблюдали его день за днем: там приятно прогуливаться и никто не мешает.

– Да, сад выглядит чудесно и очень уединенно.

– Он действительно весьма уединенный. Присаживайся, моя дорогая, присаживайся.

Ханна опустилась на двухместный диван, а миссис Дрейтон заняла стул сбоку от него. Женщины оказались друг от друга на расстоянии вытянутой руки, чего не случалось уже много лет. Ханна отметила, что пожилая дама внешне не постарела, а вот голос её изменился: в нём стало меньше строгих ноток. Как ни странно, реплики миссис Дрейтон звучали неожиданно приветливо. Тетушка Хамфри сложила руки на колене, а затем перевела взгляд на окно и заговорила:

– Заметила ли ты, Ханна, что чем старше становится человек, тем реже меняются его убеждения? Те, что были сильны в молодости, остаются такими же сильными, возможно… – на лице миссис Дрейтон появилась кривоватая улыбка, – из упрямства, если не вследствие жизненного опыта. Ещё одно, что укореняется с годами, – это мнение, будто никто и ничто уже не в силах тебя удивить... Пообщавшись с разными людьми в разных обстоятельствах, мало-помалу сама себя убеждаешь, что научилась безошибочно оценивать чужой характер. Конечно же, за многие годы можно досконально изучить человеческую природу! Что ж, Ханна, должна признаться, что причина, по которой ты сейчас сидишь рядом со мной, заключается в том, что и я, и мой муж определённо совершили ошибку. Мне вспомнилось старомодное высказывание, способное передать наши чувства: мы уязвлены до глубины души, да, мы уязвлены открытием, что мы ошибались, очень сильно ошибались.

Миссис Дрейтон переложила руки на другое колено, прежде чем продолжить:

– Думаю, мне лучше объяснить с самого начала, что произошло. Понимаешь, сестра покидает нас… – пожилая дама кивнула на дверь, через которую Ханна вошла. – Она была очень добра к нам все эти годы. Нам предоставлен отдельный флигель, как ты, наверное, заметила. – Миссис Дрейтон подняла одну руку и жестом обвела комнату, затем вернула ладонь на колено. – Здесь две спальни и эта весьма уютная, хотя небольшая гостиная. К спальням примыкают ванные комнаты, а ещё в нашем распоряжении этот милый садик; но, самое главное, здесь за нами прекрасно ухаживают. «Сосны» прославились высокой квалификацией своего персонала, так что я сочла уместным, презентовать нашей сестре что-нибудь из личных вещей, например, какое-нибудь украшение в качестве прощального подарка от нас. Но прибыв сюда в пятницу, я вдруг обнаружила, что забыла взять безделушку с собой. Она осталось у меня в шкатулке с драгоценностями. Как ты знаешь, миссис Беггс – наша экономка и у неё хранятся все ключи, кроме ключа от сейфа, но моя шкатулка лежала именно там, так что мне не оставалось ничего другого, кроме как съездить домой в субботу утром. Конечно, это не диктуется какими-то правилами, но так сложилось, что, приехав сюда, мы не возвращались домой, пока состояние здоровья Джорджа не улучшалось. При необходимости достаточно было позвонить, и миссис Беггс доставляла сюда то, что мне требовалось. Но в данном случае мне все же пришлось поехать самой. Я заказала такси и была немало удивлена, заметив перед воротами своего дома ещё одну ожидающую машину. Я попросила водителя подъехать с чёрного хода. Сейчас думаю, что, наверное, зря тогда не воспользовалась парадной дверью. Миссис Беггс редко уходит куда-нибудь в субботу утром. Обычно в это время она занимается выпечкой, и, поскольку по субботам приходящая работница у нас не появляется, экономка весь день в доме, чтобы отвечать на телефонные звонки. Так что, шагая, я терялась в догадках. Я всегда ношу в сумочке связку запасных ключей — привычка с давних времен, — так что мне не составило труда открыть садовую калитку, а затем дверь оранжереи и таким образом попасть в дом; но, должна признаться, поскольку я была заинтригована вопросом, кто же к нам пожаловал на такси в наше отсутствие, то постаралась двигаться очень тихо. Наша оранжерея имеет форму перевёрнутой буквы «Г», и из неё можно пройти прямо в залу. Оттуда донесся голос, и я приблизилась к двери, но не вошла, а просто стояла и слушала. А теперь постараюсь передать, насколько смогу подробно, что же я услышала. Это была миссис Беггс, и она говорила по телефону. Она сказала: «Мне пришлось взять такси, потому что, помимо сегодняшней выпечки, везу много чего еще, чтобы тебе хватило на неделю».

Миссис Дрейтон вынула из-под манжеты носовой платок и промокнула испарину с верхней губы.

– Последовала пауза. Очевидно, кто-то на другом конце провода что-то говорил. Затем миссис Беггс ответила: «Обычное дело после родов. Ты же помнишь, каково было в прошлый раз, и знаешь, что это пройдет. Ну ладно, мне тоже пора идти. Передай Хамфри, пусть ждёт меня у «Хейт» минут через пятнадцать. Я не стану заходить, потому что не угадаешь, когда ей опять что-нибудь понадобится. Да, дорогая, вечно так продолжаться не будет. И, Дейзи…» — Миссис Дрейтон протянула обе ладони к Ханне, продолжая: – Я не расслышала, что экономка сказала дальше. Она говорила быстро и очень тихо, почти шёпотом, но закончила вполне разборчиво: «Его нога в ужасном состоянии, так что передай Хамфри мои слова. До свидания, душенька».

Ханна ничего не ответила. Она молча смотрела на старую женщину, которая не выглядела бы на свой возраст, возможно, приближающийся к восьмидесяти, если бы не страдальческое выражение лица, появившееся при горьких словах:

– Твой муж, дорогая, когда-то был нашим мальчиком, нашим безупречным Хамфри. Был для нас тем сыном, которого я не смогла подарить супругу. И мне с огромным трудом удалось втолковать Джорджу, что его «славный малый» – лжец, прелюбодей, распутник и, если коротко, просто мерзавец.

– Прошу вас, не терзайтесь, миссис Дрейтон.

– Не терзаться, моя дорогая? Я поражена; и потом, сомнения у меня появились довольно давно, просто я долгое время держала их при себе. Понимаешь, я ведь знаю Дейзи. Помнишь, у миссис Беггс есть дочь по имени Дейзи?

– Да, помню. Кажется, она вышла замуж за вашего садовника, того, который помоложе.

– Миссис Беггс, – пустилась в объяснения пожилая дама, – нанимаясь, отрекомендовалась вдовой с маленькой дочкой на руках, и я приняла её к себе в дом горничной. Вскоре открылась ее ложь: Беггс никогда не была замужем. Ребёнок был незаконнорожденным. Но, несмотря на это, как ты знаешь, я оставила её у себя, поскольку она оказалась хорошей работницей и нуждалась в крыше над головой. Вначале миссис Беггс платила за мою снисходительность трудолюбием и верностью. Но затем у нас объявилась её семнадцатилетняя дочь. До той поры девочку растила тётка. Тогда Хамфри был молодым и впечатлительным юношей, а Дейзи оказалась неисправимой кокеткой. Я не подозревала, что миссис Беггс поощряет их сближение, но когда стало заметно, к чему идет дело, мой муж решил, что Хамфри следует ещё год проучиться на бухгалтера, а затем приступить к работе в лондонской фирме, к которой Джордж имел непосредственное отношение. Лишившись поклонника, мисс Дейзи обратила свой взор на садовника — думаю, чтобы скоротать время до возвращения Хамфри. Но поскольку и она, и молодой садовник были теми, кем они были, Дейзи забеременела. Они поженились, но, когда она потеряла ребёнка, муж ее бросил. Не могу сказать, состоялся развод или нет, но миссис Беггс была весьма возмущена и сделала вид, будто навсегда прогнала дочь с глаз своих. Хамфри очень тяжело переживал известие о замужестве Дейзи, мы даже опасались, как бы его не постигло нервное расстройство. Но по прошествии какого-то времени Хамфри благополучно поступил на службу в Лондоне, и именно тогда он встретил тебя. Сейчас я вижу перед собой приличную молодую женщину, а при нашем знакомстве природа твоей привлекательности для Хамфри показалась мне сомнительной и, – тут миссис Дрейтон улыбнулась, – как припоминаю, я ясно и довольно бестактно дала тебе понять, моя дорогая, и прошу теперь за это прощения, что настроена против блондинок. Видишь ли, в те времена, когда я возглавляла компанию, если где-то случалась неприятность, то всегда, – пожилая дама снова улыбнулась, – в деле оказывалась замешана блондинка. У меня сложилось стойкое впечатление, что белокурые девицы играючи разводятся при первых же проблемах в семейной жизни, так что мы не приветствовали выбор Хамфри, хотя при встречах ни своими манерами, ни поведением ты не давала нам повода к неодобрению. Но не прошло и года после вашей свадьбы, как визиты Хамфри по выходным стали нерегулярными. Хотя до этого он с радостью заезжал домой и проводил время с моим мужем, в основном беседуя о делах! У нас даже вошло в привычку предвкушать его посещения. Затем выяснилось, что жена Хамфри, как и все блондинки, весьма капризна. — Миссис Дрейтон подалась к Ханне со словами: – Прости за такое утверждение, Ханна, но когда тебе раз за разом описывают характерные эпизоды, остаётся только поверить, что нет дыма без огня. Несмотря на то что Хамфри, казалось, удавалось удерживать тебя в относительном повиновении, ты якобы начала требовать его постоянного внимания, и он был вынужден развлекать тебя и по субботам. В личном распоряжении Хамфри остались только четверговые вечера, когда он играл с сослуживцами в бридж.

Сидя на диване, Ханна подалась вперёд и подперла голову рукой.

– Ах да, ведь были ещё и воскресенья, – продолжила миссис Дрейтон. – По утрам вы обычно навещали твою сестру. Иногда Хамфри удавалось избежать обеда с твоими родными, и тогда он приезжал к нам. Но потом ему приходилось забирать тебя примерно в шесть часов, потому что к тому времени ты, мол, была сыта по горло обществом своего неотесанного зятя и четверых его отпрысков. И потом, дорогая, нельзя забывать про твою расточительность. Хамфри только однажды попросил у нас денег, честно признавшись, что, вероятно, никогда не сможет вернуть их, впоследствии он предпочитал брать будто бы взаймы. Конечно, вначале мой муж махал руками, услышав, что Хамфри намеревается возвращать долг. Но затем накопилось возмущение по поводу твоей расточительности. У тебя вошло в привычку влезать в долги. Ты без конца заказывала в кредит дорогостоящие новшества, излишние предметы обихода. Постоянно меняла занавески и тому подобное, а приобретала их в лучших магазинах… В результате подобных жалоб Хамфри всегда получал чек от моего мужа, но я не одобряла этих «займов» и в ряде случаев заподозрила, что дело нечистое. Потом ты стала одеваться исключительно от кутюр, а бедному Хамфри опять приходили счета, счета, счета. А теперь, дорогая, не обижайся на мой вопрос, но на тебе очень недешевый костюм. Могу ли я поинтересоваться – и прошу, прости меня, если я ошибаюсь, – ведь он оплачен деньгами Хамфри?

Ханна вскочила с места.

– Миссис Дрейтон, муж ни разу не купил мне ни единой приличной вещи за всё время, что мы женаты. Мне приходилось буквально вымаливать у него хоть немного денег для приобретения самого необходимого на лето или зиму. Хамфри не позволял мне устроиться на постоянную работу, но и не давал средств на одежду и тому подобное, и сам распоряжался всеми домашними финансами. Те гроши, что у меня появлялись, я получала, иногда подряжаясь временным секретарем; а недавно мне заплатили двести фунтов аванса за детскую книгу, которую скоро издадут.

Теперь на ноги поднялась миссис Дрейтон.

– Твою книгу издадут, дорогая? О, моя дорогая! Могу я попросить тебя, – пожилая дама взяла Ханну за руку, – пойти в спальню и повторить эту новость моему мужу, как и всё остальное, что ты рассказала мне?

– Да. Да, я согласна, если вы полагаете, что это необходимо и не слишком его расстроит.

– Он не сможет расстроиться больше, чем уже расстроен сейчас, дорогая. Пойдём.

Мистер Дрейтон полулежал в кровати, над его ногами возвышался каркас, удерживающий одеяло. Дядюшка Хамфри был очень худым и выглядел на свой возраст, который, по предположению Ханны, составлял около восьмидесяти пяти лет.

– Пришла Ханна поговорить с тобой, Джордж.

– Доброе утро, Ханна.

– Доброе утро, мистер Дрейтон.

– Присаживайся сюда, дорогая. – Миссис Дрейтон переставила стул в изголовье кровати, добавив: – Он слегка глуховат на правое ухо. Джордж, Ханна сказала, что её книгу для детей приняли к изданию!

– Книгу? О Боже, Боже, потрясающе! Когда это произошло?

– О! – Ханна улыбнулась старику: – Могу назвать вам точную дату: это было в четверг, семнадцатого августа. Вот когда это произошло, по крайней мере именно в тот день я отнесла рукопись издателю.

– Чудесно, чудесно.

– И ей заплатили аванс в двести фунтов, Джордж.

Мистер Дрейтон посмотрел на жену и воскликнул:

– Две сотни фунтов! Очень неплохо для детской книги! А кто издатель?

– Некий мистер Джиллимен. Он публикует только необычные книги, по его собственным словам, и…

Прежде чем Ханна смогла продолжить, интерес старика, очевидно, неожиданно возрос, поскольку он приподнялся на подушках и переспросил:

– Мартин Джиллимен? О, я знаю его очень хорошо; на самом деле, его знают многие, поскольку он не только библиограф, но и библиофил. Он буквально помешан на книгах.

– Да, так и есть, мистер Дрейтон: его контора похожа на огромный склад. Забита книгами от пола до потолка. Мистер Джиллимен живёт над офисом в красивой квартире; и примечательно, что его жена на своей территории не терпит ни книг, ни журналов. Она тверда в своем неприятии полиграфической продукции.

– Вы встречались с его женой?

Вопрос задала миссис Дрейтон, и Ханна повернулась к ней, чтобы ответить:

– Да, встречалась. И она показалась мне очаровательной леди.

Супруги обменялись взглядами, а затем Джордж Дрейтон сказал:

– Вижу, Ханна, что мы составили о тебе в высшей степени ошибочное мнение, и за это я прошу у тебя прощения. Нам дали понять, что ты весьма эгоистична и взбалмошна, но жена уверяет, что около двух с половиной лет ты была предоставлена сама себе.

– Это правда, – кивнула Ханна. – До недавних пор это была истинная правда, но теперь всё не так, а именно с того четверга, с семнадцатого августа. Кажется, моя жизнь кардинально переменилась, когда я повстречала мистера Джиллимена и его помощника, мистера Дэвида Крейвентона.

– О! Вы подружились?

– Да, да, можно и так сказать, мы с мистером Крейвентоном стали близкими друзьями. Поскольку миссис Дрейтон, – Ханна обернулась к пожилой даме, – была честна со мной, я буду откровенна с вами обоими. С того дня я перестала быть одинокой. На тот вечер у Хамфри случились два билета на благотворительный концерт Моцарта, но, поскольку на календаре был четверг, он и мысли не допускал пойти со мной на концерт и пропустить свой бридж. – Ханна перевела взгляд с жены на мужа. – Хамфри предложил мне съездить туда одной, и, поскольку в тот вечер мне было тоскливо, так я и сделала. И повстречала там не кого иного, как мистера Дэвида Крейвентона, и он тоже пришел один. Во время антракта мы разговорились и с тех пор подружились. Наверное, вам следует знать – хотя это очень деликатный вопрос, – что мы с Хамфри уже больше двух лет спим в разных спальнях. По настоянию Хамфри, а не по моему требованию. И еще хочу сказать, мистер Дрейтон, что я никогда не заставляла Хамфри влезать в долги, никогда. Он взял на себя все хозяйственные счета и все денежные вопросы. Той скудной суммы, которую муж изредка выделял мне на одежду, едва хватало на самое необходимое. Этот костюм, – Ханна провела рукой по жакету, – как я уже объяснила миссис Дрейтон, я купила на деньги, полученные в качестве гонорара за книгу. Добавлю – и безо всякого стеснения, – что по большей части мне приходилось пополнять свой гардероб в благотворительных магазинах.

Мистер Дрейтон опустил взгляд на покрывало и заговорил, водя пальцами по пестрому узору:

– Ты себе не представляешь, Ханна, как сильно я огорчён, и не только тем, что разочарован, весьма разочарован в Хамфри, но и тем, что ты так долго жила с опороченной репутацией, тогда как всё это время страдала из-за этой противоестественной пародии на брак. – Старик посмотрел Ханне в глаза и произнёс: – Можно задать тебе очень личный вопрос?

– Да, мистер Дрейтон, спрашивайте всё, что захотите.

– Какую причину он привёл в оправдание столь странного желания спать в разных спальнях?

– Никакой. У меня однажды выступила сыпь после того, как я съела какой-то фрукт, и Хамфри воспользовался этим предлогом, чтобы перебраться в другую спальню. С тех пор он в мою постель не возвращался. Хамфри всегда подчёркивал, что брак состоит из множества разных вещей и что интимные отношения супругов не особо важны. Я… я обращалась к священнику за советом, но он мало чем мне помог. В тот самый день, когда я отнесла рукопись в издательство, с утра я навестила сестру и излила ей душу, рассказав о своём одиночестве и подавленности, а Джейни отругала меня за то, что я так долго мирилась с таким положением, и принялась убеждать уйти от мужа и подать на развод.

И снова супруги обменялись взглядами, и мистер Дрейтон поинтересовался:

– Узнав такое о Хамфри – а это, скорее всего, лишь малая толика его лжи, поскольку, я уверен, у него ещё много других тайн, – что ты теперь к нему чувствуешь?

Лицо Ханны было бесстрастным, а голос – непреклонным, когда она ответила:

– Если честно, признаюсь: я его ненавижу. Ненавижу за его двуличность. Ненавижу за то, что защищала его, когда сестра и зять настаивали, что он со мной плохо обращается: я как дурочка твердила, какой Хамфри добрый и хороший, потому что не всякий стал бы ездить каждые выходные к престарелым родственникам и сидеть с ними. – Ханна отвернулась и продолжила: – Да, я ненавижу его за многое. Не знаю, смогу ли оставаться с ним в одном доме.

– Ах, но ты должна, моя дорогая! – миссис Дрейтон вскочила на ноги. – Прошу тебя, останься там на некоторое время. – Пожилая дама повернулась к мужу. – Она должна, не правда ли, Джордж? Постарайся сохранить всё как есть, дорогая, пока Джеймс не изучит это дело как следует. Джеймс – наш поверенный и хороший друг. После субботней поездки на такси я отправилась прямиком к нему, и Джеймс был поражён моим рассказом, хотя ранее и сам дважды упоминал, что по субботам видел Хамфри в Уортинге. В первый раз Джеймс углядел его издалека и был не вполне уверен, что не обознался. Но во второй раз смог рассмотреть получше, и этот случай заставил меня испытать тревогу… точнее, усилил тревогу, которую я и без того уже испытывала. Время от времени я заставала миссис Беггс говорящей по телефону со скрытным видом. Она всегда объясняла, будто кое-что заказывает, но я подозревала, что это были личные звонки. Ну а теперь… – Миссис Дрейтон быстро подошла к кровати и, взяв губку из стоящей на подносе чаши, промокнула лоб мужа со словами: – Думаю, пора выпить кофе, дорогой, не так ли?

– Да, Филиппа, самое время.

Вместе они выпили кофе, разговаривая по большей части о саде, доброте работников санатория «Сосны», а также о том, как замечательно, что Ханна пишет книги для детей.

Темы довольно быстро перескакивали с одной на другую, а затем, заметив, что мистер Дрейтон начал довольно заметно потеть, Ханна поднялась на ноги и сказала:

– Что ж, мне пора. Могу ли я как-нибудь заглянуть к вам снова?

– Сделай одолжение, дорогая. Мы всегда будем тебе рады. – Старик вытянул вперёд испещрённую голубыми венами руку и, когда Ханна взяла хрупкие пальцы, слегка встряхнул её кисть, затем продолжил: – Ты расцвела с годами, Ханна. Ты заслуживаешь счастья, и, я уверен, в конце концов оно тебя найдёт.

Голос мистера Дрейтона ослаб, его рука безвольно обвисла в ладони Ханны, и та, положив бессильную руку на покрывало, тихо попрощалась:

– До встречи!

Затем Ханна вышла из комнаты в сопровождении Филиппы Дрейтон.

– Спасибо. Большое спасибо! – выдохнула пожилая дама. – Ты убедила Джорджа в том, в чём, наверняка, я сама никогда не смогла бы его полностью убедить, но мой муж не дурак. Он отплатит Хамфри той же монетой – о да, он так и сделает! – но ты ведь выполнишь нашу просьбу и не расскажешь об этом разговоре нашему племяннику?

– Это будет сложно, миссис Дрейтон, очень сложно. И не за горами время, когда жить с ним рядом мне будет невыносимо.

– О, в этом я убеждена, моя дорогая. Убеждена теми фактами, что ты привела. Наш поверенный займётся этим делом, но не думаю, что имеет смысл действовать до того момента, как выяснится, что у Хамфри на уме. Один из служащих Джеймса, по моему мнению, замечательный исследователь и в некотором роде сыщик-любитель… возможно, он сумеет помочь. Как бы то ни было, если в течение недели прояснится ещё что-нибудь по этому поводу, я свяжусь с тобой, но, конечно, не вечером. До свидания, дорогая, и спасибо – не только за твою помощь, но и за честность. Мы придерживаемся строгих моральных принципов, но иногда возникают обстоятельства, оправдывающие некоторую снисходительность: и ни мой муж, ни я не осудим тебя за то, что ты поддерживаешь дружеские отношения с тем молодым человеком, учитывая положение, в котором ты оказалась по вине своего мужа, и не в последние несколько недель или месяцев, а на долгие годы.

– Да, именно это я говорю себе, миссис Дрейтон: потеряны не недели или месяцы, а годы. А пока до свидания. Уверена, мы снова встретимся.

– Да, дорогая, мы определённо снова встретимся.

Пока Ханна шла к станции Уортинга, в голове у неё снова и снова повторялись слова «обычное дело после родов». Обычное дело после родов.

О, как же ей хотелось малыша на второй год замужества! Кого-то действительно своего, кого-то, кого можно любить. Кого-то, кому она была бы нужна. «Обычное дело после родов». Если бы Хамфри оказался сейчас перед ней, Ханна не смогла бы удержаться: ей хотелось вонзить в него ногти, пинать ногами, причинить ему боль…

Её разум пребывал в том же смятении, когда на вокзале «Виктория» ее встретил Дэвид и, сразу заметив переменившееся лицо, спросил:

– Что случилось? В чём дело? Что-то произошло?

– Да, да, можно и так сказать, кое-что произошло. Кстати, нет ли поблизости местечка, где мы могли бы… в смысле, я могла бы выпить, как следует выпить? Джина, не шерри. Джина, бренди, виски – всё, что ты посоветуешь. Все, способное меня успокоить хотя бы на время.

– Да, я знаю такое место, и это моя квартира. Там ты сможешь выбрать джин, бренди или виски… о, только не шерри, хотя у меня и шерри отличное.

– Хорошо, пусть будет квартира.

Открывая дверь, Питер выглядел удивлённым их приходом, но Дэвид пресёк любое возможное замечание со стороны слуги, сообщив:

– Мы умираем от жажды. Не смешаешь ли для нас две хороших порции «Пиммс»?

– К вашим услугам, сэр. Я всегда к вашим услугам. «Пиммс» так «Пиммс».

Дэвид помог гостье снять пальто. Затем отнёс его в спальню и положил на кровать, а когда вернулся, Ханна сидела на диване, забившись в уголок, словно пытаясь от чего-то отстраниться. Именно это она и делала – мысленно отгораживалась от слов «обычное дело после родов» и всего, что они означали.

– Вот ваши напитки, сэр, мадам. – Питер подкатил к ним небольшой столик на колёсиках. – Надеюсь, они окажутся вам по вкусу.

– Спасибо, Питер. – Дэвид взял бокал и протянул Ханне. Она не поблагодарила ни Дэвида, ни Питера, а сразу же поднесла бокал к губам и не пригубила «Пиммс», а сделала внушительный глоток, после чего глубоко вздохнула, но не вернула бокал на столик. 

Питер, взглянув на Дэвида, произнёс:

– Может быть, желаете перекусить, сэр? Вы пропустили обед. Мадам? В холодильнике полнó еды.

– Это было бы замечательно, Питер, с удовольствием.

Ханна приступила ко второму бокалу «Пиммс». За едой она отпивала понемногу, но не начинала разговор, пока со стола не было убрано и они с Дэвидом не остались одни – наконец-то. Пока Ханна выкладывала Дэвиду все новости, он время от времени бормотал сквозь зубы: «Скотина!» и «Свинья!», а в конце мягко поинтересовался:

– Так старики думают, что он с этой Дейзи?

– О да, они в этом уверены. Но Дрейтоны хотят получить доказательства: им нужно точно знать, куда Хамфри ездит и с кем проводит выходные.

– Ты не можешь оставаться с ним в одном доме.

– Я… Я и не хочу, но должна играть свою роль, как играл он. Не терпится увидеть, к чему это приведёт. Не знаю, сколько времени может продлиться расследование, надеюсь, не очень долго, но после, Дэвид, я сразу же оттуда уеду, да. А пока, если бы я понемногу приносила свои вещи, куда их можно складывать?

– О, наверху, у Питера. Он пользуется только спальней, а у него там настоящая квартира, ты же видела. И есть ещё одна кладовка. Нет, не беспокойся о том, где разместить свои вещи. – Дэвид взял лицо Ханны в ладони и продолжил: – Я готов немедленно сложить их под собственную кровать, как только ты согласишься сюда переехать. И ты переедешь – да, и скоро! А пока тебе следует отдохнуть: приляг на кровать или на диван. Давай, положи ноги вот сюда.

– Нет.

– А я говорю «да», полежи здесь. Я должен пойти побеседовать с Питером. Собираюсь сообщить, что ты поселишься наверху, в его квартире. – Дэвид рассмеялся и добавил: – Его это наверняка обрадует.

Неожиданно Ханна притянула голову Дэвида к себе и поцеловала его, а потом сказала:

– Если бы всё это открылось до нашего с тобой знакомства, уверена, я бы не выдержала и совершила что-нибудь отчаянное. Не качай головой, я действительно способна на безрассудство.

– Что ж, теперь я здесь и всегда буду рядом, а тебе нужно научиться делать то, что тебе говорят, так что ложись. Сейчас найду тебе одеяло.

Ханна послушно легла, и Дэвид, закутав ее, отправился на кухню. Питер встретился с ним глазами, показав, что уже знает все новости, и подтвердил догадку хозяина словами:

– Чёртов лицемер! Столько лет выходить сухим из воды! Сэр, она правду сказала: если бы при ней не было вас, Бог знает, что она могла бы натворить.

Дэвид не сделал Питеру замечания вроде: «Вижу, ты не упустил из её рассказа ни слова!», а просто позвал:

– Пойдём наверх и посмотрим, куда Ханне складывать вещи.


Глава 13

Ханна знала, что не сможет скрыть свою осведомленность, сидя за ужином напротив Хамфри: он все прочтет по ее лицу. Накрыв стол на одну персону, она собиралась дождаться мужа и прямо у дверей сообщить ему, что уже поела и собирается ненадолго отлучиться. Хамфри, скорее всего, вежливо полюбопытствует, куда она идет, и Ханна заранее заготовила ответ.

Однако события развернулись не по плану. Из своей комнаты она услышала, как муж отпирает входную дверь, а затем, к вящему ее изумлению, снизу раздался крик:

– Ханна! Ты где, Ханна?

Она медленно спустилась на первый этаж и по коридору прошла в прихожую. Хамфри стоял там, так и не сняв пальто. Его длинное худое лицо горело от возмущения, окрасившего и тон последовавшего вопроса:

– Чего ты рассчитываешь добиться, выставляя меня дураком?

Ханна не ответила, просто замерла, уставившись на Хамфри. Тогда он продолжил:

– Ты все это время исподтишка смеялась надо мной? Отвечай! А когда я передал тебе слова Брауна о том, что у тебя обнаружилась близняшка, расфуфыренная, точно модель из «Вог», ты и тогда потешалась? И потом, когда Браун выходил из церкви Святого Мартина в Полях и встретил ту же красотку под ручку с мужчиной? Он в подробностях расписал, как поздоровался с тобой, а ты с милой улыбкой ответила: «Добрый день, мистер Браун!». Что на это скажешь?

– Ничего. Ты уже все сказал.

– Не смей стоять с таким видом, будто мои слова тебя не касаются!

Муж бросился к Ханне, схватил ее за руку, но тут же с воплем отскочил, когда ее кулачок врезался в его запястье. Ханна закричала, срываясь на визг:

– Не смей меня трогать! Не вздумай приближаться, или в следующий раз я ударю тебя не рукой!

Растирая пальцами ушибленное запястье, Хамфри уставился на нее с открытым ртом. Ханна увидела, что его зубы стучат от страха. Когда муж все-таки заговорил, слова давались ему с видимым усилием.

– Я жду объяснений: ты не сделаешь из меня рогоносца!

– А если я не хочу давать тебе никаких объяснений, во всяком случае, сейчас? В свое время ты их получишь. О да, Хамфри, всему свое время.

– Ты просто сама не своя. Да что на тебя нашло? Я никогда тебя такой не видел.

– Ты сам всему виной, Хамфри, ты и долгие годы одиноких выходных.

– Ты же знаешь причину, – быстро вставил он, – знаешь, как важно для меня навещать стариков. А ты все равно не стала бы ездить со мной: они никогда тебе не нравились, да и сами от тебя не в восторге.

Помолчав с минуту, Ханна спокойно произнесла:

– Возможно, кто-то постарался создать у них неблагоприятное представление обо мне.

– Такое представление создала ты, а не я: являлась к ним, распустив волосы, в короткой юбке… тот еще видок.

– О! Значит, у меня был распущенный вид? Так ты же видел, на ком женился.

– Да, и теперь я понимаю, что совершил ошибку, – кивнул он.

– Ты не одинок, Хамфри, – голос Ханны подернулся ледком. – Но, по твоим словам, ты понял это только сейчас, а я – уже очень-очень давно. Но, как бы то ни было, сейчас я ухожу. Ужин на столе, приятного аппетита.

– Никуда ты не пойдешь! – Хамфри вновь шагнул к ней.– Ты не уйдешь отсюда, пока мы не разберемся.

– Ну, Хамфри, по-моему, на то, чтобы разобраться, потребуется немалое время, может, несколько недель. А я намерена уходить, когда мне вздумается, пока наконец не съеду отсюда окончательно.

– Не смей так со мной разговаривать! Ведешь себя, словно шлюха!

Не успел Хамфри договорить, как отшатнулся к стене, словно ожидая удара – Ханна пронзительно завизжала:

– До тебя, видно, не доходит, что еще чуть-чуть – и я вышибла бы тебе мозги! Размозжила бы башку! Ты снова посмел меня оскорбить, но обещаю: ты получишь по заслугам, причем откуда не ждешь. Неважно, что ты такой здоровенный! А впрочем, это только видимость! Внутри ты – червяк, пустая, дутая, лицемерная пародия на мужчину. Сейчас я уйду, и, пока не остыну, не вздумай со мной заговаривать, или один Бог ведает, что я с тобой сделаю. И, Хамфри, – последнее слово Ханна выплюнула мужу в лицо, – я не шучу. – Теперь она цедила сквозь стиснутые зубы: – Отвечаю за каждое свое слово: если не достану тебя спереди, я зайду с тыла.

Ханна уже пыталась сообразить, что это она сейчас наговорила. О, Господи! Она развернулась и бросилась в свою комнату, охваченная небывалым доселе гневом. Слушая рассказ миссис Дрейтон о том, как все эти годы муж поливал ее грязью, Ханна думала, что хуже ей не будет уже никогда, однако нынешние эмоции превосходили всё, испытанное прежде. Она действительно готова была осуществить свои угрозы и зримо представляла, как ее рука врезается мужу в затылок. Во что же он ее превратил?

Дрожа всем телом, Ханна рылась в гардеробе в поисках жакета. Она должна добраться до Дэвида, а если того не будет дома, наверняка застанет там Питера. Он и поговорит с ней, и выслушает. Питер способен любого успокоить.

Она спустилась в холл. Хамфри еще стоял на прежнем месте, так и не сняв пальто. Он даже не попытался к ней приблизиться, лишь сказал:

– По возвращении ты можешь обнаружить, что дверь заперта.

Ханна ответила, придав голосу как можно больше спокойствия:

– Конечно, запри её. Это поможет мне при подаче заявления на развод.

Парируя угрозу, она открывала дверь и, очутившись на улице, заметила, что Хамфри спешит следом. Поэтому быстро захлопнула дверь и почти побежала прочь.

Дэвид оказался дома и немедленно бросился утешать любимую, но успокоить ее удалось далеко не сразу. Спустя некоторое время Ханна произнесла:

– Уф! Я бы, наверное, с ходу все ему высказала, но меня сдерживало обещание, данное миссис Дрейтон: для нее, кажется, очень важно, чтобы я помалкивала еще несколько дней.

Позже Дэвид настоял на том, чтобы проводить ее до дома на такси. Он ждал в машине, пока она не войдет. Ханна отперла дверь и, обернувшись, махнула ему, показывая, что все в порядке, а затем переступила порог.

В дверях гостиной немедленно нарисовался Хамфри. Не приближаясь к Ханне, он дождался, пока та не проследует мимо него на второй этаж, и примирительным тоном нарушил молчание:

– Ханна, давай поговорим. Я должен... кое-что тебе сказать.

Она, не откликаясь, шагала дальше, и Хамфри перешел на крик:

– Ханна! Мне необходимо с тобой поговорить. Ладно, согласен: это переломный момент, но я… я должен тебе кое-что объяснить.

На полпути она обернулась и, медленно спустившись, оказалась с мужем лицом к лицу.

– Пойдем в гостиную, – предложил Хамфри.

Там она села на стул, а он продолжил стоять, облокотившись на каминную полку. Не глядя в сторону Ханны, муж произнес:

– В общем, это касается развода. Я… я бы дал его тебе хоть завтра. Да, именно так, – повернувшись к ней, он кивнул, будто в подтверждение своих слов, – но, видишь ли, меня останавливает мысль о стариках. Они так решительно настроены против разрыва брачных уз, что, заикнись я только о разводе, ну… это бы… – здесь он прервался, словно не мог подобрать слова, сунул руки в карманы брюк и принялся мерить шагами прикаминный коврик.

Молчание затягивалось, и Ханна спокойно констатировала:

– То есть ты пытаешься сказать, что должен оставаться у стариков на хорошем счету, чтобы тебя не вычеркнули из завещания. Они ведь весьма состоятельные люди, как я поняла.

Хамфри помялся, ущипнул себя за нижнюю губу и произнес:

– Ты чересчур прямолинейна, но посуди сама: кому же еще им оставить нажитое? Понимаешь, будь они обычной парой, без этих дурацких предрассудков… И я действительно много лет за ними ухаживал.

– Что? – вопрос прозвучал так, будто она не расслышала.

– Я за ними ухаживал, – громче повторил Хамфри. – То есть... именно поэтому мне приходилось покидать тебя на выходные.

Слушать эту наглую ложь сидя было выше ее сил. Ханна встала и спросила ровным голосом:

– И это единственная причина, Хамфри?

Тот с горячностью ответил:

– А зачем иначе мне было бросать тебя в одиночестве… почему приходилось оставлять одну? Они ведь очень требовательные. Ты даже не представляешь, как с ними тяжело. За выходные я просто выматываюсь.

Ее реакция на слова мужа была неоднозначной. Сначала Ханне захотелось рассмеяться, перевести всё в шутку с интимным подтекстом, например, сказать что-то вроде: «Готова побиться об заклад, Хамфри, ты выкладываешься до последней капли». Но потом она вновь испытала пугающее желание накинуться на него и вцепиться ногтями в лицо. Нужно было поскорее уйти. Ханна стремительно развернулась и пошла к двери, но остановилась, услышав его крик:

– Ханна! Ханна! Подожди минуту. Все, о чем я тебя прошу, это... это чтобы ты повременила пока... ну, с разводом. Ладно, делай, что тебе заблагорассудится, но не предавай это огласке хотя бы некоторое время. Окажи мне такую любезность.

– И сколько продлится это «некоторое время»? Пока они оба не умрут?

Хамфри хватило такта склонить голову:

– Пожилой человек всегда балансирует на краю, а я… знаю, что тетушка довольно плоха. Недавно у нее нашли рак.

– И ты ждешь не дождешься, когда твои старики сыграют в ящик.

– Не говори так.

– А как еще сказать? Я, значит, должна безропотно терпеть, пока они не умрут, и только потом подать на развод? А какие у меня будут гарантии, Хамфри? Ты ведь можешь и передумать.

– О нет. Я не передумаю, Ханна. Обещаю. Клянусь!

– Но если ты не дашь мне повода подать на развод, то как я его получу?

– Можно развестись полюбовно. О да, не сомневайся. Обещаю, я все устрою, как только их не станет.

– Итак, мне следует дождаться смерти твоих родственников и только потом заняться разводом, я правильно понимаю?

– Прошу, не представляй все в таком свете.

– Я – правильно – понимаю? – с расстановкой повторила она, чеканя каждое слово.

– Ну, полагаю, что так.

– Благодарю. Спокойной ночи.

– Ханна!..

Ханна проигнорировала мольбу мужа и поднялась к себе в комнату. Там, впервые за все время она заперлась, поскольку, учитывая состояние Хамфри, в любой момент можно было ждать его появления и новой попытки утихомирить ее и задобрить.

Однако беспокоилась она зря. Муж не пробовал войти к ней; и на следующее утро, когда она не встала, чтобы позаботиться о завтраке, тоже ничего не сказал.

Тем не менее, не успела за ним закрыться дверь, как Ханна вскочила и торопливо оделась, поскольку понимала, что так больше продолжаться не может. Необходимо повидаться с миссис Дрейтон.

В девять с небольшим она позвонила в дом престарелых. Миссис Дрейтон сразу ответила и очень удивилась совпадению: она сама как раз собиралась набрать номер Ханны, чтобы сообщить, что у нее появились новости. Да, конечно, Ханна может приехать в любое время. Полдвенадцатого? Да, вполне удобно…


* * *

И вот Ханна снова сидит рядом с миссис Дрейтон. Поразительно, как сильно изменилась пожилая дама. Очевидно, с их последней встречи у мистера Дрейтона случилось несколько приступов, поскольку она сказала:

– Не знаю, Ханна, какие новости у тебя, но позволь мне сначала перечислить свои, пока есть время: меня в любую секунду могут вызвать в соседнюю комнату. Сейчас у мужа постоянно дежурит сиделка. Вкратце, после того как обнаружилось двуличие миссис Беггс, я, как тебе известно, связалась со своим поверенным. Я уже упоминала, что один из его сотрудников – отличный сыщик. Джеймс изложил Тому Фринту – так зовут этого парня – все известные нам подробности о поведении Хамфри, и прежде всего, что он ненадолго заглядывает к нам лишь по воскресеньям. В прошлое воскресенье мистер Фринт будто бы «случайно» оказался в наших краях и проследил, как Хамфри сюда идет. Зная, что племянник покидает нас около пяти, Том подождал в парке по соседству, пока Хамфри не вышел, и последовал за ним. Твой муж доехал на автобусе до ближайшего пригорода, сошел и на какое-то время пропал из поля зрения мистера Фринта. Затем Том углядел его на ухабистой дороге, пересекающей фермерские поля, а потом вновь потерял из виду. Мистер Фринт пошел в том же направлении и очутился на ферме, где уже бывал несколько лет назад. В то время фермой владела пожилая чета по фамилии Джонсон. По двору шел какой-то человек, и мистер Фринт спросил, по-прежнему ли ферма принадлежит мистеру Джонсону. Мужчина ответил, что он сам купил ферму у другого владельца, к которому она перешла после смерти мистера Джонсона. Том назвался представителем адвокатской компании Моргана и спросил у фермера, нет ли поблизости родственников Джонсонов, будто бы его фирма наводит о них справки.

Фермер заинтересовался и ответил, что вряд ли, но в четверти мили оттуда в коттедже живет одна супружеская пара, которая может приходиться Джонсонам родней. Фамилия супругов – Беггс, и они довольно молоды, во всяком случае, жена. Ее зовут Дейзи, его – Хамфри. Муж постарше, на вид фермер дал бы ему лет сорок с небольшим. Работает где-то в Сити, домой возвращается лишь на выходные. Недавно у них родился второй малыш, а первенцу сейчас годика полтора. У нынешней молодежи, мол, с этим быстро. Как сама понимаешь, Ханна, мистер Фринт услышал все, что хотел. – Миссис Дрейтон развела руками и, печально глядя на Ханну, сказала: – В это же время на прошлой неделе я... Мне было горько от того, что племянник предал наше доверие, бессовестно лгал нам, но, узнав все, что рассказала тебе сейчас, я по-настоящему разозлилась. Не только за себя, но и за тебя. Ты ведь не единожды давала мужу понять, что хочешь детей, а он все откладывал. Может, ты, как и я, и не смогла бы родить ребенка, но он не дал тебе даже шанса.

Ханна ничего не ответила, охваченная гневом и болью. Ее вновь поразила сила собственных эмоций. Она не предполагала, что способна на такие взрывные чувства, что может так истово любить и так люто ненавидеть.

Миссис Дрейтон успокаивающе положила ладонь на руку Ханны, бессознательно царапавшей ткань пальто указательным пальцем. Голос пожилой леди был мягок:

– Постарайся не принимать это близко к сердцу. Поверь, я хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Наверняка тебе хочется предпринять какой-то отчаянный шаг.

Ханна кивнула и ответила:

– Он... остановил меня, когда я хотела выйти вчера вечером, около десяти. Мы поговорили, очень жестко поговорили. Потом я ушла из дома и уже буквально с порога сказала, что хочу развода. Это слово, по всей видимости, повергло Хамфри в ужас. Уверена, что это так, поскольку он тут же заюлил, начал меня успокаивать, предлагать спокойно побеседовать и все такое, а по сути упрашивал…

Она закрыла глаза и отвернулась, не в силах продолжать. Миссис Дрейтон спросила:

– Что, дорогая? Передай мне точно его слова.

– Ну, он просил, чтобы я отложила вопрос о разводе до тех пор, пока…

Вновь Ханна не смогла договорить, но миссис Дрейтон закончила за нее:

– Пока мы оба не умрем, да?

Ханна молчала, не поднимая глаз от сцепленных пальцев.

– Так или иначе, я знаю, что он уже давно этого ждет, – спокойно произнесла миссис Дрейтон. – Еще до того, как раскрылась двойная жизнь Хамфри, его лицемерная забота о нас вызывала у меня странные ощущения. Он сказал тебе правду: мы действительно против разводов, так как убеждены, что супружеские пары должны вместе улаживать разногласия и находить пути к примирению. К тому же он осознает, что, когда дело дойдет до развода, ты непременно во всеуслышание заявишь о пренебрежении мужа к тебе по выходным, и что ему тогда делать? О, он понимает, наш образцовый Хамфри, что загнан в угол, но еще не догадывается, до какой степени. Мы не намерены мириться с тем, чтобы нас использовали, словно старых недоумков, каковыми он нас представляет. Ну уж нет. Такого рода события невольно обращают мысли к прошлому, и я отчетливо помню, как еще в детстве Хамфри не раз попадался мне на лжи. Муж тогда пытался подыскать оправдание своему дорогому мальчику, потому что очень его любил. Этот последний случай подействовал на Джорджа поистине разрушительно, но я всегда стою за справедливость, поэтому должна была все объяснить мужу и выставить Хамфри в истинном свете. Теперь я знаю: сильно урезанные воскресные визиты Хамфри давно уже и мужу казались подозрительными. Хамфри почти всегда уходит в одно и то же время – вскоре после полудня... и в минувшее воскресенье… я просто не знаю, как Джорджу удалось сдержаться, когда Хамфри сказал ему, будто ты… – Она погладила Ханну по руке. – Только не расстраивайся. Так вот, Хамфри сказал, что ты опять купила настолько дорогой наряд, что вы не в состоянии расплатиться по счету…

– О нет!

– Да, моя дорогая, и это, насколько я могу судить, еще раз заставило моего мужа осознать двуличие Хамфри: Джордж ничего не ответил, только посмотрел на этого прохиндея, к которому долгие годы относился как к сыну. Дал ему образование, пытался привить свои принципы. Думаю, теперь Джорджа подтачивает и мысль, что его воспитанник, столько лет проживший в его доме, проявляет явные криминальные наклонности. Хватило бы и того, что Хамфри, как ты знаешь, живет двойной жизнью, но он еще и очерняет тебя в наших глазах, чтобы получить средства на свои выверты. Эта подлость подействовала на Джорджа разрушительнее всего. Наверное, сегодня ты хотела меня увидеть, чтобы я освободила тебя от данного слова и позволила действовать в открытую. Понимаю твои чувства и все-таки прошу: потерпи еще несколько дней, потому что… – голос миссис Дрейтон сорвался, она вынула носовой платок и прижала к губам.

Ханна вскочила со стула и, коснувшись плеча миссис Дрейтон, сказала:

– Прошу вас, утешьтесь! Пожалуйста, я сделаю все, что хотите, только не расстраивайтесь.

Они немного помолчали, и потом пожилая дама сказала:

– Спасибо, моя дорогая. Это… это совсем ненадолго. Есть еще кое-что. Когда мужа не станет, я... я не намерена немедленно извещать Хамфри. Когда бы это не случилось, я подожду до следующего воскресенья. Я и миссис Беггс не собираюсь ничего говорить, потому что она первым делом позвонит Хамфри. Сюда она может заявиться только по моей просьбе, поскольку я ясно дала понять, что ей следует находиться дома, принимать звонки, а потом перезванивать мне. Но большинство друзей уже связываются со мной по здешнему номеру. Знаешь, от такой преданной прислуги, какой Беггс себя выставляет, можно было бы ожидать ежедневных звонков с расспросами о здоровье Джорджа. Но нет; когда ей-таки приходится звонить по какому-нибудь делу, она, конечно, заодно справляется о мистере Дрейтоне, но, формально обозначив заинтересованность, быстро сворачивает разговор: дескать, дома все в порядке, попугайчик абсолютно счастлив, рыбки в садовом пруду целы-невредимы, благодаря сетчатому ограждению для защиты от посягательств окрестных кошек. Каждый раз, слыша голос этой женщины, я вспоминаю о тебе, Ханна, и о Хамфри, который постоянно разглагольствует, какое бесценное сокровище эта Беггс. Что-то не припоминаю, чтобы в молодости он был от нее в таком же восторге: наоборот, пришел в ярость, когда Беггс позволила своей дочери выйти замуж за садовника.

В дверях появилась сиделка и тихо позвала:

– Миссис Дрейтон.

Пожилая дама поспешно встала и, не выпуская руку Ханны, сказала:

– До свидания, моя дорогая. Что бы ни… что бы ни случилось, я тебе позвоню.

Голос Ханны был искренен:

– Мне очень жаль.

– Я знаю, дорогая. А мне жаль, что мы не познакомились поближе раньше. Мой муж тоже сожалеет об этом. Ну, а пока до свидания, моя дорогая.

Ханна задержалась в комнате еще на минуту, пытаясь взять себя в руки. Она не могла избавиться от горечи и гнева, и еще – от глубокого сострадания к этой старой женщине, которая столько лет вызывала у нее стойкую неприязнь по оговору Хамфри.

Домой она не вернулась, а вместо этого навестила Джейни. Когда Ханна поведала сестре о последних событиях, та нахмурилась:

– Пока не стану ничего рассказывать Эдди.

На этот раз Ханна поверила сестре, поскольку, изучив Эдди, подозревала, что тот при поддержке друзей захочет уладить это дело на свой манер. И Джейни подтвердила ее предположение, добавив:

– Я не решусь ему про это рассказать, потому что знаю, на что он способен. Да я и сама сейчас способна на то же самое. Грязный ублюдок! Как бы то ни было, он получит по заслугам, когда твоя свекровь, или кем там она тебе приходится, выложит ему все начистоту. Господи, как бы я хотела при этом присутствовать. Как думаешь, старики совсем выкинут гаденыша из завещания?

– Ни минуты не сомневаюсь, судя по ее настрою. И, как я теперь понимаю, ее муж того же мнения. Подумать только, Хамфри мог избежать всего этого, не позвони мне миссис Дрейтон в то субботнее утро.

– Значит, ты к ней привязалась?

– Удивительно, но да, как и она ко мне. Думаю, и ее муж тоже хорошо ко мне относится. Миссис Дрейтон действительно держалась со мной по-доброму: она даже извинилась за то, как они со мной раньше обращались. Я навестила их всего дважды, но каждая встреча вызвала бурю эмоций. Буквально хотелось зареветь в голос.

– Ну, я, пожалуй, поставлю чайку, а ты пока выкладывай остальное: я еще ничего не слышала про твою нынешнюю жизнь и про твоего книжного червя. Не терпится узнать, как там у вас все складывается.

– Могу сказать только одно – замечательно!

Направляясь на кухню, Джейни воскликнула:

– Эх, хорошо бы снова стать молодой: ни тебе четверых детей, ни благоверного, который способен думать только о фруктах.

Ханна откинулась на спинку стула. Она смеялась над шуточками сестры, но в то же время чувствовала, что по-настоящему сейчас ей хочется только плакать.


* * *

Как всегда после встреч с сестрой, у Ханны немного отлегло от сердца, но чувство облегчения быстро испарилось, как только она вошла в дом, где сам воздух, казалось, был пропитан раздором.

Ощущение противостояния не исчезло ни в среду, ни в четверг. Супруги не обменялись ни единым словом, и даже отправляясь в четверг на свой бридж, Хамфри ничего ей не сказал.

Едва за мужем закрылась дверь, Ханна заказала такси, чтобы отправиться к Дэвиду с большим чемоданом заблаговременно собранных пожитков.

Когда Ханна, снова на такси, вернулась от возлюбленного, часы пробили половину одиннадцатого. Хамфри уже был дома: пальто мужа против обыкновения валялось на спинке стула, что само по себе многое говорило о его настроении. Напряженное безмолвие поначалу не было нарушено, но потом, поднявшись к себе в комнату, Ханна услышала из-за двери голос мужа:

– Мой дядя… он совсем плох.

Она не ответила.

Через несколько секунд Хамфри отошел. Услышав, как муж закрыл дверь своей спальни, Ханна немедленно встала и заперлась изнутри. Но и в этот раз она напрасно опасалась попытки вторжения со стороны Хамфри.

На следующее утро, около десяти, она позвонила в дом престарелых, попросила к телефону миссис Дрейтон и предупредила, что к ним может пожаловать Хамфри: он взял дополнительный выходной, поскольку узнал о плохом самочувствии дяди.

На это миссис Дрейтон ответила неопределенно:

 – Что ж, поживем-увидим, Ханна, поживем-увидим.

Когда Ханна спросила про мистера Дрейтона, последовала пауза. Затем миссис Дрейтон сказала:

– Спокойно спит. Не чувствует боли и вполне осознает, что происходит вокруг. Но он совсем ослаб.

 – Мне очень жаль.

– Уверена, что так, дорогая. До свидания. Буду держать тебя в курсе.

– До свидания.


* * *

Ханна могла остаться в пятницу на ночь у Дэвида, но не стала: она чувствовала, что вот-вот последует известие от миссис Дрейтон. И когда в субботу утром раздался телефонный звонок и в трубке прозвучал голос пожилой дамы, Ханна уже знала, что услышит.

– Муж… скончался в половине четвертого, Ханна. И нет, Хамфри к нам не заглядывал. А поскольку считается, что я не знаю, где он, то, естественно, я не в состоянии сообщить ему о случившемся. Поэтому он ничего не узнает, пока не явится завтра днем. Ханна, могу я просить тебя продолжать хранить молчание, пока не пройдут похороны? Они состоятся утром во вторник.

– Конечно, миссис Дрейтон. Да, конечно. Я сделаю для вас все, что пожелаете.

– Тебе не придется долго ждать: завещание огласят днем, сразу после похорон. И с этого момента все для тебя изменится к лучшему.

– Не беспокойтесь, миссис Дрейтон. Не усугубляйте ваше горе. Я вполне могу еще потерпеть.

– Спасибо, Ханна, спасибо тебе.

Прежде чем выйти из дома, Ханна снова позвонила в дом престарелых и, попросив соединить ее с сестрой, справилась, где состоятся похороны и куда можно послать цветы…


* * *

Примерно в половине третьего Ханна сидела напротив Дэвида за ломберным столиком. Дэвид учил ее играть в шахматы, а Ханна, смеясь, комментировала:

– Нет, я никогда не пойму, в чем тут суть! Почему ты, например, съел эту пешку? Ведь сам же сказал, что мне надо ходить ею.

– Но я ведь не сказал, куда именно ходить, – ответил Дэвид. – А ты поставила свою пешку под бой.

– Сэр… мадам. – Едва не столкнув фигуры из слоновой кости, оба резко повернулись навстречу Питеру, торопливо входившему в комнату. На нем не было сюртука – лишь жилет и рубашка с закатанными рукавами.

– Уверен, сэр, это она… это она.

– Ты о чем? – Дэвид вскочил на ноги.

– Там, на дороге, сэр. Я как раз… – Питер сглотнул. – Я выносил мусор во двор, когда увидел на улице такси. Двое мужчин уже вышли на тротуар и помогали выйти женщине. Это она.

– Кто? Кто?!

– Кэрри, сэр, кто же еще? Ваша жена.

– Боже мой! Только не это. – Дэвид схватился за голову и простонал: – Пилли! Так и знал, что он проговорится! Так и знал!

Потом мужчины разом повернулись к Ханне. Питер вскочил, бросился в спальню, схватил пальто и сумку Ханны и пулей вылетел из комнаты со словами:

– Скорее, мадам! Наверх, пожалуйста, наверх!

Дэвид уже подталкивал Ханну к дверям кухни и умолял ни в коем случае не выходить из укрытия.

Когда Ханна поднялась во владения Питера, тот уже ждал ее там.

– Не запирайтесь на ключ, – посоветовал он, – если вдруг она войдет, я буду ее сопровождать. Притворитесь, будто читаете или что-нибудь в этом роде – я представлю вас как свою кузину… или даже как дочь. Да, да. Можно и так сказать. – С мимолетной улыбкой слуга добавил: – Только постарайтесь не шуметь, чтобы внизу не услышали.

Питер ушел. Ханна, все еще сбитая с толку, хотела было присесть на подобие кресла-качалки, но передумала. Опустилась на устойчивый стул между окном и дверью и стала ждать.

Тем временем внизу Дэвид уже убрал шахматную доску с ломберного столика и осмотрел спальню на предмет следов пребывания Ханны. Схватил тапочки, торчащие из-под кровати, сложил и забросил их на верхнюю полку шкафа. Потом заглянул в ванную. Со стеклянной полки над раковиной забрал флакон духов, снял банный халат с крючка за дверью, вновь подошел к гардеробу и поставил духи в верхний ящик. Халат, в конце концов, можно оставить на виду: он нейтрального цвета и вполне сойдет за его собственный. Покончив с уборкой, Дэвид вернулся в гостиную.

На секунду они с Питером застыли, молча глядя друг на друга. Не успел Дэвид и рта раскрыть, как раздался звонок.

Питер дождался повторного звонка и только тогда пошел открывать. На пороге стояли трое: двое высоких мужчин и атлетически сложенная женщина, ростом не уступавшая спутникам.

– Добрый день, Питер. Признайся, тебя ведь так и тянет ляпнуть: «Господи помилуй! И принесло же вас на нашу голову!»?

– Нет, мадам.

– Хозяин дома?

– Да, мадам, хозяин дома.

Голос доносился из-за двери с правой стороны, и ни гостья, ни сопровождавшие ее мужчины не заметили присутствия Дэвида, пока не оказались в комнате. Новоприбывшая громко воскликнула:

– Это ж надо! Малыш Дэйви собственной персоной! Сколько лет, сколько зим! Так вот, значит, где ты прячешься! Ну-ну!

Она подошла к Дэвиду, остановилась, огляделась по сторонам и, широко разведя руками, произнесла:

– А обстановочка-то с претензией. Никогда не замечала у тебя богемных наклонностей. Ты поменял вкусы? О! – она указала на стену. – Твоя работа? Одна из твоих дурацких розовых крачек? Помню, там, в Усадьбе, все стены были ими покрыты. Знаешь, я замалевала их дёгтем, когда ты уехал. Да, Тони? – обратилась женщина к высокому блондину.

Тот ей не ответил, но, глядя на Дэвида, спокойно поздоровался:

– Здравствуй, Дэвид.

– Здравствуй, Тони.

Теперь заговорил второй:

– Привет, Дэвид. Как дела?

– Все в порядке, Макс, все в порядке. А у тебя?

– О, отлично, – ответил гость с любезной улыбкой. – Три победы за неделю. Разве не здорово?

– Да, конечно, – кивнул Дэвид. – Где это произошло?

– Две во Франции, одна здесь; но в основном, как ты знаешь, мы держим лошадей во Франции, у Алекса.

– Да, конечно, – Дэвид снова кивнул. – Я слышал, Алекс теперь там окончательно обосновался.

– Да. Мы тоже собираемся туда переехать, как только избавимся от Усадьбы.

– Так вы продаете Усадьбу?

– Да, именно так. Когда сойдемся в цене.

– И если я соглашусь уехать, – вставила Кэрри, переводя взгляд с одного брата на другого.

Ей ответил Тони:

– Ну, решай сама. Не поедешь с нами – останешься там в одиночестве. А сейчас давай закроем эту тему. – Он предостерегающе поднял руку. – Мы же просто заехали по пути повидаться с Дэвидом. Поэтому, женщина, я бы попросил!

 – Не хотите ли выпить чего-нибудь? – Дэвид посмотрел на Питера, стоявшего неподалеку, словно в ожидании распоряжений. Братья покачали головами, и Тони сказал:

– Мы недавно пообедали, и тут выдался свободный часок. Представляешь, это ведь Пилли нам доложил, где ты нынче обретаешься, – и со смехом добавил: – Недаром его прозвали к каждой бочке затычкой!

– Правда, он кое о чем умолчал, – снова заговорила Кэрри, глядя на Дэвида. – По его словам, у тебя здесь холостяцкая квартира. Но когда я поинтересовалась, чисто ли холостяцкая, он лишь поахал в ответ. А ты ведь знаешь, Пилли никогда не намекает просто так, правда, Дэвид? Так что – квартира и впрямь холостяцкая?

– Ты что, за дурака Дэвида держишь? – встрял Макс. – Даже если у него кто-то и завелся, ты – последняя, кому он в этом признается. Не глупи, женщина.

Было ясно, что из двоих братьев лишь Макс мог хоть как-то сдерживать сестру, поскольку тон Кэрри сразу изменился. Она светски протянула:

– Ты, помнится, предлагал выпить. Так вот: пусть эти деревенщины говорят за себя, а я бы от виски не отказалась. Питер, большой бокал. Да ты, поди, и сам помнишь мой размерчик.

– Никакого виски ты не получишь, и точка. Я ведь тебя предупреждал, помнишь? Имей в виду! – погрозив сестре пальцем, Макс обратился к Дэвиду: – Прости, Дэйви, ты же знаешь, чем это кончается. Сам сколько раз проходил.

– Ах, ты!.. – теперь Кэрри повернулась к брату. – Такой извиняющийся, такой заботливый. Да что ты вообще знаешь?!

– Достаточно, чтобы настоять: ты не получишь ничего, кроме чая и кофе. Ну, что выбираешь – кофе, чай?

– Да пошел ты со своим чаем и кофе знаешь куда…

– Знаю-знаю, сестра. Ну, а теперь… – Макс посмотрел на часы. – Через полчаса мы должны быть на вокзале, если хотим получить сидячие места. Так что пора выдвигаться. – Он вновь переключился на Дэвида. – Ты не против, если мы снова заедем к тебе, коли окажемся в этих краях – посидим где-нибудь, перекусим?

– Конечно, Макс.

– Сколько у тебя спален? – Кэрри уставилась на Дэвида в упор.

– Одна.

– О, всего одна? А где живет твой верный оруженосец? Неужто отдельно?

– Нет, он живет в этом же доме, в квартире этажом выше.

– Да что ты? Там есть еще квартира? Ну-ка, ну-ка! На это надо взглянуть.

– Обойдешься.

– Да? И кто же меня остановит, Тони?

– Например, я, мадам, – ответил Питер, и все разом повернулись к нему. – Эта квартира – моя частная собственность.

– Думаю, это было бы так лишь в том случае, если ты ее купил. А квартира, скорее всего, принадлежит владельцу дома, да?

– Полагаю, справедливо следующее: мое жилье – часть дома, но вместе с тем и часть моего жалования, гарантия моего права на уединение.

– Не забывайся, Питер. Помни, с кем разговариваешь. Что за право на уединение для прислуги?! А ведь именно ею ты всегда и был – нашей прислугой!

– Мадам, я никогда не был вашим слугой. Я служил хозяину Усадьбы, и оставался там лишь по его личной просьбе.

– Да как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне, Миллер! Ты что, забыл, кто я такая?

– Нет, мадам. За все время нашей беседы я ни на минуту не забывал, кто вы такая.

– Тони, ну скажи хоть что-нибудь!

– А что тут скажешь? Как обычно, ты все уже сказала сама, сестрица. А теперь поторопись – мы уходим. Ты обещала держать себя в рамках, но, похоже, просто понятия не имеешь, как это делается. Прости, Дэвид. Мы никогда не вломились бы к тебе вот так, если бы не…

– Если бы не сгорали от желания разузнать, не завел ли ты женщину. Что, неправда?

Взгляд Кэрри метался с одного брата на второго. Наконец Макс пробормотал, потупившись:

– Сам не пойму, что нам за дело, Дэвид. Мы оба дураки: ведь в один прекрасный день все выяснится само собой.

– Не смей! Как же ты меня бесишь! – стоя напротив брата, Кэрри ударила его в грудь кулаком. Внезапно она разительно изменилась. Рука ее бессильно упала, и она обернулась к Дэвиду, словно за поддержкой. Такого хнычущего, жалобного голоса он не слышал от жены никогда: казалось, перед ним другой человек. Кэрри пролепетала: – Прости меня, Дэвид, но эти двое постоянно действуют мне на нервы. Если бы только братья оставили меня в покое, позволили жить, как хочется! Я и раньше об этом говорила, помнишь? Мне так жаль. Я ведь никогда не хотела тебя расстраивать.

Теперь на ее лице появилась застенчивая улыбка, но Дэвид не улыбнулся в ответ, а просто стоял и смотрел не нее. Кэрри продолжила:

– Конечно, мы думали, что у тебя может появиться женщина. Братья сказали, что, даже если и так, тебя винить не в чем. И знаешь, что я ответила? – Она по-детски подалась лицом к Дэвиду. – То же, что и тебе много лет назад. Я ответила: ладно, пусть его. Пусть заводит столько любовниц, сколько осилит. Но если заикнется о разводе – это совсем другой коленкор. Потому что, Дэвид, ты помнишь, что я тебе тогда пообещала, да? – Он все еще хранил молчание, и Кэрри уже без улыбки хрипло добавила: – Я пообещала, что, если ты попросишь развода, я тебя пристрелю. Я никогда не дам тебе развода, Дэвид. Пока смерть нас не разлучит, так и запомни. Ну, а теперь, – ее голос вновь обрел мягкость, – теперь нам пора. Но мы еще к тебе заскочим. И, может, в следующий раз не застанем тебя в одиночестве.

Питер пошел открывать дверь, и тут, как бы случайно, ее рука резко взметнулась перед ним, да так, что чуть не лишила равновесия. Кэрри развернулась и смерила Питера взглядом, полным такого презрения, что тот едва сдержал уже не раз возникавшее желание врезать ей от души.

Самостоятельно открыв дверь, Кэрри вышла на тротуар и с минуту постояла там, озираясь по сторонам. С Дэвидом она не попрощалась, зато братья разом повернулись к нему, и Макс произнес:

– Да, видно, ума у нас не больше, чем у сестры, раз мы позволяем ей продолжать в том же духе. Но ты же знаешь, каков другой вариант. Для нас невыносима даже мысль об этом.

Дэвид понизил голос:

– Да, понимаю. Значит, улучшений нет?

– Улучшений?! – воскликнул Макс, – Улучшений? Иногда это сущий ад. Алекс хочет, чтобы мы поступили так, как должны были много лет назад, но у нас духу не хватает. Хотя оба врача – и Кларк, и Эйнсворт – готовы хоть сейчас поместить ее в лечебницу, потому что она становится поистине непредсказуемой.

Они разговаривали тихо, однако Кэрри крикнула с тротуара:

– Поторапливайтесь, мальчики! И перестаньте выносить сор из избы, я все прекрасно слышу!

– Ну, все, пока, Дэвид! – мужчины обменялись рукопожатиями. Потом Тони подался вперед и произнес: – Прости, Питер.

Макс, просунув голову в дверь, присоединился к брату:

– И меня, Питер, меня тоже.

– Я все понимаю, сэр. Я понимаю. Ничего страшного.

– Как там насчет такси? – спросил Дэвид.

– Порядок. Таксисту велено подождать, так что он за углом. Мы ведь знали, что надолго не задержимся.

Вместе с шуринами Дэвид спустился на улицу, и тут… Позже он признался, что в тот миг душа у него ушла в пятки. Из-за угла появилась Ханна. Мужчины посторонились с ее пути, а Кэрри не сдвинулась с места, пожирая глазами элегантную красотку с густой гривой золотистых волос, небрежно схваченной на затылке лентой.

Подъехало такси. Макс усмехнулся, взглянув на брата:

– Бьюсь об заклад, она француженка.

Тони расхохотался в ответ:

– Нет-нет! Определенно, итальянка.

Категоричный комментарий Кэрри привлек к себе всеобщее внимание:

– Да шлюха она. Кого эта тварь из себя корчит?

Братья переглянулись. Дэвид по-прежнему молчал, и жена обратилась к нему:

– До свидания, малыш Дэйви. Знаешь, у меня такое чувство, что скоро мы вновь будем вместе. Да-да, вот увидишь.

– Я не был бы так в этом уверен, – ровным голосом ответил Дэвид.

– А почему нет? Почему?! – Кэрри сорвалась на крик. Макс схватил ее за плечи, развернул и затолкал в такси, приговаривая:

– Ну, все! Хватит! А то пропустим поезд. До свидания, Дэйви.

– До свидания, Макс.

Последним, что увидел Дэвид, были глаза Кэрри, яростно сверкавшие за автомобильным стеклом. «Да она безумнее, чем когда-либо», – подумал он.

Дэвид дождался, пока такси не скроется за углом, а потом бросился догонять Ханну.

– Откуда, черт возьми, тебя принесло?'

– Я… – она задыхалась, как от быстрого бега. – Я испугалась, что эта сумасшедшая поднимется наверх. В общем, я боялась с ней встретиться, представила, что вот сейчас она оттолкнет Питера, и… короче, я поскорее накинула пиджак и спустилась по черной лестнице, а в результате напоролась на всю вашу компанию.

– Ну, могу только сказать, что твое появление вызвало немалые толки… в основном по поводу происхождения твоего костюма. Некоторые сочли, что он из Италии, другие – что из Франции. Сошлись на Италии.

Ханна не засмеялась, лишь поежилась:

– Она… она такая большая.

– Да, действительно. Ростом она почти со своих братьев, да и по силе не уступает мужчине, даже в нормальном состоянии. А уж когда на Кэрри накатывает, то и втроем братья с ней едва справляются.

– Я слышала ее голос… – Ханна запнулась и покачала головой, недоумевая, зачем Дэвид вообще женился на этой особе?

Неуместный вопрос: ведь очевидно, что Дэвид вступил в брак с Кэрри, уступив всеобщему давлению. Он сам так сказал.

Когда они вернулись в квартиру, Питер произнес:

– О, мадам, я чуть не умер, когда увидел, как вы к ним подходите. Но мне понятно, отчего вы решили уйти: она действительно могла бы прорваться наверх.

Дэвид усадил Ханну на кушетку со словами:

– Мне очень нравится эта квартира, но с сегодняшнего дня мысль о том, что Кэрри может появиться здесь в любой момент, не даст мне покоя.

– О, сэр, не стоит так беспокоиться на этот счет. Думаю, братья не допустят ее возвращения из Франции, тем более что они уже перевезли туда почти все имущество. А более подходящего места все равно не найти, – с улыбкой добавил Питер, – ни вам, ни мне. Я ведь тоже привязался к своему маленькому гнездышку наверху.

– Но одно я знаю наверняка, – сказал Дэвид, и кивнул в сторону Ханны. – Кэрри непременно тебя узнает, если увидит вновь, а доведись вам встретиться здесь... О, Господи! – он затряс головой. – Страшно представить, что тогда произойдет. Она ведь предупредила, что любовниц я вправе заводить сколько угодно, но не должен и заикаться о разводе, иначе… Но если Кэрри через какое-то время вновь увидит тебя здесь, то уже не примет за одну из моих мимолетных пассий. О, нет. Это обстоятельство тоже надо принять в расчет.

Дэвид взглянул на Питера, и тот кивнул:

– Вы, наверное, правы. Но пока не стоит волноваться. Их поездка может занять несколько недель, а то и месяцев. В общем, сюда они вернутся еще нескоро.

«Конечно, – подумала Ханна, – может, безумная великанша вернется через несколько недель или месяцев. А может, и завтра». Теперь к обуревавшим ее эмоциям примешался страх. Голос Кэрри, доносившийся до нее снизу, свидетельствовал о безудержных порывах, а первый же взгляд на эту женщину внушил ужас, поскольку выглядела та мужеподобно.

Тут Дэвид прервал размышления Ханны, предложив:

– Что выберешь – продолжить партию в шахматы, пойти на прогулку или сидеть здесь, воображая следующий визит этой страхолюдины?

– Я за прогулку.

– Полностью согласен.

Но никакая, сколь угодно долгая, прогулка была не в силах вернуть в душу Ханны покой и легкость, изгнанные нежданными визитерами.


Глава 14

Воскресным вечером Хамфри вернулся домой позже обычного – ближе к полуночи. Ханна уже лежала в постели и, услышав стук в свою дверь, судорожно вздохнула и ответила:

– Да? В чем дело?

– Хочу с тобой поговорить.

– Уже поздно, и я устала.

– Знаю, что поздно, и я тоже устал. Но мне нужно кое-что тебе сказать. Так что или вставай и выходи, или я войду сам.

В тоне мужа явственно звучало раздражение, чему Ханна совсем не удивилась и беспечно произнесла:

– Через пару минут спущусь.

Заходя в гостиную, Ханна поправляла воротничок халата: все ее движения выглядели домашними и обыденными.

– У меня есть новости, – произнес Хамфри.

Ханна посмотрела ему прямо в глаза и спокойно обронила:

– Да?

– Мой дядя умер.

– О. Неужели правда? Что ж, должно быть, эта новость тебя осчастливила: ты уже на полпути к цели, то есть, к своему богатому наследству.

– Заткнись!

Вот теперь она круто сменила повадку, выпрямила спину и вскинула голову.

– Не смей затыкать меня, Хамфри Дрейтон, и не смей разговаривать со мной таким тоном!

Он заметался и подскочил к камину, потом машинально принял свою обычную позу. Но в этот раз обеими руками вцепился в каминную полку, бормоча:

– Прости. Прости, я немного взвинчен.

Ханна промолчала, ожидая продолжения, наконец Хамфри повернулся и, глядя ей в лицо, произнес:

– Имеются некоторые сложности. – Он провел указательным пальцем по губам. – Я все объясню позже, но сейчас хочу попросить тебя об одолжении.

– Да? – снова спокойно отозвалась она.

– Ну, дело вот в чем. Не могу понять, зачем, но тетя позвала во вторник на похороны нас обоих.

– Надо же, как мило с ее стороны наконец-то пригласить меня к себе домой. Она не сообщила, почему вдруг желает меня видеть?

Ханна заметила, как на горле мужа замер кадык, словно Хамфри не мог сглотнуть, но затем он совладал с собой и продолжил:

– Нет. Нет, в том-то и дело, она просто сказала: «Я бы хотела, чтобы ты пришел на похороны с женой». И, понимаешь ли... при всем при том, Ханна, ты никак не можешь туда пойти.

– Почему это не могу? – уже громче поинтересовалась она.

– Ну, я уже говорил, что должен тебе кое-что разъяснить, и позже, когда все утрясется, непременно об этом расскажу.

– Имеешь в виду, после того как огласят завещание?

– Хм. – Хамфри вскинул голову, на секунду закрыл глаза и проворчал: – Ну да, да. Полагаю именно так, когда все уладится с завещанием. В любом случае тебе не следует идти со мной во вторник, понимаешь?

– Нет, не понимаю, и если уж твоя тетя меня пригласила, то я обязательно пойду.

– Не пойдешь!

Муж шагнул к ней, но Ханна не двинулась с места и тихим, но непререкаемым тоном отчеканила:

– Не указывай мне, что делать и чего не делать. Вдолби себе в голову, Хамфри, что ты никак и никогда не сможешь мною управлять – ни сейчас, ни в будущем. Я иду своей дорогой, а ты своей.

– Ханна! – его буквально трясло. – Пожалуйста, сделай это ради меня, это все, о чем я прошу. Ведь так просто сказать, что тебе нездоровится, что ты попросту простудилась.

Ханна еле сдержалась, чтобы не съехидничать: «Должно быть, очередная простуда из тех сотен, которые я перенесла за прошедшие три года, то есть, когда не вела себя легкомысленно и не упрашивала тебя водить меня по ресторанам».

С растущим возмущением Ханна спросила:

– Ты можешь назвать истинную причину, почему мне не следует идти во вторник на похороны твоего дяди?

Хамфри поспешно занял прежнюю позицию.

– Не сейчас, Ханна. Сейчас я не могу растолковать тебе, в чем тут дело, но... Все расскажу после вторника, в среду. Да, в среду я все тебе объясню, и надеюсь, что ты сможешь понять.

– Что я должна  буду понять?

– О, Господи Боже! – Он отвернулся, стиснув голову руками. – Если б я мог ответить сегодня, то не стал бы умолять тебя не ходить на похороны.

Она вперилась в него взглядом.

– Хорошо, Хамфри. На похороны я не пойду, но позвоню, чтобы выразить соболезнования и объяснить твоей тете, почему не появлюсь.

– Нет. Нет! – Но он тут же поднес руку к виску и исправился: – Что ж, да, да, конечно, это можно. Да, можно.

Ханна заметила, как муж втянул воздух, потом медленно выдохнул, и его тело, казалось, на мгновение приняло вид большого сдутого воздушного шара, обмякшего на двух подпорках.

– Это все?

– Что?.. То есть, да... да. И спасибо, Ханна. Надеюсь, когда все закончится, ты сумеешь меня понять, и уверен, даже обрадуешься новостям – потому что сможешь идти своей дорогой.

– О, – она позволила лицу вытянуться. – А вот это уже звучит интересно. И доколе мне придется ждать радостных новостей?

Хамфри снова выказал раздражение.

– Я же сказал…

Она перебила:

– Ах да, когда огласят завещание. Как только огласят завещание. Да, да, понимаю. Спокойной ночи, Хамфри, – с этими словами Ханна прошла мимо мужа.

Он уставился ей вслед и, лишь когда жена вышла в коридор, ответил:

– Спокойной ночи, Ханна.


* * *

Утром в понедельник, пока Хамфри собирал портфель, Ханна поинтересовалась:

– Идешь на работу?

Не поворачиваясь к ней лицом, тот ответил:

– Да, наверное, туда. Тетя пока в санатории. Я оставил свой рабочий номер возле ее телефона. Предложил помощь, но, похоже, все уже организовано. Она хочет побыть одна, поэтому до завтрашнего утра я к ней не поеду.

– О. – Этим междометием Ханна и ограничилась.

Она выждала полчаса, прежде чем позвонить миссис Дрейтон. На известие о том, что Хамфри потребовал, чтобы жена на похороны не ходила, пожилая леди ответила:

– Ну что ж, дорогая, на похороны не ходи, но я хочу видеть тебя, когда мы вернемся, то есть, в лечебнице. Церемония будет очень скромной: ожидаются только Джеймс Морган, мой поверенный, его служащий Том Фринт, Хамфри, я и еще несколько человек, а потом к нам присоединишься и ты.

Ханна была озадачена.

– Вы хотите, чтобы я присутствовала на оглашении завещания?

– Да, Ханна, именно.

– О! Что ж, если вам так нужно, миссис Дрейтон, я там буду.

Потом пожилая дама полюбопытствовала:

– Как он вчера с тобой держался, когда пришел домой?

– Ну, если коротко, то был очень взволнован.

– Да уж, дорогая, могу представить, что был. За последние несколько дней, Ханна, я уяснила, что никогда не поздно получить жизненный урок, я убедилась, что никому нельзя полностью доверять. Нет, целиком и полностью – никому и ни в коем случае. Возможно, это звучит странно, ведь я почти пятьдесят лет прожила бок о бок с замечательным человеком, но, должна признать, мы оба никогда до конца не знали, что на уме у другого. Сейчас мне пора идти, дорогая, но если нам не удастся перекинуться словечком наедине во вторник, я хочу, чтобы после ты со мной обязательно связалась. Хочу снова с тобой встретиться. Ты ведь не против?

– О да, миссис Дрейтон. Конечно, не против.

– До свидания, моя дорогая.

– До свидания, миссис Дрейтон.

Глаза Ханны увлажнились. Никому нельзя полностью доверять. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Получить такой страшный урок на закате жизни. Не лучше ли усвоить это пораньше и дальше не заблуждаться и не разочаровываться? Трудно рассудить, ведь у нее за плечами нет стольких прожитых лет...


* * *

Ханна сидела в ожидании в гостиной «Сосен», когда приехала маленькая группа скорбящих. Три директора с фирмы мистера Дрейтона, а также поверенный, его помощник и сам Хамфри вышли освежиться, а в гостиную заглянула сиделка со словами:

– Миссис Дрейтон приносит свои извинения, она скоро подойдет.

Ханна наклонила голову и улыбнулась сиделке, продолжая ждать. Минут через десять появилась миссис Дрейтон.

– Дорогая, ты чем-нибудь угостилась?

– Выпила чашку чая – больше ничего не хотелось, спасибо.

– Вот и мне тоже больше ничего не хотелось. Что ж, пора двигаться дальше. Готовься. – На лице пожилой дамы появилось подобие улыбки, и она добавила: – Готовься подставить мужу стул, когда он увидит, что ты здесь.

Ханна улыбнулась, но промолчала; затем миссис Дрейтон позвонила в колокольчик и попросила подошедшую сиделку:

– Пожалуйста, не могли бы вы сообщить джентльменам, что мы готовы?

Первым, с важным видом, будто он уже всему хозяин, появился Хамфри и тут же застыл, схватившись за дверной косяк и преградив путь остальным. Все краски сникли с лица, когда он увидел, что в дальнем углу комнаты, на диванчике возле миссис Дрейтон сидит Ханна.

Помощник поверенного слегка подтолкнул его, и Хамфри буквально ввалился в комнату, где, оглядевшись, доковылял до последнего из пяти стоявших в ряд стульев и сел почти напротив Ханны. Он уставился на нее, и по выражению его лица было ясно, что он совершенно ошарашен. Рот слегка приоткрылся, глаза выпучились, ноздри раздувались.

Поверенный с помощником присели за стол, на котором лежало несколько папок, а трое директоров расположились рядом с Хамфри.

Мистер Морган открыл документ, прокашлялся, поправил галстук и начал:

– Возможно, вы посчитаете, что для такого солидного человека, как мистер Дрейтон, это завещание чрезмерно короткое, но по мере оглашения вы поймете, что тому причиной. – Юрист с улыбкой обвел присутствующих взглядом и продолжил: – Обычно самые властные люди одновременно самые немногословные, и все мы помним, что мистер Дрейтон всегда говорил только по существу. – Поверенный зачитал обычную преамбулу и перешел к сути: – «Потребовались бы горы бумаги, чтобы записать все мои пожелания к будущему компании, поэтому я оставляю дело своей жизни в надежных руках моей жены – прекрасной, компетентной, деловой женщины. Именно она взяла на себя труд изменить мое мнение по поводу предложений, которые я ранее отклонял: предложений от вас, мистер Фергюсон, относительно наших проектов в Манчестере, и от вас, мистер Петти, по поводу двух наших фабрик в западном графстве. Теперь означенным предложениям будет дан ход. Перечень тех лиц, которых стоило бы упомянуть в качестве выгодоприобретателей, я опять-таки оставляю на усмотрение моей доброй жены. Назову единственного человека, и только по настоянию супруги, так как мы считаем, что в этом случае произошла вопиющая несправедливость. Следует предоставить компенсацию за то, как обходился с этой дамой муж последние три года, а также за клевету на ее репутацию. Я подразумеваю миссис Ханну Дрейтон, жену Хамфри Дрейтона, который считается моим племянником, но не приходится мне кровным родственником, так как его отец был мне лишь сводным братом. Итак, я оставляю миссис Ханне Роуз Дрейтон сумму в пятьдесят тысяч фунтов, хотя никакие деньги не в силах компенсировать опороченную репутацию и одиночество из-за пренебрежения на протяжении последних трех лет».

В комнате воцарилось молчание. Ханна не могла поднять глаз на Хамфри. Видела лишь его руки, безвольно повисшие на деревянных ручках кресла, будто тот лишился чувств. Никто не смотрел в его сторону, не считая миссис Дрейтон, а в ее взгляде не просматривалось даже намека на жалость.

И хотя телом Хамфри обмяк, мускулы на его лице напряглись, глаза округлились, а челюсти стиснулись, кривя рот в гримасе. С лица схлынули все краски.

Ханна с трудом осознавала услышанное. Пятьдесят тысяч фунтов! Целое состояние. Нет, нет, в это невозможно поверить. В растерянности глядя на мужчину напротив, она вдруг поняла, что хоть и желала справедливости, но предпочла бы, чтобы та восторжествовала каким-нибудь другим способом. Разоблачение – да, и даже непременно, но ей совсем не хотелось, чтобы Хамфри обчистили до нитки его дядя и женщина, которая сейчас удовлетворенно сидит рядом с ней. Ханна почувствовала, что вот-вот свалится в обморок. Она словно со стороны услышала, как тихий голосок произнес:

– Можно стакан воды?

Ее рука указала на графин со стаканами возле поверенного. Потом Ханна осознала, что миссис Дрейтон поднесла стакан к её рту, и сделала глоток, пока адвокат вещал:

– Джентльмены, на этом можно закончить. В любом случае главное дело на сегодня, полагаю, уже завершено. – Он многозначительно повторил: – Полагаю.

– Вдохни поглубже несколько раз.

Ханна подчинилась.

Когда волна дурноты отступила, она заметила, что все мужчины, кроме Хамфри, покинули комнату. Тот все еще сидел и очень странно смотрел на жену. Он выглядел не столько потрясенным, сколько озадаченным. Наконец он выпрямился и заговорил:

– Почему вы так со мной поступили, тетя?

Миссис Дрейтон помедлила несколько секунд.

– Я могу ответить твоими же словами: а почему ты так с нами поступил? Держал нас за дураков, а сам все это время врал, выманивал деньги и безо всяких угрызений совести порочил собственную жену, выставляя ее взбалмошной транжирой и потаскухой. И не вздумай напоминать, что поначалу мы сами ее не приняли. Да, так и было, но познакомься мы поближе, наверняка поменяли бы о ней мнение. Уверена, что поменяли бы, при том, что мне теперь известно. И совершенно ясно, что мы никогда не стали бы так презирать и ненавидеть эту девушку, если бы ты каждую неделю не расписывал, какая она эгоистичная, требовательная, распутная и сумасбродная. Ты всячески внушал нам, что готов с ней развестись, если мы позволим. И ты еще спрашиваешь, почему мы так с тобой поступили? Да меня в дрожь бросает при мысли, что ты мог бы унаследовать значительное состояние – да, огромное состояние, потому что муж возлагал на тебя большие надежды. Временами у меня возникали сомнения, но он их подавлял, и, повторяю, меня в дрожь бросает при мысли, что лишь один-единственный утренний звонок в субботу раскрыл твою ложь, помог выяснить, что ты, презренный негодяй, уже три года как спелся с незаконнорожденной дочерью моей экономки. Скорее всего, это для тебя сюрприз, что женщина, которая родила тебе незаконных детей, и сама родилась вне брака. Твоя драгоценная миссис Беггс, как я обнаружила, годами меня обкрадывала, в то время как ты без конца убеждал нас, какое она сокровище: она набивала сумки запасами из моей кладовой, чтобы помочь тебе содержать вторую семью. К сожалению, я никогда не вникала в ведение хозяйства, а просто оплачивала счета, но порой все же задумывалась: неужели прокорм трех человек так дорого обходится? В любом случае теперь ты можешь отправляться вслед за старой воровкой, ее дочерью и своими незаконнорожденными отпрысками. И последнее: я не желаю тебя больше видеть ни при каких обстоятельствах. Ты меня понял, Хамфри?

– Нет, я вас не понял и никогда не пойму. – Он вскочил на ноги. Вся вялость, растерянность и даже испуганный взгляд исчезли, когда, нависая над миссис Дрейтон, Хамфри заорал: – Мне ясно одно! И с этим я пойду в суд! Вы воспитали меня с мыслью, что я стану вашим наследником, а теперь вычеркнули меня из завещания просто потому, что я забочусь о единственной женщине, которую в своей жизни любил. Интересно, каким предстанет доброе имя моего дядюшки, да и ваше тоже, в связи с вашими архаичными предрассудками о разводе, расставании и вечной преданности, если все это станет достоянием газет? Что будет, если я поделюсь с прессой своей версией этой истории? Жила-была женщина, брошенная мужем – вашим садовником, которого вы обманом заставили на ней жениться, лишь бы держать ее подальше от меня. И когда я обнаружил ее без средств к существованию годы спустя, после того как нас разлучили, что я сделал? Стал присматривать за ней. И только – всего лишь присматривать, потому что к тому времени я уже был женат. Если бы эту историю вы просто от кого-то услышали, на чью бы сторону встали, а? Это абсолютно несправедливо. А она, – Хамфри простер руку и ткнул пальцем в Ханну, – она тоже не без греха; уж поверьте, если бы вы только знали…

Миссис Дрейтон потянулась к сонетке. И, когда вошла сиделка, сказала:

– Пожалуйста, проследите, чтобы мистер Дрейтон ушел, сестра, и я больше не желаю его принимать. Вы запомните?

Медсестра промолчала, но выразительно посмотрела на высокого мужчину, чье лицо из бледного превратилось в пунцовое.

Хамфри повернулся к тетушке и произнес:

– Со мной еще не покончено. Не покончено. Вас поджидает сюрприз, вы еще услышите обо мне!

Миссис Дрейтон ничего не ответила, лишь наблюдала, как Хамфри попятился на три шага назад, бросил на нее выразительный взгляд, резко развернулся, чуть не сбив с ног медсестру, и покинул комнату.

Ханна сидела, вжавшись в угол дивана. Ее глаза были закрыты, а рукой она обхватила подбородок, будто не позволяя тому трястись.

Пожилая дама заговорила не сразу. Причем обратилась не к Ханне, а к снова ответившей на звонок сиделке.

– Не могли бы вы принести поднос с чаем, пожалуйста? – попросила она.

– Конечно. Конечно, миссис Дрейтон.

Потом миссис Дрейтон накрыла ладонью руку Ханны и тихо спросила:

– Ты его жалеешь?

Ханна распахнула глаза, с минуту раздумывая над ответом.

– В каком-то смысле да, но... только отчасти.

– Вот и я так же: только отчасти. Разумеется, если бы я оставила его без всяких средств к существованию, был бы другой разговор, но у него хорошая работа и есть собственное жилье, так что теперь, раз уж ты оттуда съезжаешь, дорогая, он, вероятно, приведет туда свою новую семью.

«Дом: нужно вернуться и забрать кое-какие оставшиеся вещи. Пишущую машинку, маленький стул, купленный у старьевщика…»

Будто читая мысли Ханны, миссис Дрейтон произнесла:

– Пожалуй, лучше всего тебе будет какое-то время с ним не видеться. Хамфри, я бы сказала, в опасном настроении… Но ты ведь про меня не забудешь, правда?

– О, конечно же, не забуду, миссис Дрейтон. Я буду навещать вас так часто, как вы захотите. И, кстати, могу прямо сейчас дать свой новый адрес. – Ханна открыла сумочку и достала листок бумаги, на котором написала адрес и телефон Дэвида. Потом добавила: – Никогда не привыкну к мысли, что мне завещаны все эти деньги, миссис Дрейтон. Я считаю невозможным их принять. Вчера у меня не было ни гроша, а теперь...

– Поверь мне, ты заслужила каждый пенни, дорогая. А теперь давай-ка выпей чаю и возвращайся как можно скорее. Я буду с нетерпением ждать вестей, что ты без происшествий выехала из его дома.

Десять минут спустя Ханна прощалась с пожилой дамой; прижавшись губами к бледной морщинистой щеке и почувствовав, как миссис Дрейтон ее обнимает, Ханна не смогла сдержать слез. Больше женщины не обменялись ни словом, лишь долгим взглядом скрепили свою растущую дружбу.


* * *

Водитель такси забрал у Ханны коробку с книгами и еще одну с бумагами и положил в багажник. Потом подхватил пишущую машинку с сиденья вращающегося стула, и вдруг кто-то рявкнул:

– Да что ты такое делаешь?

Таксист удивленно развернулся и объяснил:

– Гружу вещи в багажник по просьбе пассажира.

– Неси обратно!

– Нет, ничего подобного! – Ханна уже стояла в дверях. – Положите машинку к остальным вещам. Пожалуйста, сделайте, как я говорю, это все мое! – Повернувшись к Хамфри, она добавила: – Я сама купила машинку вместе с этим стулом, если помнишь. Они принадлежат мне, и я их забираю.

– Черта с два!

Хамфри поднял стул и запустил его обратно в холл; таксист, отнесший пишущую машинку в багажник, без промедления вернулся за стулом, но дверь захлопнулась перед его носом.

– Считаешь себя шибко умной, да? – Хамфри буравил взглядом Ханну. – Да я тебя придушу даже за две булавки, расчетливая стерва! Думаешь, твоя взяла, да? Небось хихикаешь в кулачок надо мною, но смеяться последним буду я, вот увидишь. Отдай мне часть денег, а не то я выпущу джинна из бутылки, и посмотрим, сколько тебе удастся стрясти со старухи!

Выпустит джинна из бутылки? Хамфри и впрямь сошел с ума; но ничего смешного Ханна в этом не видела – он явно был опасен. Сейчас она верила, что муж действительно способен осуществить свою угрозу – способен задушить ее. Слава Богу, таксист все еще ждал снаружи.

Было видно, как Хамфри пытается обуздать гнев. Он проговорил:

– Я... я заключу с тобой сделку. Соглашусь держать рот на замке о том, куда ты отправляешься, и о твоих похождениях. Она же об этом ничего не знает, верно? Ну, конечно же, нет! Иначе тебе и пенни не досталось бы. Блудная жена. Ха! Моя двойная жизнь бледнеет на твоем фоне. Ну так вот: я буду помалкивать, если ты поделишься наследством, которое и так по праву принадлежит мне.

Ханне удалось ответить спокойно, и тем самым еще больше вывести мужа из себя.

– Не сомневайся, она в курсе, что у тебя блудная жена.

Он отступил назад и прищурился.

– О, нет! Ты меня не проведешь. Я знаю старуху лучше тебя. Я жил с ней, жил с ними обоими – два сапога пара. Таким узколобым личностям не так-то просто найти себе ровню. Ну так что насчет сделки?

– Вот что я тебе на это отвечу, Хамфри: будь у меня в руках эти пятьдесят тысяч, и гори огонь в камине, я бы сожгла каждую банкноту, но не позволила бы тебе притронуться к деньгам. А что касается моей репутации в глазах миссис Дрейтон, так позвони ей и разоблачи мои прегрешения. Давай, попробуй, и увидишь, что будет.

– Думаешь, не посмею?

– Напротив, уверена, что посмеешь, если понадеешься, что сумеешь меня очернить.

Хамфри уставился на жену, не зная, чем ее зацепить. Наконец сказал:

– Ты просто проверяешь меня, да? Потому что я это сделаю, не сомневайся; но если ты хоть капельку соображаешь, лучше уж нам обоим получить свою выгоду. Согласен, я не слишком хорошо с тобой обошелся, но иначе было нельзя. Я всегда хотел только Дейзи, но старики об этом знали и сбивали меня. Вот и пришлось воспользоваться напрашивающимся выходом, а ты оказалась ценой, а потом и моим алиби. В какой-то мере я даже сожалею об этом, но ведь с тобой я всегда вел себя прилично. А ты, похоже, об этом позабыла.

– Я ничего не забыла, Хамфри, ничего из того, что ты сделал. Как и ничего из того, чего ты не сделал.

Хамфри прищурился, будто что-то вспоминая, но стоило Ханне попросить его отойти и позволить ей забрать стул, как он тут же снова вскипел и заорал:

– Нет, не отойду! Ни ты, ни твой стул никуда отсюда не двинетесь, пока мы не договоримся, а не то я доберусь до телефона и расскажу старой ведьме, какова ты на самом деле.

– Давай, Хамфри. Вперед, – отмахнулась Ханна.

– Ты... – начал он, но осекся, взял телефон и набрал номер санатория.

Притиснув трубку к уху и сверля Ханну глазами, муж ждал. Наконец его голова дернулась, и он произнес:

– Это Хамфри. Хочу вам сообщить кое-что, чего вы не знали. Моя безвинно опороченная, как вы считаете, жена, одурачила вас точно так же, как и я, – у нее мужчина на стороне, и сейчас она собирает вещички, чтобы переехать жить к нему. И что вы об этом думаете?

Ханна не сводила с доносчика глаз.

– Вы тут? – спросил он.

От услышанного у него отвисла челюсть. Потому что миссис Дрейтон ответила:

– О, я думала, что Ханна уже уедет к своему другу к тому времени, как ты вернешься домой. И да, Хамфри, я знаю об этой дружбе. Твоя жена рассказала нам с Джорджем, что произошло. Разумеется, она долго решалась на такой шаг, почти три года, и этого джентльмена встретила совсем недавно. Мистер Дрейтон был несказанно тронут честностью Ханны, ее очевидной искренностью. Кстати, а ты не считаешь примечательным тот факт, что она не предпринимала ничего подобного почти три года? Желаешь сообщить мне что-нибудь еще, Хамфри?

Будто обретя собственную жизнь, трубка возвратилась на место. Хамфри ошеломленно перевел взгляд на Ханну. Его трясло, и она точно угадала момент, когда мужа охватила ярость. И тогда, оттолкнув в сторону вращающийся стульчик, Ханна бросилась к двери. Но Хамфри оказался быстрее. Внезапно он вцепился в ее пальто и разодрал от воротника и вниз, извергая потоки ругани и проклятий. Выбросив вперед руку, она расцарапала Хамфри лицо. В следующее мгновение его пальцы сомкнулись на ее шее, и Ханна смогла лишь сдавленно крикнуть, когда муж грубо протащил ее и пришпилил к стене. Дверь с грохотом распахнулась как раз в ту секунду, когда Ханне удалось лягнуть Хамфри коленом в пах и он повалился на спину, почти сбив водителя такси, который при виде окровавленного лица и скрюченной позы скандалиста хмыкнул:

– И поделом. Идемте, миссис.

Ханна сползала по стене, и таксист настойчивее скомандовал:

– Давайте-ка, поднимайтесь! Вот, я вам помогу. – Водитель подобрал порванное пальто и набросил ей на плечи. Потом, приобняв, довел до Ханну машины, где добавил: – Не думаю, миссис, что смогу вернуться за вашим стулом: не хотелось бы столкнуться с этим типом, когда он очухается. По всему видать, он чертовски опасен.


* * *

Когда Питер открыл дверь, таксист сообщил:

– У меня к вам посетительница, но ей плохо.

Дэвид протиснулся мимо Питера и, увидев, как Ханна пытается подняться с пассажирского сиденья, сбежал вниз по ступенькам и с помощью водителя донес ее до квартиры, где уложил на диван.

Повернувшись к Питеру, таксист воскликнул:

– Там был чертовски опасный мужик! Хорошо еще, что я дожидался у дверей. Он чуть ее не прикончил. Всерьез пытался придушить, а блондиночка расцарапала ему лицо до крови. Никогда не знаешь, с чем столкнешься на моей работе!

– Ну, спасибо вам большое, что выручили ее, действительно, повезло, что рядом оказались вы, – сказал Питер. – Минуточку. А при ней был какой-то багаж? – добавил он.

– Ах, да. Сейчас принесу ее вещички.

Позже, глядя на пачку купюр в руке, таксист произнес:

– Большое спасибо, сэр. Я рад, что случился там вовремя. Надеюсь, с ней все будет в порядке.

Ханна мало что осознавала с того момента, как оказалась на диване, хоть и отдавала себе отчет, что Питер и Дэвид где-то поблизости. Горло и плечи саднило. Ее пожирал страх.

Боль проявилась в полной мере, когда Дэвид перенес ее в спальню и раздел: на лопатках выступили два огромных синяка, но гораздо хуже выглядели кровоподтеки, багровевшие на шее.

К вечеру шея так распухла и потемнела, что Дэвид предложил вызвать врача, но Питер возразил:

– Думаю, в ее состоянии это расстроит мадам еще больше. Но наверху у меня осталось немного мази, которую мы использовали для лошадей – прекрасно лечит синяки и ушибы. Я и сам время от времени мажу ею свое колено от ревматизма.

Нанося мазь на пострадавшую шею Ханны, Дэвид от души желал добраться до мерзавца хоть на пять минут...


* * *

На следующее утро зазвонил телефон. Питер снял трубку, и женский голос попросил соединить с младшей миссис Дрейтон. На вопрос, кто это говорит, звонившая представилась старшей миссис Дрейтон. Со словами «минуточку, мадам» Питер тихо позвал Дэвида из спальни:

– Это миссис Дрейтон. Думаю, будет лучше, если вы с нею побеседуете.

– Доброе утро, миссис Дрейтон, – произнес в трубку Дэвид. – Я – друг Ханны, Дэвид Крейвентон. Сожалею, сама она сейчас не может подойти к телефону, так как еще не оправилась после вчерашнего.

– А что случилось вчера?

– Муж ударил ее и попытался задушить, и если бы не водитель такси, то, вполне вероятно, мерзавец преуспел бы.

– О нет! Не мог же он зайти так далеко.

– Боюсь, что смог. Когда таксист доехал до нас, Ханну пришлось выносить из машины на руках. Муж разорвал на ней пальто.

– О, Господи! Господи! Никогда бы не подумала, никогда, что он на такое решится. Мне ужасно жаль. Вы ей передадите? Можно ли... могу ли я ее навестить?

– Да, да, разумеется. Уверен, Ханна очень обрадуется вашему визиту.

– Скажем, завтра?

– Да, завтра будет замечательно.

– Благодарю. До свидания.

– До свидания, миссис Дрейтон.

Перед возвращением в спальню Дэвид заглянул на кухню и сказал:

– Чертовски глупо было не провести телефон в спальню. Проследишь за этим, Питер?

– Да, разумеется.

Дэвид развернулся и заспешил обратно в спальню, где с улыбкой сообщил Ханне:

– Звонила твоя подруга миссис Дрейтон.

– О, как мило с ее стороны.

– Она спрашивала, может ли завтра тебя навестить.

– Тогда мне надо вставать.

– Нет уж, вставать ты не будешь. Тебе нет никакой необходимости подниматься, а если все-таки придется, то только чтобы перебраться на диван, договорились?

Ханна болезненно сглотнула.

– Не мог бы ты для меня кое-что сделать? Позвони, пожалуйста, Джейни и сообщи, где я. Боюсь, что она позвонит туда и застанет Хамфри в его теперешнем состоянии.

– Да, конечно, конечно. Ах, кстати, вспомнил: завтра к тебе еще заскочат Джилли и Наташа, а мне в это время должно сидеть в издательстве и держать круговую оборону.С большей частью корреспонденции я справляюсь и здесь, но Джилли настаивает, чтобы в его отсутствие непременно кто-нибудь был на замене. Периодически прошу нанять второго помощника, но в ответ слышу одно и то же: «Да, но не раньше, чем когда мы заработаем немного денег и сможем себе это позволить». Очень смешно: когда Джилли заработает немного денег.

– Он и правда несметно богат?

– Ну, вернее сказать, он очень богат. И хотя принято утверждать, будто толстосумы не знают себе цену, но Джилли-то знает и на сторонний взгляд трясется над каждым пенни. При этом никто не догадывается, скольких людей он по-тихому поддерживает. О, странный человек наш Джилли.

Ханна прижала ладонь к щеке любимого и тихо спросила:

– Но он тебе нравится?

Дэвид ответил шепотом, касаясь губами ее уха:

– Открою тебе секрет. Я никогда никому в этом не признавался, но... он – моя третья любовь.

– Третья? – ее губы на мгновение замерли у его рта. – А кто же вторая?

– Вон тот парень на кухне; а первая – эта самая прекрасная женщина в мире.

– О, Дэвид, Дэвид. Что бы я делала без тебя, что я буду делать без тебя, и как мне жить, если вдруг тебя потеряю? Я однажды читала стихотворение, в котором женщина говорила, что любовь – это на три четверти боль и на четверть тревога, и, думаю, она права, да, я все сильнее убеждаюсь, что так и есть.

– Что ж, тогда пора тебе разубеждаться, потому что любовь полна боли только если невзаимна. Когда двое любят друг друга, любовь – это чистая радость. Я признаю некоторую тревогу, то есть, беспокойство за благополучие любимых, но кто бы захотел влюбиться, зная, что это будет одна лишь мука?

– Я.

И права была та поэтесса, потому что сама по себе любовь – неизбывная боль сердца.

– Послушай. – Дэвид обхватил лицо Ханны ладонями и нежно провел по щекам. – Ты не должна так думать. Что бы с нами не сталось, пока мы вместе – с нами любовь. Любовь без боли, исполненная радости, счастливая любовь. – Уже усмехаясь, он добавил: – А сколько еще прилагательных можно привести, чтобы описать ее: восхитительная, совершенная, вечная, беспредельная.

– Не смеши меня, шея еще болит.

– Ах, твоя бедная шейка. Бедная, нежная шейка.

Дэвид прижался поцелуем к ее горлу, а Ханна положила руку ему на голову. И, глядя сквозь реальность в будущее, она все еще ощущала ту самую тревогу с привкусом ужаса.

Ужаса необъяснимого – потому что Ханна не представляла, чтобы Хамфри как-то еще ей навредил, – но неизгладимого. И сильного.


Глава 15

Миссис Дрейтон прибыла на взятой напрокат машине около трех часов дня, и шофер в униформе проследовал за ней в квартиру, неся в одной руке огромную корзину цветов, а в другой – декоративную плетенку с фруктами. Когда пожилая дама склонилась над Ханной и поцеловала ее в щеку, больная смогла произнести лишь:

– О, миссис Дрейтон. Какие прекрасные подарки. Вы так добры.

Питер поставил стул рядом с изголовьем дивана. Миссис Дрейтон развернулась и секунду-другую изучала слугу, прежде чем сказать «спасибо». Ханна улыбнулась про себя, угадав, что Питер признан непригодным на роль её избранника по причине преклонного возраста.

– Как ты себя чувствуешь?

– Ну, гораздо лучше. Намного лучше, спасибо.

– Твой... Твой друг сообщил, что Хамфри пытался тебя задушить.

– Да, могу заверить, он приложил к этому все усилия и добился бы своего, если бы не водитель такси. После этого случая я навсегда прониклась симпатией к таксистам.

– Позволь мне взглянуть. – Миссис Дрейтон мягко отодвинула поднятый воротник халата Ханны. – Боже мой! Глазам не верю. Он, верно, зажимал пальцами твою трахею.

– Не знаю, что он там зажимал, миссис Дрейтон. В моем сознании все затуманилось после удара головой о стену.

Пожилая дама откинулась на спинку стула.

– Трудно представить, что это его рук дело, – произнесла она, медленно качая головой. – Я могу понять его крики, вопли и угрозы, когда вскрылась его двойная жизнь: разоблачение наверняка стало для Хамфри колоссальным потрясением. Но никакое потрясение не может служить оправданием применения к тебе подобного насилия. Ладно, как же нам быть дальше, моя дорогая?

– О. – Ханна сомкнула и развела ладони, лежащие поверх пледа, прежде чем заговорить: – Дэвид поручил это своему адвокату; я про заявление на мой развод.

– Раз уж теперь мы друзья, могу ли я спросить, а какие шаги мистер Крейвентон намерен предпринять по поводу своего брака? – тихо поинтересовалась миссис Дрейтон.

– Он также подает на развод. Они с супругой разошлись так давно, что в его случае процедура должна пройти довольно просто.

– Да-да, полагаю, так и будет, наверное, осложнений не предвидится в твоем случае тоже, потому что Хамфри нет никаких оправданий... Ах, как мило! – миссис Дрейтон повернулась к Питеру, толкавшему тележку с серебряным подносом, на котором расположился чайный сервиз с двумя фарфоровыми чашками, покрытыми изящным узором и покоящимися – каждая в своем блюдце – на кружевных салфетках. На нижнем ярусе помещались две тарелки: на одной – тонкие ломтики хлеба с маслом, на другой – пирожные.

Миссис Дрейтон похвалила сервировку, заметив:

– Знаю, что отступаю от хороших манер, обсуждая дом и порядки в нем, но не могу не сказать, что эти чашки на кружевных салфетках прелестно смотрятся. Не видела ничего подобного с тех пор, как покинула родительский кров. Мама обычно устраивала послеобеденный чай в половине четвертого, а по определенным дням приходили с визитом друзья семьи. – Пожилая дама улыбнулась Ханне. – И все женщины тогда носили шляпы, как и я по сию пору. Чаепития посвящались сплетням, и нам, детям, никогда не дозволялось на них присутствовать. А в детской не было кружевных салфеток под чашками! У нас и чашек-то не было, только кружки.

– Все верно, мадам. Все верно, – с улыбкой подтвердил Питер.

– Что же, по-вашему, верно? Что нам полагались кружки?

– Да, именно это: детям полагаются небьющиеся кружки, так как их игры с чашками и блюдцами влекут за собой ущерб для посуды.

– Думаю, он очень хороший человек, – тихо сказала миссис Дрейтон, наклонившись к Ханне, когда Питер удалился.

– Да, миссис Дрейтон, таков он и есть – очень хороший. Дэвиду повезло иметь такого друга; по сути, Питер долгие годы был ему вместо отца.

– Да, да. Могу себе представить, – кивнула пожилая дама.

Она выпила две чашки чаю, скушала ломтик хлеба с маслом и пирожное. Затем промокнула губы изысканной чайной салфеткой. Ее настроение заметно переменилось.

– Вы в порядке, миссис Дрейтон? – спросила Ханна, когда гостья замолкла на время, не предпринимая попыток возобновить разговор.

– Да, дорогая. Я в порядке. Кроме тех случаев, когда меня охватывают неконтролируемые эмоции, что обычно происходит по ночам, могу сказать, что я в полном порядке. Но ночью я скучаю по мужу, а ум занимают странные мысли. Знаешь, его похоронили только во вторник, а для меня словно бы прошли годы разлуки. Это выше моего понимания. Еще неделю назад Джордж был жив и мы болтали друг с другом. Он страдал от болезни, да, но он был жив, а теперь кажется, будто его нет уже целую вечность. Ночью… Мне все труднее вызывать в памяти его лицо. Приходится смотреть на фотографию. Перед смертью Джордж сказал мне, что мы никогда не расстанемся, что, покинув этот мир, он будет ждать меня, и мы начнем новую жизнь вместе… Сказал, что пока не знает, где состоится эта новая жизнь, но был в ней абсолютно уверен. Хотела бы и я быть уверенной. Друзья и партнеры постоянно отмечают, как стойко я переношу невзгоды, но, Ханна, они же понятия об этом не имеют. Кто способен уразуметь, что у другого на уме? Мы все живем, укрывшись за фасадами, а в моем случае окружающие воображают, будто фасад стальной. Я состоялась как деловая женщина и известна именно в таком качестве, а значит, по всеобщему мнению, мыслю иначе, чем остальные, и чувствую тоже иначе – я не из тех, кто выплакивает глаза и рыдает сутками напролет. Если бы люди знали, Ханна, как мне этого хочется – выплакать все глаза; но я – деловая женщина и должна и дальше придерживаться своей роли.

У Ханны не было слов. Все, что она смогла – сжать протянутую к ней руку и погладить длинные пальцы с голубыми прожилками вен. Когда она так сделала, миссис Дрейтон продолжила:

– Наверняка я буду спрашивать себя, лежа сегодня в постели, почему открыла сердце именно тебе, почему именно тебе показала свое настоящее лицо, – и не смогу найти ответа. Допускаю, причина в том, что твоя преданность этому псевдомужу и карикатуре на человека продемонстрировала мне удивительные грани характера, которые, как ни странно, прежде я встречала только в романах. Знаешь, что сказал о тебе мой муж? Он сказал, что твоя внутренняя простота превыше того, что называют наивностью, и связана с правдивостью, источником которой способна быть лишь мудрость, возможно, подсознательная.

Ханна покачала головой.

– Мне еще предстоит над этим поработать, миссис Дрейтон, но что до слова «мудрость», то, боюсь, тут ваш супруг был слишком добр, – улыбнулась она. – Точнее, он переборщил с поэтичностью. Уж я-то себя знаю: пусть я и не совсем простушка, в душе я обычная, заурядная женщина. Мне, конечно, хотелось бы – о, как хотелось бы! – быть другой, например, как Джейни, моя сестра. Полной жизни. Полной индивидуальности. Рядом с ней я всегда чувствовала себя серой мышкой, но все равно, спасибо, что передали мне лестные слова мистера Дрейтона. Жалею лишь об одном – что мы не узнали друг друга раньше.

– Я тоже, моя дорогая. И этого я тоже никогда не прощу Хамфри. Итак... – пожилая дама резко выпрямилась в кресле, словно отбрасывая прочь траурные мысли, улыбнулась и сказала: – Ай-ай-ай, приехала навестить больную, подбодрить, развлечь, а в итоге чем занимаюсь? Вываливаю на тебя свои трудности.

– Можете делиться своими тревогами, сколько пожелаете, миссис Дрейтон. Вы же знаете, я всегда к вашим услугам. Но прошу вас, – Ханна погрозила гостье пальцем, – не ожидайте от меня мудреных ответов на свои вопросы. Будет больше пользы, если вы пойдете к гадалке.

Собеседницы рассмеялись. Когда миссис Дрейтон встала, раздался дверной звонок, и она торопливо наклонилась и поцеловала Ханну в щеку.

– Похоже, это еще один посетитель. До свидания, моя дорогая, я буду на связи.

– Я надеюсь, что будете. Не пропадайте, пожалуйста, – Ханна коснулась ладонью впалой щеки. Мгновение женщины пристально смотрели друг на друга, затем миссис Дрейтон подхватила сумку и повернулась туда, где Питер, придерживая сбоку тележку, направлялся к двери. Звонок прозвонил снова.


* * *

Открыв дверь, Питер оказался лицом к лицу с мистером Джиллименом и его супругой.

– Господи! Ну никак не скажешь, что ты на крыльях летел, – «поприветствовал» Питера джентльмен.

– Прошу прощения, сэр. Мои крылья в мастерской на дозаправке, – нашелся Питер.

– Смотри у меня, парень!

– Стараюсь, сэр! Извольте пройти внутрь.

– О, простите. – Тон голоса Джилли изменился: теперь он обращался к миссис Дрейтон, – Добрый день. Миссис Дрейтон, не так ли?

– Да, мистер Джиллимен, она самая, – вежливо улыбнулась пожилая дама.

– Мы уже встречались раньше, в Германии – во Франкфурте, верно? На конференции. О, а это моя жена. Наташа, это миссис Филиппа Дрейтон.

Улыбнувшись, женщины пожали друг другу руки.

– Я был крайне огорчен известиями о вашем муже, – снова сменил тон Джилли. – Мы хорошо знали друг друга, я и он. Виделись по меньшей мере каждый год.

– Да-да, я в курсе. Джордж часто упоминал о вас.

Улыбнувшись, миссис Дрейтон кивнула на прощание, прежде чем перейти к придерживаемой Питером входной двери.

– Благодарю вас за восхитительный чай, – мягко сказала она слуге и чуть тише добавила: – Прошу, передайте мистеру Крейвентону, что я с нетерпением жду встречи с ним.

Питер не закрывал дверь, пока миссис Дрейтон не оказалась в машине.

– Ах, что за прекрасные цветы! И взгляните только на эти фрукты! – между тем восхищалась Наташа.

– Да, кто-то может позволить себе разбрасываться такими подарками, но мы, боюсь, столько не зарабатываем, – проворчал мистер Джиллимен, когда его жена поприветствовала Ханну.

Присев на диван, Наташа обменялась дружелюбным взглядом с Ханной и сказала:

– Мы поссорились и не разговариваем; он невыносим. Знаете, куда он потащил меня сегодня днем?

Ханна покачала головой.

– На реку.

– Нет! Он же знает, что вы не любите реку, и все равно повез вас туда?

– Да, представьте себе. Этот человек отлично знает, как я ненавижу реку, все реки, любую воду, но постоянно тащит меня туда. Мы ехали по обычной проселочной дороге, когда он остановился у высокой стены рядом с зеленой деревянной дверью и сказал: «Выходи из машины, хочу показать тебе тут кое-что. Закрой глаза». Да, именно так, он сказал: «Закрой глаза». Я и закрыла, решив, что он поведет меня в уединенный садик или в другое подобное место. А примерно через десяток шагов раздалась команда: «Посмотри на это!» Я посмотрела, и там, прямо под моими ногами, оказался поросший травой склон, уводящий вниз… уводящий под откос, а никакая не милая, плоская лужайка, похожая на поле для крокета. Нет, это был спуск вниз, к смертоносной реке. А мимо нас проплывал прогулочный пароход, полный людей! Знаешь, что этот человек сделал? Он меня оттранспортировал – вот так это будет звучать на суде, оттранспортировал! – не принимая во внимание моей слабости, в место, которое объявил домом, а это было не что иное, как примитивная хижина – настоящий шалаш.

– Ханна, ваш информатор вводит вас в заблуждение. Там прекрасная веранда и есть второй этаж. Хижина – как обозвалась эта ябеда – на самом деле огромный дом с четырьмя комнатами, кухней и флигелем для персонала. Чудесное местечко.

– Точно, – добавила Наташа. – И каким-то чудом всеми сторонами этот дом выходит на воду: вода колышется, лодки качаются вверх-вниз, вверх и вниз.

– Подумываете о покупке? – спросила Ханна у Джилли, сдерживая улыбку.

– Конечно, моя дорогая, конечно, подумываю. Сами посудите, – безо всяких церемоний он подвинул ее ноги и сел.

Наташа не преминула одернуть мужа.

– Ты что, по-твоему, делаешь?! – закричала женщина. – Она же вся в синяках!

– А ноги – не в синяках. Так вот, моя дорогая, продолжая ответ на ваш вопрос, приведу пример: представьте, что вы вдруг увидели в витрине сногсшибательный наряд, ну, вроде вашего последнего умопомрачительного… ох, не в ту степь меня занесло. Так вот, если бы вы увидели такой наряд, и при этом, если бы его обычная цена была фунтов сто, но из-за закрытия магазина упала аж до семидесяти пяти, как бы вы поступили?

– Зашла бы и спросила, какой у него размер.

Ханна и Наташа покатились со смеху, а Джилли отвернулся и проворчал:

– Не время для легкомыслия. Дома на реке стоят целое состояние!

На это Наташа наклонилась к Ханне и пояснила:

– Видите ли, Ханна, ему предлагают купить тот дом по дешевке...

– И ты знаешь, что я не могу упустить такое выгодное предложение! Здание принадлежит Оскару Овертону, моему другу, а он уезжает в Америку. И предложил мне купить дом еще до того, как выставить его на продажу. А моя неблагодарная супруга в курсе, что я люблю реки и всегда стремился жить на берегу, но, только чтобы угодить ей, годами хоронил себя в центре города среди нагромождений кирпичей и цемента.

– И по крайней мере пяти тысяч книг, – тихо вставила Наташа.

– О, а вот и чай, – воскликнула Ханна.

Когда Питер подкатил к ним тележку, Джилли, изучив ее, резюмировал:

– Ну и ну! Выглядит элегантно. – Затем, взглянув на Питера, добавил: – Вы что, ожидали тут королевских персон?

– Конечно. Конечно, сэр, ожидали.

– Так-так! – Джилли снова осмотрел тележку. – Миленькие салфеточки под чашками. Боже милостивый! – И затем, прищурившись на Питера, заявил: – Следующим шагом будет надеть носки на ножки стола, чтобы дамы не смущались лицезрением голых ножек – хотя бы и мебельных. Тоже мне, викторианский стиль.

– Не уверен насчет стиля, сэр. Просто днем мадам предпочитает именно такую сервировку.

Когда слуга без тени улыбки удалился, Ханна приложила руку к лицу, спасаясь от взгляда Джилли. Затем, покосившись на Наташу, сказала:

– Я никогда не просила подавать полуденный чай по всем правилам, и ни в коем случае так торжественно: мне бы вполне хватило и просто чашки на подносе, но Питер такой хороший, такой добрый.

– Да, он такой, – светло улыбнулась Наташа.

– Везет же некоторым. – Эта недовольная ремарка донеслась с дальнего конца дивана. Затем последовало продолжение: – Ну что, кто-нибудь намерен разлить чай?

Без лишних слов Наташа встала и прошла к тележке, а ее муж тотчас подвинулся, чтобы занять место рядом с Ханной, и тихо спросил:

– Ханна, как вы себя чувствуете?

– Намного лучше. Спасибо, Джилли.

– Спине полегче?

– Да, немножко полегче.

Издатель наклонился еще ближе и, взяв ее за руку, прошептал:

– Как только вы снова встанете на ноги, я покажу вам дом на берегу.

– Звучит интригующе; я бы хотела его увидеть, – прошептала в ответ Ханна.

– Вам нравятся реки?

– Да. – Она покосилась на Наташу: та, опустив голову, сосредоточенно разливала чай. – Дэвид недавно прокатил меня по реке на туристическом пароходе. Поразительно, как необычно выглядит город с воды.

Шепот стал не таким уж тихим, когда, спросив: «Не откажетесь замолвить за меня словечко?», Джилли кивнул в сторону жены, и Ханна, переняв его тон, ответила:

– Сделаю, что удастся. Не могу обещать результат, но я попытаюсь.

– Ну, в любом случае я рад, что нашел кого-то себе в союзники. Представляете, тот воображала, который сейчас отсиживается на работе, предпочел встать на сторону реконенавистников.

Несколько минут спустя чаепитие было в разгаре. Джилли глянул на два остававшихся на тарелке ломтика хлеба с маслом и сказал:

– Если никто на них не претендует, я их доем. Никогда не пробовал таких вкусных бутербродов у себя дома.

Когда Наташа молча кивнула, Ханна, приподняв другую тарелку, воскликнула:

– Смотрите-ка, тут осталось только одно пирожное; будет позором позволить ему вернуться на кухню.

– Поддерживаю. – Джилли забрал пирожное и положил его на край тарелки с хлебом. Затем, наклонившись к Ханне, спросил: – Вы это слышите?

– Что вы имеете в виду?

– Разве вы не слышите эхо, многократно предрекающее: «Едва ты выйдешь за порог, как мигом скрутят в бараний рог»?

Ханна кивнула со словами:

– Да-да, отчетливо слышу.

– И что думаете?

– Думаю, так вам и надо, вы заслужили нахлобучку.

Пикировка продолжалась еще минут пятнадцать, пока и этим гостям не пришла пора уходить. Джилли, сунув руку в карман куртки, извлек узкий сверток и вручил Ханне со словами:

– Подарок перед помолвкой. - Затем без промедлений повернулся к жене и скомандовал: – Ну-ка, давай, стряхни с себя крошки. Вечно ты пачкаешься при еде.

Вместо ответа Наташа глубоко вздохнула и обратилась к Ханне:

– Откройте же.

Ханна медленно развернула затейливую упаковку и обнаружила под ней обтянутую темно-синим бархатом коробочку с золотой гравировкой, изображающей руки, на крышке. Открыв ее, Ханна остановила взгляд на лежащих внутри золотых наручных часах; затем, подняв глаза на супругов, спросила:

– Почему?

– Боже праведный, я же только что сказал, женщина! – прогрохотал Джилли. – Это подарок перед помолвкой.

– Но… Но я не… Мы не… И это чересчур…

– Послушайте, Ханна! – наклонилась к ней Наташа. – Может, сейчас вы и не помолвлены, но скоро непременно будете. С вашим разводом дело не затянется, как и с разводом Дэвида, когда он займется им вплотную. Единственная преграда – это та помешанная, что у него в женах. Она дико сопротивлялась официальному признанию раздельного проживания, и, наверное, будет не менее ожесточенно сопротивляться окончательному разрыву. Но когда время придет, мы со всем справимся.

 – Ох, не знаю, что и сказать. – Голос Ханны надломился, когда она захлопнула прелестную шкатулку. – Меня ошеломляет ваша доброта.

– Что ж, по моему мнению, давно пора вас чем-то ошеломить. На мой взгляд, одиночество – это то, чего следует всячески избегать, а ваш несносный муж погрузил вас в самую пучину. Ох, как же он жесток! Ну, до свидания, моя дорогая; нам действительно пора домой, потому что Дэвиду наверняка не терпится поскорее сюда вернуться. Вы ведь знаете, он любит вас безмерно.

– Да-да, Наташа, знаю. Но если и так – то не сильнее, чем я его.

– О чем это вы тут секретничаете? Пойдем, Таша, я не могу ждать весь день.

Наташа зыркнула на мужа, мрачно усмехнулась и отошла в сторону, пропуская его на свое место. Взглянув на Ханну сверху вниз, мистер Джиллимен сказал одно лишь слово:

– Ну?

– Глупо звучит, что у меня нет слов, но их действительно нет, Джилли, – ответила она. – Это бесконечно мило с вашей стороны.

– Вам часики нравятся?

– Ну разве такая прелесть может не нравиться?

– Хорошо, давайте-ка примерим.

– О Боже, да. – Ханна вынула часы из коробочки, и Джилли помог ей застегнуть браслет на запястье.

– И зачем только делают такие мудреные застежки? Хватило бы одной, две уже перебор, – пробурчал он. – Ну вот, готово.

– Они прекрасны. Ох, они действительно потрясающие.

– Она выбирала. – Джилли мотнул головой в сторону жены. – Кое в чем у нее хороший вкус.

– Ах, Наташа, никогда в жизни даже не представляла, что буду обладать чем-то подобным.

– А почему бы и нет, с тем состоянием, которое вам досталось?

– Ну да. – Ханна запрокинула голову и рассмеялась. – Я… я и забыла об этом. Еще одно, во что я никак не могу поверить.

– Ну, на мой взгляд, вы всего этого заслуживаете, – кивнул ей Джилли. – Что скажешь, моя радость?

– Конечно, конечно заслуживает; но есть что-то, вернее, кто-то – кого она предпочла бы сейчас всем деньгам мира, если я хоть что-то понимаю, так что лучше нам вернуться к мистеру, который является твоей правой рукой, левой рукой и умом в придачу.

– Это что-то новенькое, – не дрогнул Джилли. – Правая рука, левая рука, да еще и ум. Ну-ну! Вот сейчас и выясним, как ты пришла к таким выводам.

– Конечно, милый. Обсудим по дороге.

Супруги попрощались с Ханной.

Питер проводил их до двери, где произошел очередной обмен поддразниваниями. Закрыв за гостями дверь, он прошел к дивану.

– Прекрасная пара.

– Да, ну разве они не замечательные? И я уверена, Питер, что Джилли с нетерпением предвкушает бой.

– Да уж, наверняка так и есть. Он ведь заранее спланировал все, что скажет.

– Думаешь?

– Никаких сомнений. По сути они уже перешли к словесному боксу, когда выходили из квартиры.

Ханна откинулась назад на диване.

– Это был приятный день. И, Питер, взгляни-ка. – Она подняла руку повыше, и слуга, повертев ладонь Ханны, осмотрел часы.

– Боже мой! Восхитительно, – сказал он секунду спустя. – Шикарный «Картье», инкрустированный бриллиантами.

– Что?!

– Ну, конечно. В «Картье», мадам, стекляшки не вставляют. Да и мистер Джиллимен не тот человек, что будет дарить симпатичным ему людям какую-нибудь дешевку. А ведь помимо того, что вы нравитесь ему сами по себе, он немало благодарен за то, что вы привнесли счастье в жизнь мистера Дэвида, которая, мадам, говоря между нами, в последние годы была довольно скучной и вдобавок неустроенной: все это время мы с ним фактически скрывались, кочуя с места на место, и вам известна тому причина.

– О да. – Ханна кивнула, больше не улыбаясь. – Из того немногого, что я о ней слышала, и судя по тому, что сама видела, предполагаю, что эта женщина может быть ужасна. Должно быть, она очень властная особа.

– Это точно, мадам, это вы верно подметили: очень-очень властная. Даже двум ее братьям, а они не из хиляков, иногда требуется помощь, чтобы сладить с нею. Ох, скорее часто, чем редко. И, знаете, с последнего ее визита сюда мистер Дэвид словно сам не свой, наверное, подумывает, не нужно ли устраивать новый переезд.

– О, было бы очень жаль, ведь Дэвид сделал эту квартиру такой уютной.

Питер выпрямился и осмотрелся вокруг, затем сказал:

Ей хватит минут трех, чтобы все тут разнести: и спальню, и кухню, и верхний этаж. Ураган ничто по сравнению с ней, когда она заводится. Ее стоило изолировать много лет назад — кто угодно это подтвердит. Но у нее есть братья, и охранники в лечебнице им в подметки не годятся. Одного я не понимаю и никогда не мог понять, почему они до сих пор ее терпят. Мать мальчики отпустили без звука, а их вторая сестра оказалась в лечебнице задолго до того, как их мнение стало иметь вес.

Внезапно раздался телефонный звонок, Питер улыбнулся.

– Ну вот, опять.

Он вернулся к дивану через несколько минут, негромко возвестив:

– Это ваша сестра и она, кажется, не в духе. Видимо, несколько раз попадала не туда.

– Ох, я поднимусь.

– Нет, вы останетесь там, где лежите, мадам. Провод дотянется до дивана.

– Привет! Ты здесь? – спросила Джейни.

– Да, Джейни, я здесь.

– О, Боже! Как ты там, сестричка? Я до смерти волновалась, пока Дэвид не позвонил. А меня тут каждую минуту малышня осаждает… Дэвид сказал, что сегодня к тебе зачастили гости. Что-то случилось? Можешь сейчас говорить?

– Ну, – вздохнула Ханна, – могла бы, если бы ты дала мне хоть слово вставить.

Затем она описала все, что произошло со дня похорон, завершив историю своей стычкой с мужем.

– Я пошла прямо домой, стала собирать вещи, но тут появился Хамфри и попытался меня убить. Скорее всего, ему бы это удалось, если бы не таксист, ожидавший снаружи. Он услышал крики и бросился в дом, и как раз успел помешать Хамфри меня задушить. Несколько часов после этого для меня словно в тумане, и следующее, что ясно помню, – как лежу уже здесь в кровати.

– Погоди, пока Эдди об этом узнает.

– Джейни, я и раньше тебе говорила: если Эдди учинит расправу, он только больше меня расстроит. Хамфри и без того достаточно наказан и продолжает платить за свои прегрешения, так как знает, что и после смерти тетушки не получит ни пенни.

Джейни немного помолчала, затем сказала:

– Хотелось бы навестить тебя, вот только моя банда...

– Ну так веди их сюда.

– Что, всю компанию?

– Ну да, конечно, всю компанию.

– Когда?

– Когда тебе удобно. Я буду здесь вылеживаться еще несколько дней; а то при каждой попытке встать на ноги плечи ужасно болят. Заглядывай, когда захочешь, только сначала позвони.

– Суббота?

– Да, хорошо. Суббота.

– В какое время нам лучше зайти?

– Ну, в любое время после двух. Почаевничаем.

– О, буду рада повидать тебя, Ханна. Ты же знаешь, я все время за тебя беспокоюсь; пусть я и кудахчу как полоумная наседка, но ведь ты никогда не умела себя уберечь.

– Пока, старшая сестрица. Увидимся в субботу.

Ханна откинулась на подушки и вздохнула.

У нее была семья, любимый человек – и какой! – у нее был Питер, чудесные друзья, такие как мистер Джиллимен и Наташа, а еще книга, которую вот-вот опубликуют, и, что самое удивительное, старшая подруга по имени миссис Дрейтон. Перед Ханной расстилался незнакомый, но прекрасный мир, полный добрых, замечательных людей. Она подняла запястье и восхитилась своими новыми часами. По словам Питера, на циферблате-то бриллианты!

Часы с настоящими бриллиантами, пятьдесят тысяч фунтов в банке и грядущая жизнь с Дэвидом. Ну разве она не самая счастливая женщина на свете? Да, именно так, и можно больше не слушать голос, нашептывающий из глубины души, что она все еще лишь грезит о стране чудес. Теперь мечты стали реальностью.


* * *

Дети замерли на стульях. Джон склонил голову, а Клэр пристально смотрела перед собой, как и Винни. Только Мэгги разглядывала тетю.

Джейни в изысканном синем наряде устроилась у изголовья дивана. Над её волосами, видимо, поколдовали не далее чем этим утром, так как густые каштановые локоны были гладко зачесаны и убраны за уши. Эдди расселся на расстоянии вытянутой руки от дивана, и Ханна улыбнулась про себя, подумав, что даже самый дорогой в мире костюм не исправит ни позы, ни произношения зятя – хотя пока тот не произнес ничего неподобающего.

Ханна повернулась, чтобы еще раз взглянуть на трех племянниц и племянника. Не известно, долго ли они смогут оставаться в этих застывших позах, но наверняка не стоит рассчитывать на многое. Было бы чересчур ожидать чинности от этих непосед, особенно от Мэгги, что и было вскорости доказано, когда Дэвид, перегнувшись через подлокотник, любезно заметил:

– Изящно выглядишь сегодня, Мэгги.

Мэгги внезапно скрестила ноги, словно припоминая что-то, затем вытянула их и едва не прищелкнула каблучками. Дэвид кивнул:

– Да! Очень изящно.

Девочка окинула его ясным пристальным взглядом и громко и четко спросила:

– Потому что разряжена, как кукла, да?

Ханна, мигом сообразив, что Джейни сейчас выскажет дочери свое «фи», деликатно шлепнула сестру по ладони. Затем покачала головой. Джейни глубоко вдохнула и сдержалась.

– Кукла? Не сказал бы, что у тебя кукольный вид, – попытался исправить ситуацию Дэвид.

– Ты раньше говорил, что я тебе нравлюсь в мини-юбке.

– Да, говорил; но понимаешь… я ведь был у тебя в гостях.

– А при чем тут это?

Прежде чем опустить глаза, Ханна увидела, как Дэвид усердно трет ладонью подбородок.

– Пожалуй, ни для кого не секрет, – пробормотал он, – что мини-юбки уже на закате своей славы.

– Но не на нашей улице. Пегги Стейнз…

– Мэгги, мы не хотим слушать, что там наболтала Пегги Стейнз, – предупреждающим тоном отрезала Джейни.

 – Ну, ма, я только собиралась сказать…

– Я знаю, что ты собиралась сказать: утром ты уже цитировала мне Пегги Стейнз. И если ты опять это повторишь… что ж, ты знаешь, что произойдет.

Когда из-за спинки стула Мэгги донеслись смешки, та оглянулась и встретилась глазами с Питером, а он, склонившись к ней, прошептал:

– Повесит, утопит или четвертует?

– Нет, шкуру спустит, – объяснила Мэгги, покачав головой. По комнате разнеслось сдавленное фырканье, и девочка добавила: – Но сначала не один день поморит голодом… посадит на хлеб и воду.

Тут уже все захохотали в голос.

– Не желаете напитки? Апельсиновый сок? Ананасовый? – поинтересовался Питер, оглядывая всех присутствующих. – И у меня есть отличная идея: думаю, пришла пора переместиться на кухню. Там шоколадный торт-безе просто напрашивается, чтобы его съели. Как вам это?

Мэгги вскочила на ноги первой, опередив сестер, подхватила Джона и по-хозяйски зашагала прямо на кухню, а Клэр и Винни, идя по бокам Питера, поспешили за заводилой.

Дэвид занял освободившийся стул Мэгги и, продолжая смеяться, посмотрел на диван, где с почти невозмутимым видом сидела Джейни.

– Ну и девчушка у тебя растет, Джейни, – произнес он.

– Да уж, не знаю, что и делать; совсем от рук отбилась.

– Ха, вы с ней два сапога пара, – подал голос Эдди, – я тебе говорил, что с ней бесполезно спорить: девчонка костьми ляжет, но последнее слово оставит за собой. Да она кого угодно в два счета обставит, сама, поди, знаешь.

Ханна перевела взгляд с зятя на сестру. Только что она обнаружила новую грань у Эдди Харпера. Принимая во внимание его нрав, следовало ожидать, что при малейшем неподчинении он приходит в ярость и орет на дочь, чтобы та делала как велено. Но судя по его последним словам, Мэгги не боялась с ним пререкаться и даже одерживала вверх. Странно, но дочь и отец были очень похожи.

– Это Джон, – сказала Джейни, когда из кухни донеслись смех и визг. Затем к ликованию присоединились возбужденные голоса девочек; Дэвид вскочил со стула, пробормотал: «Я что-то упускаю, я должен это видеть» и почти бегом поспешил в кухню. На это Джейни улыбнулась:

– Ну, в самом деле! Мальчишки – всегда мальчишки.

Эдди мигом оказался на ногах, подошел к Ханне и тихо попросил:

– Покажи-ка мне твою шею, девочка.

– Ох. – Ханна приложила руку к горлу. – Сейчас там уже ничего нет.

– Просто дай посмотреть.

Нехотя она расстегнула ворот халата, и Эдди, разглядывая пожелтевшие синяки, разразился престранными восклицаниями:

– Ух ты, да он славно потрудился! Ишь, какие у Хамфа сильные большие пальцы.

– Ох, Эдди, заткнись! – Джейни толкнула мужа, но он оставил это без внимания и спросил:

– А что там с плечами?

– Ну же, Эдди, – погрозила пальцем Ханна. – Не собираюсь я показывать тебе свои плечи. Хочешь полюбоваться – запишись на прием. По двойной таксе.

– Ладно, я увидел достаточно.

С мрачным видом он сел на прежнее место, и Ханна, передвинувшись, чтобы сестра не заслоняла зятя, взмолилась:

– О, Эдди, ну пожалуйста! Ради Бога, выбрось это из головы. Все кончено. Не пытайся с ним расквитаться.

– Да я бы и не смог. Куда уж мне с ним управиться? Он же такой здоровый, такой сильный парень, этот твой Хамф.

Ханна откинулась на спину и умоляюще посмотрела на Джейни, но та лишь покачала головой, словно говоря: «Ничего не могу поделать». Затем, резко сменив тему, Эдди заметил:

– Хорошая квартирка. Эта… ну, комната очень симпатичная. Никогда в таких не бывал. Неплохо бы взять ее за образец для нашего нового дома. Ты ведь в курсе, что мы переезжаем, Ханна?

– Да, – с улыбкой ответила Ханна. – Мне уже сказали.

– Ну, это словами не передать, погоди, пока сама увидишь. Распрекрасный дом с огроменным садом.

– И район шикарный, – добавила Джейни.

Ханна внезапно рассмеялась.

– Я-то думала, вы пришли мне посочувствовать. – Она на мгновение надула губы. – А заодно поздравить с состоявшейся помолвкой.

– Оба-на! – Эдди переставил стул поближе к Джейни. – Когда же это случилось?

– А как насчет развода? – вставила Дженни.

– О, меня заверили, что развод пройдет гладко: у Хамфри уже есть наготове жена и двое детей. Что до помолвки, то много ли времени пройдет до свадьбы, целиком зависит от развода Дэвида. С этим будет немного сложнее. Из-за его жены. Ничего хорошего я об этой леди не слышала – да и при личной встрече не нашла в ней ничего доброго. Во-первых, она большая как дом и сильная как лошадь. Во-вторых, в ее семье наследственная душевная болезнь по женской линии, которая и ее, по всей видимости, не пощадила. Ее мать и сестра давно содержатся в лечебнице для душевнобольных.

С кухни донеслась новая порция визга и смеха. Следом появился Питер, толкая перед собой заставленную тележку, что вызвало у Дженни восхищенный вздох:

– О-о! Вы только взгляните, какая дивная сервировка!

– Ну ты представляешь, – обратился к Питеру Эдди, – ведь перед самым выходом из дома, она мне вдалбливала: «Не вздумай обсуждать все, что попадется на глаза, или рассказывать, где можно достать такие же вещи за полцены». А сама-то чем занимается? – Эдди хохотнул, затем плотно сжал губы, прежде чем добавить: – Но с правдой не поспоришь. Выглядит действительно как на картине. Ну да и у нас так бывает чуть не каждое воскресенье, – не удержался он от очередной подколки.

– Спасибо, Питер, – улыбнулась Ханна.

– Так из-за чего поднялся сыр-бор на кухне? – подключилась Дженни.

– О, у вашей дочери очень богатая и выразительная мимика, миссис Харпер. Я оставил ее за демонстрацией различных способов нападения человека на тарелку с желе.

Эдди покачал головой и расхохотался, а Дженни опустила голову и на секунду прикрыла глаза рукой, бормоча:

 – О Боже, только не это! Только не это!

– Думаю, мне следует предупредить вас, миссис Харпер, что вы, похоже, потеряли дочь, а вы, мадам, вашего будущего супруга.

– Неужели? – спросила Ханна. – Но как же это случилось за такой короткий срок?

– Такие вещи случаются мигом, мадам. Сами знаете, так и бывает.

– Да-да, – рассмеялась Ханна, – ты прав, Питер. Я-то знаю, что так бывает. Но что сказала на этот счет юная леди?

– Она пока не огласила своего мнения, мадам, но я бы хотел вернуться и услышать больше.

Тут рассмеялись все, и Питер поспешил выйти из комнаты.

Часом позже юная леди ответила на вопрос тетушки, вызвав тем самым немалый конфуз. Харперы уже собирались уезжать, когда Дэвид, выказывая особое внимание Мэгги, взял ее за руку и сказал:

– Благодарю тебя, Мэгги, за чудесный день. Не знаю, чем ты собираешься заниматься, когда вырастешь, но…

И тут девочка прервала его уверенным тоном. В ее глазах плясали потаенные искорки, когда, пристально глядя на Дэвида, она отчеканила:

 – Ха, а я знаю. Уже знаю. Сначала перекантуюсь с каким-нибудь мужчиной, пусть даже с не самым подходящим, вон как тетя Ханна, а только подвернется кто-то вроде тебя, тут-то я его и поймаю.

Отец едва не оторвал дерзкую девчонку от земли, ухватив за воротник куртки, и потащил к двери, где стоял Питер, на лице которого отражались одновременно восхищение и изумление.

На протяжении этого несуразного изложения жизненного кредо Джейни стояла абсолютно неподвижно, не сводя глаз с дочери, но теперь подскочила к дивану и, взяв сестру за руку, зачастила:

– Ну что мне с ней поделать? Ханна, я прошу прощения. Я хочу сказать, что она ничего такого не слышала от нас… Мы никогда ничего не обсуждали при ней. Я не знаю, что с ней делать.

– Все в порядке, все хорошо, – улыбалась Ханна, думая в этот момент, что девочка, очевидно, жаждет внимания к себе. – Представь, что за жизнь была бы без нее? Ну не переживай, ну же. Это был такой восхитительный день.

– Да, но чем этот восхитительный день закончился! Ох, Эдди ей задаст, и я этому только порадуюсь, потому что давно пора. Раньше он всегда стоял за нее горой, но сегодня своими глазами увидел, что она вытворяет.

– Иди уже, все тебя ждут.

– Она все испортила этим глупым заявлением, она тебя расстроила.

– Не смеши, она ни капли меня не расстроила. Смотри, вот как она меня расстроила! – Ханна стремительно вскинула обе руки, притянула Джейни к себе и крепко поцеловала. – Вот так-то. Теперь иди и поцелуй от меня Мэгги за то, что она устроила нам по-настоящему веселый день.

Джейни не сказала больше ни слова, только взглянула на Ханну сверху вниз, покачала головой и поспешила прочь.

Но ожидая возвращения Дэвида, провожавшего гостей, и Питера, наблюдавшего за уходящими с чугунной лестницы, Ханна про себя повторила слова Мэгги: «Тут-то я его и поймаю», и теперь они не показались ей забавными.


Глава 16

Неделя следовала за неделей, прошло Рождество, а затем Новый год, и ничто не омрачало счастье Ханны. Только один случай оставил ее в задумчивости, а еще один принес неожиданное удовольствие. В остальном же она безмятежно жила в Стране Чудес, где каждую неделю встречалась с миссис Дрейтон за ланчем или чаепитием, а еще раз в неделю они с Дэвидом обедали с Наташей и Джилли. Если же влюбленные выбирались в город, чтобы потрапезничать вдвоем, то всегда ходили в ресторан Микки.

Как раз перед Рождеством, делая покупки в «Хэрродс», Ханна впервые встретила Алекса Басби. После того как Дэвид представил ее, Алекс предложил:

– Давайте выпьем по чашечке кофе? Я надеялся пересечься с тобой в Лондоне, Дэвид; есть пара моментов, о которых хотелось бы тебе рассказать.

За кофе Дэвид и Ханна услышали о том, что Кэрри и двое ее братьев путешествуют по Америке – Алекс устроил эту поездку, чтобы без помех покончить с продажей Усадьбы.

– Не осталось никакой возможности, – посетовал он, – сохранить оба поместья, мне просто не по плечу оплачивать счета и за Усадьбу, и за французскую конюшню для скаковых лошадей.

Алекс предвидел, что по возвращении – где-то в феврале – Кэрри спустит с него три шкуры, но надеялся, что к тому моменту новые владельцы уже заселятся, и сестра ничего не сможет поделать.

В какой-то момент Алекс перевел взгляд с Дэвида на его симпатичную спутницу и с лукавой ухмылкой поинтересовался:

– А у тебя дела, кажется, неплохо, да?

– На самом деле очень хорошо, – ответил Дэвид. – Могли бы и еще лучше, если бы не одна проблема: развод Ханны состоится вскоре после Нового года, и я должен, Алекс, во что бы то ни стало должен поскорее развестись.

Тут Алекс склонил голову:

– Господи милостивый. Ну, ты же, как и я, отлично знаешь, что произойдет. Она ведь клялась, что никогда не даст тебе развода.

– Она не может мне помешать, – возразил Дэвид. – Мы давным-давно разошлись и много лет живем раздельно. Этих оснований вполне достаточно, чтобы потребовать развода, но если Кэрри активно воспротивится – да, понимаю, скорее всего, так она и сделает, – то я буду вынужден поднять вопрос, который все предпочитают замалчивать: что она не в своем уме. Ты знаешь это, Алекс, знаешь лучше, чем кто-либо. Меня поражает, как мальчики до сих пор продолжают все спускать ей с рук, лишь бы ее защитить. Конечно, можно сказать, что это их способ развлекаться, их способ поддерживать тонус. Алекс, я не возьму в толк, почему вы не изолировали Кэрри от общества еще много лет назад. Почему держали меня в неведении, пока я на собственной шкуре не прочувствовал, что с вашей сестренкой сильно не так, и только тогда услышал наконец правду о деликатной болезни вашей матушки, будто бы удерживающей ее в доме престарелых. А заодно и о второй сестре, якобы предпочитающей жить с другой ветвью семейства. Боже! Я был полным идиотом…

– Да, мы обошлись с тобой очень жестоко, – оборвал его Алекс, – и до сих пор стыдимся того, что натворили. Но, поверь, мы думали, что брак ее угомонит. Как я и объяснял тебе раньше, это отлично сработало с мамой. Выйдя замуж, она родила нас и много лет была в полном порядке. И только когда у отца завелась любовница, она вконец обезумела.

– Но я-то любовницу не заводил, – возразил Дэвид. – И впервые испытал на своей шкуре симптомы болезни Кэрри уже в наш медовый месяц. Представь, в медовый месяц! Она сорвалась только из-за того, что заметила, как я смеялся вместе с девушкой, остановившейся в том же отеле. С тех пор, как ты знаешь, моя жизнь превратилась в кошмар. Так что развод неминуем и бумаги уже у моего адвоката.

Алекс закусил губу и покачал головой, прежде чем продолжить:

– И снова я прошу тебя об одолжении: не мог бы ты придержать коней, пока… ну, хотя бы до Нового года, потому что если ей приспичит вернуться сейчас – по любой причине, – возникнет риск пролететь с продажей Усадьбы. Кэрри угрожала, что скорее сожжет родовое гнездо дотла, чем позволит его продать. За последние несколько лет поместье уже неоднократно было на волосок от продажи, но на этот раз мы совершенно точно подпишем договор в начале следующего года. Как только заключим сделку, кольцо тебе в руки. Сделаешь это для меня, Дэвид?

Дэвид посмотрел на Ханну, но она отвернулась: не хотела брать на себя ответственность за решение, от которого, с ее точки зрения, зависела вся ее жизнь.

Ханна услышала слова Дэвида:

– Мне жаль, Алекс, но я не могу обещать тебе ничего определенного; знаю лишь, что хочу жениться на Ханне, – он протянул руку через стол и сжал ее ладонь, – и как можно быстрее. Ее развод может завершиться в любой момент.

– Ну, не гони лошадей, Дэвид, – разочарованно протянул Алекс. – Кэрри всегда говорила, что скорее пристрелит тебя, чем даст тебе развод. Она очень изобретательна в своем безумии, хотя даже в моменты просветления являет собой самое несчастное существо на планете.

– Ты говоришь, она достойна жалости; ну, так того же достойны и те, кто имеет с ней дело, – парировал Дэвид.

Попрощались они по-дружески, иначе не скажешь, но Ханна видела, что эта встреча обеспокоила Дэвида.


* * *

Шла третья неделя января, наступил четверг. Ханна под руководством Дэвида сортировала книги в кабинете Джилли. Издатель предложил ей работу на полставки: помогать Дэвиду в нескончаемой каталогизации сотен томов букинистических книг, громоздящихся на полу. Ханне польстило это предложение, а еще приятней было то, что половину дня она могла проводить бок о бок с любимым.

Утром к ним наведался младший брат Джилли, разменявший уже четвертый десяток и вдовевший последние три года. Он приехал с новой женой, милой женщиной лет двадцати пяти, и их недавно родившейся дочерью. Супруги направлялись погостить в Девон к родственникам молодой матери и заглянули к Джилли по пути.

Короткий визит вылился чуть ли не в праздник, поскольку непременно следовало выпить за здоровье малышки, а потом и еще по одной, и если бы Джиллименам-младшим не нужно было успеть на поезд к часу, согласно купленным билетам, чествование новорожденной могло бы продолжиться весь день. Ни Наташу, ни Джилли вид младенца не огорчал.

Работы в тот день было мало, так что Ханна и Дэвид рано вернулись домой. Протянув руки к огню, Ханна тихо сказала:

– Надеюсь, наш ребенок будет таким же крепким и здоровым.

На секунду в комнате повисла тишина, а затем Дэвид прошептал:

– Что?

Ханна отвернулась от огня. На ее лице играла ласковая улыбка.

– Ты слышал.

– Ты хочешь сказать… – Дэвид бросился к ней и, не слишком деликатно сжав ее плечи, воскликнул: – Я… правильно ли я расслышал, неужели ты хочешь сказать?.. – он тряхнул головой, словно нетерпеливая лошадь. – Ты?..

Ханна глубоко вздохнула:

– Могу я попросить вашего внимания, мистер Крейвентон? У меня будет ребенок; так что вы об этом думаете?

Вместо ответа Дэвид обнял ее и закружил в танце по комнате.

Когда она закричала: «Стой, ты меня уронишь!», Питер по пути на кухню громко заметил:

– Не беспокойтесь, мадам, уж я пригляжу, чтобы он не перетруждался, пока носит ребенка.

– Ну, остряк! Когда-нибудь поранишься об одну из своих колкостей, – усмехнулся Дэвид. Затем, нежно поддерживая Ханну, отвел ее к дивану. Когда они присели, Дэвид склонил голову на ее плечо и, понизив голос до шепота, промурлыкал: – О Ханна, спасибо. Спасибо тебе. Я мечтал об этом моменте, но никогда не думал, что он наступит.

Теперь уже Ханна по-матерински обняла его и погладила по волосам.

– Ах, вот этот момент и наступил, любовь моя. И он скрепит все, что между нами есть.


* * *

Поверенный, который вел дела Усадьбы, знал о сложившемся положении даже слишком хорошо и не преминул указать Дэвиду, что его жена нелегко примет известие о грядущем разводе.

Вот уже три недели ни на одно из двух писем, отосланных Кэрри, не было ответа. Дэвид предположил, что она все еще странствует по Америке.

Он получил весточку от Алекса, который сообщил, что Усадьба продана, и возвращения Кэрри ожидают два письма, по всей видимости, от адвоката.

Прошло четыре дня, и Алекс снова позвонил и сообщил, что Кэрри уже дома и, к его изумлению, приняла новости о разводе довольно спокойно – по крайней мере внешне. Но, зная свою сестру, он посоветовал Дэвиду быть начеку. «Мальчики, – пообещал Алекс, – проявят к ней повышенную бдительность». Он добавил, что троица отлично провела время в Америке и, как он понял, Кэрри прекрасно держалась.

В течение последних недель Ханна страдала от приступов утренней тошноты и больше не могла работать вместе с Дэвидом. Но субботним утром оба были дома и радовались этому, так как за окном лютовала зима.

Ненастье началось со снегопада во вторник; за ним последовала оттепель; затем снова мороз; а в четверг и пятницу снежные заносы укутали землю плотным покровом, и теперь, несмотря на работающие снегоочистители, сугробы высились по краям тротуаров, а чугунные ступеньки, которые Питер разгреб всего пару часов назад, снова замело.

Ханна сидела за небольшим столом напротив широкого окна в светлой и восхитительно теплой комнате, когда раздался дверной звонок.

Вспомнив, что мужчины наверху заняты протечкой под ванной, она поднялась и, немного поколебавшись, подошла к порогу. А что, если там?.. Ханна встряхнула головой: ну, если и так, то лучше покончить с этим сразу.

Она открыла дверь, насколько позволяла дверная цепочка, и увидела на крыльце молодого человека, запорошенного снегом.

– Доброе утро, – поздоровался он.

Ханна не ответила на приветствие, но сухо поинтересовалась:

– Могу я узнать, что вам нужно?

– Да, конечно, я… хотел бы увидеть своего дядю.

– Вашего… дядю?

– Мистера Питера Миллера.

– Питер ваш дядя?

Юноша улыбнулся и кивнул:

– Да. А я его племянник.

– О! – На лице Ханны расцвела широкая улыбка, пока она возилась с цепочкой. – Так вы и есть молодой Пит? – Наконец широко отворив дверь, Ханна жестом пригласила гостя в дом. – Входите, входите же!

Она обратила внимание, что в комнату молодой человек зашел боком.

– Я промок, – пояснил Пит. – Боюсь запачкать ковер.

– Ах, глупости! Вот так, дайте-ка мне свою куртку.

 – Следовало зайти с черного хода, – сказал он, протягивая куртку, – но там снега на ступеньках гораздо больше.

– Сюда, пожалуйста, – Ханна кивнула на камин, – проходите и устраивайтесь поудобнее. Я позову Питера, он наверху с Дэвидом. Они там нашли текущую трубу под водосбором; думаю, отлично проводят время. Прошу вас, присаживайтесь. О, забудьте про сапоги. – Ханна про себя отметила, что молодой человек носил именно сапоги, а не ботинки. Пытаясь вспомнить, что Питер рассказывал о своем племяннике, Ханна выбежала из комнаты через кухню к подножию лестницы.

– Питер! Дэвид! У нас гость.

– Что? Кто? – отозвался Дэвид.

– Не к тебе, а к Питеру. Это его племянник.

– Да неужели! – воскликнул Дэвид. – Бросай трубу, это же Пит-младший… Пит-младший там внизу!

Через пару минут Питер уже спустился, восклицая:

– Пит-младший здесь? Поверить не могу!

Ханна и Дэвид проследовали за ним в комнату, где стали свидетелями встречи Питера с племянником. Молодой человек встал, и вместо рукопожатия мужчины горячо обнялись, словно много лет не виделись. Затем, отстранив от себя племянника, Питер повернулся к Ханне.

– Как ни удивительно, но это и есть Пит-младший, о котором вы столько наслышаны от меня, мадам. – Потом, плавным жестом указав на нее, Питер после секундного колебания объявил: – А это будущая жена мистера Дэвида.

Тут настало время для рукопожатий и обмена любезностями, а когда Питер сказал молодому человеку: «Проходи в кухню, хочу послушать все твои новости», Дэвид запротестовал:

– Ни в какую кухню он не пойдет, подождешь своих новостей! Не мог бы ты сначала заняться согревающими напитками? Он выглядит замерзшим. Пит, давай, присаживайся. – Питер заторопился на кухню, а Дэвид вслед посоветовал: – Думаю, будет кстати кофе с каплей чего-нибудь горячительного.

– Как скажете, сэр.

Ханна заняла место на краю дивана, а Дэвид сел рядом с молодым человеком и спросил:

– Откуда ты отправился утром?

– Ну, я еще вчера выехал из Девона, но сюда добрался уже ночью, так что пришлось остановиться в гостинице.

Ханна посматривала на руку Пита, которую тот держал на уровне талии, словно женщина, локтем прижимающая сумочку; его плечо и предплечье выглядели усохшими. Затем вспомнила: Пит страдал еще и косолапостью. Питер как-то рассказывал об этом, и в памяти живо всплыли его слова: «Да, по Божьей воле тело его изувечено, зато взамен этому парню дарованы самая прекрасная душа и самое красивое лицо на свете; по крайней мере в моих глазах так и есть».

Теперь Ханна смотрела в это красивое лицо, удивляясь гладкой алебастровой коже. Чудесные глаза были ясного серого цвета, такого светлого, будто вот-вот засверкают серебром. Кончик прямого носа был слегка вздернут. А больше всего внимание привлекали губы – четкие, идеальной формы, но первым в голову приходил эпитет «нежные». Да, эти губы казались нежными, как у ребенка, хотя молодому человеку на вид было около двадцати пяти.

– Так ты медбрат? – спросил Дэвид.

– Да-да, он самый. А иногда меня называют «сестрой».

– Питер никогда мне не говорил. Я думал, ты присматриваешь за старой леди, к которой поступил на службу еще мальчишкой.

– Да, я действительно присматривал за ней, за исключением того времени, пока учился. Я обещал себе, что обязательно вернусь к ней, как только закончу курс, хоть и не слишком надеялся, что она доживет до этого момента. К счастью, вернувшись, я застал ее в добром здравии, и она прожила еще шесть лет.

Дверь распахнулась, и вошел Питер, неся поднос с дымящимися чашками, бутылкой виски и молочником.

– Ничего им не рассказывай, – живо оборвал он племянника, – иначе придется повторять все для меня. В любом случае, что привело тебя в такую даль? Три дня назад ты был еще в Фалмуте.

Пит-младший рассмеялся:

– Ну, дядя, а еще через три дня я уже, по всей видимости, буду в Йорке.

– Йорк! Что тебе понадобилось в Йорке? – изумился Питер.

– Там открыта хорошая вакансия санитара в психиатрическом госпитале.

– Но душевнобольные… у тебя был опыт работы с такими людьми?

– Нет, не было, – признался Пит. – Но, думаю, они не так уж сильно отличаются от нас, верно?

– Говорите за себя, молодой человек.

– Я за себя и говорю, дядя, – улыбнулся Пит. – Так или иначе, по телефону я в точности описал им себя и обозначил, к какой работе я пригоден, а с какой – точно не справлюсь.

– Ты слишком скромничаешь; нет ничего, с чем ты бы не справился!

Зардевшееся лицо повернулось от Питера к Ханне, и юноша произнес:

– Разве не здорово, когда находится человек, готовый соврать ради тебя, даже глазом не моргнув? – Затем, снова обращаясь к дяде, он продолжил: – В любом случае, если они меня возьмут, то сначала придется выдержать месячный испытательный срок – как мне, так и им. Это меня устроит, потому что позволит приобрести новый опыт; что ни делается – все к лучшему.

Питер взглянул на племянника.

– Ты ведь не собираешься укатить в Йорк сегодня же вечером?

– Нет, конечно. Насколько я понял, от Йорка до госпиталя по меньшей мере час езды. Свой багаж я оставил в гостинице и думал побыть здесь до понедельника и малость осмотреться. Знаете, я никогда по-хорошему не видел Лондон. Но на снег я не рассчитывал.

Питер собирался что-то сказать, но тут вмешался Дэвид:

– Ты не останешься ни в какой гостинице. Его превосходительство, – кивнул он в сторону Питера, – располагает комнатой наверху и удобным раскладным креслом. Могу поручиться, что оно удобное, потому что сам имел с ним дело, когда мы приводили в порядок эти хоромы. Вот что тебе, по-моему, следует сделать: вызвать такси и перевезти свои вещи сюда как можно скорее. Что скажешь, Питер?

– Я как раз и собирался предложить нечто подобное, сэр.

– Это очень мило с вашей стороны... А вы уверены, что я не помешаю? – обратился молодой человек к Ханне.

– Уверена ли я? Конечно, уверена. Не предложи они вам погостить, я бы сама это сделала.

– Тогда предлагаю вам сделку: я остановлюсь здесь, если готовка будет на мне.

Ханна кивнула и со смехом повернулась к Питеру, а тот мрачно предупредил:

– Ну, пеняйте на себя, мадам, раз уж вы заключаете такую сделку. Чур, потом не обвинять меня, когда получите на стол неприглядную бурду, в которой единственно удобоваримым будет ее французское название.

– Я, пожалуй, рискну. – Ханна и Пит обменялись взглядами, заулыбались, а затем рассмеялись.


Глава 17

Наступил вечер четверга. Снег растаял, и лишь в сточных канавах виднелась мерзлая слякоть.

А на кухне у Питера, как всегда, было тепло и уютно. Он только что раскатал три пласта теста, два из которых свернул и убрал в холодильник. Оставшийся корж посыпал миндалем, свежесмолотым в закрепленной на краю стола старомодной металлической мельнице, и тут ему послышалось, будто у задней двери кто-то скребется. Соседский кот повадился наведываться и проверять, как обстоят дела с объедками – как выражался Питер. Отряхнув ладони и вытерев их чайным полотенцем, старый слуга направился открывать, но у порога вспомнил, для чего парадная дверь снабжена цепочкой и, кроме того, полосатый визитер не имел обыкновения приходить такими темными морозными вечерами, как сегодня. Некоторое время Питер прислушивался, затем, уловив шорох по железным ступеням, сказал:

– Кем бы вы ни были, прошу вас, пройдите к парадному входу.

– Это я, – раздался слабый голос.

– Кто «я»? – отозвался Питер.

– Я! – Голос стал громче. – Мэгги! Мэгги Харпер.

– Мэгги Харпер?!

– Да. Она самая.

Питер отпер дверь, увидел на пороге закутанную девочку и втянул ее в дом. Захлопнул дверь и, наклонившись к нежданной гостье, спросил:

– Что привело тебя сюда, дитя?

– Я... я, – пробормотала Мэгги дрожащими губами, мелко тряся головой, – я хотела сначала повидать вас, а вы бы потом им передали...

Слезы хлынули у нее из глаз и покатились по щекам.

– Давай, проходи к огню. Но сперва снимем-ка пальто, – сказал Питер.

Он провел девочку через кухню в гостиную, попутно стянув с нее пальто, потом шарф и, наконец, шерстяную шапку, но когда попытался усадить Мэгги на диван, она отпрянула со словами:

– О нет! Тетя Ханна придет с минуты на минуту. Я от мамы слышала, что она работает и возвращается в...

– Но ты ведь хочешь с ней поговорить, верно?

– Нет. Н-не с ней. То есть я подумала, что...

– Тихо, тихо. Не плачь. Не надо плакать. Что ты подумала?

– Что... что я могу сказать вам, а вы передадите ей мои слова. Понимаете, они... они больше меня не любят. Никто из них, совсем никто.

– О, это глупости!

– Нет, мистер Питер, не глупости. Мама и папа теперь не разговаривают при мне, как раньше, ни словечком не перекидываются. Они даже со мной не разговаривают. Говорят со мной, но не разговаривают. Понимаете, о чем я?

Да. Да, он понимал, прекрасно понимал и отчетливо видел сложившуюся ситуацию.

– Но они любят тебя, Мэгги, – сказал Питер то единственное, что мог сказать.

– Уже нет. И Винни вчера на меня взъелась. – Мэгги всхлипнула и, утерев лицо влажным носовым платком, продолжила: – Она… попрекала, что теперь к тете Ханне любому из нас дорога заказана. И все из-за меня и моего слишком длинного языка. Вы же знаете, что я натрепала, когда мы здесь были … Я-то просто хотела всех рассмешить, но, как сказал папа, только святой поверил бы в то, что они с мамой не говорили таких слов о тете Ханне. Он это сказал тем самым вечером, а еще всыпал мне. Никогда и пальцем меня не трогал, а тут взял и всыпал. А мама добавила, что давно пора, а потом они спорили, и это было ужасно, ужасно. И теперь они ничегошеньки при мне не обсуждают, и никто-никто не любит меня, мистер Питер, совсем никто, даже Джон. Даже он все время твердит, что я гадкая.

Тут Мэгги зашлась в плаче, и Питер, притянув ее к себе, попытался утешить:

– Тебе так только кажется.

Хотя сам он был вполне уверен, что в рассказе девочки нет выдумки. Просто родительское возмущение дошло до опасной для Мэгги точки. Взглянув на часы, Питер сказал:

– Теперь послушай. Я кое-что придумал. Хозяева вот-вот должны вернуться, но у меня наверху очень удобная гостиная. Правда, камин там, – склонив голову набок, Питер поморщился, – всего лишь искусственные поленья, хотя выглядят точь-в-точь как настоящие. Поднимайся наверх, а я все объясню твоей тете и передам ей, что ты раскаиваешься. Потом можешь спуститься и поздороваться с мистером Дэвидом.

– Я не хочу встречаться с мистером Дэвидом, в глаза ему стыдно смотреть.

– О, ты посмотришь на него, или он посмотрит на тебя и захочет узнать, отчего ты такая глупышка.

– Я... я совсем не глупышка, мистер Питер.

Ее голос окреп, и Питер заметил:

– Прошу прощения. Мне не следовало так говорить. Ты не глупышка, конечно же, нет. Наоборот, ты очень сообразительная маленькая девочка, Мэгги.

– Мне уже никогда не бывать маленькой девочкой, – жалобно сказала она.

Питер взял Мэгги за руку и решительно поднял с дивана, затем собрал со стула ее влажную одежду и скомандовал:

– Я положу вещи в сушильный шкаф, а тебе пора подниматься наверх.

Гостиная Питера оказалась очень уютной. Два больших кожаных кресла стояли по обе стороны пылающего искусственным пламенем камина. Кремовый прикаминный коврик оттенял большой красный ковер, а за ковриком располагался продолговатый низкий стол из палисандрового дерева. Также в комнате находилось мягкое кресло, которое раскладывалось в односпальную кровать. У дальней стены стояли два книжных шкафа со стеклянными дверцами, а между ними – конторка с откидной крышкой. Расположенные в торцах гостиной окна выходили на разные стороны: одно – на парадный вход, а второе – на оживленную улицу, примыкавшую к задней части здания.

– Разве здесь не уютно? Но вряд ли тебе понравится в одном из этих жестких кожаных кресел. Подожди минутку! – Сдвинув в сторону стол, Питер приставил к огню мягкое кресло. – Теперь садись. Так тебе будет удобнее.

Мэгги послушно села и, крепко сцепив ладони, сдавила их коленями. Лицо ее все еще было залито слезами, но она уже не плакала. Тем не менее Питер отправился в ванную и вернулся оттуда с маленьким полотенцем. Промокнув лицо Мэгги, он сказал:

– Вот и все! Так гораздо лучше, верно? Теперь я приготовлю чай и угощу тебя кусочком моего фирменного бисквита.

– Спасибо. – Губы у Мэгги вновь задрожали. – Но... но я пока не могу проглотить ни крошки.

– Тогда просто чашечку чая?

Питер склонился над девочкой и она, взглянув на него, прошептала:

– Пожалуйста.

Уже у двери Питер оглянулся.

– Я могу задержаться на пару минут, если твоя тетя вернется. Ты ведь хочешь, чтобы я поговорил с ней? – Мэгги медленно кивнула, и Питер продолжил: – А пока вон на той полке в углу есть газеты и журналы. Можешь их полистать. Я вернусь сразу, как только управлюсь.

Питер приготовил чай и тут услышал, как в замке парадной двери поворачивается ключ. Это послужило ему сигналом пойти и снять цепочку. Он впустил в дом Ханну и Дэвида, которые, зайдя с мороза, дружно воскликнули:

– Как хорошо оказаться дома!

Питер помог Ханне снять пальто и доложил:

– У нас гостья, мадам.

Услышав новость, Дэвид, тоже снимавший пальто, обернулся. Лицо его потемнело, и он мрачно переспросил:

– Гостья? Где она?

– О нет, гостья другого рода, сэр. Это... это ваша племянница, мадам, юная Мэгги.

– Мэгги? Одна? Как же так?..

– Пройдите к огню и погрейтесь, а я вкратце объясню, почему она здесь, а затем отнесу ей чай.

За пару минут Питер пересказал им слова Мэгги и добавил:

– Осмелюсь заметить, мадам, что здесь нужно проявить величайший такт, потому что, на мой взгляд, девочка крайне взволнована. Понимаете, прошло уже несколько дней с того чаепития, и то обстоятельство, что отец побил Мэгги, наглядно показывает, как нетерпимо он воспринял ее поведение. Девочка настаивает, что она просто хотела всех рассмешить, но не думаю, мадам, что с тех пор ей хоть раз довелось смеяться. Она уверена, что ее никто не любит, и нынешнее отношение родителей лишь укрепляет в ней эту уверенность. Мэгги очень проницательна и, рассказывая мне о случившемся, заметила, что ее родители... говорят с ней, но не разговаривают.

Обеспокоенная Ханна схватилась за голову и обернулась к Дэвиду:

– Джейни, наверное, сходит с ума. Я должна позвонить ей и сообщить, что Мэгги у нас.

– Я сам позвоню, – вызвался Дэвид. – А ты ступай наверх и повидайся с ней.

Но Питер удержал их.

– Осмелюсь сказать, сэр, я не стал бы прямо сейчас заводить разговор с Мэгги. Дождитесь, пока она выпьет чаю и успокоится. Почему бы вам не пойти переодеться, а я тем временем накрою на стол. Вы покамест обдумаете, как действовать дальше. И если позволите, мадам, я позвоню вашей сестре и сообщу, что Мэгги здесь и с ней все в порядке.

Ханна и Дэвид переглянулись, а затем почти синхронно повернулись и пошли в спальню.

Питер вернулся на кухню за подносом, отнес его наверх и, поставив на маленький столик рядом с Мэгги, сказал:

– Я поговорил с ними. Все будет хорошо. Выпей чаю, а они скоро придут. – Питер улыбнулся. – Поверь мне, все уладится, и с твоими мамой и папой тоже. Вот увидишь.

То, что случилось потом, произошло внезапно и стремительно и врезалось в память Питера до самой смерти…

Ему не привиделась Кэрри, она стояла перед ним во плоти. Первый раз в жизни Питер задрожал от страха, который зародился вовсе не в животе, подобно большинству страхов, а, как ни странно, поднялся от самых ступней и породил такое чувство, словно земля уплывает из-под ног.

А дальше что-то случилось с сердцем: казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. В конце концов Питер дал выход панике через ловивший воздух рот, испустив продолжительный звук:

– О-о-о-ох!

Достигший его сознания голос Кэрри звучал совершенно спокойно:

– Тебе не стоит так удивляться при виде меня, Питер. Дверь была не заперта, хотя я все равно вошла бы в этот дом. У меня есть запасной ключ. – Она подняла ключ и покачала им в воздухе.

Питер направился было к двери в гостиную, но Кэрри преградила ему дорогу.

– Куда это ты собрался? – спросила она.

– Я… я... – забормотал Питер. – Я лишь хотел…

– Да, хотел доложить хозяину о нежданной гостье? Не утруждайся, Питер, я сама сообщу о своем прибытии.

Он поспешно потянулся за скалкой, но Кэрри его опередила – схватила скалку и оттолкнула Питера. Тогда он решил закричать, чтобы поднять тревогу, но Кэрри предотвратила это, ударив его кулаком по губам, на что Питер отработанным годами рефлекторным движением лягнул ее в лодыжку.

Изрыгнув проклятие, Кэрри вцепилась в горло Питера, да такой мертвой хваткой, что кричать он уже не мог — не хватало воздуха. Последнее, что он помнил: как предпринял попытку вырвать у Кэрри скалку, но безумица в ответ огрела его по голове.

Тело его словно рассыпалось на сотни мелких частичек, и все они устремились к потолку лишь для того, чтобы собраться там воедино и увлечь разум в темноту. Питер уже не осознавал, что, соскользнув по телу Кэрри, рухнул на пол, и не видел, как мучительница нависла над ним, готовая ударить снова.

Она постояла с минуту, тяжело дыша и глядя на дверь в гостиную. На лице Кэрри отразилось недоумение. Почему никто еще не явился? Она медленно подошла к двери.

Оглядев комнату, сумасшедшая заметила чайный столик на колесиках у изголовья дивана. Каждую полку устилала белая салфетка. Кэрри перевела взгляд на дальнюю дверь, ведущую в спальню, откуда доносились голоса.

Одета Кэрри была в тяжелое темно-синее пальто с большими накладными карманами. Она достала из правого кармана пистолет, затем, обняв себя за талию левой рукой, аккуратно прикрыла ею оружие и, не убирая пальца со спускового крючка, тихо двинулась к спальне.

Дойдя до распахнутой двери, она остановилась. Дэвид стоял возле туалетного столика и, слегка подавшись вперед, смотрел в зеркало. Под его приподнятой верхней губой виднелись зубы, на один из которых Дэвид сейчас надавливал. Вот уже несколько дней его беспокоила зубная боль, но мысль о визите к дантисту лишала его душевного равновесия. Немного повернув голову, чтобы рассмотреть себя с другой стороны, Дэвид застыл и пробормотал:

– О Боже мой! О Боже! – Он резко повернулся, уперся ягодицами в край туалетного столика и закричал: – Не выходи сюда, Ханна! Не выходи!

Ханна тотчас показалась в дверях ванной.

– Что ты…

Слова замерли у нее на губах, и сама она встала как вкопанная при виде Кэрри с пистолетом в руках, которая обратилась к Дэвиду:

– Разве я не предупреждала тебя, Дэвид, как поступлю, если ты когда-нибудь снова меня унизишь? Мальчики заставили меня подписать соглашение о раздельном проживании, о да. Не сделай я этого, они бы от меня отступились. Они пошли на это ради тебя. Но сейчас их здесь нет, верно? Глупцы уверены, что в данный момент я беседую с тетей Амелией Гудолл и слушаю ее трескотню. Надеются, что ее общество благотворно на мне скажется. Тетушка Амелия очень богатая и та еще чудачка, но никто не обзывает ее безумной, как меня или маму с Евой. Но я вовсе не обязана стать как они, я ведь шла на поправку. Мне ли себя не знать. Если бы ты проявил терпение… Но нет, ты стыдился меня, брезговал мной, не так ли, Дэвид? Хотя в ту пору меня считали всего лишь твоей истеричной женой, а вовсе не сумасшедшей. И я ради тебя обуздывала свою истинную натуру до тех пор, пока ты не решил меня бросить, и чем я тогда тебе пригрозила? Снова спрашиваю тебя, Дэвид. Ты помнишь мои слова?

На этот раз Дэвид скомандовал негромко:

– Вернись в ванную и запри дверь на замок. Делай, как я сказал.

Переборов себя, Ханна хотела послушаться, но застыла на месте, услышав голос Кэрри:

– Сделаешь шаг, сучка, и я сразу его пристрелю. Хотя сначала хочу немного его помучить. Хочу получить компенсацию за то, что мне пришлось пережить. Меня никто не жалел, нет, никто. Вечно одно и то же: «Бедный Дэвид. Бедный Дэвид, что на ней женился». Поэтому предупреждаю тебя, белокурая шлюшка, стой там, где стоишь. С тобой я разберусь чуть позже. Ба, да мы ведь уже встречались. Разве не ты разыгрывала тот жалкий спектакль, когда шла по улице с таким видом, словно знать не знаешь этого предателя?

Дэвид сорвался с места и, чуть ли не взвившись над полом, бросился к Ханне, и в тоже мгновение Кэрри с громким воплем спустила курок.

В воцарившейся тишине Ханна так и стояла, в ужасе вцепившись в дверной косяк. Затем она упала на колени и, подхватив истекающего кровью Дэвида, зарыдала.

– Ты выстрелила в него! Выстрелила в него, подлая тварь!

– Да. Да, выстрелила. И еще раз выстрелю.

Кэрри направила пистолет на распростертое тело, и Ханна, вскочив с колен, кинулась на сумасшедшую и впечаталась в стальную груду мышц. В следующую секунду женщины уже яростно боролись.

Раздался второй выстрел, но пуля не задела Ханну – она продолжала ожесточенно царапать лицо Кэрри. Однако сопротивление Ханны было сломлено, когда она увидела, как во взметнувшейся руке соперницы сверкнуло лезвие ножа. Кончик проколол кожу на горле, и Ханна издала отчаянный крик.

Как и Дэвид, она соскользнула на пол, а безумная злодейка, схватив соперницу за распущенные локоны, поволокла ее по полу. Затем Кэрри принялась захватывать пряди волос Ханны и отпиливать их ножом у самых корней. Однако занятие это показалось ей утомительным; она встала, переступила через несчастную, обошла тело Дэвида и стала перебирать вещицы на стеклянной поверхности туалетного столика в поисках ножниц. Не обнаружив их, Кэрри на мгновенье замерла, а затем поспешно пересекла комнату.


 * * *

Услышав первый крик, обеспокоенная Мэгги сбежала по лестнице в кухню и увидела лежащего на полу мистера Питера, который показался ей мертвым. Затем со стороны гостиной долетел второй женский крик. Девочка окаменела, но, когда раздался хлопок, точно от пистолетного выстрела, быстро нырнула под стол. Где-то минуту спустя пораженная Мэгги услышала топот, а потом из-под стола заметила ноги в шерстяных чулках, край расстегнутого пальто и подол юбки в пятнах крови.

Женщина пнула мистера Питера и выбежала из кухни, Мэгги пришлось заткнуть себе рот рукой, чтобы не закричать.

Девочка на четвереньках подползла к Питеру и вдруг заметила, что он шевельнул головой.

– О, мистер Питер, – всхлипнула она. – Мистер Питер, вы живы? Мистер Питер, пожалуйста, поднимайтесь, поднимайтесь скорее.

Возможно, именно тычок в бок ненадолго вернул Питера из глубин черноты. Он узнал Мэгги и сумел прошептать:

– Прячься! Прячься!

Но голос девочки вновь долетел до него, опять призывая вернуться:

– Вставайте, мистер Питер, прошу вас! Страшная женщина, она там.

Мэгги указала пальцем на раскрытую дверь. Казалось, девочка вот-вот упадет под тяжестью Питера, когда он, опираясь рукой о ее плечо, попытался встать на колени.

Кое-как поднявшись на ноги, Мэгги помогла встать Питеру. Приняв вертикальное положение, он привалился к столу. Голова у него раскалывалась, и он был близок к тому, чтобы снова упасть, но все-таки оглядел стол в поисках скалки. Питер сразу заметил, что нож и ножницы исчезли. Осторожно вытянув руку, притянул к себе скалку. Затем, опершись на плечо Мэгги, нетвердой походкой доковылял до кухонной двери, пересек гостиную и оказался у входа в спальню. Увидев разбросанные золотистые локоны и кровь, по-прежнему сочившуюся из раны на шее Ханны, Питер пришел в такое неистовство, что очертя голову бросился на Кэрри. Сметенная внезапным напором и весом нападавшего, она повалилась на пол. Завязалась борьба. Скалка вылетела из рук Питера и откатилась к ногам Мэгги, которая жалась к двери и громко причитала:

– Оставьте его! Оставьте!

Перегнувшись через Питера, Кэрри потянулась к лежавшему на полу ножу, и тут Мэгги пришла в движение.

Подняв скалку, она крепко зажала ее в обеих руках и что есть мочи ударила стоящую на коленях женщину по лицу. Та, охнув от неожиданности, закричала. Из носа хлынула кровь, и Кэрри рухнула на спину. Рука ее медленно потянулась к голове, и Мэгги поняла, что не пройдет и минуты, как злодейка поднимется и убьет ее, как и всех остальных. Мэгги снова вскинула свое оружие. На этот раз она занесла скалку, метя в висок, и с удовлетворением обрушила прямо на голову великанши.

– О Боже! Господи! Мамочка! Мама! – завопила Мэгги. Взглянув на Питера, который пытался подняться на ноги, она воскликнула: – О, мистер Питер! Мистер Питер! Вставайте! Вставайте! Мы должны вызвать полицию и скорую помощь. Вставайте же! Вставайте! Мама! Где мама?

Питер утвердился на коленях и взглянул на распростертую рядом Кэрри. Похоже, она лишилась чувств, но с этой женщиной ни в чем нельзя быть уверенным. Ведь она не человек, а сущая дьяволица. Все еще стоя на коленях, Питер обернулся и посмотрел туда, где лежал Дэвид с окровавленной спиной, а затем на Ханну – пряди ее волос, казалось, устилали всю комнату. Потом он снова взглянул на тело рядом с собой. Кэрри, без сомнения, не умерла. Подумав, он указал на окно со словами:

– Мэгги, принеси шнур.

Девочка быстро обернулась и принесла ему шнур от занавеси. Питер завел руку Кэрри за спину и велел Мэгги:

– Подними ее... ее вторую руку.

Девочка повиновалась. Питер тяжело вздохнул, опустился на корточки и, склонив голову, снова позвал:

– Мэгги!

– Да? Да, мистер Питер?

– Можешь… можешь завязать узел?

Эту убийцу обязательно нужно было связать, и, да, Мэгги могла завязать узел, она отлично умела вязать морские узлы.

Девочка с омерзением закрутила шнур вокруг окровавленных запястий поверженной великанши, однако с узлом пришлось повозиться, поскольку на концах шнура имелись кисточки. Но Мэгги справилась с трудной задачей, а затем повернулась и посмотрела на Питера. Вытянув ноги, он привалился к изножью кровати.

– Мэгги, – снова позвал ее Питер.

– Да, мистер Питер? – отозвалась она дрожащим голосом.

– Свяжи... – теперь он указал на вторую половину окна, где висела занавесь с точно таким же шнуром. – Свяжи... ей так же и ноги.

Мэгги дрожала всем телом, снимая шнур с крюка, но взяла себя в руки и быстро повторила операцию, которую минуту назад проделала с запястьями преступницы. Затянув крепкий узел, Мэгги снова повернулась к Питеру. А тот уже не сидел у кровати как раньше – тело его завалилось набок. И, глядя на Питера, такого же мертвого с виду, как остальные, Мэгги громко со всхлипами закричала:

– Мамочка! Мама! – и тут же: – Папа! Папочка!

Ах, если бы только ее папа был здесь.

Девочка беспомощно уставилась на Дэвида и Ханну. На Дэвида, покрытого кровью, было страшно смотреть. Но, насколько могла судить Мэгги с высоты своих юных лет, тетя Ханна выглядела еще хуже. Нужно срочно звонить в полицию. Мэгги вытерла о платье окровавленные руки, на которые налипли волосы.

Она прошла в гостиную к телефону. В доме было очень тихо, и никто не мог подсказать, как действовать дальше. Да разве она сама не знает? «Набери 999», – велела себе девочка.

Мэгги подняла трубку и набрала номер. Когда ей ответили, она продиктовала адрес, а затем выпалила на одном дыхании:

– Пришлите полицию и скорую помощь! Чем раньше, тем лучше! Они все мертвые, кроме мистера Питера. А насчет нее я не знаю. Я ударила ее скалкой. Вы пришлете кого-нибудь?

– Ваш вызов принят как срочный.

В трубке повисла мертвая тишина. Мэгги повернулась к столу и тут увидела, что кто-то выползает из спальни. Она громко вскрикнула, но, узнав мистера Питера, бросилась к нему со словами:

– Как вы меня напугали! Вы можете встать?

Он не ответил, а перевернулся и привалился спиной к столу Ханны.

– Открой парадную дверь, – прерывисто выдохнул Питер. – Сними... сними цепочку, потом открой парадную дверь.

– Да. Да, мистер Питер.

Мэгги распахнула дверь на улицу, и холодный воздух, казалось, привел ее в чувство, унося с собой подступающее головокружение.

– Я должна позвонить маме, – решила девочка.


* * *

Голос на другом конце линии произнес:

– Да? Да? Кто это?

Мэгги узнала маму и воскликнула:

– Послушай меня, мам! Послушай! Дай сюда папу. Большая женщина пришла и убила тетю Ханну и мистера Дэвида. И мистер Питер совсем плохой.

– Мэгги! Мэгги! – девочка выпрямилась, услышав голос отца. – Мэгги! Не пропадай. Ты в доме тети Ханны?

– Да, пап. Да! Я хотела попросить у нее прощения, но большая женщина пришла сюда и всех застрелила. – Мэгги казалось, что голос уже ей не принадлежит. Он звучал где-то далеко и говорил: – Мне плохо, пап. Я открыла парадную дверь. И я ударила ее скалкой.

Девочку охватило странное ощущение онемелости; трубка выскользнула у нее из рук и упала на стол. Потом Мэгги смотрела на толпящихся полицейских, и кто-то из них ее обнял. Дом заполнился людьми, и все они говорили одновременно. Мэгги нашла утешение, когда легла на пол рядом с мистером Питером и почувствовала, как он взял ее за руку.


Глава 18

Ханна чувствовала себя усталой. Все утро ее обследовали. Сначала занялись её шеей, и врач сказал, что порез нормально заживает, не преминув заметить, что еще немного – и он бы оказался фатальным. Затем подверглись осмотру синяки на теле. Важнее всего было убедиться, что ребенок в животе не пострадал, и, узнав, что дитя невредимо после всего, что ей довелось вынести, Ханна очень удивилась.

После ухода врача она ненадолго задремала, но теперь лежала и лениво переворачивала журнальные страницы. Открылась дверь, и порог переступила девочка. Это была Мэгги, но одновременно и не она. При последней встрече Мэгги имела цветущий розовощекий вид. А ребенок, идущий к кровати, выглядел чахнущим: бледное искаженное лицо, огромные пустые глаза, а в руках зажата скалка.

Ханна знала, что племянница сделала этой скалкой, а еще ей рассказали, что когда полицейский попытался отнести Мэгги в машину скорой помощи, та начала визжать и требовать свое оружие, так что кому-то из спасателей пришлось сбегать наверх и принести ей скалку, чтобы утихомирить.

Ханна приподнялась на подушках и протянула девочке руку со словами:

– О, дорогая, милая моя Мэгги, как же я рада тебя видеть!

Героиня подошла к изголовью кровати, молча глядя на тетю, а когда та погладила её по щеке, даже не пошевелилась.

Повернувшись к медсестре, Ханна попросила:

– Пожалуйста, можете нас ненадолго оставить?

– Да, конечно. – Потрепав Мэгги по голове, женщина добавила: – Хорошая девочка. – Наклонившись, она посмотрела посетительнице в глаза и повторила: – Ты же хорошая девочка, правда?

– Садись, Мэгги. – Ханна указала на стул, и после секундного колебания Мэгги подтащила его к кровати, села и снова уставилась на тетино лицо.

Когда Ханна, откладывая, взмахнула журналом, Мэгги обратила на него внимание, и, заметив это, тетя развернула страницу к ней.

– Смотри, вот платье подружки невесты, разве не симпатичное? Здесь написано, что у него высокий корсаж с рюшами и длинная юбка, закрывающая серебряные туфельки, а на голову следует надеть диадему из цветов, подходящих по цвету к этим оттенкам бледно-голубого и розового. Красиво, правда?

Услышав эти слова, Мэгги подняла глаза от журнала. Замеченный проблеск интереса натолкнул Ханну на мысль. Племяшка всегда была неравнодушна к нарядам, хотя ее притягивали модные вещички, неподходящие ей по возрасту, и поэтому Ханна повторила:

– Красиво, правда? Это платье подружки невесты, и, представь себе, я как раз искала похожее, только не с такой длинной юбкой, потому что… – Она всем телом подалась вперед, поскольку не могла наклонить голову, взяла лицо Мэгги в ладони и продолжила: – Я искала нечто подобное, потому что, видишь ли, как только Дэвид сможет ходить… А впрочем, необязательно, пусть даже сидит в кресле. Так вот, мы собираемся скоро пожениться, и мне нужна подружка невесты. Всего одна девочка. И знаешь, кто эта девочка?

Скалка соскользнула на покрывало, и Мэгги приоткрыла рот, но по-прежнему не издала ни звука. Тогда Ханна добавила:

– Попробуй угадай. Ну, кого же мне попросить стать подружкой невесты, если не тебя? Знаю, ты не любишь длинные юбки, но можно немного укоротить.

– Тетя… Ханна, п-п-подружка?

– Да, и ею будешь ты. Только имей в виду, в супермини на свадьбу нельзя, нужно что-нибудь поконсервативнее. Вот это платье тебе прекрасно подойдет, и, если хочешь, можно его слегка обрезать.

– О, тетушка Ханна. – По щекам заструились слезы, Мэгги заморгала и воскликнула: — Она обрезала твои волосы! И бедный мистер Питер, бедный мистер Питер! – девочка отчаянно мотала головой. – А я ударила её скалкой! Прямо в голову! – Мэгги снова схватила скалку и прижала к себе. – И она умерла, но я её связала.

– Нет, нет, не умерла, Мэгги. Она сейчас в больнице. Она плохая женщина, но она не умерла. И ты поступила очень умно, связав её. Если бы ты этого не сделала, думаю, она убила бы мистера Питера, но ты его спасла. И нас с Дэвидом тоже спасла.

Качая головой, Мэгги пробормотала:

– Я открыла входную дверь, но там было так холодно, так холодно…

Ханна обняла девочку и притянула к себе на грудь:

– Тебе больше никогда не будет холодно, Мэгги, никогда. Все закончилось. Все живы, и только потому, что ты всех спасла, ты и твоя скалка.

– Я не соглашалась лезть на каталку, пока мне не отдали скалку, я помню.

– Да, знаю, мне рассказывали…

Услышав это, Мэгги зарыдала еще горше, дверь внезапно открылась, и в палату вошли медсестра и сиделка, которым Ханна тут же подала упреждающий знак.

– Все в порядке, – сказала она, – все нормально. Мы просто обсуждали платье подружки невесты. – Она кивнула на лежащий на кровати журнал. – Видите ли, скоро Мэгги выступит моей подружкой.

– Правда? – подхватила медсестра. – Ну надо же! А мне хотелось бы знать, пригласят ли меня.

– Позже займемся списком гостей, сестра, тогда и посмотрим.

– А что насчет меня? – спросила сиделка, наклоняясь к Мэгги. – Я ведь присматривала за твоей тетушкой все это время, мне-то уж точно самое место на ее свадьбе, как думаешь?

Впервые на осунувшемся лице мелькнула тень улыбки, и даже больше чем тень прежней Мэгги проявилась, когда девочка сказала:

– Нужно спросить у мамы.

– Ба! – воскликнула сиделка, глядя на медсестру. – Она хочет спросить у мамы, кого следует приглашать на свадьбу. Нет, вы слышали? Ушам не верю.

Медсестра подняла журнал и, глядя на страницу, улыбнулась:

– В этой больнице случаются самые невероятные чудеса.


* * *

Питер уже дважды побывал в операционной. Сначала в нижней части его мозга обнаружилось кровоизлияние. Но с какой стати два дня спустя его снова возили к мясникам? – вот что хотел знать Пит. Конечно, он задал медсестре этот вопрос в более вежливой формулировке, и получил ответ, что хирург должен был осмотреть результаты своей работы.

Осмотр состоялся три дня назад, на следующий день после того, как Пит вернулся из Йорка. Ему предложили постоянное место работы в тамошней психиатрической лечебнице, но услышав о состоянии дяди, он решил вернуться в Лондон и дождаться, пока Питер не выздоровеет.

Пит сидел у постели дяди, когда тот, уже какое-то время говоривший, произнес:

– Взгляни на это с другой стороны: даже если бы безумная Кэрри не сорвалась с катушек, в долгосрочной перспективе для меня все равно мало бы что изменилось, правда же? Как я уже говорил, у них полно друзей, у них обоих, но у друзей есть работа, дела и собственные семьи. Приятели, конечно, будут к ним заезжать, но этого мало. Необходимо, чтобы рядом постоянно был кто-то близкий. В прошлом таким человеком для Дэвида был я. Хотя я всегда называл его мистером Дэвидом, он никогда не относился ко мне как к слуге, у него и в мыслях такого не было. А теперь будущее стало очевидно: когда придет время, ты меня сменишь, и душа моя останется с тобой.

Пит ничего не сказал. Низко опустил голову, зажал руки коленями, и на минуту в маленькой палате воцарилась тишина. Комнату вместе с мужчинами словно перенесли куда-то далеко-далеко, и в воздухе витала не печаль, а смирение.

Питер развеял эту атмосферу, деловито спросив:

– Так ты уже встречался с мисс Ханной?

– Да, – пробормотал Пит, – и она очень взволнована: сегодня днем она увидит мистера Дэвида, и я подумал, что лучше пока не показывать ей вырезку из сегодняшней газеты. Ту, в которой говорится, как вчера вечером напротив Вишбекского полицейского участка из проезжающего автомобиля выкинули мужчину. Избитого и без штанов. Сначала он отказывался назвать свое имя и адрес, но затем сообщил, что его зовут Хамфри Дрейтон, а живет он в доме номер семьдесят два по Бьюфорт-роуд. Он всю дорогу твердил, что не узнал обидчиков, которых, предположительно, было трое, равно как и не смог объяснить причину нападения. – Пит помолчал и добавил: – Что ты на это скажешь, дядя?

– О, этот ребус я разгадаю с ходу. Здесь дело рук или зятя мадам, или Микки Макклина. Ты знаешь, я против любого насилия, но в данном конкретном случае должен признать, что это заслужено, действительно заслужено. Конечно, Дрейтон никогда и ничего не сможет доказать, но навсегда останется при подозрении, что с ним расквитался бывший зять. Жизнь странная штука, не так ли, Пит?

– Да, дядя, очень странная. Но теперь, если мне придется выполнять твои обязанности по дому, я буду очень загружен. Прежде всего нужно поладить с книгами. Мистер Джиллимен уже объяснил, что с ними делать, и с его слов мне это дело понравилось. – Пит встал, наклонился и поцеловал Питера в лоб, а затем попрощался: – Пока, дядя, я пойду.

– Пока, Пит. Ступай с Богом.


* * *

Дэвид прижал Ханну к себе так крепко, как только мог, и она в неудобной позе прикорнула на краешке кровати. Какое-то время оба молчали. Потом Ханна пробормотала:

– О, Дэвид, Дэвид, любовь моя… Дэвид.

Он не ответил, но на секунду уткнулся лицом в её плечо, прежде чем отпустить и рухнуть на подушку. Ханна, выпрямляясь, села поудобнее и, взяв в руки ладони любимого, поднесла их к груди, приговаривая:

– Ты жив, мы живы, живы.

Секунды шли, а они не сводили друг с друга глаз, и наконец Дэвид вздохнул:

– Ты жива, дорогая, а вот я пока ожил лишь отчасти.

– Ну, ну!

Дэвид отнял одну ладонь, прижал её к губам Ханны, вынуждая к молчанию, и сказал:

– Я много размышлял в последние несколько дней – по крайней мере с тех пор, как улеглась паника, – и хотел бы обсудить с тобой свои выводы. Видишь ли, в каком-то смысле я сам во всем виноват. Теперь я понимаю, что еще много лет назад должен был добиться развода, а не просто соглашения о раздельном проживании, потому что тогда братья смогли бы лучше справляться с выходками Кэрри. Они оба мне это позавчера сказали. – Дэвид кивнул и продолжил: — Приходили меня навестить, и, представляешь, Тони ударился в слезы. Рыдал как ребенок, и это было ужасно. Но позже я додумался, что не знаю, плакал ли он, жалея меня или, наоборот, свою сестру, запертую теперь в психушке с другими сумасшедшими. Макс же не хныкал, а без конца винил себя в том, что поддался на её лживые уговоры и оставил с тетей. В общем, оба до странности расчувствовались. Но их визит избавил меня от паники. Видишь ли, когда я очнулся и решил, что на всю жизнь парализован, я орал в голос, пока за меня не взялась Уэлши – ночная медсестра и крайне суровая дама. Она велела мне заткнуться, а иначе пригрозила перевезти в общую палату, чтобы я посмотрел на других пациентов, у которых действительно есть повод для истерики. Прежде чем воткнуть в меня иглу, она сказала, что мне повезло. Но, Ханна, я не считал себя везунчиком, потому что совсем не чувствовал ног. А сейчас я уже могу слегка шевелить правой, потому что отек сходит, и готов признать, что мне действительно повезло, по крайней мере с этой стороны тела. По словам врачей, пуля прошла совсем рядом с позвоночником и там образовалась припухлость. По мере ее исчезновения ко мне будет возвращаться подвижность. Но вот левое бедро обещает стать камнем преткновения: кость раздроблена и пройдут долгие месяцы, прежде чем я смогу встать ногой на землю. И поэтому я должен поговорить с тобой о нашей будущей жизни.

Ханна потянулась к Дэвиду и прошептала:

– Я знаю, что ты собираешься сказать, но позволь мне озвучить свои мысли первой. Мы с тобой помолвлены, и не забывай, что ребенок внутри меня принадлежит и тебе. Поэтому, да, нам нужно кое-что предпринять, и как можно скорее, но не в том ключе, к которому ты клонишь. Мы не будем ждать, пока ты снова начнешь ходить, а поженимся сразу же, едва ты получишь развод. Я хочу выйти замуж и дать твою фамилию нашему малышу. Тебе совершенно необязательно идти к алтарю, вполне достаточно подъехать туда в инвалидном кресле. – Она коснулась его щеки. – Теперь ты никак не сможешь жить в своей квартире, и поэтому сейчас для нас организовывают другое жилье.

– Где?

– Ну, пока я не могу тебе ответить, потому что сама не знаю. Мне известно только, что наши с тобой друзья сообща этим занимаются: Джилли и Наташа, миссис Дрейтон и Эдди с Микки. О, да, Эдди и Микки – кажется, они самые занятые. Где-то на заднем плане мелькает и Джейни – ума не приложу, какова её роль, а когда бы я ни спросила, она велит мне заниматься своими и твоими делами и не любопытствовать попусту.

– А они понимают, что мне ещё долгое время придется регулярно ездить в больницу на лечение?

– Полагаю, да.

Они помолчали, глядя друг на друга. Затем, словно забыв обо всех затронутых темах, Дэвид тихо спросил:

– Ты навещала Питера?

– Да, – кивнула Ханна.

– И как он? – быстро ввернул Дэвид.

– О, после второй операции, кажется, идет на поправку. – Ханна не стала откровенничать касательно своих впечатлений: Питер выглядел странно, словно с чем-то смирился, и беспрерывно расхваливал Пита. – В разговоре он постоянно твердит о тебе и о том, что Пит присмотрит за нами обоими до его выздоровления.

Ханна снова поднесла руки Дэвида к своей груди и улыбнулась:

– У нас так много добрых друзей, милый. Мы с тобой настоящие счастливчики.

Дэвид усмехнулся:

– Говоришь совсем как медсестра Уэлши. Кстати, а как там Мэгги?

– Более-менее пришла в себя. Пока не до конца, но, кажется, ей начинается даже нравиться роль спасительницы со скалкой. И почти не отходит от Питера. Без сомнения, она спасла ему жизнь.

Но едва эти слова сорвались с губ, Ханну осенила пугающая мысль: «По крайней мере на какое-то время».

Она оставалась с Дэвидом еще минут пятнадцать, и все это время он прижимал её к себе и то и дело целовал, но очень мало говорил.

На выходе Ханну посетила еще одна странная мысль: почему-то Дэвид ни слова не сказал о её забинтованной шее, хотя и провел по ней пальцами, равно как и не затронул тему её волос, уложенных в мальчишеский боб. Но самое важное – он ни разу не упомянул об их ребенке, хотя она и пыталась завести разговор на эту тему. И Ханна пришла к выводу, что Дэвид до сих пор переживает потрясение или же его мучит совесть, что это он во всем виноват.


Глава 19

Девять недель спустя Ханна и Дэвид впервые увидели свой новый дом.

В квартире Дэвида теперь хозяйничал Пит, который готовил, убирал и приглядывал за вернувшимся домой из больницы дядей. Ханна тоже проводила с Питером львиную долю свободного времени, поскольку волновалась за него. Хотя сейчас он редко терял сознание, все же выздоравливающий сильно отличался от того Питера, каким она его помнила. Но он по-прежнему настаивал на том, чтобы каждый день одеваться и самому готовить для Ханны чай, когда она была дома. Очевидно, подобные знаки внимания стоили Питеру немало усилий, зато давали ему возможность какое-то время посидеть и поговорить с Ханной.

Обычно их беседы начинались с обсуждения состоянии Дэвида – спина идет на поправку, а вот раздробленное бедро по-прежнему беспокоит врачей, – затем переходили к Мэгги и её настойчивому желанию проводить выходные с тетушкой и неизбежно заканчивались новым домом и попытками угадать, где он и на что похож.

Ханна чувствовала, что Питер знал больше, чем рассказывал, хотя, конечно же, посмотреть на будущее пристанище он никак не мог.

За последние несколько дней многое изменилось, и возбуждение всех заинтересованных лиц достигло предела. Особенно волновались Дэвид и Ханна, поскольку именно этим субботним утром им предстояло наконец увидеть свое новое жилище.

Ханна сидела рядом с инвалидной коляской Дэвида в больничном зале и слушала, как он расточает похвалы Уэлши.

– В ней что-то есть, в этой медсестре, что-то сверхъестественное. Именно она избавила меня от кошмаров. Знаешь, она просто позволила мне выговориться. Я рассказал ей даже о тебе: о том, как мы познакомились в тот самый четверг, и что вечер четверга был единственным на неделе, когда ты могла выбраться на встречу со мной, и что родилась ты тоже в четверг. Она еще пробормотала: «Кто в четверг – бродягой вечным»[7].

Помолчав, Дэвид наклонился вперед и, взяв лицо Ханны в ладони, прошептал:

– Может, рожденному в четверг и суждено вечно бродяжничать, но, пожалуйста, никогда не уходи далеко от меня, хорошо, дорогая? Все эти мысли в моей голове – что я должен отпустить тебя жить собственной жизнью, что я не в праве позволить тебе стать при мне сиделкой, потому что это будет несправедливо… Конечно же, это полная чепуха... Знаешь, заглядывая вперед, я до дрожи боюсь даже вообразить жизнь без тебя. О, Ханна…

Она обняла любимого и со сжимающимся сердцем подумала, что не только его покуда бесполезной ноге потребуется время для восстановления. Дэвид, похоже, настолько потрясен, что утратил чувство собственной ценности, и потому не может признать её непреходящую потребность в нем.

– Дэвид, – сказала Ханна, – разве ты до сих пор не понял, что я тоже не в силах без тебя обойтись? Скоро родится наш ребенок, мы поженимся, и, сможешь ты ходить или нет, я хочу всегда быть рядом с тобой. Хочу взять судьбу в свои руки и спустя годы увидеть, что мы по-прежнему вместе, а наши дети выросли. Разве ты не понимаешь, что я люблю тебя по множеству причин и без тебя моя жизнь никогда не будет полной? – Быстро моргая, Ханна трясущимися губами добавила: – Поэтому прекрати, не смей сомневаться. Сегодня нас повезут в новый дом – наши друзья этого ждут не дождутся.


* * *

«Лендровер» плавно затормозил, из автомобиля вылез Джилли, затем помог выйти Ханне. Следом подъехала вторая машина. Первым быстро выбрался Эдди, за ним Джейни и Наташа, а последней на землю неспешно ступила миссис Дрейтон.

Эдди подошел к задней дверце «лендровера», которую Джилли уже открыл и опустил скат. Вдвоем они выгрузили на мостовую инвалидное кресло Дэвида, который громко воскликнул:

– Где это мы? Что такое?

– Не мельтеши, – отмахнулся Джилли. – Узнаешь через минуту. Присмотришь за ним, ладно? – обратился он к Эдди и переключился на дам: – Давайте войдем с черного хода. Оттуда открывается лучший вид.

Он взял Ханну за руку и повел вперед, Эдди покатил следом кресло Дэвида, женщины зашагали в арьергарде.

Дэвид без остановки вертел головой, оглядываясь по сторонам. Слева располагался огород, справа – высокая живая изгородь. Затем процессия вышла на открытую вымощенную площадку.

Ханна оказалась рядом с Дэвидом, и они одновременно воскликнули:

– О, нет! Нет! – Ханна добавила: – Ведь это же не дом, нет?

– А вот и да! – проворчал Джилли. – И это не просто дом, а ваш дом, в котором вы теперь будете жить.

Ханна повернулась к Наташе, и та улыбнулась:

– Это наш свадебный подарок вам, дорогие мои.

Дэвид ничего не сказал: он смотрел на то, что, по всей видимости, являлось задней частью длинного низкого двухэтажного здания с двумя французскими окнами, выходящими на газон, за которым открывался вид на реку… Темзу. Потребовалась пара секунд, чтобы догадаться: это тот самый дом, который Джилли недавно купил, чтобы обосноваться там после ухода на пенсию.

Качая головой, Дэвид переводил взгляд с Джилли на Наташу и обратно, а затем вздохнул:

– Нет, это слишком, мы не можем…

Он повернулся к Ханне, и та поддержала жениха:

– Конечно, мы не можем его принять.

– И где же вы думаете жить? – сипло спросил Эдди. – Кончайте дареному коню в зубы смотреть. Что скажете, мистер Джиллимен?

– Скажу, что ты прав, Эдди; давай-ка заведем их внутрь.

Внутри Дэвид снова попытался протестовать:

– Я не могу, – настаивал он. – Мы не можем. – Он оглянулся, ища глазами Ханну, которая стояла рядом с Наташей, такая же ошеломленная, как и он. – Ты ведь чувствуешь то же самое, да? Мы… мы просто не можем его принять.

– Ради Бога, да заткнись уже! – проворчал Джилли.

– Не заткнусь! – Дэвид почти кричал. – Вы купили этот дом для себя. Ладно. Ладно, Наташе не по душе вода, но в конце концов ты сумел бы её уговорить. Конечно, сумел бы.

– Нет, не сумел бы, Дэвид, – покачала головой Наташа. – Ты ошибаешься. Я не смогу жить у реки, даже если мне за это заплатят. Я действительно боюсь воды. Джилли раньше подшучивал надо мной, но недавно мне пришлось признаться, в чем причина моего страха. Моя тетя утонула в реке. Утонула, пытаясь спасти меня, и в ночных кошмарах я по-прежнему погружаюсь на дно раз за разом. Вот так-то. Если бы я все рассказала Джилли раньше, он бы, естественно, не стал покупать этот дом. Но он приобрел его, рассчитывая, что пересилит мое упрямство, и, кроме того, – Наташа улыбнулась, – это было очень выгодным приобретением. А ты же знаешь, Дэвид, что Джилли возможной прибыли ни за что не упустит. Вспомни о бесчисленных книгах в его кабинете – вот самое наглядное доказательство его разумной экономичности. Ханна, а ты что на это скажешь?

– Не знаю, что и сказать, – призналась Ханна. – Просто не знаю. Это так щедро! Несколько недель назад я думала, что живу в ужасном мире, населенном сплошь неприятными людьми, но теперь вижу, что мир прекрасен, а люди вокруг чудесные. У меня не хватает слов, чтобы выразить, насколько я вам благодарна. Это замечательный дом… но мне представляется невозможным принять столь щедрый дар. То есть…

Ханна замолчала и приложила пальцы к глазам, а Джилли подошел к ней и сказал:

– Идем на кухню, милая, хочу познакомить тебя с прислугой. Давай оставим твоего упрямца, пусть сам решает.

Он кивнул в сторону Дэвида, который держал Наташу за руку, пока та полушепотом внушала:

– Пожалуйста, Дэвид, пойми: Джилли думает о тебе, как о сыне, так порадуй его – прими наш подарок с благодарностью. Пойдем с ними на кухню, увидишь, как там здорово.

В прибранной кухне эхом раздавался смех. У стола в форме буквы Г стояли три повара, очень разного роста, но в одинаковых высоких поварских колпаках и белых фартуках.

Питер широко улыбнулся и сказал Дэвиду:

– Что я могу для вас сделать, сэр? Кстати, это мой новый помощник, – он указал на Пита, – а это, – указал на Мэгги, – главный шеф-повар, мадемуазель Харпер.

Мэгги, которая толкла в ступке орехи, явно силилась сохранить серьезное выражение лица и не захихикать. Все расхохотались, когда она старательно произнесла на чистом французском:

– Здесь говорят по-французски. Книга на столе.

– А твоя голова окажется на столе через минуту, – перебила дочь Джейни, – если ты не вернешься к работе. – Повернувшись к миссис Дрейтон, она сказала: – Прелестная кухня, не правда ли?

– Несомненно. Несомненно. И только посмотрите, сколько здесь всего вкусного. От одного лишь вида этих яств у кого угодно аппетит проснется.

– Ну, еда есть, чтобы ее есть, – скаламбурил Джилли. – Во сколько обед, Питер?

– Дайте мне пятнадцать минут, сэр; вы как раз успеете пропустить по стаканчику в гостиной.

Продолжая болтать, Наташа повела компанию по коридору, но Дэвид, приотстав, остановил кресло в дверях кухни и, подняв глаза на подошедшего Питера, сказал:

– Это слишком, я не могу принять это всё.

– Примите с благодарностью, сэр, – посоветовал Питер. – Вы даже вообразить не можете, насколько им приятно делать вам такой подарок. Джиллимены долгие недели приводили дом в соответствие с вашими теперешними потребностями, с помощью миссис Дрейтон и миссис Харпер, и, конечно же, мистера Макклина и мистера Харпера. О, эти двое получили от хлопот огромное удовольствие! Вы все сами увидите и услышите. Поэтому соглашайтесь, сэр, пожалуйста, соглашайтесь.

В гостиной Ханне очень понравились расцветка ковра и штор и расстановка их с Дэвидом мебели.

Среди смеха и болтовни, пока по рукам передавали бокалы, она на секунду замерла, глядя в открытое высокое французское окно на берег реки, где можно будет построить лодочный сарай возле причала. Все просто чудесно. Внезапно накатила слабость, и нестерпимо захотелось сесть и расплакаться.

Повернувшись, Ханна увидела, что рядом стоит миссис Дрейтон, и сказала:

– Как же здесь красиво!

– Да, дорогая, и мне кажется, это своего рода воздаяние за все, через что тебе пришлось пройти. И, обещаю, время от времени к тебе будет захаживать одна гостья, – она приложила ладонь к своей груди, – хотя бы просто посидеть вот на этом самом месте и полюбоваться чудесным видом.

Обед прошел весело и быстро. За ним последовала обстоятельная экскурсия по дому. Дэвиду, конечно, пришлось остаться на первом этаже, но он восхитился своим кабинетом, уже оборудованным под его новую должность — личного помощника Джилли. Кабинет примыкал к большой спальне и ванной и располагался через коридор от уютного будуара Ханны.

Ханна и Джейни спускались по лестнице, когда услышали три громких хлопка со стороны реки. Все столпились у французских окон в вестибюле, глядя на причал, куда приставала большая быстроходная яхта.

Увидев людей, сходящих на берег, Ханна воскликнула:

– Это же Микки!

– Да, – кивнул Дэвид, – точно, Микки. Со всей своей семьей, если не ошибаюсь.

– Всем привет! – издалека крикнул Микки и зашагал по газону, не дожидаясь остальных новоприбывших.

Дойдя до Дэвида, гость хлопнул его по спине и так же громко спросил:

– Сюрприз?

– Один из, – улыбнулся Дэвид. – Что ты, Бога ради, делаешь с этой штукой на реке?

– Эта штука – отличная яхта, денег в нее вбухано… Здравствуйте, мистер Джиллимен! Я вовремя?

– Почти как штык, Микки. Но вы пропустили обед.

– О, мы привезли всякие вкусности с собой. Как у вас дела, дамы? Я привел с собой все семейство на новоселье. – Он повернулся к подошедшим людям. – Это моя жена, Сисси. – Микки подтолкнул в бок пухленькую женщину, затем представил вторую, стоявшую слева от него: – А это моя сестра, Полли.

В отличие от кругленькой невестки, Полли была худа как жердь, и удивила всех, когда пальцем указала на живот, который Ханна уже не могла скрывать, и воскликнула:

– Вижу, вы маленького ждете, и к которому уже месяцу приближаетесь?

Крик Микки, ругающего сестру, разнесся по всей округе:

– Что я тебе говорил о твоем поганом языке?

– Да перестань, – отмахнулась от брата Полли. – Я же просто так спросила. Вы ведь не в обиде, миссис… мисс? Могу я звать вас Ханной? Вас же так зовут, правда?

Ханна хихикнула и сказала:

– Конечно, конечно, и я приближаюсь к седьмому месяцу.

– Ух ты! – воскликнула неуемная Полли. – А вы хорошо держитесь. Я-то никогда…

– Фрэнки! – прошипел Микки мужчине, державшемуся на задах группы родственников. – Иди сюда и возьми свою жену на себя! Заткни её, а?

Джилли перекричал смешки и бормотанье, громко предложив:

– Что ж, идемте в дом и посмотрим, не найдется ли там что-нибудь выпить.

– О, выпить! – подхватил Микки. – Мы с собой привезли кучу всякой выпивки и еще много чего. Фрэнк, Чарли, сходите на причал и принесите сумки. Да поживее. И девочек с собой возьмите. Трейси, перестань пялиться, будто дома никогда не видела. Пошевеливайся.

Ханна обменялась взглядами с Наташей и миссис Дрейтон и сказала:

– Бог мой, так они останутся здесь пообедать?

Они остались пообедать. Макклины доставили ящик шампанского, окорок, язык, множество батонов французского хлеба, огромный кусок масла и не менее гигантскую головку сыра, а в дополнение к этому Пит, Мэгги и Джейни принесли остатки недавней трапезы…

В довершение всего, Дэвиду достался ещё один сюрприз: мужчины перенесли его вместе с креслом с причала на роскошно обставленную сорокафутовую яхту и прямо так устроили за штурвалом, предложив совершить прогулку по реке.

Позже, сидя в сумерках и глядя на реку, Дэвид и Ханна согласились между собой, что этот невероятный и исполненный чудес день навсегда останется для них драгоценнейшим воспоминанием.


Глава 20

Джилли счел, что Дэвиду будет удобнее работать из дома, и поэтому в дни, свободные от физиотерапевтических процедур, которые производились в больнице, выздоравливающий сидел за столом перед окном, выходящим на реку, и читал рукописи. Джилли высказал намерение в будущем издавать больше книг, так что остаться без занятия Дэвиду не грозило.

А сейчас он отложил очередную пачку листов и задумался, глядя в сумерки. Все было спокойно: и в доме, и снаружи. Ханна укладывала Мэгги спать, а скоро придет Пит и поможет лечь самому Дэвиду. Да, Пит – хороший парень, но как же тоскливо без Питера! Они не виделись уже почти неделю, с тех самых пор как Дэвид в последний раз ездил в больницу. Но завтра все изменится, потому что в малую гостиную уже перенесли односпальную кровать, превратив помещение в комнату Питера. Так всем будет гораздо проще, особенно Питу.

Странно, что Пит появился как раз вовремя. Что бы они без него делали?


* * *

Свадьбу назначили на четверг.

Дэвид не мог точно сказать, испытывает ли нетерпение Ханна или нет – в последние дни она выглядела усталой, что вполне естественно, поскольку ребенок должен был родиться через три недели с небольшим. Дэвид надеялся, что сможет сам отвезти невесту в церковь, и так и собирался сделать, если адаптированный под его нужды автомобиль доставят сегодня, как обещали. Тогда у него будет время освоиться с управлением. О, какая радость получить независимость в передвижениях!

Дверь открылась, и Дэвид повернулся к Ханне, которая ввела в комнату Мэгги. Девочка, очевидно, плача, уткнулась в грудь тетушки, которая обнимала ее за плечи.

– Что случилось? Что с тобой? – он подъехал к ним на кресле.

Ханна тихо ответила:

– Все в порядке. Только вот эта полуночница не хочет ложиться спать, хотя я ей и сказала, что не смогу уснуть, пока не буду знать, что она сопит под одеялом, а не сидит в темноте.

– Что случилось, Мэгги? – Дэвид поднял руку и притянул девочку к себе. Мэгги на секунду положила голову ему на плечо, но тут же выпрямилась, громко шмыгнула носом и высморкалась в платок.

– Я… я в порядке. Все нормально.

– Не все в порядке, раз ты плачешь. Скажи-ка, из-за чего ты расстроилась? – Он включил настольную лампу.

Ханна села и поманила Мэгги:

– Иди сюда. Ну же, объясни, что тебя огорчило. Неужели Пит что-то ляпнул?..

– Нет. Нет, не Пит. Нет.

– Тогда кто? Почему ты плачешь?

Девочка опустила голову и пробормотала:

– Мама.

– Твоя мама? – Ханна приподняла лицо Мэгги и повторила: – Твоя мама?

– Да. Она… она говорит, что мне положено проводить больше времени дома с ними, а не надоедать вам здесь, а я-то знаю, что совсем не надоедаю, или все-таки…

– Нет-нет! – одновременно воскликнули Дэвид и Ханна, и Дэвид продолжил: – Надоедаешь? Да ты поистине благословение! Не только хлопочешь тут для нас, но и составляешь компанию Питеру в больнице.

– А Питеру очень нравится, когда ты рядом, – подхватила Ханна.

– Ага, нравится, – закивала Мэгги. – И я должна быть рядом с ним. Обязательно должна. Именно это я маме и сказала: мистер Питер нуждается во мне. И я… – девочка повернулась от Дэвида к Ханне, – я тоже нуждаюсь в нем, пока он еще с нами. Я ей так и сказала…

– И что она ответила? – спросила Ханна.

– О! Тетенька, вы же знаете, какая она: заругала, что я зазнайка и права не имею говорить, что мистер Питер скоро помрет. – Слово повисло в воздухе, и глаза Мэгги округлились. Она быстро перевела взгляд с Ханны на Дэвида и обратно и прошептала: – Я не хотела… Просто вырвалось.

Ханна глянула на Дэвида, потом уставилась на Мэгги, слушая, как Дэвид тихо спрашивает:

– С чего ты взяла, что Питер скоро умрет?

Мэгги крепко зажмурилась, закусила нижнюю губу и покачала головой, словно в отчаянии, мямля:

– Он… он сам так думает. Мы об этом говорили, но он велел пообещать, что я ничего вам не скажу.

Ханна не сводила глаз с Дэвида, пока он так же тихо задал следующий вопрос:

– Кто еще в курсе?

– Пит – он всегда это знал – и… мистер и миссис Джиллимен тоже.

Дэвид и Ханна снова переглянулись, но на этот раз задержали взгляды друг на друге, и Дэвид сказал невесте:

– Господи! Мы, верно, были слепы, если только… если только ты не знала.

– Нет, нет, Дэвид. Я поняла, что болезнь Питера, наверное, серьезна, когда его повторно увезли в больницу. Но он уверял, что это просто анализы, и ему придется совсем ненадолго задержаться в постели, потому что случилась еще одна протечка сосудика в затылке, мол, из-за неё придется ещё немного поваляться. Он как обычно шутил, сказал, что будет хоть ползком прикатывать для нас тележку с чаем, когда не сможет больше делать ничего другого.

Дэвид развернулся к окну, наклонился и вперился взглядом в ночной мрак, а Мэгги забормотала:

– Он говорит, что никто не должен волноваться, особенно вы и тетушка Ханна, потому что на самом деле он нас не покинет. Повторяет, что все равно останется здесь. – Девочка посмотрела Ханне в глаза: – Когда никого нет, мы часто беседуем. О разных вещах, и… я понимаю почти все из того, что он говорит. Да, теперь понимаю, хотя не могла взять в толк до той ночи… той ужасной ночи. Я… Похоже, той ночью я научилась понимать его как-то по-особенному, потому что, уж точно, я не уразумела бы и половины из его речей, если бы не та ночь… Я люблю его, тетя Ханна. Ничего не могу с этим поделать и не хочу домой, потому что не вынесу, если придется его оставить. И дома теперь не так, как раньше, и никогда уже так не будет. – Мэгги снова плакала, но уже тихо, слезы медленно текли по щекам и не только у неё, потому что Ханна тоже заплакала, да и глаза Дэвида увлажнились.

Девочка начала икать и сглатывать, а затем добавила:

– Он ужасно расстроится, если вы выдадите, что знаете про секрет. Пожалуйста, не говорите ему. Но когда он догадается, что вам все известно, он поможет вам справиться, так же как и мне. Объяснит, что у каждого по-настоящему есть два тела: которое снаружи умирает, зато душа живет вечно и выглядит как…

– Тихо, Мэгги. – Дэвид сказал это так резко, что девочка прижалась к Ханне, а затем уже мягче продолжил: – Прости, малышка. Прости. Иди спать. Утро вечера мудренее.

Ханна с трудом встала со стула и вышла из кабинета так же, как вошла туда, обнимая Мэгги за плечи и повторяя:

– Тс-с, милая, не плачь. Перестань. Ну же, не плачь, завтра все будет хорошо.

Если говорить о завтра, пройдет еще много таких сумрачных дней, прежде чем Дэвид снова станет собой, потому что он по-прежнему несет на своих плечах груз случившегося. Алисиной страны чудес словно никогда и не было, и теперь Ханна целиком и полностью жила в реальности. Несколько недель назад, впервые увидев чудесный дом, преподнесенный друзьями им в подарок, она вообразила, будто снова очутилась в волшебном мире Алисы, но теперь окончательно убедилась, что его не существует. Есть только окружающая действительность, в ней и нужно жить – плотской жизнью, а не тихим вечным духом, с которым так рано пришлось столкнуться Мэгги.

Ханна выйдет замуж в четверг, и Джилли обещал, что примерно тогда же она увидит долгожданную обложку своей книги, процесс издания которой, к счастью, протекал в обычном темпе. Но что более важно – намного более важно, – через двадцать четыре дня, если все пойдет по плану, она родит сына или дочь, и у них с Дэвидом появится малыш. Но компенсирует ли это утрату Питера? Нет, нет.

Наверное, все эти недели они были слепы, раз не замечали, что нечто ужасное происходит с человеком, которого Дэвид любил и почитал как отца, как брата и как друга. И Ханна давно уже могла назвать Питера своим дорогим другом. Да, она тоже смотрела и не видела в тот день, когда, встревожившись из-за бледности и вялости Питера, просто поверила его успокоительному объяснению.

Сколько он еще протянет? Завтра же ей следует позвонить в больницу. Доктор Пил, их врач, не озвучивал никаких тревожных прогнозов – возможно, искренняя просьба Питера заставила молчать и его.


Глава 21

Свадьба прошла тихо, без отголосков радости недавнего новоселья.

К разочарованию Микки, план медового месяца на его яхте был отвергнут. Да, выслушав причину, ресторатор согласился с таким решением, но все равно недоумевал – что и не преминул озвучить, – почему бы молодоженам не провести на реке хоть ночку-другую. «Похоже, все подряд чураются моей яхты», – пожаловался новоиспеченный судовладелец.

А еще Микки обиделся, что единственной из Макклинов, привечаемой в Белом Доме, оказалась нетактичная и острая на язык Полли. Представлять семью на свадьбе пригласили только её. И даже это приглашение, по словам самой званой гостьи, было неофициальным, обусловленным  лишь тем, что Полли навещала Дэвида и Ханну дважды в неделю, и четверг был одним из «её» дней. Услышав новость, Микки сказал, что в Полли, наверное, есть нечто большее, чем находит её семья, но он сам ничего такого в ней в упор не видит.

Единственными приглашенными не из близкого круга лиц стали Уэлши, медсестра Дэвида, и Джерард Джонсон, физиотерапевт, который помогал Дэвиду освоиться в новом инвалидном кресле. Кроме них и Полли присутствовали Джилли и Наташа, Джейни и Эдди, миссис Дрейтон и, конечно же, подружка невесты.

У алтаря новобрачные смотрелись довольно странной парой, поскольку жених сидел в инвалидном кресле, а невеста уже не могла скрыть под платьем огромный живот, и в голове у  Полли родилось множество саркастичных замечаний. Во время свадьбы она держала язык за зубами, но позже сказала Ханне:

– Пастор-то, небось, дотумкал, что венчает троих, потому как при твоем нынешнем виде, дорогуша, я бы не удивилась, разродись ты прямо на алтарных ступеньках.

– О, пощади, Полли, до родов еще три недели! – воскликнула Ханна.

– Ой, вряд ли, уж поверь мне, оченно вряд ли, – покачала головой Полли.

И, судя по своему самочувствию, Ханна была склонна с ней согласиться…

Ханна стояла в прихожей, прощаясь с Уэлши и мистером Джонсоном, и не могла определиться, к кому из гостий подойти дальше – к миссис Дрейтон или Полли. Но миссис Дрейтон победила. Годы, проведенные в залах заседаний, научили ее с улыбкой неподвижно держать паузу, пока другая сторона не потеряет терпение, и в этом случае нестойким оппонентом оказалась Полли. Ласково потрепав Ханну по щеке, сестра Микки сказала:

– Смотри, чуть что, тут же звони мне. Я мигом прибегу.

– Спасибо, Полли. Непременно позвоню. – Ханна говорила всерьез, потому что, пусть ей и неловко было это признавать, Полли оказывала ей больше помощи и поддержки, чем Джейни или миссис Дрейтон, или даже Наташа.

Затем настал черед миссис Дрейтон. Пожилая леди сначала обратилась к Дэвиду:

– Ты же мне позвонишь, если что, хорошо?

– Не только позвоню, но и самолично за вами приеду, – заставил себя отшутиться Дэвид.

– О, непременно. Непременно. – Миссис Дрейтон привычно похлопала его по плечу, затем повернулась к Ханне, нагнулась над выступающим животом и поцеловала новобрачную в щеку.

Следующими уходили Эдди и Джейни. Когда сестры обнимались на прощание, Ханна прошептала:

– Теперь ты понимаешь? С ней все будет хорошо. Я пригляжу, чтобы она вернулась домой до начала занятий.

– О, неважно. Уже неважно. Мы обе понимаем. Забудь об этом и занимайся своим главным делом. – Сестра погладила выпирающий живот Ханны и добавила: – Я уже подустала ждать.

– Как и я, Джейни, – кивнула Ханна. – Как и я.

Остались только Джилли и Наташа.

– Спокойной ночи. До завтра, – коротко попрощались они.

Подружка невесты, конечно, присутствовала на свадьбе, но, по всей видимости, не слишком восторгалась своим платьем, которое укоротили всего лишь до колен. Теперь она суетилась в кухне, помогая накрыть стол и тележку для завтрака, но когда вызвалась протереть бокалы, прежде чем Пит их уберет, тот направил ее энергию в другое русло:

– Не усердствуй сегодня, Мэгги, я сам все сделаю. Сходи и пожелай Питеру спокойной ночи, а потом ложись спать, но, – он заговорщицки подмигнул ей, – не давай ему долго болтать сегодня, ладно?

Секунду они смотрели друг на друга, а потом Мэгги сказала:

– Ладно, я не буду долго болтать. Ты ведь это имел в виду, да?

– Нет, нет! – в его голос прокрались неискренние нотки, и, пожав плечами, Пит признал: – Пятьдесят на пятьдесят, вы друг друга стоите.

Они пристально посмотрели друг другу в глаза, и Мэгги, пожелав Питу спокойной ночи, отвернулась.

– Спокойной ночи, Мэгги, – примирительно улыбнулся Пит. – И я должен был сказать тебе раньше, да все времени не было: утром ты прелестно выглядела.

Веки Мэгги дрогнули, а губы выпятились, но она тут же независимо передернула плечами, развернулась и вышла.


* * *

Уже минут через десять девочка вошла в гостиную, чтобы пожелать новобрачным спокойной ночи. Тетя ласково поцеловала её и сказала:

– Ты замечательно справилась. Спасибо, Мэгги. Спасибо.

В ответ на похвалу Мэгги снова передернула плечами и выпятила губу, а затем повернулась к Дэвиду, который поддержал жену:

– Да, несомненно, ты замечательно справляешься. Не знаю, что бы мы без тебя делали, – я вполне серьезно. Только вчера говорил твоей тетушке, что хорошо бы нам как-нибудь устроить, чтобы ты и дальше жила с нами, потому что с рождением ребенка ты станешь особенно нужна нам. Кстати, здесь неподалеку есть несколько хороших школ. Посмотрим, что получится сделать, – кивнул он, – потому что без тебя нам никак не обойтись.

– То же самое и мистер Питер… – Мэгги запнулась на полуслове и быстро добавила: – Спокойной ночи, дядя Дэвид, – наклонилась к нему, тронула губами щеку, а он поцеловал её в ответ.

Спеша выйти из комнаты, девочка думала: «Да, именно так и сказал мистер Питер: “Без тебя им не обойтись”». Старик учил ее, что в мире нет ничего важнее, чем знать, что ты кому-то нужен, а Мэгги, конечно же, хотела быть нужной. С того самого дня, как она пришла в этот мир, и долгое время после,  в ней, казалось, никто не нуждался; в те годы ей пришлось познать на собственном опыте, каково это – быть ненужной, и старая горечь по-прежнему разъедала душу.

Мистер Питер знал все о том, каково это – быть необходимым. Он был жизненно необходим мистеру Дэвиду, и говорил, что без мистера Дэвида и сам бы томился от одиночества. А еще он говорил, что и Питу требуется чувствовать свою полезность, потому что он в душе очень одинок, чему способствует физическая неполноценность. Поэтому Мэгги всегда должна поступать так, чтобы без нее не могли обойтись. Но сейчас ей превыше всего и всех хотелось, чтобы Питер остался жив. Но нет, наверное, он не выживет, он уйдет, и что оставит после себя? Пустоту. Старик заверял, что его дух займет освободившееся место, но Мэгги в этом сомневалась. Дух, чем бы он ни был, не умел говорить, а чтобы быть нужным, важно иметь голос. Но Питер так преданно ей это обещал, что оставалось только подождать и своими глазами увидеть…

Внизу новобрачные вошли в комнату Питера и долго с ним беседовали. А наконец покинув его, оба почувствовали странное спокойствие. И Ханна уже не посчитала невыносимым признать очевидность. Позже в супружеской постели, когда Дэвид принялся извиняться за некую ограниченность в движениях, она тихо рассмеялась и, качнув в его сторону раздутым животом, сказала:

– Мы же пара, верно? Хотя так будет не всегда, дорогой. Главное – мы живы и вместе. А разговор с Питером навеял на меня какое-то удивительное умиротворение.

На несколько секунд повисла тишина, и Дэвид медленно ответил:

– Да, да, милая, знаешь, я и про себя могу сказать, что в душе успокоился.


* * *

Четырнадцать дней спустя, в четверг, Ханна родила сына. Мальчик весил три с половиной килограмма и был идеален. Изможденная после восемнадцатичасовых схваток и потуг, увидев младенца в руках изумленного отца, Ханна отдалась на милость врача и акушерки и провалилась в целительный сон.

На заднем плане маячили, как назвал их врач, три феи-крестные: миссис Дрейтон, Наташа и Полли, но именно Мэгги, усталой, но счастливой, доверили отнести младенца в комнату Питера и дать старику на руки. Питер взглянул на пухленькое сморщенное личико, на чмокающие губки, требующие кормления, и подумал: «Вот теперь я могу уйти, а ты займешь мое место», но с его тонких губ при взгляде на Мэгги сорвались лишь тихие слова:

– Не правда ли, он прекрасен? Ты должна за ним присматривать, Мэгги. Ты будешь ему нужна. А попозже ему без тебя никак не обойтись.

– Да, Питер, я пригляжу за крохой.

Мэгги передала ребенка миссис Джиллимен, и три женщины тихо удалились, а Питер, взяв девочку за руку, сказал:

– А теперь иди-ка в постель, ты спишь на ходу. Поговорим утром.

– Правда? – неуверенно спросила Мэгги.

– О да, – кивнул Питер. – Утром мы обязательно поговорим.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку, а он задержал её лицо в ладонях и прошептал что-то похожее на «моя маленькая любовь».

Четыре дня спустя от Питера остался только дух. Но никто не плакал. По крайней мере в тот день.




__________________________________________________

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru

Куратор: LuSt            

Перевод: LuSt, Squirrel, -Tess-, Autumn, Amica, HollyBettyBoop, makeevich, Tideland, ЛаЛуна

Редактура: codeburger, LuSt


Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Перевод стихотворения – Алла lisitza.

2

«Пиммс» (англ. Pimm’s) — марка алкогольных напитков, производится компанией Diageo. Обычно употребляется в коктейлях с лимонадом в пропорции от 1/3 до 1/5 со льдом. Также в него добавляют лимон/лайм, апельсин, свежий огурец, клубнику, мяту. Все мелко нарезают и подают коктейль со льдом.

3

«Фрукты дурака» (англ. Fruit Fools) – традиционный английский десерт из смеси пюрированных фруктов, взбитых сливок, сахара и сиропа. Почему такое название? Английское "дурак, шут" (Fool) созвучно с французским "fouler" - давить, нажимать, что и делается с фруктами (или ягодами) в процессе приготовления десерта.

4

Роялти – процент обладателю авторских прав от продаж или от дохода. В данном случае от дохода с проданных экземпляров. Если издание не окупится, Ханне придется отрабатывать полученный аванс на складе.

5

Перевод стихотворения - Елена-Леночка.

6

«Веселые Гордоны» – быстрый шотландский групповой мужской танец. Назван так в честь Гордонского хайлендского полка.

7

«Monday’s Child» — популярная английская народная песенка-потешка, помогающая маленьким детям запомнить названия дней недели. Имеется множество версий.

Кто родился в понедельник,

Будет беленьким, как мельник.

Кто во вторник — справедливым.

А кто в среду — несчастливым.

Кто в четверг — бродягой вечным.

В пятницу — добросердечным.

Кто в субботу — к делу гож,

В воскресенье — всем хорош!


home | my bookshelf | | Друг по четвергам |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта