Book: Роковые поцелуи



Роковые поцелуи

Патриция Кемден

Роковые поцелуи

Глава 1

Замок Дюпейре,

Восточная Франция,

весна 1741 г.


Ахилл, граф Д'Ажене, сидел уединенно на диване у окна, срезая острым фруктовым ножом кожуру с яблока. Он наблюдал, как лезвие скользит под красной кожицей плода, как выделяющийся сок начинает стекать с округлой поверхности. Он медленно провел подушечкой большого пальца по капле – образовалось блестящее пятно, напомнившее ему след от поцелуя на коже женщины.

Ахилла оставили в одиночестве. Хотя хозяева, маркиз и маркиза Дюпейре, пригласили в свое загородное поместье множество гостей и хотя он сидел в гостиной, соединявшей переднюю часть замка с внутренними жилыми помещениями, лишь бесстрашный или отчаянный мог нарушить покой графа Д'Ажене.

Поблизости раздались шаркающие шаги, прервавшие ход мыслей Ахилла. Он медленно перевел взгляд на мужские туфли. Пряжки, украшенные бриллиантами, и красные каблуки – более подходящие королевскому двору, нежели провинции, – были отполированы до немыслимого блеска.

– Я занят, Виньи, – сказал Ахилл.

– Конечно, месье, прошу прощения, – ответил виконт де Виньи с подобострастным поклоном – но только что произошел забавный случай…

– Вы сплетник, Виньи. – Ахилл бросил взгляд через комнату на группу придворных, старающихся не показывать, как жадно они ожидают момента, когда виконт будет отвергнут. «Возможно, даже сплетни могут быть полезными», – лениво подумал Ахилл и едва заметно кивнул ненапудренной головой. Придворные удивились и затем разочарованно отвернулись в поисках других развлечений.

Виконт поспешил хихикнуть, склоняясь в благодарном поклоне и осторожно присаживаясь на диванную подушку из золотой парчи, посыпалась пудра с его парика.

– Довольно-таки забавный вечер, вы не находите? Дюпейре, кажется, пригласил половину двора. – Виньи искоса посмотрел на Ахилла. – Конечно, половину, которая имеет вес, – глупо добавил он. – Париж сейчас, должно быть, ужасно скучен – ведь все здесь, в поместье.

Виньи снова хихикнул, на этот раз с неподдельным изумлением.

– Почти все, именно так. Доссар удрал. Ох, монсеньор, это было бы чудесно! Подъехал, если вам угодно, так важно, экипаж с четверкой лошадей остановился, он вальяжно вышел, потом неторопливо поднялся по ступенькам, как будто в этом мире ему на все наплевать. – Виньи засмеялся, осыпая диванную подушку пудрой. – Наверху крыльца к нему подошел лакей и поклонился, извещая, что вы, месье, граф Д'Ажене, против того, чтобы Доссар присоединился к вам. Ха! Он стал белее своего парика, развернулся и полетел – полетел! – вниз по ступенькам к своему экипажу! Последнее, что я слышал, это то, что его лошади были в мыле возле Жонвилля.

Виньи вытер глаза.

– Бедный Доссар так и не оправился после того, как вы пригрозили вызвать его на дуэль, если он не перестанет намекать на ту старую сплетню о вашем происхождении…

Лезвие фруктового ножа оказалось прижатым под подбородком Виньи. Его голова дернулась назад, а глаза расширились от страха.

– И о чем та старая сплетня? – спросил Ахилл абсолютно спокойным голосом.

Виньи хотел ответить, но не мог. Он попытался покачать головой, в ужасе хватая ртом воздух.

– Месье… месье… это ошибка… – Капля крови медленно сползла по лезвию. – Никаких сплетен, месье! Я понял, никаких сплетен. Никаких. Клянусь!

Нож был убран.

Ахилл стал внимательно рассматривать каплю крови на лезвии, потом вытер его об ослепительно белые и безумно дорогие парчовые штаны виконта… и продолжил чистить яблоко.

– Вы, Виньи, поведали мне забавный случай. – Ахилл отрезал кусочек яблока и на мгновение сосредоточился на свежей сладости во рту. – Никогда так не веселился.

Виконт прикладывал платок к крошечной ранке под подбородком.

– Вы черноглазый дьявол, Д'Ажене.

– Можно попробовать. – Ахилл посмотрел на дрожащее кружево шелкового носового платка Виньи, взгляд которого одновременно демонстрировал вызов и страх, и заключил молчаливое пари с самим собой: что возьмет верх – страх или злость.

– Вы более чем попробовали, месье, – произнес Виньи, располагающе смеясь.

Оказалось, страх победил. Как всегда. Где-то внутри себя, где – это не имело значения, Ахилл почувствовал легкий укол сожаления.

– Я слышал, рассказывали, – продолжал Виньи. – Все слышали. Вы дрались на поле боя, как дьявол из самых глубин ада. – Хотя он продолжал впиваться взглядом в нож в руке Ахилла, какая-то доля страха ушла из его глаз. – Но клянусь, месье, вы жили так, как будто никогда не покидали поле боя! – Улыбка сплетника стала застывшей и дрожащей. – Может быть, дело в том, что вы почувствуете себя спокойнее, если не будете действовать так, словно жизнь – это ряды неприятельских войск или высота, которую необходимо захватить. Сначала изучите все, как командующий, а потом атакуйте. Говорят, что удовольствие и боль для вас одно и то же. Вы играете с судьбой, как бы желая посмотреть: а что будет. Однажды вы публично отказали любовнице короля. Последний год вы провели, путешествуя из одного замка – в том числе и небезызвестного Жемо – в другой в поисках… в поисках чего, месье? И вы не возвращались в Париж с той ночи, когда бросили вызов одной из самых могущественных семей Франции и оставили трех человек…

Весь страх вернулся к Виньи, и он замолчал.

– Мертвыми, Виньи. Я оставил трех человек мертвыми. – Ахилл старательно изучал лезвие ножа, крепко сжимая его хрупкую ручку. – Честь моего отца требовала этого.

– Конечно, конечно, месье. – Виньи дрожащими пальцами вертел испачканный кровью платок. – Вы – Д'Ажене, герой прошедшей войны, гордый шевалье, которому король пожаловал титул графа, человек почитаемый, чьим желаниям потакают, кому завидуют.

Ахилл смотрел на блестящее после последней заточки острие ножа. Да, это всегда начиналось с зависти или неприязни, но этим не ограничивалось. Зависть росла, превращаясь в слухи, а слухи – в сплетни. Но он сталкивался с подобным. Сын шевалье Д'Ажене, чьи корни тянулись из глубины веков, имел дело с завистью и сплетнями – с помощью своей шпаги.

Его мысли занял образ отца. Златовласый Константин, всегда смеющийся и жизнерадостный, рассказывающий легенды о Тристане, Парцифале, Лоэнгрине, рыцарях, сражавшихся за свою честь и – иногда – за даму. Отец Ахилла умер, когда ему было девять лет, но этот смеющийся образ никогда не умрет, никогда не покинет его.

До сих пор, спустя долгие годы, смех отца, казалось, не тускнел, пока та последняя ночь в Париже и последовавшие за ней дни в замке де Жеме не покрыли этот смех печалью. Ахилл постепенно, понемногу, хотя и собирался твердо следовать вере отца, предавал ее.

Ахилл бросил нож и остатки яблока на пол и сказал:

– Воистину окружен завистью.

Виньи сглотнул с облегчением, когда два лакея суетливо поспешили убрать мусор.

– Месье… – начал виконт.

– Вы достаточно бойки в подсчете моих грехов, Виньи, – произнес Ахилл, – но не предлагаете путей их искупления. – Ахилл определенно нуждался в этом и уже знал, в чем можно найти спасение.

В войне. Как это было для его отца и всех Д'Ажене до него. Фактически он уже приготовил все для того, чтобы вернуться в армию. Полковник французской армии в Баварии охотно продал свой офицерский патент, и Ахилл явно убивал время, ожидая, когда прибудет курьер и доставит документы.

– Скажи мне, сплетник, – попросил Ахилл, глядя, как виконт с трудом сглатывает слюну, – скажи дьяволу, как ему получить прощение за свои грехи.

Виконт открыл рот, но не произнес ни слова.

– Сороке нечего сказать. – Ахилл скрестил ноги. – Интересно. Ты думаешь, что теперь я проклят на все времена?

Мимо неторопливо прошла группа из трех женщин, их широкие юбки раскачивались, а глаза многообещающе поблескивали, но их улыбки превратились в гримаски разочарования, когда Ахилл не остановил их.

– Некоторые могут сказать, что искупление можно найти в женских руках, – задумчиво продолжил Ахилл. – Должен ли я выбрать более безопасный путь, чем война?

– Какой вам будет угодно, месье, – ответил Виньи сдавленным голосом, понимая, что беседа заходит слишком далеко.

– Мой выбор, так ведь? – переспросил Ахилл с фальшивой озабоченностью. – Что за странное представление. Человек ответствен за спасение собственной души. – Фальшь покинула его. – Или за свое осуждение на вечные муки?

Он долго молчал, затем протянул вперед свою руку с раскрытой ладонью.

– Что на моей ладони – спасение или вечные муки? Война или…

Еще одна женщина профланировала мимо, уронив свой веер, когда проходила рядом. Один из придворных устремился поднимать его, а на ее лице появилась недовольная гримаса разочарования Ахиллом, прежде чем она продолжила неспешное движение со своим новым кавалером.

Виньи немного расслабился и посмотрел на проходившую женщину.

– Или женские руки, месье? Мадам де Мадельмон была вашей любовницей несколько недель.

Ахилл пожал плечами.

– Мадам де Мадельмон думает, что я – лекарство от ее скуки. Однако она – лекарство не для меня. – Он в задумчивости нахмурил брови. – Но война… – Кровь быстрее зациркулировала в нем в предвкушении возвращения к битвам. – Война с Австрией будет неизбежна, как только доверенное лицо короля подпишет союз с Фридрихом и Пруссией.

Виньи, казалось, был захвачен врасплох страстью, зазвучавшей в голосе графа.

– Но, месье, вы бы, конечно, предпочли более нежное очарование. Я слышал, что мадам Фашо и ее сестра – они близнецы, месье! – спрашивали о вас.

– Новизна больше не прельщает меня. – Ахилл откинулся на спинку дивана, улыбка воспоминания тронула его губы. Он почувствовал эфес своей шпаги в руке. – Французская армия, без сомнения, двинется маршем на северо-восток через Баварию на встречу с Фридрихом в…

Шум в зале прервал его. Жена хозяина замка, мадам Дюпейре, старалась провести молодую женщину, одетую в дорожный плащ, через группу галдевших придворных, которые наперебой предлагали ей свои услуги. Хозяйка отогнала их прочь и продолжила движение в сторону Ахилла. Когда женщины оказались рядом, Ахилл увидел, что капюшон вновь прибывшей отброшен назад и открывает ненапудренные золотисто-каштановые волосы, обрамляющие интригующе необычное лицо с благородными чертами.

Равнодушные зеленые глаза молодой женщины скользнули по двоим мужчинам, сидевшим на диване у окна, нерешительно замерли, потом вернулись к Ахиллу. Время, казалось, на мгновение остановилось, и Ахилл увидел ошеломление, неверие и ненависть, направленные именно на него, потом зеленые глаза вновь стали равнодушными.

Ахилл почувствовал жар, словно он открыл заслонку горячей печки, а язык пламени вырвался наружу и обжег его. Мало кто смотрел на него с такой ненавистью или с полным отсутствием страха.

Не говоря ни слова, лишь одарив его очень холодным кивком приветствия, мадам Дюпейре и молодая женщина продолжили свой путь через залу. Ахилл стоял, окаменев.

– Месье! – раздался протестующий голос Виньи. – Вы говорили о Фридрихе.

– Черт с ним, с Фридрихом, – ответил Ахилл и пошел прочь.

Элеонора, графиня Баттяни, позволила своей тетке по матери провести себя через лабиринты залов и лестниц в апартаменты, где будет пребывать. Она не обратила внимания ни на облака из херувимов, резвящихся на потолке над нею, ни на богатую позолоту на искусно заштукатуренных стенах, когда проходила мимо. Из открытой двери лилась мелодия дуэта нежной флейты и клавикордов, но Элеонора слышала лишь удары своего сердца.

Неужели она ожидала увидеть чудовище с раздвоенными копытами? Или двуглавого монстра? По правде говоря, он не был ни монстром, ни зверем, а ангелом – черным и падшим ангелом с темными глазами, такими же обольстительными, как у Люцифера, когда тот соблазнял Еву яблоком.

До Элеоноры дошло, что хозяйка о чем-то ее спрашивает.

– Извините, мадам, – сказала она, потирая виски. – Вы что-то сказали?

– Моя милая бедняжка, думаю, ты устала с дороги, – ответила мадам Дюпейре с сочувственным хмыканьем и одновременным кивком лакею, чтобы тот открыл дверь. – Ты проделала такой длинный путь из Венгрии. И, должно быть, неслась из Прессбурга. – Плавным движением руки она пригласила Элеонору пройти через дверь в роскошную гостиную.

Элеонора повернулась и изобразила соответствующее замешательство восторга от красоты комнаты, по-прежнему ничего не замечая. Ничего, кроме темно-карих глаз, бросавших из угла взгляды, полные дерзости, позволявшей ему ходить без парика и ненапудренным. Сын дьявола, конечно, походил на своего отца.

Элеонора отогнала образ, заполнивший ее разум.

– Прессбург? Нет, я… я приехала из Вены. У моего погибшего мужа и у меня был, то есть у меня там дом.

– Граф Баттяни служил в армии, так ведь?

– Да, мадам, – ответила Элеонора.

– Зови меня тетушка Женевьева, моя дорогая. Так будет лучше для нас обеих. – Тяжело потерять мужа в такой ужасной битве, к тому же против этих мерзких варваров – турок.

Элеонора опустила глаза.

– Я невысокого мнения о турках. – В ее голосе зазвучал металл. – Мы, венгры, боролись с ними сто пятьдесят лет. Войны, оккупация страны, похищение людей, насилие – но теперь они разбиты. Навсегда. И они получили то, что заслужили, все – до последнего человека.

– Д-да, моя дорогая, – произнесла тетя Женевьева с сомнением. – Всегда большое горе, когда такая юная женщина теряет мужа. – Глухой стук чемодана в спальне возвестил о прибытии багажа Элеоноры, и Женевьева с облегчением широко улыбнулась. – Твои платья – истинное лекарство от такого грустного разговора!

Пожилая женщина устремилась в спальню, а Элеонора медленно последовала за ней. Было бы не слишком прилично объяснять своей новоприобретенной тете ни то, что ей не просто шесть, а еще и двадцать – едва ли она «такая юная», ни то, что она вдова уже два года, ни то, что у нее не осталось в душе места для горя или вины, а лишь одни обязанности.

– Ты привезла мне ноты, которые обещала твоя мать? – возбужденно спросила Женевьева. Она, прыгая на цыпочках туда-сюда, из-за чего ее широкие юбки с кринолином качались колоколом, наблюдала, как слуги начинают распаковывать чемодан. – Я обожаю музыку! Ты слышала клавикорды, когда мы поднимались сюда? Это сестра мужа упражняется для нашего концерта, который будет на следующей неделе.

Служанка вытащила длинный свиток пергамента, перевязанный черной лентой. Женевьева захлопала в ладоши.

– Это новый Бонни? Со словами Метастазио? Ах, у австрийцев такие прекрасные композиторы! – воскликнула она, протягивая руку к свернутому пергаменту.

Элеонора быстро выдернула пергамент из рук служанки и прижала к себе, наполовину спрятав в юбки.

– Нет, тетушка Женевьева, это не новые ноты. Посмотрите в саквояже, вон там.

С криком восторга пожилая женщина раскидала отрезы парчи, атласа и бархата. Элеонора глянула на перевязанную черной лентой трубочку, которую держала.

«Нет, не ноты, – подумала она. – И вообще не имеющее ничего общего с культурой».

– О-о! – произнесла Женевьева, задыхаясь от восторга и хватая несколько листов пергамента. – Это – произведение Бонни. Ах, моя милая! Абсолютно все будут мне завидовать! Это шедевр! Я знаю. Я чувствую это. – Она подбежала к Элеоноре и поцеловала ее в щеку. – Такая милая девушка. Какое счастье видеть тебя здесь!

По-прежнему сжимая ноты, она собралась уходить, но в дверях обернулась.

– Какая я невнимательная! После ужина я организую для гостей небольшие посиделки: немного танцев и игры в карты. Приглашаю присоединиться к нам, если ты не слишком вымоталась. – Она улыбнулась и добавила для себя: – Такая милая девушка.

– Тетушка Женевьева, – позвала Элеонора, твердо сжимая пергамент.

– Да, моя дорогая?

– Мужчина с темными глазами и ненапудренными волосами, сидевший на диване у окна, мимо которого мы прошли… Как его имя? – Она должна быть уверена. Полностью.

Беспокойство промелькнуло на лице пожилой женщины.

– Не позволяй ему досаждать тебе! Его пригласил мой муж. Бог знает зачем – но если он подойдет…

– Его имя, тетушка?

Женевьева мгновение колебалась, потом произнесла:

– Этот черноглазый дьявол – граф Д'Ажене.

– Спасибо, – пробормотала Элеонора вслед уходящей женщине. – Как раз в этом я и хотела убедиться.

Часы негромко пробили семь вечера, и Элеонора оторвалась от изучения записей, лежавших перед нею на кровати, желая определить источник звука. На камине стояла причудливая фарфоровая статуэтка богини Артемиды, стреляющей в своего возлюбленного Ориона, с неуместным круглым циферблатом вместо удивленного лица падающего охотника. «Подходяще», – подумала Элеонора с улыбкой.

Легкий ужин из жареной перепелки стоял нетронутым на подносе возле кровати, на которую, скрестив ноги, села в неглиже Элеонора, возвращаясь к бумагам. Свиток пергамента, перевязанный черной лентой, оставался нераскрытым.



– Мама, мама, – мягко повторила Элеонора, качая головой, когда перечитывала убористые записи своей матери, которые она получила от нее несколько недель тому назад. Она улыбнулась последней фразе, написанной большими буквами и несколько раз подчеркнутой: «Не ложись с ним в постель! Как только ты это сделаешь, сразу же потеряешь его».

Элеонора поморщилась в отвращении и передернулась, вспоминая стоны и другие проявления страсти своего мужа Миклоша. По утрам она всегда была больной и разбитой – чувствовала себя и выглядела так, как если бы переспала с медведем, что было не слишком далеко от истины. Она подумала о другом, чьи поцелуи были сладки, но быстро отогнала воспоминания. Быть вдовой означало, что ее тело вновь принадлежит ей – и это единственное, от чего она никогда не откажется. «Не ложись с ним в постель», – прочла она вслух, бросила лист бумаги на пол и взяла другой.

«Этому нетрудно следовать, – пробормотала она про себя, – но тем, другим… Взгляды искоса, обворожительный смех, продуманно брошенный веер… Им кажется, что такими дешевыми трюками можно поймать в ловушку сына дьявола».

Элеонора подняла голову, ее длинные, неподвязанные волосы прошелестели по бледно-зеленому шелку, потом посмотрела в большое зеркало в подвижной раме, стоявшее сбоку у кровати. Зеленые глаза встретились с зелеными глазами в прямом взгляде.

– Но я заполучу его, – произнесла она таким торжественным и обязующимся голосом, как будто клялась перед священником. – И приведу к его истинной судьбе.

Грехи отца графа Д'Ажене перед ее семьей были огромными – и сейчас пришло время сыну ответить за них. Месье граф, возможно, думал, что его отцом является старый француз, но Элеонора знала правду – злобный турок, известный как Эль-Мюзир, породил его.

Элеонора приехала на запад, во Францию, за ним, чтобы сопроводить его до Вены, где ее семья находилась в ожидании свершения правосудия над сыном дьявола. Он должен быть закован, осужден, обвинен – а потом отправлен в ад за грехи своего отца. Но не казнен. Ад для него должен быть на земле.

Элеонора вспомнила блеск предвкушения этого, загоревшийся в глазах матери, когда они узнали, что у дьявола есть сын. Сначала это был шок, почти сделавший ее мать сумасшедшей.

– Как это может быть? – вопила ее мать. – Как справедливый Господь позволил случиться такому? У дьявола есть сын! – Она переходила от одного уцелевшего сына к другому – Эндресу, сейчас самому старшему, потом к Габриэлю, потом к Кристофу. Один из сыновей, Имри, умер. Задолго до того, как Элеонора появилась на свет, дьявол убил первенца ее матери.

– У дьявола есть сын! – Отчаянные крики ее матери повторялись снова и снова. – Моего у меня отобрал, а у самого сын! Как мог справедливый Господь…

Но однажды боль прошла. Тайная улыбка легла на губы ее матери, и в ее глазах загорелся лихорадочный блеск.

– Да, Господь справедлив, сыновья мои, дочь моя. Разве не дал Он нам дар? Разве Он не подарил нам дьявольское отродье, чтобы заплатило оно за смерть Имри?

Но, дети мои, для него быстрой смерти не будет. Легкая смерть нас не удовлетворит. Слишком много утраченных лет, за которые сын дьявола должен заплатить. – Потом мать широко улыбнулась, и Элеонора вздрогнула – все те ужасы, о которых она слышала с детства, казалось, отразились в этой улыбке. – Дети мои, – продолжала мать, – дьявол был турком. Поэтому единственно правильным и справедливым будет, если сын дьявола вернется к туркам. Как раб.

Элеонора сосредоточилась на своем отражении в зеркале спальни замка Дюпейре, потом отвернулась. Ненависть матери к этому дьяволу омрачала жизнь Элеоноры с рождения. Освободится ли она когда-нибудь от этого? Познает ли она когда-нибудь искренний смех и сон без тревожных сновидений?

«Эгоистические мысли», – выругала себя Элеонора и снова начала разбирать бумаги, разложенные перед нею, заполнив комнату шелестящими звуками. Неискренность не имеет значения, сны не имеют значения – важен только ее долг перед семьей. И она приведет графа Д'Ажене в Вену, а для этого она должна заполучить сына дьявола в свои руки.

– Но не в постель, – напомнила она себе с жалкой улыбкой, перечитывая подчеркнутые строчки. – Думаю, что я смогу это сделать, мама. Это будет достаточно просто.

Час спустя вернулась служанка, чтобы одеть Элеонору для вечера, поэтому Элеонора быстро собрала бумаги и спрятала их в ящик, который заперла. Она не думала, что служанка умеет читать, но было бы глупо рисковать.

Два лакея в расшитых золотом ливреях распахнули двери в Гранд Салон, и на Элеонору обрушился взрыв смеха. Она вошла, с обворожительной улыбкой на губах и спрятав задумчивость взгляда.

Тетушка Женевьева, увидев ее, закричала от радости и начала вежливо проталкиваться сквозь толпу. Огромные кринолиновые юбки в зале качались и сталкивались, когда женщины танцевали, и покачивались, как розовые и лазурные корабли в золотисто-белом океане. Их вид мог бы вызвать у Элеоноры морскую болезнь, если бы она смотрела на них слишком долго.

– Как восхитительно ты выглядишь! – Женевьева потрепала Элеонору по руке. – Темно-зеленый – прямо для тебя. – Она наклонилась ближе и прошептала: – Я должна, однако, сделать замечание служанке по поводу твоих волос. Не следует оставлять их ненапудренными. Это делает тебя такой… выделяющейся.

– Правда? – переспросила Элеонора. Музыканты играли на помосте возле дальней стены.

Музыка на мгновение прекращалась, потом возобновлялась. Женевьева стиснула пальцы и закрыла глаза, делая долгий восторженный вздох.

– Ах, эта музыка божественна, разве нет?

– Она прекрасна, – согласилась Женевьева, улыбаясь своей тете, пока глаза осматривали зал.

– Пойдем, пойдем, моя дорогая, – сказала Женевьева и потащила Элеонору через розовые и лазурные корабли. Ее собственное платье из муара, обшитое золотым кружевом, изящно двигалось вместе с остальными.

Глаза Элеоноры, намеренно раскрытые и простодушные, изучали людей вокруг нее. Она почувствовала легкое удовлетворение от того, что оставила волосы ненапудренными, несмотря на замечание тети. Темное пятно на белом фоне притягивало внимание мужчин, и она заметила не одну пару глаз, провожавших ее с интересом. Но только не тех глаз, которые она хотела видеть.

Элеонора бросила искоса один заигрывающий взгляд, затем другой, проверяя их действие. Самые глупые придворные загорались восторгом, те, кто поумнее, явно выглядели удивленными. Сын дьявола, как она считала, не должен быть глупым. Она мысленно скорректировала наставления своей матери и крепче сжала веер, чтобы не уронить его.

Женевьева представила Элеонору нескольким мужчинам, и вскоре та танцевала, оживленно разговаривала, выслушивала слова про то, какой у нее очаровательный акцент. «Следи за коварными фразами! – предупреждала ее мать. – Очень трудно догадаться, что скрывается за пустыми светскими фразами парижского двора».

Элеоноре говорили, что леди не пьют шампанского – леди пьют игристое. Она проиграла тысячу франков в фараон, но выиграла две в ландскнехт.

Не было никаких признаков Д'Ажене. У Элеоноры возникло искушение спросить о нем, но она знала, что минутой позже ее вопрос разнесется сплетней, поэтому удовольствовалась тем, что внимательно слушала разговоры вокруг. После пятого танца, бодрого венецианского форлана, и после третьего бокала шампанского – игристого – она невольно услышала, как два прожженных распутника в углу завистливо хихикали о том, что месье Д'Ажене предпочитает более уединенные забавы.

«Так много усилий потрачено на многообещающие смешки и игривые взгляды, – подумала Элеонора. – А его здесь и не было». Разрумянившаяся и разгоряченная, Элеонора раскрыла веер, чтобы остудиться, благодарная себе, по крайней мере, за то, что у нее хватило ума взять его. Из-за колонны появился лакей и осторожно открыл дверь, ведущую на широкий балкон, чтобы дать доступ свежему воздуху. Она улыбкой поблагодарила его, но протестующие возгласы других гостей заставили слугу закрыть окно. Элеонора выскользнула наружу и услышала, как сзади щелкнула задвижка.

Снаружи ее встретили холод и сырость. Балкон был такой же большой, как и зал. Элеонора прошла к каменной балюстраде и перегнулась через нее посмотреть, как лунный свет играет с туманом, медленно поднимающимся с реки Пейре и плывущим в сад под балконом.

Она закрыла глаза, желая очутиться снова дома, в Венгрии, и чтобы туман поднимался с реки Раба, а не Пейре. Элеонора хотела, чтобы конюшни были полны ее собственными лошадьми и чтобы, когда она откроет глаза, увидела бы родной ландшафт, где каталась на лошади с самого детства.

Неясный шум донесся справа, едва слышимый сквозь звуки танцев и смеха, приглушенные закрытыми стеклянными дверями позади нее. Мысли Элеоноры остановились, и, хотя глаза по-прежнему были закрыты, она ощущала его присутствие.

– Позвольте мне охладить вас, – произнес глубокий голос.

Элеонора осталась спокойной и не открыла глаз. Мелодичный голос обладал всеми теми мужскими тонами, которые, как она считала, исчезли из большинства мужских голосов. В нем было понемножку от изумления, приказания, чувственности, этот голос ласкал ее слух. Ей хотелось бы слышать его снова и снова, если бы только он не принадлежал сыну дьявола.

Бокал с шампанским слегка качнулся в ее руке, едва задев мужчину, потом Элеонора почувствовала, как мужские прохладные пальцы движутся по ее груди. Она вздохнула, прежде чем смогла обрести контроль над собой. Глаза ее быстро открылись… и она обнаружила, что смотрит прямо в черные глаза сына дьявола. Капля шампанского скользнула вниз по груди за вырез лифа.

Граф Д'Ажене небрежно облокотился на балюстраду.

– Вы мне показались разгоряченной, когда выходили. – Он опять погрузил свои пальцы в шампанское и провел ими от плеча Элеоноры вверх к шее и вдоль подбородка. Еще одна капля скатилась по ее коже.

На Элеонору словно напал столбняк, как если бы она была одной из статуй в саду, а каменный пол – ее постаментом. Ее мысли помчались. Так быстро! Она хотела этого, готовилась, и вот…

Ее рука, державшая бокал, ослабла, и он закачался. Немного бледно-золотистого вина выплеснулось Ахиллу на руку. Чувственный рот Д'Ажене сложился в хитрую улыбку, и граф забрал у Элеоноры бокал. Его влажные пальцы мягко коснулись ее губ, потом скользнули на подбородок и шею, пока не достигли изящной ложбинки у основания горла.

– Сейчас прохладнее? – спросил Д'Ажене, а его слова были такими же ласковыми, как и пальцы.

Кожа Элеоноры затрепетала там, где он коснулся ее. Прохлада медленно поднималась во влажный ночной воздух, оставляя Элеонору еще более разгоряченной, чем раньше. Она взглянула в его темные глаза, бездонные в лунном свете, и позволила слабой улыбке появиться на губах.

– Да, спасибо, – солгала она. – Я не ожидала такой предупредительности.

– Любой другой француз сделал бы то же самое, уверяю вас, мадам.

– Француз, конечно. Но вы… – Ее взгляд скользнул с лица графа в подернутый пеленой сад внизу, словно ей наскучило смотреть на него.

Элеонора почувствовала, что Д'Ажене на мгновение оцепенел, и молчаливо порадовалась, что ее намек на то, что он не француз, достиг цели, но медлительность слишком быстро вернулась к нему.

– Вы думаете, что я венгр, как вы? – Казалось, он шутил.

– Как я? – Вопрос застал Элеонору врасплох. Искаженные образы – как будто смотришь в игольное ушко камеры-обскуры – пронеслись в ее голове, образы дьяволов, кошмаров и бурь разметали ее семью в разные стороны. Ее глаза загорелись злостью в ответ на его оскорбление, и она в своем голосе не смогла скрыть нанесенную ей рану. – Мы с вами абсолютно разные.

Ножка флейтообразного бокала хрустнула в руке Д'Ажене, и бокал выпал, разбившись вдребезги о статую, стоявшую внизу в саду. Раздался резкий звук.

В ту же секунду Д'Ажене оказался позади Элеоноры, его руки обхватили ее и сжали ладони там, где она опиралась ими на балюстраду. Его тело придавило ее.

– Что… – начала Элеонора.

Рот Д'Ажене оказался возле уха Элеоноры.

– Вы ошибаетесь, мадам графиня. У нас очень много общего. Я тоже не терплю оскорблений. – Его пальцы сплелись так, что скоро ее ладони целиком оказались в его руках. – К тому же вы слишком свободно оскорбляете человека, которому еще не были представлены соответствующим образом.

Дыхание Элеоноры стало неглубоким и участилось.

– П-представлена… – заикаясь, произнесла она. Стыд охватил ее. Первым ее желанием было завопить и вырваться, но вместо этого она почувствовала приступ страха, сразу же парализовавшего ее так, что даже, казалось, сердце остановилось. «Держаться. Ты должна владеть собой. Подумай о своем долге. Сейчас не время позволить страшным историям детства завладеть твоим разумом».

Мускул за мускулом Элеонора заставила расслабиться свое тело, тем же самым способом, которому она научилась во время верховой езды, чтобы скрывать свои дурные предчувствия от лошади. Она откинула голову назад на плечо графа. Собрав все свое мужество, Элеонора посмотрела ему прямо в глаза. Даже при тусклом свете она увидела удивление в их темной глубине.

– Представлена, месье? – Элеонора томно рассмеялась. – Если желаете. Я – Элеонора София Юлиана, графиня Баттяни. И я не только венгерка, месье, но еще и мадьярка.

Стальной пресс его тела, сдавивший ее, почти совсем ослаб. Д'Ажене освободил руки Элеоноры, и его длинные пальцы покрыли ее ладони.

– И я не только венгерка, монсеньор, но еще и мадьярка, – эхом отозвался он. – Последнее из древних племен. – Мягкий голос графа резонировал через Элеонору. – Яростное. Неистовое. Неукротимое. И такое бесстрашное, что даже язычники за сто пятьдесят лет войн не смогли покорить его. И прекрасная графиня – одна из них. Мадьярка. Мадам, вы меня предупреждаете или соблазняете?

Контролируя каждое движение мускулов своей руки, Элеонора пальцами погладила руку Д'Ажене, которой он держал ее за плечи.

– Да, месье.

Д'Ажене вздохнул, и его хватка усилилась.

– А я, мадам, Ахилл Антон Август, граф Д'Ажене. Французская династия, которая поставляла на службу королям шевалье – и прекрасных женщин тоже – с тех пор, как Валуа впервые взошли на трон.

Элеонора ощутила его дыхание на своей шее и с силой, приобретенной годами верховой езды, высвободилась из его рук.

– И теперь, спустя четыре сотни лет, – задумчиво произнесла она, – вы… продолжатель рода Д'Ажене.

Чувственные губы Д'Ажене сложились в улыбку, показывавшую, что он по достоинству оценил ее колкость. Без каких-либо следов неловкости его гибкое тело вновь оперлось на балюстраду.

– Может, будем продолжать вместе? – спросил он. Элеонора приложила пальцы к вискам, искусно притворяясь.

– Ах, месье, вы совсем закружили мне голову. Одно оскорбление разожгло вас, в то время как другое всего лишь позабавило. – Она опустила руку и прямо посмотрела на него, давая понять, что с головой у нее все, что угодно, кроме того, что она закружилась.

– Вы хорошо играете, мадам.

– Играю, месье?

– Лунный свет может придавать такую невинность зеленым глазам. – Кончики его пальцев прошлись по блестящему мокрому следу еще не полностью высохших капель шампанского на ее груди. – Играете, мадам. В игру, в которой приз не золото, а великолепный символ страсти, мерцающий на коже женщины.

– Сожалею, но вам придется удовлетвориться блеском вина. – Элеонора отступила вне досягаемости его рук и подошла к двери в зал. – Но, без сомнения, это достаточно похоже.

Глава 2

Хотя Ахилл остался на балконе, через дверь он видел мелькание очаровательной ненапудренной головки мадьярской графини, когда па танца проносили ее мимо.

«Необычная красота, – подумал он. – Такие женщины редкость». Она к тому же обладала интригующей красотой, а это встречалось еще реже. Ахилл прислонился к балюстраде, скрестив ноги. Он не был уверен, что верит в подобную исключительность.

Конечно, у нее есть все для достижения успеха. Сообразительность, чтобы выжить в салонах, проворные ножки для неожиданного танца и – Ахилл был готов побиться об заклад – умение играть в карты, и чувствовать себя уверенно за игровым столом.

Ахилл увидел, что партнер Элеоноры подвел ее к дверям, когда танец закончился. Кавалер элегантно поклонился и, судя по жесту, предложил ей еще игристого. Элеонора отрицательно покачала головой, потом с обаятельной улыбкой легким касанием веера к его руке отослала.

Ахилл почти пошел к ней. Он знал, что произойдет дальше. Это было такой же существенной частью любовной игры, как практическое разучивание любых танцевальных движений. Она начнет искать в толпе другого подходящего партнера. Будет изучать его одежду: достаточно ли она дорога, чтобы свидетельствовать о богатстве? Достаточно ли элегантна, чтобы говорить о положении?



Элеонора стояла одна, вне смеющейся, флиртующей толпы, лениво играя цветами оранжерейного апельсинового дерева. Ахилл нахмурился. Вместо разглядывания мужчин Элеонора смотрела на свою руку и легкими прикосновениями расправляла лепестки белого бархатного цветка. Она поднесла пахнущий цветок к лицу, закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

На ее губах заиграла мягкая улыбка. На мгновение ее собственные мысли преобразили тщательно удерживаемую светскую маску. Ахилл почувствовал, как напрягся его живот. Лицо Элеоноры, словно зеркало, отражало хранимые в памяти чувства, смех… удовольствие…

Потом маска вернулась. Элеонора бросила на двери порывистый виноватый взгляд. Ахилл знал, что дрожащий свет свечей скрывает его от ее взора. Кроме того, Элеонора уронила цветы апельсинового дерева и быстро отвернулась. Она нервно вертела веер, бросила еще один быстрый беспокойный взгляд на двери и начала вежливо, но целенаправленно пробираться сквозь толпу.

Возможно, было бы любопытно убедиться в ее исключительности, по крайней мере, до тех пор, пока не приедет курьер с его назначением.

Ахилл через дверь проследил взглядом за черноволосой графиней в толпе. Она была красивой. И интригующей. В нем мелькнул призрак надежды, что, может быть, однажды он постигнет глубину женской страсти. Но он тут же отбросил эту глупую мысль, как всего лишь след своих мальчишеских фантазий.

К дверям подошел слуга, тщательно заученной походкой вошел на балкон и поклонился Ахиллу.

– Прошу прощения, месье. Но месье Дюпейре просит вас пройти в игорную комнату.

Ахилл махнул рукой в знак того, что понял, и спросил:

– Увидеть, как он проигрался в пух и прах или много выиграл? – Затем выпрямился, зная, что ответа не получит. – Скажи ему, что ты точно выполнил поручение.

– Месье?.. – неуверенно начал слуга, затем откашлялся и снова поклонился. – Как вам угодно, месье.

Снова оставшись в одиночестве после ухода слуги, Ахилл закрыл глаза от мерцания свечей, пробивающегося сквозь стекла двери. Он изнывал от скуки. Почти год прошел с той ночи в Париже, а он еще не освободился от мыслей о ней. Он приехал в замок де Жемо, чтобы попытаться избавиться от воспоминаний, но в том темном месте, совсем не похожем на светлый и веселый замок Дюпейре, он только приумножил свои грехи.

Ахилл вздохнул и напряг правую руку. Там, около плеча… и сейчас гнездилась немая боль от раны, полученной в Жемо, словно отзвук его мучительного оскорбления. Быть пойманным, как мальчишка… Он отбросил воспоминания. Жемо был ошибкой.

Ахилл подумал о графине. Было ли глупостью обратить на нее внимание? Не имеет значения. Возможно, он решил, что она развлечет его, но существует поле боя, которое прогонит внутреннюю скуку, грозящую поглотить его; свое спасение он найдет на поле брани. Он понял это еще в юности.

Ахилл прошел через танцевальный зал в игорную комнату. Стены комнаты были обиты ярко-красным шелком, бросавшим блики на нервно-возбужденные и без того красные от излишне выпитого вина лица. Ахилл собирался извиниться, но, оказавшись за спиной пожилого маркиза Дюпейре, когда тот выиграл еще одну партию у сплетника Виньи, заметил более достойную внимания игру. За Виньи через дверной проем можно было видеть графиню Баттяни, сидевшую в покрытом позолотой кресле и любезно болтающую с хозяйкой дома, женой Дюпейре.

Виньи громко выругался, проклиная плохую карту. Графиня Баттяни подняла глаза на шум. Ее взгляд встретился со взглядом Ахилла, но она отвернулась, не показав, что заметила его. Ахилл удивился подобной надуманной холодности.

К Элеоноре подошел какой-то мужчина, Ахилл не узнал его, и когда Элеонора, быстро улыбнувшись и качнув золотисто-каштановыми кудрями, отклонила приглашение потанцевать, даже не стал копаться в памяти, чтобы вспомнить его имя, поскольку предложение было отклонено, личность мужчины не имела значения.

Она, казалось, почти во всех отношениях полностью контролировала себя, но что-то в манере обмахиваться веером заставляло Ахилла думать, что она не совсем спокойна. У одной из дверей послышался шум.

Дюпейре с фырканьем бросил перед ним свои карты на стол.

– Вы раздражаете меня, Виньи. Вы играете, как самый неумелый гасконский молокосос. – Дюпейре сгреб свой выигрыш. – Что с вами случилось?

Виньи бросил взгляд на Ахилла, затем его глаза быстро вернулись к картам. Он нервно пожал плечами.

– Я устал, месье. Только и всего.

– Вы становитесь очень нелюбезным, – недовольно произнес Дюпейре.

Ахилл, кивнув в сторону Виньи, сказал:

– Месье маркиз предпочитает, чтобы вы проигрывали более умело.

В шуме смеха за спиной Виньи не спеша встал человек. Смех прекратился. Правая рука Ахилла начала сама по себе сжиматься в кулак. Этот человек должен был умереть в ту ночь в Париже вместе с остальными.

Мужчина сделал притворный поклон в сторону Ахилла, отходя в сторону так, чтобы казалось, что он предназначается Дюпейре.

– Поскольку Виньи не угодил, возможно, маркизу Дюпейре будет угодно посмотреть настоящую игру, – произнес мужчина.

– Рашан, – с неприязнью ответил Дюпейре, – вас сюда не приглашали.

– Безусловно, по недосмотру.

Дюпейре посмотрел на Ахилла, затем вновь взглянул на Рашана.

– Я не хочу неприятностей.

Маркиз де Рашан пожал плечами.

– Что может случиться в таком скромном загородном поместье? – Его глаза встретились с глазами Ахилла. – Сейчас в Париже…

– Вы сейчас не в Париже, – прервал его Ахилл. – Вы значительно восточнее.

– Д'Ажене, будьте добры, немного повежливее, – отозвался Рашан с фальшивой учтивостью. – Сам король считает совершенно правильным, что я приехал сюда, чтобы возобновить нашу… прерванную… игру. Разумеется, вы не будете возражать против этого?

– Против этого я не возражаю. Я возражаю против вашего присутствия.

Повисло гнетущее молчание. Виньи сидел бледный. Дюпейре нервно перебирал карты. В глазах Рашана Ахилл увидел пламя ярости и ненависти и почувствовал прилив удовлетворения.

– Именно я должен… – начал Рашан, а потом разочаровал Ахилла тем, что запнулся, когда осторожность и страх появились в его глазах. Пожав плечами, с натянутой улыбкой Рашан сказал: – Я хотел бы закончить нашу игру, Д'Ажене.

– Она закончилась почти год назад, – ответил Ахилл. – Или месье маркиз забыл?

– Ничего я не забыл, ты!..

– Месье! – закричал Дюпейре. Он приложил руку ко лбу и пробормотал: – Моя жена говорила: «Скромный загородный вечер». – Он жестом приказал слуге принести еще вина. – Пожалуйста, пожалуйста, – повторял он. – Теперь, Рашан, я уверен, что король хотел, чтоб вы отдохнули. Для вас этот год был насыщен событиями…

– Убийство – это событие, не так ли, Д'Ажене? – съязвил Рашан.

Дюпейре раздраженно выдохнул:

– Месье! Мы собрались здесь, чтобы отдохнуть. Пусть вашу ссору с месье Д'Ажене разрешит король. А здесь выпейте немного бургундского.

Рашан выхватил у слуги бокал вини, и влил его в себя. Ахилл следил за его красным лицом. Он, должно быть, видел некоторое родственное сходство в крупных чертах стоящего перед ним человека… с человеком, который когда-то назывался его другом.

Взгляд Ахилла стал отсутствующим. Приступ добродетельности заставил его оцепенеть – словно после укуса ядовитого паука – всего, кроме одного маленького уголка печали в темноте его души.

Размышления прервало фырканье – Рашан вырвал кувшин с вином из рук слуги и до краев наполнил свой бокал.

– Давайте не будем портить месье Дюпейре «скромный загородный вечер», – сказал он, насмешливо произнеся последние три слова. – Партию в фаро? По тысяче луидоров для начала. Я сдаю.

Сумму прокомментировал всеобщий смех. У Рашана никогда не было денег, его земли были заложены и перезаложены, и Ахилл хотел было пройтись насчет его возможностей платить. Но сзади на некотором расстоянии стояла графиня Баттяни. Она, сжимая веер, встала при первом же намеке на стычку.

«Почему она так возбуждена?» – удивился Ахилл. Остальные женщины шептались между собой, их глаза блестели в ожидании приближающегося столкновения двух врагов, ее же глаза выражали беспокойство.

Слуга сделал движение, чтобы закрыть проходную дверь.

– Не надо, – сказал Ахилл. Его взгляд на мгновение встретился с глазами графини, и она успокоилась. – Я хотел бы, чтобы дверь была открыта, – очень вежливо произнес он, снова глядя на Рашана. – Итак, партия. Ведь вы так настаиваете. Но для начала по две тысячи.

Рашан побледнел, потом кивнул и сел. Из ящичка с картами выскользнули две и были сданы. Ахилл поставил свой стул так, чтобы в поле зрения находились и маркиз де Рашан, и графиня Баттяни.

Игра пошла так, как Ахилл и ожидал. Рашан был наихудшим типом игрока, тем, кто умеет немного играть, но считает свое умение лучшим, чем оно есть на самом деле. Ахилл разделил свое внимание между графиней и картами. Это был трюк, которому он научился еще ребенком, поглощенным в свое чтение, в то время как уши внимательно прислушивались к мягким шагам его наставника. Рашан пошел неудачно, потом с победным видом откинулся назад и фыркнул:

– Ты знаешь, я не позволю тебе вывести меня из себя. – Он шумно глотнул еще вина и наклонился вперед. – Я слишком долго ждал. А теперь хватит. Король далеко. Париж далеко. – Его глаза сверкнули. – Но не справедливость!

Рашан криво усмехался, пока не была перевернута последняя карта. Его лицо вытянулось.

– Что за черт! – Он бросил карты на пол, вскочил и, схватив стул, с размаху ударил им о пол. – Наслаждайся своей победой, Д'Ажене. Это последняя капля твоей удачи! Все пришло в движение, разве ты не видишь? Ты уже пойман, месье граф… – Рашан сжал руку в кулак. – Пойман, как…

– Вы пустомеля, Рашан, и мне скучно все это. – Ахилл встал. Графиня Баттяни, словно задумавшись, приложила веер к губам и поспешила удалиться. – Вы можете оставить свою записку Дюпейре, – бросил Ахилл Рашану и повернулся, чтобы уйти.

– Еще партию!

– Игра окончена.

– Нет! – заорал Рашан. – Не игра. Не Париж! Прольется кровь, Д'Ажене. На твоих руках кровь Рашанов. Расстояние не играет роли – будь оно в лигах или годах, – кровь прольется.

Задумчивое лицо графини Баттяни стояло перед глазами Ахилла, пока он шел к себе в комнату. Угрозы Рашана не имели для него никакого значения – этот человек был хвастливым трусом.

Ахилл распахнул дверь.

– Боле! – позвал он, входя в двухкомнатные апартаменты. Бледно-голубой полосатый шелк, подчеркиваемый повсеместно используемой белой с золотым штукатуркой, покрывал стены. В комнате стоял круглый с инкрустацией стол, подвинутый к высокому окну, а на краю еще одного стола с приятными, радующими глаз изгибами лежали, конечно, его книги.

Слуга Ахилла поднялся со стула возле камина, где он начищал золотые галуны на мундире хозяина.

– Месье, – сказал он с невозмутимым поклоном, – о курьере по-прежнему нет никаких вестей, хотя я уверен…

Ахилл прервал комментарии слуги взмахом руки.

– Мне нужна твоя помощь. И твоего сына Жана-Батиста тоже.

Ахилл увидел, как узкая грудь Боле выпятилась от гордости при упоминании имени его сына. Боле и его жена поздно родили его – «чудесный ребенок, ожидающий своего часа творить чудеса», как слишком часто повторял Боле. На сей раз Ахилл не был обременен этим выражением, так как Боле отреагировал достаточно скромно:

– Хороший мальчик, месье, он хорошо будет служить.

– Здесь находится женщина, она недавно приехала, – говорил Ахилл, подходя к своим книгам. – Элеонора, графиня Баттяни. Как она говорит, из Венгрии. По пути из Вены. Я хотел бы знать, так ли это. Я хотел бы знать, откуда она прибыла. Я хотел бы знать о ее семье. – Ахилл выбрал томик стихов своего любимого трубадура. – А больше всего я хочу знать, есть ли у нее какие-нибудь связи в Париже. Любые. Даже самые тонкие, как паутина.

– Понимаю, месье.

– И я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я этим интересуюсь.

Боле понимающе поклонился, затем помог своему хозяину приготовиться ко сну.

Через несколько мгновений Ахилл остался один. Одетый только в черный шелковый халат с воротником-стойкой, застегнутый на одном плече, с китайскими мотивами рисунка, Ахилл сидел в кресле у высоких окон, вытянув ноги перед собою. Он потягивал коньяк, который налил ему Боле, на коленях у него лежала книга, а сам он вглядывался в окно, в дикую недружелюбную ночь за оконным стеклом.

Он улыбнулся мысленному образу. Стоило ехать, чтобы на полпути в Баварию действительно можно было назвать ночь дикой. Но нет необходимости забираться так далеко, чтобы найти недружелюбность ночи, которая царила вокруг.

– Двуличные женщины встречаются достаточно часто, – вслух произнес Ахилл. – Одна личина обычно скрывает другую. – Этот урок он усвоил давно. От своей вероломной матери.

Когда-то, очень давно, когда он был мальчишкой и еще имел сердце, он твердо верил, что женщины могут испытывать страсть и любовь, такую же сильную и настоящую, как и он сам по отношению к ним. Его отец верил в это, поэтому верил и он.

Но потом Константин умер. Ахилл попытался сохранить живыми все те истории, которые тот рассказывал ему. Но иезуитские наставники били его, когда заставали за чтением этих книг. Только его необузданная ярость сдерживала их достаточно долго, давая возможность прятать книги. Он пытался уважать то, что уважал его отец, но свет и его мать бесцеремонно вмешивались в это.

Разговоры о его незаконнорожденности поползли, когда ему было пятнадцать. Обычно инсинуации доходили до него анонимно, но он всегда доискивался до источника и…

В пятнадцать с половиной он впервые вызвал на дуэль человека, запятнавшего честь его отца. Вызванный на дуэль одно время был любовником мадам Д'Ажене и явно хотел возобновить отношения, но их не было, потом мать совсем отказала ему, и тогда поползли сплетни.

Ахилл, еще стоявший на пороге возмужания, вызвал его – и победил. Победа ударила ему в голову, покуда раздувшаяся гордость не лопнула, когда он узнал, что убитый и его мать действительно были любовниками.

Столкновение лицом к лицу с низостью внутри себя должно было научить его покорности, но то, что он был так обманут, взбесило его. Его мать, всегда холодная и отчужденная, теперь, как оказалось, была еще и неверной. Движимый ненавистью, Ахилл искал, задавал вопросы, расспрашивал всех о ее прошлом и находил одно доказательство за другим ее измен мужу.

Такая была женщина. Умом Ахилла завладели имена любовников его матери – Мареле, Орьяк, Невиль, и в полуненависти он пытался определить, кто из них мог быть его отцом. Нет, не Мареле: его связь с Лис Д'Ажене закончилась за пять лет до рождения Ахилла. Не Орьяк: эта закончилась за семь лет. Не Невиль: тоже рано – три года…

А затем он понял. Не было разговоров, не было даже шепотков о каких-либо любовниках почти два года до его рождения. Его мать, холодная и отчужденная Лис Д'Ажене, по какой-то причине вернулась к мужу. Константин действительно был его отцом.

Лицо, с которым его мать появилась в свете с момента смерти отца, было лицом глубоко скорбящей вдовы, думающей только о своем сыне. Но Ахилл знал лицо, которое она никогда не показывала.

Он наклонился в кресле вперед, держа в ладонях стеклянный бокал, чтобы согреть крепкий напиток. А какие у тебя лица, Элеонора, графиня Баттяни? Какое лицо я видел сегодня вечером? Какое из них я не видел?

Ахилл поболтал коньяком в бокале, нагретом руками, и откинулся в кресле. Скука, которая дремала во время его пребывания в замке Дюпейре, начала пробуждаться. Связана ли она с Рашаном? Или с той адской ночью в Париже?

Он сжал челюсти. На разум упала пелена, подавляя чувства… Он был тверд и безжалостен, как всегда, еще с тех пор как умер его отец. Но после того случая в Париже одно чувство могло проскользнуть сквозь эту пелену – раскаяние. Раскаяние, которое нельзя было скрыть или спрятать. Оно было его постоянным спутником последний год.

Он старался не замечать его, старался не давать ему ходу, но его усилия были напрасны. Они привели его к ужасным событиям, случившимся в Жемо… событиям, которые было бы лучше забыть.

В ту ночь он зашел слишком далеко – и раскаяние стало черной пустотой. Как если бы у него не стало будущего, осталось нечто, не признающее никаких планов, не дающее пути, по которому следовать, не предлагающее ничего, кроме медленного погружения в темноту. Он всегда ожидал, что смерть возьмет его внезапно: быстрый удар шпаги на дуэли ранним утром или кусочек свинца в сердце. Но не эта медленная смерть его души. Он знал, что его ожидает ад. Вероятно, это был единственный вопрос, по которому иезуиты и янсенисты пришли бы к согласию: душа Ахилла, графа Д'Ажене, однажды будет принадлежать Люциферу.

Ахилл сделал еще один глоток коньяка и мрачно улыбнулся. Конечно, были и те, кто верил, что его душа уже принадлежит Люциферу, но самого его не интересовало, так ли это на самом деле.

Но интересует ли это мадьярскую графиню?

Стояла глубокая ночь, и темнота за окном манила к себе. Там всегда было уютно и привычно в течение долгих предрассветных часов перед битвой.

Возможно, именно этим он занимается сейчас, ожидая битвы, которая начнется на рассвете. Битва, ускоряющая движение крови, битва между мужчиной и женщиной. Образ графини, расправляющей цветок апельсина, заполнил его разум, как дым окутывает вражеский лагерь. Он мог держать пари, что в иностранной графине много такого, что не так легко разглядеть… многое спрятано. По крайней мере, у него есть две недели, пока придет приказ становиться под ружье – огромное количество времени для разглядывания.

А если она работала на Рашана? Ей, разумеется, придется поплатиться за это. Ахилл поднял бокал за отсутствующую графиню. В любом случае он будет наслаждаться ее очарованием, пока его не призовут на войну.

– Мы, те, кто побеждает, приветствуем вас.

Звук всплеска воды ворвался в тишину раннего утра в тот момент, когда Элеонора сложенными лодочкой ладонями плеснула себе в лицо холодной воды из таза. Вода потекла сзади по шее и плечам и намочила глубокий квадратный вырез платья-рубашки. Она выжала воду из груботканого шелка и использовала ее, чтобы протереть верхнюю часть груди и шею под подбородком. Ее рука резко двигалась, когда она старалась смыть все оставшиеся следы прикосновений Д'Ажене. Элеонора потерла сильнее, пока ее кожа не порозовела и не засаднила, а передняя часть рубашки не пропиталась водой.

Платье, в котором Элеонора была прошлым вечером, лежало мятым комком возле ее ног, и она смотрела на него уже в сотый раз.

«Любой другой француз сделал бы то же самое», – вспомнила она и отшвырнула платье ногой. Она подслушала обвинения маркиза де Рашана. Он назвал Д'Ажене убийцей. Скольких французов он убил? И еще… это, казалось, не имело никакого значения для окружающих – они только жадно наблюдали, как Д'Ажене садился играть в карты со своим смертельным врагом.

– Святой Стефан, с каким врагом я столкнулась? – Вопрос остался без ответа. Элеонора посмотрела на перевязанный свиток пергамента, прислоненный к шкафу, и вспомнила, что уже поняла, какой он человек. Если у нее и были какие-нибудь сомнения в том, что месть падет на невинного, то теперь они рассеялись. В убийстве не может быть невиновности. Дьявольское семя воистину проросло.

Длинные, розоватые тени приглушили блеск позолоченной мебели и окрасили стены в цвет кроваво-бурой воды. Рассказы о дьявольской убийственной ярости, которые она слышала с детства, казались в этом мрачном свете более чем реальными.

Элеонора зябко потерла руки, ощутив сырость рубашки. Почему страх всегда подкрадывается так близко именно в час рассвета, а не в какое-нибудь другое время?

Элеонора ненавидела страх. Она прошлась по спальне, потом по гостиной, стараясь отогнать беспокойство. Но у нее не получалось. Она подошла к запертому ящику и вытащила записи и инструкции, которые дала ей мать. Сидя за письменным столом, Элеонора закрыла замысловатую инкрустацию по дереву своими бумагами и снова начала их изучать.

Но на сей раз наивные советы не вызывали у нее улыбки, а лишь раздражение на саму себя от того, что она собралась ловить сына дьявола с помощью оружия, предназначенного для обычного человека. Лист бумаги в руке Элеоноры задрожал, и слова стали размытыми. Ночные кошмары, бесконечно ужасные, темные, бурные сны, в огромном количестве заполнявшие ее раннее детство, преследовали ее. Каждый темный угол должен был освещаться, в каждом новом лице чудилось сходство с дьяволом, и даже теперь эти сны касались всех сторон ее жизни. Напряженность пребывания на людях. Дискомфорт одиночества. Элеонора терпеливо переносила все это, усвоив ненависть и недоверие, ставшие правом ее семьи, впитав яд, передавшийся ей и ее братьям. Лишь однажды она позволила одному человеку приблизиться к ней, но он умер… и она вернулась к фамильному наследию.

С тех пор как она услышала, что ее маленькая племянница – милая, невинная София – крича, просыпается по ночам от преследующих ее дьяволов, она поняла, что это нужно остановить. Не важно, какой ценой. Дьявол мертв, и то, что он сделал, не может быть смыто, но его сын должен заплатить за совершенное и освободить ее семью.

Родные выбрали ее, чтобы она заманила сына дьявола и привела его к ответу. Какая еще польза есть от женщины, которая не смогла родить мужу детей?

Внутри Элеоноры возникла боль, перекрывшая ненависть, и она положила руку вниз на живот, словно что-то прикрывая. В глазах открыто блеснули слезы. Элеонора вернулась к семейной боли. У нее есть долг – это единственное, что у нее осталось, и она выполнит его.

В девять часов разбудить «мадам Батни» пришла служанка с чашкой горячего шоколада и корзинкой свежевыпеченных булочек. Она была удивлена, найдя мадам уже вставшей, и откровенно поинтересовалась судьбой шелкового платья цвета морской волны, казалось, не слишком заботясь о том, может ли гостья иметь залитое шампанским платье, валяющееся скомканным на полу.

Девушка вскрикнула, увидев ярко-розовые царапины на кремовой коже груди Элеоноры, и смело бросилась замазывать их пудрой и лосьоном, но Элеонора позволила служанке только помочь быстро одеться, потом выпроводила ее и вернулась к работе.

Было почти десять, когда царапанье в дверь снова оторвало Элеонору от ее занятия. В комнату заглянула тетушка Женевьева.

– Доброе утро! – сказала она и юркнула в комнату. – Я рада, что ты уже проснулась.

Элеонора перевернула верхний лист бумаги так, чтобы прикрыть остальные, встала, поприветствовала пожилую женщину поцелуем в щеку и, приглашая рукой сесть, сказала:

– Вы явно в хорошем настроении, тетушка.

Женевьева села, слегка поправляя прическу.

– Вчера вечером я выиграла в фаро десять тысяч франков! Спасибо святым! Только я могу вернуть часть тех драгоценностей, которые я потеряла… – Она умолкла, потом потерла руки. – Но это совсем не имеет значения. Я пришла спросить… ах, я помешала тебе, – сказала она, выгибая шею, стараясь разглядеть бумаги на столе. – Это случайно не новые ноты?

– Нет, тетушка, – ответила Элеонора, возвращаясь на стул у стола. Она подняла страницу, как бы собираясь дать ее пожилой женщине. – Это доклад моего управляющего, рекомендующего, чтобы новый дренажный канал был…

– Дренаж! Нет, моя дорогая, – воскликнула Женевьева, отмахиваясь от бумаги, которую держала Элеонора. – Ты здесь, чтобы развлекаться, – начала она, всем своим видом напоминая человека, собирающегося говорить длинную обличительную речь.

Чтобы опередить ее, Элеонора схватила принесенный служанкой поднос и поднесла его к женщине.

– Булочку, тетушка? Никогда таких не пробовала. Вы, должно быть, очень гордитесь своим кондитером. – И она отломила кусочек, как бы подтверждая свою точку зрения.

Сбитая с мысли Женевьева снова поправила прическу.

– О-о, да! Я выкрала его у мадам де Вульте. – Она хихикнула и состроила комичную мину. – Ну, по правде говоря, мадам выкинула его вон, когда обнаружила в постели своего мужа. А я подобрала его практически у ее порога. – Она печально вздохнула. – Конечно, я не беспокоюсь о его отношениях с моим мужем, хотя подозреваю, что старший лакей…

Элеонора так и не донесла кусочек булочки до рта.

Потрясенная, она долго не могла ничего сказать.

– Тетушка… – начала она, бросила булочку на поднос и начала снова: – Вы хотели спросить меня о чем-то, когда вошли?

Женевьева сложила руки вместе.

– Ох, да, дорогая! Ты помнишь, я упоминала предстоящий концерт? – Элеонора кивнула. – Ну так вот, сестра мужа собиралась сыграть пьесу Бонни для клавикордов, а теперь решила не участвовать. – Женевьева фыркнула. – Если ты спросишь меня… она играет эту роль будучи давно беременной. И это в ее возрасте, подумать только, в тридцать девять! – Она на мгновение умолкла, будто пытаясь погасить свое возмущение.

Решив утешить ее, Элеонора улыбнулась:

– Возможно, ее муж хочет, чтобы она поберегла себя.

– Ее муж? Может ли он вообще что-либо сказать? Она не видела его уже три года. Нет, она лишь хочет порисоваться и привлечь к себе всеобщее внимание.

Элеонора ошеломленно опустилась на стул. Весь свет был сумасшедшим! Как легко они позволяли себя соблазнять и как охотно они играли роль оскорбленной добродетели! Может быть, граф Д'Ажене был прав, когда говорил, что любой француз сделал бы то же самое.

– Моя дорогая?

– Извините, тетушка, что вы сказали?

– Я спросила, не могла бы ты сыграть на клавикордах?

– Конечно, тетушка. – Возможно, от всего этого сумасшествия она сможет укрыться в музыке.

Женевьева была сама любезность, когда встала.

– Замечательно, моя дорогая. Уверена, ты сыграешь превосходно, – сказала она, направляясь к двери. – Ах да, если ты не возражаешь, я пришлю тебе немного косметики, более подходящей для тебя. У тебя такая необычная бледно-матовая кожа, моя дорогая, жаль превращать ее в слишком розовую. – Женевьева наклонила голову на один бок. – Вообще-то говоря, я не знаю, где я видела точно такой оттенок. Нет, нет, видела, но где?.. А! Конечно, да… но это не имеет значения. – Она отвернулась со смущенным видом.

– У кого, тетушка Женевьева? Может быть, я смогу попросить ее дать мне имя своего аптекаря.

– Нет, не думаю, что это будет умно, моя дорогая. – Женевьева пожала плечами и открыла дверь. – Матери графа Д'Ажене здесь нет.

Легкий полуденный бриз игриво теребил переливающийся золотом длинный шарф Элеоноры, когда она брела по дорожке, ведущей в сад, где под открытым небом подавался обед. Впереди открылась большая круглая лужайка, окруженная статуями и фигурно подстриженными кустами, образующими колоннаду. Несколько десятков других гостей входило через проходы в высокой живой изгороди позади статуй, ведущей к открытому пространству, словно спицы колеса. Стулья были расставлены по пять и шесть, и гирлянды плюща указывали дорогу к беседкам с едой, установленным на противоположном краю лужайки.

Позади Элеоноры появилась Женевьева с обеспокоенным видом.

– Ах, моя дорогая, спасибо Господу, что я нашла тебя. – Она рукой придержала Элеонору, чтобы остановить ее в тени одной из статуй. – Я была так рассеянна. Не могу понять, как я оказалась так глупа. Пожалуйста, не упоминай нигде, что я говорила с тобой о матери Д'Ажене.

– Нет, конечно, нет, если вы так хотите…

– Особенно Д'Ажене. Его ярость, как молния, которая убивает и исчезает. Но, Боже, какое опустошение она несет, явившись.

– Ярость? – смеясь, спросила Элеонора. – Не беспокойтесь, тетушка. У меня есть младший брат, и я привыкла иметь дело со вспышками мужского раздражения.

– Святой Боже, ребенок! Д'Ажене – зрелый мужчина, и в нем больше горячей крови, чем в любых трех из большинства мужчин, и он определенно не похож на чьего-то младшего брата.

До них донесся шум перебранки от столов, заставленных едой, и Женевьева покосилась в ту сторону.

– О Боже, опять то же самое. Я думала, что этот пустяк уже решен – я никогда больше не приглашу их одновременно. Извини меня, моя дорогая, – задумчиво сказала Женевьева и поспешила, чтобы замять скандал.

Элеонора осталась у статуи, не испытывая желания присоединиться к ссорящейся толпе. Она заметила, как прошлым вечером Д'Ажене, играя в карты, наблюдал за ней. Догадался ли он, что ее это волнует? Она была дурой, что позволила продемонстрировать свое беспокойство, когда подслушала обвинение в убийстве, исходившее от Рашана. То, что Д'Ажене убил кого-то, не удивило ее. Удивило то, что Рашан и остальные сели с ним играть в карты.

Элеонора нервно скрутила шарф. Дуэли оправдывались. Ими даже восхищались в этой так называемой цивилизованной стране – значит, не обвинение в убийстве заставляло других считать его… неудобным. Причина была в нем самом. В его темных глазах она увидела презрение к страху, и Элеонора сразу же поняла, что оно равносильно ее собственному. Но обманчивый страх Д'Ажене не волновал ее. Хотя не имело значения, что в отношениях с ним она почти потеряла почву под ногами, она должна биться за то, чтобы вновь обрести ее.

Элеонора взглянула на статую позади себя и обнаружила, что смотрит на некую огромных размеров принадлежность мужского тела. Она являлась частью усмехающегося сатира, несущего сопротивляющуюся нимфу. Элеонора вспыхнула и быстро отвернулась.

– Силен, – раздался сзади голос подходящего Д'Ажене. – Друг Дионисия. Парень особенно любил…

– Я вижу, что он любил. Она, однако, кажется, придерживается другого мнения.

– Возможно, он неуклюж.

– Разве мужчины не все такие?

Граф Д'Ажене отвесил ей необыкновенно изящный поклон.

– Нет, мадам, не все.

Элеонора опять покраснела, но присела в ответном реверансе.

– Может быть, вы и правы. Я встречала несколько более обходительных конюхов в Венгрии.

– Но не во Франции? Вы явно видели не настоящих конюхов. Прогулку верхом, мадам?

Ахилл заметил всплеск предвкушения в этих манящих зеленых глазах, и мгновенное согласие мелькнуло у Элеоноры на губах, но она колебалась.

Один конец ее длинного шарфа затрепетал в воздухе перед Д'Ажене, и он лениво потащил его, позволяя легкому ветерку теребить платок у себя в руке. Ахилл почувствовал, что заинтересовал ее, и инстинктивно поймал платок, не давая ему выскользнуть из пальцев.

– Прогулка верхом, месье? Не думаю, что у меня сейчас есть время. – Казалось, ей не нравилось золотистое соединительное звено между ними. Д'Ажене дернул за платок, как бы притягивая Элеонору ближе к себе. Она напряглась и бросила на него быстрый взгляд зеленых глаз, полный раздражения. – Мадам Дюпейре попросила меня принять участие в концерте. Я должна порепетировать, – заявила Элеонора. Она сделала шаг вперед и потянула шарф из руки Ахилла, как будто выдергивала соломинку из своих юбок. – Извините, месье, но моя тетя, кажется, занята улаживанием ссоры, а я обещала ей встретить остальных гостей к обеду. – И она ушла.

Ахилл сидел возле статуи Силена с тарелкой перед собой и наблюдал за не теряющей самообладания красавицей, сидевшей впереди возле колоннады в группе наиболее фривольно ведущих себя гостей. Экзотическая венгерская красавица посмотрела на него, потом опять уставилась на еду. Она ела, как заводной механизм, который он видел ребенком в Страсбурге: кусочек, потом другой, затем глоток вина, не получая никакого удовольствия ни от съеденного, ни от выпитого.

Ахилл нахмурился. Возможно, она не стоила его беспокойства. Женщина, не получающая удовольствия от своих чувств, едва ли доставит удовольствие ему. Элеонора склонила голову над своей тарелкой, переливающийся золотом шарф покоился на ее коже, провоцирующей желание. Ахилл прошипел безмолвное ругательство. Элеонора была так красива, но в постели графиня, вероятно, такой же механизм, как и за обедом. Раньше это, может быть, удовлетворило бы его, но теперь у него большие запросы.

Вчера в биении сердца ему показалось, что тот огонь, который он увидел в глазах графини, мог бы сжечь его глубочайшую скуку. «И она наслаждалась запахом цветов апельсина», – напомнил он себе. Ахилл откусил кусок куропатки, фаршированной трюфелями, посмаковал его – и оставил загадку мадам Баттяни.

Толстый хозяин, маркиз Дюпейре, со вздохом удовлетворения сел рядом с Ахиллом.

– Отличная куропатка, а? Отличная. – Он похлопал себя по затянутому в корсет животу. – Чертовски прекрасный повар, разве можно не согласиться?

– Я бы не был здесь, если бы не согласился. Дюпейре хихикнул.

– Ах, таково положение вещей! Превосходное вино, превосходная еда и, – он понизил голос, – превосходные женщины. Я вижу, вы восхищаетесь моим последним маленьким кусочком. – Маркиз глупо ухмыльнулся в направлении группы гостей, где находилась графиня.

Сочная куропатка во рту Ахилла сразу же стала пресной.

– Разве? – спросил он, отпивая вина, не чувствуя его вкуса. Он передал свою почти полную тарелку проходящему мимо слуге. – Я не слышал, что нынче в моде импорт девушек.

– Импорт? Ха! Хорошо сказано. Несколько дороговато для снабженцев Луи! Нет, не позволяйте ей дурачить себя, лучшие розовые податливые кусочки – все французские.

Дюпейре поиграл пальцами в сторону сидящих, и женщина, на которую Ахилл не обратил внимания, кругленькая, розовенькая жена шевалье, ответила тем же.

Ахилл выпил еще глоток вина и на сей раз ощутил характерный привкус прекрасного «Манте». Маркиз бросил завистливый взгляд на Ахилла и добавил:

– Конечно, для того, кто действительно готовил постель, мадам де Мадельмон и очаровал мадам де Фошо и ее сестру, она может показаться немного обычной. Мы не можем все быть такими знатоками, как вы, Д'Ажене. Но в целом мой маленький, благоухающий персик – воистину находка.

Ахилл наблюдал, как через лужайку в тени притворно-скромно одетых мраморных наяд слуга с поклоном предлагал графине поднос с португальскими апельсинами. Она улыбнулась и взяла один, потом встала, сделала реверанс людям, с которыми ела, и пошла по одной из тропинок среди высокой живой изгороди. Легкий ветерок трепал ее платье, когда она скрывалась из виду.

Позади Ахилла раздалось фырканье Дюпейре.

– Идея моей жены.

Ахилл приподнял черную бровь.

– Пригласить ее. – Дюпейре сдавил руками свое лицо и фальцетом произнес: – Только подумай об этой маленькой девочке, живущей рядом со всеми этими язычниками. – И добавил своим обычным голосом: – Как будто она завтракала с пашой. В некотором роде племянница. Откуда-то из Силезии, Моравии, в общем, одного из тех Богом забытых мест, где люди всегда воюют. – Дюпейре пожал плечами. – Она щекочет мне нервы. Слишком высокая. Странного вида, словно кошка, с этими зелеными глазами. Ненавижу кошек. Не доверяю им. Только смотрят на человека, как будто говорят, что ты несешь чушь. – Он встал и потянулся. – Хотя я рад видеть, что мой маленький лакомый кусочек, кажется, взяли. Он нуждается в учителе, чтобы знать, как себя вести. Мужчина любит, чтобы женщина смотрела на него с обожанием, с молчаливой преданностью в глазах… а, Д'Ажене?

Ахилл поднял бокал с вином, но ничего не сказал. Дюпейре посеменил прочь с самодовольной улыбкой на толстом лице.

«Учителе», – подумал Ахилл, сосредоточенно глядя на дорожку, по которой ушла графиня.

Действительно ли она человек-механизм? Или же ее холодность скрывает большее, чем винтики и рычажки? Может ли быть, что она окажется совсем… неопытной? Ахилл вспомнил бледную розоватость ее кожи, как если бы ее поцеловало солнышко, но он догадался, что не солнце причиной тому. И улыбнулся.

Ахилл встал и пошел через лужайку, вежливо кивая встречавшимся, затем ступил на тропинку среди живой изгороди, которой прошла графиня. Возможно, прошлым вечером он охладил не только ее кожу, хотя последнее он определенно сделал.

А сейчас он собирается сделать определенно большее. Механизм или страсть – к концу дня он откроет, что скрывается за венгерским хладнокровием.

Глава 3

Элеонора сидела в уединенной тенистой беседке и чистила апельсин. Забыв обо всех тревогах, она наслаждалась ароматом дамасских роз. Их длинные изогнутые стебли образовывали над головой шатер, усыпанный сиренево-розовыми цветами. Маленькая беседка уютно спряталась среди густого кустарника. Ее мраморную скамейку поддерживали танцующие нимфы, а через дорожку возвышалась великолепная статуя, изображающая садящегося лебедя, гордо вытянувшего шею и распростершего крылья.

Кто-то остановился у входа, заслонив перед Элеонорой яркое полуденное солнце, отчего в беседке сразу же стало темно. Долька апельсина застыла на полпути к ее рту. На пороге стоял граф Д'Ажене. Он отвесил элегантный поклон, держа в руках золотистый шелковый шарф. Она и не заметила, как потеряла его.

– Мадам, – произнес он, – позвольте нарушить ваш покой.

Элеонора положила апельсин на колени и со всем безразличием, на которое только была способна, сказала:

– Вы правы, месье. Я наслаждалась одиночеством.

Он вошел в беседку, не спрашивая ее разрешения, и уселся рядом на узкую скамью. Большинство дворян сели бы дальше от полукруга разложенных вокруг нее юбок, но он придвинулся поближе, и терракотовый бархат его бриджей накрыл искусно вышитые цветы.

– Ваш шарф, – сказал он, не делая ни малейшей попытки вернуть его. Он потер шарф кончиками пальцев. – Как неосмотрительно с вашей стороны было обронить его рядом с беседкой, иначе бы я ни за что вас не нашел.

Элеонора пыталась придумать, что ответить. Все, что он говорил, имело подтекст. Она молча проклинала бесполезные письма, хранившиеся у нее в комнате. Хотя ей и была известна правда о нем, граф Д'Ажене все же оставался аристократом, которого считали весьма непростым даже те, кто знал толк в притворстве, интригах и чувственных удовольствиях высшего света Франции. Здесь не было четких правил, она могла полагаться только на свою интуицию.

– Осмотрительно? – переспросила она с коротким смешком. – Я не столь хитра, как иезуиты, месье. Я просто остановилась, чтобы полюбоваться статуей. Это единственная статуя в саду, которая не заставляет меня краснеть.

Д'Ажене посмотрел на статую с легкой усмешкой.

– Тогда вам, очевидно, не захочется узнать, что прямо за тем поворотом находится Леда.

Она вспыхнула и со смехом покачала головой.

– Невинный лебедь превращается в Юпитера, похищающего свою смертную возлюбленную. Французы! И здесь, в саду, нет ничего, что не содержало бы намеков на обольщение?

Граф пристально посмотрел ей в глаза.

– Нет.

Она опустила взгляд к недоеденному апельсину, зажатому у нее в руке.

– Вы ошиблись, месье. Здесь все же есть человек, который не думает об этом. – Она встретилась с его взглядом.

– Вы? – задумчиво проговорил он. В его глазах сверкнул огонек, какой бывает у игрока, собирающегося открыть очередную карту. – Беседа с вами прошлым вечером говорит об обратном.

– Ах, месье, вы должны простить простодушную болтовню венгерки, оказавшейся в столь блестящей компании. Я просто была поражена.

– Я не уверен, мадам. Ваши слова не соответствуют тому, что говорят ваши глаза.

Элеонора приняла театральную позу, прижав руку к груди и широко раскрыв полные наивного удивления глаза.

– Французские аристократы славятся в Европе… тонкостью своих развлечений. Кого это не очарует? И что говорят мои глаза? В них кричит поэзия любви?

– Вы совсем не очарованы, и в ваших глазах нет любви. Хотя, как я догадываюсь, была.

Она опустила руку и отвернулась. Граф, коснулся пальцем ее подбородка и повернул ее лицо к себе.

– И поэзия не нуждается в криках. – Его большой палец обрисовал ее губы. – На ваших губах остался сок. Мужчина, поцеловавший вас, назвал бы вас сладкой. Это и есть поэзия.

– Это всего лишь ваши выдумки! Где же размер и где рифма? – спросила она.

– Что размер? Всего лишь ритм природы, выраженный в словах, – ответил он. – А ритм природы – он вокруг нас. Колыхание расшитого цветами платья женщины, когда она идет по садовой аллее. – Он наклонился ближе, и она ощутила на себе взгляд, ласкающий ее шею и плечи. Кончиком пальца он провел вниз по ее шее. – Ее палец, проникающий под кожуру апельсина снова и снова, чтобы обнажить сокрытое в нем… сочное… сокровище.

Она подняла с коленей апельсин.

– А если окажется, что это сокровище не стоило того?

– Об этом нельзя судить по одному лишь виду, – ответил граф. – Его надо попробовать, ощутить на вкус. – Он отделил дольку и провел ею по нижней губе, заставляя ее откусить нежную мякоть. Его взгляд был прикован к ее рту. – Видите? Нужно, чтобы его сок коснулся языка, чтобы его сладость попала в запретную темноту рта. А потом… – Он снова легко прикоснулся к ее шее. – А потом позволить ему проникнуть глубже и утолить голод.

Капелька сока повисла у нее на губе, он коснулся ее пальцем и шумно слизнул.

– Сокровище стоило того.

Ее сердце учащенно билось, мешая сосредоточиться, но усилием воли ей все же удалось собрать разбегающиеся мысли.

– Боюсь, месье, что это не так… для тех, кто пробовал лучшие плоды.

Он поднял бровь, выражая признательность.

– А вы, мадам?

Она выдержала паузу и протянула руку ладонью вверх.

– Мой шарф, монсеньор. Благодарю вас, что вернули.

Его темные глаза встретились с ее глазами.

– Я сделал то, что сделал бы любой француз, – проговорил он. Быстрым движением руки он обмотал шарфом ее запястье и натянул шарф, не давая ей опустить руку.

– Месье граф! – Она попыталась осторожно высвободиться, но он держал ее крепко.

Потянув ее руку вверх, он поцеловал ее через шелк.

– Какой нежный материал. Я чувствую тепло вашей кожи, согревающее его. – Он снова припал к ее запястью долгим поцелуем. – Мои губы чувствуют даже ваш пульс. – Затем он встал и отпустил ее руку. – И это тоже ритм природы. – Граф потянулся через голову Элеоноры и сорвал розу. Оборвав душистые сиреневато-розовые лепестки, он осыпал ими ее колени. – Наслаждайтесь одиночеством, мадам, – сказал он и зашагал по дорожке к дому.

Элеонора поспешила вдоль высокой зеленой изгороди. То, что казалось обычной садовой аллеей, неожиданно превратилось в лабиринт. Каким путем она пришла сюда? У статуи Ганимеда ей нужно повернуть направо или налево? Она свернула налево. Нет, нет, когда она шла к беседке, там не было фонтана с Бахусом! Неожиданно она вышла к центральной лужайке и отскочила в сторону, едва не столкнувшись со слугой, собиравшим со стола остатки обеда.

Она прибавила шагу. Ноги не слушались ее. Она злилась на себя за то, что позволила своей коже ощутить его тепло. Мысленно она стала петь гимн, выученный много лет назад, чтобы увести свои мысли от опасного русла. Она мечтала лишь об одном – поскорее оказаться в убежище своей спальни. Остаться одной.

Элеонора открыла дверь в свои апартаменты и громко вздохнула от облегчения. Задвижка легко отошла в сторону, и дверь открылась чуть ли не сама собой.

– Слава Богу, – выдохнула она, прислонившись к двери и закрыв глаза. Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

На нее нахлынули воспоминания о недавнем прошлом и о других временах – о рассветах, днях и ночах.

– Миклош, Миклош, – зашептала она. – Ты достаточно часто проклинал меня. Проклинаешь ли ты меня сейчас – или смеешься?

Ничто не нарушало повисшей тишины, ни звука, кроме тихого короткого удара дерева о дерево, будто кто-то закрыл крышкой деревянную коробку. Элеонора испуганно открыла глаза.

На краю высокой кровати с пологом на четырех столбиках, свесив ноги, сидела тетушка Женевьева. Она виновато отодвинула от себя коробку, в которой Элеонора хранила письма матери. В животе у нее похолодело, но, метнув взгляд к углу за гардеробом, она успокоилась – свернутый пергамент остался нетронутым.

– О, дорогая. О, дорогая, – запричитала Женевьева, дергая за покрывало. – Я просто взглянула одним глазком. – Она робко посмотрела на Элеонору, ожидая гнева племянницы. – В самом деле, моему присутствию здесь нет оправдания. Я всего лишь любопытная старая сплетница. Недаром Дюпейре так меня называет.

Элеонора подумала о своем собственном несчастливом браке и выдавила добродушную улыбку.

– Наоборот, как мило с вашей стороны навестить меня после столь великолепного обеда. – Она прошла через комнату и села на кровать рядом с Женевьевой. – Я уж и не помню, когда последний раз ела… сладкий плод из рук мужчины… когда я ела куропатку, фаршированную трюфелями.

Женевьева выглядела несчастной.

– Я подвела тебя, дорогая. Ты такая красивая, воспитанная. – Элеонора вздрогнула, но промолчала. – Я должна была знать, что твоя матушка отправила тебя сюда, чтобы ты смогла найти мужа. Почему Дельфина не сказала об этом прямо? Держу пари, у твоей семьи земли больше, чем у короля Франции, так что найти подходящего…

– Нет, тетя, – прервала ее Элеонора. Она погладила сцепленные пальцы пожилой женщины. – Нет, я здесь не затем, чтобы…

– Зачем отрицать, дорогая? Я достаточно видела в той коробке, чтобы понять наставления твоей матушки. – Она печально покачала головой. – Это Дюпейре настоял на том, чтобы пригласить всю эту крикливую компанию… Ну да не в этом дело. Скажу лишь, что большинство мужчин здесь женаты – и многие достаточно хитры, чтобы скрывать это от тебя.

– Ну право же, тетя, я приехала сюда лишь для того, чтобы отдохнуть от бесконечных разговоров о войне. Чарльз Альберт, Мария Терезия, Фридрих, Луи… – Элеонора зажмурилась, не зная, кто сильнее жаждет крови: ее братья или ее мать. У них были разные враги, но жажда расправы с ними была у них одинаковой. – Фридрих Прусский захватил Силезию, – начала Элеонора, повторяя литанию, которую ей приходилось слышать слишком часто. Мария Терезия хочет получить ее обратно. Чарльз Альберт Баварский мечтает о титуле императора Священной Римской империи, которым семья Марии Терезии, как он считает, владеет слишком долго, и поэтому он становится на сторону Фридриха. Луи Французский хочет стать повелителем всей Европы, поэтому он сначала объединяется с Фридрихом, потом с Марией Терезией, а теперь снова заигрывает с Фридрихом. Но все прекрасно понимают, к чему ведут эти королевские амбиции – к войне.

Открыв глаза, она увидела, что Женевьева в ужасе смотрит на нее.

– Разговоры о войне? О, бедняжка ты моя! Но не волнуйся. Я знаю, что действительно имеет значение. – Женевьева запнулась и потерла кончик носа. – Здесь есть несколько подходящих мужчин, но я могу пригласить других, не важно, что скажет Дюпейре. Например, Сен-Тривье… Нет, не пойдет. Он так беден, что шьет себе френчи из старых фамильных гобеленов. Или де Солленель. – Она хихикнула и бросила на Элеонору хитрый взгляд. – Нет, не думаю. Он и главный кондитер… – Она скрестила два пальца и покрутила ими. – Потом де Кле и Сен-Жюст. Возможности, возможности. Остается лишь Д'Ажене, но он, естественно, вне игры.

Сердце Элеоноры сильно забилось.

– Потому что он женат?

Женевьева вздрогнула.

– Что за вздор! Попомни мои слова: не успеет он предстать перед священником, как окажется в Бастилии. Уже издано с дюжину писем lettres de cachet с его именем. Они просто не успели дойти до него.

– Lettres de cachet? Королевские приказы об аресте? – спросила Элеонора.

«Значит, совершенные им убийства не сойдут ему с рук?» – подумала она и добавила с притворным равнодушием: – Я бы скорее представила его в окружении обезумевших женщин, чем тюремщиков.

– Никто не сходит с ума по Д'Ажене, дорогая. Это, однако, не значит, что никто не пытался окрутить его. Находились такие дурочки. Красив как дьявол – да он и есть дьявол, если хочешь знать. У него была бурная юность, такие с годами не меняются. – Женевьева пожала плечами. – A lettre de cachet – удобная штука, им можно воспользоваться, а можно и нет, в зависимости от прихоти того, у кого приказ находится. Но Д'Ажене нет дела до чьих-то прихотей, хотя ни один тюремщик не жаждет встретиться с ним.

«И не только во Франции», – подумала Элеонора.

– Как вы все усложняете, тетушка.

Женевьева погладила ее руки.

– Ты такая наивная, дорогая. Будет лучше, если ты такой и останешься.

Элеонора отвернулась, чтобы скрыть горькую усмешку.

– Нет, тетушка, я не наивна. Может ли быть наивной женщина, видевшая тело своего мужа на поле битвы? «Или тело возлюбленного, после того как он побывал в руках турок?» – добавила она про себя.

Женевьева покачала головой и горестно цыкнула.

– По крайней мере, меня утешает то, что Миклош сражался не с французами, когда его убили.

– Нет, честь сражаться с французами досталась моим братьям. Во всяком случае, двоим из них. Кристоф тогда был слишком юн, к его бесконечной досаде, но Эндрес и Габриэль участвовали в битве за Филипсбург. – Элеонора взяла в руки коробку с письмами матери и провела пальцами по гладкой полированной поверхности. «Где они и встретились с Д'Ажене, сыном дьявола, таким же безжалостным, как и его отец. Иначе как бы я оказалась здесь?» Женевьева затаила дыхание.

– С ними, надеюсь, ничего не случилось?

– Они очень гордились своими ранами. Ни одна из них не была смертельной. Это Миклошу выпала участь погибнуть в бою. Они очень сердились на него за это.

– Д'Ажене тоже сражался при Филипсбурге, – сказала Женевьева. – Ходят бесчисленные слухи о его мужестве. Наслушавшись обо всех этих дуэлях, в которых он постоянно участвует, можно догадаться, что его не очень-то напугаешь шпагой. – Она поджала губы. – Но нет, рассказы о его доблести затмевают даже слухи о его грехах, совершенных им за год. Его Величество возвел его из шевалье в графы – вот что делает сила оружия! – и его чествовали везде, где еще принимали. То есть почти везде. – Тетушка подняла брови и вздохнула, словно удивляясь такой глупости света. – И ему завидовали. Ох, как ему завидовали! Вплоть до той самой истории с Рашанами в Париже.

– Что это за история, тетушка? «История об убийстве?» – хотела спросить она.

Женевьева фыркнула.

– Ради всех святых, лично я не знаю, как все было. И, бьюсь об заклад, никто не знает. Спроси у него! – Она наморщила лоб, словно задумавшись о чем-то. – Погибли три человека. Фаворитка короля представила все так, будто они дрались из-за нее, хотя любому известно, что Д'Ажене отклонил ее «приглашение». Готова поспорить на свои лучшие рубиновые серьги, что женщины здесь абсолютно ни при чем. – Рука Женевьевы потянулась к мочкам ушей и пощупала жемчужные и красные капли. – Ну хорошо, хотя бы на гранаты.

Элеонора хотела узнать что-нибудь еще, но в дверь поскреблась служанка. Услышав разрешение войти, она проскользнула в комнату.

Глаза девушки горели от удивления. Она сделала глубокий реверанс и протянула сложенное и запечатанное письмо.

– Мне велели вручить его вам, мадам графиня.

Женевьева резко встала.

– Кто, дитя мое?

Карие глаза метнулись в сторону маркизы Дюпейре и опять к хозяйке, но Элеонора повернула печать к свету, не обращая на девушку никакого внимания. Служанка снова присела.

– Простите, мадам, но я не знаю. Мне дал его лакей.

Элеонора оторвала взгляд от письма, изобразила благодарную улыбку и отпустила служанку.

Дверь скрипнула и закрылась. Элеонора вновь осталась наедине с тетей.

– Ну? – сказала Женевьева. – Ты разве не собираешься его распечатать?

Элеонора потерла пальцем печать. Средиземноморский сокол Д'Ажене.

– Возможно, позже, тетушка.

Женевьева удовлетворенно улыбнулась и направилась к двери.

– Уже любовное письмо, дорогая? Как мило. – Она нахмурилась. – Надеюсь, не от кого-нибудь из этих женатых негодяев? Остерегайся эт…

– Нет, – перебила ее Элеонора, – нет, оно не от женатого негодяя. – Она приложила руку ко лбу, как будто ее мучила головная боль. – Прошу вас, тетя, поверьте, я здесь не для того, чтобы найти мужа. Я приехала, просто чтобы обрести покой. «Покой, который свершившееся возмездие даст семье, мечтающей о нем так долго».

Женевьева понимающе кивнула.

– Конечно, конечно, дорогая. Я уверена, что в замке Дюпейре ты найдешь то, что ищешь. – Дверь за ней закрылась.

Элеонора бросилась на кровать, сжимая в руке нераспечатанное письмо. Во рту у нее еще остался слабый вкус апельсина. Какая же она дура! Встреча с Д'Ажене в беседке была всего лишь очередной партией в начатой ею смертельной игре, но она ярко помнила все то, что ей хотелось забыть, помнила все слишком отчетливо, как ни старалась забыть, а ведь именно этого и ждал от нее граф.

Она подняла глаза. На шелковом пологе кровати красовалась живописная сцена: смущенная лесная нимфа, убегающая от сатира. Она и Д'Ажене? На заднем плане была изображена другая пара: смеющаяся нимфа, убежавшая от своего преследователя.

Как она завидовала этой нимфе! Она взглянула на часы, стоявшие на каминной доске, – фарфоровую статуэтку Артемиды, побеждающей своего дерзкого возлюбленного. Она перевела взгляд на письмо, зажатое в руке. «Каким должен быть мой ход, Д'Ажене? Ты думаешь, что это игра, но это – дуэль». Она сощурила глаза и провела уголком сложенного листа по нижней губе. «Дуэль…»

Она приподнялась на локте. В голове у нее зазвучал громкий голос ее брата Кристофа: «Отвлекающий удар и отступление, Эл! Отвлекающий удар и отступление. Заставь врага подойти поближе».

Она горько рассмеялась. Ей определенно удалась та часть, что была связана с «отступлением». «А теперь, – подумала она, скользя пальцем под печать и ломая ее, – только бы справиться с отвлекающим ударом».

Она развернула плотный лист белой бумаги. На колени посыпались лепестки дамасской розы. Их аромат наполнил комнату. Лист был чистым – за исключением изящной буквы «А» в правом нижнем углу.

«Touche, – подумала она, – но это еще не первая кровь, Д'Ажене. Такая честь выпадет мне».

В замке Дюпейре было двое клавикордов, и Ахилл прошел через несколько залов ко вторым. Первые, сделанные в Германии, стояли в большой музыкальной комнате, обычно шумной, заполненной флиртующими мужчинами и женщинами, в комнате, которую, как он знал, венгерская графиня по возможности избегала.

Приблизившись к украшенной витражами двери, граф услышал звуки незнакомой мелодии. Он повернул ручку и вошел, не пытаясь казаться незамеченным, но и не привлекая к себе внимания. Он никогда не изменял своей привычке отдаваться воле Судьбы; он относился к ней, как к любой смертной женщине, потому что подарки Судьбы были дорогими, редкими и зачастую интригующе неожиданными.

Комната была слишком мала для замка, а благодаря ширме, отгораживающей аккомпанирующих музыкантов, она казалась еще меньше. Ахилл сел на ближайший стул, намереваясь послушать игру графини Баттяни. Он наблюдал, как она внимательно смотрит в раскрытые перед ней ноты. Заметив вазу с розовыми лепестками, стоявшую на клавикордах, граф удивленно поднял бровь. Должно быть, она посылала за ними слугу, чтобы добавить к тем, которые он прислал. Этот жест не говорил ни о ее излишней скромности, ни о сентиментальности, и это порадовало его больше, чем ему того хотелось.

Фальшивая нота заставила Элеонору остановиться. Она склонила голову набок и повторила фразу более медленно. Несмотря на то, что она разучивала новый отрывок, ее пальцы двигались быстро и уверенно. Она повторяла его снова и снова, каждый раз увеличивая скорость, пока ей не удалось исполнить его в темпе аллегро, в котором он и был написан. Затем без всякого перехода она заиграла все еще раз с самого начала.

Это был отрывок, которого Ахилл не слышал раньше, но стиль показался ему знакомым. В голове мелькнула догадка: скромная графиня, должно быть, имела связи с далеко не таким скромным двором Вены, где Бонни служил придворным музыкантом. Он нахмурился, подумав о том, что еще не все фигуры расставлены на их игральной доске.

Еще одна фальшивая нота.

– Ну вот! – воскликнула она и повторила несколько последних тактов экстравагантной и чрезвычайно трудной концовки «Ступени к Парнасу» Фукса. Закончив игру, ее руки взмыли в воздух. – Видите, мистер Бонни, я могу сыграть несколько отрывков.

– Готов поспорить, что больше, чем «несколько», – сказал Ахилл и с удовлетворением увидел, как она вздрогнула от неожиданности. Она не подозревала, что он здесь. Прекрасно. Женщина, которая способна настолько увлечься музыкой, может со временем увлечься и им. Хотя бы ненадолго. – Мадам, ваша игра талантлива и вдохновенна, – добавил он. – Два качества, которые я особенно люблю.

Графиня поднялась со стула и встала рядом с клавикордами, положив одну руку на инструмент, словно певица, собирающаяся исполнить сольный концерт.

– «Вдохновенна?» Скорее, сдержана, месье, – сказала она и медленно опустила взгляд, на мгновение задержавшись на вазе с розовыми лепестками, – или это ему только показалось, – это качество вы тоже любите? – спросила она, подняв глаза.

– Иногда, мадам. – Он встал и подошел к клавикордам. – Гнев может согреть кровь не хуже любого другого чувства. – Ахилл поворошил лепестки, и несколько из них упало на полированную поверхность. Он размял один лепесток и помахал ладонью перед носом. – Но не только гнев согревает кровь.

Ему показалось, что она покраснела, но день близился к вечеру, и он мог ошибаться. Элеонора отвернулась и, к его удивлению, хихикнула.

– По-моему, гнев скорее порождает паралич, чем страсть. А вот музыка…

– Ах, мадам, вы читаете мои мысли. – Он сел за клавикорды и стал играть пьесу Фукса с самого начала.

Звуки первого такта заставили Элеонору повернуться.

– Вы играете? – спросила она, не скрывая своего удивления.

– Когда выпадает такая возможность, мадам. – Его пальцы быстро бегали по клавишам. – И иногда даже на клавикордах. – На этот раз она действительно покраснела, и он остановился на середине такта.

Элеонора оперлась на полированную деревянную крышку.

– Прошу вас, продолжайте.

Сейчас ее лицо было близко. Ее рот слегка приоткрылся в ожидании продолжения.

– Хорошо, – сказал он с легкой усмешкой, скользнув взглядом по ее пышной груди, выдающейся над туго затянутым корсажем бледно-голубого платья. – Наклонитесь поближе, – попросил он, и она подчинилась.

Он играл короткий отрывок, полный малых терций. Звуки легко парили над ним, проникали сквозь него. Будь он один, он закрыл бы глаза, наслаждаясь хрупкими образами, которые рождали в нем звуки.

Заслушавшись, Элеонора положила голову на руку, взгляд ее обольстительных зеленых глаз из-под полуопущенных ресниц смягчился. На ее коже цвета слоновой кости вспыхивали золотом длинные лучи позднего послеполуденного солнца. На грациозную шею опустился локон.

Он представил, как капелька сока медленно стекает по этой изящной, длинной шее, как он слизывает сладкую влагу с ее кожи. Он удержался, чтобы не поцеловать ее в беседке, но скоро эта преграда исчезнет, пообещал он себе, 'потому что вкус страсти на ее теле будет слаще любого плода.

– Вам знакомо это? – спросил Ахилл, взяв малый терцаккорд. И вопросительно посмотрел на графиню: знает ли она, что означает эта особая последовательность звуков?

Она покачала головой, все еще поглощенная музыкой. Граф резко прервал игру.

– Вы знаете, что это значит?

– Значит? – эхом отозвалась она. Слабая улыбка тронула ее губы, и он представил эту улыбку на ее лице после долгого, медленного крещендо, завершившегося экстазом. – Пастораль? – спросила она. Нежный смех вырвался у нее из груди, как будто она хлебнула слишком много вина. – Только не говорите, что это скачущие нимфы.

– Это не нимфа, мадам графиня. Эти три ноты означают смертную женщину, ждущую прикосновения ее возлюбленного.

– А какие ноты изображают мужчину, месье граф?

Он взял большой терцаккорд, не спуская глаз с ее лица.

– Смертный мужчина. Удовлетворенный.

Элеонора опустила глаза и провела кончиком пальца по краю клавикордов.

– В музыке – как в жизни. Женщина ждет, мужчина удовлетворен. – Она выпрямилась. – Лучше уж нимфы, – сказала она и, погрузив пальцы в розовые лепестки, разбросала их по клавиатуре. – Они, по крайней мере, время от времени могут наслаждаться сами собою. Она присела перед ним в глубоком реверансе.

– Я чрезвычайно благодарна вам за урок музыки. Доброго вам вечера, месье граф.

Он кивнул, провожая ее взглядом до двери. Когда она была уже на пороге, он сыграл малый терцаккорд и вслед за ним – большой.

– Доброго вечера, мадам… – Дверь захлопнулась. – Нимфа…

Ахилл уставился на клавиатуру, не отнимая рук от клавишей, усыпанных розовыми лепестками. Она способна свести с ума. Отнюдь не скромная нимфа. Нет… Он улыбнулся. Ничего общего. Его пальцы взяли малый терцаккорд. Ты сама Артемида, не правда ли, моя графиня? Неуловимая богиня охоты – пока ей на пути не попался Орион-охотник. Берегитесь охоты, мадам Баттяни. В отличие от Ориона, я не проиграю.

«Еще один вечер за картами», – Элеонора подавила стон и, изобразив улыбку, вслед за тетушкой Женевьевой направилась через Зеленый салон. Столы уже были подготовлены к игре. Ее тетушка, вероятно, опьяненная последними выигрышами, решила, что не стоит тратить время на танцы, когда его можно провести с куда большей пользой.

– О, дорогая, – сказала Женевьева, внезапно остановившись и повернувшись к Элеоноре. – Как это ни прискорбно, но я должна представить тебя гостям, прибывшим вчера вечером. Она подвела Элеонору к группе из трех человек, стоявшей у дальнего стола и частично скрытой растущим в кадке апельсиновым деревом. С одним из них, любителем посплетничать, виконтом Виньи, она уже была знакома, и Женевьева представила ее остальным – маркизу и маркизе Рашан.

Маркиз оказался тем человеком, с кем Д'Ажене накануне вечером играл в карты и который назвал графа убийцей. Мужчина лет тридцати пяти. Его одежда была ему явно мала. Он сощурил глаза и окинул Элеонору взглядом, каким проголодавшийся смотрит на фаршированного фазана. Элеонора обменялась с ним банальными любезностями, он пожал плечами и извинился.

Его жена, Жоэлль, маркиза де Рашан, наградила ее вежливой, немного отсутствующей улыбкой.

– Как мило, мадам Дюпейре, – сказала она пожилой женщине. – Очень мило. Жаль, что мы сейчас не при дворе. Я знаю одного отчаянного месье, который готов отвалить кругленький кусок за такое приобретение, как мадам Баттяни. Даже несмотря на то, что она иностранка.

Женевьева почувствовала себя неловко.

– Кругленький? – переспросила она и виновато взглянула на Элеонору. Французские придворные и их жены прославились на всю Европу своей жадностью. Жизнь при Парижском дворе была настолько разорительной, что они научились извлекать выгоду буквально из всего. Сватовство, как слышала Элеонора, было одним из самых доходных занятий, как и оказание всякого рода услуг фаворитке короля.

– Кругленький, – повторила мадам де Рашан с отсутствующим видом, скользя взглядом по толпе за спиной у Женевьевы и Элеоноры. Виньи хихикнул, и Жоэлль метнула в него злобный взгляд.

Подошел слуга и отвел Женевьеву в сторону, чтобы что-то уладить с нею. Жоэлль проводила ее взглядом и зашипела на Виньи.

– Где Д'Ажене? Надеюсь, не удрал после вчерашней жалкой игры с моим мужем? Я не собираюсь тащиться из-за него еще три мили, даже если дело касается самого короля.

Виньи улыбнулся.

– Скорее, фаворитки короля. Она ведь до сих пор не простила Д'Ажене за то, что он отверг ее? – Под нетерпеливым взглядом мадам де Рашан он продолжил: – О нет, он не удрал, смею вас заверить, мадам. Но он вряд ли будет танцевать на столе, чтобы его можно было легко заметить. – С хитрой улыбкой виконт поклонился Элеоноре. – Простите меня за грубость, мадам Баттяни, но маркиза разыскивает свою… мм… пассию.

Жоэлль ударила Виньи веером.

– Графиня не ребенок, Виньи. – Она пристально посмотрела на Элеонору. – Мы с графом Д'Ажене были любовниками, мадам. Я приехала сюда, чтобы поговорить с ним о… об одном срочном деле.

Жизнь научила Элеонору скрывать свои чувства, поэтому шок от услышанного не нарушил ее внешнего спокойствия. Краем глаза она заметила, как на выразительном лице Виньи мелькнуло скептическое выражение, прежде чем оно приняло обычный вежливо-учтивый вид.

– Если в доме Рашанов ожидают наследника, – сказал Виньи, как можно безразличнее скользнув взглядов по тонкой талии маркизы, – то я, вероятно, должен заметить, что граф Д'Ажене покинул замок де Жемо – место вашей последней встречи – более семи месяцев назад.

– Наследник! Боже, что за глупость. – Маркиза передернула плечами и снова ударила Виньи веером по руке. – Не будьте ослом, Виньи. Я знаю, когда он покинул Жемо. Как по-вашему, почему я здесь, глупец?

– Чтобы возместить убытки мужа, я полагаю?

– Возместить? Зачем? Чтобы он опять все растратил? – спросила маркиза не очень убедительно. – Не сомневаюсь, что вы уже слышали о прошедшей ночи.

Виньи отвесил ей поклон.

– Удача улыбнулась месье Д'Ажене.

– Я бы сказала, она улыбается ему слишком часто. Хотя все может измениться. – Маркиза наклонилась к Элеоноре и сжала ей руку. – Так или иначе.

Элеонора вежливо улыбнулась. Маркиза, казалось, была разочарована. Она убрала руку.

– Так или иначе, – повторила она и оглядела собирающихся гостей. В порыве раздражения она извинилась и отошла.

Виньи послал Элеоноре сочувствующий взгляд.

– Мадам де Рашан слишком озабочена.

– Судя по тому, сколько тратит ее муж, ей есть о чем беспокоиться.

Старый сплетник смерил Элеонору оценивающим взглядом и понимающе улыбнулся.

– Возможно. Хотя говорят, что интересы Жоэлль… изменились.

В гуле толпы произошла едва уловимая перемена, словно в нотах изменился ключ, и Элеонора инстинктивно посмотрела на вход. В дверях стоял граф Д'Ажене, одетый в пурпурный бархат, отделанный черным. «Как крепкое вино в темноте ночи», – подумала она.

Виньи помахал рукой, привлекая внимание графа. «Нет, – подумала Элеонора, – не хочу, чтобы меня видели с ним в столь людном месте». Не много можно было сделать на глазах у любопытной толпы. Она собралась было уйти, но Виньи задержал ее, взяв за руку.

– Ни за что не поверю, что вы были официально представлены графу Д'Ажене, – произнес он с озорным огоньком в глазах.

– Я… – Элеонора отвела взгляд от приближающегося графа, как и подобает женщине, официально не представленной мужчине.

– А вот и он, – сказал Виньи, кланяясь графу Д'Ажене. – Мадам, хотя это обязанность вашей тети, боюсь, она о ней забыла, так что позвольте мне? Это месье Д'Ажене, известный… почитаемый герой последней войны. Месье, это мадам Баттяни, очаровательная гостья из Венгрии, хотя мне кажется, что она живет в Вене, как и многие ее соотечественники.

Граф поклонился ей с полнейшим безразличием.

– Мадам, – сказал он равнодушно.

– Месье, – ответила она в тон ему и присела в безликом реверансе, какой адресовала бы любому. Виньи был явно разочарован.

– Взгляните-ка! Все уже рассаживаются, – сказал он и указал на ближайший незанятый стол. – Полагаю, игра не на жизнь, а на смерть?

Д'Ажене смерил его взглядом, полным высочайшего презрения.

Элеонора раскрыла веер и сказала:

– Я не люблю вист. Даже в три руки.

– Может, ломбер?

Элеонора собралась было отказаться, но Д'Ажене опередил ее.

– Короткая игра, – сказал он, быстро кивнув Элеоноре, и снова повернулся к Виньи. – Если мадам желает.

Виньи с готовностью пододвинул ей стул. Она снисходительно поблагодарила Д'Ажене и села.

– Это все-таки интереснее, чем смотреть, как играют другие.

Взяв на себя роль хозяина, Виньи распорядился, чтобы принесли вина и колоду карт. Элеонора и граф сидели беком друг к другу и держались холодно-вежливо. Никто бы и не догадался, что она касалась губами его пальцев и осыпала его руки розовыми лепестками.

Слуга принес карты на серебряном подносе. Взяв колоду, Виньи бросил на нее недовольный взгляд и накинулся на слугу:

– Это не те карты. Мы просили испанские, болван! – Виконт встал и поклонился. – Извините, я на минуту, – сказал он.

Ахилл сделал глоток вина и уставился на люстру, висевшую над соседним столом.

– Как продвигаются поиски мужа? – спросил он, не меняя позы.

– Моя тетя слишком болтлива, – заметила Элеонора, холодно улыбнувшись. На ее лице не отразилось и тени смущения. – Я не преследую цель найти мужа. Муж – это источник неприятностей, а брак – не что иное, как епитимья, налагаемая на учениц за еще не совершенные грехи.

– А что вы скажете о грехах Матери Евы?

– За них, вне всякого сомнения, уплачено сполна. А что вы скажете о грехах Адама? Ему бы не составило труда отказаться от яблока и спасти всех нас от очень многих бед.

– Ах, искуситель против искушенных, – задумчиво проговорил граф. В его голосе послышались чарующие нотки, хотя она знала, что никто бы не заметил их из-за его явного внешнего безразличия. – Соблазнитель или соблазненный – кто виноват?

– Тот, кто проигрывает. Тот, кто слаб.

– А вы жестоки. Жертва уже есть соблазнитель. Разве она слаба?

– Она? Женщины редко бывают соблазнительницами.

– Очень редко, чтобы быть совсем точными… но все же бывают.

Вернулся Виньи, и граф перевел разговор на банальности, снова превратившись в скучающего гостя. Ей хотелось, чтобы их… игра… оставалась между ними, но почему и ему хотелось того же? Разумеется, это не было с его стороны заботой о том, чтобы она не стала объектом грязных сплетен.

Ему бы ничего не стоило рассказать обо всем Виньи, но он этого не сделал. Он ясно дал понять, что они друг другу чужие и впредь останутся таковыми.

«Какое благородное решение, – подумала она саркастически. – Сын дьявола ни за что не стал бы действовать так… так хитро и коварно».

– Ваш ход, – сказал граф Д'Ажене голосом, полным небрежной усталости. Так могут говорить лишь французы.

Она сделала ход и проиграла.

На губах у Д'Ажене заиграла тонкая улыбка.

– Похоже, вы недооценили своего противника.

Она встретилась с ним взглядом.

– Должно быть, так. Еще одну?

Глава 4

На следующее утро Ахилл встал рано. Он выскользнул из-под шелковых простыней и подставил свое стройное тело под длинные лучи солнца. В воздухе чувствовалось какое-то томление, словно кто-то раздавил палочку корицы.

Он выкупался в воде, ароматизированной сандалом, облачился в черный халат и уселся с чашкой густого, сладкого кофе за томик своего любимого трубадура, Бернара де Вентадура.

Старая поэзия была ниточкой, связывающей его с отцом. Они вдвоем часами могли сидеть у окна в библиотеке, читая древние манускрипты. Отец с улыбкой наблюдал, как его сын, запираясь, одолевает архаичные французские тексты. Труды трубадуров были мало известны, но Ахилл хранил манускрипты, переписанные еще сведущими в искусстве монахами и переплетенные в великолепную кожу. Эти манускрипты, а также несколько более поздних книг, написанных Вольтером и Монтескью, он всегда возил с собой.

Когда-то книги доставляли ему радость. Но в последние годы, после того, что случилось в Париже, после всего, что он сделал, книги стали его убежищем, где он мог укрыться от голоса собственной совести. Раньше ему казалось, что книги – его единственное средство спасения, но с недавних пор он стал ощущать, что в кромешном мраке забрезжили первые лучи. Надежда на спасение оказалась не такой призрачной, как он думал.

«О, прекрасная и желанная любовь», – начал читать он, и в памяти возник образ экзотической темноволосой красавицы. В этот момент кто-то поскребся в дверь.

Спросив разрешения, в комнату вошел Боле. Поклонившись Ахиллу, управляющий закатил глаза и доложил:

– Месье Дюпейре.

Ахилл поморщился. Обязанности гостя не доставляли ему удовольствия. Отложив книгу и прогнав видение, он кивнул.

Спустя мгновение дверь распахнулась, и в комнату, сыпя проклятиями, проковылял, опираясь на палку, маркиз Дюпейре.

Он хлопнул по спине поспешившего на помощь Боле.

– Оставь меня, проклятый болван. – Слуга безропотно подчинился. Дюпейре упал на стул напротив графа.

– Следует выслать жен в деревню.

– Это и так деревня, – резонно заметил граф.

– Значит, в другую деревню. – Дюпейре фыркнул и грохнул кулаком по столу. – Чертова дура. Разрешила этой нахлебнице, своей племяннице, взять моего лучшего гунтера, Тоньерра! – Он поерзал на стуле, бросив гневный взгляд на графа. – И поэтому, Д'Ажене, мне пришлось отложить охоту. Утро обещало прекрасный день. В такой день! – Он вздохнул. – Упрямая старая… Никогда не женитесь, Д'Ажене. Никогда, никогда, никогда! – Он снова ударил по столу. – Тоньерр! Можно ли поверить? Если она загонит его… почему той драгоценной племяннице с кошачьими глазами приспичило выбрать именно это утро?.. Однако я предупредил! «Ни одна из моих лошадей, – сказал я ей, – ни одна из них не выходит из конюшни раньше девяти!» Дюпейре встал, тяжело опершись на палку.

– Приятно было поговорить, Д'Ажене. Не знаю, почему эта глупая женщина жалуется, что вы сущий дьявол. Это не так уж плохо для мужчины. – Его взгляд помрачнел, и он заковылял к двери. – Неженатого мужчины. Чертова дура… – Он согнул колено, чтобы пнуть тяжелый стул, но остановился на полпути и выругался. – Я уже сделал эту глупость. Черт возьми, я, кажется, сломал палец… – Под его бормотание дверь закрылась.

Ахилл отпил кофе и посмотрел в окно. Переведя взгляд на часы, он увидел, что уже было двадцать минут девятого. Он позвонил своему камердинеру. Тот вошел и поклонился.

– Я еду на охоту, как и было запланировано, – сказал ему граф.

Спустя полчаса Ахилл шел через салон с золочеными зеркалами, направляясь к конюшням, когда вслед за ним неожиданно бросилась женщина.

– Месье! – позвала она. Это была мадам де Рашан. Ахилла подмывало не ответить ей. Они были одни. Он посмотрел на стеклянные двери, ведущие на террасу, почти ожидая увидеть там венгерскую графиню. Он вспомнил огонек возбуждения, вспыхнувший в ее зеленых глазах, когда он упомянул о прогулке верхом. Он собирался зажечь от него свое собственное пламя.

– Д'Ажене! Д'Ажене, вы еще будете меня благодарить! – Голос маркизы дрожал от возмущения.

Он повернулся и слегка поклонился.

– Неужели, мадам?

– Вы, черноглазый… – Ее глаза сузились от гнева и обиды. Она круто развернулась, взметнув широкими юбками. – От вас больше семи месяцев ничего не было слышно. Вы даже не пытались увидеться со мной. Стало быть, наша встреча с вами в Жемо для вас ничего не значит?

– Час, проведенный в кустах? – У Ахилла свело в животе от воспоминаний, но он лишь поднял бровь. – Или вы думаете, что я стану утруждать себя тем, что последую за женщиной за одно только обещание ее постели? После встреч в кустах мало что остается. – Неожиданно он вспомнил запах дамасских роз и вкус апельсина. – Хотя иногда…

– Я говорила мадам де Шатору, что вы не будете меня слушать, – сердито сказала Рашан. – Но фаворитка короля хочет дать вам последний шанс. Однако она далеко не глупа, Д'Ажене. Она знает, что вы думаете только о себе.

Кому-то гневное лицо леди Рашан, обрамленное высокой напудренной прической, могло показаться хорошеньким. Он же считал его заурядным, прекрасно отражающим ее сущность.

– В настоящий момент я думаю о том, чтобы покататься верхом, мадам. – Он кивнул и повернулся, чтобы уйти.

– Подумайте об этом, месье: фаворитке короля угодно, чтобы вы вернулись в Париж. Она вас простила. Подумайте о власти, которая ждет вас. О… возможностях для ваших дьявольских развлечений. Вы увидите, что ла Шатору умеет забывать. Даже ваши грехи, Д'Ажене.

– Зато я не забыл их. – Он слегка улыбнулся. – И не собираюсь.

Маркиза была явно рассержена.

– Можно ли вам угодить? И сами-то вы знаете, что удовлетворило бы вас? Как может такой эгоист, как вы, отказываться от денег, власти, влиятельности? Об этом мечтает каждый.

– Я не каждый, мадам. – Он смотрел ей в лицо, но она избегала его взгляда. – Как же плохо вы меня знаете. – Он потер большим пальцем ладонь, затянутую в черную замшевую перчатку для верховой езды. – Как мало все знают обо мне. И о моих грехах. Мой эгоизм особого рода. Ему не нужны милости фаворитки короля… – его голос зазвенел, как остро заточенный стальной клинок, – или ее сводни.

Ла Рашан чуть не задохнулась от обиды.

– Вы зашли слишком далеко! – завизжала она и, схватив фарфоровую статуэтку, метнула ее в Д'Ажене.

Он даже не пошевелился. Статуэтка пролетела мимо и врезалась в стену позади него.

– Ла Шатору, должно быть, предложила вам немалую сумму, – сказал он спокойно. – Десять, двадцать тысяч луидоров? Или вашему мужу пожалуют доходное место при дворе? При определенной сноровке на подкупах и взятках там можно без труда сделать пятьдесят или сто тысяч.

Мадам де Рашан зло рассмеялась.

– Почти двести. – Прищурившись, она посмотрела ему в глаза. – Ла Шатору не простит вас дважды, Д'Ажене. Если вы откажете ей в этот раз, никто не знает, что тогда произойдет. Всем нам будет лучше, если вы вернетесь в Париж. Да, Рашану необходимо это место, но вы… вы один, Д'Ажене. Вы что, не понимаете? И пока вы не вернетесь в Париж, вы всегда будете один. Ла Шатору позаботится об этом.

– На днях я уезжаю, – сказал Д'Ажене. Мадам де Рашан облегченно вздохнула, и на ее лице появилась торжествующая улыбка. – Чтобы присоединиться к нашей армии в Баварии.

– Нет! Позвольте мне сказать ей, что вы вернетесь.

– Можете передать ей, что я приму лишь приглашение короля, а не его шлюхи.

– Дурак! – закричала ла Рашан. Она оттолкнула со своего пути стул, и ее каблуки громко застучали по мраморному полу. – Думайте о том, что делаете…

– Это вы думайте в следующий раз, прежде чем браться пособничать шлюхе.

– Ублюдок! Рашан говорил, что вы ни за что не согласитесь.

Перед глазами Ахилла возникла красная пульсирующая пелена, превратившаяся в жгучую багровую точку. Он двинулся на мадам де Рашан.

– Д'Ажене, нет! – воскликнула она, загораживаясь стулом и отступая. – Я хотела сказать…

Он схватил стул и отшвырнул его в сторону. Раздался оглушительный звон стекла, эхом отозвавшийся от стен. Сверкающие осколки зеркала заиграли сотнями бликов в лучах утреннего солнца.

Маркиза с криком выбежала из комнаты.

– Вы заплатите за это!

Через мгновение красное свечение исчезло и к графу вернулось спокойствие.

– Я согласна, – раздался чей-то голос. В комнату вошла графиня Баттяни, небрежно приподняв подол платья над рассыпавшимся стеклом. – От этого зеркала всегда слепило глаза.

Он ждал, сложив руки на груди. Как долго она была здесь? И будет ли на этот раз играть в невинность. Стекло хрустело под ее ботинками, когда она направлялась к дверям террасы. Проходя мимо, она чуть заметно кивнула графу.

– В конце концов, месье, почему непременно нужно освещать все темные углы?

Д'Ажене поклонился, показав, что понял ее насмешливый вопрос.

– В самом деле, почему, мадам? Иногда свет очень отвлекает.

– Значит, вас легко отвлечь? Жаль. Хотя, возможно, это объясняет, почему кое-кто в Париже так суетится, стремясь стать вашим покровителем.

– «Суетится», мадам?

– «Суетится», месье. Как крысы в темном углу. – Она вышла на залитую утренним солнцем террасу.

Ахилл проводил ее взглядом. Он улыбнулся и пошел следом. Что ж, в конце концов, это Дюпейре отменил свою охоту, а не он.

Увидев рядом с гунтером Дюпейре гнедого жеребца Ахилла, Элеонора немного растерялась.

– Нет, мне жаль, но ты все перепутал, – сказала она конюху, седлавшему ее коня. – Я поеду одна.

Конюх опешил, но Ахилл предупредил его протесты.

– Это безрассудство – ехать одной, – возразил он. – Что вы будете делать, если ваш конь наступит на кроличью нору и сломает ногу.

– Пойду пешком.

– А если вы сломаете ногу?

– Тогда я поползу, месье. Я хочу поехать одна.

Граф опустил глаза, чтобы она не заметила, что ее слова задели его.

– Почему, мадам? Наверное, у вас свидание?

С помощью конюха она забралась в седло и повернулась к Ахиллу, стараясь не дать своему раздражению выплеснуться наружу. Потемневшие от гнева глаза скользнули по его лицу.

– Вы обижаете меня, месье. Не судите о других по себе. – Она развернула коня и поскакала на восток.

Ахилл выругался про себя.

– Эй, грум, – сказал он стальным голосом, не спуская глаз с удаляющейся фигуры графини. – Даю луидор, если ты оседлаешь Широна прежде, чем она исчезнет из виду.

Глаза конюха расширились при обещании такого богатства, и он бросился выполнять приказание. Ахилл уже сидел верхом, когда на вершине небольшого холма поднялось легкое облачко пыли, вырвавшееся из-под копыт скачущего коня графини. Он бросил конюху золотой, потом еще один.

– Ты никогда не седлал моего коня и не видел, куда я уехал. – Конюх понимающе улыбнулся и кивнул, крепко зажав в кулаке монеты.

Ахилл пришпорил Широна и пустил его галопом туда, где за освещенным солнцем холмом скрылась Элеонора. Конь мчался во весь опор, грязь после прошедшего дождя летела у него из-под копыт. Кровь стучала в ушах Ахилла. Его дыхание стало глубоким и частым. Ему не хватало лишь шпаги, чтобы испытать восторг от кавалерийской атаки.

Во весь опор он перемахнул через вершину холма. Далеко впереди едва различимой точкой скакал Тоньерр. Неумелый наездник, маркиз Дюпейре, похоже, и не подозревал о силе и скорости, таившихся в его скакуне. Но сейчас, казалось, Тоньерр наслаждался полетом, радостно повинуясь слившемуся с ним опытному всаднику.

Ахилл пригнулся к шее своего коня, заставляя его скакать еще быстрее. Все его чувства обострились, ввергая его в восторженное состояние полузабытья, когда ветер развевает ненапудренные волосы, когда движения рук в перчатках, сжимающих поводья, молниеносны и точны, когда мускулы всего тела то растягиваются, то сжимаются, а внутри нарастает ни с чем не сравнимое ощущение могущества, готовое вот-вот вырваться наружу. Запахи лошадиного пота и свежей земли пьянили сильнее самого крепкого вина.

Он следовал за графиней, мчась через плоскую равнину и снова взбираясь на высокий холм. Слева дорога огибала опушку темно-зеленого леса. Коричневые стволы деревьев проносились мимо, словно он смотрел на них через забрызганное потоками дождя стекло.

Дорога начала петлять. Снова и снова графиня исчезала, чтобы через мгновение появиться опять. Знала ли она, что он преследует ее? Или ей было все равно?

Ахилл достиг вершины холма и начал спуск, когда вдруг заметил, что потерял ее из виду. Он резко натянул поводья. У него было острое зрение, но ничто не двигалось по крутой дороге, ведущей к реке, что протекала через долину.

Край долины обрамлял крутой откос. На юге раскинулось открытое пространство с редко разбросанными деревьями. К северу деревья становились толще, а откос поднимался все выше, заканчиваясь мысом, выдававшимся над речной долиной.

Какое-то движение привлекло его взгляд. Там графиня въехала в лес, направляясь к мысу. Тяжело дыша, он наблюдал за ней, невольно сжав правую руку в кулак. Конь протестующе поднял голову, почувствовав, как неожиданно натянулись поводья. Ахилл опустил взгляд. Его тело инстинктивно приготовилось к атаке. Он пришпорил коня и поскакал через лес к мысу.

Элеонора раскинула руки, подставив их лучам солнца, и улыбнулась. Мыс был покрыт мягкой травой, кое-где из земли торчали плоские гладкие валуны. В одном из них, лежавшем под сенью величественного платана, остались лужицы дождевой воды, и ее великолепный конь шумно пил у нее за спиной.

Ее улыбка стала шире, когда она подумала о том, что обскакала дьявола-графа. Она почувствовала легкое удовлетворение, которое тут же покинуло ее. Она должна была обскакать его. Ей нужно было побыть одной и подумать.

Граф Д'Ажене. Призрачный демон, живший в ее воображении, слился с образом графа Д'Ажене, человека из плоти и крови, и это ее беспокоило. Было легко бороться с призраком, бесплотным злым духом, которого ее послали одолеть, но человек…

Тогда, в беседке, вместо того чтобы домогаться Элеоноры, он просто дразнил ее. И потом, в музыкальной комнате, он, казалось, искренне наслаждался игрой, хотя каждое его слово таило в себе намек. Ее по-прежнему мучила мысль о том, что, когда он играл в карты, его безразличие могло быть вызвано его желанием уберечь ее от сплетен.

«Нет», – оборвала она себя и покачала головой, отгоняя прочь сомнения. Да, он умнее большинства других, утонченнее, но в нем течет дьявольская кровь, его ярость в зеркальной комнате доказала это. И ей следует помнить о тех, кого он убил. Король Франции может простить ему дуэли, но она-то знала, что Д'Ажене убивал просто потому, что это было у него в крови.

Ее конь заржал. Прогулка верхом помогла ей развеять сомнения, которые посеял в ней граф, и обдумать свою стратегию. Ей нельзя было спешить. Ей следовало подумать обо всем еще раз. У нее из головы не выходила подслушанная фраза. «Или вы думаете, что я стану утруждать себя только тем, что последую за женщиной за одно только обещание ее постели?» – так он сказал мадам де Рашан.

«Обычная мужская похвальба», – подумала она и тут же отмахнулась от этой мысли. Теперь она понимала, что Д'Ажене не из тех, кто бросает слова на ветер. Как же она была глупа, думая, что несколько томных улыбок, взгляд искоса здесь, надутые губки там, – вот! – он, как щенок, побежит за ней, куда бы она ни позвала.

Но что заставит его последовать за ней? Она обняла себя. Его прикосновения в беседке уже заставили ее… почувствовать себя… неловко. Что, если ей придется пойти еще дальше, чтобы узнать его получше, чтобы понять, что может заставить его… «утруждать себя»?

Эта мысль возродила в памяти другой образ – образ ее мужа с его грубыми ласками. Она прогнала его прочь, словно захлопнула ставни перед надвигающейся страшной бурей, и подумала о своем долге перед семьей. Воспоминание о ней согрело ее, как огонь маяка, и она расправила плечи, полная решимости вернуться в замок и выполнить свою задачу. Она сделает все, что ей придется сделать.

Она повернулась к коню и неожиданно в тени деревьев увидела наблюдающего за ней графа Д'Ажене.

Ей потребовалось лишь мгновение, чтобы прийти в себя.

– Месье граф, – начала она, упершись руками в бока, – если женщина говорит, что хочет побыть одна…

– То обычно это означает обратное.

Элеонора склонила голову набок, изучая элегантную фигуру графа, держащего под уздцы своего коня, и улыбнулась.

– Иногда, месье. Но не всегда, – сказала она весело. – Сначала ей хотелось отчитать его за то, что он следил за ней, но она сдержалась. В такой чудесный день грешно было ругаться.

Он подвел своего коня к одной из лужиц и взглянул на нее из тени.

– А как насчет сегодня?

Она рассмеялась.

– Если бы не этот замечательный скакун, я бы ответила вам такой бранью, что даже дервиши попрятались бы от ужаса.

– Или крысы забились бы в темный угол?

– В очень темный угол.

– Но у вас был замечательный скакун, – сказал он и вышел на свет. Она наблюдала, как он снимает перчатки. Его длинные темные волосы расплелись, и прямые тяжелые пряди упали ему на плечи.

На его чувственных губах играла легкая улыбка. Темные глаза на резко очерченном лице говорили о наслаждениях – еще не испытанных и уже надоевших.

Ее восторг от поездки и решение заманить его в ловушку улетучивалось, как аромат цветка в слишком жаркий день. Ее телом овладело незнакомое ощущение, и ей это не понравилось.

– Замечательный скакун? – эхом отозвалась она и обняла себя снова, на этот раз чтобы согреть свое внезапно похолодевшее тело. – Ах, да, да. – Она отвернулась и посмотрела на расстилавшуюся за рекой долину. – Мой дядя был так добр, что разрешил мне взять, по всей видимости, призового скакуна.

Д'Ажене приблизился к ней сзади.

– Да, добр, – согласился он.

Элеонора стояла, скрестив руки на груди и положив ладони себе на плечи. Граф погладил ее пальцы легким, трепетным движением.

Она отступила в сторону и опустила руки.

– Какая прекрасная долина, – сказала она, поведя рукой в сторону реки.

– Правда?

Она вздрогнула и взглянула на графа, не спускавшего с нее глаз.

– Конечно, – ответила она и снова посмотрела вдаль. Д'Ажене сел перед ней на валун в нескольких шагах от обрыва.

– Что делает ее красивой? – спросил он, все так же пристально глядя на нее.

Удивившись, она ответила:

– Деревья, река…

– Подойдите сюда.

– Я достаточно хорошо вижу отсюда.

– Нет, мадам, это не так. Ваши собственные слова выдают вас. – Его тон был дразнящим, вызывающим.

Элеонора вспомнила письма матери. Там было много советов о том, как держать себя с мужчиной, который будет восторгаться красотой ее глаз, и ни слова о том, как быть, если он говорит, что эти глаза ничего не видят. Она представила, каким равнодушным станет взгляд этих глаз, если она потеряет мужество и сбежит.

Она подошла к краю обрыва и вытянула шею, вглядываясь вдаль. Она была привычна к высоте – но не к нему.

– Я вижу дорогу, ведущую к реке, – начала она и с надеждой посмотрела на графа.

Он встал, слишком грациозно для мужчины, подвел ее к валуну и сел лицом к ней.

– Мадам Баттяни, – сказал он тихим чарующим голосом, – мне доводилось видеть ландшафты с деревьями, рекой и дорогой, по которой Вергилий мог вести Данте в ад.

Ахилл закрыл свои глаза ее ладонями, и она почувствовала тепло его кожи. Сейчас ей не могли помочь никакие письма, а все ее инстинкты вдруг покинули ее.

– Скажите, что вы видите. – Он медленно гладил ее пальцы, прижимая их к своему лицу. Незнакомая искра вспыхнула и пробежала по ней, как капля смолы, выступившая на горящем дереве и падающая в пламя.

– Мы играем в детскую игру, месье? – спросила она, неприятно пораженная ощущением, струящимся под самой кожей.

Она почувствовала, как дрогнули в улыбке мышцы его лица.

– Нет, не в детскую, мадам. – Она попыталась убрать руки, но его мягкие пальцы неожиданно крепко сжались. – Что вы видите?

«Какое подвижное, какое выразительное у него лицо», – подумала она. Что за правда о нем скрывалась под кончиками ее пальцев? Она заставила себя отвести от него взгляд. Ей не нужна была правда, ей нужно было лишь…

– Я вижу мыс, а на нем глупого мужчину, сидящего на валуне перед еще более глупой женщиной. По-настоящему красива здесь лишь долина с текущей по ней рекой.

– «Красивый» – какое легкое слово, – сказал граф. – Чуть что – и оно без труда слетает с наших губ. Сад, статуя, песня – все это можно назвать красивым. – Он отнял ее руки от своих глаз, но не выпустил их. – Кто-то назвал бы красивой экзотическую венгерскую графиню, – прошептал он. – С ее нежными, чуть более раскосыми, чем у остальных, скулами, с ее слегка прищуренными таинственными кошачьими глазами, с ее волосами цвета редчайшей восточной пряности. – Он потер пальцами ее запястья. – И с этим запахом, исходящим от ее белой кожи.

Элеонора знала, что должна ответить ему нежным и тихим грудным голосом и взглядом, таящим в себе едва уловимое обещание. «Святой Стефан, вот уж не думала, что мне понадобятся манеры куртизанки!» Она высвободилась, испугавшись, что он почувствует ее смущение, и пригладила выбившуюся прядь. Шаг назад, затем другой. Она сорвала большой лист платана и размяла его, чтобы заглушить запах сандалового дерева.

– Прекрасный урок французского искусства видеть, месье. Проверим, насколько я прилежная ученица? – Она подбоченилась и мелодраматически обвела взглядом долину. – Мужчина сидит на валуне… Нет, мужчина с длинными темными волосами сидит на сером валуне… ммм, нет, по-прежнему слишком просто, нужно что-нибудь в духе «раскосых скул» и «таинственных кошачьих глаз»…

Она замолчала, застигнутая врасплох своею собственной игрой.

Как трудно было описать черноглазого дьявола с прекрасным лицом, наблюдавшего за ней иронично и терпеливо. Это было терпение хищника, подкрадывающегося к своей добыче. Это лицо было слишком хорошо ей знакомо, ее мать рисовала его по памяти тысячи раз, пока оно, если не сам человек, не стало преследовать Элеонору в еженощных кошмарах, мучивших ее с самого детства…

Ее взгляд скользнул за плечо Д'Ажене, вдаль и в прошлое.

– Ночь. Ущербная луна отбрасывает глубокие бархатные тени. Очень высокий человек, надменный, грациозный, сидит на бледно-сером валуне, блестящем в свете луны. Гладкость каменной поверхности, отшлифованной водой, ветрами и временем, контрастирует с резкими чертами его лица. Лица, достойного мраморных статуй греков и барельефов римлян, и драгоценных рубиновых и ляписивых чернил монахов, и резца искусных мастеров по дереву… На протяжении столетий его черты, загадочные и знакомые, постоянно живут в нас, воскрешая образ того, о ком мы молимся, прося у Господа защиты… от него. Это лицо, в котором нет покоя, нет безмятежной невинности, нет…

– Нет терпения, мадам.

Он встал и приблизился к ней. Она выставила руки, пытаясь остановить графа. Он схватил ее за запястья и сделал еще шаг, заставляя ее отступить. Она попятилась и наконец, уперлась спиной в растущее поблизости дерево.

– Ваше воображение видит больше, чем ваши глаза, мадьярка. – Он прижал ее распростертые руки к толстым ветвям. – Вы слишком долго жили в стране, где хлеба, которые вы едите, вскормила пропитанная кровью земля, а вода в периоды войны окрашивается в красный цвет.

Элеонора попыталась вырваться, но он держал ее крепко.

– Значит, я неважная ученица, Д'Ажене. Вы просили меня сказать, что я вижу. – Ее дыхание было тяжелым. Ее вздымающаяся грудь упиралась в него. – Вот я и сказала.

Его лицо было рядом, она чувствовала его теплое и влажное дыхание.

– В нем нет покоя, потому что вы не даете мне его, – сказал он потеплевшим голосом и коснулся губами ее подбородка. Она хотела повернуть голову, но он наклонился ниже и прошептал ей в самое ухо: – И еще, мадам, вы говорили о невинности. Вы действительно хотите ее? – Его язык скользнул ей в ухо, и она затаила дыхание, вздрогнув от незнакомого ощущения. Он прошелся по краю уха и поцеловал мочку. – Я нахожу это довольно банальным.

Элеонора больше ничего не видела, кроме пятна черных волос на фоне белых облаков. Непроизвольно она закрыла глаза, как будто могла увидеть захлестнувшую ее искристую, теплую, мощную волну. Кошмарный образ дьявола или его сына исчез, остались лишь поцелуи, быстрые, частые поцелуи, осыпающие нежную кожу ее щеки.

Стон, слабый стон сорвался с ее губ и унесся, подхваченный утренним ветерком. Он провел губами по ее лицу, слегка потер ее веки. Его рот приблизился к ее рту, и ее губы раскрылись ему навстречу. Она снова издала стон, но Д'Ажене лишь коснулся ее губ, вдохнул ее дыхание, выдохнул и… ничего. Все исчезло. Она еще горела от его прикосновений, но ее согревали воспоминания, а не его губы. Ее тело жаждало большего, настоящего поцелуя. Она открыла глаза.

Граф отступил, отпустив ее. Ее дыхание, как ей показалось, было слишком частым, но глаза смотрели холодно. К ней тут же вернулись привычные звуки: чавканье коней, жующих траву, шепот ветра, играющего верхушками деревьев, щебет птиц…

– Спасибо, месье граф, за урок, – сказала она и осторожно выпрямилась, словно натягивая тетиву. Она направилась к своему коню, плотно сжав губы, чтобы унять дрожь, и быстро взобралась в седло.

Его дразнящие губы пробудили в ней запретное, пьянящее чувство, которое, казалось, никогда больше не вернется к ней. Она сжимала и разжимала пальцы, державшие поводья.

Граф положил одну руку на луку седла перед ней, а другую сзади.

– Урок, развивающий умение видеть и чувствовать вкус, – сказал он с улыбкой.

Она бросила взгляд на его лицо, рот. Его дьявольски чувственный рот.

«Святой Стефан, помоги».

– Чему еще вас научить?

Она наблюдала, как дразнящие слова слетают с его губ. Святой Стефан, скрытое в них обещание…

– Возможно, я не всегда обязана быть ученицей, – сказала она и, прежде чем здравый смысл успел остановить ее, наклонилась и поцеловала его.

Она положила руку ему на затылок и прижалась к его губам, раздвигая их, касаясь языком его языка. Затем так же быстро она отстранилась и, пришпорив коня, поскакала через лес к дороге.

Кровь стучала у нее в висках. Пучки травы и комья грязи летели из-под копыт. Они направлялись на запад, к замку. Через несколько секунд они уже мчались через плоскую равнину.

Глава 5

Топот конских копыт раздался у нее за спиной. Деревья и луг пронеслись мимо, как смазанная акварель. Элеонора пришпорила Тоньерра и решила обернуться через плечо.

Она увидела темное пятно – лошадь и всадника, несущихся по красноватой дорожной грязи. Еще немного – и они настигнут ее.

Она проклинала Дюпейре и его конюшни за то, что там не нашлось лошади, способной обогнать тренированного кавалерийского скакуна. Она проклинала себя за свою беспечность – Д'Ажене ни за что не позволит ей уйти. Она довольно часто ездила на лошадях своих братьев, и если кони французских офицеров хотя бы наполовину так быстры, как они, ей несдобровать.

Ветер подхватывал крепкие венгерские ругательства, как полотно боевого стяга. Дура! Она ругала свое предательское тело. Однажды она познала любовь. Пусть все было недолго, не так, но это была любовь. А теперь ее мучили жажда, огонь, неутолимая боль, сжигая ее изнутри, как пламя, вспыхнувшее над тлеющими угольками.

Нет! Как ее тело посмело осквернить эту память? Нет, нет, нет, она не могла поверить, что изощренные уловки Д'Ажене могли так легко вызвать жажду любви.

Топот копыт стал громче, ближе. Элеонора пригнулась к шее коня, умоляя его поторопиться. Скакун был необычайно вынослив и отдавал ей все свои силы, но приближающиеся звуки говорили ей, что этого недостаточно.

Она оглянулась. Д'Ажене был на расстоянии двух корпусов от нее. Полутора. Биение сердца и топот копыт раздавались в унисон. Голова его коня поравнялась с ее стременем.

Граф наконец настиг ее. Их кони скакали рядом. Он приблизился к Элеоноре, и она почувствовала прикосновение его ноги.

– Что вы!.. – закричала она, но ветер унес ее слова. Д'Ажене протянул к ней руки, и ее глаза расширились от ужаса. – Вы сумасшедший! – Его руки сомкнулись вокруг ее талии и потащили из седла. – Д'Ажене! Ради Бога! – Он потащил ее снова, и она почувствовала, что скользит.

Они недооценила его силу. Под шелками, бархатом и парчой скрывалось мощное тело солдата. Она прошипела ругательство и попыталась удержаться, но Д'Ажене прекрасно знал, как справиться с нею.

Он вырвал ее из седла.

Из ее горла вырвался крик. Ее тело на мгновение зависло над головокружительно мчащейся между двумя конями дорогой. Он подхватил ее другой рукой и тут же стал сбавлять скорость. Гунтер Дюпейре продолжал скакать галопом по дороге, ведущей к дому.

– Ради Бога, Д'Аже…

– Ради меня, мадьярка, – сказал граф и закрыл ей рот поцелуем.

Это был крепкий, долгий поцелуй. Его язык проник в ее рот, а губы жадно впились в ее губы. Она хотела сопротивляться, бороться с ним, но вместо этого ее руки обвили его шею, а пальцы погрузились в его волосы, еще крепче прижимая его губы к своим.

Она завладела его языком. Ее тело наполнило странное чувство, оно становилось все жарче, все горячей. Она прижалась к Ахиллу, словно пытаясь вобрать в себя все его тепло и то обещание, которое скрывало в себе его тело.

Он громко застонал. Его руки еще крепче сжали ее в объятиях. Конь перешел на шаг. Они качались в седле, то поднимаясь, то опускаясь, и ритм их тел напоминал замысловатый эротический танец. Он нежно укусил ее нижнюю губу.

– Элеонора, – прошептал он, проводя открытыми губами вдоль ее подбородка. Ее голова откинулась назад, глаза закрылись сами собой, а дыхание стало быстрым, неровным. Он целовал ее шею и нежную кожу под подбородком, его поцелуи согревали кровь, как бренди, нагретое над огнем.

– Ахилл, – прошептала она и медленно открыла глаза. Она пропустила пряди его волос сквозь пальцы, наблюдая, как они трепещут на ветру. Кончиком пальца она провела по его лицу, обводя каждую черточку и удивляясь, действительно ли это было то лицо, что на протяжении веков олицетворяло собой тьму, или она просто читала на нем то, что хотела увидеть. Если бы она не знала его так хорошо, она подумала бы, что второго такого нет на всем свете.

Он улыбнулся медленной, чувственной улыбкой.

– Я не нахожу вас банальной, моя графиня. И мне это приятно.

– Банальной. Вы хотите сказать, что не находите меня невинной? – Ей следовало обидеться, но вместо этого она рассмеялась. – Я женщина, месье Д'Ажене. Лишь недоразвитые взрослые могут быть невинными. Невинность больше подходит детям.

Его взгляд на мгновение оставил ее и устремился куда-то вдаль.

– Не всем детям.

За этим лицом она вдруг увидела взгляд человека, который когда-то был ребенком. Несчастливое детство? Она выпрямилась, по-прежнему сидя перед ним. Ее мысли разбегались, разлившееся по ее телу тепло, как бренди, опьянило ее, затуманив мозг.

– Простите меня, – сказала она, упершись ему в грудь рукой, чтобы держаться. Сквозь рубашку она почувствовала его стальные мышцы. – Я не хотела вызвать неприятные воспоминания.

Его взгляд вернулся к ней.

– Вы вызываете во мне только приятные воспоминания, – сказал он. – Очень приятные.

Его тон стал шутливым, но она не нашлась что ответить. Теперь она окинула взглядом бескрайние поля. Воспоминания, которые она оставит ему, будут далеко не приятными… после Вены.

Он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

– Зачем вы приехали сюда, Элеонора София Юлиана, графиня Баттяни?

– Возможно, чтобы соблазнить вас.

– Возможно, я бы и поверил вам, если бы не сегодняшняя встреча.

Она опустила взгляд.

– Маркиза Дюпейре – сестра моей матери. Моя бабушка была замужем дважды, сначала за французом, потом за венгром.

– Вы рассказываете мне стратегию, мадам. А я спрашиваю о цели вашей стратегии.

– Вы говорите так, будто я Фридрих Прусский, пытающийся завоевать Силезию.

– Такой отважный и хитрый человек, как Фридрих, кого угодно приведет в замешательство – как и дочь наполовину француженки и венгра.

– Отважный и хитрый? Я бы, наверное, предпочла, чтобы меня называли банальной.

К нему вернулась его загадочная улыбка. Он коснулся ее губ быстрым, кружащим голову поцелуем.

– Нет, мадам, я так не думаю.

Конь дошел до вершины последнего холма, и прежде чем начать спуск к замку Дюпейре, Д'Ажене направил его в тень растущего поблизости дерева. Он опять поцеловал ее крепким, долгим поцелуем, похожим на нескончаемый водоворот.

Он поднял голову и сказал:

– Пусть будет, как вы хотите. Одна стратегия. А цель я узнаю довольно скоро.

И, не предупреждая, он спешился и принялся поправлять стремена.

– Широн послушается вас. Он любит умелых наездников. Можете не беспокоиться, конюх не заметит, что у вас другой конь, – сказал он, закончив.

– Я не беспокоюсь, месье Д'Ажене. Нетрудно догадаться, что не многие осмелятся что-либо заметить, когда дело касается вас. – Конь закивал и начал гарцевать, припадая на одну сторону, пока Элеонора не успокоила его умелым движением. – Ваш конь достоин мадьярки.

– Он достоин солдата, мадам.

– Вы называете меня солдатом. Значит, вы считаете, что моя голова полна военных хитростей?

– Я называю вас женщиной. Конечно, ваша голова полна военных хитростей. В том и состоит игра, чтобы раскрывать их одну за другой… – Он помолчал и погладил ее лодыжку над ботинком, поднимаясь выше и лаская икру. – То, как тело любимой раскрывается от жара…

– На вас подействовал жар сегодняшнего дня, месье, – быстро оборвала она его и пришпорила коня. Отъехав на безопасное расстояние, она обернулась через плечо и крикнула:

– Постарайтесь не путать «способную» ученицу с «увлеченной»!

– Я никогда ничего не путаю, мадам. Абсолютно ничего.

Элеонора вернулась в конюшни и быстро спешилась. Она заметила понимающий взгляд конюха и молча выругалась, сохранив, однако, непроницаемое выражение лица.

«Стратегия, военные хитрости», – произнесенные Д'Ажене слова эхом отозвались у нее в голове. Теперь у нее был новый враг. Ей следовало выработать стратегию, чтобы бороться с ним, с предателем, в которого превратилось ее собственное тело.

Она больно закусила губу, чтобы избавиться от воспоминаний о его поцелуях. Она поспешила через залы и салоны, едва заметными кивками отвечая на приветствия других гостей. Они смотрели ей вслед – странная графиня-иностранка, чуть ли не бегущая через замок в амазонке.

Она добежала до своих покоев, распахнула дверь и позвонила служанке. Девушка торопливо помогла ей переодеться в обычное свободное утреннее платье из простого льна.

– Пудры не нужно, Мартина, – сказала Элеонора, когда служанка принялась укладывать ее волосы. – Мне надо… – Она запнулась, не в силах подобрать слов. – Мне надо… – Ее взгляд быстро обежал комнату, остановившись на аккуратной стопке бумаги на письменном столе. Это были ноты, которые она оставила в музыкальном салоне. – …Поупражняться. Мне надо поупражняться.

Мартина нахмурилась.

– Возможно, мадам захочет отдохнуть, прежде чем…

– Нет! – резко оборвала Элеонора. – Спасибо за заботу, но та роль, которую мне предстоит сыграть, оказалась намного сложнее, чем я ожидала. – Она поняла, что проговорилась. – Я хотела сказать, отрывок, отрывок, который мне предстоит сыграть.

Мартина покачала головой и сказала:

– Как вам будет угодно, мадам.

Быстро закончив с прической, она вышла.

Положив локти на туалетный столик и подперев голову, Элеонора попыталась собрать разбегающиеся мысли. В ее памяти вспыхивали и гасли воспоминания. Вот ее муж, Миклош, в припадке гнева, его рев отражается от каменных стен их замка в горах. Затем его образ стал мягче, спокойнее, и она снова вспомнила своего возлюбленного Балинта, с его сладким голосом и еще более сладкими поцелуями.

Но поцелуи стали вдруг требовательными, она почувствовала их так отчетливо, словно все это было недавно. Она коснулась своих губ и зажмурила глаза. «Балинт, Балинт», – тихо позвала она, но это были поцелуи Ахилла.

«Нет! – Она резко вскочила, сметая с туалетного столика баночки и барсучьи кисточки. – Я знаю, что такое поцелуи мужчины! Мужчины, слышишь? А не дьявола! Я слышала сладкие, нежные слова любви, мне шептали их украдкой… Я знаю, что такое любовь. Любовь, слышишь? Любовь, а не… а не…» Она вздрогнула. Это был шепот не Балинта. Она схватила стопку листов, лежавших на письменном столе. Музыка. Ей хотелось забыться в музыке. Она больше не хотела слов, ни от мертвого возлюбленного, ни от графа Д'Ажене. Такого живого графа Д'Ажене. С этими мыслями она выбежала из комнаты и поспешила в салон.

Дверь в малый музыкальный салон была слегка приоткрыта, и Элеонора помедлила. Бесшумно распахнув дверь, она вошла, ожидая увидеть кого-нибудь из гостей, но комната была пуста. Она направилась к клавикордам.

Слава Богу, что убрали эти проклятые лепестки… Раздался шлепок, и Элеонора насторожилась. Звук доносился из-за лакированной ширмы в дальнем углу. Послышался раздраженный шепот, который становился все громче.

Элеонора поморщилась; вмешательство в чужие дела считалось во Франции чуть ли не самым тяжелым грехом. Ее бы наверняка осудили, признайся она в своем вторжении. И все же она уже собралась подать голос, но звук нового шлепка остановил ее.

– Ты, глупая стерва! – раздался голос маркиза де Рашана. – Вспомните, что поставлено на карту, мадам жена, – продолжал он с сарказмом. – Если бы в Жемо ты вела себя с Д'Ажене хоть чуть-чуть поумнее, нам бы не пришлось тащиться в такую глухомань.

При упоминании о Д'Ажене Элеонора застыла на месте, не в силах пошевелиться.

– Не называй меня стервой, ты, грубиян! – отозвалась маркиза де Рашан. – Я сделала все, что могла. Он не из тех, кого легко соблазнить. Даже подсыпав ему в вино шпанских мушек, было не так просто его очаровать.

– Он мужчина, мадам жена. Ты была достаточно искусной в моей постели, когда я тебя туда звал. По крайней мере, ты умеешь притворяться, что тебе приятны прикосновения мужчины.

Маркиза зашипела ему в ответ:

– Думай, что говоришь, муженек. Я могу заманить и иезуита, если захочу. Или в тебе говорит ревность? Из-за того, что это не ты был с ним в кустах?

Маркиз подумал и сказал:

– Он слишком стар.

Его жена резко рассмеялась:

– Но когда он еще не был «слишком стар», как ты, должно быть, домогался этого темноволосого красавца Ганимеда…

Расширившимися от ужаса глазами Элеонора смотрела на ширму.

– Монсеньор Ублюдок убил человека на дуэли, когда ему было всего пятнадцать, – заметил Де Рашан. – Мне нужны земли Д'Ажене, мадам жена. Я хочу возмездия за все совершенные им дела, а не удара его шпаги в живот.

– А я хочу гораздо большего, – сказала маркиза голосом, полным яда. – Нужно найти другой способ, чтобы заманить его в ловушку. Ни одна женщина не сумеет удержать его так, как нам надо.

– Если не женщина, то что?

– У меня есть lettre de cachet от ла Шатору, подписанный королем. Остается лишь арестовать Д'Ажене, и через неделю он окажется в Бастилии. У меня уже все продумано.

Маркиз фыркнул.

– Вот как? И ты думаешь, управляющий провинцией, находясь за сотни миль от поместья Дюпейре, сможет это сделать?

– Может, и нет, но… – Маркиза надолго замолчала.

Стало вдруг так тихо, что Элеонора услышала свое собственное дыхание. Пораженная откровениями Рашанов, она и забыла, каким рискованным было ее положение.

– Но что? – нетерпеливо спросил маркиз. – Я по-прежнему считаю, что небольшой несчастный случай во время охоты…

– Нет. Или, по крайней мере, не то, чего он может ожидать. И если местные управляющие нам не помогут, мы препроводим Д'Ажене к тому, кто захочет помочь.

Элеонора достигла двери, но не могла заставить себя уйти. «Думай о риске!» – напомнила она себе, продолжая слушать.

Маркиз рассмеялся:

– Препроводим, разумеется, после несчастного случая. Прекрасно. Прекрасно. Мне надо увидеть Дюпейре. Я попрошу его перенести охоту на послезавтра. Это будет великолепно, ты не находишь?

Элеонора бросилась в коридор. Она сделала пару шагов, развернулась и принялась громко напевать отрывок, который разучивала:

– Ла-ла, ла-а-а, ла, ла…

С простодушной улыбкой она вошла в музыкальную комнату, громко напевая.

Из-за ширмы вышли маркиз с маркизой, и Элеонора, сделала удивленное лицо.

– Месье, мадам, добрый день! – весело воскликнула она. – Я пришла поупражняться… – Она замолчала и для большей убедительности потрясла нотами, зажатыми в руке. Листы измялись и стали влажными от пота. Она так крепко сжимала их, что кое-где даже смазались чернила. – Я не хотела вам помешать. Я могу вернуться сюда позднее.

– Нет, нет, нет, – возразила маркиза, приблизившись к ней. – Нам еще нужно приготовиться. – Она погладила руку Элеоноры немного дольше, чем следовало. – Вы такая красивая. Что за наказание – быть пленницей в этой Богом забытой дыре. Как жаль, что мы не в Париже. Там куда больше развлечений.

– Как ты уже сказала, дорогая, – перебил ее муж, – мы должны приготовиться к обеду. – Он отвесил Элеоноре поклон, более уместный где-нибудь в Версале, чем в скромном замке на востоке Франции, и предложил руку жене.

Состроив недовольную гримасу, маркиза взяла мужа под руку, и они направились к двери. Там мадам де Рашан остановилась и сказала Элеоноре:

– Я уверена, вы не станете рассказывать, что видели нас здесь, правда, мадам? Ведь это так неприлично – назначать свидание собственному мужу.

– Кто же мне поверит, мадам? – спросила Элеонора с понимающим смешком.

Чета добродушно улыбнулась и неторопливо двинулась дальше.

Элеонора с трудом добралась до вертящегося стула, стоявшего перед клавикордами, и безвольно упала на него. Враги такого человека, как Д'Ажене, не будут сидеть сложа руки или полагаться на счастливую карту. Она выпрямилась и разложила ноты.

«Однако возмездие, задуманное де Рашанами, можно предотвратить», – убедила себя Элеонора и начала играть пьесу Бонни. Она расскажет Д'Ажене о том, что затевается против него. Несомненно, он будет благодарен ей за это. Он поверит, что она – его союзница, помощница; он поймет, что ей можно доверять.

«И отблагодарит тебя поцелуями? – раздался у нее в голове насмешливый голос. – И его благодарные руки подарят тебе несколько ласк?» Она сыграла фальшивую ноту.

Малый терцаккорд.

Ее пальцы задрожали, и она сцепила их, уронив на колени. «Нет, – прошептала она пустой комнате. – Я сделаю это, потому что должна. Это всего лишь уловка, чтобы подпустить его поближе. Поближе…» Она зажмурилась. «Балинт, Балинт», – тихо звала она, вызывая из потаенных уголков памяти образ погибшего возлюбленного… Высокий темноволосый мужчина сидел у низкого окна замка. Его низкий мужественный голос, читающий древние стихи, согревал ее, баюкал. Успокоившись, Элеонора продолжила игру.

Целый час или больше наполняла комнату музыка – музыка желания, страсти, безумства. Закончив играть, Элеонора продолжала сидеть, наслаждаясь воцарившейся тишиной. Пока вдруг не вспомнила…

Балинт был блондином.

День выдался на удивление теплым, и вечер, словно пораженный затяжной лихорадкой, никак не хотел остывать. Все окна в апартаментах Элеоноры были открыты настежь. Закрыв глаза, она прислонилась к одному из них, тщетно пытаясь разогнать веером застывший воздух. Платье прилипло к ее телу, а заколотые волосы казались ей слишком тяжелыми.

Вдалеке слышались принужденно веселые голоса гостей, собирающихся к позднему ужину в саду. Тетушка пригласила ее, но Элеонора отказалась, сославшись на недомогание. Перед ней стоял поднос с нетронутой едой.

После того самого поцелуя она его не видела. Она встала и отошла от окна, нахмурившись при виде подноса. Он посчитает ее трусихой, если она не появится на ужине. Только дурочки и трусихи могут сидеть в такую ночь за закрытыми дверями.

Элеонора сложила бесполезный веер, бросила его на кровать – он не давал прохлады и не служил для обольщения – и вышла из комнаты. Что ж, она встретится с ним, если так надо, как ни в чем не бывало, даже небрежно, возможно, заведет с ним легкий разговор… и между прочим скажет ему, что – совершенно случайно! – подслушала странную вещь. Да, кстати, нет ли у него врагов?

Двое безупречно одетых слуг поклонились ей у двери террасы. Другие, должно быть, уже собрались, потому что она долго шла по устланной мягкой травой дорожке, освещенной дрожащим светом редких факелов. Было по-прежнему душно, и она провела пальцами вдоль выреза своего платья, безнадежно пытаясь ослабить его.

– Могу предложить нечто, от чего вам станет прохладней, – раздался слева из темноты голос Д'Ажене, – но я предпочитаю, чтобы вам было жарко.

Она резко остановилась, стараясь скрыть от него свое замешательство.

– Я, скорее, поникла, месье, – ответила она.

Он вышел из тени и, отвесив ей элегантный поклон, остановился рядом.

– Как оранжерейный цветок? Ни за что бы не подумал. – С этими словами он вытащил что-то из кармана. Веер. Ее веер. Должно быть, он послал в ее комнату слугу, чтобы тот забрал веер с кровати, где она оставила его. – Но даже слабый поникший побег можно заставить раскрыть лепестки и… – он медленно раскрыл веер, – расцвести.

Д'Ажене принялся обмахивать ее, но она схватила его за руку, пытаясь остановить. Она сомкнула пальцы вокруг его запястья и почувствовала, как напряглись мускулы, привыкшие к шпаге.

– Нет, прошу вас… – начала она и замолкла. Граф поднял ее руку к губам и поцеловал.

– Скажите «прошу» еще раз, – попросил он, не выпуская ее руки и целуя каждый палец.

– Простите, месье, – сказала Элеонора, отпуская его запястье. – Меня ждут к ужину. – Она повернулась к высокой живой изгороди, откуда доносились приглушенные голоса собирающихся гостей.

Железные пальцы крепко сжали ее локоть.

– И то верно, мадам. – Д'Ажене учтиво кивнул, указав свободной рукой налево, на просвет в кустах. – Только вам туда.

Элеонора с трудом вдыхала тяжелый, душный вечерний воздух. Граф крепко держал ее за руку. Уйти или остаться? Ее следующий шаг может стать непоправимой ошибкой.

Его поцелуй во время прогулки объяснить нетрудно – такие слова, как «украдкой», легко успокоят уколы совести – но то, о чем он просил сейчас…

За кустами раздался взрыв смеха. Совсем рядом развлекался, хихикал и ругался народ: тетушка Женевьева, сплетник Виньи, Рашаны…

Она взглянула на ждущего подле нее графа. Он молчал. В тусклом свете факела его лицо казалось спокойным, будто сгущающаяся темнота была знакома и привычна ему, но в его глазах было трудно что-либо прочесть. Черты его лица странно исказились, словно тысячи коварных, обольстительных демонов смотрели на нее сейчас с каменных колонн.

«Да, кстати, нет ли у вас врагов?» – насмешливо сказал ее внутренний голос. Она вспомнила фальшивый образ темноволосого Балинта. Ей казалось, что путь к возмездию будет легким, но он прямо на глазах превращался в трясину. Однако долг перед семьей был важнее. Она посмотрела на темный проем в кустарнике, куда указал Д'Ажене, молясь, чтобы эта трясина внезапно не оказалась бездной.

Элеонора глубоко вздохнула.

– Вы очень любезны, месье, – сказала она с очаровательной улыбкой.

– Нет. Я очень голоден, мадам, – ответил Ахилл, предлагая ей руку. – Очень голоден.

Путь оказался длиннее, чем ожидала Элеонора. Они молча шли под руку, окруженные пышной, буйной растительностью. Голоса гостей вскоре стихли, и ей начало казаться, что они с графом Д'Ажене покинули мир замка Дюпейре и очутились далеко-далеко.

Тишина была даже приятной. Они шли в ногу, и их тела двигались в едином ритме, словно они исполняли простой деревенский танец под музыку, слышную только им. Впереди показалась стена парка, сложенная из нескрепленного известью камня. В проеме горел фонарь, и на фоне бледного пятна света лес казался еще темнее. Она ожидала, что Д'Ажене остановится, повернет направо или налево и они останутся в саду, но он подобрал фонарь, не нарушая мерного ритма их шагов.

– Как нам повезло, – прошептала она, когда они вошли в лес. Дорожка была по-прежнему хорошо видна, но стала более заброшенной. – Представьте, что садовник – совершенно случайно – по какой-то причине оставил здесь свой фонарь. Такова удача.

– Такова Судьба, – поправил он.

– Ах, – сказала Элеонора. – Как благодарны должны мы быть Судьбе за то, что она послала нам свет. Спотыкаться в темноте было бы так… – она запнулась и искоса посмотрела на графа, – так не по-французски.

Она почувствовала, как напряглись мускулы его руки. Виноградные лозы, аккуратно подрезанные в парке, здесь карабкались по стволам деревьев и свешивались с ветвей. Он резко отбросил одну из них в сторону.

– Темнота не всегда заставляет спотыкаться, – сказал он. Его напряжение прошло, и он накрыл ее руку своей ладонью. – Темнота может манить, мадам. Дразнить.

Он остановился, высвободил руку и закрыл створку фонаря……

– Зрение бывает тираном, – раздался рядом его низкий бархатный голос, – которого следует свергнуть, чтобы насладиться другими чувствами.

– Месье, – хотела возразить Элеонора, но вдруг почувствовала прикосновение его пальцев к подбородку.

– Я слышу шум вашего учащенного дыхания, – сказал он.

Она нервно облизнула губы.

– А-а-х. – Он провел большим пальцем по ее влажному рту. Ее губы приоткрылись. – Какой легкий, нежный звук, – прошептал он и придвинулся ближе. – Но я хочу услышать больше. – Его пальцы ласкали ее шею. – Намного больше. – Элеонора откинула голову и закрыла глаза. От его прикосновений по телу разлилось приятное тепло. Духота позднего весеннего вечера больше не казалась такой… невыносимой.

Она услышала тихий лязг металла о металл. Темнота за ее закрытыми веками внезапно озарилась золотым светом. Он отодвинул заслонку.

– Но разве можно обвинять тирана, именуемого Зрением, когда на свете есть такая красота?

Она поморщилась, застигнутая врасплох, и посмотрела на лес.

– Когда мы начали наше путешествие, вы говорили о голоде, – напомнила она ему. – Хотите, чтобы я стала собирать коренья?

Он снова заставил ее взять его под руку, и они продолжили свой путь.

– Я и сейчас говорю о нем.

Густой румянец залил ее щеки, но она промолчала. Фонарь слегка покачивался при ходьбе, отбрасывая круг света на папоротники и кусты, росшие по обеим сторонам тропинки.

Но она почти ничего не замечала. Ее кожу покалывало там, где ее касался Д'Ажене. «Это всего лишь духота ночи», – сказала она себе и, делая вид, что поправляет выбившийся локон, потерла шею, прогоняя непрошеное чувство.

Она попыталась сосредоточиться на том, что ждало ее впереди, но его слова, сказанные накануне вечером, не выходили у нее из головы.

«Соблазнитель или соблазненный – кто виноват?» – спросил он.

«Тот, кто проигрывает. Тот, кто слаб», – ответила она.

Они дошли до поворота, и справа Элеонора увидела какое-то слабое сияние, словно деревья начали светиться сами собой. Она взглянула на Д'Ажене. Она не должна быть слабой. У поворота была недавно проложена новая дорожка, достаточно широкая, чтобы они могли идти по ней вдвоем. Сияние стало ярче. Теперь оно было прямо перед ними.

По обе стороны дорожки между деревьями были натянуты полоски марли, образовав комнату посреди леса. Перед входом, рядом с двумя деревьями, росли пышные папоротники, словно два стражника перед воротами. Здесь Ахилл остановился.

Он поставил фонарь на ближайший пень и закрыл створку, наблюдая, как бледный свет и тень встретились на ее лице. И прежде чем его глаза привыкли к темноте, он услышал, как участилось ее дыхание, и с удовлетворением заметил, как ее растерянность сменилась любопытством.

Элеонора на мгновение встретилась с ним взглядом, и ее выразительные губы дрогнули в улыбке.

– Что вы сделали? – спросила она с задорным огоньком в глазах.

«Отлично, – подумал Ахилл. – Скоро она забудет о прошлом, всегда присутствующем в ее взгляде; скоро она забудет обо всем, кроме меня».

– Месье! Что вы сделали? Ответьте. Покажите.

«Да, моя графиня Элеонора, – подумал он. – Я скажу, я покажу тебе…» Сквозь листья папоротников светились огоньки, освещая ее лицо с мягким взглядом. Понимала ли она, как много говорило ее лицо? Даже в сумрачном свете он видел ее ум, смелость и легкий налет невинности, которую она так презирала. Он вспомнил ее поцелуй, и его обожгло огнем. Прищурившись, Элеонора бросила на него понимающий взгляд.

– Надеюсь, не грот для влюбленных? – На ее лице появилась гримаска разочарования. – Я не ожидала от вас такой банальности.

Ахилл посмотрел куда-то вдаль через ее плечо, словно размышляя над чем-то важным.

– Вы хотите грот? Неподалеку отсюда, среди развалин, построенных Дюпейре, есть один. – Он поклонился и указал назад на тропинку. – Зато здесь, – сказал он, раздвинув папоротник, – золото и атлас. – Он взял ее за руку и повел через образовавшийся проем. Ее глаза расширились, рот приоткрылся.

Ахилл улыбнулся, видя ее удивление.

– Но это золото от пламени сотни свечей и атлас цветочных лепестков.

Элеонора медленно отошла от Ахилла, словно не в себе. Ее окружали сотни маленьких хрустальных шариков, в каждом из которых дрожало пламя свечи. Они были повсюду – на зеркальных серебряных подносах, покрытых виноградными лозами пнях, между ветвями деревьев.

В тени, между сверкающими подносами со свечами, стояли серебряные кадки с буйно цветущими ночными цветами. Их аромат разливался в воздухе, будто колдовские чары.

– О, месье, – прошептала Элеонора, всплеснув руками и оглядываясь по сторонам.

Ахилл прошел к алькову между двумя деревьями у входа и раздвинул листья папоротника, за которым скрывался походный буфет, уже накрытый для ужина.

Он налил игристого, чтобы движение льющейся жидкости развеяло атмосферу напряженного ожидания. Скоро он уедет на фронт, а вместе с ним незабываемые воспоминания о страсти Элеоноры Баттяни.

– Игристого, мадам? – спросил Ахилл. Элеонора сдержанно улыбнулась, беря предложенный бокал. «Тот, кто проигрывает», – мысленно напомнила она себе, все еще пораженная царившим вокруг волшебством.

– Благодарю вас, месье, – тихо проговорила она.

– Если хотите, вы можете отдохнуть вот здесь, – сказал граф, изящным жестом указывая на другой неглубокий альков, где в окружении свечей было устроено ложе из листьев, покрытое бархатным покрывалом.

– Отдохнуть? – переспросила Элеонора, и что-то екнуло у нее внутри. Она представила, как лежит, раскинувшись на этом покрывале, с призывной улыбкой на губах и взглядом из-под полуприкрытых ресниц. – Я не устала.

– Там прохладнее.

Она отпила шампанского, выигрывая время. Можно было не сомневаться относительно того, что он задумал совершить на этом бархате, но разве она сама не хотела того же? Хотя бы ради своей цели…

– Благодарю вас, месье, – повторила Элеонора, сдержанно кивая. – Ночь действительно не по сезону теплая. – Она опустилась на бархат – под ним зашуршали листья – и подобрала ноги под себя, стараясь не выглядеть, как фривольные девушки из пасторальных сцен Буше. Она хотела лишь подразнить его интерес, но не стать десертом.

К ее удивлению, Ахилл не спешил занять место рядом с нею. Он прислонился к ближайшему дереву и, скрестив руки на груди и пристально рассматривая ее, тер большим пальцем руки запотевший бокал.

Элеонора опустила глаза, не в силах выдержать пристального взгляда Ахилла. Крошечные волны пробегали по поверхности игристой жидкости, и она сделала еще глоток, пытаясь скрыть дрожь в пальцах.

Она огляделась по сторонам, избегая встречи с этими темными загадочными глазами, смотрящими на нее. Мысленно она пыталась взывать к своему долгу, но решимость улетучивалась, как мираж, как иллюзия. Когда он был рядом, прошлое отступало, уступая место столь реальному сейчас.

– Ах эти свечи! – воскликнула Элеонора, насколько могла живо. – Они завораживают. Я никогда не видела столько – даже в церкви.

Граф поднял бокал в ее сторону.

– Тогда считайте, что это еще один алтарь. Алтарь богини.

Она засмеялась.

– А вы, стало быть, Силен или Юпитер? – спросила она и замахала рукой, предвосхищая ответ. В мифах крылась опасность: там на каждом шагу тебя ожидают амурные похождения. – Прошу прощения, месье, я непозволительно глупа. – Она покачала головой. – Хотя все это очень мило. Никто до сих пор не делал ничего подобного для меня.

Ее глаза остановились на его лице, и она испугалась своих слов.

– То есть… я хотела сказать… Ни у кого раньше я не встречала слуг, достаточно старательных, чтобы сделать такое. У ваших, должно быть, завидное терпение!

Граф пожал плечами.

– Они делают то, что требую я.

– И что вы еще требуете?

Граф посмотрел на нее долгим и пристальным взглядом.

– Я требую от них выносливости, мадам. Элеонора почувствовала, как жар охватывает ее шею.

– А если у них нет… выносливости, вы их прогоняете?

– Я даю им отдых. – Улыбка заиграла в уголках его чувственного рта. – Мне требуются умелые руки. В противном случае их следует научить. И они должны учиться старательно. – Его взгляд изучающе опустился на дно бокала, где остался последний глоток шампанского. – И еще я требую, чтобы они были искренни.

– С вами? А если они не захотят?

Ей ответило молчание. Ахилл отошел от дерева и направился к буфету. Она услышала бульканье наливаемого шампанского, приглушенное клацанье крышек, поднимаемых с приготовленных блюд, и звяканье серебра о фарфоровые тарелки.

Он стоял к ней спиной, и Элеонора видела слабые тени свечей, колеблющиеся на бархате его куртки.

– А если они не захотят, месье? – громко повторила она. Звуки умолкли. Ахилл повернулся к ней лицом, не отходя от буфета.

– Все, кто предает меня, мадам, погибают. Все.

– И вы не чувствуете никаких угрызений совести, никакого сожаления, когда убиваете?

На мгновение тень горя и печали затуманила его лицо, но она тут же исчезла.

– Долг ради чести не может существовать без душевных мук, – ответил он.

Воцарилось молчание. Через некоторое время он принес ей тарелку с едой, и она пришла в замешательство, обнаружив, что это были ее любимые кушанья. «Как он узнал об этом?»

Она пробормотала слова благодарности и начала механически есть, размышляя над тем, зачем она вовлекла его в разговор о предательстве.

«Хотелось узнать, насколько далеко она может зайти, чтобы он вышел из себя», – сказала она себе. Но в душу закрались сомнения.

Вполне возможно, что ярость доставляла ему такое же удовольствие, как гладкость шелка и запах роз, поскольку боль, которую она увидела на его лице, была настоящей и неподдельной.

Как он был сложен! Она ожидала, что зло сына дьявола окажется простым и незамысловатым. Но Д'Ажене представлял собой лабиринт, а у нее не было клубка с нитками, чтобы выбраться из него, не было волшебной палочки, чтобы не потеряться навсегда в его запутанных ходах.

Элеонора в очередной раз поднесла вилку ко рту, но он удержал ее за запястье. Она вздрогнула и попыталась высвободить руку.

– Еда вас совсем не интересует, – сказал Ахилл. Его темные глаза были прикованы к ней, но теперь, казалось, в них сквозило… безразличие. Это поразило ее.

– Месье? – с трудом проговорила она. – Я не пони… – Она запнулась. Граф крепко держал ее руку, и от этого ей было не по себе. Она изо всех сил старалась не потерять самообладания. – Еда очень вкусна, – выдавила она.

– Как вы можете судить, если даже не пробовали ее? – спросил он наконец и добавил: – Вы быстро забываете полученные уроки.

Элеонора опустила взгляд на тарелку, пытаясь сохранить спокойствие, но тут же подняла глаза, потом наклонилась к Д'Ажене, намеренно выставив грудь в низком вырезе платья и глядя на него страстными глазами из-под полуопущенных ресниц.

– Как вы хотите, чтобы я ответила?

Ахилл понимающе улыбнулся и отставил их тарелки.

– Например, вот так, – тихо сказал он, наклоняясь еще ближе.

– Боюсь, Ахилл, что меня нужно будет учить снова и снова.

Его губы были совсем рядом.

– Это, должно быть, так утомительно для вас, – прошептала Элеонора.

– Вы правы. Слишком много уроков. – Он привлек ее к себе и поцеловал.

Его губы скользнули по ее губам, уговаривая ответить.

Он поцеловал верхнюю губу, потом нижнюю, слегка всасывая их нежность. Тепло ночи переросло во внутренний жар, звенящий, манящий… пугающий.

– Месье, – сказала она, каким-то образом найдя силы вырваться. Дрожа, она встала, ее ноги в коленях почти подгибались, и подошла к буфету. Она взяла бутылку шампанского, намеренно желая смыть провоцирующий вкус Ахилла со своих губ, которые непроизвольно дрожали; чтобы унять дрожь, она прикусила нижнюю губу. «Святой Стефан, помоги мне!» Блюда зазвенели, когда она потянулась за шампанским. «Кто я? Какого сорта женщина?..» Горлышко бутылки стукнуло о кромку бокала, когда она плеснула в него шипучий напиток. С глухим стуком она поставила бутылку, потом, обхватив обеими ладонями бокал, поднесла его ко рту.

Элеонора пила и пила, позволяя холодной жидкости течь по языку, в горло. «Смой его прикосновения… Смой их, чтобы больше не чувствовать. – Последние капли потекли по подбородку, но она не заметила этого. – Смой их, чтобы больше не желать их».

Элеоноре хотелось убежать, не только из залитого светом свечей грота, не только из Франции, но и от самой себя. В том, как муж тискал ее, не было страсти. Страсть была чем-то, скорее, присущим стихам, извлеченным из книг. Балинт читал ей их, но те слова предназначались для того, чтобы согреть ее одиночество в зимние вечера, и не более. Его поцелуи были сладкими, но, в конечном итоге, они оставались только поцелуями.

Д'Ажене хотел большего, намного большего.

Она посмотрела на него. Ахилл стоял совершенно спокойно на фоне горящей свечи, находившейся за ним, его темные волосы и куртка четко очерчивались пламенем. Он излучал силу, безжалостную силу, силу, у которой было б лучше не становиться на пути, излучал, словно Люцифер во плоти, стоявший у пламени ада.

– Какому богу жрица воздает благодарение? – спросил Д'Ажене.

– Богу освобождения, – ответила она, наливая себе до краев еще один бокал шампанского. Ее рука по-прежнему дрожала.

Его смех был глубоким, раскатистым и сочным.

– От чего? Меня? Страсти? У вас был муж в вашей…

Она бросила на него предупреждающий взгляд.

– …постели, – закончил он. – И вы слишком красивы, чтобы у вас не было любовников.

Второй бокал шампанского она выпила еще быстрее, чем первый.

– Может быть, это француженки так озабочены мыслью о том, как это волнительно задирать юбки в кустах, но я венгерка, Д'Ажене. У нас хватает дел и без амурных интриг. Венгерское дворянство является по-настоящему аристократическим. Мы не позволяем себе быть обобранными до последнего су нашим королем, чтобы потом валяться у его ног рабскими псами. Мы не отдаем безропотно, как наследственные сеньоры, свои права…

– Но вы все-таки приехали сюда.

Она состроила гримасу раздражения из-за того, что он прервал ее.

– Я нахожусь во Франции в гостях у милой единокровной сестры моей матери, чтобы насладиться несколькими неделями отдыха, – сказала она с фальшивой надменностью. Она все еще надеялась, что шампанское приглушит память его прикосновений, но, казалось, это происходило слишком медленно.

– Но вы все-таки приехали сюда, – снова повторил он.

– Если вы настаиваете, то сюда меня привел соблазн ужина. – Она отломила кусочек хлеба и положила его в рот.

– Разве?

Уязвленная, Элеонора повернулась лицом к Ахиллу, глядя на него через кромку бокала, из которого пила.

– Почему вы продолжаете дразнить меня? Что вы хотите, чтобы я признала? Что я приехала сюда, чтобы быть соблазненной в вашем приюте счастья? – Она допила шампанское и хихикнула.

– Я хочу, чтобы вы признали правду, Элеонора.

Эти слова резко встряхнули ее. Легкое головокружение от шампанского, которое уже начало затуманивать ей мозги, вдруг исчезло. Она посмотрела в пустой бокал, потом отставила его.

– Правду? – Она сложила руки перед собой. – Очевидно, вы ожидаете – в этом нет никаких сомнений, – что мы станем любовниками. Но почему, Д'Ажене? Почему я? У вас есть вся искушенность французского двора, в то время как у меня лишь нескладный опыт, который мой муж смог передать мне.

– Никаких любовников?

– Я думала… – Элеонора закрыла глаза. Ей было больно смотреть на него, соблазняющего дьявола перед камином, но он горел там, в ярком послесвечении за закрытыми веками. – Я думала, что были. Но вы заставили меня сомневаться даже в этом. – Она посмотрела на сотни крошечных язычков пламени вокруг себя и подумала, что эти стрелки света и огня могли быть внутри, заставляя ее гореть непознанным образом. Поцелуи Балинта умиротворяли, но не… не обжигали.

– Сомневаться? – спросил Д'Ажене. Она вспомнила, что, когда впервые услышала его голос на террасе, она подумала, что могла бы слушать такой звук всегда. – Вы либо ощущали поцелуи возлюбленного, либо нет. Чувствовали его руки или нет. – Его голос стал резче. – Руки любовника, ласкающего вас. Его тело, колеблющееся на вас. Потом слияние. Или вы чувствовали экстаз в руках любимого, или нет. Это не тот случай, где можно сомневаться.

Элеонора ощутила потрясение от его прямоты и не могла найти что ответить.

Ахилл занял прежнее положение, опершись о дерево, он сложил руки и скрестил ноги.

– Нет ответа, – заметил он. – Интересно. Но отсутствие ответа – уже ответ. Он говорит о том, что вы действительно сомневаетесь в ваших любовниках. – Он выпрямился и подошел к ней. – Но вы можете не беспокоиться, мадам, у вас не будет сомнений относительно меня.

Она хотела отвернуться от него, но не могла заставить свое тело подчиниться. Д'Ажене подошел ближе и начал гладить ее шею, его пальцы погладили место на запястье, чуть ниже бившегося пульса. Его взгляд жадно впился в ее лицо, и она почувствовала себя еще более тревожно.

– Я могу взять… и брал… то, что я хочу, Элеонора, – сказал он, намеренно заставляя ее смотреть на его голод. Физический. Явно эротический. И нетерпеливый.

– Но я подожду, пока вы мне не дадите то, что я хочу, – продолжал он, и она немного расслабилась, но он добавил: – Хотя я не буду ждать слишком долго.

Элеонора сглотнула, но потом пожалела, поскольку Ахилл мог почувствовать это своей ладонью. Она высвободилась из его рук, и он позволил ей отойти. У Элеоноры не было иллюзий, она знала о силе, энергии, прятавшейся в данный момент под его бархатной курткой.

– То, что вы хотите, – ответила Элеонора, глядя в сторону и обнимая себя за плечи. – Вы хотите моей постели. Все это… – Она обвела руками очарование пламени свечей, искрящегося серебра и распустившихся ночных цветов. – Все это для того, что вы хотите моей постели.

Ахилл обнял Элеонору сзади и медленно и сочно поцеловал ее в шею.

– Нет, я не хочу вашей постели, – тихо произнес он во влажную кожу и крепче сжал ее плечи. – Я хочу вас. Всю. Мои слова расстроили вас? – спросил Д'Ажене. – Вы предпочли бы ложь или притворство?

Элеонора поколебалась, потом покачала головой.

– Не думаю, что да, – заметил Ахилл. – Правда всегда лучше. – Он ухватил губами шею Элеоноры, потом провел ими вдоль линии волос. – И, моя сладкая графиня, это сама истина – я хочу, чтобы вы подарили мне свое соблазнительное и роскошное тело.

Элеонора вздрогнула и почувствовала улыбку Ахилла на своей коже. Он повернул ее лицом к себе, склонив к ней голову.

– И вы это сделаете.

«Где мои намерения?» – подумала, словно находясь в тумане, Элеонора. Он захватил ее врасплох. У нее не было опыта общения с такими мужчинами, как он. При солдатской неотесанности Миклоша слова были не нужны, а у Балинта были только нежные слова и ничего больше.

Д'Ажене провел своими губами по ее губам, и обещающая "-влажная теплота опьянила Элеонору. Она ожидала обольщающую французскую ложь, а получила правду, но обольщающую сильнее, чем любая ложь.

– Месье, – прошептала Элеонора прямо ему в губы, не уверенная, чем было это слово: протестом или приглашением.

– Ахилл, – поправил он и страстно поцеловал ее. Его язык был горячим, вертким и настойчивым. Он пробовал внутреннюю чувствительную мякоть ее губ. А она наслаждалась жаром, исходившим от его ищущих губ.

Ахилл взял Элеонору на руки и понес к покрывалу, потом поцеловал снова. Он давал или брал? Смущение затуманило ей голову. Было так легко скользнуть в бездумное наслаждение. Он учил ее этому. Как же случилось, что его уроки так быстро стали частью ее самой?

Его язык обвивался вокруг ее языка, вызывая восхитительное возбуждение в глубине ее тела, возбуждение, проникающее в ее кровь, как вода просачивается в иссохшую почву.

Ее ладони скользнули по его рукам, широким плечам, открывая ощущение железных рельефных мускулов, двигающихся под бархатом. Она почувствовала, как он гладит ее бока, спину, прижимает к своей твердой груди. Умелые пальцы начали развязывать шнурки ее корсета.

Она застонала, слабо протестуя. Ахилл оторвался взглядом от ее губ и начал ласкать мягкую кожу под подбородком, медленно продвигаясь к уху. Ее глаза, в конце концов закрылись, а голова откинулась назад, позволяя ему стать ее опорой.

Давление на нее ослабло, и она поняла, что корсет развязан. Ахилл спустил ткань с ее плеч. Большими пальцами рук он ласкал открывшееся нежное тело, а губами – шею.

Ее руки скрестились у него за головой. Она заставляла его продолжать?

Элеонора снова застонала, почти тая в сладко-сахарном жаре, плавящем ее, словно летнее солнце мед.

– Элеонора, – прошептал он у впадинки на шее. – Такая красота, молящая о том… чтобы ее взяли. – Вдруг Элеонора почувствовала на своей груди влагу. Шампанское. Он вылил остатки своего шампанского ей на грудь и… начал его втягивать в себя, слизывать и сцеловывать.

– Мее…

– Ахилл. – Его язык нырнул в ложбинку ее груди. – Ахилл.

– Нет, – простонала она. Он продолжал целовать холмы ее груди, потом остановился. – Нет, Ахилл, – повторила она томным и страстным голосом. – Нет, пока ты отвергаешь меня…

Ее глаза, полузакрывшиеся от желания, глядели в черную скрытость его взгляда, а руки развязывали ворот рубашки.

Чувственная улыбка появилась на этих его талантливых губах.

– Я не буду отказывать вам ни в чем, ма…

– Элеонора, – прервала она его с ответной улыбкой.

– Я не буду отказывать вам ни в чем, Элеонора.

Его рука погладила ее по груди, скользнула под лиф платья и начала ласкать спрятанный сосок. У нее перехватило дыхание от острого потрясения, вспыхнувшего в ней.

– Я не буду отказывать вам ни в чем, Ахилл, – сказал он, в его черных глазах вспыхнул непреодолимый чувственный голод.

Он освободил ее грудь от платья, его пальцы ласкали и поглаживали нежные сферы. Потом пальцы начали тереть их напрягшиеся пики. Элеонора вскрикнула. Застонала. Плотнее сомкнула веки. Нет, нет… Она схватилась рукой за его плечо.

Он подергивал, покручивал… «О Боже… – Ее пальцы впились в него. – Нет, так не было… Как он может… Он…» Слова уплывали прочь, бессмысленно путаясь.

Она была ошеломлена. Это она должна была соблазнять его. Но, о-ох, да, ох, да… Она плыла в полумраке удовольствия. Голова наклонилась вперед. Это было уносящее, нарастающее удовольствие, слившееся с ее телом. Настойчивое, обещающее…

Проплыла блуждающая мысль. Его руки доставляли ей дьявольское удовольствие, это дьявольское обещание… «Ох, если бы он был дьяволом, – подумала она, почти опьяненная страстным желанием, – в мире было бы намного больше ведьм».

Она погрузила руки в его волосы, затем жадно поцеловала его. Прошлась губами по его лицу и прижалась к нему щекой. Из нее вырвался животный звук, то ли вой, то ли стон.

– Пожалуйста, Ахилл, я не могу… – Она покачала головой. – Я потерялась. Ну, пожалуйста. Я не хочу быть такой…

Его рука медленно поползла вверх, чтобы приласкать ее голову. Они немного отодвинулись друг от друга, и он посмотрел ей в глаза.

– Моя сладкая Элеонора, как ты можешь потеряться? Мы едва начали наше путешествие. Нас еще многое ожидает впереди.

Дыхание Элеоноры стало глубоким и прерывистым. Она знала, что ее трепещущее тело не отвечает на ее мольбы остановиться.

– Едва начали, – повторила она с самоуничижительным смехом, – но вдова просит пощады.

Элеонора провела ладонями по рукам Ахилла и оттолкнула его.

– Простите, – сказала она. – Вы, наверное, считаете меня дурой.

К ее удивлению, он натянул платье на место, затем обнял, чтобы помочь затянуть завязки.

– Я думаю, вы прекрасная… – он замолчал и сорвал быстрый поцелуй с ее губ, – пробуждающаяся женщина. И я хочу, чтобы вы отдались мне безо всяких сомнений. Без сожаления.

Он еще раз погладил ее по голове, большие пальцы рук потерли нежную кожу возле ушей. Его объятия стали крепче.

– Я пощажу вас сейчас, Элеонора. Но не считайте меня великодушным. Я не такой.

Ахилл, проснувшись, лежал в постели. Несколькими минутами раньше часы а, мягко отбили час. Три утра. Замок был тих, стены, казалось, тоже спали, как хозяева и гости.

Лежа раздетым под шелковыми простынями и согнув руки за головой, он повел бедрами и ощутил, как гладкая ткань скользит по напряженной плоти. Он проснулся от приятного сна, его бедра напряглись в ожидании и явно показывали, что виной тому яркий, желанный образ некоей венгерской графини, заполнивший его воображение.

Ахилл снова повел бедрами. Уже много лет женщины ему не снились. Мускулы его рук, плеч, рельефного живота напряглись и затвердели. Ему следовало овладеть ею этим вечером. Там, среди свечей, с головой, откинувшейся в исступлении назад, она выглядела бы жертвой, соблазнившей большую часть ленивых богов с Олимпа. Жертвой Эросу была бы она, а ее стоны – сладчайшим благодарением, какое когда-либо существовало. Как она отвечала! На своих ладонях он опять почувствовал ее пышную грудь с острыми сосками. Было бы минутным делом скользнуть рукой под юбки и погладить шелковистые бедра, ощутить кончиками пальцев влажность ее плоти, вдохнуть пьянящий аромат ее пробуждающейся женственности. Напряжение в его членах усилилось. Кровь глухо застучала в примитивном мужском непреодолимом влечении. Он удивился себе, своей безудержности. Боже милосердный, он хотел ее!

Ее поцелуй возбуждал его, почти подталкивал к краю. Ее тело горело от женского голода, а бедра едва заметно начали напрягаться и расслабляться в этом древнейшем из танцев. А ее язык в самостоятельном движении, в собственном чувственном аккорде, переплелся с его.

Ее язык… ее бедра… Боже, Боже, Боже. Тогда он почти взял ее. Ахилл отбросил простыню, давая прохладному ночному воздуху охладить свой жар. Он глубоко вдохнул, чтобы освободиться от напряжения, сжавшего его изнутри. Понимала ли она, как много обещало ее тело? Только это удержало его от того, чтобы наброситься на нее. Только это.

Но, Боже милостивый, его удовольствие будет огромным.

На следующий вечер Ахилл в одиночестве стоял на балконе, глядя, как остальные гости собираются на ужин. Тепло дня еще не обернулось послеполуденным моросящим дождем, хотя день казался уже окутанным туманом. Элеонора, как он знал, упражнялась в игре пьесы для клавикордов, которую она должна была играть на концерте в конце недели. Он готов был побиться об заклад, что она значительно повысила качество игры, но, кроме того, она, как и он, считала, что музыка успокаивает расшатанные нервы.

Невольная улыбка коснулась его губ. Ахиллу понравилось сравнение, что холодной графине требуется успокоить себя. И вечером накануне он мельком увидел, какое тепло таится под этой холодной поверхностью.

Вышел слуга, неся на подносе бокал вина. Он протянул его Ахиллу, съежившемуся от сырого тумана. Из салона донеслось волнение со стороны парадного входа.

– Герцог де Касьян, – сообщил слуга и удалился.

Ахилл через стекло изучал живописную картину. Элеонора, как он заметил, вошла в комнату, следуя за окружением герцога. Мадам де Рашан бросилась к ней и потащила протестующую графиню к угрюмому герцогу. «Мрачный герцог, занимающаяся интригами маркиза сопротивляющаяся графиня», – пробормотал Ахилл. Элеонора потянулась к бокалу игристого, чтобы избежать прикосновения маркизы к своей руке, но это кончилось тем, что она оказалась рядом с герцогом.

Ахилл рассеянно поставил вино на каменную балюстраду. Возможно, пришло время покончить с уединением.

Лакей поклонился и придержал открытой дверь для Ахилла.

– Пошли за моим камердинером, чтобы он принес мне сухую куртку, – отдал распоряжение Д'Ажене. Лакей кивнул и ушел, а Ахилл начал свое ленивое движение в противоположный конец комнаты.

Дюпейре окликнул его от двери и подошел, слегка прихрамывая.

– Минуточку, Д'Ажене, – сказал Дюпейре и, положив руку Ахиллу на локоть, отвел его в сторону. – Охота назначена на завтрашнее утро. Меня не волнует, даже если придется скакать по уши в грязи. Что это? Черт возьми, вы намокли. – Маркиз потряс руку графа. Что вы делали снаружи? Нет, не говорите, не хочу знать. Даже мысль о том, чтобы выйти наружу, заставляет ныть мои кости.

Инстинктивно Ахилл подвинулся ближе к стене, чтобы его спина не находилась напротив открытой двери.

– Возможно, я предпочитаю уединение, – ответил он. Дюпейре хмыкнул.

– Я думал, что вы просто слишком сдержанны. – Он поглядел на толпу. – Коварство этого заключается в том, что к концу вечера вы насовсем исчезаете, а я никогда не замечаю отсутствия какой-нибудь дамы! Хотя помню, что, даже будучи мальчишкой, вы пренебрегали служанками, в противном случае я вынужден был бы приглядываться еще и к прислуге.

Вибрирующая нота смеха ворвалась в комнату. Взгляд Ахилла пробежал к трио из Элеоноры, мадам де Рашан и герцога де Касьяна. Когда он смотрел, маркиза бросила взгляд в его сторону, потом отвернулась и еще раз притворно засмеялась. Лицо Элеоноры было крайне невыразительно, лишь легкая дежурная улыбка играла на ее губах.

– Если позволите… – начал Ахилл.

– Эта зажравшаяся корова, – бросил Дюпейре. Ахилл напрягся, как резко натянутый шнур, его рука сжалась в кулак.

– Что вы сказали? – Его голос был убийственно спокоен.

Удивление и страх скользнули по лицу маркиза.

– Нет нужды вспыхивать, друг мой. Я… я только имел в виду, что она приехала без приглашения и, кажется, притащила с собой половину Парижа! Сами понимаете, что это любого хозяина заставит выйти из себя.

Ахилл расслабился.

– Вы говорите о ла Рашан.

– Конечно. Отвратительная женщина. А о ком вы думаете? – Дюпейре бросил на Ахилла взгляд, полный отвращения. – О племяннице Женевьевы? – Он крякнул. – Ради Бога, Д'Ажене, вы так суровы. Подумайте, Я ее дядя. Да она немного странная, но я никогда бы не назвал ее «эта». У вас исключительно утонченный вкус, месье граф, но я думаю, что она более чем достаточно интересна. – Дюпейре резко потянул Д'Ажене за куртку. – И немного больше, чем более чем достаточно. В общем, очень похожа на Женевьеву. Не так изысканна, конечно. И я сомневаюсь, что она может хорошо петь – никто не сравнится с моей Жен, когда она поет. Хотя ее волосы сильно похожи на Женевьевины.

Ахилл нахмурился, глядя, как приятные воспоминания придают мечтательное выражение глазам маркиза. В глубине души Ахилла мелькнуло подозрение. «Абсурд», – подумал он, отметая мысль прочь.

Улыбка Дюпейре стала шире.

– Помню, как я впервые увидел ее волосы распущенными, озаренными светом огня в камине. О Боже, она была прекрасна. А ее улыбка… – Дюпейре откашлялся. – Знаете, это было так давно. В зелени юности.

– Вы любили ее, – заметил Ахилл, возвращаясь к своей мысли. – Вы любили свою собственную жену.

– Шшш… кто-нибудь может услышать вас, – сказал Дюпейре. Он повернул голову направо, потом налево, проверяя, нет ли кого поблизости. Потом понизил голос до шепота: – Нет, конечно, нет. Разумеется, нет. Что вы такое говорите? У меня есть любовница, Д'Ажене. Вы это знаете. Все это знают. Та, толстая жена шевалье. Да, толстая жена. – На верхней губе маркиза выступили капли пота.

– Я не прав, – сказал Ахилл. – Вы не любили свою жену.

Дюпейре заметно успокоился.

– Конечно, нет.

– Вы любите ее.

– Д'Ажене! – приглушенно воскликнул маркиз. – Я должен вызвать вас за это.

– И потерять жизнь, защищая ложь.

Дюпейре достал платок и вытер пот с лица.

– Пожалуйста, не говорите ей. Она умрет от смущения. Она любит находиться на волне моды, вы видите. А это то, что делают в свете.

– Я не скажу ей, Дюпейре. Я предпочитаю игнорировать то, что модно, и не принимаю во внимание.

Дюпейре на мгновение задумался и спросил:

– Ч-что вы имеете в виду, говоря «не принимаю во внимание»?

– Любить жену – это новая мысль, так ведь? – Ахилл не мог вспомнить, говорили ли ему об этом раньше. Конечно, ему доводилось слышать об одном живущем в дальней провинции бароне и о других людях, но их, как и прочие слухи о говорящих лошадях и жабах, падающих с неба, никто не мог подтвердить. Поэтому он пожал плечами и добавил: – И то, что ново сегодня, часто становится модным завтра.

– Вы так думаете? – Дюпейре пожевал свою нижнюю губу, его глаза смотрели на жену в другом конце комнаты, которая, грациозно кивая гостям и время от времени останавливаясь поболтать минутку, медленно продолжала свой путь к герцогу, ла Рашан и Элеоноре. Маркиз вздохнул. – Она все еще аппетитненький кусочек, не правда ли?

Ахилл не ответил. «Кусочек, – подумал он, глядя на Элеонору. – Нет, моя графиня, вы не кусочек, а пир, на котором я скоро погуляю». Мадам Дюпейре весело улыбнулась трио и похлопала свою племянницу по руке. Когда она что-то сказала герцогу и ла Рашан, дежурная улыбка Элеоноры вдруг стала великолепной, и обе – тетя и племянница – попрощались и отошли.

– Возможно, Женевьеве нужна моя помощь, – предположил Дюпейре, когда обе женщины медленно двигались к ним. – Пойду посмотрю какая… – Слова маркиза ушли вместе с ним, когда он поспешил к своей жене.

Звук знакомых шагов заставил его повернуться к Боле. Управляющий поклонился.

– Ваша куртка, месье. – И разгладил бархатную ткань, перевешивающуюся через его руку.

Ахилл огляделся и увидел маркиза и маркизу Дюпейре, живо идущих по направлению к нему. Элеонора шла более медленно и смотрела куда угодно, только не на него.

– Д'Ажене, – позвал Дюпейре, потом его глаза задержались на Боле. – Отлично, ваш человек здесь, с сухой курткой. Прибытие де Касьяна все поломало, и моя бедная Жен должна будет к ужину рассаживать всех по-новому. – Он похлопал жену по руке, а мадам Дюпейре лучезарно улыбнулась своему мужу. – Но моя Жен, то есть мадам моя жена, разумеется, со всем справится. Если вы не передумаете сидеть с моей племянницей.

Улыбка мадам Дюпейре стала сползать с ее лица, и Ахилл заметил ее быстрый извиняющийся взгляд в сторону Элеоноры.

Элеонора ободряюще улыбнулась.

– Все в порядке, тетушка. Я несчетное число раз ужинала с моими тремя вспыльчивыми братьями. Месье Д'Ажене, право, будет трудно сравняться с ними. Ахилл галантно поклонился Элеоноре:

– Я постараюсь сделать невозможное, мадам графиня. Женевьева потрясенно воскликнула:

– Элеонора!

Ахилл улыбнулся пожилой женщине:

– Мне доставит удовольствие быть кавалером мадам Баттяни на этот вечер.

Мадам Дюпейре нервно вцепилась в рукав мужа:

– Ох, не на весь, месье Д'Ажене! Я хочу сказать… только на ужин…

– Пойдем, пойдем, Жен, – поторопил ее Дюпейре. – У нас есть и другие гости, и потом, скоро пригласят к ужину. – Он наклонился ниже и прошептал ей в ухо что-то о «быть законодателем моды». Она на мгновение очаровательно смутилась, затем кивнула и позволила мужу увести себя.

Боле слегка кашлянул.

– Месье…

– Помоги мне сменить куртку, Боле. Я уверен, мадам Баттяни простит меня за те несколько мгновений, что я предстану перед ней в одной рубашке.

Элеонора слегка присела и сказала:

– Конечно, месье. Говорят, что одежда делает человека. Сейчас я посмотрю как.

Боле потребовалось несколько секунд, чтобы водрузить сухую куртку на плечи Ахилла. Управляющий разгладил угольно-серый бархат и удалился.

– Я… – начала Элеонора, но у нее не было ни единой мысли, что сказать человеку, который прошлой ночью был… был… Она хотела спросить, что он такое сказал Дюпейре, заставившее того быть таким внимательным к тетушке Женевьеве, но она, казалось, не могла вымолвить ни слова.

Ахилл поднял руку, как бы желая остановить Элеонору, хотя она уже давно замолчала.

– Нет необходимости вести со мной светские разговоры, мадам Баттяни, – сказал он и кивнул проходящей паре. – Я устал.

– Да, хорошо, месье, – ответила Элеонора, пораженная его дружелюбностью. – Я буду рада следовать вашим желаниям.

– Конечно, будете, мадам, – заметил Ахилл.

В этот момент двери в зал распахнулись и метрдотель вошел со всей пышностью и великолепием королевского достоинства. Он поклонился маркизу и маркизе Дюпейре и величественно пригласил их проследовать через открытую дверь.

Это был сигнал к началу приема с ужином. Ахилл предложил Элеоноре свою руку, и после секундного колебания она согласилась. Они начали медленно продвигаться к комнате, где были накрыты столы. Мужчины проворно сновали среди огромных кринолиновых юбок, каждая из которых требовала больше пространства, чем его имелось, в то время как женщины отклонялись и изгибались, стараясь избежать повреждения своих нарядов.

У скопления диванов и кресел в центре комнаты Элеонора увидела, как сестра маркиза жеманно подталкивает одного дворянина, который оказался слишком близко к ней, чтобы тот помог ей подняться, нарочито выпячивая свой слегка выдающийся вперед колокол. Элеонора почувствовала приступ дергающей за душу зависти. Может иметь ребенка…

Справа от Элеоноры раздалось издевательское фырканье, и она повернулась, чтобы увидеть одну из солидных матрон, которой тетя представляла ее.

– Осмелюсь сказать, что она не будет такой же жеманной, когда придет время родов, – заметила мадам де ла Шейляр. – Знаете, у меня было пятнадцать.

Она наклонила голову в сторону Элеоноры и понизила голос, отчего ее стало трудно услышать в окружающем шуме.

– И я знала всех их отцов и кто отец каждого из них. Что лучше, чем можно сказать о некоторых присутствующих здесь «леди».

– Пятнадцать, – заметила Элеонора. – Они, наверное, доставили вам много счастья. – Ахилл, находившийся с другой стороны от нее, казалось, совсем не обращал внимания на множество суетящихся людей вокруг него. Она почувствовала себя неловко, находясь с ним в паре, боясь, что кто-нибудь прокомментирует это, хотя знала, что во время рассаживания пары, семейные и любовные, обычно разбиваются.

– Счастья! – засмеялась матрона. – Ха! Дети являются погибелью для материнского существования. Они всегда ухитряются разочаровать. – Она печально покачала головой. – У меня осталось только восемь. Пять девочек мы отправили в Клер.

– Это должно быть источником вашей гордости, – сказала Элеонора, потом добавила, когда увидела недоумение мадам де ла Шейляр: – Что, ваши дочери такие набожные и решили стать монахинями.

– Набожные? Какое это вообще имеет значение? Их содержание в монастыре – даже если они доживут до девяноста – пустяк по сравнению с приданым для них. Хотя одна, впрочем, у меня действительно набожная, но мы ее оставили. У вас есть дети, мадам?

Пальцы Элеоноры инстинктивно впились в руку Ахилла.

– Дети? – Он не смотрел на нее, хотя вроде бы позволял толпе приблизить себя к ней. Он был ее якорем в бурлящем окружающем море. – Нет, нет, мой муж и я не имели детей.

– Как долго вы были замужем? – спросила матрона, оценивая сбоку фигуру Элеоноры.

Рука Ахилла, слегка накрывавшая ее руку, грела теплом.

– Почти четыре года.

Женщина сочувственно покачала головой:

– Ах… Ну это, по крайней мере, все объясняет.

– Прошу прощения, мадам, но объясняет что? – спросила Элеонора. Наконец-то они пересекли порог и попали в столовую, хотя она и старалась скрыть свое облегчение.

– Конечно, то, почему ваше приданое так велико. Пятьсот тысяч луидоров! Я почти упала с кресла, услышав об этом. Мужчина обычно женится на дочери откупщика, чтобы получить такую сумму.

– Пятьсот! Нет, оно… – Элеонора замолчала, осознав, что все вокруг нее затаили дыхание. Как они все могли не помогать, а подслушивать? «Приданое – это ничто! – хотелось закричать ей. Разве вы не понимаете? Я никогда не выйду снова замуж. Моя семья никогда не даст той суммы, с которой откупщик выдает свою дочь замуж».

После этого течение толпы увлекло мадам де ла Шейляр в сторону. Облегченно переведя дыхание, Элеонора обвела глазами комнату, чтобы увидеть лакея, который проводил бы ее к месту. Справа впереди один терпеливо ждал, глядя на Ахилла, и она поняла, что граф ведет ее в нужном направлении.

И она позволила ему это сделать.

Все произошло так естественно, так удобно. Она посмотрела на Ахилла. Среди большого количества людей его лицо выделялось замкнутостью, которая делала его недоступным, но она видела это лицо затененным печатью желания, видела его улыбающимся, слышала смех Ахилла, чувствовала обольщение этих темных глаз и прикосновения этих искусных рук… и была рядом с ним, когда он находился так соблазнительно близко.

Смутившись от своих собственных мыслей, Элеонора решила увеличить расстояние между ними, но любое движение, кроме как по направлению к лакею, было бы замечено.

Поток людей на мгновение снова приблизил мадам де ла Шейляр. Женщина хихикнула.

– Ох, дорогая, о чем думала Женевьева?

– Прошу прощения? – спросила Элеонора.

Матрона посмотрела на нее и кивнула в сторону.

– Там, за вашим столом, разве не видите? Это мадам де Тове! – Ее глаза сверкнули в предвкушении. – О-ох, хотела бы я знать, что она будет делать, когда обнаружит, что сидит за одним столом с Д'Ажене?

Элеонора не могла смотреть на изящную блондинку, просто сидевшую за круглым столом, к которому направлялись она и Д'Ажене. Еще одна прежняя любовница? Сначала мадам де Рашан, теперь… Если нет еще более «ранних». В животе у нее все сжалось. Она попыталась выдернуть руку из руки Д'Ажене, но его ладонь сразу же сжалась.

Она сглотнула, не уверенная, чем был комок в горле – страданием или просто гордостью, но ей хотелось, чтобы его вообще не было.

– Мадам де ла Шейляр, – сказала Элеонора, как раз когда матрона уходила. Пожилая женщина задержалась, ее брови удивленно поднялись. Элеонора наклонилась к ней. – Кто?.. Это…

Мадам де ла Шейляр посмотрела с пониманием.

– Не беспокойтесь, мадам, – успокаивающе произнесла она, – вам не придется цапаться с прежними любовницами. – Она на секунду задумалась. – Если подумать, я полагаю, что ни одна из бывших его, ах, пассий не осмелится на такое. Во всяком случае, не с ним.

– Но что?.. – начала Элеонора, но женщина, приглашенная жестом лакея, направилась к своему столу, прежде чем Элеоноре удалось задержать ее.

Ахилл, находившийся рядом, поднял ее руку и грациозно посадил на стул. Он наклонился к ней, почти к самому уху, словно осведомляясь о ее самочувствии. Но Элеонора услышала только то, что он в действительности сказал.

– Но что, мадам графиня? – тихонько спросил он, влажно дыша ей в ухо. – Маленькое недоразумение, ничего больше. Брат мадам де Тове имел удовольствие быть проколотым на дуэли шпагой графа Д'Ажене.

Элеонора едва не вскрикнула. Он выпрямился, а она посмотрела на него.

– Вы убили ее брата? – шепнула она одним дыханием.

Он убрал руку, и ее якорь в движущейся толпе исчез, она поняла, что его забрали у нее в тот момент, когда он выдохнул ей в ухо сказанные слова. Хотя ошеломленными глазами она видела, как Ахилл незаметным жестом пригласил пожилого аббата сесть за соседний стол. Старый прелат выглядел удивленным, пока его взгляд не упал на мадам де Тове. Без всякой суеты мужчины заняли места.

Аббат поклонился Элеоноре и сел рядом с нею, но ее глаза смотрели на мадам де Тове. Ахилл убил ее брата. У Элеоноры похолодели руки при мысли об Эндресе, Габриэле или Кристофе, лежащем мертвым на жесткой земле дуэльного поля. Никогда не услышать снова беззаботный смех Кристофа, не увидеть легкой поддразнивающей улыбки Габриэля, не посмотреть в темно-карие глаза Эндреса, озаренные удовольствием созерцания своей любимой малышки-дочери.

– Прошу прощения, мадам, – галантно сказал аббат. Элеонора заставила свое внимание снова переключиться на стол.

– За что, монсеньор? – Ее губы образовали подобие улыбки. – Это ведь мои мысли блуждали.

– Ваши мысли или ваши глаза, мадам графиня? – Он подарил ей сердечную улыбку. – Я отбираю вас у такого красивого кавалера, как месье Д'Ажене, и ваше невнимание – всего лишь плата за это.

– Нет, это не так, – ответила Элеонора, отрицательно качая головой.

Аббат хихикнул.

– Не беспокойтесь, я не обижаюсь. Я слышал, как леди жаловались, что он игнорирует их, но они, как я заметил, предпочитали смотреть на него и, держу пари, продолжали надеяться получить ответный взгляд.

– Не все леди, монсеньор, – заметила Элеонора. – Он… трудный человек.

Выразительные брови аббата поднялись.

– Вы назвали его трудным. Гм-м-м. Совершенно верно, я бы сказал, до тех пор, пока он не придет в бешенство. Но, разумеется, вы ничего об этом от меня не слышали.

– Нет, конечно, нет. – Элеонора скользнула взглядом через стол на мадам де Тове. «За какое преступление пострадал брат мадам? Взбесил Ахилла?» Слуга налил игл вина, и аббат с улыбкой поблагодарил. Он поднял бокал в тосте к Элеоноре.

– За прекрасную и проницательную молодую женщину. – Он опорожнил половину бокала, потом осторожно почмокал. – Отличное вино. Отличное. Подвалам Дюпейре, я бы сказал, нет равных на востоке Франции.

Он хихикнул, и Элеонора услышала его тихое бормотание, слово «трудный», потом аббат хихикнул снова. Он допил оставшееся вино одним огромным глотком и подал слуге знак рукой, чтобы тот налил еще.

Он засмеялся сам себе, и его плечи затряслись.

– Трудный. Да, правда, правда. Я полагаю, большинство назвало бы его покрепче. Ха! Но, конечно, не прямо в лицо. Он убил, я не знаю скольких, включая, разумеется, бесчестного брата мадам де Тове. В Париже считали, сколько он убил, но, как я слышал, он уже перекрыл все их пари. А потом случилось это событие с семьей Рашанов… – Тень печали легла на его веселое лицо.

Затем он снова рассмеялся.

– Трудный! Я удивлен, что вы смогли это разглядеть за такое непродолжительное знакомство.

– Вы смеетесь надо мной, монсеньор, я полагаю, – сказала Элеонора и начала накалывать вилкой палтус, который ей как раз подали.

Аббат ел, смакуя.

– Нет, моя дорогая. Не думаю, что смеюсь. Вы совершенно правы насчет него. Граф Д'Ажене является трудным человеком. Тот факт, что вы не назвали его другими словами, какими его называли, заставляет меня быть высокого мнения о вас. Но не ошибитесь. Он к тому же опасный человек. Таковы все люди, подкрепляющие свое слово собственной жизнью.

– Звучит так, словно вы восхищаетесь им.

Аббат замер, не донеся вилку до рта. Казалось, он изучает палтус, потом он со вздохом положил вилку обратно на тарелку.

– Мадам Баттяни, мы говорим о человеке, которого вы знаете только как кавалера, сопроводившего вас на ужин. – Элеонора тоже отложила свою вилку, но аббат этого как бы и не заметил. – Вне всякого сомнения, вы слышали сплетни о нем.

– Некоторые, – удалось выдавить ей.

Он кивнул, словно ответ соответствовал его ожиданиям.

– Иногда я думаю, что во Франции нет женщины, которая бы не знала о нем. Но сплетни не скажут вам о том, что спрятано под характером и манерами, а это огромное благородство и огромная честь.

– Честь и благородство! – выдохнула Элеонора. – А как насчет брата мадам де Тове? Насколько честным было это?

Аббат поднял свой бокал в сторону мадам де Тове, которая тихо сидела за соседним столом, затем снова повернулся к Элеоноре.

– Это была дуэль, мадам. Д'Ажене не мог сделать ничего другого в ответ на подстрекательства негодяя в его адрес. Очень честно, уверяю вас. Хотя не совсем законно.

Он сжал губы, внимательно посмотрел на Элеонору и произнес:

– Вы удивляете меня своим вопросом. Я понимаю, что вы венгерка и иностранка, но ваша тетя говорила мне, что большую часть своей жизни вы провели в Вене. Вряд ли в этом месте дуэли не известны.

Элеонора неуютно поежилась на стуле.

– Разумеется, известны, хотя количество подстрекательств не так многочисленно, как у Д'Ажене. «И как насчет тех убийств в Париже? – подумала Элеонора. – Кто спровоцировал его на такую крайность?» – Не судите, да не судимы будете, – процитировал нараспев аббат и набросился на очередное блюдо. – Я знал его отца, – сказал он между отправляемыми в рот порциями пищи, – и я знал его самого ребенком. Каким он был мальчиком! Константин, его отец, бывало, ходил таким гордым, что у него такой сын. «Сын, достойный Карла Великого!» – хвастался он. Но когда Константин… умер… казалось, будто светлое ушло из Д'Ажене. Теперь его захватила тьма, и я боюсь, что она отделит его навсегда от его благородства и чести, какими он был наделен в юности.

Элеонора поняла, что ей требуется протереть затянувшиеся пеленой глаза.

– Трудно… трудно представить, что граф всего лишь мужчина.

– Он недолго был ребенком. Его мать свидетельница тому. – Аббат выпил большой глоток вина, хотя у Элеоноры создалось впечатление, что он вряд ли распробовал его. – Следует сказать, что официально я должен порицать месье Д'Ажене. Его неуважение становится, в конце концов, на грань богохульства. Но у него ранимая душа, и, возможно, однажды он поймет, что надо молить о прощении. Боюсь, что это единственное, что может спасти его.

«Нет, монсеньор, даже это не спасет его», – сказала про себя Элеонора, отпивая глоток вина. Как только он окажется в Вене, ее семья, ее братья увидят это. Дрожащей рукой она опустила бокал на стол; мысль о судьбе Д'Ажене, против ожидания, не успокоила ее.

Пожилой человек наклонился к ней и положил ей на руку свою ладонь.

– Не говорите янсенисту или иезуиту о моих словах, – шепнул он, – но иногда я думаю, что каждый должен искать Провидение своим собственным путем. Или, может быть, Провидение ищет нас.

«Не Провидение найдет дьявола, которым является граф Д'Ажене. А справедливость». Но слова гулко отдались в голове Элеоноры. Она подумала не о беснующемся дьяволе, а о его умных, удивительно светящихся темных глазах, о его нежных невысказанных мыслях.

Элеонора резко оборвала мешающие мысли. Как она могла забыть, кто он есть! Представь Кристофа, раненого, потерпевшего поражение, стоящего на коленях перед Д'Ажене, чтобы отдать ему свою шпагу, согласно требованиям жестких правил дуэльной чести, с его дальнейшей судьбой – лишить жизни или простить, – зависящей от прихоти победителя.

Ее рука начала дрожать, когда картина дуэльного поля становилась все более и более реальной. Она почти чувствовала режущую острую траву, колющую через вырезы в туфлях, запах крови на ветру, увидела, как ее братья падают один за другим от шпаги дьявола.

– Нет! – крикнула она, но слово вырвалось глухим шепотом. Она не могла позволить случиться такому. Она не могла…

– С вами все в порядке, мадам? – спросил аббат, участливо похлопывая Элеонору по руке. – Может, еще глоток вина?

– Прошу прощения, монсеньор. Я… я чувствую себя хорошо. Да. Спасибо. – Она подняла свои глаза к его понимающим серым глазам. – Монсеньор, мне надо задать вам, э-э… профессиональный вопрос.

– Отвечу, если смогу, дитя мое.

– Что… что больший грех, монсеньор, – быть верным клятве семьи, клятве шпаги, священной клятве, как если бы она была произнесена на крови и короне Святого Стефана, и принести страдания другим или нарушить клятву, но никто при этом не пострадает. Или желать, чтобы дьявол был рядом со мной, желать его рук на своем теле, его губ, его смеха…

Аббат поколебался, потом убрал руку.

– Это трудный вопрос, мадам Баттяни.

Элеоноре удалось не изменить выражения лица, хотя ее губы дрожали.

– Я окажусь проклятой, так ведь? Независимо от того, что я выберу, я окажусь проклятой.

Глава 8

На следующее утро служанке Элеоноры пришлось потратить дополнительное время, чтобы скрыть следы бессонницы под глазами своей хозяйки. Элеонора уже слышала гончих, готовых к охоте. Их лай действовал ей на нервы. Она отмахнулась от коробочки с мушками, которую ей протянула служанка.

– Нет, – обойдусь без этого, – сказала Элеонора. – Сделай как можно проще. – Служанка одобрительно хихикнула, а Элеоноре не хотелось ничего, кроме сладкого забвения сном, где не будет темноглазых соблазнителей, заставляющих ее тело гореть от самого чудесного томления…

Она была сбита с толку. Это оказалось слишком легко. Да, должно было быть труднее привлечь его внимание, обольстить его, но он с самого начала был там, ожидая ее падения.

Как оказалось, она сама попалась в сети дьявола. И теперь была проклята.

Элеонора резко встала.

– Я должна идти. Я слышу охотничьи рожки, – сказала она и покраснела, когда запоздало протрубил рожок, открывая ее ложь. Элеонора взяла хлыст и начала искать свой любимый веер, когда вспомнила, что он по-прежнему у Д'Ажене.

– Мартина, – обратилась она к служанке, – кто входил в мою… – Она запнулась и покачала головой. – Пустяки.

Служанка присела в реверансе.

– Прошу прощения, мадам, но никто мне пока не платит за то, чтобы я смотрела, кто входит и выходит из ваших комнат, поэтому я не знаю. – Девушка с отвращением округлила глаза. – За исключением мадам де Рашан, но если она думает, что я упускаю свою возможность с управителем винных погребов за его гроши, то она сильно ошибается.

Она снова присела.

– Вы извините меня, мадам? – Элеонора кивнула, и девушка с важным видом пошла к двери для слуг. – Этот управитель винных погребов скоро узнает, во сколько ему обойдется моя добродетель. Главный конюх дал сорок су, и он может заплатить столько же. – Дверь резко захлопнулась.

Элеонора тяжело опустилась на табурет у туалетного столика. Что же это происходит? Сорок су. Или это за час? Она подумала, какие ставки у аристократов – платит ли герцог больше, чем маркиз, а виконт больше, чем барон? Потом она подумала, а платят ли они вообще.

Она почти позавидовала служанке. Никаких навязчивых сновидений, никакого настойчивого голода, никакого дьявола, желающего…

Сигнал к охоте раздался снова. Элеонора выглянула наружу, было свежее яркое утро. Упоминание служанки о мадам де Рашан заставило Элеонору вспомнить злобный план женщины уничтожить Ахилла. Она почти позавидовала ей, с какой легкостью та получила lettre de cachet.

Было бы так легко и просто дать им возможность его арестовать и быстро вывезти из поместья. Так легко принять решение, не омраченное его страстью и неожиданной добротой.

Именно поэтому она не предупредила его об опасности? И поэтому она решила не говорить ему утром о ней? Это не искупило бы грехов ее собственной падшей души. Элеонора встала, думая о своем потерянном веере, и ударила хлыстом по юбкам амазонки. Она посмотрела на высокий шкаф в углу и решилась. Даже если она не скажет ему, то ей самой не помешает быть готовой.

Элеонора быстро подошла к шкафу и, порывшись, достала один из маленьких пистолетов, который ее брат Кристоф тайком заказал для нее. Для Элеоноры было делом нескольких минут зарядить пистолет и положить его в карман. Она покинула комнату беззаботной походкой, самой беспечной с тех пор, как она приехала в замок Дюпейре.

Хаос поглотил Элеонору со всей своей явной силой. Собаки выли, мужчины ругались, дрожащие женские голоса жаловались на слишком резвых лошадей.

– Надеюсь, вам никто не мешал спать, мадам, – тихо произнес голос Д'Ажене позади нее. – Нет, не оглядывайтесь. Никого не касается, что я обращаюсь к вам.

– Спасибо, я спала, как ставший притчей во языцех безгрешный голландец, – тихо ответила Элеонора, натягивая перчатки. – А вы?

– Я спал крепким сном не слишком безгрешного француза.

– Рада слышать это, месье, – произнесла Элеонора, улыбаясь и махая рукой тетушке Женевьеве, старавшейся не дать болтающим женщинам, не едущим на охоту, напугать лошадей. – Я бы сожалела, если бы ваши грехи помешали вашему отдыху.

– Грехи никогда не мешают, мадам. – Ахилл пошел рядом, словно случайно проходил мимо. – И, говоря о грехах, – тихонько добавил он, – я решил, что действительно хочу вас на позолоте и атласе. – Он кивнул ей, как малознакомой, и пошел к своему конюху, который стоял, держа его гнедого.

Глаза Элеоноры сузились, когда она увидела, как гибкий мускулистый Ахилл седлает резвого коня. Вдруг стало легко обратиться к своему долгу. «А я хочу тебя в цепях, Д'Ажене».

Элеонора покинула террасу и влилась в хаос. Несколько других гостей-мужчин, женатых, как она вспоминала запреты, нашептанные тетушкой Женевьевой, когда они представлялись, кланялись и просили ее скакать на их лошадях. Им доставит удовольствие, уверяли они ее, и они почтут за честь, если такая красавица сядет на животное, достойное ее.

В их вкрадчивых словах, разлетающихся, словно семена одуванчика над невспаханным полем, чувствовался двойной и тройной подтекст. Она поняла некоторые из них, о других догадалась, а один или два пропустила мимо. Она успокоилась внутренне и мысленно ругала их, самодовольно улыбающихся, хотя благодарно кивала в ответ на приятные предложения и вежливо их отклоняла. Мимо спешил конюх, и Элеонора наказала ему, чтобы ей привели лошадь – стоящую, запомни! – и остановилась в ожидании. Большинство собравшихся на охоту уже собрались внизу у вытянувшихся в линию тополей, и она побоялась, что пропустит первый гон.

Еще один француз, сплетник Виньи, поклонился и предложил ей свои бесконечные услуги. «Почему сын дьявола не оказался одним из них?» – подумала Элеонора.

Она почувствовала руку на своем плече. Прикосновение было легким, но слишком долгим.

– Не хмурьтесь так, моя дорогая, – сказала мадам де Рашан.

С жеманной улыбкой она прогнала Виньи и, как только он ушел, повернулась к Элеоноре.

– Не обращайте на него внимания. Он ничтожное маленькое животное, естественное зло, которое терпят, потому что он иногда может оказаться полезным.

Элеонора почувствовала, что ее снова изучают.

– Он показался мне самым забавным, – отметила она.

Маркиза рассеянно отмахнулась, словно отгоняя муху. Ее глаза сощурились.

– Вы хорошо спали? – спросила она. Элеонора почувствовала, как сжались ее зубы. – Вы ведь не были в постели с одним из этих грязных мерзавцев, так ведь? Как подумаю об их руках на…

– Мадам! – резко сказала Элеонора и сбросила руку маркизы.

Ла Рашан отвернулась, ее губы сжались в тонкую жесткую линию.

– Я убедила герцога де Касьяна, что удовольствия деревенской жизни вдали от Парижа могут оказаться более приятными, чем он ожидает. «Красоты сельской местности, – сказала я ему, – могут быть очень привлекательными».

– И какое это имеет отношение ко мне?

Улыбка маркизы сказала Элеоноре, что женщина слишком довольна собой.

– Не стройте из себя дитя со мной, графиня. В отличие от вашей тети меня не собьешь с толку красивым лицом и фигурой.

– Де Касьян ищет новую жену, – продолжила она. – Последняя умерла в результате несчастного случая, оставив его ни с чем, кроме дочерей на выданье. Ему нужен наследник. И вы, моя прелестная зеленоглазая иностранка, выглядите достаточно крепкой, чтобы родить ему его.

– Вы слишком много на себя берете, мадам, – ответила Элеонора, борясь с румянцем, выступившим от боли при упоминании о детях. Вместо этого она дала волю злости. Неужели вся Франция сошла с ума? – Я не хочу больше выходить замуж.

– Не делайте каких-нибудь глупых выходок, – предостерегла маркиза. – Я заверила вашу тетю, что слухи по поводу Касьяна всего лишь грязная завистливая ложь, но вам бы следовало поиметь их в виду и не отказывать ему.

Конюх подвел гарцующего черного мерина к месту седлания лошадей и подал знак Элеоноре.

– Зачем вам это нужно? – прошипела Элеонора маркизе. – У нас нет ничего общего.

Мадам де Рашан потрепала Элеонору по щеке, прежде чем та успела отстраниться.

– Не хмурьтесь так, моя дорогая графиня. Женщина всегда должна помнить о своем лице. – Она весело улыбнулась Элеоноре. – И просто подумайте, что, когда вы выйдете замуж, мы станем соседями. От де Касьяна наш особняк отделен только садом. – И, небрежно махнув рукой, она ушла.

Элеонора подошла к ожидавшей ее лошади, подумав, как было бы замечательно свернуть шею этой женщине. «Святой Стефан, прости меня за то, что замышляю убийство в своем сердце». Ей захотелось домой. Ей захотелось вернуться к благоразумию. Даже проповеди ее матери и споры братьев были лучше, чем это!

Элеонора взобралась на мерина и направила его между завывавшими гончими. В окружавшей ее суматохе она увидела почти незаметные движения пальцев любовников, воздушные поцелуи, и Дюпейре вынужден был спустить рвущихся, фыркающих собак, морды которых были искажены жаждой крови. Прощание было фальшивым – скука, заученные жесты, томные позы, – здесь было все, что она ожидала от гостей замка Дюпейре.

И в центре всего этого находился граф Д'Ажене, островок невозмутимой изысканности, отделенной от громогласной толпы.

Незаметно на своей лошади подъехала мадам де Рашан.

– Дюпейре говорит, что вы умелая наездница, – сказала она, щурясь от утреннего солнца.

– Мой дядя очень любезен.

Маркиза издала неприличествующее леди фырканье.

– Он сказал это в порыве раздражения, что говорит об истинности. Я бы хотела предупредить вас. Опытные наездницы имеют привычку скакать там, где им захочется, но сегодня вам следует быть умницей и оставаться со всеми, графиня.

– Конечно, мадам маркиза, – ответила Элеонора, хотя в сердце поднималась тревога. – А почему?

– Вы впервые поедете с нами, французами. Вы можете… потеряться. – Взгляд ее сощурившихся глаз замер на Д'Ажене, а рот изогнулся в злой торжествующей улыбке. – Я особенно рекомендовала бы вам находиться подальше от старого оврага угольщика, расположенного к югу от готических развалин, построенных Дюпейре в прошлом году. Неосмотрительность чаще заводит в подобные запрещенные места, нежели риск.

– Я буду иметь в виду ваш… совет. – Элеонора устремила мерина вперед, прокладывая себе дорогу среди гарцующих и танцующих на месте лошадей.

«Итак, – тихо пробормотала она, – ее предупредили, так ведь?» Элеонора оказалась в передней линии рядом со своим дядей. Дюпейре увидел ее и, перестав выкрикивать приказания, неодобрительно проворчал что-то в ее адрес, но не попросил удалиться, вероятно понимая, что Элеонора не замедлит их движения.

Элеонора, небрежно поправляя юбки, оглянулась. Справа от нее скакал граф Д'Ажене, сразу же за ним маркиз де Рашан.

«Предупреди Д'Ажене, – кричал ее внутренний голос. – Нет, пусть сын дьявола попадет в ловушку. Пусть будет укрощен! Тогда он последует за мной».

Элеонора почувствовала тревогу, оставляя даже такого человека, как граф, среди волков. Под рукой, укрытый несколькими слоями верхних и нижних юбок, находился придающий уверенность пистолет. Его-то, по крайней мере, она могла принимать в расчет.

Проиграл рожок, и собак спустили. Почти все как одна, ведущие лошади скакнули вперед, в их числе и мерин Элеоноры. Опьянение охватило ее, когда она позволила себе быть захваченной великолепной будоражащей кровь скачкой.

Осознание других всадников растворилось, словно во сне. Элеонору не волновали ни лай собак, ни олень, которого они искали, – она была вся в скачке. Инстинкты многих поколений мадьярских наездников проснулись в ее крови. Энергия лошади была ее собственной; триумф мускулов и сухожилий, нарастающий и звенящий в каждом шаге галопа, был ее триумфом. И в этом не могло быть сомнений. Никакой неопределенности, никакой тревоги. Она была своей в этом мире единства человека и животного.

Элеонора скакала и скакала, позабыв об окружающих. Мимолетный взгляд ослепил ее, и она моргнула, нарушив чары, вернувшись к какофонии лая, крика и ругани, ворвавшейся в уши.

Ее дядя разразился бранью в адрес старшего егеря. Собаки потеряли след. Охотящиеся сбавили темп. Впереди на зеркальной поверхности небольшого озерка отражалось солнце. Старший егерь повел всех по западному берегу, очевидно, надеясь, что там, в кустарнике, собаки снова возьмут след. На дальнем берегу у крутого обрыва виднелись причудливые развалины готических башен Дюпейре.

Элеонора внимательно рассмотрела их, в ней зародились сомнения. Она перевела взгляд на юг. Изреженный лес рос прямо на берегу озера. Он выглядел как ухоженный сад с подлеском, и в нем не было никакой дикой, ужасной угрозы Черного леса, который она ярко помнила из своего путешествия. Там Д'Ажене вряд ли будет застигнут врасплох.

«Предупреди его!» Маркиза сказала, что овраг угольщика находится к югу. Элеонора нахмурилась, зная по своей родине, как скоро лес становится густым, темным и таинственным.

«Предупреди его!» Элеонора оглянулась. Тучный де Рашан тяжело дышал от напряжения, в то время как впереди его покачивалась гибкая фигура Д'Ажене, нетронутого такой случайностью, как вдохновенная скачка. Она улыбнулась при мысли, что Д'Ажене мог направляться куда угодно помимо воли Рашана.

Это была бы успокаивающая мысль, если бы Д'Ажене тоже не изучал лес к югу.

– Предупреди его! – в третий раз закричал ей голос.

– Зачем? Почему я должна предупреждать его. Я буду выглядеть дурой. У него нет причины двигаться на юг.

– Ах, – ответил голос, – ты так его хорошо понимаешь, что знаешь мотивы его поступков?

– Конечно, нет.

– Тогда почему ты не предупредишь его?

– Потому что я не хочу подвести свою семью. И я не оправдываю их ожиданий… Подумай о ночи со свечами! Как легко его руки сплели чары, которые я почти не могла разорвать.

– Не могла? Или не захотела?

– Не могла! Как я могла захотеть такого…

– Удовольствия? – Элеонора покачала головой, пытаясь отогнать навязчивый голос своего сознания. – Разве ты не видишь, – сказала она ему, – если я проиграю, он никогда не последует за мной. В этом же случае, когда он увидит, насколько для него сложилась неприятная ситуация, он пойдет со мной.

– Ты уверена, что он охотно пойдет за тобой?

– Конечно! Что может удержать такого человека, как он?

– Вероломство. Намного большее, чем ты собиралась применить.

Собаки вдруг начали лаять, взяв след. Элеонора облегченно вздохнула, когда старший егерь показал на север. Ей хотелось покинуть это место. Уже когда она и граф двигались на север, Элеонора подумала, бросая взгляд через плечо, что ее двойственность прекратит проявлять себя…

Д'Ажене не было.

Ее сердце словно остановилось, и она застыла. Ее мозгу потребовалось значительное время, чтобы оттаять и вернуться к реальности. Может, он просто устремился вперед вместе со всеми? Глаза Элеоноры скользнули вбок на суетящуюся толпу, следовавшую за собаками.

Элеонора повернула к краю толпы. По двое, по трое мимо нее проехали Виньи, вечно флиртующий мерзавец Флери, даже Рашан, увлеченные поиском ускользающей добычи, но Д'Ажене среди них не было. Скоро проехали все. Она посмотрела сквозь деревья на юг. Там в тени исчезал темный силуэт.

«Поверни на север, – настаивала часть ее, – поверни на север к обычным мужчинам и к их повседневной лжи. Поверни на север. Последуй за мужчинами, чьи поцелуи не обжигают, чьи ласки не разжигают огня…» Элеонора зажмурила глаза. Лай гончих удалялся. Ветер нетерпеливо теребил кончики ее волос, выбившихся из прически. В воздухе пахло сыростью. Утреннее солнце грело лицо, но надвигалась гроза. Элеонора задрожала. Она ненавидела грозу.

Ее рука, казалось, сама собой натянула поводья, направляя лошадь к югу. Протестующее нытье покинуло ее, и Элеонора открыла глаза, чтобы увидеть тропинку, ведущую в лес, тропинку, оказавшуюся совсем близко.

«Нет, гроза не придет», – подумала Элеонора поеживаясь. Она сама поедет к ней.

Ахилл вел своего коня, Широна, по сужающейся к пройденным расстоянием лесной тропинке к месту встречи с сыном Боле Жаном-Батистом. В суматохе подготовки к охоте конюх вложил ему в руку записку. Ахилл уклонился от низкорастущей ветки, шуршание бумаги было неотличимо от шороха листьев.

Был момент, мимолетное мгновение, когда он посмотрел на сложенную записку и почувствовал наплыв ожидания. Любовная записка от графини Баттяни? Ахилл не сомневался, что ее тело будет принадлежать ему, когда он захочет взять его, но письмо будет означать, что он добился большего.

Потом он вернулся к своему нормальному состоянию. Печать была обычной, поставленной второпях. Но он достаточно узнал графиню, чтобы понять, что то, что она может послать, она вряд ли открыто скрепит собственной печатью.

Ахилл нетерпеливо надорвал послание, открыл его и узнал почерк Жана-Батиста. Что так быстро узнал о графине юноша? Несколько искаженным почерком он настоятельно просил графа встретиться с ним в заброшенном лагере угольщика к югу от развалин Дюпейре.

Такая секретность не была присуща Жану-Батисту. Это заставило Ахилла насторожиться, и он удивился, что было такого в сведениях о графине Баттяни, что потребовало встречи для рассказа в таком странном месте. Действительно ли она была связана с Рашанам? А если так, то как он собирается заставить ее заплатить?

Тропинка повернула на восток. Она пройдет через заброшенный лагерь угольщика и в конце концов приведет к готическим развалинам Дюпейре на востоке от озера.

Ахилл иронично улыбнулся этому. Меньше чем в полумиле на север от лагеря находился грот влюбленных. Его мышцы напряглись, когда он представил, как будет обладать Элеонорой там, как она будет отвечать на его ласки, которые приведут их к полному страстному удовлетворению.

Что же было в Элеоноре такого, что его так неуклонно тянуло к ней? Желание познать страсть с нею как последнее воспоминание, которое он мог бы взять с собой на войну, а может, и на тот свет?

Она была настоящей женщиной, сложной, и эта сложность манила.

Приглушенный треск, как удар лошадиного копыта о камень, заставил Ахилла придержать Широна. Он пробежал прищуренными глазами по деревьям позади себя, все его чувства обострились. Там не было никакого постороннего движения, никакой неестественной тени. Тот, кто следовал за ним, умел прятаться. Это мог быть всего браконьер, ожидавший, когда он пройдет.

Однажды под Филипсбургом он попал в засаду в точно таком же лесу и к точно такому же молчаливому невидимому врагу.

Ахилл поднял бровь. Враги? Он мрачно улыбнулся и тронул коня, внимательно прислушиваясь к сигналам, за которыми он по-прежнему следил. Они были здесь. Едва заметные, но были.

Он горько поблагодарил тех венгерских гусар, которые тогда поймали его в ловушку. Если бы не они, он не знал бы сейчас, за чем смотреть, не знал бы, что за ним следит графиня Баттяни.

Его постигло разочарование. Итак, в итоге она работала на Рашана. Зачем еще следить за ним? Вне всякого сомнения, именно это хотел сообщить ему Жан-Батист, ожидавший его впереди, но внимание Ахилла оставалось прикованным к тени позади.

Разочарование превратилось в злость. Прекрасная Элеонора захватила его врасплох. Дурачила его своей ложью, своим изощренным притворством. Это поднимало ставки. Это действительно поднимало ставки очень высоко.

И он увидит, как она заплатит – заплатит сполна.

Элеонора следила сквозь скрывающую ее листву за графом Д'Ажене. Полчаса назад он остановился, и она была уверена, что он заметил ее или услышал, хотя Элеонора не могла сказать, что было громче – удар копыта о камень или стук ее сердца. Но Ахилл поехал вперед, сердце ее слегка успокоилось, и его биение стало напоминать барабанную дробь.

Она попыталась держаться на расстоянии, как этому учил ее дедушка, но возросшее число пней в подлеске сказало ей, что они приблизились к заброшенному лагерю угольщика.

Вьющееся растение погубило стоящее впереди дерево, и его длинные стебли скрыли Д'Ажене от ее взгляда. Элеонора осторожно и медленно продвигалась вперед, сконцентрировавшись на мешающих ей побегах.

– Свидание, мадам графиня? – Граф Д'Ажене сидел на своем коне на краю поляны, глядя на нее холодными черными глазами.

– Едва ли, месье, – ответила Элеонора, смотря мимо него на поляну. Она казалась пустынной. Элеонора подъехала ближе. – По крайней мере, не для меня. Но, возможно, вы?..

Он изучал ее, прищурив глаза.

– Возможно, я… что, мадам? Вы думаете, я встречаюсь с проституткой, чтобы удовлетворить себя, пока вы не окажетесь в моей постели? – Ахилл наклонился к Элеоноре почти вплотную. – Зачем вы ехали за мной?

Резкие слова заставили Элеонору вздрогнуть. Птицы умолкли, создавалось впечатление, что в лесу наступила тишина, нарушаемая только тяжелыми ударами ее повинного сердца.

– Кажется, я последовала за вами просто так. – Элеонора посмотрела на мирную поляну. Она оказалась дурой. Ей следовало бы знать, что Рашаны больше болтают, чем делают. – Я думала…

Д'Ажене схватил ее голову и закрыл ей рот рукой.

– Вниз. – Он перекинул ногу через круп коня и спрыгнул на землю, увлекая Элеонору за собой как раз в тот момент, когда пистолетный выстрел ворвался в тишину. Пуля врезалась в рядом стоящее дерево. Граф толкнул ее за ствол, потом хлестнул лошадей, посылая их в лес.

Прислонившись спиной к дереву, он вытащил шпагу. Д'Ажене посмотрел на Элеонору через разделявшее их пространство.

– Вы думали – что, мадам?

– Д'Ажене, я… – начала Элеонора, но ее слова были прерваны грубым смехом с поляны.

– Не прячьтесь, не прячьтесь, месье, – раздался хриплый голос. – Вы пришли встретиться с вашим ве-е-ер-ным слугой, а? Тогда идите сюда. Он с нетерпением ждет вас.

Граф негромко выругался.

– Жан-Батист. – Его взгляд надолго задержался на Элеоноре. Она задрожала от злости, увидев в них презрение. – Вы стоите человеческой жизни? – горько спросил Ахилл.

– Нет! Я…

– Согласен, мадам. – Он напрягся, словно пружина. – Подождите, – хрипло прошептала Элеонора. – Я думаю, у него есть еще один пистолет.

– Я тоже. Есть еще что-нибудь, о чем вы хотите меня предупредить?

Шея Элеоноры побагровела. Она открыла рот, чтобы сказать что-нибудь – что? – затем отрицательно покачала головой.

Д'Ажене вышел из-за дерева, держа наготове шпагу.

– Будьте осторожны, – прошептала она, зная, что он ее не услышит.

Элеонора посмотрела сквозь листву. Трое крепких мужчин ожидали Д'Ажене. Они стояли полукругом вокруг одного, державшего нож у горла юноши. В животе у Элеоноры что-то сжалось. Эти люди относились к тем, которых она часто видела после войн. Безжалостные, развязные, кичащиеся своей бесконечной надменностью, которую они выбрали в качестве слабого утешения жестокости.

С болью в сердце из-за того, что она допустила это, Элеонора проглотила ком, образовавшийся в пересохшем горле.

– Видишь? – сказал Д'Ажене тот, который держал его слугу. – Вот он. Ждет как верный и преданный раб.

– Он слуга, а не раб, – обходительно ответил Д'Ажене. Мужчина фыркнул и бросил:

– Одно и то же. Теперь бросай свой фруктовый нож и дай возможность Тилло показать тебе прекрасную веревку, которую мы приобрели в Марселе. – Он указал на человека с пистолетом.

Шпага Д'Ажене не шевельнулась. Мужчина хмыкнул:

– Этот старый толстяк, любитель мальчиков, что заплатил нам, сказал, чтобы ты был связан ласково и нежно, как новогодний подарок. – Он поднес нож к горлу слуги так близко, что, если бы даже юноша глотнул, лезвие порезало бы его. – Но бывают разные случаи. Так ведь, месье? Тилло…

– Нет, – прошептала Элеонора.

Почему она не предупредила его? Скрытая вина безжалостно заплясала внутри нее. Ее руки тряслись, когда она лезла в карман достать спрятанный пистолет.

Д'Ажене не поддался уговорам, он стоял твердо, широко расставив ноги. На первый взгляд, он не двигался совсем. И еще, он вдруг показался ей туго сжатой пружиной. У Элеоноры волосы встали дыбом.

Она подняла пистолет и прицелилась. Высокое мускулистое тело графа частично загораживало линию выстрела по тому, которого звали Тилло. Оставалось животное, которое держало Жана-Батиста. Элеонора прикрыла левый глаз и прищурилась.

Бандит был одет в ношеную многослойную грязную одежду. «Разумная защита», – подумала Элеонора. Пуля могла застрять в одежде, а она ошибиться и не попасть в закрытое одеждой тело. Но было одно место, которое он не мог спрятать. Между глаз. Элеонора прицелилась… И выстрелила.

Голова мужчины откинулась назад.

Сквозь едкий пороховой дым Элеонора увидела, что Д'Ажене даже не стал избегать боя. Он наскочил на Тилло, шпага свистнула рядом с пистолетом. Удар едва успел отразиться на лице того, а клинок уже вошел ему в сердце.

Оставшийся негодяй атаковал графа шпагой. Он был неумел, и это делало его опасным. Д'Ажене был быстр и способен парировать жестокие удары, нацеленные на него. Сапоги дерущихся взметали комья гниющих листьев, их ругань и хрипы заполнили поляну.

Жан-Батист резко упал на землю, когда рука убитого внезапно разжалась. Он с трудом встал на ноги, как раз когда противник Д'Ажене безжизненно рухнул к его ногам.

На них опустилось молчание. Элеонора непроизвольно начала дрожать. Поблизости раздался безошибочный звук рвоты. Она закрыла глаза и стиснула зубы, предотвращая собственную тошноту. «Святой Стефан, я убила человека». Теперь она знала, что такое преднамеренное убийство.

– Жан-Батист, – услышала она голос Д'Ажене.

– Прошу прощения, месье, – ответил юноша. – Я уже оправился. – Элеонора бессознательно напряглась, готовясь услышать страх, даже ужас – не уважение – в словах паренька. Она повернулась посмотреть на хозяина, озабоченно склонившегося над своим слугой.

– Юноша поднялся на ноги, вытер лицо и, качаясь, поклонился Д'Ажене сел на ближайший пень и, махнув рукой Жану-Батисту, предложил ему сделать то же самое.

– Садись и опусти голову между ног.

После еще одного качающегося поклона слуга сел, но сел робко, на край.

– Опусти голову.

– Но, месье! – вскричал Жан-Батист.

– Вниз.

Слуга подчинился, потом добавил приглушенным голосом:

– Я бы никогда не простил себе, если бы вас ранили.

Граф потер легкий порез на тыльной стороне ладони.

– И я бы не простил тебе. Теперь рассказывай, как это все случилось.

Юноша поднял голову, его лицо приобрело нормальный цвет.

– Ох, месье, я ужасно подвел вас. Я не долго ехал после Эпиналя, когда попался. Очень милая девушка… – Он запнулся и посмотрел на Элеонору, краска разлилась по его щекам. – Очень дружелюбная девушка, если вы понимаете, месье, подошла ко мне и… и смело спросила, не еду ли я в Пассау. Я не ответил ей… клянусь, не ответил. Но позже она постучала в дверь моей комнаты на постоялом дворе и сказала, что поскольку мне предстоит такое долгое путешествие, то, может быть, мне нужен кто-то… ах… – Он умолк и виновато сглотнул.

– Позднее трое мужчин, гремя и вопя, что я опорочил их дочь и сестру, выломали дверь и потащили меня прочь. Я думал, меня изобьют и ограбят, но сразу же за городом они заплатили девушке, связали меня, словно мешок с зерном, и притащили сюда.

– И, месье, странная вещь. Вы никогда не догадаетесь, чей голос, разговаривавший с бандитами, я слышал. Маркиза…

– Де Рашана, – закончила Элеонора.

– Да, мадам! – воскликнул Жан-Батист, взгляд невинного удивления отразился на его лице. – Как вы догадались?

Д'Ажене поднял руку:

– Этот вопрос я обсужу с мадам графиней сам.

Холод в голосе Д'Ажене, когда он говорил о ней, а не с ней, заставил Элеонору насторожиться.

– Вы не можете думать, что я была частью этого.

Граф встал, не замечая ее.

– Помоги мне перетащить тела в ту хижину, – сказал он Жану-Батисту. – Управляющий пришлет кого-нибудь закопать их.

Элеонора отвернулась, чтобы не смотреть на печальную работу графа, и зашагала к тропинке, которая привела ее сюда.

– Не уходите далеко, – предупредил ее граф.

– Лошади…

– Жан-Батист приведет их.

– Месье! – Элеонора обернулась, как раз чтобы увидеть, как два человека затаскивают последнее тело в разрушенную мазанку. Она вздрогнула, но удержалась на месте.

– У нас с вами есть неоконченное дело, мадам, – сказал Д'Ажене. – И я собираюсь его закончить.

Глава 9

Граф подошел к свернутой кольцами веревке, валявшейся у ног мужчины, которого звали Тилло. Нервы Элеоноры напряглись еще больше.

– Почему вы себя так ведете? Я спасла жизнь вашему слуге!

– Вы едва ее не отняли, – ответил он с осуждением. – А может быть, так и было задумано.

– Что? Да как вы смеете…

– Жан-Батист, поищи лошадей, они не могли…

– Как вы смеете! Как вы можете предполагать это!

– …уйти далеко по этой тропинке. – Жан-Батист припустился вдоль поляны.

– Месье граф. – Элеонора подбоченившись стояла перед ним. – Вам чертовски повезло, что у меня нет другого пистолета, в противном случае я бы убила вас на месте.

Пистолет лежал на земле там, где Тилло выронил его. Д'Ажене подтолкнул его носком к Элеоноре.

– Вот, мадам. Вы неплохо стреляете по неподвижной мишени. – Он вытянул руки по швам. – Я не шевелюсь.

– Ублюдок! – Она отбросила пистолет в сторону, повернулась к нему спиной и двинулась прочь через поляну.

Ахилл схватил Элеонору за запястье, рывком повернул к себе, чуть не оторвав рукав у платья, и прижал к дереву.

– Пустите меня! – Она попыталась освободиться, но напрасно, хватка была железной.

Он накинул веревочную петлю на одно из ее запястий и привязал руку к низко наклонившейся ветке. Тогда она стала колотить по его плечу другой рукой, сжатой в кулак.

– Мерзавец, отпусти меня!

Он схватил ее за другую руку и привязал точно таким же образом.

– Нет! – закричала она. – Не связывайте меня. Не надо, пожалуйста… Почему вы делаете это? Д'Ажене… Д'Ажене… – Он привязал запястье Элеоноры к дереву так, чтобы она не могла ударить его. Она боролась, и связывавшая ее веревка натянулась. – Ради Бога, Ахилл…

В этот момент вернулся Жан-Батист, ведя на поводу обоих коней. Он широко открыл глаза и разинул рот.

– О Господи! Жан-Батист, помоги м… – Но не успела она проговорить это, как в нем заговорила кровь нескольких поколений французских слуг, текшая в его жилах, и он быстро пришел в себя. Через несколько секунд Жан-Батист с каменным лицом смотрел вдаль.

– Кони, месье.

– Спасибо, Жан-Батист, – ответил Д'Ажене со способным вызвать бешенство спокойствием. – А теперь садись на мерина…

– Нет! – воскликнула Элеонора.

– …и поезжай в замок Дюпейре. Ни с кем не разговаривай, Жан-Батист. Особенно с услужливыми молодыми женщинами. Отправляйся к своему отцу и скажи, чтобы он тебя никуда не отпускал. Никто не должен говорить с тобой, и ты не разговаривай ни с кем.

– Да, месье. – Он кивнул, так и не смотря в сторону Элеоноры, и взобрался в седло. Натянув поводья, он направил коня в сторону тропинки, а затем остановился.

– Месье, – произнес он, глядя прямо перед собой в направлении леса.

– Да?

– В Эпинале я слышал о знатной иностранке, которая, проезжая через деревню, уплатила врачу за визит к больной дочери мельника. Она заплатила за молитвы, вознесенные Святому Стефану.

– В путь, парень.

Вместе со слюной Жан-Батист, возможно, проглотил свои дерзкие слова и пришпорил коня. Через мгновение Элеонора и граф Д'Ажене остались одни.

– А теперь, мадам…

– Ахилл, прошу вас. Развяжите меня. Почему вы так поступаете? Я пришла предупредить вас.

Он схватил ее шею рукой, отведя голову назад.

– Разве? Я не слышал никакого предостережения.

– Ахилл…

– А сегодня утром? Когда я повстречал вас на лестнице, я не услышал от вас ни единого слова предупреждения.

– Я полагала…

– Вы полагали, что на меня нападут. – Он пронзил ее взглядом своих черных глаз. Полыхавшее в них пламя гнева казалось адским.

– Нет! – Она старалась смотреть на него сквозь сомкнутые ресницы. – Ахилл, как вы можете говорить такое обо мне?

– А как иначе? Выслеживая меня, вы проявили сноровку венгерского гусара, Элеонора. Зачем бы вам это было нужно, если не по наказу Рашана.

Зачем? Она открыла рот, чтобы ответить, но, поняв, что это невозможно, привалилась спиной к стволу дерева. Слеза, скатившаяся по щеке Элеоноры, упала ему на руку. Ахилл стряхнул ее, словно она обожгла ему руку.

– Клянусь Святым Стефаном, Ахилл, я ничего не делаю для Рашанов.

Элеонора втянула в себя воздух. Путы, стягивавшие ее, казалось, ослабли, когда она перестала натягивать веревку.

Его черные глаза ясно говорили о том, что он не верит ее словам, но он не двинулся с места, чтобы затянуть веревку потуже. Собирался ли он убить ее? Во многих странах знатные люди могли убивать безнаказанно, но только не равных себе. Так ли обстояло дело во Франции? Горький смех клокотал у нее в горле, как будто это имело значение для такого человека, как Ахилл. Разве не он убивал знатных господ в Париже?

Она бросила взгляд на хижину, где лежали тела бандитов, схвативших Жана-Батиста. Она тоже убила одного из них. Похоже, спровоцировать на убийство можно, не разбирая званий.

Голова Элеоноры откинулась назад на ствол дерева.

– Я думала, что все это будет, как у цивилизованных людей, – сказала она. – Чисто по-французски. Приедет, например, священник или интендант, вручит вам письмо, написанное самым изящным почерком, вы кивнете в ответ и поедете вместе с ними. Рашаны хотели заключить вас в Бастилию, но я была уверена, что через день-другой вы вернетесь как ни в чем не бывало.

Ахилл оперся рукой на ствол у нее над головой. Другой он начал ласкать ее шею.

– Вы так и не сказали, почему вам хотелось, чтобы была разыграна, пусть и самая незатейливая, сцена. – Он развязал узел завязанного бантом шарфа, украшавшего ее амазонку, протягивая его концы между пальцев.

– Позапрошлой ночью…

– Да? – Его пальцы трудились над верхней пуговицей ее костюма.

– Ахилл, пожалуйста, я была смущена. Я…

– Мужчина целует вас, а вы хотите отправить его в Бастилию? – Он расстегнул и остальные золотые застежки. – Мудро ли это, как вы думаете? – Он распахнул лиф, открыв почти прозрачную сорочку, под которой она носила корсет. – Так как, Элеонора?

– Ахилл, – прошептала она, стараясь собраться с духом, лицо ее стало напряженным.

– Знаете ли вы, что я за человек? – Он разорвал ее сорочку так, что стали видны холмы ее груди, которые поддерживал корсет. Элеонора ахнула и отвернулась в сторону, часто и прерывисто дыша.

Он отступил назад и рванул куртку на груди. От страха под ложечкой у Элеоноры словно свилась холодная змея. Нет, прошу тебя, Боже, не допусти, чтобы он…

– Знаете ли, Элеонора? – По поляне разнесся громкий протестующий треск белья, когда Ахилл безжалостно разорвал рубашку и обнажил твердую мускулистую грудь. Рядом с правым плечом был виден шрам.

– Вот я каков. Это – отметина, оставшаяся со времени моего пребывания в Жемо, когда я разыгрывал из себя мужлана в обсаженной кустами аллее с этой шлюхой ла Рашан. Я пресытился жизнью. Я ищу… – Он отвернулся от нее, с силой запустив пальцы в волосы. К нему отчасти вернулось самообладание.

– Боже, каким я был глупцом. Я думал, что это одна из рискованных игр. Игра, заглушающая скуку, Богом проклятую вечную скуку. Но вы… вы подняли ставки. Черт вас подери, мадьярка, вы подняли ставки слишком высоко.

– Я подняла их? – удивилась она. – Они никогда не были так высоки, как в те минуты, когда вы тешились с мадам де Рашан. Вы знали, что они ненавидят вас за то, что вы натворили в Париже. Вы пытались исправить положение этими знаками внимания? Это не помогло, Д'Ажене. Они по-прежнему ненавидят вас за это.

– Осмелюсь сказать, что они не одиноки в этом, мадам. – Он продолжал стоять спиной к ней, но она видела, как он пожал плечами. Многие подумали бы, что он просто отбросил эту мысль, но она заметила, что он напряжен, по тому, как неестественно прямо он держится. – Я не тешился с ла Рашан. В то время я даже не знал, с кем я. Неосторожно выпитый стакан вина и печаль легко могут довести до безумия.

– И это зовется сумасшествием! – Она безжалостно вырвала с корнем ростки сочувствия, пробившегося неожиданно для нее самой. Он связал ее! «Святой Стефан знает, что у меня не может быть никаких чувств к нему», – сказала она себе. Но когда эта мысль окончательно оформилась, Элеонора поняла, что это ложь. Нет! Она не должна питать к нему никаких чувств… Ее планы, ее планы…

– Ахилл, я не была замешана в их заговор. Я только подслушала их разговор, – заговорила она, пытаясь вытянуть из веревочной петли правую руку в перчатке. Ей необходимо было убежать. – Я и правда хотела вас предупредить.

Она похолодела, увидев недоверчивый взгляд Ахилла, брошенный через плечо, после чего он вновь вернулся к созерцанию леса.

Пока Элеонора пыталась высвободить руку, перчатка на тыльной стороне ладони разорвалась, и кора царапала кожу. Стиснув зубы, она продолжала вытаскивать руку. Та выскользнула из перчатки… Элеонора сразу же принялась вытягивать другую.

– Но я… я хочу сказать, что поняла лишь немногое из сказанного ими.

Во время отчаянной борьбы Элеонора вытянула юбки из стягивавшей их веревки, так что теперь она могла освободить ноги.

– Вы скрываете свои истинные намерения, мадам. Уже с первых минут, проведенных с вами на балконе, я понял, что вы далеко не глупы. Я не верю тому, что вы ничего не поняли из услышанного.

– Нет-е-т, – осторожно ответила она, делая шаг прочь от дерева. Она изучила дорожку, идущую на восток от поляны, и беспокойно облизала губы. Элеонора была совсем не уверена в том, что ноги не откажутся ей служить. – Нет, конечно, я кое-что поняла.

Она мысленно поблагодарила его за то, что он не слишком крепко затянул веревки, и вдруг ее охватило внезапно нахлынувшее чувство страха. Что, если он и не собирался крепко связывать ее? Ее пронзила внутренняя дрожь. «А что, если у тебя мозги расплавятся и вытекут на землю?» – высмеяла она себя.

Она подхватила юбки обеими руками.

– Кое-что я поняла слишком хорошо, – проговорила она.

И бросилась бежать. В три прыжка она очутилась на краю поляны и скрылась за деревьями.

– Мадам! – донесся до нее крик Д'Ажене.

Листья хлестали ее по лицу, ветки цеплялись за волосы. Она высоко подобрала юбки, ноги ее проворно и ловко перепрыгивали через предательски торчавшие корни, лишь одни они напоминали о срубленных деревьях. Она бежала во весь дух, сердце ее колотилось как бешеное, башмаки ее с глухим треском ударялись об утоптанную тропинку.

Впереди за деревьями она увидела желтый камень. Развалины! Может ли она спрятаться там? Она с трудом дышала.

Элеонора увернулась от низко нависшей ветки. Она была как дитя: только что она так радостно бежала, но бег наполнил ее душу радостным возбуждением, а не дурными предчувствиями. Ветер овевал ее разгоряченное тело с выступившей от страха испариной, видневшейся под разорванным лифом, и холодил ее кожу.

Она слышала сзади стук конских копыт. Элеонора рискнула оглянуться. Пустив коня рысью, Ахилл догонял ее. Он казался кентавром, слившись в единое целое с конем, неумолимым и непреклонным. Он был уже недалеко. Она была готова в любую секунду почувствовать на спине горячее дыхание коня.

Проклятье! Тропинка свернула в сторону. Впереди в каменной стене виднелся просвет с полукруглым сводом. Туда! Элеонора заставила быстрее двигаться свои горящие от усталости ноги. Пусть попробует промчаться рысью по этому крепостному валу!

Когда ее каблуки застучали по булыжнику, в душе беглянки вспыхнула надежда. Там! Справа от нее широкие ступени вели наверх, опоясывая каменную башню. Сзади послышался гулкий стук копыт по камням.

Она ринулась к лестнице, стараясь перепрыгивать через две ступеньки, и поскользнулась. Споткнувшись, она удержала равновесие и принялась снова поспешно подниматься по лестнице.

– Мадам! – позвал ее Д'Ажене. – Элеонора.

От напряжения ее сердце сильно стучало. Элеонора продолжала бежать вверх.

– Элеонора, спускайтесь, – спокойно произнес Ахилл. – У вас нет выбора.

Она взбежала наверх. Прислонилась к каменной стене, ловя ртом воздух, ноги ее дрожали. Узкий каменный выступ опоясывал верхнюю часть башни и спускался вниз – к ступеням, по которым она только что поднялась.

До нее донесся голос Д'Ажене:

– Это не настоящая башня, Элеонора. У вас нет иного выхода, кроме как спуститься.

– Вижу, Д'Ажене, – откликнулась она, тяжело дыша. Ее жакет и рубашка были распахнуты.

Башня, на которую она взобралась, была одной из двух, окружавших внутренний дворик. Сзади, там, где развалины примыкали к скале, в стене были видны три сводчатые арки, лишь в одной из которых, по-видимому, действительно была башня. Ее пальцы впились в камень. Фальшивая башня, ненастоящие двери, неискренние манеры – фальшь… везде. Неужели здесь нет ничего настоящего?

Ахилл смотрел на нее, его фигура выделялась темным пятном на фоне светло-желтой стены. Тень кентавра, которую он отбрасывал, сменилась тенью коня, нетерпеливо перебирающего ногами, которого он и не думал успокаивать. Или это было его нетерпение?

– Мой гнев, Элеонора, неподделен. – Тень кентавра замерла. – Если вы в сговоре с Рашанами…

– Нет, говорю я вам. – Она сквозь зубы бормотала одно из ругательств своего брата. Посмотрела вниз на Д'Ажене. – Я подслушала их, да! Как и говорила вам. Случайно! Но я не знала о Жане-Батисте. Клянусь, не знала.

– Я слышу ваши слова, Элеонора. Но я хочу увидеть в ваших глазах, что они искренни. Спускайтесь. – Его голос был бархатным и легко доходил до нее.

У нее пересохло в горле. Его тон был ласкающим, но она чувствовала сталь под бархатом. Элеонора открыла глаза и посмотрела на фигуру в темноте внизу. Его намерения были абсолютно ясны: если он поверит, то не причинит ей вреда.

Но если он не увидит правды в ее глазах…

– И я слышу ваши слова, Д'Ажене. И вашу угрозу. Но у меня нет выбора, так ведь? Но вы меня не свяжете. Вы слышите меня? Вы меня не свяжете.

– Согласен.

Она сглотнула, ее язык прилип к небу, будто запрещая сказать больше.

Она подошла к краю башни, где начиналась лестница.

– Тогда я спускаюсь, Д'Ажене.

– Я буду ждать.

Спускаясь по бесконечной спирали, Элеонора держалась рукой за песчаный камень стены. Повороты и ступени казались бесконечными. Она шла медленно – сначала ставя одну дрожащую ногу на ступень, потом приставляя к ней другую.

Светило яркое солнце, и ей приходилось жмуриться от его лучей. Было ощущение, что она уже шла по этим ступеням месяцы и годы, шла к ожидавшему ее графу Д'Ажене, но тени говорили ей, что день еще даже не перевалил за вторую половину.

Она сделала последний поворот. Он ждал, по-прежнему сидя на коне, порванные куртка и рубашка открывали рельефную мускулатуру его груди и живота. Элеонора остановилась, не дойдя нескольких шагов до выхода.

Стараясь глядеть прямо на Ахилла, она сказала:

– Смотрите внимательно, Д'Ажене, и вы увидите искренность моих слов. Я не была и не являюсь частью заговора Рашанов. Я не виновна в их преступлениях.

Он спокойно спросил:

– Тогда в чем виновны вы?

Элеонора сделала шаг, затем другой, пока не подошла к выходу во двор.

– В одном – в глупости.

– А в другом?

Она задумалась. «Спокойнее, спокойнее», – сказала она себе. Она чувствовала внутри слабость, которая могла отразиться в ее глазах, поэтому выдавила улыбку.

– Глупость занимает много места, месье.

– Это ваше предложение, мадам. – Перекинув ногу через круп лошади, Д'Ажене спешился одним ловким движением. Он приблизился к ней, его лицо находилось в нескольких дюймах от Элеоноры, но он не прикоснулся к ней.

– Ваши глаза двусмысленны, – произнес он низким голосом. – И, как у древних оракулов, они прячут столько же, сколько и открывают. Я вижу в них многое, мадам, но многого не вижу. Я вижу правду, но какую? И нигде… – он провел пальцем по ее подбородку, – совсем нигде я не вижу глупости.

– Посмотрите, Д'Ажене, я была глупой. Маркиза сказала, что у нее есть lettre de cachet. Я подумала…

Элеонора потерла лоб. Почему он стоял так близко? Разумеется, чтобы напугать ее, смутить, не дать ей скрыть свои чувства. И это ему удалось. Она покачала головой, стараясь разобраться в своих чувствах. «Святой Стефан, как я дошла до такого».

– Вы знаете, что я подумала.

Она услышала, как Ахилл отошел назад, и посмотрела с облегчением, но оно оказалось кратковременным. Он отвязал от седла винный бурдюк.

– И поэтому вы поехали посмотреть, как самонадеянный французский аристократ понесет заслуженное наказание, – сказал он, протягивая ей бурдюк.

Жажда Элеоноры была слишком велика, чтобы отказаться от предложения.

– Не совсем так, месье. – Она слабо улыбнулась в знак благодарности и взяла бурдюк. Через секунду, закинув назад голову, Элеонора позволила струе холодного темного вина смочить ей горло.

– И почему же вы хотели увидеть меня наказанным, мадам? – спросил Д'Ажене голосом, тональность которого стала глубже и сложнее. – На основании того, что я хочу вас?

Она большим глотком проглотила вино, находившееся у нее во рту.

– А тогда кто бы был самонадеянным?

– И правда, кто? – задал вопрос Ахилл, не отрывая глаз от Элеоноры.

Ей стало не по себе от его темного взгляда. Солнце сильно жарило ее неприкрытую до корсета грудь. Элеонора сжала пальцы в кулак, отчаянно стараясь запахнуть жакет.

Она опустила глаза на обнаженную грудь и талию Ахилла. Дорожка шелковистых черных волос провоцирующе исчезала за поясом его бриджей. Она снова потерла лоб и оглядела двор.

– Можно ли здесь где-нибудь найти прохладу?

– Есть тут одно место в тени.

– Да, да, благодарю вас. Я уверена, что это было бы более удобно.

– Бесконечно более удобно, – ответил Д'Ажене, забирая у нее бурдюк с вином.

Он подвел своего коня к затененному месту возле лужи и привязал поводья за кольцо в стене. Потом они направились в конец двора к единственной настоящей двери в сводчатой арке. Когда они подошли к ней, Ахилл взялся за задвижку, но Элеонора остановила его. Он замер.

– Я совершила ошибку, не предупредив вас, – сказала она. – Но, пожалуйста, поверьте мне, мое участие в этом заговоре ограничивалось тем, что я подслушала о нем.

– Убедите меня, Элеонора.

Он открыл дверь, и струя прохладного, благоухающего воздуха окутала ее. Ахилл слегка поклонился и изящным жестом пригласил Элеонору пройти впереди себя.

Она кивнула, принимая его официальность, и вошла внутрь. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к неожиданному мраку. За ней вошел Ахилл и закрыл дверь. После чего она смогла все увидеть. Очень отчетливо.

Это оказалась пещера. Раньше была пещера. Теперь повсюду горели восковые свечи в искусно сделанных серебряных канделябрах, установленных на грубо обтесанных стенах. Богатые восточные ковры покрывали пол, и все сверкало позолотой, нанесенной щедрой рукой.

Туго обшитые материалом кресла и оттоманки были расставлены в комнате группами по два, три и четыре, среди них находились кресла с выгнутыми спинками и более длинными, чем необходимо, подлокотниками, диваны, наклоненные под необычными углами, а в дальнем конце, на помосте, стояла кровать. Огромная позолоченная кровать, королевская кровать, с внушительным основанием, скрытая под пологом, увенчанным легким шелком, свешивающимся с крыши пещеры над нею.

Элеонора зажмурила глаза.

– Глупец, – сиплым шепотом произнесла она и повернулась к Д'Ажене. Тот стоял, небрежно опершись на дверь и скрестив руки на груди. На его подвижных губах играла легкая улыбка.

Его улыбка стала шире.

– Свечи зажигают каждое утро, когда пополняется шкаф с вином, – сказал он. – Вина немного больше, чем надо, на мой взгляд. Но оно, однако, достаточно холодное.

– Холодное! Немного больше! – Она снова отвернулась. – Господи, какой я была дурой. Вы вели меня сюда. Вы специально привели меня сюда. – Она схватила небольшую статуэтку со стоявшего рядом столика и выставила ее перед собой как оружие. – Разве не вы? Разве… – Ее взгляд вдруг зафиксировал, что она держала в руке. Это был сатир, неистовствующий в страсти сатир.

Д'Ажене взял статуэтку у нее из рук и поставил обратно на столик.

– Нет, Элеонора. Вы привели меня.

Она покраснела и отошла на середину комнаты.

– Итак, игра окончена. Я сделала глупую ошибку и теперь должна заплатить.

– А как вы думали закончится игра, когда начинали ее на балконе?

– Не так. Не так скоро.

– Я нетерпеливый человек. И потом, у меня нет много времени. Скоро прибудет курьер с моим назначением.

– С назначением?! Вы едете на войну? – Он уезжает. Она постаралась собрать разлетевшиеся осколки ее самообладания. Время, время, у нее нет времени. – Я не поняла. – Она должна изменить положение вещей, она должна подумать. – Возможно, вы находите войну более подходящей для посещений одной из ваших более доступных… почитательниц, – сказала она, ощущая пустоту при мысли о другой женщине в его объятиях.

Он засмеялся.

– Еще одно свидание в кустах? Это не те воспоминания, которые я хочу взять с собой.

«Если бы он не смеялся и не улыбался так, – подумала она. – Если бы его глаза не сияли удовольствием, поддразнивая. И если бы только его голос не проходил сквозь меня…»

– Элеонора, я хочу именно вас.

Она прошлась по комнате на подкашивающихся ногах, осматривая обстановку и место, как если бы это и правда интересовало ее. «Я хочу именно вас». Ее мысли затуманились. Ей следовало бы торжествовать, но в то время как у нее должны были быть в голове планы и хитрости, имелись лишь слабые представления о нем.

– А что, если я не хочу, чтобы игра закончилась? – спросила Элеонора, стараясь сохранять спокойствие. Она остановилась перед причудливым креслом, высокие подлокотники которого были выполнены в виде разинутых львиных пастей. – Что, если мне захотелось охладить вашу страсть на некоторое время? Я могла бы изобразить наивную молодую девушку. Вы не питаете слабости к невинности? – Она раскинула руки и уселась в кресло. – Потеряете ли вы…

В мгновение ока Д'Ажене оказался возле Элеоноры, схватил ее за плечи и близко притянул к себе.

– Прошу прощения, мадам, – произнес он, казалось, ни в коей мере не испытывая необходимости в ее извинении. Ахилл развернул ее спиной к себе и лицом к креслу. Свободной рукой выдернул из канделябра свечу, задул ее и ткнул в один из подлокотников.

Раздался почти неслышный щелчок, и львиные челюсти сомкнулись быстрее молнии. Еще две челюсти захватили ножки, потом сиденье кресла откинулось назад, а ножки в этот момент ушли вперед.

– Работает за счет рычагов и противовесов, – объяснил Ахилл низким и ласковым голосом. – И я не уверен, смог бы я найти ключ, чтобы открыть замки. – Он погладил плечи Элеоноры. – Или как скоро я захотел бы это сделать.

Элеонора в ужасе смотрела широко открытыми глазами на мерзкое кресло, куда привела ее наивность.

– Я не думаю, что мне хочется быть наивной.

– Рад слышать, – отозвался Ахилл. Элеонора высвободилась из его объятий и пошла, глядя на кровать, мимо которой проходила, потом задумчиво провела пальцем по краю полированного шкафа.

– А может быть, это совсем не игра, а охота? Вас это привлекает?

Она послала ему понимающую улыбку. – Отсюда следует то, что не привлекает вас, – отсутствие охоты! Конечно! Ответ с самого начала был передо мной – даже сама мадам де Рашан упоминала об этом. «Он не тот человек, который соблазнится явной возможностью», – сказала она. Между прочим, вы знали, что она бросила «приворотное» зелье в ваше вино, когда вы находились в Жемо?

– Да, Элеонора, понял, как только легкомысленно выпил его. Было трудно не заметить… действие.

– Ах, тогда я боюсь, вам придется удовлетвориться явной возможностью. У меня нет приворотного зелья.

– На самом деле вы оперлись на шкаф, полный ими. Но я уверен, что буду больше удовлетворен без их возбуждающего действия.

Элеонора несколько поспешно отступила от шкафа.

– Нет, если я сама им стану, – сказала она, стягивая порванный охотничий жакет с плеч и бросая его на пол. – Теперь что мне следует сделать в первую очередь? Возможно, предложить себя?

Она распахнула перед лифа, выставляя округлую грудь над корсетом, потом слегка наклонила голову, чтобы посмотреть на Ахилла через полуприкрытые веки.

– Или, может быть, это недостаточно вас провоцирует?

Д'Ажене выпрямился:

– Элеонора…

Она развязала пояс своих юбок. Со свистом кембрика и батиста они упали на пол.

– Прекратите это!

– Нет, подождите! – Она начала выдергивать заколки из волос. Длинные, густые золотисто-каштановые локоны тяжело упали почти до колен, и Элеонора потрясла головой, чтобы разметать их.

Она услышала частое дыхание Ахилла и подумала, что распустить волосы оказалось не слишком хорошей идеей. Его глаза жаждали ее.

Одежда Элеоноры валялась на ковре: зеленая горка жакета и концентрическая рябь юбок, выглядевших зеленым озерком, в которое бросили гальку.

Одетая только в чулки, корсет и порванную рубашку, она подошла к достаточно невинно выглядевшему креслу. Уперев руки в бедра, Элеонора вопросительно посмотрела на Д'Ажене.

– Оно безопасно, – ответил он.

– Могу я доверять вам?

Уголки его губ приподнялись в двусмысленной улыбке.

– Нет.

Она сглотнула и отвернулась. Задавая вопрос, Элеонора уже знала ответ. Она действительно могла доверять ему. Это заставило ее с тревогой понять то, что в отличие от нее он никогда не старался обмануть. Как раз напротив, фактически с того момента, как они встретились, он был до неприличия искренним в своих желаниях. А она нет.

Элеонора робко опустилась в кресло, насторожившись, боясь услышать тихий щелчок. Звука не было. Кресло осталось обычным креслом. Она медленно расслабила часть мускулов.

– Слишком много ловушек для излишне доверчивых.

– Слишком много ловушек для привораживающих. – Тело Ахилла звенело в готовности, когда он глазами обводил мягкие очертания Элеоноры, сидевшей в кресле, обтянутом розовым бархатом. Бездумным жестом, перед тем как сесть, она перекинула захватывающий дух водопад своих волос через плечо вперед, и теперь они частично покрывали ее тело, как извилистый ручей, журчащий вдоль вычурных изгибов берега.

Ахилл сорвал с себя остатки рваной рубашки и куртки и намеренно бросил их поверх ее юбок. Символичный, но недвусмысленный жест, и, увидев в свете свечей, что она покраснела, он понял, что жест не был напрасным. Он тоже мог привораживать.

– Но скоро я и сама окажусь в недоумении, – заметила она. Ее слова донеслись до Ахилла через дымку собственных мыслей. – Я здесь, сижу с вами, пью вино…

– Будучи чрезвычайно привораживающей, – прервал он ее.

– Сейчас да, но чуть раньше… Я и правда подумала, что вы можете… – Через полуприкрытые глаза Ахилл увидел, как Элеонора повернулась к нему, ее грудь приподнялась. Боже милосердный, он хотел ее! – Я подумала, что вы можете… – Она осеклась, облизнула губы и закончила шепотом: – Можете изнасиловать меня.

– А теперь вы думаете, что нет?

В ее глазах засветилась тревога. Бокал слегка задрожал в руке. Его тело на мгновение напряглось, но он убедил себя, что ее беспокойство происходит от смущения, а не от ситуации.

– Что я за женщина, если сижу здесь в таком виде… и пью с вами вино! – Элеонора поставила бокал на рядом стоящий столик.

Ахилл прошелся глазами по ее ласкающему взор телу, потом подумал о женщине, с которой он играл в карты, о ее сообразительности, когда они сидели, притворяясь в отсутствии интереса друг к другу, подумал о том, как она схватила его за руку, когда он вел ее к ужину и ей задали вопросы о детях. Картинки одна за другой вспыхивали в его мозгу…

– Что вы за женщина, Элеонора? Красивая женщина. Но ваша красота заключается не только в лице и фигуре, но и в вашем уме, понятливости, силе, страсти, мужестве…

– Мужестве! Я в ужасе неслась от вас!

– В ужасе ли, Элеонора? А? Она отвела глаза.

– Да, черт вас дери. С чего бы это я побежала? Ответьте мне? С чего? – Она встала и начала ходить взад-вперед. – Посмотрите на себя! Вы скорее похожи на того проклятого сатира, чем на обычного мужчину. – Она сложила руки под грудью. – Разумеется, я бежала от вас в ужасе. Вы привязали меня к дереву, порвали на мне одежду…

– Я человек страстей.

Она была прекрасна в своем возбуждении. Волосы овевали ее великолепное тело, словно нимб огня… В ней была такая страсть! Она почти соответствовала его собственной.

Он замер от этой мысли. Возможно, она действительно была такой же.

– Страсть, – бросила Элеонора, ее глаза горели ярче любого пламени. – Это то, что вы…

– Посмотрите на меня, Элеонора. И скажите, что вы видите. – Скажет ли она ему правду?

Она бросила на него быстрый взгляд сверху вниз, в то время как он сидел расслабившись в кресле. На ее щеках проступили красные пятна, и она отвернулась.

– Посмотрите на меня, – потребовал Ахилл. – Что вы видите?

– Это еще одна из ваших дьявольских игр? Что, вы думаете, я вижу? Уверена, здесь есть где-нибудь зеркало. Вот и посмотритесь в него.

– Я хочу, чтобы вы мне сказали об этом.

– Сказать вам что, черт подери? – раздраженно спросила она. – Какое это имеет значение?

– Правду, Элеонора. Правда имеет значение. В этом мире притворства и положения в обществе глаза – единственные ворота к истине. Что вы видите?

– Что я вижу? Мужчину, развалившегося в кресле.

– Забудьте о кресле. Скажите мне о мужчине. Она посмотрела на него.

– Он не носит согласно моде парик, а лишь длинные черные волосы до плеч и оставляет их не по моде ненапудренными.

– Неискренне, Элеонора. Для вас это не имеет значения.

– Искренне то, что его черные глаза похожи на глаза дьявола, поэтому… – Она запнулась, ее глаза заполнило смятение. – Святой Стефан, Святой Стефан, как я здесь оказалась? – Она подбежала к куче одежды, вытащила свой жакет и набросила его на себя.

– Почему вы не продолжаете? – спросил Ахилл. Элеонора покачала головой, но не ответила.

– Что вы увидели такого, о чем не хотите мне сказать?

– Зачем вы дразните меня своими играми? – прошептала она.

– Это больше не игра, так ведь, Элеонора? – Ахилл встал и подошел к ней сзади. Он погладил ее плечи, открывая для себя тепло ее кожи цвета слоновой кости. – Что вы видите, когда смотрите на меня в страсти, а? – Он потерся лицом о ее волосы. – Что? Ведь вы видите не мою страсть – хотя она несомненна, – вы видите свою…

– Не говорите так, – попросила она.

– Почему нет? Почему не сказать, что ваша собственная страсть так же велика, как и моя?

– Нет, нет, слова делают ее реальной. – Она протянула руку и коснулась его, тепло ее пальцев слилось с его теплом. – Я не хочу, чтобы она была реальной.

Он провел руками вдоль ее рук, потом обратно. Знала ли она, о чем говорят даже незаметные движения ее тела?

– Вы хотите, чтобы она была реальной, Элеонора, но вы боитесь, что этого не произойдет. Так ведь? В этом заключается ваш страх.

Он поцеловал ее в шею и почувствовал, как ее тело ответило ему дрожью.

– Нет, Ахилл. Мой страх – это вы.

Он обнял ее, прижавшись грудью к спине Элеоноры и обхватив ее грудь руками.

– Я не хочу, чтобы ты боялась. Я хочу быть твоим любимым.

Она покачала головой, ее волосы прошуршали по его коже дразнящей мягкостью и сказала:

– Нет. Я не могу. Я не могу.

Он поцеловал нежное место под ухом.

– Ахилл, нет.

Он поцеловал ее еще раз и медленно провел губами по шее, вверх и вниз, и тихо сказал:

– Скажи мне, что ты не хочешь меня. Тогда я остановлюсь.

Ахилл слегка провел подушечками пальцев по соблазнительным холмам ее груди. «Возьми ее!» – ревело его тело. Он почти дрожал, стараясь удержаться от желания наброситься на нее. Он жаждал ее всю и поэтому поклялся кровью своих предков, что получит от нее все – тело, разум, душу…

– Нет, снова нет, – прошептала Элеонора. – Ты вынуждаешь меня потерять себя. Ты вынуждаешь меня забыть себя. Как ты можешь поступать со мной так?

Он заставил свои ищущие руки прекратить ласки. Чуть позже он уже не смог бы остановиться, это было даже труднее, чем остановить на полном скаку лошадь, летящую в кавалерийской атаке. Элеонора отшатнулась от него, но он поддержал ее и отошел.

– Так кто теперь играет, Элеонора?

– Что? Я не понимаю.

– Разве? Это достаточно легко – играть, так ведь? Называть меня дьяволом, тая в моих руках. А потом гневно осуждать меня, клеймя соблазнителем.

Элеонора обняла себя руками, как если бы ей вдруг стало зябко.

– Если ты не возьмешь меня силой, вина будет лежать на мне.

– От невинности к мученичеству. Отлично сработано.

– Прекрати надо мной издеваться. Что ты хочешь, чтобы я сказала?

– Я хочу, чтобы ты сказала: «Да, Ахилл, я хочу тебя. Я хочу целовать тебя, ласкать тебя, быть с тобой и оказаться с тобой в раю». Я хочу, чтобы ты сказала: «Я хочу быть твоей любимой, Ахилл. Я хочу, чтобы твое тело слилось с моим, хочу засыпать под биение твоего сердца, хочу просыпаться с твоих объятиях». Вот что, Элеонора, я хочу услышать от тебя.

Он посмотрел на нее из-под опушенных ресниц. Явно не ожидая такого прямого ответа, она пыталась справиться с потрясением и раздражением.

– Это то, чего хочу я, – добавил Ахилл. – Я жду ясного и определенного «да».

Элеонора хмыкнула и грустно покачала головой.

– У меня кружится голова! Могла ли я когда-нибудь подумать, что стану…

Он протянул к ней руку.

– Любовницей, Элеонора. Мужчина и женщина, доставляющие друг другу удовольствие.

– В твоих устах это звучит примерно как приглашение на обед на природе. Сделав однажды, переделать уже не удастся. Или забывать.

– Ты уже проявила верх благоразумия. И я не желаю ни переделывать это, ни забыть.

– Слова дьявола, Ахилл, – заметила Элеонора, но жакет выскользнул из ее рук и упал к ногам.

Ожидание застучало у него в венах.

– Тогда стань дамой сердца этого дьявола. Элеонора протянула руку и коснулась кончиками пальцев его пальцев. Ахилла наполнило волнение. Тело и разум…

Их пальцы сплелись.

– А потом? – тихо спросила она.

– Потом у меня будут воспоминания о тебе. Я уеду на фронт, когда прибудет курьер. То, что произойдет сейчас, даст мне воспоминания, которые я увезу с собой.

– И ничто этого не изменит?

– Ничто, Элеонора, – ответил Ахилл, притягивая ее к себе. – Ничто, кроме самой Судьбы, не сможет этого изменить.

Глава 10

Ахилл взял лицо Элеоноры в ладони и почувствовал, как она задрожала, и дрожь передалась с ее щеки ему на ладонь, как искра с вращающегося кремня. Его губы скользнули по ее губам, раскрывшимся и будто молившим его поцеловать ее крепче.

Что же было в ней такого, что все переворачивало у него внутри? Заставляло хотеть ее, заставляло мечтать о ней, вместо того чтобы думать о собственном удовлетворении, заставляло его доставлять удовольствие ей, причем не ради самого себя, а ради нее. Раньше, до Элеоноры, женщина всегда была… просто женщиной. Сейчас же…

Ахилл проник своим языком в ее рот. Это была вылазка быстрая, стремительная. Потом вернул его назад, словно он был в бою, и перевел дух; его кровь пела. И вновь Элеонора встретила его язык, приняла его, стала противостоять своим, сталкивать их, исследовать, пробовать.

Ее руки обвивали его шею, прятались в его волосах. Он гладил ее спину, прижимая к себе, ощущая на своей груди вершины ее груди.

Руки Ахилла скользнули по рубашке на ее плечах вниз по рукам. Рубашка ниспадала на бедра, скрывая интимные темные завитки как бы в последнем протесте. Ахилл не стал стягивать ткань, он знал, что она упадет сама.

Он поцеловал нежнейшую мягкую кожу Элеоноры под ухом, попробовал губами и языком точенность ее шеи, ощутил ее ответную реакцию, впитывая ее в себя. Пальцами он начал развязывать завязки, а его руки замирали снова и снова всякий раз, когда он целовал ее, не желая отдавать даже мельчайшую часть своего сознания чему-нибудь еще, кроме познания ее.

Элеонора откинула голову назад, словно она стала слишком тяжелой для нее. Приятное тепло пульсировало там, где губы Ахилла касались ее. Так хорошо, так хорошо… ее завязки и рубашка упали. Она гладила его плечи, грудь, страстно желая почувствовать его всего. Она хотела его, хотела, чтобы он заставил ее гореть, как он это сделал среди восхитительно залитых светом деревьев. Мысли кружились в желании, будто листья, пляшущие в нарастающем жаре осеннего костра. Какое могло иметь значение, если бы она разок побывала с ним просто как женщина с мужчиной? Страсть, как он говорил, в ней жила страсть.

Ахилл повел своими руками вверх по ее телу, словно контакт с ней питал его, кормил его. Из глубины горла Элеоноры выскользнул стон. Мужчина и женщина… «Один раз, пожалуйста, один раз», – молча молила она. Она хотела, чтобы хотя бы один раз мужская страсть поговорила с нею. Ну что может случиться? Просто будут два тела: его и ее. И ничего больше, и ничего больше…

Руки Ахилла очертили грудь Элеоноры, прошлись под мягкими сферами, сбоку от них, словно от читал ее кончиками пальцев. Ее сердце останавливалось от его прикосновений.

Взор Ахилла застыл там, где его пальцы двигались по округлой груди Элеоноры, казалось, он полностью растворился в восхищении.

– Ты околдовала меня, – пробормотал Ахилл. – Изольда для моего Тристана. Но ей потребовалось… – он поцеловал ложбинку на ее груди, – зелье… – рукой погладил грудь, потом пальцами потер ее темно розовую вершину, – для колдовства.

Вверх рванулся язык пламени, будто искра от кремня попала в подготовленный порох. У Элеоноры перехватило дыхание.

– Да… о-ох, да. Такое колдовство, – пролепетала она, подаваясь навстречу его прикосновениям и закрывая глаза. – Военное колдовство. Чары огня, захвата…

– Сдавшейся крепости. – Рот Ахилла снова захватил губы Элеоноры, пробуя, уговаривая, будто вызнавая ее тайны. Запах сандала, исходивший от Ахилла, затмил разум Элеоноры. Остались лишь тяжелые удары ее сердца.

Ахилл понес Элеонору к кровати, тихо шепча о ее красоте, волосах, глазах, истине, которую он хотел видеть в них. На мгновение в огромном зеркале в позолоченной раме у изголовья кровати отразился очаровательный сатир, держащий нимфу, которую он вожделеет.

Потом он положил ее на белую атласную простыню, покрывавшую матрас, и Элеонора погрузилась в облако.

Ахилл встал на колени рядом с нею, его губы задержались на жилке, пульсирующей на шее, а руки поглаживали груди, играя сосками. Элеонора застонала, желая дотронуться до Ахилла, но он остановил ее руки.

– Я эгоист, Элеонора, – прошептал он в ее кожу. – Я хочу удовольствие из удовольствий.

Его руки двинулись к ее животу, прошли по бедрам, сжав округлые ягодицы, потом они двинулись по ногам. В собственном порыве, в своей жажде, ее тело задвигалось, напряглось там, где он касался ее, словно музыка струилась по коже. Ее удовольствие сочинял он.

– А-а-ах. Что ты делаешь? – с чувственной невнятностью слов прошептала Элеонора. – Ахилл, Ахилл, я дрожу, я…

– Ты – моя, – ломающимся голосом произнес Ахилл, почти сходя с ума от чувства к ней. Он закрыл глаза и поцеловал женскую гладкость ее живота, втянул ее в себя, раскрыв губы, провел ими по нему, словно пробуя дрожь ее нарождающейся страсти.

Из приоткрытых губ Элеоноры вырвался сладкий крик. Ахилл поцеловал ее бедро, потом еще раз возле самого сокровенного и обольстительного места. Ее запах опьянил его. Он уткнулся носом в ее золотисто-каштановые завитки.

– Ахилл? – спросила Элеонора не то со стоном, не то плача. – Ахилл, что ты… – Слова заглушил стон.

Ахилл снова поцеловал бедро, ближе, еще ближе. Элеонора согнула ногу в колене, чтобы защитить себя, но в итоге вся раскрылась Ахиллу. Он застонал.

– Эл… – выдохнул он. Его руки сжали ее бедра. Он поцеловал золотисто-каштановые завитки, потом ниже.

Он услышал удивленный шепот Элеоноры.

– О Боже, нет, ты не должен… Нет, нет, ты… – Ее руки взлохматили ему волосы, потом отдернулись, как крылья испуганной птицы. – Что…

Кончик его языка пошел вдоль набухших границ медленное словно маг, выговаривающий слова заклинания. Элеонора выдохнула стон вопросительного протеста, и шок удивления ворвался в пульсирующие мысли. Она спрашивала о чем-то ей неведомом.

Губы Ахилла прижались к Элеоноре в нежном поцелуе, затем погладили ее и пощипали. Его язык прошелся по ней. Бедра Элеоноры поднялись…

– Ах-х-х, – вскрикнула Элеонора, дугой выгибаясь к Ахиллу. – О Боже, что ты… – Ее слова исчезли в протяжном стоне чувственной мелодии удивления и чуда. Ахилл глубоко и сокровенно поцеловал ее… и, о-о-ох, так медленно.

Рука Элеоноры сжала волосы Ахилла. Ее тело, следуя ритму собственной мелодии, начало двигаться к его губам и обратно. Ахилл услышал, как учащается ее дыхание – ласкающие звуки повисшего ожидания.

– Что п-происхо… О Боже, пожалуйста, – молила Элеонора, не зная, о чем она просит. Ее руки извивались на простыни.

Она напряглась. Раздалось всхлипывание.

– Нет, нет, нет. – Ее голова металась вправо и влево. – Она напряглась, отталкиваясь от него. – Нет, нет… о-о Боже, ох… – Она задрожала… вскрикнула… тело выгнулось, зависло, волна за волной ее стоны врывались в воздух.

Когда экстаз стал спадать, Элеонора безвольно упала на простыни. Голова Ахилла покоилась на мягкой подушке ее бедра, а он боролся с собой, боясь потерять контроль над своим телом. Оно дрожало от напряжения. Если он возьмет ее сейчас, она будет ему не нужна еще до того, как он сделает это.

Ее страсть! Боже милосердный, ее страсть! Поплыли опасные мысли о длинных днях, месяцах, годах с такой любимой, как Элеонора. Ахилл провел рукой по ее другому бедру, вверх к ягодице. Мысли о спасении, мысли о том, что мужчина не всегда может найти его на поле брани. В них ворвался посторонний звук.

Плач.

Ахилл приподнялся на руках.

– Элеонора?

Она нетерпеливо утирала, лицо.

– Этого не может быть, этого не может быть, – повторяла она с закрытыми глазами. – Я погибла.

Ахилл поцеловал ее слезы.

– После страсти так может показаться. Но «после» еще не наступило. – С трудом контролируемое желание гремело в его крови. Ахилл поцеловал округлую грудь Элеоноры, шею, нежную кожу возле уха. Его руки ласкали ее тело.

– Нет, нет, – сказала Элеонора, мотая головой по атласной простыне. – Я не могу выносить этого… Боже милосердный, что ты сделал со мной? Я дрожу. Я напугана. Святой Стефан, по-моги…

Ахилл руками почувствовал, что настрой ее тела изменяется, она затихает, словно ее забирают у него.

– Элеонора, – прошептал он. С полузакрытыми в страсти глазами Ахилл поднял голову и посмотрел на Элеонору. – Элеонора! Взгляни на меня.

Она открыла глаза. Ахилл увидел стену. Стена прятала Элеонору от него, скрывала ее за собой. Ахилл с трудом вздохнул. Он хотел ее всю.

– Что ты делаешь? – хрипло спросил он, балансируя на руке и колене. – Почему ты прячешься от меня?

– Почему я?.. – Элеонора моргнула, в ее глазах появились обида и смущение. Ее глаза, ее глаза, ее глаза… Она закрыла их, положила голову на подушку и повернулась на бок. – Что ты говоришь? Что ты хочешь сказать? Я здесь… для тебя.

Элеонора сжала пальцы в кулак и потянула мягкую простыню к своему обнаженному телу. Ахилл ухватился за простыню и не дал Элеоноре укрыться. Она безразлично лежала на белой мягкой простыне – одалиска, способная соблазнить самого пресыщенного султана. Его тело разрывалось на части от страсти. Изгиб ее шеи, округлость ее груди, мягкость бедер… Возьми ее!

– В тебя есть нечто большее, чтобы дать мне, – сказал Ахилл.

– Черт подери, – прошептала Элеонора. – Что, твои игры никогда не кончатся?

Ахилл потянул простыню к себе.

– А твои?

– Ахилл, – крикнула Элеонора и приподнялась на локтях.

– Я не взял тебя, Элеонора, из-за твоей трусости.

– Трусости! Как ты можешь говорить такое…

– Ты думала, я не хочу больше ничего, как выплеснуть в тебя свою страсть? Об этом ты подумала? Да? Я не мальчик, мадам, желающий нырнуть во всякое, готовое его принять!

Элеонора встала на четвереньки и попятилась от Ахилла, пока зеркало, установленное на остове кровати, не остановило ее.

– Ахилл, ты сошел с ума. Ты бредишь. Посмотри на меня. Посмотри на нас. Как ты можешь говорить, что я отказываю тебе?

– Как? – переспросил он, сокращая расстояние между ними. Элеонора выпрямилась, спиной опершись на зеркало. Перед глазами Ахилла запульсировало ее отражение, удвоенное соблазном искушение, молочно-кремовое тело и струящиеся волосы. Он сжал ее голову руками.

– Посмотрите, мадам, – сказал он и заставил Элеонору поглядеть в зеркало, – посмотрите и увидите, почему я могу так говорить.

Опять ее голая спина прислонилась к обнаженной груди Ахилла. Ее сочные округлости вжались в его бедра и плоть. Боже милосердный, ее обещание! Как он мог не…

Шпага воли внутри Ахилла начала колебаться. «Нет!» – молча проревел он, явный ужас этого колебания придал ему сил. Он желал ее всю, он будет иметь ее всю. Он не будет колебаться.

«Не прикасайся к шелку ее волос, – приказал себе Ахилл. – Не трогай молочно-кремовую разгоряченную страстью кожу. Ты ничего не чувствуешь, ничего, лишь укол сожаления оттого, что она отказывает тебе». Он выровнял дыхание, молча погасил непрерывный крик голодной плоти.

Ее глаза… зеленые, большие, спокойные… он мог приказать не смотреть на них. Но стена в них, стена, которая отделяла, отгораживала ее от него, – ее он видел, он не мог не видеть ее.

– Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я увидела. – Их взгляды встретились в зеркале. – Святой Стефан, ты вспыхиваешь как порох. Ты сошел с ума?

– Не прикрывай свою скрытность сумасшествием, Элеонора. Мы оба слишком нормальны. Посмотри еще раз.

Глаза Элеоноры раскрылись, и она уставилась в глаза Ахилла в зеркале.

– Скрытность! Боже мой, посмотри сюда. Мы оба слишком ненормальны. Что ты хочешь, чтобы я увидела? Что ты хочешь из того, что я не предложила тебе?

– Посмотри в свои глаза, Элеонора. – Она быстро глянула на свое отражение. – Посмотри, – приказал Ахилл, потом подождал, пока она подчинится. – В них стена, высокая и прочная стена, в этих твоих зеленых глазах, а ты – за ней.

Он отпустил ее голову, позволив шелковым прядям волос обвить его пальцы.

– Часть тебя здесь, со мной, двигающаяся с этим прекрасным телом, улыбающаяся этими манящими губами, касающаяся меня этими длинными гибкими пальцами. Но значительная часть тебя не со мной. Я заметил огонь за этой стеной. Я видел пламя огня, которым ты отгоняешь меня. А я хочу туда.

Элеонора наклонилась вперед, взялась руками за зеркало, честно посмотрела на свое отражение.

– Ты ошибаешься! В них нет ничего. Я та же самая женщина, которая была утром за туалетным столиком. Я никогда раньше не была с мужчиной подобным образом, Ахилл. Никогда! Я даже не понимаю, о чем ты меня спрашиваешь.

– Никогда? Как мог твой муж смотреть на такое пламя и не стремиться обжечься им? – Ахилл погладил Элеонору по плечам, излучаемое ее кожей тепло заставило его кровь закипеть. – Как мог твой возлюбленный чувствовать такой обжигающий жар и не желать сгореть в его пламени?

– Не было ничего, говорю тебе! – Элеонора наклонила голову и приложила лоб к холодному стеклу. – Мой муж питал интерес только к тому, что я женщина. Для Миклоша я была постоянно доступной самкой. – Ее рука в зеркале сжалась в кулак. – Такова судьба жен. Доступные женщины для похоти мужей. – Она всхлипнула и ударила по зеркалу, хотя недостаточно сильно, чтобы разбить его. – А мой возлюбленный… милый златовласый Балинт… Он читал мне стихи. Пел грустные и веселые песни о несчастных влюбленных. Весной он поцеловал меня. Снова и снова были поцелуи, пахнущие вином, зрелыми яблоками, душистыми фиалками. – По серебряной поверхности, словно жидкий бриллиант, скользнула слеза. – И я подумала, что это страсть.

Ахилл увидел, как Элеонора отняла голову от зеркала и повернулась к нему, ее глаза блестели от нескрываемых слез. Ахилл почувствовал, что его челюсти напряглись, а в животе образовался ком.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил он, с неудовольствием отмечая, что в нем сразу же вслед за желанием зарождается новое чувство – ревность.

– Ахилл, извини, если я разочаровала тебя. Что казалось дома большим грехом, здесь выглядит невинным флиртом. Я никогда не преступала своих брачных клятв.

– Твой муж умер, – грубо сказал Ахилл. – Твои клятвы – пыль. – Он сдернул простыню с постели, ее конец повис в воздухе. – А твой ненаглядный Балинт – это то, что ты прячешь за той стеной в твоих глазах? Мысли о нем? – Он набросил простыню на Элеонору и туго затянул ее. – Ты мечтала о его губах, когда я целовал тебя? А?

Ахилл крепко поцеловал Элеонору, глубоко проникая языком в ее рот. Обновленное желание разнеслось по его телу, но оно было наполнено ревностью и злостью, аккорд, полный страстей, ревевших как водопад.

Элеонора закрутила головой, чтобы освободиться от его карающего поцелуя, и Ахилл отпустил ее.

– Нет! – выкрикнула она. – Ты не понял.

– Я? Я не понял, что ты думаешь о нем, когда мои руки ласкают тебя?

– Да!

– Когда мои прикосновения доставляют тебе удовольствие, ты думаешь о его прикосновениях?

– Ахилл, нет!

Ахилл сильнее потянул на себя концы намотанной на Элеоноре простыни, стягивая ее руки по бокам, охватывая белым атласом грудь и тонкую талию.

– А когда мы соединимся в одно целое, будет ли он тем, кого ты будешь чувствовать…

– Нет, нет, – ответила Элеонора, качая головой. – Прекрати. Балинт умер. Ты ревнуешь к мертвому человеку. – Ее лицо скривилось от боли. – Он умер. Балинт тоже был солдатом. Три года назад была битва с турками. Лил дождь. Грязь была повсюду. Нас разбили наголову. Началось отступление. Один из уцелевших рассказал мне, что Балинт… что его лошадь была убита. Он шел пешком. Турки роились вокруг отступавших, захватывая в плен десятки людей, старавшихся выбраться из непролазной грязи.

Шесть месяцев спустя один управляющий шепнул мне, что Балинта нашли. И прежде чем он… объяснил… я помчалась к нему. Я ворвалась к ним, меня не успели остановить. Он умер. Он умер от холода где-то в поле. Стояла зима, и его бросили умирать. И я увидела, Боже, помоги мне, я увидела, что эти турецкие собаки сделали с ним.

Голова Элеоноры упала на плечо к Ахиллу, и его рука сама собой начала поглаживать ее волосы. Она перешла на шепот, борясь с болью, но желая, наконец, выговориться, выговориться ему.

– Он был страшно избит. Они отрезали ему язык и… и… – У нее вырвались рыдания. Как больно вспоминать. Элеонора подняла голову и посмотрела в глаза Ахиллу. Его руки были теплыми, ласковыми, успокаивающими, и ей удалось сказать: – И, Боже милосердный, Ахилл, они отрезали… его мужское достоинство. Я чувствовала такую печаль, такое горе от того, что случилось с ним, как он, должно быть, страдал. Думай обо мне что хочешь, но я жалела его.

А затем, следующим летом, убили Миклоша. Но его смерть была геройской, и он был похоронен с соответствующими почестями. А мне оказали почтение как жене героя.

Вот мужчины, каких я знала, Ахилл. И я действительно думаю о них. – Она приблизилась к губам Ахилла и легонько поцеловала его. – Но когда ты целуешь меня, я не думаю ни о чьих губах, кроме твоих.

Элеонора начала освобождаться от стягивающей ее простыни, и ее формы скоро исчезли под складками.

– Тогда что ты прячешь от меня? – спросил Ахилл.

Элеонора полностью затихла. Слабое шуршание атласа прекратилось.

– П-прячу? – промямлила она.

– Если ты не грезишь о пахнущих фиалками поцелуях, что находится за стеной в твоих глазах?

Элеонора отвела взгляд и несколько раз потянула не поддававшийся угол простыни.

– Опять эта проклятая стена. Я рассказываю тебе всю мою глубокую боль – даже мои братья не знают, как умер Балинт! А ты… Почему эта чертова простыня не развязывается?

Ахилл остановил руку Элеоноры стальной хваткой.

– Что ты прячешь, Элеонора?

– Сейчас, очевидно, меньше, чем я хочу, – ответила Элеонора, стягивая плотно обвившую тело ткань, которая спутала ей ноги, но Элеоноре удалось отбросить ее.

– Ты уклонилась от ответа, – прорычал Ахилл, быстро теряя терпение.

– Пожалуйста, хватит злиться. У меня уже шумит в голове. – Элеонора спрыгнула с кровати и начала собирать разбросанную одежду. Когда она подошла к куртке, которую Ахилл так издевательски бросил поверх ее юбок, она подняла ее и бросила. Куртка попала в кресло, обтянутое голубой с золотом парчой. Элеонора услышала слабый треск, секунду спустя кресло опрокинулось назад, опорные планки с обеих сторон упали, и на высоте плеч появились две ручки в форме мужского…

– Святой Стефан, – тихо пробормотала Элеонора и кинула взгляд на Ахилла. – Хотела бы я знать, какие грехи могут быть больше французских.

Ахилл откинулся назад на мягкую атласную простынь, оперся на локоть и посмотрел на Элеонору.

– Грехи, Элеонора? Их ты прячешь. – Быстрым движением он встал на колени, его совершенное мускулистое полуодетое тело сверкнуло в свете свечей. – Как долго ты вдова?

Элеонора почувствовала в Ахилле напряжение, тревожное ожидание воина, готового биться, после того как он услышал известие о приближении своего врага. Она облизала губы.

– Два года.

– Семьсот дней. – Ахилл обвел рукой золоченую спинку кровати и подался вперед. – Семьсот дней, Элеонора. Без мужа. Без твоего прекрасного возлюбленного. Женщина может совершить много грехов в течение семисот дней. Ты поэтому приехала во Францию? Спрятать свои грехи среди многих?

– Ты знаешь, почему я приехала! Я говорила тебе…

– Я знаю то, что ты говорила мне.

Элеонора безнадежно мяла спутанную простыню, намотавшуюся на нее, и ворох одежды, которую она хотела надеть. Мешало и то, что она чувствовала на себе взгляд, следивший за каждым ее движением, за каждым дыханием.

Элеонора подошла к лакированному шкафу и открыла дверцу, чтобы использовать ее как ширму.

– Находясь между тобой и тетушкой Женевьевой, я также могу попробовать убедить розу цвести зимой. Она считает, что я приехала сюда найти себе мужа. И не имеет значения, что я сотни раз говорила ей «нет». – Дрожащими руками Элеонора завязала юбки, потом закрепила жакет на корсете. Порванная рубашка была бесполезна.

– Свобода, – говорю я ей, – это должно происходить само собой. Я поехала за тобой в лагерь угольщика по собственному решению, просто так… в результате своего выбора. Или, по крайней мере, без возражений на этот счет. Свободная воля! Тетушка не понимает, что я никогда не уступлю насилию. Никогда!

– Рассуждая подобным образом, ты также никогда не станешь янсенисткой.

– Разумеется, и ты не янсенист. Разумеется, ты не веришь, что наша жизнь уже предопределена. Что все, что мы делаем, уже задано и является неизменным. И даже то, что происходит в этой несчастной комнате, было запланировано.

– Чушь! Нет ничего запланированного, в том числе и грехов. – Элеонора захлопнула дверцу шкафа и стояла кое-как одетая. – Один Бог знает, какие грехи ты приписал мне в этой своей черноволосой голове. Я не знаю, что ты хочешь от меня. – Твердой походкой она подошла к двери во двор и остановилась. – Очевидно, тебе нужно не то, о чем думаю я.

– Тут все просто, – произнес Ахилл. – Я хочу всю тебя, в том числе и то, что ты прячешь. И ты мне это дашь.

– Не будь таким самоуверенным, – возразила Элеонора, отбрасывая засов, чтобы открыть дверь. Металлический удар подчеркнул ее слова. – Ты пренебрег тем, что я по доброй воле хотела дать тебе. Я могу больше не предложить.

Она открыла дверь навстречу яркому солнечному свету, ослепившему ее. Но собирались грозовые облака, и небо меняло свой цвет на мрачный серый. Элеонора даже не могла сказать, где находится солнце. «Как символично», – подумала она.

– Я не пренебрег тобой, Элеонора. Я просто отложил принятие предложения.

Элеонора горько рассмеялась:

– Ты сам говорил, что твое назначение придет со дня на день. Ты полагаешь, я своего рода маркитантка, которая последует за тобой на фронт? Подумай еще раз, Ахилл.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

– Подумай еще раз, – прошептала Элеонора пустому двору. – Именно ты последуешь за мной.

Сильный ветер тащил Элеонору за юбки, когда она шла по холму в полумиле от замка Дюпейре. Крестьянин, живший неподалеку от развалин, подвез ее до последнего пересечения дорог. Элеонора была благодарна ему за то, что ей не пришлось идти пешком весь путь – она не думала, что ее ноги выдержат, хотя болтовня крестьянина мешала думать. Отсутствие его удивления тому, что леди знатного происхождения с трудом бредет по грязной дороге, заставило Элеонору поразиться, насколько местные жители, должно быть, привыкли к происходящему в замке.

На вершине холма Элеонора задержалась под кроной раскидистого дуба посмотреть на открывающийся вид. Замок был новым и современным, заявлявшим своим видом о богатстве и положении владельцев.

Она присела на низенькую скамеечку, потом снова встала. Внутри было какое-то беспокойство, с которым Элеонора не могла справиться. Руки не держались на месте. Ей хотелось идти. Она предпочла бы чувствовать усталость, чем это… Святой Стефан, что он делал с ней! Элеонора посмотрела туда, где за облаками могло быть солнце. Полдень. Она пошла, потом остановилась. Во всяком случае, она надеялась, что полдень. Если так и было, она могла вернуться с придуманной историей о том, как ее лошадь понесла. Удивленно поднятые брови и понимающие улыбки появятся намного позже, и единственный вопрос будет касаться того, с кем у нее было любовное свидание.

Элеонора неторопливо начала срывать листья. То есть она надеялась, что вопросом будет это.

Позади себя она услышала тихое лошадиное ржание, и ее пальцы прекратили обрывать ветку. Она не была готова так скоро вновь увидеть Ахилла. Элеонора скривилась, вспомнив свою показную смелость на пустом дворе. «Я хочу… то, что ты прячешь», – сказал в голове его голос. Она не была уверена, что будет готова увидеть его еще раз – вообще когда-нибудь.

Но она должна будет это сделать. Ради своей семьи. Ради того, что она прятала от него. Воспоминания о ее реакции на ласки Ахилла заставили ее покраснеть, а ее кожа загорелась жаром так, что его не мог охладить даже ветер. То, что он сделал с ее телом, напугало Элеонору – Ахилл заставил его не подчиняться ей, сковал его огненными цепями, пленил восхитительным горячим жидким… ужасом.

И еще, на короткое мимолетное мгновение она окунулась в незнакомый мир… мир, построенный Ахиллом из его смеха, улыбок, слов, которые могли обидеть или приласкать. Мир, построенный… из чего-то еще. Чего-то такого, что пугало больше всего. Элеонора облизнула губы, внезапно пересохшие от понимания ее собственного лицемерия. Не о своей семье будет она думать, если Ахилл поцелует ее опять так, как целовал в гроте, или коснется ее, или погладит, или…

– М-мадам? – спросил дрожащий голос. Элеонора почти пошатнулась от облегчения, что это был не Ахилл. Она выронила дубовый лист, который рвала пальцами на мелкие кусочки, и обернулась.

– Жан-Батист? – удивленно произнесла она. Юноша стоял в нескольких шагах от нее на склоне холма, в руках он крепко сжимал поводья ее мерина. Казалось, что его немного качал ветер. – Ты заблудился и не нашел дорогу назад в замок?

Жан-Батист поклонился, когда обрел устойчивое положение.

– Нет, мадам. Я ждал вас в крестьянском доме у пересечения дорог. – Он приложил руку к своей голове. – Я думаю… думаю, я выпил слишком много вина. Ожидание… оно вызывает жажду.

Элеонора нахмурилась. Напряженность в теле породила в ней раздражение и нетерпение. «Я должна была идти, – подумала Элеонора, – я должна была идти».

– Ждал меня? Зачем?

Юноша откашлялся и переступил с ноги на ногу.

– Вернуть вам лошадь, – ответил он, протягивая поводья. – Леди в Париже не похожи… то есть месье, мой хозяин, он не… – Жан-Батист наклонил голову, потом посмотрел на Элеонору сквозь опущенные ресницы. – Зачем вы дали деньги, чтобы помолиться за ту маленькую девочку?

– Помолиться за?.. Ах, в Эпинале. – Элеонора широко развела руки. – Ее мать казалась такой обезумевшей. Молитвы могли бы успокоить ее, – сказала она, потом добавила с ласковой улыбкой, какую только могла изобразить: – Иногда нам дается то, за что мы молимся. «А иногда нет», – мысленно добавила она.

Жан-Батист начал энергично качать головой и моргнул.

– Правда, правда. Моя мать, она болела, и месье граф, он заплатил за много молитв, и ей снова стало лучше и…

– Ты сказал, что Д'Ажене заплатил за молитвы?

– Да, мадам. Если священник не иезуит, сказал месье. Он ненавидит иезуитов. Отец говорит, что это из-за его наставника и… и всего такого. И месье хорошо заплатил. Вот почему я рассказал ему, что вы сделали.

– Я далеко не святая, Жан-Батист, – сказала Элеонора. Образ Ахилла, полураздетого и прекрасного, заполнил ее разум, и она почувствовала, как ее тело возбуждается от трудновыразимого голода. Чтобы успокоиться, Элеонора оперлась рукой о ствол дерева. Ах она была далека, очень далека от того, чтобы называться святой.

Юноша втянул голову в плечи.

– Я мало знаю святых. Однажды видел кость пальца святого Флоренция, хотя… – Его слова оборвались, и быстрым движением человека, которому в последний момент удалось собрать все свое мужество, он перебросил поводья через нижнюю ветку дуба.

Жан-Батист, покачиваясь, снова поклонился:

– Но я знаю, что будет лучше, если вы вернетесь на своей лошади. Я слышал, о чем они все болтают. В Париже. Раньше… – Он покраснел и замер во внимании, его глаза приняли этот отсутствующий, пустой взгляд, который Элеонора очень часто видела у французских слуг. – Я не знаю, почему месье так зол на вас, мадам, но, даже если он выпорет меня, я хочу, чтобы вы взяли лошадь.

– Выпорет тебя? Он это делает? – спросила Элеонора, мысленно ругая себя за то, что заставляет слугу говорить.

– Н-нет, – ответил Жан-Батист. – Пока еще нет. Хотя, бывает, орет. Иногда. Когда злится… – Юноша кивнул, а Элеонора улыбнулась и сказала:

– Ну, спасибо тебе за лошадь. Я не знаю, сколько пересудов это остановит, но ты оказался таким внимательным. А сейчас тебе лучше вернуться в замок, пока твой хозяин не обнаружил, что ты не подчинился ему, а то, я полагаю, он тоже будет пребывать в подходящем настроении для ора.

Слуга поклонился и начал своего рода спотыкающейся рысцой спускаться с холма.

– И держись подальше от крестьян, которые так щедро угощают вином! – крикнула Элеонора ему вслед. Жан-Батист доброжелательно помахал в ответ и продолжил свой путь к замку. Элеонора сложила руки на груди и прислонилась к стволу дуба, глядя на лошадь.

– Я бы и сама хотела иметь с собой несколько бутылок этого крестьянского вина, – тихо сказала она мерину. Тот потряс головой из стороны в сторону, звеня уздечкой. – Ты прав. Напиваться из-за Ахилла – плохая идея.

Она подумала о его искусных руках, прекрасном дьявольском лице, великолепном дьявольском теле и его…

– Напиваться из-за Ахилла – очень плохая идея. – Элеонора опустила руки, одернула юбки, пытаясь привести в порядок кринолин.

«Перестань думать о том, что случилось в гроте!» – выругала себя Элеонора. Она подошла к лошади и, используя как опору нижнюю ветку, взобралась на нее.

– Я не должна терять голову. Я не могу уступить ему. – Элеонора пришпорила лошадь, направляясь к замку Дюпейре. – Я не могу уступить… сыну дьявола, платящему за молитвы!

Сын дьявола, чьи черные глаза разрушили ее точно так же, как она сломала кресло в гроте. Сын дьявола, который показал ей рай и мир, что могли находиться в нем.

– Нет, не думай об этом. Думай… Я не могу уступить ему. Я не могу уступить его губам, его глазам… Я не могу уступить себе…

Глава 11

Приближаясь к конюшням, Элеонора слышала отдаленные крики, доносимые ветром. Когда она подъехала, то увидела возле лошадиных стойл суетливо носящихся туда-сюда конюхов в грязных ливреях. Она застонала. Никаких желаний. Единственное, чего она хотела, так это слезть с лошади, добраться до своей комнаты и закрыть за собой дверь.

– Поосторожней там! – сказал грубый голос, когда в затемненных воротах конюшни появился семенящий конюх, ведущий двух лошадей к ожидавшей карете.

Другой экипаж стоял рядом, нетерпеливый кучер стучал ручкой кнута по сиденью, чтобы привлечь внимание.

– Сюда, эй вы, грязные мошенники! Приведите мне лошадей.

– Осторожно! – крикнула Элеонора и ухитрилась придержать своего мерина перед конюхом с двумя прекрасными белыми лошадьми, которых тот вел к еще одной карете.

Рядом молодой помощник конюха пытался удержать от скачков разгорячившуюся лошадь.

– Что происходит? – закричала ему, перекрывая шум, Элеонора.

Он быстро кивнул и усмехнулся.

– Это война! – крикнул он, стоя с широко открытыми от волнения глазами.

– Война? – эхом отозвалась Элеонора, обводя взглядом суетящуюся толпу вокруг себя. В дальнем углу она увидела Ахилла, спокойно сидящего верхом на Широне.

Она вспыхнула и отвернулась, ледяные иголочки паники запрыгали у нее по коже. Разве он собирается уехать? Нет, нет, не сейчас!

Флери, аристократ, чей флирт она нашла отвратительным, пробирался сквозь толпу, расчищая себе путь ездовым хлыстом.

– Эй, ты там, – крикнул он мальчишке. – Я хочу эту лошадь сейчас. Приведи ее туда. – Помощник конюха потянул поводья, уже раз напуганное животное вдруг стало сопротивляться движению. – Сейчас, сопляк! Назначенные в войска не ждут копающихся на конюшнях. Армия уже марширует по Баварии.

Он вырвал поводья из рук паренька и кивнул головой, отдавая приказания помочь ему оседлать лошадь. Через несколько секунд он был на уровне глаз Элеоноры.

– Мадам графиня, – сказал он, приветствуя ее кивком, и натянул поводья, чтобы удержать готовую ускакать лошадь.

Элеонора кивнула Флери, но ее глаза смотрели на Ахилла, проезжавшего мимо аристократа, темное море спокойствия в эпицентре бури, поднявшейся вокруг нее. Ахилл казался безразличным к ее присутствию.

– Служба зовет, мада, – сказал Флери. – Жаль. Дюпейре поведал, что ваше приданое стоит четыреста тысяч луидоров. Приз, достойный победы. – Его оценивающий взгляд бегал вверх-вниз по ее телу. – И формы стоят того. Но кто знает, что я получу и приручу, когда мы захватим матушку Австрию.

– Попробуйте Вену, Флери, – бросила с отвращением Элеонора. – Полагаю, там научитесь хоть каким-нибудь манерам.

Его губы презрительно скривились.

– Если бы у меня было время, мадам, я бы получил удовольствие, заставив вас сожалеть, что вы приехали во Францию. – Его лошадь вдруг рванулась и понеслась вперед. Флери все свое внимание отдал тому, чтобы управлять ею.

«Вы опоздали, Флери, – сказала Элеонора самой себе. – Я уже сожалею об этом».

Боковым зрением она уловила что-то темное и повернулась посмотреть на Ахилла, находящегося на расстоянии лошадиного корпуса и державшего хлыст так, словно он только что им воспользовался.

Помощник конюха подбежал к ней, и Элеонора заставила себя улыбнуться. Она спрыгнула с лошади и обнаружила, что ее ноги дрожат и ей трудно стоять. Мальчик успокоил ее понимающим кивком.

– Перестаньте ухмыляться, – сказала Элеонора Ахиллу с дрожащей улыбкой. – Я не пьяна.

Сзади ее подтолкнула лошадь, и Элеонора отпрыгнула, чтобы не попасть под копыта. Она пошатнулась и ухватилась за седло мерина.

– Как скажете, мадам.

– Ах, как бы я хотела, чтобы так и было, – тихо сказала Элеонора, глядя на широкие ворота конюшен. Ахилл уже исчез в их темноте.

Элеонора повернулась и направилась к замку. Итак, война. Она надеялась, что это случится не так скоро.

Три возбужденных молодых человека прошли мимо, откровенно восхищаясь ею в манере, присущей простым солдатам. Они приподняли шпаги, но уже через шаг позади нее их беседа вернулась к воинской славе и военным трофеям.

Листья живой изгороди шуршали в порывах ветра, дующего то в одну, то в другую сторону. Каблуки ее ботинок для верховой езды при каждом шаге глубоко утопали в мягкой траве. Однажды она слышала, как ее братья разговаривали о новых боевых порядках прусской армии Фридриха.

«Уносило ли это страх? – удивилась она. – Шаг… шаг… Облегчает ли это вид смертоносного свинца и штыков?» Несколько минут ходьбы, и она добралась до замка и направилась в свою комнату. Она постояла перед дверью, ее ноги дрожали, как при параличе.

Справа донеслись приглушенные, но шумливые голоса тетушки Женевьевы и окружавших ее слуг.

– Элеонора! – позвала тетя, подавая рукой знак слугам подождать, пока она здоровалась со своей племянницей. – Слава Богу, ты вернулась.

– Извините, тетя, я опоздала. Я…

– Это не имеет значения, дорогая. – Женевьева рассеянно потрепала Элеонору по руке. – Это катастрофа. Полдюжины мужчин уезжают. Самые отчаянные, конечно. Бедный Сен-Жюст даже без своего белья уехал! Ты можешь себе представить? – Она раздраженно покачала головой. – Ах, какое это имеет значение? Остальные последуют за ними с их привычной леностью, а я по-прежнему должна их развлекать. Это ураган. Что сделали с моим великолепным обедом в саду! Сегодня вечером у меня должен быть концерт произведений одного композитора. У меня нет другого выбора. Сама видишь, правда?

У Элеоноры едва было время, чтобы кивнуть до того, как Женевьева начнет опять.

– Да, я знала, что ты поймешь. Какая ты милочка. – Тетя рукой поманила слуг следовать за ней и поспешила через зал. – Мы все должны иметь таких обязательных дочерей, – объявила она и исчезла за углом.

– Конечно, тетушка, – сказала Элеонора пустому залу, – эта обязательная дочь будет рада играть сегодня вечером. – Некоторое время она стояла ошеломленная, потом пошла в свою комнату.

Оказавшись внутри, Элеонора отдала себя в руки служанки. Но удовольствие скоро обернулось осуждением. Ничего не было сказано о том, что утром Элеонора ушла тщательно причесанной, а вернулась простоволосой с заколотыми булавками локонами.

Элеонора глазами встретилась со служанкой в зеркале.

– Ветер, – слабо сказала она.

– Ветер, – повторила служанка. – Конечно. Это случается довольно часто. Я только бы хотела узнать, где он выдул все заколки. Наверное, они лежат кучкой где-нибудь.

Элеонора покраснела. Но уголки ее губ приподнялись.

– Я-я уверена, – сказала она.

Служанка помогла Элеоноре снять амазонку. Оторвалась пуговица, и Элеонора начала:

– Я могу это объяснить.

Служанка округлила глаза и вздохнула.

– Извините меня за мои слова, мадам, но во времена моей бабушки леди не объясняли оторванные пуговицы, порванные нижние юбки, утерянные рубашки и спутанные волосы. Те, которые что-то сделали, старались сказать, что они ничего не делали, а те, которые ничего не сделали, старались сказать, что они делали.

Она пожала плечами.

– Это не очень-то меня касается, – добавила она, вешая амазонку в шкаф. – Раймонде были предложены достаточно хорошие возможности месьё Флери, но я бы не приняла его. Сказала ей, что вы – не как другие леди. Сказала, что у вас было больше поклонников, чем у любой другой из них, и что вы, вероятно, удивите нас всех.

Элеонора потерла лоб.

– Полагаю, что я не должна быть этим шокирована, но мне может не понравиться, когда на меня заключают пари.

– Нет, мадам, думаю, что нет, – сказала служанка для одобрения, поднимая дневной халат. – Но даже если вы осмелитесь намекнуть на то, что… э-э… ветер… сегодня, я могла бы отделаться от Раймонды.

– Месье Зефир, – бросила Элеонора. Служанка недоуменно изогнула бровь. – Пустяки, Мартина. Пустяки. – Через несколько минут опытные руки служанки одели и причесали Элеонору, вернули ее в безукоризненное состояние.

Элеонора подошла к окну и посмотрела на приближающуюся грозу, охватывающую окрестности. Небо еще больше потемнело, скоро польет дождь. Она почувствовала приступ жалости к людям, скачущим в Баварию, чтобы шумно требовать дефицитных выгодных постов. И еще большую жалость она почувствовала к их лошадям.

Позади нее служанка зажгла свечи канделябра, потом вышла в другую комнату. Внезапное решение возбудило в Элеоноре желание снова позвать служанку. Она тревожно потерла руки.

Стекло мерцало бликами горящих свечей, полумесяц трех ярких огоньков пламени выгнулся вокруг ее лица, отражающегося в окне. Элеонора посмотрела себе в глаза.

– Какая ты была дурочка, – прошептала она женщине, глядевшей на нее. – Ты думала, что ты достаточно умна, чтобы так легко завлечь его. – Она поморщилась, вспоминая. – Я думала, я узнала тебя, Ахилл. Мать мне так много рассказывала… – Она провела дугу на мерцании, соединяя три точки отражения пламени свечей.

– Когда я была маленькой, эти рассказы использовались, чтобы напугать меня. Поздней ночью я просыпалась, глядя в темноту, ожидая, что дьявол унесет меня. Когда я стала постарше, я тоже просыпалась, но уже с мыслями о возмездии. Именно поэтому я заставила Габриэля научить меня стрелять, а Кристофа – владеть шпагой. Я никогда не сомневалась, что знаю своего врага, Ахилл. Я никогда не сомневалась – пока не встретилась с тобой. А теперь я сомневаюсь даже в себе.

Она отвернулась от окна. Его отец так сильно обидел ее семью, но куда ушла ее ненависть? Она подумала о дьявольских глазах Ахилла, о том, как много они рассказали о нем. Она видела их полуприкрытыми в страсти, с тенью печали, оценивающе вспыхивающими при ее колкостях, сияющими неожиданным смехом или вспыхивающими в приступе ярости! Элеонора улыбнулась себе.

Он был такой яркий. В нем было столько огня. И столько… чести. Той чести, которая не умела мириться с обманом, ложью или лживыми обещаниями.

А что было в ней? Она повернулась опять к окну и посмотрела в отражение своих глаз. Обман. Ложь. Планы и военные хитрости, точно так, как он говорил.

Но что он видел в ней? Что он хотел видеть? Она провела ладонями по своим рукам, вспоминая удовольствие, которое Ахилл доставил ей. На губах появилась мягкая улыбка. Как вспыхнули его глаза, когда он так развязно сообщил ей, что хочет ее. «Никакого обмана! Это то, чего я хочу, – добавил он. – Я буду ждать ясного и определенного «да».

«Он определенно хотел видеть согласие!» – подумала Элеонора, беспечно смеясь и глядя на свое отражение.

И вдруг она поняла, что хотел видеть Ахилл. Оно было там, заполнившее ее глаза и смотревшее на нее – ее сердце.

Она замерла в ужасе. Нет! Нет, она не могла… Она отвела взгляд. Нет.

Элеонора, пошатываясь, подошла к письменному столу и развернула ноты музыки, которую она должна будет играть вечером.

– Мартина, я буду в маленькой музыкальной комнате, – крикнула она служанке и потом добавила себе: – Где я должна была упражняться сегодня утром, вместо того… – Но было слишком поздно для сожаления.

Элеонора подошла к двери, на губах у нее заиграла довольная улыбка. Но внутри себя она услышала отдаленное эхо издевательского смеха и, боясь споткнуться, смяла ноты в руке. «О чем ты сожалеешь, Элеонора?» – насмешливо спросил голос.

Напряжение, вызванное в ней Ахиллом, не ослабевало. Господь поможет ей, но она хотела, чтобы он закончил то, что начал. По-прежнему хотела.

– Нет, – прошептала она, открывая дверь. Она крепко сжала задвижку запора. – Я не могу… Я не…

Дверь закрылась. Она не только оказалась неспособной выполнить то, что поручила ей семья, но она сделала еще хуже. В сотни раз хуже. Она предала их. Она полюбила сына дьявола.

Холод заполнил ее, словно низкий ледяной туман, и она поплелась в коридор. Она никогда не позволит ему узнать, никогда не позволит ему увидеть эту ужасную правду в ее глазах. Это было бы окончательным предательством своей семьи. Лица братьев, матери, деда закружились у нее в голове, все невыразимо печальные. Казалось, что ее сердце стиснули ледяные челюсти. Боль ее была почти смертельной.

Элеонора дошла до музыкальной комнаты и расположилась за клавикордами, потом начала играть Бонни, снова и снова совершенствуя свое мастерство. Что она могла сделать? Что она могла сделать?

Пальцы ускорили движение. Она не могла предать свою семью – родные были для нее всем. Она была готова на все, чтобы выполнить их планы. Но для нее не оставалось выхода.

«Кроме одного, – прозвучал в голове холодный голос. Голос матери. – Покажи ему то, что на пергаменте, моя самая обязательная дочь. Покажи ему это, и он не поедет на войну».

Музыка резко оборвалась. У Элеоноры вырвался крик протеста. Ужасные образы запрыгали у нее в голове: униженный и закованный в цеди Ахилл, ожидающие нового раба алчные турки, искалеченное тело Балинта, его золотистые волосы в ее лихорадочных представлениях обратились в саблю. Элеонора схватилась руками за голову, словно хотела избавиться от ужасного облика Ахилла, изуродованного, как Балинт.

Нет, Ахилл никогда не должен видеть этот пергамент! Пусть он едет на войну, не зная, не видя… Он не должен видеть его. Он не почувствует ничего, кроме ненависти к ней. Тогда ей не будет прощения. Никогда.

Ахилл в одиночестве стоял у окна в игорной комнате. Он сменил свой охотничий костюм на темно-фиолетовый бархатный, будто хотел раствориться в ночи за окном.

Оставшиеся в замке Дюпейре гости не спеша проходили мимо за дальней дверью, направляясь в большую музыкальную комнату на предстоящий концерт. В действительности все четверо или пятеро мужчин убыли на фронт, но шумиха, поднятая ими, создавала впечатление, что опустел весь замок. Сейчас все трещали о новостях войны, как визгливые сороки.

Подошел слуга с подносом, на котором находился бокал бургундского. Ахилл взял его.

– Что-нибудь еще, месье? – спросил слуга.

– Принеси бутылку, – сказал Ахилл. – И потом… потом передай мадам Баттяни, что я хотел бы решить вопрос с нашими долгами.

Слуга поклонился и ушел.

Напряжение в плечах Ахилла не ослабевало, пока он был в полном одиночестве. Или в таком одиночестве, когда десятки людей толпились за дверью.

Ему следовало бы присоединиться к ним. Он должен играть роль приличного гостя, но он хотел уединения. Пальцы ощущали приятную форму ножки бокала, когда он вертел его. Он мог сломать ее, как куриную косточку. Некоторые мужчины любили своих женщин подобным образом – непрочные, хрупкие вещи выставлялись напоказ, как коллекция венецианского стекла.

Ахилл медленно сделал глоток вина, чувствуя терпкость на языке. Это было сухое вино великолепного букета. Он внимательно посмотрел на бокал и вино. Некоторые любят хрупких женщин, другие любят… Элеонора… Он улыбнулся и отпил еще. Ему в значительно большей степени нравилось вино, чем бокал.

Воспоминания об Элеоноре в гроте взволновали его, но он пресек растущий голод. Его сдержанность по отношению к ней удивила его. Когда Элеонора вышла из грота, он остался смотреть на закрытую дверь, держась рукой с побелевшими костяшками пальцев за спинку кровати, чтобы не потерять контроль над собой. Он никогда не отступал, зайдя так далеко с женщиной. Он даже не знал, что может, пока…

Ахилл почувствовал дрожь великолепного тела Элеоноры в ее возбуждении и поспешил сцеловать ее слезы. Прежде, раз или два, женщина плакала, когда физическое удовольствие освобождало от другого более глубокого напряжения. Но когда он посмотрел в глаза Элеоноры и увидел, что между ними по-прежнему существует дистанция, что-то сломалось внутри него. Именно тогда он понял, что он хочет видеть, что он ожидает увидеть, что он страстно желает видеть в ее глазах.

Ахилл посмотрел в бокал и увидел рубиновую жидкость, покрытую легкой рябью от его волнения. Он был идиотом. Дурацкое опьянение детскими фантазиями, навеянными рассказами о рыцарях и их дамах, о мужской чести сражавшихся за своих любимых.

Ахилл подтрунивал над Дюпейре, который любил жену, но это был временный каприз. А любовь со сладким мучающим очарованием, о котором рассказывал ему Константин, была единственной в этом мире стоящей, но не существующей вещью. Это была единственная ложь, которую он открыл в словах своего отца. Любовь не существует, поэтому невозможно сражаться за нее, и Ахилл должен был отправиться на поле брани, чтобы почтить память своего отца. Обольщение определенно существовало, как страсть и изредка влечение. Но не любовь.

И почему же он так отчаянно хотел увидеть в глазах Элеоноры то, что не существовало?

Незаметно дверь в углу комнаты открылась, и появился слуга с бутылкой вина на серебряном подносе.

– Ваше вино, месье, – кланяясь, сказал слуга. – Ваши слова переданы мадам Баттяни. А месье Боле просил передать вам, что курьер прибыл.

Ладонь Ахилла сжалась вокруг ножки бокала.

– Правда? – только и сказал он. Слуга ждал. Ахилл налил бокал, вино заполнило его рот своим изумительным вкусом. – Передай месье Боле, что курьер, без сомнения, устал, – сказал Ахилл слуге. – Я встречусь с ним утром. – Он махнул рукой, отпуская слугу. – Рано.

– Я передам месье Боле ваше сообщение, месье, – заверил Ахилла слуга и ушел.

Несколько мгновений спустя Ахилл услышал, как Боле осторожно покашливает сзади. На кивок Ахилла управляющий ответил поклоном и сказал:

– Месье, возможно, вам желательно вернуться в свои комнаты, чтобы освежиться. Вы могли бы поговорить с курьером шевалье Жийома, пока вы здесь.

– И как часто я буду освежаться в Баварии? – спросил Ахилл. Его назначение – его искупление – ожидало в комнатах. Война манила, предлагая мир, рожденный из хаоса, где внешний шум затмевал потребности его ищущего чувств и не знающего покоя тела. Он должен идти, спасать себя, но напряжение сковало его, словно якорная цепь. Цепь, удерживавшая его там, где он стоял.

– Месье? – неопределенно спросил Боле, переминаясь с ноги на ногу. – Месье, вас ждет курьер от шевалье Жийома.

– Я слышал тебя, Боле. Начинай паковаться, – сказал Ахилл.

– Уже начал, месье, – ответил Боле, делая шаг к двери. – Вы говорили, что хотите уехать, когда прибудет курьер. Месье, вы должны пойти и поговорить с ним.

Ахилл поднял одну бровь, услышав от управляющего слово «должны», и увидел, как тот краснеет. Боле наклонился ближе к своему хозяину и, понизив голос, прошептал:

– Прошу прощения, месье, но шевалье наложил определенные… э-э… ограничения на ваш патент. Вам следует поговорить с курьером.

Ахилл почувствовал, как деревенеет его лицо.

– Какие ограничения?

Управляющий шумно глотнул, его голос стал почти не слышен:

– Это… это в связи с Парижем. Кажется, шевалье слышал о… некоторых… о том… что случилось, и поэтому он сказал курьеру, что почтет за честь предложить вам офицерский патент, как и говорил. Но если вы задержитесь…

– Продолжай.

– Если вы задержитесь… – Боле заколебался, нервно облизал губы, потом закончил: – Он вам его не продаст.

– Понятно, – сказал Ахилл. – И сколько времени мне отпущено?

Управляющий помялся, затем ответил:

– До рассвета, месье.

В комнату вошел лакей, ведя к Ахиллу Элеонору. Он поклонился и ушел, а Элеонора вежливо, но отчужденно кивнула Ахиллу, подчеркивая, что они мало знакомы.

– Месье, – сказала она с легким намеком на недоверие в голосе, – вы хотели видеть меня? Я думала, что все долги оплачены.

Боле кашлянул.

– Месье, пожалуйста, – прошептал он, – курьер.

Элеонора застыла. Ахилл почувствовал произошедший в ее настроении резкий переход от живости к покою, так затихает животное, когда чувствует приближение хищника. В ее глазах он увидел черноту, которой не было раньше, и стену.

– Это все, Боле, – сказал Ахилл, и управляющий неохотно кивнул. – Посоветуй курьеру хорошо выспаться. Он будет первым, кто встретит меня утром.

– На рассвете, месье.

– Я буду, Боле.

Ахилл посмотрел на Элеонору. Она побелела как снег.

На какое-то мгновение, не дольше чем взмах соловьиного крыла, Элеонора почувствовала приступ головокружения, заставляющего терять равновесие. Казалось, пол под ней закачался и горящие свечи размазались в полоски света.

– Элеонора? – Голос Ахилла звучал тихо, издалека и нечетко. Она ухватилась за что-то устойчивое и жесткое, и мир сразу же вернулся на свое место.

– Прошу прощения, – сказала Элеонора, отпуская руку Ахилла, в которую она вцепилась. – Я, должно быть, оступилась.

Ахилл нахмурился и накрыл ее ладонь своей:

– Вы стояли на месте.

– Именно поэтому я так сильно и оступилась, – резко бросила Элеонора, отдергивая свою руку.

Ахилл наклонился к ней, его лицо было искусной маской внимательного дворянина.

– Может быть, вы желаете пройти к креслу?

– Нет, благодарю вас, – ответила Элеонора, кивая ему настолько грациозно, насколько она могла. – Я предпочитаю умереть там, где стою.

– Как пожелаете, – заметил Ахилл, хотя его спокойная рука оставалась на ее локте еще долгое время, пока он ее не убрал.

Ахилл засунул руку в карман и достал веер Элеоноры.

– Думаю, вы положили его не туда. Я хочу возвратить его вам.

– Как вы добры, – спокойно ответила Элеонора и взяла веер. Она нервно начала открывать и закрывать его, затем заставила себя остановиться. – Это ваша манера прощаться? – Уголки ее губ образовали легкую улыбку. – А я ожидала, что вы закричите: «Франция жива».

– Вы? – тихо спросил Ахилл. – Как я мог уехать, не увидев вас еще раз после… обещания… сегодня утром?

– Этим утром не было никакого обещания.

– Увы, моя мадьярка, было. Долгое, сладкое, удовлетворяющее обещание.

Элеонора вспыхнула и отвернулась.

– Я должна идти на концерт.

– Подумайте о нас, когда будете играть. Женщина, ожидающая своего возлюбленного… удовлетворенный мужчина.

– Черт вас дери, Ахилл! Зачем вы это делаете? Это развлекает вас? Если вы так сильно хотите меня, почему бы вам не бросить меня на игровой стол и взять?

– Заманчивое предложение, – ответил Ахилл, затем добавил слегка удивленно: – И несколько дней назад я бы принял его. Но сейчас…

– Но сейчас… что? – спросила, поворачиваясь, Элеонора, хотя уже знала ответ. Несколько дней назад он был просто мужчина, сын дьявола. Но это было до того, как она узнала его, до того, как узнала черного ангела, который был Ахиллом.

– Тогда, – начал Ахилл и остановился, его взгляд опустился, и темные глаза сощурились, словно он искал ответ. Улыбка, казалось, заполнила его лицо, преобразив его самого, и он поднял глаза, чтобы встретиться с ее глазами. – Тогда вы были экзотически интригующая женщина. Теперь я знаю, что вы не похожи на других. Вы – Элеонора.

Они долго смотрели друг на друга. Ее губы приоткрылись, будто хотели возразить, но этому помешало молчание.

Хруст мягкого дерева нарушил ее оцепенение. Она посмотрела на свои руки, в которых держала сломанный веер.

– Я… я должна идти, – прошептала она, направляясь к двери. – Концерт…

– Сыграйте для меня, Элеонора, – крикнул Ахилл вслед. В ответ она бросила на пол обломки веера.

Глава 12

Ветер дождем хлестал в окно в непостоянном ритме, который не мог бы отразить ни один композитор, но каприччо звучало в комнате. Тетушка Женевьева сложила листы с нотами музыки, которую в этот вечер играла Элеонора, и пристально посмотрела на племянницу.

– Моя дорогая, ты была бесподобна! – воскликнула Женевьева, порывисто целуя Элеонору в щеку. – Я безумно счастлива, что у меня есть такая талантливая племянница.

Элеонора нервно дергала ленты своего парчового халата и постаралась улыбнуться в ответ на благодарность:

– Я должна была бы еще потренироваться.

– Нет, нет, нет! – ответила тетя. – Как можно улучшить совершенство?

– Сначала я была поглощена своими мыслями, – заметила Элеонора, крепко держа вазу с лепестками розы. Она стояла возле клавикордов, когда Элеонора села играть; лепестки розы были такие свежие, что капли дождя сверкали на их бархатной поверхности.

– Моя дорогая, ты – мастер! – Женевьева прижала смятые ноты к груди и подняла глаза к небу. – Ты, несомненно, предназначалась Музе.

Элеонора хихикнула и сказала срывающимся голосом:

– Я предназначалась, чтобы исчезнуть. Никогда прежде я не играла перед таким большим количеством народа. – Она погрузила пальцы в розовые лепестки и позволила им облепить ей руку. – И я никогда не чувствовала себя такой одинокой среди стольких людей, пока не увидела вазу с лепестками.

Она сразу же поняла, откуда они, и эта мысль успокоила ее. Она не хотела этого делать. Этого не должно было быть, но такой знак внимания от сына дьявола дал ей почувствовать себя не такой одинокой и более близкой к Ахиллу, чем к кому-либо другому. Именно для него одного она и играла.

Уголки губ Женевьевы приподнялись в загадочной улыбке.

– Дамасские розы всегда были для меня самыми любимыми. – Она задумалась. – Их сладкий запах наполняет комнату, правда? И эта ваза с лепестками – такое задумчивое прикосновение. Интересно, кто их прислал?

Элеонора поставила вазу на туалетный столик.

– Возможно, слуга…

Женевьева рассмеялась.

– У меня образцовые слуги, но ни один из них не выйдет под дождь собирать лепестки роз ради прихоти! Нет, им кто-то приказал их собрать. Я бы подозревала Флери, но он днем уехал, и он не из тех, кто оставляет о себе память. – Женевьева хихикнула, и ее щеки зарозовели. – Ну, по крайней мере, ту память, которая не проявляется через девять месяцев.

– Тетушка. Я практически не говорила с мужчинами. – Элеонора плотнее запахнула халат.

Женевьева села на стул рядом с Элеонорой и потрепала ее по руке.

– Ах, я говорю не о тебе, моя дорогая. В прошлом году пришлось кое-что делать с дочерью управляющего. – Тетя вздохнула, явно намекая на увольнение. – Ты, надеюсь, никому не кажешься податливой.

Элеонора сделала вдох, чтобы ответить, но тетя опередила ее:

– Знаю, знаю. Ты здесь не для того, чтобы искать себе мужа. Хорошо, я почти начинаю принимать это. Но ты вдова, моя дорогая, и благоразумный любовник совершенно допустим. Фактически это предполагается. И думаю, ты не хочешь выглядеть слишком целомудренной – это только будет тебя делать предметом всякого рода отвратительных пари.

«Да, Элеонора, – молча поддела она себя, – ты не хочешь быть слишком целомудренной». Но вслух сказала, стараясь, чтобы истина не отразилась у нее на лице:

– Тетушка, вы так добры ко мне. Но боюсь, что я не воспитана на французский манер. Я не могу… легко… отдаваться.

Женевьева печально покачала головой:

– Несомненно, ты права. У тебя такое страстное сердце. Для большинства из нас мужчина – всего лишь игра и развлечение, безвредный способ провести время. Но для тебя…

Она любовно пожала племяннице руку.

– Будь осторожна, Элеонора. Ты так похожа на свою мать. Не повторяй ее глупости.

– Глупости? – переспросила в замешательстве Элеонора. – Матери?

– Она тоже не смогла отдать свое тело тому, к кому не лежало сердце, но она сделала ошибку, думая о собственной безопасности, потому что ее сердце было тщательно спрятано, и, таким образом, она думала, не способно завести куда-нибудь. – Выражение безграничной печали, словно вуаль, легло на лицо Женевьевы.

– Тетушка, о чем вы говорите? Мамино сердце с ее семьей. И так было всегда. Она думает только о семье. – Элеонора закрыла глаза, образ сердитого лица матери возник перед нею. – Как хорошо я это знаю.

Женевьева встала.

– Ты должна извинить старую женщину за ее болтовню. Я уверена, ты права. Я много лет не видела твоей матери. И полагаю, она не думает ни о чем, кроме семьи. – Она поцеловала Элеонору и пожелала ей спокойной ночи. – Только помни, Элеонора, что прятать что-нибудь – не значит обеспечить безопасность.

Элеонора посмотрела на дождь.

– Прятать? Что здесь прятать, тетушка? Только обычные мелкие сожаления, легкие проступки и ничего больше…

– Как скажешь, моя дорогая, – заметила Женевьева, положив руку на дверной запор. – Но мой опыт показывает, что то, что мы прячем от самих себя, и является самым опасным. Будь осторожна, Элеонора.

Дождь продолжал стучать в окна, налетая ручьями на стекла, словно океанские волны на утес. Поле ухода Женевьевы Элеонора не переставая ходила из гостиной в спальню и обратно.

Она испытывала тревогу и нервничала. Думать становилось все труднее. Огонь в камине поглотил холод комнаты, но воздух все еще оставался неприятно влажным. Парча ее неглиже тяжело повисла на плечах, и даже мягкий шорох ткани при ходьбе давил на уши.

Она села на раскладной стул в свист парчи и батиста. Теплый воздух был удушливым, и Элеонора почувствовала себя почти похороненной заживо под всеми этими ярдами ткани.

– Эл, уже поздно, – сказала она себе, развязывая ленту халата. – Ты устала, огонь в камине слишком сильный.

Она взяла книгу, которую торопливо схватила в библиотеке после концерта, чтобы помочь себе забыть темные глаза Ахилла, которые неотрывно смотрели на нее, пока она играла. Элеонора провела пальцами по гладкому кожаному переплету. Запах роз все еще оставался на ее пальцах, и его сладость смешалась с густым запахом пчелиного воска и полированной кожи.

Чтение должно помочь. Оно отвлечет мысли от неудачи и облегчит тревогу. Элеонора раскрыла книгу и бегло просмотрела титульный лист. Она застонала. Она намеревалась взять басни Фонтане, но то, что оказалось в ее руках, называлось «Мои маневры» маршала де Сакса.

Элеонора бросила книгу перед очагом и встала. Последним сочинением, которое она хотела бы прочесть, была писанина маршала об армиях и боевых линиях. Она хотела забыть о солдатах, о Миклоше, о своих братьях, даже о Балинте. Но больше всего она хотела забыть Ахилла.

Элеонора подошла к окнам и прижала руки к холодному, мокрому стеклу. Она позволила холоду проникнуть в свое тело, желая, чтобы он заполнил ее. Как она жаждала холода трезвой головы и тела, равнодушного к прикосновениям и ласкам…

Элеонора отвернулась от окна и подошла к камину. У ее ног лежала книга де Сакса, она снова подняла ее, нагретая теплом огня кожа изгнала холод из ее рук так же, как прикосновения Ахилла.

Стук в дверь для слуг заставил Элеонору вздрогнуть. Она торопливо положила книгу на стол, словно, выпуская ее из рук, она прятала свои секреты.

Элеонора разрешила служанке войти, та появилась и присела в реверансе. Служанка принесла пакет, завернутый в расшитый китайский шелк и перевязанный лентой цвета дамасской розы.

– Управляющий принес глубокие извинения за то, что так поздно. Ему не сообщили об этом пакете.

Элеонора уставилась на пакет, который протягивала ей служанка. Подарок. Она не привыкла к подаркам. Глаза служанки тревожно расширились.

– Это… это так приятно, мадам. Видите? Все эти цветы и маленькие птички… Пакет, наверное, принесли до того, как начался дождь. Нигде нет мокрых пятен. Клянусь.

Элеонора неуверенно улыбнулась в подтверждение.

– Да, это приятно, так ведь? Почему ты не положишь его на туалетный столик?

С уважением, хотя Элеонора не была уверена, что пакет заслуживает его, служанка положила сверток, потом направилась к двери для слуг. Возле нее девушка остановилась.

– Ах, управляющий сказал, что там есть записка для вас. Привязанная сразу же под бантом. – Она присела в реверансе. – Что-нибудь еще, мадам?

– Нет, Мартина, – ответила Элеонора, глядя на шелковый сверток. – Больше ничего.

Подарок. Элеонора вдохнула теплого, влажного воздуха и заставила себя подойти к туалетному столику. Ее пальцы нащупали записку под лентой, поколебавшись, она вытащила ее. Записка была официально адресована ей, на замок Дюпейре, как будто бы прислана издалека. Но почерк был знакомым. Элеонора развернула записку. Там стояла печать со средиземноморским соколом – печать Д'Ажене.

Пока ее мужество не исчезло, Элеонора сломала печать и развернула письмо. На пол выпал лепесток дамасской розы, оставивший на бумаге мокрое пятно.

«Хотя вы прячете от меня свою душу, Элеонора, совсем спрятаться от меня вам не удастся, потому что я могу видеть вас в своих снах. А».

Элеонора выпустила письмо из рук.

– Дьявольских снах, Ахилл? – Она взяла сверток и прижала его к груди, потом подошла к камину. Ткань была прекрасной выделки. Она подумала о той, что старательно вышивала каждый цветок, каждую птицу, виноградные лозы и листья, и… она подумала, что эта вышивка, горящая в огне голубым, желтым и зеленым, вся превратится в черное, когда огонь будет пожирать ее. Она разжала руки. Это подарок дьявола. Он должен сгореть.

Элеонора потянула за розовую ленту, развязывая бант. Лента легко скользнула между ее пальцами и упала к очагу. Конец ее оказался слишком близко к пламени, которое ухватилось за него, послав длинный огненный язык, простершийся вдоль ленты, будто она служила фитилем пушки. В одно мгновение лента обратилась в полоску пепла.

Сверкнула молния. Элеонора вздрогнула и повернулась к окну, глядя на буйную ночь. Удар грома заставил ее отпрыгнуть. Дождь лупил, не переставая. У нее слегка закружилась голова, и она поплелась к креслу.

Она горела. Сильно горела. А хотела быть холодной, такой холодной, чтобы от этого бросало в дрожь, трясло, словно ледяную сосульку ветром на дереве. Ей следовало сказать служанке, чтобы та разбросала угли. Нет, подумала она, закрывая глаза и откидывая голову на спинку кресла, нет, она не может сделать этого. Ее слабость станет явной. Откроется ее чувствительность к теплу. Дьявольскому теплу.

Элеонора посмотрела на свои колени. Без стягивающей его ленты расшитый сверток развернулся, показывая ткань прозрачного розового шелка.

У нее перехватило дыхание. Ее рука непроизвольно потянулась. Она подняла шелк, и тот скользнул в ее пальцах так мягко, словно лепестки дамасской розы, каким-то образом вплетенные в паутину.

В шелке были швы, гладкие и ровные, с крохотными стежками. Она стояла, китайская вышивка упала незамеченной с ее коленей, развернувшись перед нею. Кусок ткани был длинным и имел рукава, которые могут покрывать ее руки от плеча до запястья, и короткие ленты-завязки.

Халат? Неглиже, что она носила, было невыносимо тяжелым. Нет, она не может. Не может. Элеонора прикусила губу. Это подарок дьявола.

Она бросила халат на кровать и отступила назад, сжав руки перед собой. Тепло, должно быть, помутило ее разум. Каким-то образом тяжелая парча соскользнула с одного плеча. Потом с другого. Элеонора разжала руки, и парча кучей упала на пол.

Одетая только в прекрасно выделанную батистовую ночную рубашку с длинными рукавами, Элеонора подняла шелковый халат с кровати и начала надевать.

Ее рука не пролезет. Рукав слишком мал. Элеонора разочарованно ойкнула. Она приложила халат к ночной рубашке, прижав к плечам. Кажется, отлично подойдет. Тогда почему…

Элеонора замерла. Сверкнула молния, и в этой секунде яркого света все осветилось: халат, ночная рубашка… и она поняла, как надо надеть халат. Раздался раскат грома. Но Элеонора не слышала его. Она почувствовала себя так, будто гроза снаружи проникла к ней под кожу.

Ее рука медленно потянулась к завязкам, удерживающим ночную рубашку, и развязала ворот. Она дернула батист, и рубашка сползла с ее плеч и рук. Нагая, она переступила тряпичную горку у своих ног.

Дочь должна была бросить розовый шелк в огонь. Сестра должна была смотреть, как пламя хватает и пожирает хрупкую паутину в одно дыхание.

Но женщина…

Элеонора взяла халат и скользнула голой рукой в рукав. Он сидел превосходно. Она просунула другую руку и дана возможность непревзойденной мягкости расположиться на ее плечах.

Халат удивительно подходил ее обнаженной фигуре, растаяв на плечах и груди, обтягивая талию и слегка расширяясь книзу, чтобы очертить бедра. Застежка была вверху, на одном плече; халат окутывал ее коконом, казалось, созданным из облака шелка и тумана.

Элеонора улыбнулась. Халат давал ощущение мягкости и чуда. Она начала напевать мелодию пьесы, которую играла вечером, и танцевать… по спальне и гостиной, наклоняясь и кружась, теряясь в очаровании музыки и ласкающего шелка.

Она кружилась и кружилась, пока не зашумело в голове, потом упала в драпированное мягкой тканью кресло. Голова ее поникла, тело приятно звенело там, где шелковый халат касался груди и бедер.

Ее собственное расплывчатое отражение смотрело из окна. Элеонора вскочила на ноги и стала прихорашиваться перед ним. Соски проглядывали двумя кругами темно-розовой розы, а золотисто-каштановый островок интригующих завитков казался алой тенью.

Элеонора провела руками по груди, талии, бедрам, потом еще раз, более медленно, представляя, что это ладони Ахилла гладят ее. Но скоро ее руки безвольно упали.

– Уезжай, Ахилл, уезжай к своим битвам и войне. А твои мечты… – тоскливо произнесла Элеонора самой себе. Она закрыла лицо руками. – Как я могу хотеть мужчину, чьи руки убивали так же легко, как и ласкали? Сила, с которой он меня влечет, получена в битвах, в которых он участвовал. Так возбуждающе искусные прикосновения – мастерство мужчины, поднаторевшего в смертельных дуэлях. Что я за женщина? Что я за женщина, которая, зная все это, по-прежнему жаждет его?

Вдали прогрохотал гром. Смех дьявола. Элеонора вернулась в спальню и оперлась на спинку кровати.

– Святой Стефан, я так смущена. Я проиграла. Я подвела мать, деда, братьев. И еще я чувствую головокружительное облегчение, потому что он собирается на войну и избежит нашей мести. Как я вообще могла думать о том, чтобы причинить ему такое зло?..

Голос Элеоноры затих, когда взгляд упал на свиток пергамента, лежавший в углу шкафа. Она посмотрела на него глазами, полными жалости.

Элеонора взяла пергамент, зло развязала его и развернула трясущимися пальцами. На нее смотрел мужчина: черный, захватывающе красивый, во всех отношениях жестокий. Лицо дьявола. Дьявола, известного как Эль-Мюзир.

– Ты умер, умер до того, как родился Габриэль, но твоя ненависть по-прежнему отравляет нас. Направляясь сюда, я думала заманить твоего сына в ловушку, изгнать тебя. А вместо этого теперь поняла, какими злыми были наши намерения.

Она подумала об Ахилле, униженном, закованном в цепи глубоко в лабиринтах подвалов под ее домом в Вене, скованного до тех пор, пока турки не придут за ним.

Она больше не могла смотреть на лицо Эль-Мюзира и отбросила пергамент. Он упал на туалетный столик, задев баночки и уронив бутылочки. Одна изящная бутылочка с лосьоном докатилась до края столика, упала на пол и разбилась.

– Грехи отца, – прошептала Элеонора, – стали нашими грехами.

Сверкнула стрела молнии, ее яркость на мгновение смыла краски комнаты. Элеонора встала, потом упала на кровать.

– В итоге ты заберешь нас всех, так ведь? – Раздался раскат грома, и казалось, дьявол смеялся, смеялся, смеялся…

Рашан развалился в кресле и самодовольно ухмыльнулся.

– Вы уверены, что хотите еще партию, Д'Ажене? Уже поздно, и вы нашли бы свою постель более приятной. – Он фыркнул и погрузил пальцы в горку золотых монет перед ним.

– Сдавайте. – Ахилл позволил появиться ненависти к этому человеку. Был поздний вечер, и в игровой комнате осталось лишь несколько человек. Почти все удалились в объятия любовников или спать. Храп прервал его мысли. Он оглянулся. Конечно, кое-кто не удосужился сначала уйти. Виньи, например.

Сплетник развалился в кресле, пустой бокал покачивался в его пальцах, при каждом выдохе его рот издавал странного рода свистящее фырканье. Ахилл подумал, что надо бы отправить Виньи в его комнаты, но он знал, что храп Виньи раздражает Рашана, поэтому ничего не сделал.

Он отмахнулся от вина, а маркиз де Рашан закончил сдавать и приказал слуге наполнить свой бокал. Рашан пил, проливая вино, потом крякнул звуком, выражающим что-то среднее между удовольствием и отвращением.

– Дюпейре, наверное, пошел спать. Не могу понять, зачем он по-прежнему подает такое приличное вино. Все слишком пьяны, чтобы обратить внимание на то, что они пьют. Только сейчас это пришло мне в голову.

– Несомненно, – сказал Ахилл, – но, возможно, у Дюпейре кончается уксус.

Рашан послал ему злобный взгляд:

– Играйте, Д'Ажене.

Рашан взял свои карты, и через мгновение взгляд приятного удивления вспыхнул на его одутловатом лице. Его челюсть непроизвольно отвисла, но Ахилл знал, что это было не только от безмерного количества вина, исчертившего его пустое лицо и сделавшего нос красным, а веки обвислыми.

Ахилл заглянул в будущее, увидев лицо Рашана. "Стрела его собственной жизни вела его туда – в бесконечный темный тоннель, уходящий неуклонной спиралью вниз, только касание плоти о плоть, мимолетные вкусы и запахи будут говорить ему, что он еще жив. Он страстно желал чувства, явно дававшего знать, что он по-прежнему существует. Пока Элеонора не перевернула его.

Ахилл вспомнил, как этим вечером Элеонора играла на клавикордах. Она вся была поглощена музыкой, не осознавая, что только он смотрел на ее лицо. Что она играла для него одного. Он хотел ее. Всю. Все, что она могла дать.

Но идти сейчас к Элеоноре означало, что он хочет остаться с ней, насладиться ее страстью, впитать всю ее сложность в себя. Но даже это не спасет его. Ахилл посмотрел через стол в зеркало лица Рашана. Нет, она была всего лишь еще одним осколком его расколовшейся на части жизни. Спасение можно найти только в войне.

Рашан фыркнул:

– Смотрите ваши карты и играйте, черт вас подери. Ахилл открыто посмотрел на него и – не открывая карт – бросил тысячу луидоров.

Маркиз присвистнул сквозь зубы и нахмурился.

– Вы, должно быть, любите ходить по острию ножа, – сказал он, насмешливо улыбаясь. – Вы – уже пища для Бастилии, после того что натворили в Париже, а теперь еще хотите и обанкротиться. Очень хорошо. Я жажду заставить вас это сделать. – Он бросил две тысячи.

– Можно даже сказать, что чрезмерно жаждете, – заметил Ахилл, добавляя еще денег в кучу.

Они оба замолчали, подбрасывая золото в увеличивающуюся горку. Глаза Рашана блестели лихорадочным возбуждением, его пальцы непрестанно собирали и раскладывали карты.

Ахилл снял кольцо с рубином и бросил его в основание золотой горки.

– Странно, что вы упоминаете Бастилию, – отметил он. – Сегодня утром нанятые бандиты пытались «доставить» меня в этот известный приют для размышления о чьих-то грехах.

– Очевидно, они не имели успеха. – Рашан облизнул губы и снял почти все свои кольца, хотя их стоимость едва ли равнялась цене рубина Ахилла.

– Очевидно. – Ахилл безразлично снял герб Д'Ажене. Он поднес его к свету свечи: глубоко вырезанный средиземноморский сокол, казалось, не останавливаясь, улетал прочь. Ахилл почти слышал хлопанье крыльев. Был ли это голос богини Судьбы, раздававшийся рядом?

Он положил кольцо рядом с предыдущим кроваво-красным. Белки глаз Рашана отразили шок – Ахилл заложил не просто кольцо, а все, что оно представляло.

– Очевидно, – хрипло проговорил Рашан, потом откашлялся. – Как… как это неучтиво с вашей стороны, Д'Ажене. Сейчас кто-то собирается потратить даже больше, чтобы нанять этих бандитов снова.

– Никто не наймет этих бандитов снова, Рашан. Маркиз побледнел:

– Вы убили их? Ты ублюдок! Ты знаешь, сколько я потратил…

Ахилл хранил убийственное молчание.

Глаза Рашана расширились – он понял, что сказал.

– Оборот речи, и ничего больше! – выкрикнул он, шаря в поисках своего бокала, словно пытаясь спрятать свою тревогу. Вино, казалось, успокоило его, и он добавил с ноткой неискренности: – Я ничего не имел в виду, уверяю вас, месье. Давайте закончим партию.

Ахилл встал.

– Итак, «благородный» маркиз де Рашан трясется при одной мысли встретиться со мной в поле, но с готовностью нанимает других, менее пугливых.

Багровые пятна злобы поползли по бесцветному распутному лицу Рашана.

– Что в поле? Какое мужество? Что-то не могу припомнить такой щепетильности, когда ты убил моего дядю в его библиотеке! Или когда ты заколол его сыновей в Гранд Салоне, одного из которых ты даже называл своим другом.

Рашан поднялся и посмотрел на Ахилла через стол:

– Тебе повезло, месье граф, что, когда отец твой встретил свой своевременный конец, ты, как известно, был за сотни лиг – или слово должно быть не ублюдок, а отцеубийца?

– Ты, глупый дурак! – визгливо крикнула мадам де Рашан. – Мой муж-идиот ничего не хотел этим сказать, Д'Ажене. Ничего, я клянусь. Скажи ему, ты, слабоумный! У него воспаление мозга, месье граф, вызванное слишком большим количеством вина и долгими ночами, проведенными за чтением всех этих кровавых римских рассказов Тацита.

Позади них раздалось громкое сопение – это Виньи очнулся от своего оцепенения и огляделся.

– Рашан действительно «провел» слишком много ночей, моя дорогая, но, скорее, соревнуясь с Петронием, чем читая Тацита.

– Заткнись ты, сукин сын! Виньи цыкнул:

– Какой язык, моя дорогая. А я тут подумал, что ваш новый парикмахер был так услужливо задобрен.

– Виньи! – проскрипела мадам де Рашан, прикладывая пальцы к вискам.

Ахилл посмотрел на сплетника позади себя: почему он позволил Виньи разрядить ситуацию?

– Вы вмешались, месье виконт, – сказал он скорее тоном наблюдателя, а не приказным. Это удивило его самого.

Виньи в ответ моргнул, затем осторожно подтвердил свое ленивое настроение:

– Кажется, да, месье. Прошу прощения. – Он подобострастно поклонился Ахиллу, потом выпрямился и почесал себя под подбородком. – Имеете ли вы… э-э… в виду вашу быстроту? – сказал он, осторожно подбирая слова. – Я, возможно, был напуган словами, что месье де Рашан остается в живых.

– Вы сейчас упомянули о том, что странно звучит то, что он по-прежнему живой, так ведь? – тихо спросил Ахилл. Крылья Судьбы застучали громче.

– Вы – сумасшедший, – прошептал Рашан. Он повернулся к жене. – Он сумасшедший.

Маркиза схватила карты мужа со стола. Ее сильный присвист был едва слышен:

– Ты, осел! Ради Бога, как ты мог не сдержаться. – Она потрясла рукой перед носом Рашана. – Посмотри, что на столе! Играй!

– Он даже не посмотрел свои карты.

– Разве это о чем-нибудь говорит? – спросила маркиза, хватая руку Рашана и цепляясь за его кольцо. Она проворчала грубое ругательство. – Снимай.

Она стянула кольцо с гербом с пальца Рашана. Он вскрикнул от боли и начал потирать покрасневший палец.

Мадам Рашан бросила кольцо на стол.

– Ваши карты, Д'Ажене.

Внутри Ахилла царило спокойствие. Он заключил пари с самим собой. Если он проиграет, он идет к курьеру и отправляется на войну при первой передышке в грозе. Но если выиграет… Элеонора. Святой Боже, он хотел ее. В сотый раз он клял себя за то, что не овладел ею в гроте.

Если бы он это сделал, разве сейчас он стоял бы возле этого стола, на котором лежало все, чем он был, с рукой, накрывающей карту, которая могла определить его судьбу.

Ахилл едва слышал шум крыльев. Судьба была здесь. Рядом с ним. На обороте карты.

Спасение – или Элеонора.

Маркиза фыркнула:

– Что это? Самый хладнокровный граф Д'Ажене испытывает страх? У вас дрожат коленки? Поджилки трясутся? Ваше…

Ахилл поднял руку, и маркиза сразу же замолчала.

– Как всегда, мадам маркиза, вы ошибаетесь в предмете. Я смаковал предвкушение.

Он перевернул карту. Раздался едва слышный крик удивления маркизы. Ахилл перевернул другую карту. На лице маркизы застыла улыбка. Еще одна карта. Мускулы на лице Рашана начали непроизвольно дергаться.

Ахилл провел рукой по обратной стороне последней карты. Он почувствовал внезапную потребность помолиться. Судьбе? Господу? Он не знал. И перевернул последнюю карту.

Одно спрессованное мгновение стояла мертвая тишина: ни единого моргания, ни единого движения сердца, ни вдоха. Потом Рашан медленно опустился на пол. Маркиза немигающе смотрела на перевернутые карты Ахилла, ее голова покачивалась из стороны в сторону в ошеломленном неверии. Она пнула ногой своего упавшего мужа:

– Ты дурак! Ты идиот! Ты кретин! Ты разорил нас. Ты разорил нас! Ты…

Виньи подошел к Ахиллу, не обращая внимания на супругов Рашан.

– Я верил, что вы выиграете, месье, – сказал он раскованно, хотя Ахилл видел, что его руки тряслись, словно в лихорадке.

Ахилл взял свое кольцо с гербом со стола, надел его на палец и сказал:

– Я верю – я имею. – Он сжал свою руку, глядя на сокола, казалось, летевшего в свете свечи. Судьба, по-видимому, снизошла к нему за его непроизнесенную молитву. Он закрыл глаза и посмаковал предвкушение, растущее в нем.

Он повернулся спиной к столу и направился к двери большими шагами. Он выиграл.

– Месье? – закричал ему вслед Виньи. – Как насчет выигрыша?

– Я иду забирать его.

Глава 13

– Мама, мама, мне страшно, – плакала маленькая Элеонора, вбегая в салон, где ее мать сидела, рисуя, у камина. Раздался раскат грома. Пятилетняя девочка вскрикнула и забралась на колени к матери. Прижав руки к ушам, Элеонора просила:

– Останови его. Останови его. – Сверкнула молния, и маленькое тельце содрогнулось от ужаса. Ребенок пытался спрятать лицо на материнском плече.

– Успокойся, мой дивный ангел, – тихо говорила мать, поглаживая дочку по спинке и утешая ее. Поглаживания были ритмичными и плавными, снимающими напряжение, успокаивающими Элеонору.

– Заставь его уйти, мама. Прошу тебя.

Мать воткнула ей в волосы цветок апельсина. Элеонору окутал сладкий запах, который всегда успокаивал ее.

– Я бы заставила, если бы могла, любимая, – ответила мать, обняв дочку и слегка ее покачивая. – Гром – это смех дьявола. Его прислали, чтобы сегодня вечером взять чью-то душу, и смех не прекратится, пока дьявол не найдет себе жертву.

Длинные пальцы матери разжали стиснутый кулачок Элеоноры.

– Ты ведь сегодня была послушной, так ведь? – Элеонора энергично кивнула. – Ты делала все, что говорила тебе няня, да? – На этот раз кивок был менее энергичным.

– Я… я собиралась!

– Ах, милая.

Элеонора снова начала дрожать.

– Я собиралась! Правда, мама! Я собиралась! Не позволяй дьяволу забрать меня. – Гром прогремел, на этот раз в отдалении, но девочка закричала.

– Да, да, мой ангел, сегодня он пошел за кем-то другим. Он, наверное, услышал тебя. – Мать вытерла девочке слезы. – Но ты не будешь расстраивать маму, так ведь, дорогая?

– Нет, мама! Никогда, никогда. Я обещаю.

– Ты – мой маленький ангел. – Успокаивающее поглаживание и легкие покачивания возобновились, девочка плотнее вжалась в объятия материнских рук. – Мама рисовала портрет дьявола, когда ты вошла. Хочешь посмотреть?

Кивок Элеоноры заставил все ее тело дрожать. Но она сделает все, что захочет мама.

Мать нагнулась и подняла лежавший рядом со стулом переплетенный альбом, почти такой же большой, как и сама Элеонора. Руки матери, обнимавшие Элеонору, двигались, когда она переворачивала страницы. К удивлению Элеоноры, все рисунки, казалось, изображали одного и того же человека. Некоторые лицо, некоторые профиль, некоторые всего целиком. Некоторые были написаны акварелью.

Мать нашла последний рисунок, почти в середине альбома, и открыла его, чтобы Элеонора могла смотреть. Были нарисованы голова и плечи того же человека. Он смотрел налево, но был изображен так, словно повернул лицо к зрителю. Его пронзительные черные глаза, казалось, смотрят с листа прямо ей в душу. Ей захотелось унестись прочь.

Она посмотрела в лицо матери. На нем было странное выражение.

– Он хорошенький, – поколебавшись, сказала Элеонора.

– Красивый, Эл, – отсутствующе ответила мать. – Мужчин называют красивыми, а не хорошенькими.

– Я думала, он дьявол. Он пугает меня.

– Так и должно быть.

– У него такие длинные волосы. Разве не будут они гореть в… в том, другом месте? Как ты нарисовала его, если он не приходил? Он выглядит белым.

Кончики материнских пальцев, пачкаясь, провели по прекрасному угольному наброску.

– Он и был белым. Элеонора оцепенела.

– Ты хочешь сказать, что видела его? Ты хочешь сказать, что он был здесь? – Она закричала. – Он был здесь! Он приходил за мной! Он приходил, чтобы забрать меня в ад! Он…

– Прекрати! – Мать больно шлепнула Элеонору по щеке. – Он приходил не за тобой. Ты даже еще не родилась. Благодаря Богу Эндерс был еще со своей кормилицей. – Сверкнула молния, осветив очень жесткое лицо матери. Элеонора никогда не видела его таким и начала хныкать.

– Он приходил не за тобой, Элеонора. Он приходил за мной.

Раскат грома раздался громче и ближе.

– Он возвращается, – заплакала девочка. – Нет, нет, не разрешай ему…

– …забрать меня! – крикнула взрослая Элеонора, вскочив с постели. Она, задыхаясь, жадно хватала ртом воздух. Ее била неуправляемая дрожь. Она приложила руку ко лбу, чтобы унять начавшееся головокружение.

Послышалось движение у камина, темная тень загородила свет пламени.

Кто-то встал там на колени.

Элеонора с трудом подавила ужас. Сердце бешено колотилось в сетях ее ночного кошмара. Элеонора глубже зарылась в подушки, руки вцепились в покрывало, на котором она уснула.

Голова повернулась, затененный профиль на фоне оранжевых языков пламени принес внезапное облегчение. Это была сцена из ада – лицо дьявола в огненной рамке. Знакомого дьявола.

– Ахилл, – выдохнула Элеонора. – Слава тебе, Господи…

– Спасибо Судьбе, – ответил Ахилл, поднимаясь, глазами он жадно пожирал ее почти обнаженное тело на покрывале, на ней ничего не было, кроме халата, присланного им.

Этот взгляд вновь вверг Элеонору в панику. Ахилл не был плодом ее сновидений, и он оставался опасным. Элеонора слезла с кровати с дальней к Ахиллу стороны.

– Что должна сказать Судьба… Ерунда, не имеет значения, вы должны уйти. Вам не следует находиться…

– Вы получили мой подарок, – прервал Элеонору Ахилл.

– Да, я… – Элеонора запнулась, ее руки пытались найти что-нибудь, чтобы прикрыться. И ничего не находили. – Вам не следует здесь находиться.

Ахилл подошел к Элеоноре и встал у кровати с другой стороны. Он наклонился к ней, упершись сжатыми в кулаки руками в покрывало.

– А вам не следует бояться снов, Элеонора.

– Это гроза, – ответила Элеонора, пытаясь натянуть покрывало на себя, но Ахилл своим весом удерживал его. – С самого детства я помню… Глупости. Я должна…

– Сейчас не время для детских воспоминаний, – заметил Ахилл. Он отступил назад и начал сбрасывать подушки в кучу к очагу, потом стянул с кровати покрывало и положил его рядом с камином.

– Ахилл!

– Сейчас время для наших воспоминаний.

– Ваших, вы хотите сказать.

Ахилл, стоя у края лежащего на полу покрывала, протянул руку Элеоноре, как бы приглашая ее на танец.

– Моих, – согласился он. – И ваших. Элеонора отступила:

– Случившееся в гроте было ошибкой.

– Согласен. Я сглупил, что остановился.

– Нет! – горько сказала Элеонора. – Я была дурой, подумав, что могу…

– Вы когда-нибудь занимались любовью, Элеонора? По-настоящему?

– Что? – Она повернулась спиной к Ахиллу. – Конечно, да. Что за вопрос? Я вдова. И вы это знаете.

– Я не сомневаюсь, что с вами спали. Но, конечно, с вашим дорогим Балинтом…

– Ахилл! – закричала Элеонора, поворачиваясь к нему. – Я говорила вам, что никогда не нарушала своих брачных обещаний. Я не куртизанка! – Она в раздражении дернула ленту-завязку халата.

– Разве только куртизанкам позволено получать удовольствие? – спросил Ахилл.

– Да. Нет…

Ахилл начал снимать куртку.

– Прекратите!

Он бросил куртку в кресло, как это делает муж. Или любовник.

– Убирайтесь! Вы слышите? Сейчас же убирайтесь. – Элеонора нервно зашагала в своей части комнаты, избегая наступить на лежавшие кучей ночную рубашку и тяжелый халат.

Ахилл снял шейный платок и начал расстегивать жилет.

– Я не хочу вас видеть! Разве вы этого не понимаете? – Элеонора подошла к туалетному столику и начала расставлять стоявшие на нем баночки и бутылочки, ее мозг пытался справиться с подавляющим присутствием находящегося сзади человека. Ее руки потянулись к свитку пергамента.

– Вам нет необходимости прибирать это ради меня, – невозмутимо заметил Ахилл. – Поссорились со служанкой?

Элеонора замерла с протянутыми руками. «Святой Стефан, что я делаю?» Она повернулась лицом к Ахиллу, стараясь находиться между ним и столиком.

– Нет, – бросила она. – Я лишь не отказала себе в порыве раздражения.

– Я бы предпочел, чтобы вы не отказали себе во мне. Как вы сделали сегодня утром. – Ахилл снял жилет и бросил его на куртку.

– Прекратите это!

Одним движением Ахилл развязал рубашку, и она распахнулась, открывая очень мускулистую грудь.

Элеонора оттолкнулась от столика, заставив задребезжать стоявшие на нем склянки.

– Оденьтесь. Я не какая-нибудь там солдатская подстилка. Я удивлена, что вы не пришли одетым по полной офицерской форме. Все эти золотые галуны ослепили бы меня до покорности.

– Золотые галуны? – Спросил Ахилл. – А может, вы предпочитаете меховые кивера венгерских гусар?

– Да.

Ахилл шагнул к Элеоноре и схватил ее за плечи.

– Может быть, гусара по имени Балинт? Сколько ему было, когда вы познакомились с ним? Двадцать? Двадцать один?

– Двадцать два. Он был на год моложе меня.

– Молокосос.

Элеонора оттолкнула Ахилла, подошла к спинке кровати и схватилась за нее, словно за якорь.

– Я должна была толкнуть вас в огонь в тот миг, когда заметила вас у камина.

– Но вы не сделали этого, так ведь? Вместо этого вы воздали хвалу Господу?

– То, что я делаю, это попытка играть с французским снобом, – сказала Элеонора скорее себе, чем Ахиллу.

– Нет, – тихо заметил Ахилл. – Это…

Что-то в его голосе заставило ее покрыться мурашками. Ахилл обвязал свой шейный платок вокруг ее запястья и спинки кровати и завязал его на узел. Элеонора рывком попыталась вырваться.

– Ахилл, – крикнула она, стараясь освободиться и ударить ногой Ахилла, стоявшего сзади и державшего ее другую руку. – К черту ваши шуточки! Отпустите меня.

– Добро пожаловать в настоящую Францию, мадам Баттяни, – хрипло сказал Ахилл прямо в ухо Элеоноре. Он схватил ее за бедра и прижал к себе. У нее подкосились ноги. – Если бы ты была солдатской подстилкой, я бы именно так овладел тобой. Быстрое удовольствие для меня и ничего для тебя.

– Тогда давай! – Злость, казалось, захлестнула ее. Перед глазами пошли красные круги.

– И мне не нужно твое согласие. На тебе мой подарок. Это говорит само за себя. – Он дернул платок-путы, и тот упал.

Элеонора повернулась к Ахиллу.

– Видит Бог, я не буду покоренной. Я буду свободной, ты слышишь? – закричала она, замахиваясь на него.

Ахилл вцепился в ее руку железной хваткой.

– Никогда…

– Никогда – что? Не отказывали тебе? Ты можешь взять это тело, черт с тобой. Ты можешь вернуться с войны, воняя лошадьми и людской кровью убитых тобой, ты можешь повалить меня и растерзать, а потом хрюкать от удовольствия, когда кончишь.

– Разве я хрюкал сегодня утром? А? – Ахилл опустил Элеонору. – Я не Миклош.

– Ты – мужчина, – резко бросила Элеонора.

– Да, мадьярка, мужчина.

Элеонора взяла Ахилла за рубашку на груди и, скомкав, сжала ее в кулаках.

– Ты хотел веселенького совращения? Всех этих застенчивых улыбочек и сладких стонов? Ты разочарован? – Элеонора налегла на Ахилла и бесстыдно прижалась к его бриджам бедрами. – Может быть, ты ожидал тихих славненьких томных вздохов? – Она разжала руки и запустила их ему в волосы.

Ахилл обнял Элеонору за плечи:

– Вы думаете оттолкнуть меня, мадам, своей развязностью? – Его руки кругами начали поглаживать ее спину. – Не получится. – Он положил свои руки ей на ягодицы и крепко прижал к себе. Потом сверху вниз посмотрел ей в глаза. – Ты забываешь, я видел твое тело, когда оно дрожало от удовольствия. Его обещание не выполнено. А я эгоист, Элеонора. Я хочу многого. Я хочу выполнения обещания.

– Разве стена в моих глазах исчезла? – спросила Элеонора.

– Нет.

– Но теперь тебя это не беспокоит?

– Я бы хотел, чтобы она исчезла, – тихо произнес Ахилл. – Но и тогда, я думаю, не увижу того, что хочу увидеть в них.

Элеонора закрыла глаза, отгораживаясь от обольстительного взора Ахилла. Он же обнял ее, чтобы согреть в своих объятиях, потом поцеловал в висок.

– Мужчина и женщина не должны вести себя, как животные при спаривании. Позволь мне показать тебе удовольствие, какое мужчина может доставить женщине, и удовольствие, которое она может дать ему, – сказал Ахилл. – Я скоро уеду, Элеонора. Я не могу больше ни о чем просить, кроме этой ночи с тобой.

Ахилл прижал свои губы к ее закрытым векам.

– Я хочу снова ощутить твой вкус, твой запах. Хочу тебя всю.

Элеонора едва дышала.

– Все это для твоей солдатской памяти? Я достаточно сыта солдатами и войной.

– Сейчас глубокая ночь. До рассвета я не буду солдатом. – Ахилл коснулся пальцем скулы Элеоноры.

Элеонора задрожала.

– Я дрожу, Ахилл. Сегодня утром ты вывернул меня наизнанку, словно моя кровь больше не греет меня и ей требуешься ты, чтобы разжечь. И еще… и еще сегодня утром я познала в твоих руках райское блаженство, и – хотя бы раз – мне хотелось оказаться на небесах, о которых поют поэты.

Она прямо посмотрела в его глаза.

– Но знай, о чем ты просишь, Ахилл. Я не из тех твоих француженок, которые приходят на свидание, потому что так модно. Я мадьярка. Я не могу быть иной.

Грудь Ахилла вздымалась при дыхании, по-прежнему контролируемом, но уже участившемся. По его лицу скользнула тень улыбки.

– Иди ко мне, – попросил он.

Элеонора потянулась вытащить заколку из волос. Казалось, Ахилл надолго перестал дышать, потом он резко выдохнул.

– Судьба добра, – тихо произнес он.

Его пальцы погрузились в ее волосы и начали вытаскивать оставшиеся заколки. Прямо под ее кожей плясало пламя. Волосы Элеоноры тяжелой волной упали ей на спину.

– Ты знаешь, как проверять предел мужской выдержки? – спросил Ахилл. Он смотрел в зеленую глубину ее глаз, и хотя стена все еще оставалась, в них бурлила страсть, страсть женщины, сильная и мощная.

Элеонора лукаво улыбнулась:

– Я знаю, как можно попробовать это сделать. – Она приложила палец к губам и медленно облизала его кончиком языка, потом начала водить им ему по груди вдоль краев расстегнутой рубашки.

У Ахилла напряглись бедра. Элеонора наклонилась и поцеловала влажный след, оставленный пальцем. Ее обещание…

Со стоном Ахилл поднял Элеонору и понес на покрывало, которое он постелил у камина. Он встал перед нею на нагретой огнем ткани. Элеонора обняла Ахилла за шею и притянула к себе. Он впился в ее губы стремительным поцелуем.

Потребовалась вся его воля, чтобы не поглотить ее. Изумительно вкусная Элеонора, ее податливые губы в его губах, ее грудь, прижавшаяся к нему, – все раздувало огонь его пламени, зажегшегося, когда он увидел ее спящей в розовом шелковом халате. У него не было женщины после Жемо, и после сегодняшнего утра его тело рвалось к близости. Но он не мог поддаться чувству.

Ахилл медленно скользнул рукой по спрятанному в шелке телу Элеоноры, прикосновение к ее коже под тонкой материей ослабило его контроль над собой. Он развязал ленты и распахнул халат, чтобы ощутить рукой ее кожу. Руки Ахилла начали поглаживать спину Элеоноры долгими медленными движениями. И пока язык Элеоноры жадно обвивался вокруг его языка, ее пальцы вытаскивали концы рубашки из бриджей Ахилла.

Ее руки скользнули под ткань.

– Ммм, – промычала Элеонора, и этот звук завибрировал в глубине Ахилла. Она начала ощупывать мускулы его спины, рук, груди.

Она, казалось, хотела обнять его всем своим телом. Ахилл встал на колени и снял рубашку. Элеонора улыбнулась и протянула руку погладить складки на его животе.

– Такая прочная сталь под бархатом.

– И такая горячая страсть под шелком.

Рука Элеоноры опустилась ниже, гладя его бриджи, где скрывалось доказательство желания Ахилла. Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы и обнаружил, что его бедра движутся к ее руке. Кровь барабанным боем застучала у него в ушах. Горячая расплавленная тирания страсти просила выхода.

Ахилл убрал руку Элеоноры.

– Потом, – сказал он. – Это потребуется потом. Не сейчас. – Он уткнулся раскрытыми губами в ее ладонь и стал целовать ее руку от ладони к плечу. – Сейчас главное удовлетворять только твое желание. – Рот Ахилла через халат нащупал острия груди Элеоноры. Он застонала, и ее спина выгнулась к нему. – Только твое.

Ахилл расположился рядом с Элеонорой бок о бок. Тепло ее кожи струилось через шелк, когда он гладил ее. Тонкая талия, округлые бедра, стройные ноги. Прикосновения Ахилла заставляли Элеонору вытягиваться и извиваться в пробуждении от чувственной дремы.

Элеонора предалась ощущениям, настойчивое тепло его рук обволакивало. Она уткнулась в его сильную руку и, покусывая, прошлась по ней. Она почувствовала, как его желание… так близко… Неожиданная тревога пронзила ее. Он целовал ее шею, грудь, вращая языком вокруг чувствительных вершин. Ее кровь превратилась в согретый коньяк, впитывающий в себя движущееся тепло. Элеонора застонала, и ее тревога, казалось, исчезла.

Рука Ахилла гладила ее живот, потом опустилась ниже, к ее интригующим завиткам. Его палец коснулся ее влажного лона, и глубокий выдох вырвался из нее. Ее тело напряглось. Ожидание… предвкушение…

Пальцем он вошел в нее. Продолжительный стон вырвался из ее горла. Палец Ахилла двигался в ней кругами, пробовал ее, погружался глубже.

– А-а-ах, – вскрикнула Элеонора, напрягаясь. Ее пальцы вцепились ему в руку.

– Сладкая Эл, – прошептал Ахилл, возвращаясь к прежним нежным поглаживаниям. – Я причинил тебе боль?

– Н-нет, – прошептала она.

– Ты хочешь, чтобы я перестал? – Ахилл поцеловал губы и глаза Элеоноры.

– Сегодняшнее утро, – выдохнула она. – Будет, как сегодня утром?

– Может быть. Но лучше.

Элеонора посмотрела в потолок и вибрирующе рассмеялась.

– Бедный Ахилл. Уже не так забавно, а?

Нежные поглаживания прекратились, и Ахилл взял Элеонору за подбородок.

– Посмотри на меня, Элеонора. То, что между тобой и мной, перестало быть забавным давным-давно. Но я не буду лгать тебе. Я эгоист. Я хочу тебя. В тебе было обещание, которого я не видел в других женщинах. Я хочу его.

Ахилл скорбно улыбнулся:

– Но это, в конце концов, соблазнение. А я не ничтожество и не хочу обидеть тебя.

Элеонора быстро приподнялась на локтях, волосы упали ей на лицо и закрыли глаза. Она тряхнула головой и засмеялась.

– Полагаю, француженка при этих словах должна бы покраснеть, как гранат, от смущения. И почему я этого не делаю?

Ахилл погладил ее по щеке:

– Ты мадьярка.

Элеонора подняла голову и усмехнулась:

– Да, действительно. Возможно, дело в бриджах, которые… оттопырились.

– Бриджи, ваше имя – терпение, – сказал он сардонически.

– В том смысле, что без них.

Ахилл поднял бровь в знак благодарности.

Элеонора перевернулась на бок, лицом к нему, ее рука украдкой потянулась расстегнуть пуговицу. Ахилл крепко поцеловал ее. Элеонора расстегнула другую пуговицу.

– Думай, что ты делаешь, Элеонора.

Она рассыпала поцелуи по рельефу его мускулистой груди.

– Нет, – пробормотала Элеонора в его кожу, – нет, я бросила думать.

Ахилл позволил ей закончить расстегивание пуговиц, затем спустил и быстро скинул бриджи. Элеонора прикусила губу, глядя на него.

– Ты думаешь, Эл?

– Нет, – прошептала она, отворачиваясь, потом возвращая взгляд. – Просто никогда раньше я не видела полностью раздетого мужчину. – Она посмотрела на Ахилла сквозь опущенные ресницы и усмехнулась. – Ты хочешь, чтобы я сейчас сказала, что я вижу?

– Ведьма! – бросил Ахилл, нежно опрокидывая Элеонору на спину на мягкое покрывало. – Но я скажу тебе, что вижу я. Обольстительную, сладострастную, чувственную женщину, которую почти соблазнили.

Его руки вернулись к ласкам, а губы к поцелуям. Он дразнил внутреннюю часть ее бедер своими пальцами, медленно поднимаясь все выше и выше.

Элеонора отдала себя во власть чувств. Его рука коснулась ее лона опять, и она почувствовала, что он колеблется.

– Ммм, – сказала Элеонора, закрывая глаза и сгибая ногу в колене.

– Моя мадьярка, – услышала она шепот Ахилла. Его палец сделал круг и медленно погрузился в нее.

Она зажмурилась от удовольствия, согреваясь теплом, излучавшимся от его пальцев. Так сладко…

Жар нарастал, словно исходил от фонаря, створка которого медленно приподнималась. И как у фонаря, это было озаряющее тепло, позволяющее ей впервые ясно увидеть оковы близости. Они действительно были мягкими.

Ахилл повернулся. Элеонора почувствовала быстрый наплыв тревоги, но его прикосновение успокоило ее.

– Эл…

Она кивнула, не открывая глаз.

– Нет, Эл. Открой глаза.

Элеонора посмотрела на Ахилла, в его темные глаза, затем на него всего. Ахилл приподнялся над ней, и она придвинулась, чтобы приспособиться к его длинному сильному телу. Он медленно опустился на нее бедрами, плавно надвигаясь. Его дыхание стало неровным, глаза полузакрылись.

Элеонора подняла бедра и задвигалась в такт с Ахиллом.

– Да-а, – простонал он, быстро и многократно целуя ее лицо.

Циклический ритм захватил ее, закрутил, закрутил… Мерцание манящего тепла стало ярче, сильнее. Внутри нее возникло страстное желание, заставляя ее взывать к завершению.

Она хотела его. Ее руки скользнули вниз по его спине. Она хотела его целиком, как женщина может хотеть мужчину. Раздался стон.

– Ахилл, возьми меня. Возьми меня. Я хочу тебя.

Он поцеловал ее в губы, словно хотел поглотить ее стоны. Он направил себя в нее. Она почувствовала, как он входит в нее. Медленно, медленно…

– Боже Всевышний… – прошептал он в ее волосы. – О Боже, Эл…

Темп движения бедер Элеоноры увеличился. Она вцепилась пальцами в спину Ахилла. Дыхание стало прерывистым. О-ох, какое сладкое вторжение… Он заполнил ее всю.

Элеонора прижалась к Ахиллу, уткнувшись лицом ему в шею. Было так хорошо, так хорошо. Восхитительные объятия сжали ее. Она обняла его ногами.

Изнутри Ахилла вырвался тихий стон.

– Эл… Эл, я не могу…

– Не останавливайся. Нет! Пожалуйста! Не… Да! Да!.. – Элеонора разлетелась на части. Крик разорвал ее горло. Тело ее содрогалось снова и снова.

У Ахилла перехватило дыхание.

– Боже, Боже, Боже! – Он ворвался в нее – и открыл ворота рая.

Глава 14

Сознание медленно возвращалось к Элеоноре, пока она, разнеженная ото сна, поворачивалась на бок, лицом к огню. Ослепительно нагой Ахилл, встав на колени у очага, помешивал угли, чтобы разжечь пламя, несущее тепло. Элеонора положила голову на сгиб руки и наблюдала за ним.

– Нет нужды разжигать огонь, – проговорила она волнующе низким голосом. – Я чувствую, что уже согрелась и полна. – Ее рука погладила вмятину на стеганом покрывале, где недавно лежал Ахилл.

Улыбка медленно проступила на лице Ахилла.

– Мне нужен свет, чтобы лучше разглядеть тебя, – объяснил он. – Прежде чем я уйду.

Сердце Элеоноры сильно забилось. Она бросила взгляд на окно. Было еще темно. Почувствовав на лодыжке прикосновение ласковых успокаивающих пальцев Ахилла, она повернулась и взглянула на него.

– Светать начнет через час, а может, и позже. – Ахилл вытянулся всем своим длинным телом рядом с Элеонорой и провел кончиками пальцев по ее подбородку. – Я хочу уехать до того, как поднимется большинство слуг.

Элеонора отвела прядь угольно-черных волос с виска Ахилла.

– Не думай о слугах, – прошептала женщина. – Я хочу, чтобы ты остался.

Его улыбка была мягкой и чувственной. Он склонился над Элеонорой и под шуршание накрахмаленного белья поцеловал ее. Это был поцелуй любовника – прикосновение губ было бесконечно нежным.

– Если бы это был другой мужчина, все просто пожали бы плечами, узнав, что я провел с тобой сегодняшнюю ночь. – Губы Ахилла вытянулись в усмешке, он перевернулся на спину и уставился в потолок. – Но это я, Элеонора, и свет так легко не простит, что с тобой был именно я.

У Элеоноры вырвался смешок, и она принялась поглаживать его грудь, стараясь кончиками пальцев запомнить его тело.

– Какое мне дело, если, вместо того чтобы пожать плечами, они откроют рот от изумления? Я – полновластная хозяйка в своем поместье в Венгрии. Там французские предрассудки меня не коснутся.

Пальцы Элеоноры рисовали завитки и причудливые узоры, и она чувствовала, как от ее прикосновений напрягаются мышцы Ахилла. Она высунула кончик языка: в ней проснулось желание, но она не знала, как сказать об этом Ахиллу.

– Или меня сожгут заживо за то, что я ведьма и зналась с дьяволом? – насмешливо спросила она.

Элеонора легонько провела пальцем по линии черных волос, ведущей к его почти неподвижной плоти. Фаллос начал оживать, и Ахилл обнял Элеонору за талию.

– Ты ведьма, мадьярка, – проговорил Ахилл, снова улыбаясь и отводя ее руку.

Когда улыбка сошла с его лица, Элеонору пронзила резкая боль, смешанная с удивлением: она вдруг осознала, что, когда Ахилл улыбается, он вовсе не похож на дьявола. Опираясь на локоть, она подвинулась поближе к нему, ловя его улыбку.

– А ты – дьявол, – ответила она, – когда не улыбаешься.

Ахилл поцеловал кончик ее пальца.

– А когда улыбаюсь? Ангел?

Элеонора рассмеялась:

– Ты? – Склонив голову, она искоса поглядела на возлюбленного. – Дай подумать, – попросила она. – Улыбнись. – Ахилл показал зубы. – Так ты похож на волка, скалящегося за обедом! – Она шутливо ткнула его в бок. – Улыбнись-ка по-настоящему.

Ахилл медленно обвел взглядом тело Элеоноры. Глаза его потемнели, губы сложились в чувственную, зовущую улыбку. Рука его скользнула вверх по ее предплечью, и он притянул Элеонору к себе…

– Это похоже на «по-настоящему»? – спросил он, так близко придвинувшись к Элеоноре, что она ощутила его а, дыхание на своих губах.

Она припала к его рту, как бы пробуя на язык что-то необычайно вкусное.

– Так же настоящая, как и рай, в котором я побывала с тобой, черный ангел. Возьми меня туда снова. – Элеонора лежала вытянувшись, прильнув своим округлым телом к твердому, словно каменному, телу своего любимого.

Ахилл изучающе посмотрел на лицо Элеоноры, и глаза его стали серьезными.

– Ты права, когда называешь меня черным ангелом, – заметил он, перебирая пряди ее волос. – Это не имеет ничего общего с цветом моих волос или глаз. Темнота внутри меня, Элеонора. Когда я был молод, отец читал мне книги о битвах и подвигах, которые совершали рыцари в честь своих дам. Я хотел стать рыцарем, мужчиной: мужественным, честным, исполненным гордости за свои поступки, а не только за кровь, текущую в его жилах. После его смерти я продолжал читать книги, изучал их, запоминал. Однажды я допустил оплошность, и мой наставник-иезуит поймал меня. Я стал осторожнее, но книги читать не перестал. И вот я возмужал. Воспоминания об отце стали призрачным сном, а подвиги, которые я когда-то так мечтал совершить, приняли в зрелом возрасте вид междоусобиц, войн… смерти.

Хорошо, что я ухожу, моя неистовая мадьярка. Я совершил так много поступков, которые уже не исправишь. Твоя страсть разбудила во мне юношеские мечты. – Ахилл ласково погладил лицо Элеоноры. – Но слишком поздно. Я не хочу навлечь на тебя беду.

Элеонора согнулась, подтянула и отвела в сторону ногу, потом села, обняв Ахилла бедрами. Раньше его слова могли бы напугать ее. Но не сейчас, когда она уже побывала в раю.

– Я – мадьярка, – проговорила Элеонора, чувствуя, что охвативший ее огонь желания ясно виден в ее глазах, слышен в ее голосе. – Черный ангел, ты не причинишь мне зла.

Элеонора обхватила руками плечи Ахилла и крепко сжала их. Ее полузакрытые веки трепетали. Она развела колени над ним так, что он, полный страстного желания, мог скользнуть в ее теплое жаркое лоно.

Ахилл зарычал. Его бедра поднялись навстречу ей.

– Элеонора, – выдохнул он, и в его голосе слышались предостережение и мольба.

Она продолжала надвигаться на него.

– Господи, женщина, думай, что ты… а-а-а. – Он быстро схватил ее за бедра и стал направлять ее движения. Глаза Ахилла закрылись. Когда он вновь открыл их, в его взгляде появился дьявольский блеск. – Что посеешь, то и пожнешь.

Не ослабляя железной хватки, Ахилл продолжал двигаться вместе с Элеонорой. Она склонилась ниже. Положив руку девушке на поясницу, Ахилл вжал ее в себя, когда они стали сближаться.

– Да, – простонала Элеонора, чувствуя, как он прижался к ней, и впилась ногтями в его спину. – Заполни меня.

– Проси, мадьярка.

Элеонора задорно усмехнулась и тряхнула головой со взметнувшимися волосами. Ее бедра вздымались и опускались, так что Ахилл то погружался в ее лоно, то выскальзывал из него. Он со всхлипом втянул воздух.

– Проси, дьявол.

Ладони Ахилла легли на грудь Элеоноры; большими пальцами он начал легонько дотрагиваться до ее сосков. Элеонору пронзила дрожь, и она вскрикнула от внезапно обострившегося ощущения. То, что раньше было медленным подъемом к неведомым вершинам, стало…

– Боже, – простонала она, – Господи, Боже мой… – Всепоглощающее пламя жгло ее бедра, которые так сладко надвинулись на Ахилла. Все ее тело горело во все разгоравшемся ослепительном огне, как будто на полку засыпали слишком много пороха.

Его дыхание было хриплым и прерывистым. Глазами, затуманенными страстью, Элеонора видела, как сжимаются и разжимаются его зубы от усилий управлять своим телом.

В ней вспыхнуло ощущение власти, словно в огонь плеснули масла. Дьявол принадлежал ей. Она могла управлять им. Могла отправить его в рай. Элеонора наклонилась ниже и потерлась грудью о твердый рельеф мускулов на груди Ахилла. Из его горла вырвался крик. Руки его скрестились на спине Элеоноры. Ее пальцы медленно двинулись вверх по телу Ахилла, ощущая, как сокращаются его мышцы, когда он крепко хватался за нее.

– Я хочу тебя, дьявол! – воскликнула Элеонора, приноравливаясь к его движениям. – Я хочу тебя сейчас. – Уверенным движением она вобрала Ахилла в себя.

В ответ раздался настоящий львиный рев. Тело Ахилла выгнулось дугой, затем еще раз и еще. Его руки обхватили ее бедра.

– Ведьма! Ведьма! Be…

Элеонора резким толчком двинула тело вперед, чтобы насладиться чувством восхитительного вторжения. Удар, который сотряс тело Ахилла, передался и ей.

Еще один толчок. Голова Ахилла откинулась назад, сквозь стиснутые зубы с шипением вырвался воздух.

– Боже, да!

Спирали пульсирующего тела внутри Элеоноры закручивались все туже и туже. Неосознанным движением она запустила пальцы в его волосы. Мир поплыл у нее перед глазами. Мысли казались призрачным уплывающим сном. Элеонора спрятала лицо у Ахилла на шее, безумно целуя, облизывая, покусывая… Горячая волна танцевала все быстрее и быстрее…

И наконец – взрыв. Элеонора закричала. Внутри нее перекатывались огненные валы. Обвив тело Ахилла, она застыла.

Ахилл крепко и настойчиво прижал ее к себе.

– Эл, моя Эл, – выдохнул он. Его тело поднялось, чтобы соединиться с ней и удержать ее. У него вырвался крик. Пальцы Ахилла вцепились в ее волосы, и он протяжно застонал.

Постепенно возбуждение схлынуло, но Ахилл по-прежнему держал Элеонору. Оба они тяжело дышали, пока покрытая испариной Элеонора лежала на Ахилле. Только чувство трепетало в ее теле. Время остановилось. Не было прошлого и преследующих ее дьяволов, не брезжило будущее с невзгодами. Она чувствовала себя очистившейся и свободной.

Ахилл стал медленно водить пальцами по позвоночнику Элеоноры вверх-вниз.

– Ты подарила мне мечты, Элеонора. – Он поцеловал ее в висок. – Это бесценный дар.

Продолжая лежать на груди у Ахилла, Элеонора положила голову на сложенные руки и сонно уставилась на него.

– Какие мечты? – невнятно спросила она, пребывая в восхитительном утомлении от любовных упражнений, все еще согревающих ее.

Ахилл улыбнулся Элеоноре, как будто довольный, что это он вызвал мурлычущие нотки удовлетворения в ее голосе.

– Это мечты мужчины, расстающегося с женщиной, которую ему не хочется покидать. Мечты ожидания, которое нельзя утолить. О днях и ночах, о страсти, которую нельзя удовлетворить. – Он провел пальцем по нежной коже под глазом девушки. – Ты удивительная женщина, Элеонора. Если бы я мог остаться у тебя подольше…

Элеонора закрыла глаза, чтобы его очаровательный образ исчез.

– Я не стою твоей похвалы, Ахилл. Я обычная женщина. Может быть, тебя ввело в заблуждение то, что я иностранка. Если я и представляю из себя что-то, то не в большей, а в меньшей степени, чем другие женщины. С тобой было безопасно – ты уходил, а мне нечего было прятать.

Его руки напряглись, он перекатился через них и встал на колени возле нее.

– Скажи мне, что ты не будешь с кем-нибудь другим точно так же, как ты была со мной, – потребовал он, хватая ее за плечи и глядя вниз черными глазами, в которых росла ярость. – Скажи мне, что ты не будешь спать с другим, кто будет безопасен, кто доставит тебе удовольствие. Скажи мне. Убеди меня.

– Ахилл, нет, я не это хотела сказать. – Элеонора поморщилась. – Пожалуйста, мои плечи. – Ахилл ослабил свою железную хватку лишь настолько, чтобы не причинять ей боль. Элеонора беспомощно опустила руки, колеблясь в желании коснуться Ахилла. Она глубоко вздохнула, чтобы решиться, и ответила: – Я не знаю, что хотела сказать. Я неправильно выразилась. Все смешалось в голове.

Наконец ладони Элеоноры коснулись рук Ахилла. Он посмотрел на нее сквозь волосы, упавшие на лицо, через них Элеонора видела его глаза, сверкающие с яростной силой.

– Элеонора, ты меня еще не убедила.

– Ахилл! Как ты можешь так быстро превращаться из ангела в дьявола? Разумеется, я не буду спать ни с кем другим. Это ты подарил мне чудо, ты заставил мою кожу пылать от удовольствия…

Хватка Ахилла обратилась в ласку.

– И ты, – сказал он, наклоняясь к Элеоноре, – та, кто подарила мне чудо… – Он поцеловал ее. – И наслаждение… – Он поцеловал ее еще раз. – И непривычную остроту чего-то, что я не хотел бы называть…

Его губы снова скользнули по ее губам, захватывая их медленным томным исканием. Элеонора почувствовала его желание, и ее собственный голод снова настойчиво начал заявлять о себе.

Ахилл прервал поцелуй удивительно нежной улыбкой.

– Элеонора, в тебе так много всего, что я только мельком увидел. Ты как лес, в котором с каждым поворотом открывается новая поляна, новая просека. Ты – женщина, не похожая на других.

Элеонора улыбнулась в ответ, хотя понимала, что ее улыбка отдавала горечью.

– Я как лес? – Кончиком пальца она обвела контур рта Ахилла. – Поэтому выглядит так поземному, когда ты мечешься между небесами и адом.

– Как я мог потребовать от тебя то, что я сам не мог дать? – спросил Ахилл. – Ты называешь меня черным ангелом. Я хотел бы найти спасение в женщине, но не могу. Я должен идти.

Одним быстрым движением Ахилл очутился на коленях, пятках, потом выпрямился, возвышаясь над Элеонорой. Она попыталась подняться, но он рукой остановил ее.

– Я потеряю тебя, дьявол, – сказала Элеонора, удивившись, как глубоко в ней отдались эти слова. Она посмотрела в сторону окна, где затихающая ночная гроза все еще стучала в стекло. – Сейчас, по крайней мере, уже не все мои сны пугают меня.

Ахилл подошел к лежавшему на полу мятой кучей парчовому халату, поднял его и принес Элеоноре.

– Знаешь, когда этот дьявол станет мечтать, – произнес он, наклоняясь, чтобы накрыть ее, – его мечты будут о тебе.

Ахилл быстро оделся, а Элеонора наблюдала за ним с покрывала, такая растрепанная после их любви. Жар их страсти горел на ее коже и в ее крови. Элеонора обмоталась халатом, но скорее чтобы прикрыться, чем для того, чтобы согреться. Все еще с неподвязанными волосами и обнаженными плечами, она оставалась там, где лежала, не желая двигаться, словно покинуть это место означало разрушение прозрачного волшебства, которое так умело создал Ахилл.

И вот перед нею стоял полностью одетый Ахилл, граф Д'Ажене, пришедший к ней в самый последний раз. Ахилл присел перед Элеонорой на корточки.

– Светает быстро, и я должен покинуть тебя. – Тыльной стороной ладони он провел по ее румяной щеке. – До свидания, мадам графиня.

– До свидания, месье граф, – прошептала Элеонора, и Ахилл направился к двери между спальней и гостиной.

Он приостановился у туалетного столика, где в беспорядке находились разные предметы, его правая рука сжалась в кулак.

– Так странно, что я не хочу уходить. Это тянет меня, как тоска по родине, которой нет. Возможно, подарок на память облегчит нежелание расставаться. – Он взял со столика свиток пергамента, чтобы отвязать ленту; свиток зацепился за барсучью кисточку, прежде чем упасть вновь свернутым.

– Нет! – закричала Элеонора, тяжелые удары сердца перехватывали дыхание. – Нет, ты не должен… – Ее слова затихли, и она прижала ко рту дрожащую руку.

Ахилл поднял ленту к лицу и закрыл глаза, чтобы вдохнуть запах Элеоноры, оставшийся в шелке, но ее крик заставил его нахмуриться и повернуться.

– Элеонора. Это всего лишь маленький… – Он замолчал, глядя на свиток пергамента, все еще находившийся у него в руке. – Ты думаешь, что я хочу взять его?

Ахилл долго смотрел на Элеонору. «Не смотри! – хотелось завопить ей. – Не смотри на пергамент». Она знала, что должна выглядеть беспечной, но владеть своими неслушавшимися мускулами в этот момент для нее означало то же самое, что попытаться управлять луной.

– Я… я… Возьми ленту, – сказала Элеонора. Как не выдать на лице свой страх, когда он, казалось, накрыл ее, словно толстый слой косметики? – Ты должен поспешить, Ахилл. Почти рассвело. Я не хотела сказать… Извини. Последствия моего ночного кошмар…

– Почему ты так забеспокоилась, Элеонора? – спросил Ахилл. – Почему ты так забеспокоилась?

– Нет, ничего. Пожалуйста, возьми ленту и иди, – ответила Элеонора. Прижимая к себе наброшенный халат, она неуверенно встала.

Почти бездумно Ахилл запихнул шелковую ленту в карман и начал разворачивать пергамент.

– Ахилл, нет! – закричала Элеонора. Она подбежала к нему, протянула руки к пергаменту, но Ахилл отвернулся и не дал схватить свиток.

Дюйм за дюймом Ахилл открывал лицо на пергаменте во всей его прекрасной и величественной жестокости. Он стоял, глядя на портрет, на темные глаза, длинные волосы, подбородок и скулы, так похожие на его собственные. Ахилл побледнел.

Элеонора хотела дотронуться до него, перекинуть мост через бездну, которая теперь лежала между ними.

– Ахилл… – чуть слышно произнесла Элеонора. – Это… это всего лишь рисунок. Он старый. Он ничего не значит.

Ахилл медленно повернул голову к ней, его глаза были черны и безумны.

– Таким ты видишь меня? А, Элеонора? Безжалостным, жестоким… – Его взгляд вернулся к рисунку. – Ночами… я провел так много длинных беззвездных ночей, глядя в собственную испорченную душу, но я никогда не видел такого зла, которое ты изобразила. Неудивительно, что ты называешь меня дьяволом. Как ты, должно быть, ненавидишь меня.

Элеонора закачалась на краю пропасти. Ахилл не понял, что он держал в руках. Это могло спасти ее. «Оставь все как есть», – закричал внутренний голос.

– Я не ненавижу тебя. – И тут Элеонора с умопомрачительной ясностью поняла, как сильно она любит Ахилла.

Ахилл протянул ей рисунок.

– Это противоречит твоим словам.

– Нет, – прошептала Элеонора, отворачиваясь от лица, заполнявшего ее сны с детства. – Совсем нет.

Она вздохнула – и отошла от края пропасти.

– Это не твой портрет.

Ахилл показал на рисунок и махнул им.

– Я не слепой. – В его глазах Элеонора увидела злость, вытеснявшую потрясение. Она лишь покачала головой в ответ.

– Элеонора, я не слепой, – бросил Ахилл. Он подошел к зеркалу в подвижной раме, прислонил сбоку от него рисунок так, чтобы одновременно видеть и его, и свое лицо. – Если это не я, тогда кто?.. – Его глаза сузились, блуждающий взгляд будто искал несхожесть.

К своему удивлению, Элеонора увидела пугающую похожесть обоих лиц и их различие. Оба лица почти слились в ее разуме, но сейчас, когда они находились рядом, на портрете был изображен явно не Ахилл. Она задержалась на этой мысли, страстно желая найти отличия.

– Ахилл, уходи, прямо сейчас. Поворачивайся и иди. Не задавай больше вопросов.

Их взгляды встретились в зеркале. В его глазах не было мягкости, а только лед жестокой зимы.

– Кто, мадам?

Элеонора едва дышала. Она хотела отрицательно качнуть головой, но раздумала, словно забыла, как это делается. Не так ли себя чувствует дуэлянт, когда видит клинок, пронзающий его сердце?

Хрипло, как на исповеди раскаяния за моральный грех, Элеонора произнесла:

– Я знаю только то, что мне рассказывали. Он умер до того, как я родилась. Я не знаю его настоящего имени, но его называли Эль-Мюзир.

Ахилл неотрывно смотрел на Элеонору. Она видела зайцев, которые в большинстве случаев смотрели точно так же, как раз перед тем, как волчьи челюсти смыкались на их шее. Элеонора закрыла глаза, чтобы отогнать наваждение.

– Он был турок. Одно время султан Темешвара. – Перед глазами Элеоноры, как серия движущихся картин, стало разворачиваться это повествование, как оно тысячу раз звучало в устах ее матери. Но она не была обязана рассказывать все. Элеонора открыла глаза.

– Он приезжал на Запад, – продолжала она, сердце ее трепетало, как крылья попавшей в силки птицы. – Во Францию.

Лицо Ахилла становилось отчужденным и жестким. На мгновение оба лица стали абсолютно похожими.

– И что еще случилось с этим человеком, этим турком, этим султаном Темешвара? – Контролируемое дыхание было ровным. – Тщательно выбирайте слова, когда будете продолжать, мадам графиня. Люди умирали, потому что не выбирали слов. Многие люди, мадам, многие люди.

Элеонора хотела спрятаться от Ахилла, от бури его нарастающей ярости. Она почувствовала себя помятой и потрепанной, словно провела много часов на сильном ветру, но выпрямилась и посмотрела на него.

– Эль-Мюзир… был твоим отцом.

Элеонору накрыло холодное молчание. Ахилл стоял перед зеркалом словно скованный льдом. Он ничего не говорил, только желваки двигались на его лице.

– Ахилл? – прошептала Элеонора.

Он посмотрел на нее глазами, которые казались вратами в преисподнюю, потом снова вернулся к рисунку. Напряженным движением Ахилл начал скручивать пергамент, потом солдатским шагом подошел к туалетному столику; стук его каблуков глухо отдавался в комнате.

Он положил пергамент точно на то место, где тот лежал.

– Как долго? – просил он невыразительно натянутым голосом. – Как долго ты верила в эту ложь? – Его рука сжалась в кулак и с размаху смела все со столика. Скляночки и бутылочки разлетелись вдребезги, ударившись о стену, духи, лосьоны и косметика размазались и потекли, словно кровь из открытой раны.

Ахилл резко повернулся к Элеоноре.

– Как долго?

– Я узнала об Эль-Мюзире в детстве. Он… посещал мою семью до отъезда во Францию, – ответила Элеонора. Она плотнее закуталась в халат и поежилась. – Мы не знали о тебе, пока мои братья не увидели тебя в битве у Филипсбурга.

– Вот как? – спросил Ахилл, схватил столик и швырнул его в стену. Позолоченные ножки треснули и раскололись в щепки. Элеонора вздрогнула, стараясь не показывать своего испуга. – Вот как? Сначала ты спишь со мной, а потом называешь ублюдком, потому что я похож на человека, которого когда-то знала твоя семья?

Он приблизился к ней.

– Ахилл, нет… – Элеонора отступила назад, но наткнулась на кровать и упала. Он не дал ей ни единого шанса убежать, потому что навалился на нее, прижимая к кровати.

Руки Ахилла обвили шею Элеоноры, его большой палец стал тереть нежную кожу под подбородком, тереть, не переставая. Она хотела что-то сказать, но ужас сдавил ее горло. Элеонора вцепилась в плотно сжатые пальцы Ахилла, пытаясь сбросить его с себя, ее движения были издевкой над их недавней любовью, и он быстро пресек ее попытки.

– Я снова повторяю, мадам, выбирайте слова, когда будете говорить. Теперь скажите мне еще раз, как мое сходство с этим турком делает меня его незаконнорожденным сыном?

– Не просто сходство, – выдохнула Элеонора. – Мы проверяли. Отец… – Она замолчала, внезапная волна горя растворила ее страх. – Отец уехал… – Элеонора попыталась освободиться от рук Ахилла на своей шее. – Ахилл! Я не могу… – Его хватка слегка ослабла. Она кивнула в знак благодарности и сделала глубокий вдох.

– После Филипсбурга мои братья вернулись домой. Они узнали твое имя, но ничего больше. Тем более, это произошло в середине зимы. Отец уехал следующей весной. Он ездил во Францию, в поместье Д'Ажене. – Элеонора зажмурила глаза, чтобы отгородиться от ярости, источаемой каждой клеточкой Ахилла.

– Отец написал нам, маме, что Эль-Мюзир действительно приезжал сюда. Он представлялся астрологом… и посещал Д'Ажене, в замок его приглашала жена шевалье.

Ахилл отпустил Элеонору и встал с кровати.

– Жена шевалье, – подражая голосу Элеоноры, горько повторил он. – Она… – Ахилл оперся коленом на кровать, прежде чем у Элеоноры появилась возможность подняться. Сильные пальцы нырнули Элеоноре в волосы, не давая ей двигаться. – Но ваша история, мадам, имеет слабые места. Никто из астрологов под именем Эль-Мюзир не бывал у Д'Ажене. В закрытом крыле замка находилась лаборатория. Когда мне было двенадцать, я забирался туда, играл там и прочел все старые книги. Я бы запомнил имя Эль-Мюзир. Такое имя мальчик запомнил бы, разве не так? – Ахилл держал Элеонору за волосы, большой палец руки двигался по ее шее. – Разве не так?

– Во Франции он не пользовался именем Эль-Мюзир. Он называл себя Онцелусом.

Руки Ахилла замерли. Внезапное удивление и приступ боли мелькнули в его глазах, но он не двинулся с места. У Элеоноры возникло ощущение, что ее держит мраморная статуя.

Ахилл сглотнул.

– Это имя, – хрипло выговорил он, – мальчик тоже запомнил бы.

Он снова посмотрел на Элеонору, скрывая внутреннюю боль.

– Но это всего лишь имя из старой бухгалтерской книги. Я не поверю тому, что ты говоришь. Потому что мальчик тоже помнит своего отца – и этот человек не был турком!

Ахилл погладил Элеонору по щеке, но в его прикосновении не было нежности. По Элеоноре пробежал страх, холодный и обжигающий.

– Умная мадьярка, – вкрадчиво проговорил он. – Я поражен. Такая тщательно обдуманная игра, в которую ты играешь, вобравшая в себя все услышанное, как птичка собирает прутики и веточки для своего гнезда, – и битву, где я сражался, и имя из старой бухгалтерской книги, и даже то, что ты назвала моего отца – моего отца – «шевалье», а не граф, поскольку этот титул был пожалован мне после той известной битвы у Филипсбурга. Но зачем? Из-за того что долгие венгерские зимы были заполнены невыразимой скукой? Или я заколол одного из твоих драгоценных братьев? – Ахилл взял Элеонору за руки, переплетя свои пальцы с ее, и распластал их в стороны.

– Прекрати, – взмолилась Элеонора. – Пожалуйста.

Ахилл наклонился ниже. Высунул язык и провел им по ее губам. Элеонора отвернулась, но он продолжал ласкать чувствительную кожицу за ухом.

– Это твоя игра? Искусная венгерская месть за нанесенный позор. А как решить проблему, если моя мать никогда не была в Турции? Сказать, что неверный пришел к ней! Отлично, мадьярка!

Он поцеловал Элеонору в шею долгим медленным поцелуем.

– Но ты еще не выиграла эту игру, так ведь, моя умница, умница-графиня?

– Прекрати это, Ахилл! Посмотри на меня. Посмотри, какая я умная, – бросила она ему. – Я подчиняюсь. – Она всхлипнула. Элеонора ненавидела слабость. Она несколько раз глубоко и тяжело вздохнула, чтобы подавить дрожащий страх внутри себя, который нарушал ее душевное равновесие. – Ты выиграл, выиграл – ты это мне хочешь сказать? Сожги чертов портрет! И покончим с этим.

Ахилл хмыкнул.

– Итак. Ты ухватилась за последнюю карту. Я дважды рисковал вчера вечером и оба раза выиграл. И я снова выиграю. Признай свою ложь. Признай.

– Это не ложь, – ответила Элеонора. Ахилл крепче стиснул ее руки.

– Признай ее!

– Не ложь, Ахилл. Я не могу изменить прошлого! Если бы могла, я бы стерла раз и навсегда мой приезд во Францию. Но это не ложь.

Ахилл внезапно отпустил ее.

– Чертова женщина. Не было никакого турка! Этот портрет можно было легко нарисовать по описанию моей внешности, данному твоими братьями.

– Моя мать нарисовала его, когда мне было пять.

– Ложь.

Элеонора оттолкнулась от кровати, встала и нагнулась к валявшемуся пергаменту.

– Вот, возьми и сожги его. Сожги!

Ахилл посмотрел на Элеонору, охваченный яростью, словно бурная ночь ветром. Боль его душевной раны замерла в напряжении. Теперь перед Элеонорой стоял дуэлянт, дуэлянт, который убивал.

– Ахилл, солнце уже встало. Сожги рисунок и иди. – Ахилл не двигался. – Черт тебя подери! – закричала Элеонора и подошла к камину. Она хотела бросить пергамент в огонь сама. – Помни, твое спасение – на поле брани! Можешь меня возненавидеть, но ты должен идти.

Рука Ахилла сомкнулась на запястье Элеоноры.

– Какая нужда ублюдку в спасении? – спросил он, выдергивая свиток из ее руки. – У меня тоже осталась одна карта.

– Что ты хочешь сказать?

– Есть один человек, который может доказать эту подлую клевету, – ответил Ахилл, таща Элеонору к двери для слуг.

– Это не кле…

Ахилл открыл дверь и проревел в нее, зовя служанку Элеоноры.

– Что ты делаешь? Прекрати!

– Мужество иссякло, мадьярка? Ты не хочешь разыгрывать эту партию?

– Ахилл, не делай этого.

Служанка вбежала в комнату, торопливо оправляя на себе одежду, и резко остановилась, ее глаза расширились при виде Ахилла. Она посмотрела На Элеонору.

– Одень свою хозяйку для поездки, – приказал Ахилл.

– Нет! – возразила Элеонора.

– Потом упакуй ее вещи, – продолжил он, будто Элеонора ничего не говорила. – Быстро.

Служанка попятилась, часто и испуганно кивая головой.

– Д-да, месье. Сейчас, месье. – Пяткой она наступила на разбитую ножку столика и посмотрела на пол. Элеонора заметила, как побледнело лицо девушки, когда ее взгляд наткнулся на разломанный столик, потом на разгром в комнате.

– Не слушай его, Мартина. Месье Д'Ажене всего лишь раздражен. Это у него скоро пройдет.

Ахилл подтащил Элеонору к креслу и толкнул в него.

– Что закончится, мадам, так это игра, – сказал он, но это было сказано только для Элеоноры. – В течение двух дней. Когда ты предстанешь перед женщиной, так искусно вовлеченной в эту ложь, – перед моей матерью.

Глава 15

Ахилл через плечо посмотрел на служанку:

– Сейчас, милочка.

Девушка отпрыгнула.

– Да, месье, – пропищала она и поспешила к шкафу. Она схватила две охапки атласа и бархата и повернулась, чтобы бросить их на кровать. На полпути служанка остановилась и шумно вздохнула, переводя взгляд с неприкрытого матраса на покрывало перед камином и беспорядочно сваленные подушки.

Девушка начала дрожать. Она крепко прижала к себе платья и спросила:

– М-мадам, с вами все в порядке? – Ужас заставил мускулы ее лица непроизвольно дергаться. Она закрыла глаза, и из них потекли слезы. – Пожалуйста, ответьте, что он не причинил вам вреда. П-прошу вас, мадам. Вы были так добры ко мне. – Она перевела мокрые от слез глаза на Ахилла, потом посмотрела на Элеонору.

– Святой Стефан, – тихо сказала Элеонора Ахиллу. – Она думает, что ты изнасиловал меня. Разреши, я подойду к ней.

– Сначала пообещай.

– Пообещать?

– Что досмотришь эту игру до конца.

– До конца. Поездка к твоей матери – это еще не конец. Сожги портрет. Это твой конец. Твоя мать все будет отрицать. Какая женщина не стала бы?

– Можно понять и без слов, – многозначительно ответил Ахилл, глядя на смятое покрывало. – Твое обещание.

– А если я его не дам? – спросила Элеонора, потом покачала головой. – Не отвечай. Я не сомневаюсь, что ты потащишь меня через весь замок к своей карете. – Она кивнула. – Обещаю.

– Хорошо. – Ахилл отпустил ее запястье. – Позже мы обсудим, как ты заплатишь, когда проиграешь. И не вздумай бежать. Не только венгры могут хорошо охотиться. – Он поклонился, повернулся и отошел, крепко сжимая в руке пергамент.

Стук дверной задвижки за ним прозвучал, как скрежет засова тюремной камеры.

– М-мадам?

Элеонора встала и подошла обнять дрожащую девушку.

– Все хорошо, Мартина. Тс-с-с. Все хорошо. Месье Д'Ажене не причинил мне вреда. По крайней мере, не тем образом, как ты думаешь. – Она вытерла служанке слезы. – Правда.

– Прошу прощения, мадам, – сказала Мартина, хлюпая носом. – Я, наверное, поставила вас в ужасно неловкое положение.

– Ты была очень смелой, что могла сказать это перед ним.

Служанка расправила плечи и подняла подбородок.

– Если бы месье Д'Ажене приказал меня высечь, я бы стерпела.

– Ну, я не думаю, что он накажет тебя. У него… разное в голове. И требуется много мужества, чтобы противостоять этому. Надеюсь, что и я смогу быть такой же смелой.

Глаза служанки снова широко раскрылись.

– Вы действительно поедете с ним?

– Я должна. Я обещала.

– Но вы…

– Погублю свою карьеру? Ну я думаю, что это будет означать всего лишь отсутствие приглашений поиграть в карты с эрцгерцогиней Австрийской. – Глаза Элеоноры прошлись по смятому покрывалу, ее разум и тело вспомнили экстаз, который подарил ей Ахилл. Она проглотила застрявший в ее горле комок, словно камень с острыми краями. – Такова цена игр с дьяволом.

Ахилл большими шагами шел по коридорам замка Дюпейре, а в его венах, будто боевые барабаны, призывающие к сражению, стучала холодная черная ярость. В дверях возник лакей.

– Приготовьте мою карету и лошадей, – приказал Ахилл, проходя мимо. Напуганный лакей отпрянул и побежал по коридору. – И еще одну для багажа, – добавил Ахилл. – Мадам Баттяни едет со мной.

Лакей замер и уставился на него, открыв рот. Ахилл не замедлил шага.

– Сейчас же, – бросил он, повышая голос, словно отдавал приказ, перекрывающий шум битвы.

– Да, месье! – крикнул слуга и умчался прочь.

Красочные воспоминания об отце со смехом и улыбками кружились в мыслях Ахилла. Потом они покрылись пятнами и унеслись так далеко, как мужчина, которым он стал, отстоит от мальчика, которым он был когда-то.

Эти воспоминания, несколько безделушек и его книги – все, что осталось у него от отца. Сейчас Элеонора хотела отнять у него и эти воспоминания, сделать их не воспоминаниями о любящем отце, а о старикашке-рогоносце. Его мать тоже старалась отнять у него их разрушением старого замка Д'Ажене, поэтому к тому времени, когда ему исполнилось двадцать, не осталось ни одного камня, который видел его отец. Но она не сумела отнять у него воспоминания.

И это не удастся сделать графине Баттяни.

Когда Ахилл дошел до своих комнат, он остановился и положил руку на задвижку двери. Он думал о прошедшей ночи. Неужели экзотическая графиня вознесла его столь высоко только для того, чтобы он так низко пал?

К его ярости примешались неясная боль и сожаление. Прошлой ночью он впервые мельком увидел возможность получить удовольствие без сексуального экстаза, за гранью плотского удовольствия, а из интимной дружбы, которая могла состояться между мужчиной и женщиной. Но это был лишь намек, словно солнечный блик на озере вдали. А потом она все отняла.

Рука Ахилла сорвала задвижку. Она действительно сдержала свое обещание.

– Месье! – крикнул Боле, когда Ахилл вошел в комнату. – Слава Богу. – Слуга повернулся к мужчине, стоявшему возле двери и нетерпеливо похлопывающему себя шляпой по ноге. – Видите. Я говорил вам, что он придет.

Ахилл бросил свернутый пергамент на кровать и сказал Боле, не обращая внимания на курьера:

– Оберни в водонепроницаемую ткань. Не читай. Мы уезжаем в течение часа.

Слуга, уловив, что Ахилл спешит, торопливо начал стягивать с него куртку и жилет.

– Конечно, месье. Капитан Эро здесь говорил, что дорога на восток…

– Мы поедем на юг, – оборвал его Ахилл. – В Валерию.

На лице Боле отразилось потрясение, потом он справился с собой.

– Валерия, месье? – Он смущенно посмотрел на курьера. Вы хотите нанести визит святым сестрам монастыря Святой Валерии? Но полковник Жийон ждет вас в Баварии.

Ахилл через голову стянул рубашку.

– Ты поедешь с Жаном-Батистом в багажной карете. С вами будет служанка мадам Баттяни.

– Мадам Баттяни? – переспросил Боле, в его голосе звучало замешательство. – Та, из Венгрии? Племянница мадам Дюпейре? Я… я…

Курьер шагнул вперед, чопорно поклонился и протянул запечатанный пакет.

– Месье Д'Ажене, здесь письмо с вашим офицерским патентом от полковника Жийона. Я должен немедленно ехать. Из-за дождей начнутся наводнения, а я хотел бы добраться до места, пока не смыло мосты.

– Тогда отправляйтесь, – резко бросил Ахилл. Казалось, что его желание воевать осталось в далеком прошлом.

Курьер выглядел ошарашенным. Его взгляд блуждал между Боле и графом, потом он посмотрел на пакет в руке, словно потерял его.

– Но… но как насчет пяти тысяч луидоров?

– Ничего не покупается. Поэтому нет и пяти тысяч.

Курьер повернулся к Боле.

– Это значит, что я промучился в этом чертовом кресле всю эту чертову ночь просто так? Ты говорил, что он волнуется о назначении, что он землю роет, ожидая его? Ты говорил… черт! Я бы мог развлечься с какой-нибудь гор-ничной-ой-ой…

Острие шпаги уперлось ему в горло, мешая говорить. Ахилл обратился к курьеру с убийственным спокойствием посредством длинного клинка.

– А ты говорил, что реки выйдут из берегов. Езжай, а то поплывешь по одной из них, вместо того чтобы форсировать ее.

– Д-да, монсеньор, – выдохнул курьер. Ахилл опустил шпагу, и мужчина бросился к двери. Он задержался возле нее, казалось, собирая немного фальшивого мужества для мгновенной злости.

– Я уверен, вы понимаете, это означает, что полковник Жийон не будет…

Ахилл бросил шпагу, как копье. Клинок вошел в дверь на волосок от руки курьера. Тот завопил и выбежал. Боле быстро оправился от своего шока.

– Я так понимаю, месье, вы отказываетесь от предложения полковника Жийона.

Ахилл натянул сапоги и, опершись о дверь, выдернул шпагу, торчавшую из нее.

– Ты правильно понимаешь, – ответил он, оглядывая отполированный клинок.

Его английский дядюшка подарил ему эту шпагу на рождение. Он фехтовал ею, будучи ребенком, под тщательным присмотром Константина, убивая мифических драконов Тристана, призраков Парцеваля… до тех пор, пока отец не умер. Потом… потом, шесть лет спустя, он впервые использовал ее, чтобы убить человека, защищая честь отца.

Ахилл повернул лезвие, давая солнцу поиграть на вороненой стали. А теперь? Слова графини были больше, чем слух, больше, чем сплетня, и борьба с ее ложью потребует большего, чем дуэль в утреннем тумане. Но он будет драться.

Ахилл повернулся к Боле.

– Мы отправляемся через час.

– Как пожелаете, месье.

«Нет, – подумал Ахилл, – это было не так, как он хотел. – Он сжал эфес. – Но так, как должно быть».

В комнате служанка набросила на плечи Элеоноре плащ и разгладила ткань дрожащими руками.

– Спасибо, Мартина, – улыбаясь, поблагодарила Элеонора девушку, – Ты уверена, что сможешь ехать в багажной карете вместе с Жаном-Батистом и его отцом?

– О да, мадам! – ответила девушка, ее глаза блестели. Она покраснела и опустила глаза. – Я хочу сказать, что месье Боле очень добр, а Жан-Батист такой… такой… – Застенчивые глаза посмотрели на Элеонору, и девушка покраснела еще сильнее. – Он был тоже очень добр.

– Я вижу, – сказала Элеонора. – Тогда беги. Не думаю, что нам стоит испытывать терпение месье Д'Ажене бесцельным времяпрепровождением.

Мартина присела в реверансе и, нахмурившись, спросила:

– Вы уверены, что не хотите, чтобы я ехала с вами?

– Я уверена в том, что не хочу препятствовать развитию событий. А теперь поторопись. Я скоро буду, – напутствовала Элеонора служанку и подтолкнула ее к двери для слуг.

Оставшись на некоторое время одна, Элеонора оглядела свои комнаты в последний раз. Какая ее часть осталась здесь? Женщина, вошедшая сюда, была так самоуверенна, так высокомерна, бесконечно готовая следовать судьбе, которую ей выбрала семья.

Но женщина, которая выходила… Элеонора накинула капюшон плаща. Эта женщина сама выбрала себе судьбу и сейчас должна следовать ей.

Элеонора целую минуту слушала вопли тетушки Женевьевы, и лишь потом дверь открылась.

– Этого не может быть! – кричала Женевьева, влетая в комнату. – Скажи мне; что слуги сошли с ума.

Элеонора взяла тетю за локоть и мягко повернула спиной к двери.

– Вы были так добры, – сказала она и поцеловала Женевьеву в щеку. – Пойдемте со мной до кареты, и я попрощаюсь с вами надлежащим образом. – И Элеонора повела тетю из комнаты в зал.

– Нет! Как ты можешь это делать? – плача, вопрошала Женевьева, стараясь не отставать от широко шагающей Элеоноры. – С кем угодно, но не с Д'Ажене. У меня не укладывается в голове! Я имею в виду Д'Ажене. Боже мой! Элеонора, он опасен. Он убивал!

– И мои братья тоже, тетушка. Именно так поступают солдаты, когда они должны выполнить приказ.

– Но его дуэли! И то, что случилось в Париже. Он абсолютно безжалостен, Элеонора. Прошу тебя, не уезжай с ним!

В коридоре Элеонора остановилась и прижала к себе Женевьеву.

– Знаю, что все это смущает вас. И меня тоже. Но… так сложилось. Так иногда бывает, так ведь? Не беспокойтесь. Со мной все будет в порядке.

Глаза тети наполнились слезами.

– Ох, это я во всем виновата. Вся эта ничего не значащая чепуха о том, что тебе нужен любовник. Ты не должна была слушать это. Правда!

– Нет, нет, вы ни в чем не виноваты! – заверила тетю Элеонора. Прямо перед собой через плечо пожилой женщины Элеонора увидела и узнала диван у окна, где она впервые увидела Ахилла. Яркий, живой, неотразимый человек сидел там, а не дьяволоподобное создание, которое она создала в своем воображении. Она по-прежнему помнила, как он смотрел на нее, когда увидел подходящей к нему.

Она должна была развернуться и уйти, когда у нее была такая возможность. Если бы она у нее была.

– Но Д'Ажене, Элеонора! Чего только я о нем не слышала. Я так его боюсь.

– О таких людях, как месье Д'Ажене, тетушка, всегда много говорят, – заметила Элеонора.

Женевьева фыркнула:

– Но ты даже не спросила, что говорят!

Элеонора подняла глаза. Ей не надо было спрашивать. На линии ее видения – словно между двумя зеркалами, двери в дверях внутри дверей – в распахнутой входной двери стоял Ахилл: руки на бедрах, ноги в сапогах для верховой езды.

– Я должна идти, тетушка. – Элеонора снова крепко обняла тетю. – Не ругайте себя. Вы были так ласковы и добры ко мне. Спасибо.

– Я зажгу за тебя свечку в церкви. Слезы внезапно сжали Элеоноре горло.

– Спасибо, тетушка, спасибо. Думаю, мне понадобятся ваши молитвы. – Она повернулась и пошла последним длинным коридором к ожидавшему ее графу Д'Ажене.

Ахилл расслабился и дал возможность своему телу качаться вместе с каретой. На сиденье рядом с ним лежал тщательно завернутый портрет Элеонориного пользующегося дурной славой турка, а напротив – сама Элеонора, державшаяся за кожаный ремень, чтобы не вылететь из кареты. Ахилл приказал своему кучеру гнать во весь опор, и тот следовал этому приказу с превеликим удовольствием. Чем быстрее они проедут эти разбитые бурями колеи проселочных дорог и доберутся до главной, тем скорее кончится это издевательство.

– Удобно? – спросил Ахилл Элеонору.

Она быстро взглянула на него, потом сделала вид, что рассматривает ландшафт местности, по которой они проносились.

– Будет ли иметь значение, если нет?

– Ни в малейшей степени.

– Мне очень удобно, благодарю вас.

Ахилл зевнул и потянулся, потом поставил ноги на сиденье рядом с Элеонорой, скрестив их в лодыжках.

– Прошу прощения, мадам. Я мало спал прошлой ночью.

Щеки Элеоноры покраснели, и Ахилл увидел легкую улыбку, приподнявшую уголки ее губ.

– Я тоже. Какое-то животное не давало мне спать своими стонами.

– А-а, именно стоны разбудили вас? Что касается меня, это были очень приятные короткие крики. Снова и снова…

– Ахилл! – Элеонора посмотрела на него, и, хотя ее голос был резок, в зеленых глазах было что-то, что сказало Ахиллу, что его издевки достигли своей цели.

Ахилл изменил тактику.

– Возможно, будет умнее почитать книгу, – подумал он вслух. Носком сапога он подбросил к Элеоноре книгу, лежавшую в углу сиденья. – Полагаю, эту вы читали вчера вечером.

Элеонора удивленно посмотрела на Ахилла и взяла книгу.

– Морис де Сакс «Мои маневры», – прочла она на корешке. – Да, я проглядывала ее вчера. – Она опять положила книгу на сиденье и тихо добавила: – До моего ночного кошмара.

– Совершенствуетесь в тактике? – спросил Ахилл. – Его мысли относительно развертывания армий в сражении скорее фантазия, нежели реальность. Вероятно, вам следовало бы почитать «Покорение галлов» Цезаря.

Элеонора ответила прямым взглядом.

– Уже читала.

Они добрались до пересечения дорог и повернули на юг. Как только под колесами оказалась главная дорога, движение кареты стало более плавным. Ахилл перестал задевать Элеонору, и она вернулась к созерцанию ландшафта за окном.

Ахилл смотрел, как тело Элеоноры качается в такт движениям кареты. Она не сидела напрягшись, как это делают многие, а свободно покачивалась.

Она занималась любовью точно так же, двигаясь в такт, не сопротивляясь сладкой тирании желания. Его издевки, предназначавшиеся ей, теперь задели его самого. Ее стоны и крики были сладкими, спонтанными. Тело Ахилла напряглось. Удовольствие, которое она доставила ему, оказалось большим, чем он ожидал. Намного большим, чем просто обладание ею. Это помешало ему узнать, насколько ее страсть разжигала его собственную.

Ахилл молча обругал Элеонору. Ее страсть, очевидно, проходила. Как еще объяснить то, что она играет в эту жестокую игру? Изучая ее настолько близко, насколько он мог, Ахилл по-прежнему не мог найти жестокости, которая должна была быть в ней. Ошибается ли он? Было ли это за стеной, которую он увидел в ее поразительных зеленых глазах?

Внешне Элеонора сидела спокойно. Единственным намеком на ее тревогу была рука на коленях, сжавшаяся в кулак. Может, это уязвимость, которую она прятала от него? Или только лед?

Элеонора, нахмурившись, повернулась к Ахиллу.

– Когда мы снова повернем на восток? Приближается еще одна гроза. Мы попадем в нее, если будем продолжать двигаться на юг.

– Мы не поедем на восток.

– Что? – бледнея, спросила Элеонора. – Я думала, что замок Д'Ажене находится прямо на востоке отсюда.

– Он, да.

– Но мы едем на юг.

– Мы, да.

– Прекрати отвечать, как чертов иезуит! Куда мы едем? Ты говорил, что мы направляемся к твоей матери.

– Да. Моя мать – настоятельница женского монастыря святых сестер, называемого монастырем Святой Валерии.

– Настоятельница!

Ахилл опустил ноги на пол и наклонился к Элеоноре.

– Да, мадам графиня, женщина, которую вы обвинили в связи с неверным, теперь монахиня. Вы хотите отказаться от своих слов? Мы можем вернуться в Дюпейре до того, как разразится гроза. Сознайся в этой лживой игре, Элеонора!

Рука на коленях Элеоноры задрожала.

– Я не могу, – прошептала она. – Это не ложь.

Ахилл отодвинулся.

– Ты очень хорошо играешь в эту бессердечную игру, – зло произнес он, ударив ногой по сиденью рядом с Элеонорой, и она подпрыгнула. – А я более чем хочу заставить тебя заплатить, когда ты проиграешь.

Несколько часов подряд они ехали на юг. Гроза захватила их, но кучер по-прежнему гнал лошадей с сумасшедшей скоростью. Элеонора сидела, уставившись в страницы книги де Сакса, как бы впитывая его, ее глаза блуждали по описаниям, как формировать боевые ряды, в то время как Ахилл молчал, погруженный в собственные черные мысли. Обдумывал ли он, как собирается заставить ее заплатить? Она поежилась. Возможно, в конце концов она попросит тетю Женевьеву рассказать все то, что говорят о нем.

Дождь усиливался. Тяжелые капли все чаще и чаще брызгами влетали в окно, и Элеонора отвязала кожаную занавеску. Стало темно, и она больше не могла читать.

Скоро они неслись по лужам, сопровождаемые прерывистым звуком постоянно гудящей воды, отбрасываемой под карету колесами. Элеонора думала о своем детстве в доме, расположенном высоко в горах в Венгрии. Европейцы называли мадьярские крепости орлиными гнездами, но для нее древние цитадели, построенные, чтобы противостоять гуннам, туркам и татарам, означали безопасность. Камни защищали от всех, кроме Бога… и дьявола.

«Гроза, гроза, – подумала Элеонора, – если бы только она ушла». Она почувствовала себя разбуженной ночным кошмаром, тревога детства перекрыла тревогу взрослой Элеоноры. Графиня потрясла головой, стараясь избавиться от наваждения. Дождь, ослепительная молния, гром. И сквозь все это она слышала маниакальный смех кучера.

Ахилл, казалось, вышел из погруженности в себя.

– Эрве наслаждается своей работой, – прокомментировал он.

– Наслаждается! – Сверкнула молния, через несколько секунд раздался раскат грома. Элеонора заморгала, не успев сдержаться. – Ахилл, это становится опасным. Наша карета с багажом отстает на час. Нет никого, кто бы…

Карета повернула. Элеонора схватилась за кожаный ремень. Вода полилась ручьями, и Эрве закричал от восторга.

– Твой кучер сумасшедший!

– Конечно! Какая польза от нормального кучера? Он будет останавливаться перед каждым препятствием.

Снова молния и гром, на этот раз почти одновременно. Элеоноре удалось сохранить внешнее спокойствие, но внутри у нее все сжалось. Она ненавидела свой страх перед грозой, она ненавидела себя.

«Думай о доме», – сказала она себе. В голове у Элеоноры издевательски хихикал голос: «Думай об этом». Элеонора раздраженно заворчала и бросила книгу в спинку сиденья Ахилла.

– Ты – сумасшедший, я – сумасшедшая. – Она потерла руками лицо. – Почему я здесь? Скажи мне, что это ночной кошмар. Святой Стефан, как я могла быть такой дурой?

– Элеонора…

– Что? Не «мадам графиня»? – Она сжала руки в кулаки перед собой. – Мадам идиотка будет лучше!

Снова сверкнула слепящая молния: Гром. Смех. Элеонора закрыла уши руками и наклонилась вперед.

– Боже, я ненавижу грозу, – закричала она.

– Элеонора! – Ее спину обняла рука. – Элеонора, послушай меня. До реки здесь нет места, где можно остановиться. Элеонора, ты слышишь меня? Мы должны переправиться через реку, прежде чем сможем… – Гром прервал Ахилла.

– Заставь его прекратить смеяться! Заставь его… Да, да, я слышу тебя! – Элеонора отодвинулась от Ахилла, крепко обнимая себя. – Я слышу тебя! Я слышу тебя! Перевези нас через реку.

Ахилл постучал в окошко кучеру. Тот открыл его и посмотрел с сумасшедшей улыбкой. Капли дождя стучали по нему, колотили по его кожаной шляпе.

– Да, месье? – закричал он. Его изрядно кустистые брови, казалось, двигались независимо друг от друга. – Вы хотите, чтобы я ехал быстрее? – Элеонора не могла поверить, как этот человек мог быть переполнен радостным весельем.

– Перестань хихикать, Эрве.

– Это лошади, месье. Счастье, счастье – они не были так счастливы с тех пор, как вылетели из Парижа! Но я скажу им. Не знаю, послушают ли они, но я скажу им. – Окошко захлопнулось.

– Скоро мы будем у реки, – сообщил Ахилл, поворачиваясь к Элеоноре. Он остался сидеть рядом с ней, хотя она во мраке кареты не видела его глаз. – Покончим с этим, Элеонора.

– Ты покончишь с этим, – бросила она. – Забудь, что ты видел этот рисунок. – Страницы альбома с набросками его матери остались у нее в голове. – Хотела бы я, Боже, чтобы могла…

– Хотел бы я, Боже, чтобы пришли твои братья, – резко продолжил Ахилл. – Что они за мужчины, если послали женщину отомстить за себя?

– Они из тех, кто воюет. А это месть всей нашей семьи. Мы, мадьяры, бьемся, когда нас обижают, Ахилл. Последние сто пятьдесят лет мы воевали с турками, а когда мы не воюем с ними – воюем с королем. Тридцать лет назад Йозеф, эрцгерцог Австрийский, был королем Венгрии. Принц Ракоци и пол-Венгрии поднялись, чтобы бросить ему вызов. Моему мужу было двенадцать. Он один уцелел из своей семьи. Мы согласны, чтобы нами правили. Но мы сражаемся, когда должны.

Ахилл наклонился к ней:

– Так поступаем и мы, ублюдки.

Элеонора посмотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Как много она должна рассказать ему? Она снова и снова задавала себе этот вопрос на протяжении долгих часов, проведенных в карете. Если она расскажет ему все о планах своей семьи, его злость обратится в ненависть и презрение. Он был опасным человеком, но лишь мысль о презрении остановила ее, презрение к ней, презрение в его глазах, которое она не смогла бы вынести.

– Зло, причиненное нам, будет отомщено. – Элеонора расцепила руки и положила их на юбки. – Я была… второй – это не твой дуэльный термин? Я должна была соблазнить тебя пойти со мной и…

– Встретить твоих братьев в месте по их выбору, не моему, – закончил Ахилл за нее.

«Нет, – мысленно ответила Элеонора. – То, что ждет тебя в Вене, совсем не так благородно».

– Что я должен считать причиной такой жажды моей крови? – спросил Ахилл, но так лениво, словно и не ждал ответа. Тыльной стороной ладони он провел по щеке Элеоноры. – Если бы их гнев родился сейчас, конечно, я бы хорошо понял. Я думаю, ни один брат не будет спокоен, если его сестра находится в руках человека, не являющегося ее мужем. Особенно в руках человека, с которым он дрался в бою.

– Их ярость будет неоправданна. Я так же проклята, как и ты.

– Да, мадьярка согласилась, так ведь?

Она согласилась. И еще… Руки Элеоноры перестали дрожать. Она согнула пальцы. Не было колебаний и боязни. Ее ужас ушел, исчез, как коса в летней траве. Она не будет больше трусить перед ним. Она любила его, но любовь была невозможна, она должна похоронить ее в себе навсегда.

Элеонора подняла голову, расправила плечи и повернулась к Ахиллу.

– Я согласилась. Но это было мое тело, которое я согласилась отдать тебе прошлой ночью. Мое тело я согласилась везти в этой карете. Только мое.

Посмотри мне в глаза, Ахилл. Стена все еще стоит. Я отдала тебе свое тело, но остальное я тебе не дала. Мой разум, моя душа – моя венгерская душа – по-прежнему принадлежат мне.

Элеонора сидела в одиночестве на берегу реки. Рев проносящейся воды заглушал даже стук дождя по крыше кареты. Снаружи Ахилл и кучер стояли на краю моста и думали, что делать дальше. Мост был поврежден, хотя и не разрушен.

Она ждала, глядя на перевязанный портрет Эль-Мюзира. «Если бы у меня вообще было какое-то мужество, – подумала Элеонора, – я бы выбросила эту отвратительную вещь в реку». Нет, это стало бы уже подлостью, а не трусостью. Как бы то ни было, прошедших часов не исправишь. И не облегчишь боли, которую она причинила Ахиллу.

Несколько мгновений спустя дверца кареты распахнулась. Ахилл посмотрел на нее, не обращая внимания на воду, заливавшую ее.

– Нам придется переходить реку вброд, – прокричал он. – Эрве хочет попробовать по мосту с лошадьми и каретой. – Сверкнула молния, и сразу же раздался гром. Ахилл посмотрел через плечо, потом повернулся и протянул руку. – У нас нет выбора. Гроза слишком близко.

Элеонора подала руку и вышла из кареты. Поток дождя заставил ее оступиться, но она удержалась на ногах и направилась к мосту.

Вода бурлила вокруг древних каменных свай. Обглоданная половинка луны на глазах Элеоноры исчезала в беловато-сливовой дымке. Огромная старая ива раскинулась у другого конца моста перед валунами, которые, казалось, вырастали прямо из-под земли. Перед нею по-прежнему находилась дорожка размером чуть больше ширины кареты, выглядевшая твердой.

Элеонора глубоко, почти с облегчением вздохнула. С какими еще физическими препятствиями она могла встретиться впереди? Она подобрала свои тяжелые сырые юбки и начала переход. Чулки были видны до колен, но это было лучше, чем путаться в юбках. Прежде чем Элеонора сделала второй шаг, она почувствовала на своих плечах руки.

– Не спеши, – сказал ей в ухо Ахилл. – Медленнее.

Элеонора кивнула и продолжила движение. Давление рук Ахилла было не сильным, но уверенным, и его присутствие сзади давало ощущение надежности, большей, чем камни под ногами. Оно успокаивало ее сильнее, чем ей хотелось бы признать это.

Вода прибывала. Грязно-коричневая муть начала захлестывать уже скользкие камни. Руки Ахилла крепче сжали Элеонору. Это придало ей уверенности и позволило сконцентрироваться на каждом шагу, на каждом камне, куда она ставила ногу.

– Примерно туда, – сказал Ахилл.

Скоро Элеонора увидела длинные и тонкие ветви ивы, раскачивающиеся взад-вперед от дождя и ветра. Еще два шага. Потом один.

Давление на ее плечи прекратилось.

– Ахилл…

– Туда, – произнес Ахилл, указывая на валун-укрытие за ивой. Позади Ахилла Эрве начал подводить к мосту упирающихся от испуга лошадей. Элеонора направилась к валуну, потом поняла, что Ахилла сзади нет. Она повернулась. Ахилл был уже на середине моста и помогал кучеру.

Еще два камня внезапно отскочили.

– На помощь, – заорала Элеонора. – Река… Кожу головы закололо. В воздухе запахло горелым.

Молния. Элеонора присела, чтобы прыгнуть к валуну… Но не смогла вздохнуть.

Ива разорвалась на части.

Тяжелый воздух. Вода. Сырая, текущая, серая, темно-серая, почти черная… Черная.

Дымка снов Элеоноры, смеющихся дьяволов и черных ангелов, медленно исчезала в пробуждении. Она снова начала ощущать свое тело, а уши начали слышать. Она слышала… тишину. Сладкую блаженную тишину. Без стука капель дождя. Без грома. Без гула реки. Она повернулась и потянулась.

Раздался женский смешок.

– Вы видите, месье? – произнес незнакомый женский голос. – Она всего лишь утомилась до изнеможения от всех этих волнений. Хороший сон, и ваша жена будет в прекрасном настроении.

Жена? Элеонора открыла глаза. Она находилась в чьей-то спальне. Маленькой и простой, как и женщина, стоявшая у края ее кровати и смотревшая на нее.

– Ахилл? – позвала Элеонора. Осознание того, что она спит, привело ее в замешательство. Она ощутила свою голову – та была завязана полотенцем.

– Я здесь, – ответил Ахилл, кладя свою руку на ее. Он стоял в одной рубашке рядом с кроватью. – Молния ударила в иву. Миссис Фремо и ее муж оказались так добры, что пустили нас к себе.

– Лошади? Эрве?

Ахилл расплылся в улыбке. «Ему не следовало этого делать», – хмельно подумала Элеонора. Это заставляло ее забыть, насколько он опасен. Это заставляло ее забыть все, кроме той ночи у камина.

– Эрве одобрил бы порядок твоих вопросов, – ответил Ахилл. – Они все ужинают в конюшнях. С ним все в порядке, как и с лошадьми.

Миссис Фремо просияла улыбкой:

– Думаю, вы не откажетесь от супа, мадам. Он очень вкусный. Ваш муж может это подтвердить.

– Мойму?.. – Элеонора оборвала себя на полуслове, почувствовав, как Ахилл сжал ей руку. – Суп – это звучит замечательно. Спасибо. – Миссис Фремо присела в реверансе и проворно вышла из комнаты, ее деревянные башмаки прогрохотали по полу.

Когда они с Ахиллом остались одни, Элеонора повернулась к нему.

– Что это еще за же?..

– Тс-с, – прошептал он, прикладывая палец к ее губам. И многозначительно посмотрел на тонкие занавески в дверном проеме. Понизив голос, Ахилл сказал: – О некоторых ошибках не стоит беспокоиться.

– Я хотела бы, чтобы эта мысль вернула тебя назад в замок Дюпейре.

– Я сказал ошибки, а не ложь.

Элеонора опустила глаза и снова ощутила повязку на голове.

– Я ударилась? Я не чувствую никакой боли.

– Миссис Фремо обмотала тебе голову, чтобы ты не намочила постель. Он наклонился и стал разматывать полотенце. Длинные золотисто-каштановые пряди упали тяжелыми локонами на них обоих, и полотенце запуталось в них.

– Делай сама, – раздраженно сказал Ахилл. Элеонора хихикнула:

– Беспорядок, правда?

Ахилл медленно поднял руку, давая возможность влажным шелковым прядям соскользнуть с рук, и отвернулся.

Он подошел к камину и начал перемешивать угли, не обращая внимания на боль в ноге, возникшую, когда он встал на колени. Лошадь ударила его копытом по левому бедру, и на его штанах для верховой езды проступило пятно крови.

Он сказал Элеоноре, что молния ударила в иву. Верно. Сказал, что она упала в воду. Верно. Но не сказал, как испугались лошади, как они ржали и брыкались, когда переходили по мосту, волоча за собой карету, как одно из колес чуть не задело ее голову.

Выворачивающий внутренности наизнанку ужас охватил Ахилла, когда он вспомнил эту картину. Он отогнал видение. Ахилл не хотел, чтобы Элеонора умерла. Он всего лишь хотел, чтобы она признала свою ложь.

Но если бы она была мужчиной, смерть была бы как раз тем, к чему он стремился. Ее игры угрожали всему, во что он верил, всему, чем он жил. Смерти, вот чего он пожелал бы. И Элеонора бы ее получила.

Позади себя он услышал шуршание Элеоноры, отбрасывающей полотенце, покрывавшее ее волосы. Ахилл попытался не обращать внимания на звуки, но не мог. Он никогда не проводил время с женщиной подобным образом: вечером, вдвоем в комнате, и без любовных отношений – да и не мог бы. Он оставил попытки игнорировать интимные звуки, доносящиеся сзади, прислушался к ним и почувствовал странное умиротворение.

Но оно не захватило его, и Ахилл встал.

– Мы доберемся до Валерии не раньше чем завтра поздно вечером.

Шуршание прекратилось, затем возобновилось снова.

– Неудобно, а? – спросила Элеонора, в ее голосе прозвучал сарказм. – Думаю, ты поймешь, что я не испытываю большого желания просить прощения. Но спасибо, что привез меня сюда.

Ахилл посмотрел на языки пламени в камине.

– Счастье улыбнулось, – с иронией заметил он. – Это отдельно стоящий крестьянский дом, и мне не верится, что у супругов Фремо нет желания задать нам массу вопросов.

– Ты бы стал отвечать на них, если… Ахилл, ты ранен! Ахилл посмотрел на Элеонору, которая в ночном халате из почти прозрачного батиста спешила к нему.

– Меня лягнула лошадь. Бывало, что неумелые брадобреи царапали меня сильнее.

Элеонора встала на колени рядом с Ахиллом, ее неподвязанные волосы рассыпались по плечам, сверкнула кремовая кожа там, где запахивался халат. Нежными пальцами Элеонора начала удалять ткань штанов из раны. Ахилл взял ее за запястья.

– Пустяки.

– Ахилл, рана может оказаться опасной, – сказала Элеонора, ее серьезные зеленые глаза вглядывались в него. – Нужно посмотреть. Мы должны послать за доктором.

Прежде чем Ахилл понял, что Элеонора делает, она встала, повернулась лицом к занавеске дверного проема и крикнула:

– Миссис Фремо! Пошлите за… – Ахилл рукой закрыл Элеоноре рот.

– Никаких докторов. Не требуется ничего большего, как Эрве, который промоет царапину вином и перевяжет ее.

Элеонора отбросила руку Ахилла.

– Не будь глупцом! Доктор… где эта женщина? Миссис Фремо! – Элеонора направилась к дверному проему.

Ахилл положил Элеоноре руку на плечо, чтобы остановить ее.

– Оглянись, Элеонора, – понизив голос почти до шепота, сказал он. – Ты видишь где-нибудь распятие?

– Распятие? – переспросила Элеонора, нетерпеливо оглядываясь по сторонам. – Говорит ли это о чем-нибудь? Тебе нужен доктор, а не священник.

– Здесь нет распятий, потому что эти люди гугеноты. Протестанты. Они не следуют правилам римской церкви. А это противозаконно во Франции, Элеонора. Пошлешь за врачом, откроешь их веру – пошлешь этих людей на каторжные работы.

– На каторжные работы? – вскрикнула Элеонора. – Нет, о Боже, нет, я не имела в виду… – Она задрожала и прижала руки к животу, словно ее тошнило от мысли, что она чуть было не натворила.

– Я не знаю, как обстоят дела с этим в Венгрии, – продолжал Ахилл, его рука скользнула с плеча Элеоноры к шее, – но во Франции религия – это государство, и те, кто иной веры, чем король, – предатели.

– В Венгрии? – хрипло переспросила Элеонора. – Какой смысл говорить о литургии или ткани для риз, когда венгерских детей крадут у их матерей и отцов и делают турецкими рабами?

За занавеской раздался торопливый приближающийся топот деревянных башмаков. Миссис Фремо вбежала в комнату в той особой манере, которая свойственна привыкшим носить деревянные башмаки.

– Да, мадам, да? Я ходила за прекрасным свежим маслом для вашего супа. – Она остановилась, гулко стукнув башмаками, когда увидела, что Элеонора стоит согнувшись и держась руками за живот.

Ахилл помог Элеоноре добраться до кровати.

– Жена чувствует себя не так хорошо, как она думала. Может быть, тот суп, о котором вы упоминали…

– Ох, дорогая… ох, дорогая, – закудахтала миссис Фремо, прерывисто дыша. – Почему вы не сказали об этом, месье? Мадам следует быть осторожнее с маленьким в пути.

– Маленьким?.. – Целая секунда потребовалась Ахиллу, чтобы понять, что пробормотала хозяйка, но по белому лицу Элеоноры было ясно, что она поняла это сразу же.

– Нет, нет, не это, – умудрилась произнести Элеонора. – Меня всего лишь все еще немного знобит.

– Конечно, конечно, – снисходительно согласилась миссис Фремо. Она взяла единственную подушку. – Идите сюда. Ложитесь и немного отдохните. Идите же. – Женщина продолжала суетиться возле кровати, поправляя и разглаживая белье.

– Это ваш первый? – спросила она, но пауза после вопроса была слишком короткой, чтобы успеть ответить. – У меня самой было семь. Потеряла только двоих. Господи, благослови их души.

– Спасибо, миссис Фремо, – произнес с поклоном Ахилл, отпуская хозяйку.

– Это женский разговор, месье, – ответила та, отмахиваясь от его предложения, и снова повернулась к Элеоноре. – Знаете, мои дети рождались каждый год, пока я и Жюль поняли… – Она бросила шаловливый взгляд на Ахилла. – А ваш месье выглядит даже здоровее моего Жюля.

Она наклонилась и прошептала:

– Если вам нужен совет… ну, я скажу, то, что происходит между мужем и женой, – их личное дело. Любовь не всегда должна означать много детей, если вы понимаете, о чем я.

– Спасибо, миссис Фремо, – сказал Ахилл, подводя хозяйку к занавешенному проему. – В данный момент, однако, думаю, что еда мадам нужна больше, чем совет.

Женщина подмигнула и помахала рукой бледной Элеоноре, но Ахилл вытолкнул ее за занавеску, прежде чем она успела сказать что-то еще.

Потрескивание огня в камине было единственным звуком в комнате. Ахилл вернулся к кровати и сел.

– Извини.

– Она безвредна, – ответила Элеонора, хотя продолжала смотреть на огонь. – Это мелочь по сравнению с той болью, которую я причинила тебе. У тебя есть существенная причина ненавидеть меня.

– Возможно, много причин. – Ахилл намотал прядь волос Элеоноры на палец. Было так легко наклониться и поцеловать ее. Попробовать ее. Скользнуть в нее.

– Боже правый! – произнес Ахилл, отворачиваясь от Элеоноры и запуская руки себе в волосы. – Что ты сделала с моей жизнью? Когда это закончится и я выиграю, тебе придется дорого заплатить.

– А если не выиграешь? – тихо спросила Элеонора.

– Тогда ты окажешься немного лучше, чем человек, которого ты называешь моим отцом, – ответил Ахилл.

Он отодвинул занавеску и вышел.

Элеонора спала неспокойно. Она решила, что просыпалась несколько раз за ночь, думая, что чувствует Ахилл, спящий рядом, но когда задолго до рассвета она очнулась, то обнаружила, что она одна. К тому моменту, когда Элеонора оделась с помощью миссис Фремо, Ахилл заставил сумасшедшего кучера приготовить карету и лошадей.

Быстро перекусить хлебом и сыром – единственное, что ей было позволено, прежде чем Эрве с ухмылкой и шевелением своих кустистых бровей поторопил ее сесть в карету.

– Лошади, кажется, оправились от испуга, – сказала Элеонора кучеру из кареты. Если поговорить с ним, может быть, он не будет так смущать ее. – Ты, наверное, провел с ними всю ночь.

– Все леди немного не в себе, после такого, как это, неприятного начала. – Кучер внимательно посмотрел на Элеонору, потом через плечо на ожидающего Ахилла. – А, месье?

Ахилл одарил Эрве взглядом, более острым, чем некоторые сабли.

– Валерия, к ночи, – единственное, что он произнес и последовал за Элеонорой в карету с обернутым кожей пергаментом в руке.

– Хо-хо, – сказал кучер и клацнул зубами. Он закрыл и запер дверь, и Элеонора услышала его бормотание. – Это становится даже лучше, чем покидать Париж.

Дорога была тяжелой, весь долгий чудный день прерывался ругательствами Эрве. Буря покрыла дороги обломками веток и кустов, и даже там, где они были чистыми, торчали булыжники, намытые дождем.

В отличие от этого хлещущего и плещущего водой юга ее путешествие из Вены в замок Дюпейре прошло спокойно. Она останавливалась только в более-менее крупных городах и спокойно ждала поваров и их яств с кухонь.

Элеонора вспомнила, как дружелюбно она была настроена, когда сошла с лодки, привезшей ее из Вены в Пассау, и обнаружила, что ей придется ждать еще один день, чтобы нанять карету. Теперь она поняла, что доброжелательность не в ее характере и не она делала ее дружелюбной, а нежелание встречаться со злобным дьяволом, к которому она направлялась, чтобы соблазнить.

Но это нежелание ничего ей не дало. Какой наивной она была! Элеонора посмотрела на Ахилла, сидящего напротив нее, поглощенного чтением о Тристане. Даже отдыхая, этот человек излучал вокруг себя энергию, внушал власть и умение управлять людьми. Подумать только, она полагала раздразнить и спровоцировать такого мужчину последовать за ней в Вену, чтобы там встретиться…

Элеонора отвернулась, ее взгляд стал невидяще скользить по зеленым холмам восточной части Франции. Идиотка! Она действительно раздразнила и спровоцировала его, но он едва ли был человеком, который станет молить ее о знаках внимания, стоя за закрытой дверью. Он вообще не из тех людей, которые умоляют о чем-нибудь.

Поздним утром они остановились на непродолжительное время, чтобы перекусить круглой ржаной булкой и мягким молочно-белым сыром, вымоченным в кислом невыдержанном эле. Примерно в два или три часа дня, когда большинство цивилизованных людей садятся за стол, чтобы нормально пообедать, Ахилл разрешил им ненадолго прервать путешествие, и в этот раз к хлебу и сыру добавились пара кусочков холодной говядины, и вино не было слишком разбавлено водой.

Почти смеркалось, когда Ахилл наконец отложил книгу.

– Темнеет, – заметила Элеонора. – Нам следует скоро остановиться.

Ахилл не ответил ей, но открыл окошко к кучеру.

– Фонари. – Это было все, что он сказал.

– Ай, месье, – проскулил Эрве. – Я отлично вижу. Через часок-другой взойдет луна. Она почти полная, и облаков не так много, чтобы все время скрывать ее.

– Фонари, Эрве. И держать их найди крепких мальчишек. Я не хочу потерять их где-нибудь в горах.

– Сейчас я скажу вам кое-что, месье. По правде говоря, я не потерял еще никого. Однажды одного сбросили духи, вот и все. Нашли через пару дней. Да и лошади любят их мало.

– Крепких.

– Да, месье. Крепких, – отозвался Эрве и через минуту добавил: – Я найду отличных толстых ребят. Они поедут с нами в горы, отлично. На неделю. – Ахилл захлопнул окошко на последних словах бормочущего кучера.

– Мы собираемся в горы? Ночью? – спросила Элеонора.

– Уверен, что храбрая мадьярка не уклонится от ночной поездки.

– Конечно, нет. Я живу в горах, – ответила она, чувствуя укол досады, что попалась Ахиллу на удочку. – Но в ночное время мы ездим на лошадях. А сейчас мы в карете без посыльных и факелов, лишь только с вашим сумасшедшим кучером… – Элеонора замолчала и сердито показала на завязанный пергамент. – Это дело не стоит того, чтобы рисковать жизнью.

– Ты хочешь отнять у меня прошлое, все, что у меня есть, – сказал Ахилл. – Зачем играть словами относительного моего будущего? На войне есть вещь, называемая degat – полное опустошение пространства, чтобы лишить врага возможности найти провиант, фураж или укрытие. Именно это ты хочешь сделать с моей жизнью.

– Именно это Эль-Мюзир проделал с моей семьей. Он был врагом, угнетавшим нас, не дававшим нам обрести мир. Он убил моего брата. Он погубил Имри.

– Что означает лишняя смерть на поле боя?

– Не было поля боя? Имри было пять лет. Эль-Мюзир однажды разъярился, а Имри попался на пути – поэтому и погиб. Моя мать так и не оправилась после этого потрясения. Даже после того, как мы долгие годы не видели Эль-Мюзира, после того, как она родила Габриэля, меня и Кристофа. Даже это не поколебало ее ненависти, а ее ненависть принадлежит всем нам.

Ахилл наклонился к Элеоноре.

– Я не сомневаюсь в вашей ненависти к этому Эль-Мюзиру. Не сомневаюсь в зле, которое он причинил твоей семье. Но он не тот человек, который породил меня. Признай эту ложь.

– Черт тебя дери! Разве ты не опирался в своей жизни на что-то, что казалось бы единственно реальным в твоей жизни?

– Да, – ответил Ахилл тихим, смертельно спокойным голосом. – На то, что ты пытаешься отобрать у меня. Шевалье Константина Д'Ажене, моего отца.

Элеонора прикрыла глаза и отвернулась. Ахилл пересел на сиденье рядом с нею.

– Нет, мадам. Я не позволю тебе отвернуться. – Он схватил Элеонору за подбородок и заставил смотреть на себя. – Пока мой отец жил, он был моим учителем. «Старая Франция была лучше, – говорил он мне, – когда истинное ее благородство, а не клиенты королевского сапожника с пряжками по последней моде, собирались под королевскими знаменами на поле брани». Он рассказывал мне истории о шевалье, обо всех Д'Ажене, служивших у Чарльза Мудрого, Чарльза Сумасшедшего, Франциска I и Генриха IV. И он пел мне песни трубадуров. Он пел о Тристане, Изольде, Роланде и Карле Великом.

Элеонора почувствовала, как сжалось ее горло.

– И ты верил этим рассказам, так ведь? – прошептала она. – И принял эти песни сердцем и внял их словам.

Ахилл отпустил Элеонору и отвернулся.

– Внял? Мой отец умер, когда мне было девять лет. Именно тогда я открыл для себя, что мир не такой, каким он должен быть. И все страстные слова, которые я кричал из башен семейного замка, стали ничем, лишь пустословием людей, чьи кости давно уже обратились в прах.

Он повернулся на сиденье, и Элеонора увидела, как сжалась его рука, словно на эфесе шпаги.

– Это произошло со страстными словами? – тихо спросила Элеонора. – Или с сердцем мальчика, кричавшего их?

– Не имеет значения. И то и другое теперь прах.

– Разве? Слова по-прежнему твои. Если они смогли затронуть сердце мальчика, почему они не могут сделать то же самое для мужчины?

– Нет, не могут. – Голос Ахилла стал жестким, в нем слышалась горечь. Он обвил руку вокруг шеи Элеоноры и намеренно ткнул пальцем ей в кожу под ухом. – Мальчик кричал своему умершему отцу, Элеонора. Мужчина носит на своем теле много шрамов, некоторые из них могут сделать из него героя, другие проклянут его душу, но самые глубокие раны остаются от кнутов учителя-иезуита, который обнаружил слезы мальчика в убежище его отца. Тогда, мадам, я начал внимать своим урокам.

Ахилл ждал, что Элеонора закричит от боли, взмолится, чтобы он отпустил ее. Но она прямо встретила его взгляд, только легкое напряжение в уголках ее глаз говорило о боли, которую он ей причинил.

– Этот выстрел по мне, – процитировала Элеонора, – и я награда, и пока не мертва.

Мгновение спустя Ахилл почувствовал спокойствие внутри себя, ощущение того, что он не одинок.

– Ты читала Бейлина, – произнес он, ослабляя руку, державшую Элеонору.

– Видите, месье? – мягко сказала Элеонора. – Слова не обратились в прах.

Ахилл приблизил свои губы к ее губам.

– Но сердце – да, – сказал он, и Элеонора почувствовала его дыхание на своих губах.

– Я ни в чем не ошибаюсь. – Глаза Элеоноры были полуприкрыты.

– Ну, а я говорю, что ошибаешься. – Ахилл отодвинулся. – И именно поэтому, мадам, мы в карете, без посыльных и факелов, едем ночью только с сумасшедшим кучером и нетерпением.

Элеонора отодвинулась в угол и резко бросила:

– Иди к черту, Ахилл.

– Это то, что ты думаешь?

Настал ее черед сжать кулаки.

– Нет! Что бы ты обо мне ни думал, не это у меня в голове. Оставь меня. Дай мне возможность нанять карету в ближайшей деревне. Я уеду прочь. Ты никогда меня больше не увидишь. Я поеду на север, потом на восток, в Регенсбург, буду в Пассау, в…

– Элеонора. – В карете было почти темно, но он знал ее лицо, знал, какие чувства мелькают в ее глазах и на так легко читаемом выражении лица. Осознание', что он никогда впредь не увидит этих чувств, пригвоздило его к сиденью.

– Элеонора, мы едем в горы к святым сестрам монастыря Святой Валерии, потом снова спустимся вниз. Затем направимся на север. В замок Д'Ажене. Не в Регенсбург. Не в Пассау. Не в Вену.

Глава 17

Чем выше они поднимались, тем гуще их охватывал плотный и клубящийся туман. Оранжевый свет фонарей форейторов освещал тяжелый белый туман, словно преисподнюю. Колеса кареты громыхали по камням на дороге, а звук разносился так, как будто они ехали в закрытой комнате.

Элеонора вцепилась в кожаный ремень. «Правду, Элеонора, – сказал Ахилл ей в гроте. – Правда имеет значение. В мире притворства и положения в обществе…» Что он будет делать, когда осознает, что человек, который мог убить ребенка безо всякого сострадания, действительно был его отцом?

– Не принимай близко к сердцу, – сказала она притихшему Ахиллу. – Ничего не говори своей матери об этом портрете. Подари ей что-нибудь. Пожертвование из милосердия, как это делают сестры. Тысячу луидоров. Две тысячи. Я заплачу. Потом мы попрощаемся и спустимся вниз. – Элеонора, настаивая, наклонилась вперед, ближе к нему, касаясь его, чтобы убедить.

– Благотворительность святых сестер из монастыря Святой Валерии действительно заключается в принятии под свое крыло дочерей из благородных семейств, – ответил Ахилл, в его голосе звучали ирония и горечь. – Дочери Франции могут оказаться очень дорогими. Они могут «отдыхать» в монастыре до девяноста лет, заплатив не больше пяти-шести тысяч луидоров. А приданое для той же дочери может обойтись раз в десять больше.

Элеонора откинулась на спинку сиденья и согласно сказала:

– Как у дочерей мадам де ла Шейляр. – Она почувствовала на себе изучающий взгляд Ахилла.

– Вы, кажется, обеспокоены этим, – заметил он. – Разве в Венгрии не так?

– В Венгрии не так много неудобных людей, которых прячут, как зимнюю одежду, – произнесла она голосом с изрядной долей уверенности в своей правоте. – Поэтому так много людей погибло в войнах. Мой дед рассказывал мне, что однажды он ехал в течение трех дней по большой венгерской равнине, не встретив ни единой живой души. Турки… – Она замолчала, слова повисли в воздухе между ними.

– Ах, да, – ответил Ахилл, поднимая непромокаемую накидку. – Турки.

Карета замедлила ход и остановилась. Элеонора выглянула наружу и увидела лишь две огромные деревянные двери, едва различимые в тумане. Эрве спрыгнул на землю и от души дернул за шнурок колокольчика, висевшего с одной стороны. Тот отозвался поспешным звоном, прозвучавшим в гнетущем молчании.

– Слишком поздно, – сказала Элеонора, глядя через плечо Ахилла. – Возможно, они все легли спать.

– До заутрени в полночь? – с сарказмом спросил Ахилл. – Это не имеет значения. – Эрве снова нетерпеливо потянул колокольчик.

Одна из дверей приоткрылась. За ней, зевая, стояла монахиня, ее головной убор сидел криво, как будто был надет впопыхах.

– В чем дело? – неприветливо спросила она.

– Гости, – спокойно ответил Эрве.

– Что еще за гости подкрадываются после наступления темноты? – с ухмылкой произнесла монахиня. – Скажите им, чтобы пришли после рассвета, завтра утром.

Она начала закрывать дверь, но Эрве просунул свою мозолистую руку, чтобы помешать ей.

– Они не хотят ждать до рассвета. Они хотят встретиться с настоятельницей сейчас.

Сестра засмеялась.

– Они хотят увидеть настоятельницу? Тогда скажи им, чтобы они пришли после вечерни. До тех пор она будет занята.

– После вечерни! А потом вы мне скажете, что она ужинает, – фыркнул Эрве. – А я вам сейчас скажу, что месье Д'Ажене не собирается ждать, пока его мать поужинает.

– Месье Д'Ажене, – выдохнула монахиня. Она посмотрела на карету и перекрестилась. – Ох, мы не… Он не… Боже мой. Боже мой. – Она повернулась и скрылась в тумане, оставив ворота открытыми.

Ахилл с треском распахнул дверцу кареты. Эрве поспешил выдвинуть ступеньки.

– Разве ты собираешься идти туда? – спросила Элеонора Ахилла. – Мы явно не желанны.

Ахилл вышел из кареты с непромокаемой накидкой в одной руке, а другую он подал Элеоноре.

– Именно так, – согласился он.

Элеонора посмотрела на протянутую Ахиллом руку. Ей вдруг опять захотелось оказаться перед разлившейся рекой. Почему ступить на тот разваливающийся мост было легче, чем сделать один шаг из кареты?

Элеонора оперлась на руку Ахилла и вышла. Ахилл не двинулся с места, а задержал ее руку в своей и повел Элеонору к скрытому ночью монастырю.

К удивлению Элеоноры, Ахилл, оказывается, знал дорогу вокруг.

– Ты, наверное, часто ее навещал, – заметила она, – послушный сын…

– Моя мать отдала это распоряжение на следующий день после моего совершеннолетия. Я сопровождал ее сюда одиннадцать лет назад. С тех пор я ее не видел.

Приятный запоминающийся тембр женского голоса, распевающего один из псалмов, донесся справа. Ахилл свернул налево, мимо здания капитула, где вершились дела монастырские, через вход по лестнице вверх избитыми каменными ступеньками. Наверху они прошли еще через одну дверь, направо к открытой аркаде, где завитки тумана клубились в проходе массивных каменных колонн, и прошли через последнюю дверь.

Восточные ковры скрадывали шум их шагов, и Элеонора снова услышала пение, на этот раз голос был яснее и доносился слева. Ахилл, намеренно или нет, провел ее вокруг часовни, вместо того чтобы пройти через нее.

Они дошли до конца зала, и Ахилл постучал кулаком в дверь с витиеватым резным орнаментом.

Элеонора услышала, как приглушенный женский голос позвал:

– Николь, что там?

Ахилл открыл дверь, и голос стал отчетливым.

– Пожалуйста, скажи мне, что благородная моравская принцесса перестала плакать! Почему никто не позаботился упомянуть о том, что маленькая негодница не говорит по-французски. Спаси меня, Господи!

– Трудная задача даже для него, – произнес Ахилл, входя в комнату. – Добрый вечер, мама.

Высокая стройная женщина лет пятидесяти пяти стояла за белым с золотом письменным столом и смотрела на Ахилла, ее лицо обрамлял черно-белый монашеский наряд. В точеных руках она держала несколько листов бумаги, остальные кипой лежали на столе перед нею.

Первое, что потрясло Элеонору, – это красота женщины, та красота, которая смягчается и изменяется с годами, но никогда не исчезает совсем. Второе – это глаза. Темные, загадочные и больше, чем ожидала Элеонора, похожие на глаза Ахилла.

Взгляд этих глаз скользнул с ее сына на Элеонору, и похожесть глаз стала сильнее, не по цвету или форме, а по той же острой проницательности в них, какой обладал и Ахилл. Страх, который удалось подавить Элеоноре, начал снова выбиваться оттуда, куда она его загнала.

Глядя на Элеонору, женщина, что звалась мадам Д'Ажене, сказала:

– Почему ты здесь? – Она помахала перед Ахиллом бумагами. – В моих руках три орущие немецкие принцессы, требующие отпустить их домой. В Германию, разумеется.

– Отпусти, – посоветовал Ахилл.

– Не будь идиотом, – резко ответила его мать. – Ты и представить себе не можешь, сколько труда я положила, чтобы заполучить их сюда. Это заняло у меня почти полтора года! И вот награда. Старшая, например… – Она бросила на стол бумаги, которые держала, и начала рыться в куче остальных.

Вытащив снизу документ, стала его читать:

– Зигфрида, пятнадцать лет, четвертая дочь и двенадцатый ребенок графа Рейнхарда Анхольтского из Моравии и его первой жены Доминик де Марсиньи. – Она положила лист к остальным.

– Доминик умерла, но ее мать – безумно любящая Зигфриду бабка – живет всего в десяти милях отсюда. В одном из самых высокодоходных землевладениях Франции – четырнадцать тысяч луидоров ежегодно. Я встречаюсь с ней завтра, чтобы обсудить ее волю.

Мадам Д'Ажене самодовольно улыбнулась:

– Этот монастырь станет в ряд богатейших во Франции. Мне удалось присовокупить значительные площади одного из крупнейших поместий в Бургундии, и епископы уже начали приезжать сюда. Это то, в чем женщина может обрести власть. Однажды я была достаточно глупа, думая, что она находится… где-то еще. – Ее взгляд собственнически прошелся по комнате. – Но теперь я знаю, где она находится.

– И правда, мама, – заметил Ахилл и подошел к столу. Он небрежно положил накидку на угол. – Ты когда-нибудь думала, что могла бы приобрести власть с помощью астрологов?

По лицу его матери скользнуло и исчезло удивление.

– О чем ты? И кто она?

Ахилл обернулся и грациозно вытянул руку в направлении Элеоноры.

– Разрешите представить…

– Спаси меня, Господи, – оборвала его мать, опускаясь на стул. – Ты ведь не собираешься жениться…

Ахилл проигнорировал замечание матери.

– Разрешите представить Элеонору Софию Юлиану, графиню Баттяни из Венгрии, недавно прибывшую из Вены.

Элеонора присела в официальном придворном реверансе.

Мадам Д'Ажене бросила на сына взгляд, полный отвращения.

– Меня почти хватил апоплексический удар.

– Прости меня, мама, – сказал Ахилл без малейшего намека на искренность.

Женщина фыркнула неприличным для леди образом.

– Твое «прощение» вне моих сил. После того отвратительного дела в Париже тебе требуется по крайней мере архиепископ, а еще лучше кардинал. Папа… нет, не думаю, что даже ты можешь встретиться с ним. Он в руках португальцев и испанцев, а мы знаем, какие они злопамятные. Теперь скажи мне, зачем ты привел ее сюда.

Ахилл поклонился Элеоноре и подвел ее к стулу. Она заколебалась, глядя на его мать.

– Садись, – прошептал он вполголоса, и Элеонора села. Ахилл снова повернулся к своей матери:

– Она представила в мое распоряжение кое-что, что я нахожу… интересным. И мы говорили об астрологах. Особенно ты имеешь к ним склонность.

В комнате началась борьба за власть между матерью и сыном, чаша весов склонялась то туда, то сюда. Элеонора хотела, чтобы Ахилл прекратил эту игру.

– Кто она?

– В частности, к некоему астрологу по имени Онцелус.

Женщина за столом побледнела. Она ухватилась за его край. Глаза ее затуманились и помутнели.

Элеонора предупреждающе положила руку на его ладонь и сказала:

– Ахилл…

К его матери вернулась жесткость.

– Она осмелилась – не девушка, не респектабельная женщина – называть тебя твоим христианским именем! Я не могу стерпеть…

– Полагаю, мама, тебя более позаботит то, что я буду терпеть. Кто такой Онцелус?

Мадам Д'Ажене вскочила на ноги, сжав руки в кулаки.

– Я не знаю никакого Онцелуса, – бросила она, потом повернулась к нему спиной и начала ходить взад-вперед. – Как ты посмел столь бесстыдно привести сюда свою любовницу? Пошел вон!

– Если ты не знаешь никакого Онцелуса, – заметил Ахилл елейным бархатистым голосом, – тогда почему это имя было в бухгалтерской книге, которую я нашел в той лаборатории в старом крыле дома Д'Ажене? – Он оперся руками о стол и навалился на него всем телом. – Ты помнишь ту лабораторию, так ведь, мама? Ты ее разнесла в пух и прах спустя неделю после того, как я ее обнаружил.

– Т-твой отец занимался там из интереса…

– Константин ненавидел делать что-либо, связанное с колдовством. Он не разрешал мне читать книги и задавать вопросы об этом. – Ахилл надолго закрыл глаза. – Это было единственное, что он когда-либо запрещал мне.

– Я сказала тебе, что не знаю никакого Онцелуса! А сейчас оставь меня.

Элеонора увидела, как у Ахилла напрягся подбородок, и его сильные руки начали сдирать воск с накидки. Однажды она присутствовала на суде, где результат был предрешен, и обвиняемый стоял в ожидании оглашения смертного приговора совершенно так же, как сейчас стоял Ахилл, напряженно, но хорошо владел собою.

Ахилл достал свиток пергамента из накидки, обложка его упала на пол без внимания.

– Может быть, ты знаешь этого астролога под другим именем, мама?

– Зачем ты это делаешь? Я не знаю никаких астрологов!

– И даже астролога по имени Эль-Мюзир?

Мадам Д'Ажене оступилась и ухватилась за широкий каменный оконный карниз.

– Нет, – прошептала она, склонив голову и по-прежнему стоя спиной к сыну. – Даже это… даже под этим именем.

Элеонора дрожащей рукой закрыла рот. Ахилл уже знал правду. Она была уверена в этом. Она осудила его в своих глазах и не смогла ничего придумать, чтобы предотвратить это.

Его руки слегка дрожали, когда он разворачивал пергамент. Он смотрел в лицо Эль-Мюзира, как бы выжигая его в своей памяти, затем передал портрет своей матери.

– Возможно, портрет… – Ахилл запнулся, сжал челюсти, потом начал снова: – Возможно, портрет освежит твою память.

Повернувшись, его мать спросила:

– Портрет?.. – Она побледнела и замерла. Только глаза двигались, впившись в портрет в руках Ахилла. Рука ее медленно поднялась, чтобы дотронуться до него. Один палец любя прошелся по длинной линии волос Эль-Мюзира, слеза скользнула из уголка ее глаза.

– Он был так красив, – пробормотала она едва слышно. – У него была такая сила, такая власть… Он был солнцем. И как мир измеряет время восходами солнца, так и я меряю свою жизнь временем, проведенным с ним.

Ахилл отбросил портрет от себя, и его мать издала протестующий крик.

– А я, мама, меряю мою жизнь людьми, которых я убивал. Убивал, защищая тот факт, что шевалье Константин Д'Ажене был моим отцом. Де Нувиль. Турню. Везюль. Монтревель. Сен-Жульен. И – Господи, прости мою душу грешную – Тьери, мама, не забывай, что я убил Тьери де Рашана! Человека, которого я называл другом. Я убил их всех, защищая ложь, так ведь, мама? Так ведь?

– Нет! Нет, я…

– Ложь живет. Твоя глотка по-прежнему может изрыгать слова, но слишком поздно. Я читаю правду на твоем лице.

– Какую правду? Что ты можешь видеть?

– Нечто, что я никогда не думал увидеть в тебе. – Ахилл стал спокоен холодным и смертельным спокойствием того рода, которое надежно защищает сердце от скрытого смятения, порожденного эмоциями. Он наклонился к ней. – Любовь, мама. Любовь прошлую, любовь, заслуживающую порицания, но тем не менее, любовь.

Его мать отвернулась.

– Откуда ты знаешь, что такое любовь? Узнал от нее? – Она сердито показала на Элеонору.

Взгляд Ахилла на некоторое время задержался на Элеоноре – два темных глаза на каменном лице. В горле Элеоноры застрял страх, готовый вырваться наружу, как перебродившее вино из бутыли. Она испугалась его, она испугалась за него.

– Я многое узнал от мадам Баттяни, – сказал Ахилл и перевел леденящий душу взгляд с лица Элеоноры. – А сейчас, мама, пришло время узнать кое-что от тебя. Об этом человеке. Из чьего семени появился стоящий здесь плод. Моем отце.

Ярость вспыхнула на лице его матери.

– Оставь это, черт возьми! Достаточно того, что он мертв.

– Тогда расскажи мне, как он умер, – потребовал Ахилл. – Почему он пришел к Д'Ажене? Откуда явился? Кто он был?

Мадам Д'Ажене вытерла глаза и начала ходить взад-вперед.

– Он приехал с Востока. Я встретила его на постоялом дворе вне владений Д'Ажене, по дороге в Монтане.

– Дом, который сгорел вскоре после смерти от… Константина? – спросил Ахилл ровным голосом.

Мать кивнула, не глядя на него.

– Я захаживала туда, когда мне было скучно. Он останавливался там на одну ночь, ища кого-то, но не хотел, чтобы его самого видели.

Я немного знаю о жизни Эль-Мюзира до того, как он пришел на Запад. Он однажды говорил мне, что был первым и самым почитаемым сыном паши Мехмет-Апафи.

– А его мать? – спросил Ахилл. – Кем она была?

Мадам Д'Ажене пожала плечами:

– Безымянная наложница. Как обычно на Востоке. Эль-Мюзир был выдающимся. Отец хорошо обучил его, но тот вскоре превзошел старика, и обучать мальчика пригласили других учителей, в том числе алхимиков и астрологов. Эти знания принесли ему власть, и как молодой человек он был возведен в ранг султана Темешвара. Там он и остался, укрепляя свою власть, одаривая тех, кто помогал ему, и беспощадно уничтожая тех, кто сопротивлялся. До тех пор, пока один эсир, раб, захваченный на войне, не убежал от него. Большинство турок сразу же калечили своих рабов, а Эль-Мюзир предпочитал сначала сломить волю. Но у этого он не смог. Он был подавлен. – Лиз Д'Ажене глянула на бледное лицо сына краем глаза, оценивающим взглядом, как бы удивляясь, как мало она может рассказать ему.

– Этот… заключенный, – продолжала она, – возвратился в свой полк, в свою армию. Как мог Эль-Мюзир найти одного солдата среди сотен тысяч других солдат, разместившихся на половине Европы? Эль-Мюзир, мой волшебный и несравненный Эль-Мюзир знал. Он… захотел… чтобы я помогла ему. И я помогла.

Она перестала расхаживать и тихо застыла у окна, сжав руки и склонив голову, – ни дать ни взять сама добродетель.

– И он почти всегда добивался успеха, пока в разгар лета он… не умер. – Она закрыла глаза, на ее монашеское одеяние начали капать слезы, оставляя мокрые пятна. – И ты родился спустя восемь месяцев и три недели.

Мать повернулась и пристально посмотрела на Ахилла.

– Эль-Мюзир был проницателен и хитер и знал цену лжи. Свет хочет считать Константина твоим отцом, и пусть считает. Он признавал тебя. И ничто не может этого изменить.

– Это уже переделано.

– Нет! Десять лет я провела с этим бородатым стариком – и поэтому ты можешь быть гордым сыном Франции. Именно я наблюдала за твоими иезуитскими наставниками, я сделала так, чтобы каждое твое движение говорило о твоем положении среди парижской аристократии. Я не позволю тебе разрушить все эти годы труда.

А здесь! Я много работала, чтобы получить власть, которую имею, – я держу в своих руках души. Если станет известно, что я родила ребенка от язычника, – я потеряю все это. И я прокляну твою душу в аду, прежде чем позволю этому случиться.

Ахилл наклонился ближе. Элеонора наблюдала, едва дыша. Атмосфера накалилась.

– Твоя ложь уже прокляла мою душу, мама. Ложь для людей, гниющих в земле, потому что я убил их.

– Какие души тебя беспокоят: твоя собственная или чьи-либо другие?

– И твоя тоже, мама. – Ахилл сграбастал портрет Эль-Мюзира и подошел к Элеоноре. – Пойдемте, мадам. До восхода солнца у нас долгий путь. – Он взял ее под руку и повел, спотыкаясь, к двери.

Его мать резко вскрикнула:

– Ахилл! Ты обещаешь, что это дальше не пойдет?

– Как я могу искупить свои грехи и твои, если я не сообщу правду о своем отце всему христианскому миру? Как еще я могу заплатить за его грехи, мама? – Ахилл открыл дверь.

– Нет! – завопила его мать. – Я должна заставить тебя последовать моей просьбе, я остановлю тебя, Ахилл. Я остановлю тебя навсегда, если я должна.

Она оперлась руками на стол и подалась вперед к своему уходящему сыну.

– Эль-Мюзир понял бы, – крикнула она вслед. – Он бы сделал это сам, если бы был жив.

Ахилл потащил Элеонору прочь в коридор, не заботясь о том, чтобы закрыть дверь, потом снова через холод открытой аркады и вниз по каменным ступенькам. Пение прекратилось.

Снаружи туман стал еще гуще и холоднее. Его комки попадали на лицо, как проклятые души, плывущие в призрачной ночи. Элеонора молча молилась, чтобы Ахилл простил ее, в голове снова и снова гудела литания самобичевания, но вслух она не сказала ничего.

Впереди тусклый оранжевый свет позволял увидеть место, где у открытых ворот стояла карета. Туман приглушал их шаги, и когда они появились, Эрве спрыгнул с места, где он и два форейтора сгрудились вместе возле слабого тепла, исходящего от одного из фонарей.

– Господи, – закричал кучер, – вы тихи, словно привидения.

Ахилл открыл дверцу и втолкнул Элеонору внутрь. Она упала на сиденье, ее горло горело.

– Как я могу просить тебя о прощении? – прошептала она, когда Ахилл стоял рядом и смотрел на нее сверху.

– Я передам записку для Боле в деревню, где мы наняли форейторов, – сказал он, словно не слыша ее мольбы. – Он присмотрит, чтобы ваш багаж не потерялся. – Ахилл закрыл дверцу, не сев.

– Ахилл? – позвала Элеонора. Тихий звук заставил ее подергать запор. Заперто. Она отодвинула кожаную шторку.

– Ахилл! Ты не должен… Что ты делаешь?

Ахилл стоял позади кареты и отвязывал Широна.

– Отвезешь ее в Регенсбург, затем в Пассау и по Дунаю в Вену, – услышала Элеонора слова Ахилла, обращенные к Эрве. – Смотри, чтобы она доехала живой и невредимой, или ты и все твои родные, где б вы ни были, заплатите мне.

– Д-да, месье, – ответил с явной покорностью Эрве, потом он проворчал команду двум форейторам, и те устремились к передним лошадям. Карета закачалась, когда Эрве взбирался на кучерское место.

Элеонора высунула через маленькое окно руку наружу к Ахиллу.

– Пожалуйста, прости меня.

Удерживая поводья, Ахилл попытался элегантно, по-придворному поклониться, но остановился и поклонился, как слуга. Его глаза казались мертвыми.

В груди Элеоноры бушевали страсти.

– Я не хочу с тобой так расставаться.

Ахилл отступил назад и кивнул Эрве. Карета дернулась и поехала.

– Ахилл! Не оставляй… – зарыдала Элеонора, обращаясь к темной, одиноко стоявшей фигуре, глядевшей вслед удаляющейся карете. Элеонора откинулась на сиденье и закрыла глаза. Она не обращала внимания на капающие слезы. Она приехала во Францию уничтожить сына дьявола и достигла цели.

Спустя два дня Ахилл стоял в выгоревшем дверном проеме постоялого двора вне владений Д'Ажене по дороге в Монтане. Он ударил носком сапога по порогу, резкое движение заставило заржать Широна, стоявшего позади него.

Запах от обгорелого и сгоревшего дерева давно исчез, как и все, что имело хоть какую-нибудь ценность. Шепот дьявольских духов, разжегших огонь, не дал восстановить постоялый двор, но он не остановил ни ветер, разметавший золу, ни сорную траву, разраставшуюся год от года. Сейчас, более чем двадцать лет спустя, остались только почерневшие пеньки, называвшиеся когда-то несущими брусьями.

– С этого места Судьба начала свой путь, приведший к моей нынешней жизни, – обратился Ахилл к развалинам. – И Она прочит мне такой конец? Не будет даже праха, чтобы похоронить?

Ахилл оседлал Широна и направил коня к владениям Д'Ажене. Он думал об Элеоноре, о ее зове к нему из тумана, когда карета увозила ее прочь, и на мгновение ему показалось, что яростная черная пустота в его душе развеялась. Но ярость, как вода, разрезаемая кораблем надвое, скоро вновь накрыла его.

Ахилл скакал через поместье семьи, чье имя он носил с рождения, и повернул к длинной, обсаженной деревьями аллее, которая вела к замку Д'Ажене.

Он должен был почувствовать… что-то. От того здания, которое он помнил с детства, мало что осталось. Старое крыло разрушилось, когда ему было двенадцать. У главного здания был заново отстроен фешенебельный фасад, когда ему было пятнадцать.

А когда ему исполнилось девятнадцать – и он отсутствовал, навещая тетю и дядю в Англии, – его мать снесла последнюю башенку высокой каменной башни, откуда он с такой страстью горланил песенки, которым его научил Константин.

Широн без устали скакал под Ахиллом, пока тот разглядывал место пребывания нескольких поколений Д'Ажене. Но теперь от них ничего не осталось: последний из них умер двадцать три года назад.

Ахилл подъехал, и слуга выбежал поприветствовать его, кланяясь, как если бы домой вернулся владелец поместья. Здесь не было владельца поместья. Был всего лишь временный арендатор.

– Напомни мне, чтобы я послал ренту матери, – сказал Ахилл мужчине. – Я здорово задолжал. А она, может, хочет использовать деньги. В Моравии много разных бабушек у принцесс, у которых она лестью выманит землю.

Бедный слуга выглядел абсолютно обескураженным.

– Месье?

Ахилл направился вверх по широкой лестнице. Он не чувствовал своего тела, будто смотрел на себя издалека. Наверху ждал молодой слуга, переполненный чувством своей значимости.

– Добро пожаловать, месье. Я – Жерар. Монсеньор Боле наказал мне… – Ахилл стянул перчатки для верховой езды и бросил слуге в руки, а тот продолжил: – Нашел ли вас курьер от полковника Жийона в замке Дюпейре, месье? – важно спросил Жерар. Ахилл не ответил. – Кажется, он больше был озабочен тем, как бы поскорее вернуться в Баварию, – продолжал говорить слуга, – особенно сейчас, когда война началась. Вроде бы они выступили маршем в епархию Пассау, и курьер планировал пус… э-э, то есть… а-а, исследовать владения епископа.

– Ну, хорошо, – сказал Жерар спине Ахилла. Парень жестом позвал другого слугу следовать за ним, а сам понесся за Ахиллом.

– Может быть, месье пригубит стаканчик вина? – спросил он, часто и тяжело дыша, стараясь идти в ногу с широко шагающим Ахиллом. – Чтобы промыть горло от дорожной грязи.

Ахилл резко остановился, слуга почти столкнулся с ним. Другой слуга выбежал вперед и протянул поднос для писем с качающимся бокалом плещущегося вина. Ахилл взял бокал и опустошил одним глотком.

– Это любимое вино вашей матери, – сообщил управляющий с глупой улыбкой. – Я подумал, возможно, вам понравится.

Ножка бокала хрустнула в руке Ахилла. Он стряхнул осколки на пол и пошел дальше.

– Месье! – позвал управляющий. – Месье, ваша рука. Она кровоточит.

Ахилл остановился. Посмотрел на ладонь и пробормотал себе:

– Да, именно так. Это моя кровь, как ты думаешь?

– Месье?

– Сколько бочек этого вина в подвалах?

– Ч-четыре с половиной, месье.

– Разбейте их. Вино не пейте и никому не давайте. Вылейте.

– Как скажете, месье.

Перепрыгивая через три ступеньки, Ахилл поднялся по главной лестнице. Сверху он позвал:

– Жерар! Мне потребуется огонь.

У основания лестницы появился молодой слуга.

– Я сразу же разжег один камин в ваших комнатах, месье.

– Ну, и почему мне это нужно в такой прекрасный теплый весенний день?

Жерар открыл рот, заколебался, посмотрел назад через плечо и наконец выдавил:

– И где месье требуется огонь?

Ахилл посмотрел вниз на невысокого парня:

– Под окном бывшей спальни моей матери.

Ахилл прошел по длинному коридору к комнатам, которыми пользовалась его мать. Он распахнул дверь, чем напугал вытирающую пыль горничную. Та вскрикнула, потом, шатаясь, присела в запоздалом реверансе.

– Пошла вон, – сказал Ахилл. Горничная выбежала. Дыхание Ахилла становилось глубже и порывистей. В глазах сверкало красное и серое. Он влетел в спальню матери, начал вытаскивать ящики из будуара и сбрасывать их в кучу под окном. Опрокинул стулья и сундуки. Дерево ломалось о дерево, расщеплялось, раскалывалось. Позолоченная нить разматывалась по комнате. Обивка мебели, обтянутой легко рвущимися бархатом, атласом и парчой, разлеталась в воздухе.

Ахилл не видел ничего, кроме того, что должно исчезнуть отсюда. Все, чем пользовалась его мать, чего она касалась, оскверняло имя Д'Ажене. Он поднял скамеечку, на которую мать когда-то клала ноги, и резко оторвал у нее ножки, одну за другой. Большое зеркало в подвижной раме отражало высокого черноволосого механически движущегося человека. Все должно быть уничтожено. Ахилл бросил скамеечку в зеркало, которое взорвалось мелкими осколками.

Он прошел в гостиную к письменному столу возле камина. Смахнул все с его поверхности. Письменный прибор разлетелся на части, попав в мраморный постамент каминной доски. Ахилл поднял стол, приготовившись швырнуть его в камин.

Из очага раздался испуганный вопль:

– Пожалуйста, месье!

Ахилл удержался от броска. Маленький трубочист, покрытый сажей и пеплом, выскользнул из топки.

– Месье, пожалуйста, не убивайте меня! Экономка приходит сюда, чтобы погреться. Я только чистил…

Ахилл бросил стол в дальний угол. Мальчик испуганно отшатнулся при треске ломающегося дерева.

– Найди себе для чистки другую трубу, – посоветовал Ахилл холодным и отчужденным голосом. – Сейчас же. – Трубочист поспешил исчезнуть.

Над камином висел портрет отца и сына: Константина и Ахилла. Ахилл стоял и смотрел на доброе лицо пожилого человека, которого он называл отцом. Умелый художник поместил светлые волосы Константина в тень, а темные пряди мальчика освещались солнцем, уменьшая вероятное различие между ними.

– Нет сомнения, мама, что это тоже дело твоих рук, – громко произнес Ахилл в пустой комнате. Тяжело и прерывисто дыша, он достал нож из сапога для верховой езды.

Снял картину и приставил острый как бритва нож к полотну, готовый исполосовать ее, вырезать себя из фальшивой и лживой картины.

Воспоминания заплясали перед глазами Ахилла. Мягкое наставление Константина, когда Ахилл случайно ранил слугу, его удивленный смех по поводу смекалистости маленького Ахилла, его неподдельное восхищение неумелыми попытками сына стрелять из лука и фехтовать.

– Папа, смотри, я опять Тристан.

– Вижу, мой храбрый рыцарь, вижу. Осторожней, осторожней, не порви тетиву. Не забывай, я уже старый. Сейчас моложе, чем ты, но годы дают о себе знать. Но что это, сэр Тристан? Я не вижу Изольды.

– Э-э, она ему не всегда нужна, так ведь?

– За что еще, кроме своей дамы, может сражаться рыцарь?

– Существует огромная масса таких вещей.

– Разве?

– Конечно! Земля, честь и… и… король!

– А разве настоящий рыцарь не отдаст все это за знак внимания своей дамы? За локон ее волос или мягкую улыбку на розовых губах?

– Ах! Ты смеешься, мой мальчик? Ну хорошо, сэр Тристан, однажды какая-нибудь дама войдет в твое сердце, и когда ты почувствуешь боль любви, а потом освободишься от нее, тогда ты засмеешься – над собой.

– Тебя украли у меня, папа, – с болью прошептал Ахилл. – Я не твой сын. Я сын человека, воплотившего в себе все, с чем ты учил меня бороться.

Как укол шпаги, эта мысль пронзила его сердце. Его лишили детства, крови, земли, титула – и даже король был больше не его.

– Скажи мне, что это только колдовские чары на мне, как те, в книгах. Чары прекрасной ведьмы, посланной уничтожить меня. Ей не потребовались снадобья или заклинания, достаточно было ее уничтожающих глаз… и злой энергии.

Образ светлых глаз Константина трансформировался в голове Ахилла в холодные темные глаза с рисунка Элеоноры, и опять он услышал ужас, звучавший в словах его матери.

– И теперь для меня не осталось радости, – произнес Ахилл вслух. – Ничего не осталось.

Он зажмурил глаза, защищаясь от пустоты. Его разум заполнили зеленые глаза, и послышался шепчущий голос с мягким акцентом. Некоторое время назад он думал, что ему почудилось, что, возможно, ему удалось найти решение и он мог бы вернуться к Элеоноре и предложить ей руку и сердце.

Но один проклятый портрет забрал у него все. Его прошлое, связанное с Константином, оказалось ложью. И хотя в последние дни с Элеонорой он осмеливался мечтать о будущем, теперь это будущее тоже ушло. Оно уехало в карете на восток, через Пассау в Вену.

Пассау. Это слово принесло свет здравого смысла. Что тот слуга говорил о Пассау? Курьер… нетерпеливый… война… маршем в Пассау.

Ахилл снова посмотрел на доброго пожилого человека на портрете. Внутри него чиркнул кремень и высек искру. За что еще может сражаться рыцарь…

– Я больше не рыцарь, папа. Я больше не могу просить руки дамы и даже знака ее внимания. – Голос Ахилла сорвался, но он стиснул зубы, сопротивляясь переполнявшим его чувствам. – Но я нужен даме, папа. Она едет в Вену через страну, которой грозит война.

Ахилл отставил картину в сторону и встал.

– Я нужен, чтобы обеспечить ее безопасность и доставить невредимой к семье. Сейчас меня ничто не держит. Только дьявольское наследие. Ни имени, ни титула, ни земли. Я ничего не могу предложить ей, кроме этой безопасности.

Ахилл вышел из комнаты, спустился по лестнице и приказал привести коня.

Он взобрался на Широна, обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на замок. Он увидел его, каким он был давным-давно: облупленный каменный фасад, разбитые окна старого крыла, возвышающаяся башня с башенкой… и мальчик, стоящий на крепостном валу рядом со светловолосым пожилым мужчиной, и ветер, развевающий их волосы, темные и светлые.

– Я хорошо усвоил ваши уроки, шевалье, – прошептал Ахилл. – Уроки последнего из рода Д'Ажене забыты не будут.

Он дернул поводья и направил своего коня прочь. На восток, к Элеоноре. В Пассау. И в Вену.

Глава 18

Экипаж Элеоноры с головокружительной скоростью пронесся через один французский городок, потом другой, третий, пока ее голова безвольно не опустилась от мерного стука копыт и переливистого сумасшедшего смеха Эрве. Но Элеонора даже была рада, поскольку это помогало отвлечься от насмехающегося сознания. Семья ждала ее в Вене, ждала – и напрасно, – что она приведет к ним сына дьявола.

Она подвела свою семью. Она подвела Ахилла. Нет, то, что она сделала, было гораздо хуже, чем не оправдать ожиданий. Она могла лишить жизни сына дьявола во спасение своей семьи, но сейчас жизнь Ахилла была бесцельно разрушена. Элеонора вспомнила тело Балинта и вздрогнула. Ну хоть Ахилл остался жив и невредим.

«Но члены моей семьи никогда не остановятся, – подумала она в отчаянии, – они будут медленно изводить себя – и все потому, что я согрешила с черным ангелом». Раны ее семьи никогда не заживут, как и раны Ахилла.

Первый день, после того как Ахилл выпроводил ее, она провела, глядя назад, на дорогу, ища намек на стук копыт быстро скачущей лошади. Но Ахилл не прискакал ни в тот день, ни на следующий, ни потом, и ее спокойствие боролось с разочарованием. Ее привела вера, что он – воплощение дьявола, но вместо этого она оказалась брошенной человеком, чьей страсти она безумно желала и кем одновременно пренебрегала.

Элеонора ожидала неприятностей при пересечении границы Баварии, но экипаж с гербами французского графа на дверцах безо всяких трудностей въехал на чужую территорию. В Регенсбурге Эрве предложил подыскать баржу, чтобы плыть по Дунаю. Он обещал, что будет охранять ее, и, несмотря на его сумасшествие, Элеонора верила ему.

Одиноко путешествующая женщина всегда вызывает подозрения. Но кучер Ахилла умел говорить и уговаривать владельцев постоялых дворов, где они останавливались на ночь, чтобы те давали ей лучшие куски мяса на ужин и самые мягкие кровати для сна. Кучер Эрве был крепко верен своему хозяину и его приказам.

Элеонора отклонила предложение Эрве плыть, и они продолжили свой путь по дорогам через долины и холмы, покрытые пышной зеленью и вольно тянувшиеся вдоль Дуная. Спустя неделю после ночного кошмара в монастыре Святой Валерии они достигли земель епархии Пассау в Восточной Баварии, возле границы с Австрией.

Напряженность здесь, ближе к врагу, была выше, люди менее дружелюбны. Мария-Тереза, эрцгерцогиня Австрийская, скоро будет коронованной королевой Венгрии, и Элеонора не питала никаких иллюзий относительно своей судьбы, если бдительные офицеры французской армии, патрулирующие дороги, откроют, кто она есть.

Дорога, по которой они ехали, вилась вдоль опушки леса, не давая видеть, что впереди. Это случилось к концу дня, когда солнце отбрасывало на дорогу длинные тени деревьев. Хотя Элеонора не видела ничего, кроме деревьев и их теней с обеих сторон дороги, легкий ветерок донес обрывки грубой немецкой солдатской песни. Эрве начал насвистывать свою немузыкальную мелодию, служившую ей сигналом, который он придумал, чтобы сообщить, что надо опустить кожаные занавески, потому что впереди возможны неприятности. Что Элеонора и сделала.

Карета замедлила ход, чего по собственной воле Эрве почти никогда не делал. Элеонора старалась выглядывать в щелку между занавеской и окном. Длинная цепочка солдат двигалась в попутном направлении – к Пассау.

Элеонора задрожала и откинулась на сиденье. Их офицеры, должно быть, впереди на лошадях, последние, мимо кого она должна пройти перед границей, и самые опасные, так как они с наибольшей вероятностью могли остановить ее карету.

Элеонора почувствовала, что Эрве старается набрать скорость. Позднее время может дать хорошее объяснение их нежеланию попусту терять время. Солнечный свет отражался от золотого шитья и бренчащих серебряных уздечек и, к ее удивлению, от яркого белого креста. Эти люди были офицерами епископской гвардии. Элеонора вжалась в сиденье, чтобы ее не заметили. Через щель она увидела нескольких человек, лейтенантов и капитанов, как она предположила, поднимавших свои шляпы, когда их карета проезжала мимо, салютуя титулу на карете и ее владельцу в ней. Они проехали мимо майора, который, сощурив глаза, изучал крест на дверце. Он не поприветствовал карету.

Элеонора молилась. Майор пришпорил коня, чтобы догнать их.

– Куда вы так торопитесь? – спросил он Эрве на немецком языке. Кучер пробормотал что-то в ответ.

Элеонора осторожно открыла окошко к кучеру. Майор снова повторил свой вопрос. Она тихонько свистнула и увидела, что Эрве еле заметно кивнул.

– Скажи «ужин» – abendessen, – прошептала она. – A-bend-ess-en. Это, по крайней мере, офицер поймет.

Эрве повторил слово. Майор засмеялся и махнул рукой. Они свернули и скоро оставили идущих солдат позади.

Кучер посмотрел на Элеонору через все еще открытое окошко и сказал:

– Что-то не так, мадам. Не знаю, что именно, но что-то плохо.

– Что ты имеешь в виду? Что плохо?

– Тот майор, мадам. Он долго смотрел на крест монсеньора. Не так, как незнакомцы обычно смотрят. В большинстве случаев люди просто глядят на него, как бы понимая, что внутри находится персона, соответствующая титулу.

– Но что он высматривал? Ты думаешь, он знает месье Д'Ажене?

Эрве пожал плечами, хотя единственное, что Элеонора могла видеть, – это движение его огромного пальто из бычьей кожи, как если бы налетел внезапный порыв ветра.

– Трудно сказать, мадам. Месье мог драться с этим майором. Мог драться против него.

– Ты хочешь сказать, что это его прежний противник? – спросила Элеонора, думая о том, что, если бы майор был таковым, он был бы не один. Смогла бы она объяснить, что она лишь… кто?

Эрве хихикал в маниакальном веселье.

– Старый враг намного вероятнее, чем старый друг, я бы сказал. Монсеньор – он не такой человек, который сразу понравится. – Кучер щелкнул кнутом, как бы говоря, что он думает о подобных людях.

– Ну я бы сказал, – продолжил он, – никому из них, легких людей, не удалось бы вытащить герцогского хирурга из-за стола с коньяком, взяв за шиворот, и бросить на поле в грязь, где мы были все в дырах и распростерлись, как перед священником, нуждаясь в лекарствах. – Эрве снова щелкнул кнутом. – Нет, говорю я вам, нет, нет, нет, месье не из тех легких людей.

Элеонора искоса посмотрела на Эрве.

– Я рада, что ты помог мне разобраться в месье Д'Ажене. Я – до сих пор, конечно, – часто заблуждалась по поводу него из-за сплетен виконта де Виньи.

Эрве откинул голову назад и разразился смехом:

– Хо, хо-о-о, вы молодец! Неудивительно, что месье выбрал вас.

Элеонора успокоилась и потянулась, чтобы закрыть окошко.

Кучер фыркнул.

– Все, что я могу сказать, если вернуться назад к реке… если Господь решит, что настало время встретиться с ангелами, монсеньор сам отопрет небесные ворота, чтобы отговорить Его от этого. Разрази меня Господь, он так поступит. Никогда не слышал, чтобы раньше он так поступал. Будь проклято все, кроме Судьбы, конечно.

Элеонора закрыла окошко. В Пассау она щедро заплатит Эрве за потраченное им время и неожиданную доброту, затем сама наймет лодку вниз по Дунаю до Вены. Она улыбнулась, представив, как сумасшедший кучер пытается защитить ее от членов ее семьи с тем же успехом, как он защищал ее от ненасытных хозяев постоялых дворов.

Раздался легкий стук в окошко.

– Прошу прощения, мадам, – сказал Эрве, когда Элеонора открыла его. – Не хочу тревожить вас, но нам придется проехать еще одну горную гряду, прежде чем мы достигнем Пассау, а сзади к нам быстро приближается всадник.

– Майор! – вскрикнула Элеонора. – Я с ним управлюсь, Эрве. Возможно, он стремится к своему ужину. Если нет, не препятствуй ему. Он может заставить тебя пожелать вернуться к тому хирургу, а я, по крайней мере, могу заставить его поколебаться, прежде чем он нападет на графиню. – Эрве кивнул.

Карета увеличила скорость, хотя Элеонора не была уверена, можно ли это было сделать. Дорога пошла на подъем и ухудшилась. Выбоины после последней бури не были заделаны, и карету бросало из стороны в сторону, когда Эрве старался въехать на гору.

Элеонора слышала, как он кричит на лошадей, ругает их, уговаривает, стараясь добиться большей скорости. Она повисла на кожаном ремне, придумывая и отвергая одно объяснение за другим в ожидании того, что ее остановят и станут задавать вопросы. Может ли она быть очень дальней кузиной Д'Ажене? Отвергнутая любовница, не имеет значения, насколько это верно, может породить какие-то мысли, но что касается жены…

Она отбросила эту идею. Нет, это должно быть проще, чтобы легче верилось. Она была венгерской графиней, возвращающейся домой, и монсеньор Д'Ажене был так великодушен, что предложил ей свою карету. «Это сработает, – говорила Элеонора себе. – До тех пор пока майор не спросит почему», – добавил внутренний придирчивый голос.

Карета начала замедлять ход – гора оказалась слишком крутой. Не стук ли подков она слышала? Элеонора вспомнила о пистолете, который потеряла в лагере угольщика. Надо будет поручить Эрве купить новый.

Элеонора напряглась. Всадник был уже близко, потом он резко послал свою лошадь вперед. Элеонора выпрямила спину, сложила руки на коленях, подняла подбородок и надменно уставилась в точку высоко над головой. Дверца кареты распахнулась.

– Wie konnen Sie sich unterstehen? – требовательно спросила она. – Как вы посмели?

Элеонора услышала мужской смешок. Подобный она уже слышала раньше. Она сглотнула комок в горле и опустила взгляд.

– Ахилл! – выдохнула она. Ахилл стоял в открытом проеме дверцы, рукой держась за крышу снаружи и слегка подавшись к ней. Лучи заходящего солнца окрасили в золотистый цвет все позади Ахилла. Он был в грязи и обветрен после скачки, но глаза смотрели на Элеонору с тревогой и напряжением. – Ахилл, ты здесь!

– Как видишь, – ответил он и влез в карету. – Хотя мне потребуется некоторое время, чтобы согреться после твоего приветствия.

Вздрогнув, в свою очередь, Элеонора подобрала юбки, чтобы они не касались Ахилла.

– Что ты здесь делаешь? Зачем ты приехал?

– Я приехал, чтобы сопровождать тебя до Вены.

Холодные паучьи пальцы ночных кошмаров Элеоноры вернулись.

– Нет, ты не должен! Меня не нужно сопровождать.

Со мной будет все в порядке. У меня не было неприятностей по пути во Францию.

– Это было до объявления войны, – ответил Ахилл с яростным спокойствием.

– Правда, Ахилл, мне не нужно…

– Тогда давай скажем, что у меня есть кое-какие незаконченные дела с твоими братьями.

– Нет! – закричала Элеонора. – Это закончилось.

– Твоя часть, по крайней мере, – заметил он. – Меня вызвали на дуэль, ты ведь так говорила? А ты – секундант своих братьев. – Ахилл приложил руку к груди и поклонился. – Туше, мадам. Я признаю, первая кровь – ваша. И вы получили ее так успешно, что я предполагал, что это не было кровью. Возможно, теперь я встречу ваших братьев на коленях, предлагая свою шпагу и жизнь в обмен на их милость.

Ахилл говорил в прежней манере, которую Элеонора помнила с той первой ночи на балконе замка Дюпейре, – провоцирующей, язвительной, отчужденной. Человек у камина, которого она узнала так близко, ушел.

– А возможно, нет, – произнесла Элеонора, зная, что Ахилл никогда и ни перед кем не встанет на колени.

– А возможно, нет, – согласился он. – Но я могу проследить, чтобы ты добралась до Вены в безопасности.

Карета дернулась в выбоинах и начала взбираться на гору. Немного погодя Эрве снова постучал в окошко. И Элеонора, и Ахилл потянулись открыть его, и когда их пальцы соприкоснулись, Элеонора вспыхнула и отдернула руку назад.

– Еще один всадник быстро скачет, – сообщил кучер Ахиллу. – И на этот раз, конечно, майор. Все это золотое шитье почти ослепляет меня.

– Чертов немец. Святой Стефан, забери его, – выругалась Элеонора.

– Майор? – спросил Ахилл, бровь его криво поднялась. – А он что сделал вашим братьям? Я подумывал пару раз спросить о его происхождении. У немцев более отвратительный характер в отношении этого вопроса, нежели у французов. – Ахилл поднял руку и добавил: – Говоря абстрактно, разумеется, поскольку я, кажется, не отношусь ни к тем, ни к другим.

– Как ты можешь так клеветать на моих братьев, когда здесь именно ты – главная проблема! Этот майор долго-долго смотрел на крест на дверце кареты. Без сомнения, он часть твоего пользующегося дурной славой прошлого. Я почти ждала, что он распахнет дверцу, приставит мне к горлу шпагу и закричит: «Вспомни Страсбург!»

Мгновение Ахилл смотрел на Элеонору темными, сверкающими, словно сигнальный огонь, глазами, потом уголки его рта приподнялись.

– Я не был в Страсбурге с тех пор, как мне исполнилось семь. И он во Франции.

Элеонора скрестила руки, обиженно откинулась на спинку сиденья и резко бросила:

– Тогда в Хейджельберге. – Понимание и смущение заставили ее потерять самообладание. – Хотя я не сомневаюсь, что и в семь ты был так не по годам развит, что мог так оскорбить любое количество будущих майоров. Как бы то ни было, иметь с ним дело тебе. Он интересовался твоим крестом. Меня это не касается.

Карета добралась до вершины холма, натяжение подпруги исчезло. Эрве дико и ликующе закричал, и они понеслись вниз по холму к воротам города Пассау. Элеонора ухватилась за ремень и приготовилась к сумасшедшей езде, как она уже делала неоднократно прежде.

– У ворот мы будем первыми! – услышала Элеонора крик Эрве.

Карета повернула, опасно накренившись на два колеса. В душе Элеоноры поднялся страх. На секунду кожаный ремень качнулся, и она увидела, что там, на востоке, факелы на воротах Пассау состязались с оранжевым светом сумерек, который окрашивал воды Дуная в цвет мерцающего золота.

Но Элеонора вряд ли видела золотую реку – ее взгляд застыл на отряде стоящих в карауле солдат. Элеонора перевела глаза на человека, сидевшего напротив нее. До нее дошло, что он вместо солдат изучает ее профиль.

– Есть какие-нибудь предложения? – спросила Элеонора.

– Одно или два, – ответил Ахилл бархатным голосом.

– Относительно солдат. А что, если они ждут нас? Крик на немецком позади кареты послужил ответом:

– Не пропускайте их!

Ахилл отряхнул штаны и поправил кружевные манжеты.

– Святой Стефан, что ты делаешь? Нас почти арестовывают, а ты…

Ахилл развалился на сиденье, натянул шляпу на глаза и принял невыразимо скучающий вид.

– Извините меня, что оторвала вас от послеобеденного сна.

– Так ты ничего и не усвоила из того, чему я учил тебя? – спросил Ахилл.

– Я поняла, что ты испорченный, эгоистичный…

– С претензиями и абсолютно невозможный, – закончил за нее Ахилл. – Все это делает французских аристократов самыми замечательными созданиями в мире – и очень трудно арестовываемыми.

Навязчивый зуд оскорбленности Элеоноры рассеялся как комариное облако. Она расправила свои юбки так, что они целиком заняли сиденье, затем откинулась на спинку, надув губы.

– О да! Эта поездка так утомительна. Вода для моей ванны вчера вечером была холодной, говорю я вам. Несчастному мальчишке пришлось бегать четыре раза, чтобы сделать ее нормальной. – Элеонора изящно вздрогнула. – Представьте себе, что холодная вода могла бы сделать с моей кожей. Я бы выглядела в два раза старше. – Она элегантно повела плечами и посмотрела на Ахилла из-под опущенных ресниц. – Я хочу сказать, в три раза.

– Отлично, – тихо проговорил Ахилл, когда карета начала замедлять ход. – Помни, никакого страха, никакой слабости – и будь несносной, насколько сможешь.

– Другими словами, быть похожей на тебя, – прошептала в ответ Элеонора. В глубине темных глаз Ахилла вспыхнул свет. Приближающийся стук копыт не дал услышать его остроумной реплики, но она знала, что ответ лишь отложен, но не забыт.

– Не пропускайте их! – вновь закричал всадник. Лошадь негромко заржала, когда ее пришпорили.

– Halt mahen, – скомандовал другой, грубый и более резкий голос.

Элеонора ощутила, как дрогнула карета, когда Эрве соскочил со своего места. Она услышала обрывки горячего немецко-французского спора между двумя людьми, не понимающими ни единого слова в речи собеседника, но каждый из которых более чем понимал, что хотел сказать другой.

Воцарилось грозное молчание, за которым последовал вежливый стук в дверцу. Ахилл открыл ее, затем слегка отодвинул уголок кожаной занавески. Эрве усердно и скромно поклонился, и у Элеоноры вдруг зародилось подозрение, что они раньше разыгрывали эти роли. Достаточно странно, но эта мысль помогла ей расслабиться. Если они уцелели однажды, значит, это может повториться.

– Покорнейше прошу прощения, месье. Знаю, что побеспокоил вас, остановив лошадей, – произнес кучер, бросая взгляд через плечо на старшего офицера, – но этот… «танцор» хотел бы поговорить с вами.

– Ну а я не хотел бы разговаривать с ним, – сказал Ахилл с притворной манерной медлительностью, которой мог бы позавидовать принц крови. – Он разговаривает невнятно.

– Он говорит по-немецки, – ответил кучер.

– Вырази ему мою признательность и трогай. – Ахилл опустил кожаную занавеску.

Элеонора прыснула со смеху, забавляясь, и была уверена, что достаточно громко, чтобы ее услышали снаружи. Она расставила руки в молчаливом вопросе: «И что теперь?»

Им было слышно, как снаружи гремят уздечки и лошади вокруг перебирают копытами под седоками. Ахилл наклонился к Элеоноре и произнес вполголоса:

– Сомневаюсь, что они позволят нам сразу же уехать.

– Было бы лучше постараться, – ответила она почти так же еле слышно.

Ахилл нахмурился.

– Наверное. Но эти люди не принадлежат к городской охране. Это солдаты епископа.

– Майор тоже из них.

– Да-а, – сказал Ахилл и сел, в его глазах горел понимающий огонек. Элеонора почувствовала, как он освобождается от их мгновения близости. – Уже дважды я недооценил противника.

– Про?..

– Мою мать.

Раздался резкий стук в дверцу.

– Ммм? – ухитрился ответить Ахилл, поднимая откидной борт.

Майор поклонился, в руках он держал лист бумаги.

– Вы – граф Д'Ажене, так, – скорее утверждал, чем спрашивал, он, запинаясь, по-французски. – Этот крест – средиземноморский сокол, так ведь, ja? Средиземноморский, значит, крест рода Д'Ажене, ja?

Ахилл нетерпеливо посмотрел на майора, выражая чисто французское недовольство.

– Ja, – было все, что он ответил. Майор стал пунцовым.

– Вы пойдете с нами. Придержим сокола.

Позади него старший офицер открыл маленькую дверцу для ног, и потом, перекрестившись, появился священник. Майор обернулся посмотреть, кто это был.

– Монсеньор, – закричал он и бросился к священнику.

Дикое рычание раздалось из горла Ахилла, и его глаза превратились в черные точки ненависти. Элеонора не была уверена, понимал ли он, что делает. Она дотронулась до коленей Ахилла. Он дернулся, но успокоился.

– Иезуит, – сказал он тихим голосом, каким люди обычно отзываются о предателе и убийце. Как говорили, иезуиты были и тем, и другим.

В манеры Ахилла вернулась томность. Элеонора знала, что для этого требовалось сверхусилие. У него был опыт дуэлей чести, где он глядел сопернику прямо в лицо, но если бы дуэлянтом был иезуит, смерть настигла бы его еще до того, как прозвучал вызов.

Священник кивнул майору, потом подошел к карете. Элеонора подвязала кожаную занавеску, чтобы полностью открыть окно, боясь, что Ахилл заставил бы иезуита разговаривать с ним через барьер, словно на исповеди.

Мужчина склонил голову в приличествующем духовному лицу признании титула Ахилла.

– Тысяча извинений, монсеньор, – сказал иезуит на плавном и свободном французском. – Я отец Эдуард. – Не глядя на священника, Ахилл нахмурился и потянул свои кружевные манжеты, словно приведение их в порядок имело огромную важность.

Священник без запинки продолжил:

– Боюсь, что майор Фрейтаг, самый усердный офицер, поверьте мне, неправильно понял приказ епископа. Вы гость его превосходительства, месье. Герой прошлой войны. Пожалуйста, пожалуйста, прошу вас, нам оказано достаточно чести. Когда все мчатся на север, мы вдвойне польщены тем, что вы выбрали для визита наш маленький аванпост на границе с врагом. – Он закончил свою речь с самой искренней улыбкой, какую когда-либо видела Элеонора. Она почувствовала дрожь.

Элеонора не видела выхода. Ахилл сидел и дергал свои манжеты, когда, без сомнения, ему хотелось выдернуть шпагу из ножен и наброситься на этого человека.

– Невозможно! – спокойно вставила Элеонора. Иезуит уставился на нее. – Мы, конечно, благодарны его превосходительству, – добавила она беззаботно, – но вы сами видите, что вопрос совершенно не уместен.

– Мадам… Д'Ажене? – спросил священник, ища подтверждения у Ахилла. Но тот в ответ не отреагировал ни словом, ни жестом. – Мадам, я не вижу…

– Не видите? Как можно не видеть? – спросила Элеонора, ее голос взвился от возмущения. Она бросила на Ахилла взгляд раздраженной жены. – Разумеется, мы не можем остаться. У меня нет одежды.

– Его превосходительство никогда не обратит внимания…

– День за днем, – бросила Элеонора, глядя на Ахилла и не замечая умиротворяющих слов священника, – лига за лигой, я еду без единого приличного платья. Он настоял на том, чтобы нанять самых дохлых сопляков в качестве посыльных. Я говорила ему, что из этого получится.

Ахилл округлил глаза:

– Ты неутомима в мелочах, моя лилия среди шипов.

– Мадам, я…

– И я была права, – сказала ликующе Элеонора. – Маленькие дохлятины – маленькие трусы – заартачились перед крошечным ручейком. И бац! Все было потеряно.

– Хотел бы сказать, моя любимая, что Рона не самая маленькая река, – вставил Ахилл, изучая потолок кареты. – И мы потеряли всего две кареты. Остальные, конечно же, можно отремонтировать.

– Но все намокло! Ты знаешь, что может случиться с муаром?

Ахилл скользнул взглядом по телу Элеоноры:

– Розовым муаром? Священник фыркнул.

– Месье, мадам, – утомленно сказал он. – Я дам указания сержанту сопровождать вашего кучера до дома гостей его превосходительства. Я абсолютно уверен, что вам придется по душе гостеприимность его превосходительства в течение нескольких дней, а потом вы продолжите свой путь.

Он повернулся, чопорно вышел из кареты и направился к сержанту.

– Полагать, что я буду нянькой и потакать этим экстравагантным мелким… – Его голос перестал быть слышим.

Ахилл освободил одну завязку занавески, и Элеонора расслабила плечи. Кучер стукнул в окошко один раз, и Ахилл открыл его. Слов не было, лишь взгляд и кивок, после чего окошко закрылось. Карета тронулась.

– Возможно, в доме для гостей кто-нибудь поймет свою ошибку, – предположила Элеонора, подтягивая юбки. – Во всяком случае, мы старались.

– Старались – и достигли отличного результата, о ты, прекраснейшая из женщин.

– Прекрати нести этот вздор. Никто тебя уже не слышит, – оборвала Ахилла Элеонора, чувствуя укол издевательских слов. – И чего же мы достигли? Нас практически арестовали.

– По правде говоря, Элеонора, нас арестовали.

– Что? Разве они сажают нас в тюрьму? Почему ты так спокоен?

– Готов биться об заклад, нас сажают в очень мягкую тюрьму. Для отца Эдуарда существует слишком много способов упустить нас, если он достаточно смел. Он не может просто позволить нам уйти – это было бы пренебрежение к требованиям моей матери. И он не будет рисковать, заковывая нас в кандалы, пока моя мать не отдаст специальное распоряжение сделать так. Это может оскорбить ее. Кто знает, сколько высокопоставленных друзей настоятельницы сочтут необходимым отплатить за подобные действия? Хотя, конечно, поскольку он иезуит, он постарается обернуть ситуацию с выгодой для себя. – Ахилл откинулся на сиденье и скрестил руки за головой. – Все так же, в любое время, иезут готов потерять покой в надежде вкусить самого сладкого вина.

Элеонора редко видела Ахилла таким откровенным.

– Прелестная улыбка, Элеонора, – тихо проговорил Ахилл, и она покраснела, понимая, что он смотрит на нее. – Если бы отец Эдуард видел тебя сейчас, он бы стал сомневаться в правильности монашеских обетов, а не в нас.

– Он священник, – запротестовала Элеонора. – И может сомневаться только в нашей искренности.

– Он мужчина, – ответил Ахилл.

Некоторое время в карете был слышен только гулко переливающийся перестук колес. Улицы города были узки, и, к удивлению Элеоноры, Эрве управлял каретой с медленной осторожностью, двигаясь между рядами близко стоящих домов.

– Ты беспокоишься о будущем? Я пошлю Эрве договориться о лодке, чтобы спуститься вниз по реке, – уверил Элеонору Ахилл. – Священник ослеплен своей собственной мелкой ненавистью. Он видит то, что хочет видеть. Ты сыграла свою роль очень искусно. Если бы ты продолжала игру так же великолепно, как ты ее начала, эта интрига быстро наскучила бы ему. Поэтому мы можем продолжать наше путешествие.

– Однако, мадам жена, – провокационно добавил Ахилл, – отец Эдуард так легко не отделается от подобной экстравагантности, как это произошло с миссис Фре-мо. Я не стану оставаться в этих конюшнях ни в эту ночь, ни в последующие.

Элеонора почувствовала приступ паники, потом достаточно оправилась, чтобы подарить Ахиллу лукавую улыбку.

– Конечно, не станете. Вы будете спать в одной спальне, а я в другой. Любое респектабельное заведение имеет отдельные спальни для мужей и жен.

– Это уютное местечко, – сообщил им на правильном, но с сильно выраженным акцентом французском молодой помощник управляющего, когда вел их через щедро украшенный позолотой зал. Брат Кельн был одет в длинную рясу Ордена цистерцианцев, хотя он не дал окончательного монашеского обета, так как на его голове отсутствовала тонзура. – Оно было построено для последней жены племянника последнего епископа.

– А сейчас? – спросила Элеонора, когда они поднимались по лестнице мимо швейцарских гвардейцев, стоявших через равные интервалы с пиками наизготовку.

Лицо брата Кельна преисполнилось вежливости.

– Сейчас оно время от времени используется для… особых гостей его превосходительства.

Элеонора вежливо пожала руку Ахилла, хотя ее пальцы невидимо держали его. На стенах резвились обнаженные нимфы и сатиры, заполнившие все стенные панели, что напомнило Элеоноре ее спальню в замке Дюпейре. Но те были частными картинами в частных комнатах, а эти – беззастенчиво выставленными напоказ. Элеонора решила не интересоваться подробнее, что означает слово «особый» в отношении гостей епископа.

– Его превосходительство любит карты, – закончил, запинаясь, брат Кельн.

– Я уверен, оно абсолютно респектабельно, – заметил Ахилл как бы между прочим, хотя Элеонора поймала быстрый взгляд, который он бросил на нее, взгляд через опущенные ресницы.

– Мне сразу же потребуется горячая ванна, в моих комнатах, – сказала Элеонора, а потом слегка капризно добавила: – И проверьте, чтобы она была горячей. Не тепловатой, заметьте, а горячей.

– Как пожелаете, мадам, – ответил помощник управляющего и, застыв на секунду, поклонился им обоим.

Элеонора самодовольно улыбнулась Ахиллу. Глядя на нее, Ахилл добавил:

– И мы хотим поужинать в наших комнатах сразу же, как мадам примет ванну.

Помощник управляющего снова поклонился им обоим:

– Как пожелаете, месье.

Ахилл победно поднял одну бровь, а Элеонора картинно надулась.

Брат Кельн подвел их к паре сдвоенных дверей и остановился. Он театрально распахнул их и отшатнулся назад, будучи сконфуженным, когда его приветствовал писк множества вьюрков из клетки в углу.

– Ах, племянник последнего епископа был в Риме и привез их оттуда… э-э… на память.

Комната была огромной, размером почти с танцевальный зал. Комната мерцала – нет, пульсировала – величественным пурпуром и золотом. Колонны с каннелюрами очерчивали стены, вдоль которых помещалось по меньшей мере два десятка статуй. Римские атлеты, сенаторы, солдаты… а вместо нимф статуя самой Венеры.

Элеонора, ошеломленная, так бы и осталась стоять на пороге, если бы ее не держал Ахилл, который потащил ее за собой в комнату.

– Veni, vidi… – начал Ахилл. – Пришел, увидел…

– Emi, – закончила Элеонора, – принес. Он, вероятно, принес сюда целиком Римский дворец.

Полы под ногами были покрыты модным шахматным узором богатых ковров. Комнату с тремя каминами заполняли огромные шкафы, столы и римские изогнутые кресла с большими подушками. И в ее дальнем конце, словно алтарь языческому богу, стояла золоченая кровать в форме дворца.

Элеонора сначала посмотрела на помощника управляющего, стоявшего в дверях, казавшихся маленькими по сравнению с обрамлявшими их двумя статуями из красного мрамора, потом на Ахилла. Она дотронулась тыльной стороной ладони до лба и слабо произнесла:

– Я чувствую непреодолимое желание найти жертвенного козла.

Ахилл изучал крошечных вьюрков в клетке.

– Или учить птиц читать будущее. – Он посмотрел на Элеонору. – Хотя я уверен, что здесь нет больше тайн, которые можно было бы узнать.

Элеонора оставила без внимания угрызения своей совести и стала обходить комнату. Она жила достаточно обеспеченно, но такая экстравагантность…

– После всего этого сомневаюсь, что отец Эдуард не назвал бы вас странным, если бы вы предпочли конюшни.

– Но я, разумеется, предпочел бы. – Ахилл посмотрел на помощника управляющего. – И что стало с племянником последнего епископа?

– Его избрали кардиналом.

– Конечно. Мне следовало бы догадаться. – Вьюрки запищали в знак согласия. – Уберите это, – сказал Ахилл, указывая на клетку.

Брат Кельн откашлялся, поклонился и произнес, перекрывая крик птиц:

– Сию минуту, месье. А вам, мадам, приготовлю ванну. Элеонора рассеянно кивнула, поглощенная изучением декоративной греческой амфоры, стоящей посередине мраморного стола.

– Ахилл, а что делают эти люди?

Он не ответил, но она вдруг почувствовала твердую руку на своем локте, тянущую ее прочь.

– Ахилл, а что?.. – начала Элеонора снова, глядя через плечо на амфору.

– Сию минуту, я уберу это, – передразнил Ахилл брата Кельна.

Молодой человек быстро подбежал.

– Ja, mein herr! Я хочу сказать, да, да, месье. Прямо сейчас унесу. Прошу прощения, месье, домом немного пользовались. – Под взглядом Ахилла он умчался прочь.

Элеонора выдернула локоть из руки Ахилла и подошла к другому краю стола, амфора оказалась между ними.

– Ну, и что все это значит?

Ахилл смотрел на нее испытующим взглядом.

– Конечно, вам нет необходимости знать, что так случается в жизни.

Элеонора посмотрела на греческую вазу и покраснела.

– После того как предмет известен, – продолжал Ахилл, – знание не может быть переделано.

Элеонора подняла взор, чтобы встретиться с глазами Ахилла.

– Сделанное не может быть переделано, независимо от того, как бы горячи ни были молитвы.

Ахилл с сомнением приподнял изящную бровь.

– А ты горячо молишься, Элеонора? – тихо спросил Ахилл. Он сделал шаг, чтобы обойти вокруг стола, и Элеонора отступила в противоположном направлении. – Ты молишься, чтобы никогда не расстаться со своими горами, своей цитаделью орлов? Или чтобы никогда не приезжать во Францию, в замок Дюпейре, на тот балкон, куда ты вышла охладить свое разгоряченное тело?

– Я сожалею всего о нескольких моментах, – ответила Элеонора, держась для равновесия пальцами за край стола. – Мгновениях, которые случились после райской ночи у камина в моей комнате. Несколько мгновений, за которыми последовало такое счастье, я бы переделала.

– Но их нельзя переделать, так ведь, Элеонора? – Ахилл снова начал обходить стол, Элеонора попыталась сохранить расстояние между ними.

– Почему ты последовал за мной? – закричала она. – Почему не остался в своем замке?

– Замок больше мне не принадлежит. Я всего лишь его арендатор, – ответил Ахилл. – Что еще мне остается, если не сопровождать даму до Вены?

– Остаться! Ты по-прежнему граф Д'Ажене.

Ахилл прыгнул вперед и схватил Элеонору.

– Я, Элеонора? Я?

Его напряженное лицо оказалось рядом с нею.

– Твоя мать сказала… – начала неуверенно Элеонора.

– Моей матери нельзя верить, даже когда она говорит правду. Я поеду с тобой в Вену.

– Нет, – взмолилась Элеонора. – Нет, пожалуйста.

Царапанье в дверь помешало им. Элеонора удивленно посмотрела, и Ахилл отпустил ее.

– Что происходит между нами, иезуита это не касается. Передышка, Элеонора, пока мы не покинем это место. Потом – что будет, то будет…

– Судьба? – прошептала она и кивнула: – Тогда передышка.

Ахилл сначала ничего не ответил, лишь его темные глаза смотрели на нее. Когда он заговорил, его голос, против ожидания, оказался неуверенным, как будто ему дали то, что может представлять опасность.

– Тогда передышка.

Глава 19

Царапанье повторилось вновь и вновь.

– Войдите, – отозвался Ахилл.

Брат Кельн открыл дверь, поклонился и жестом пригласил слугу. Кривоногий лакей чопорно вошел в комнату, переломился в поясе, кланяясь неопределенно – то ли Ахиллу, то ли Элеоноре, – затем схватил амфору за обе ручки и понес ее из комнаты, держа прямо перед собой.

– Нижайше прошу прощения, мадам, – сказал помощник управляющего, когда лакей вышел, – но возникла некоторая проблема с ванной.

– Проблема? – спросила Элеонора обычным голосом, но, вспомнив свою роль, резко добавила: – Какая проблема может быть с ванной?

– Проблема собственно не с ванной, мадам. Проблема в том, чтобы… э-э… найти ее.

С притворным гневом Элеонора повернулась к помощнику управляющего спиной, стараясь, чтобы тот не заметил ее не слишком успешную попытку подавить смех. Как можно потерять штуковину размером с лошадь?

Ахилл прошел и сел у холодного камина в одно из кресел с изогнутой спинкой.

– Сейчас, сейчас, моя голубка, – сказал он, ухитряясь сохранить полное безразличие путем изучения своих ногтей, – не волнуйся. Ты знаешь, как это отражается на цвете твоего лица.

– Что будет с моим лицом, – ничто по сравнению с тем, что я собираюсь сделать, мой дикий олень, если не приму ванну, – ответила Элеонора с вкрадчивой сладостью. Ахилл соответствующе кашлянул.

– Пожалуйста, не надо, мадам, – запищал брат Кельн. – Здесь всего сорок минут. Я уверен, что ванна скоро будет найдена.

Элеонора обвела его сузившимися глазами.

– У вас действительно она есть, а?

– Конечно! Конечно! Повариха помнит, когда ее привозили. Она сказала, что хозяйка кладовой упала в обморок в свежее сливочное масло, когда она влетела.

– Влетела?

– Она в форме лебедя, мадам.

– Моя дражайшая Леда, – Ахилл бросил шепотом Элеоноре. Элеонора ответила взглядом.

– Прошу прощения, месье? – спросил брат Кельн.

– Мое… сердце моего сердца любит лебедей. Элеонора обняла себя и отвернулась, ее раздражение на мгновение стало настоящим. Почему он не может нежно и ласково относиться к цветам и птицам?

– И любит ужинать вовремя, – заметила она. – Принесите горячую воду и таз прямо сейчас. Я приму ванну позже.

– Да, мадам. Вы хотите… э-э… лебедей на ужин?

– О Боже! Нет! Подойдет все, что есть у вас в кладовой.

– Все, кроме сливочного масла, – вставил Ахилл.

– Как пожелаете, месье.

Молодой помощник управляющего признательно поклонился и ушел. Воцарилось молчание на секунду, другую… потом Ахилл разразился смехом.

– Мой дикий олень? – переспросил он. – Не часто меня называют самцом в присутствии цистерианского послушника.

Элеонора пожала плечами.

– Я не смогла придумать никакого подходящего зверя, по крайней мере, ни одного, какого бы я могла упомянуть перед ним. И что значит «сердце моего сердца»? – с интересом спросила она. – Не часто меня так называют… – Она отбросила эту мысль, почувствовав себя неуютно оттого, что фальшивая нежность так жалит. Неуютно, что она уязвляет во всем.

За царапаньем в дверь последовали лакеи, несущие два стола из красного мрамора с отверстиями, вырезанными в крышках, поддерживаемых бродячим зверинцем мифических сфинксов и химер. Другие лакеи тащили два огромных сверкающих кувшина, которые они установили в отверстиях в пирамиде, а третья партия торжественно внесла высокие с узкими горлышками кувшины из лазурита и золота, более подходящие для миропомазания императора, нежели для умывания.

Элеонора и Ахилл наблюдали за процессией, не говоря ни единого слова. Молчание продолжалось, когда слуги ушли. В комнате двигались лишь два свежевыстиранных льняных полотенца, раскачивавшихся на краях столов, где важный лакей повесил их, и пар, поднимавшийся из кувшинов.

– Они забыли ширму, – произнесла Элеонора, стараясь скрыть вдруг появившуюся нервозность. – Сквозняки…

– Окна закрыты, а занавески опущены, – заметил более чем невинно Ахилл.

– Д-да, вижу. – Элеонора не могла придумать аргументов, чтобы не выглядеть глупой ученицей. Неохотно она подошла к столу из красного мрамора и налила горячую воду в золотой таз. Запах роз охватил ее. Она глубоко вздохнула, вспоминая лепестки дамасской розы в беседке и те, которые Ахилл собрал для нее.

Ей нужно было остаться одной. Отделиться каменными и деревянными стенами. Как еще она может избавиться от шелковых уз памяти, забыть его ласки, пламенный жар его поцелуев?

Как еще не замечать его руки, покоящейся на кресле, и не вспоминать его чарующих прикосновений к самым интимным местам ее тела, когда он начал ее околдовывать? С детства в ее ночных кошмарах дьявол приходил за ней, сейчас в ее ночных кошмарах он делал совсем другое.

Элеонора погрузила руку в воду и поднесла ее, теплую и благоухающую, к лицу. Ее мир разбился на сотни кусочков разного размера. Ее жизнь, ее тело и даже ее душа никогда уже не будут такими, как прежде. Прошлое не переделаешь, как вкус апельсина не может быть другим… как Ахилл, которого она однажды узнала, не может быть другим.

Ахилл смотрел на омовение Элеоноры и не мог оторваться. Она так явно намекала на желание уединиться, но что-то глубоко внутри него восставало против и возражало ей. Дворянин ушел бы из комнаты или повернулся бы к даме спиной. Дворянин… но в этом случае он больше не дворянин.

«Я не хочу смотреть на нее», – говорил Ахилл себе. Он не хотел смотреть на воду, просачивающуюся сквозь пальцы, словно слезы богини, или на ее прекрасные руки, стряхивающие капли с бровей и щек, не хотел завистливо разглядывать крохотные завитки волос, ниспадающие сзади на шею.

Элеонора взяла полотенце и с закрытыми глазами и слегка отклоненной назад головой начала, приглаживая кожу, насухо вытирать ее. Ахилл вскочил с кресла, подошел к другому тазу, нетерпеливо налил воду из кувшина и плеснул ее себе в лицо. Он плескал ее снова и снова. Потом схватил полотенце и начал энергично тереть лицо и волосы.

Забывшись на минуту, он опустил край полотенца и увидел Элеонору, наблюдающую за ним с мягкой улыбкой. Она поправила свою незамысловатую прическу и разгладила самые мятые места на платье.

– Можно я? – спросила Элеонора, сложив свое влажное полотенце. Приняв молчание Ахилла за согласие, она смахнула капли воды с плеч его бархатной куртки. Она казалась посвежевшей, отдохнувшей и увлекшейся своей задачей.

Это был интимный момент между мужчиной и женщиной. Что-то всколыхнулось где-то глубоко в Ахилле, глубже, чем в дворянине, готовом прийти в ярость, каким он был, глубже, чем в графе, которым он стал, или шевалье, каким его воспитывали, ниже и ниже, под болью, под воспоминаниями, в маленьком крутящемся шарике чего-то, что захватило его на долгое мгновение и что было так трудно понять.

Это была небольшая картинка в детской памяти, давняя и расплывчатая, не позволяющая разглядеть образы или вещи, состоящая только из давно забытых чувств – удовлетворения, счастья и чего-то такого возвышенного и неуловимого, что даже в это мгновение озарения он не смог бы определить.

Ахилл нежно остановил Элеонору. В ее глазах на секунду, будто падающая звезда, которая едва мерцает перед тем, как сгореть, он заглянул за стену, которую она с такой тщательностью воздвигла между ними. И увиденное потрясло его.

– Я не слишком хороший камердинер, а? – спросила Элеонора с печальным видом, как будто потеряла что-то важное.

– Но очень красивый.

Сильный стук в дверь помешал им.

– Опять? – спросил, рыча, Ахилл. – Иезуитская месть поистине коварна. Войдите.

Дверь распахнулась и с треском ударилась о стену. Плечом к плечу в дверном проеме стояли мужчина и женщина, похожие во всех отношениях: одинаковые рыжие волосы, одинаковые золотистые глаза. Имелось лишь одно различие – она была в юбке, а он – в штанах.

– Дверь для слуг… – начала женщина на немецком.

– Заперта, – закончил мужчина на том же языке. – Мы вынуждены были…

– Ходить вокруг. – Женщина присела в реверансе. – Я служанка, mein herrin.

Мужчина поклонился.

– Я слуга, main sieur.

Они одновременно вошли в комнату. Элеонора сделала грозный шаг вперед и уперлась руками в бока.

– Нас должны были накормить, – резко сказала она на своем прекрасном верхненемецком языке. – Где наш ужин?

Ахилл едва понимал по-немецки, а говорил и того меньше, но он понимал интонации командного голоса. Каким же исключительным хамелеоном была эта женщина, Элеонора.

Слуги посмотрели друг на друга и сделали шаг вперед.

– Вы, должно быть, устали от вашего путешествия, – сказал один.

– Мы поможем вам освежиться. – И они шагнули вперед.

Элеонора подняла руку – они остановились.

– Это уже сделано.

Они выглядели обескураженными, но Элеонора не дала им времени на раздумье.

– Пожалуйста, посмотрите насчет ужина. И где мои сундуки? Их было два в карете. Принесите их немедленно. Багаж монсеньора утерян. Ему нужно будет сменить одежду и некоторое, ах… – К удивлению Ахилла, она слегка запнулась, затем поправилась: – Месье также потребуется ночное белье.

Слуги преобразились, когда Элеонора начала отдавать свои приказания, и теперь они явно лучились от счастья.

– Да, мадам!

– Один момент, мадам.

Мужчина поклонился, затем повернулся так четко, что привел бы в смущение прусскую пехоту Фридриха, и вышел.

Женщина поспешила к ним. Она взяла из рук Ахилла мокрое полотенце, расправила, сложила его, вернула на стойку рядом с тазом Элеоноры. Потом с постели были сброшены покрывала, расставлены стулья вокруг стола…

Ахилл наклонился к Элеоноре и прошептал:

– Итак, моя мадьярская графиня свободно владеет французским, латинским, немецким – и армией. Я поражен. Ты, наверное, читала книгу де Сакса внимательнее, чем я думал.

– Ты забыл итальянский, – шепнула Элеонора в ответ. – От дам, сопровождающих эрцгерцогиню, требовалось умение читать на всех четырех. Именно она говорила мне, что эффективность вызывает эффективность. А я не могла осилить более трех страниц де Сакса.

– Разве? – это было все, что мог сказать Ахилл. Он с удовлетворением заметил, как загорается краска на нежной шее Элеоноры, когда она поняла, что ее обман по поводу продолжительного чтения в карете обнаружен.

В течение следующего часа сундуки были принесены, несколько платьев Элеоноры извлечены и повешены в шкафы. Небольшой саквояж с книгами Ахилла тоже принесли и поставили рядом. Для Ахилла нашли одежду, которую тут же унесли, так как она оказалась слишком мала в плечах и слишком широка в поясе.

С недоуменным выражением лица служанка принесла розовую шелковую ткань. С яростным смущением Элеонора отобрала ее. Та, пожала плечами и вернулась к своей работе.

Элеонора, не видя, что Ахилл наблюдает за ней, разложила халат на роскошном стеганом покрывале из пурпурного бархата и нежно гладила шелк. Она пропускала длинные ленты между пальцами, в ее глазах была задумчивость воспоминаний.

В своем воображении Ахилл видел ее лежащей на этом королевском пурпуре, очаровательно восторженной в блаженстве недавней страсти. Ахилл встряхнулся, но картина не исчезла, словно он долго смотрел на солнце.

Вошел рыжеволосый слуга, неся парикмахерские инструменты, а за ним слуга, тяжело тащивший огромную ширму. После того как дальний угол комнаты был отгорожен, слуга приступил к избавлению Ахилла от темной щетины на подбородке. Элеонора разок заглянула за ширму, но вспыхнула и ушла, как только встретилась взглядом с Ахиллом.

Ужин подали немного погодя. Ахиллу показалось странным, что их не пригласили в столовую – еще одна хитрость? – но когда были внесены блюда, ломившиеся от жареных перепелов и куропаток, он целиком переключился на утоление голода.

Он поклонился, предложил Элеоноре свою руку и сопроводил ее к столу, уставленному бесценным фарфором и позолоченным столовым серебром. Его рука ощущала большую, чем обычно, тяжесть, и он понял, что Элеонора устала. Но Ахилл чувствовал ее едва уловимые усилия собраться, приготовиться снова войти в ту роль, которую она была вынуждена играть.

Он прошептал Элеоноре на ухо:

– От супругов не ждут общения за столом.

– Замечательное правило, – тихо ответила она, и напряжение в ней исчезло.

Они сели в противоположных концах длинного стола. Огромная ваза закрывала Элеонору от Ахилла. Он отодвинул ее.

Они быстро поели. За мясным бульоном с грибами последовали жареная куропатка для него и перепел для нее, и, к их удовольствию, все это запивалось белым вином.

Элеонора ела медленно, утонченно, смакуя каждый кусочек. «Как я мог увидеть в ней механизм?» – удивлялся себе Ахилл. Пальцы Элеоноры сами собой с непередаваемым изяществом сливались с бокалом, ее головка немного наклонялась, приоткрывая кремовую кожу точеной шеи, ее блестевшие губы сжимались при…

– Еще мангольдов с маслом и лимоном, mein sei-ur? – спросил рыжеволосый слуга, когда лакей принес салат.

Ахилл посмотрел на свою тарелку. Он не замечал, что ел. Рукой он отослал лакея.

Когда тарелки опустели, разожгли камин и, в соответствии с церемониальными правилами, принесли горячий шоколад и разлили его в чашки из зелено-белого фарфора. Ахилл прошел к своим книгам и из упрямства достал потрепанный экземпляр антиклерикальных «Философских писем» Вольтера.

Он подождал, пока Элеонора расположится в кресле у камина, потом сел напротив, их разделял столик для горячего шоколада. Слуги ушли, оставив их в одиночестве.

Ахилл подумал о маленьком уютном столике в его комнатах в замке Дюпейре, где он сиживал с кофе и книжкой… и пустым креслом.

Вольтер остался лежать неоткрытым у него на коленях, поскольку слова не казались столь захватывающими, чтобы отвлечься от созерцания отблесков огня в камине на лице Элеоноры, когда она боролась с де Саксом и его армиями.

«Она выглядит очень необычно, сидя под углом в сорок пять градусов, – подумал Ахилл. – Несомненно, ее профиль соответствует канонам классической красоты, хорошо запоминается, особенно когда ее подбородок решительно поднимается. И глядя на ее осанку, означающую, что притягательность ее глаз ведет…» Кто-то поскребся в дверь. Элеонора подняла глаза и посмотрела через плечо:

– Ну вот, опять.

Ахилл положил книгу на пол у кресла. Медленно встал, убедившись, что не оторвет по пути ручки у кресла тем же образом, каким он собирался вырвать руки тому, кто стоял за дверью. Он осторожно взялся за щеколду, чтобы не свернуть ее руками, и открыл дверь. Там стоял брат Кельн, чем дольше он смотрел на Ахилла, тем сильнее бледнел он сам и тем шире становились его глаза.

– В-ванна для мадам… – объяснил он, показывая рукой назад.

Ахилл медленно сжал в кулак серое монашеское одеяние у подбородка брата Кельна и вытащил его за порог.

– Вы присмотрите, чтобы ванну для мадам поставили у камина. Вы присмотрите, чтобы вода была горячей. Запомните, не тепловатой. Горячей. Затем вы проследите, чтобы дверь для слуг была надежно заперта. Проследите, чтобы слуги покинули эту комнату. Этот коридор. Это крыло здания. Еще вы проследите, чтобы остаток вечера нам никто не мешал. Больше никакой одежды. Никакой еды. Никаких ванн.

– Ja, ja, как вы скажете, месье, – промямлил брат Кельн, беспомощно махая руками, как подстреленная птица, которая не может взлететь.

– Больше никаких услуг, пока мы не позовем вас утром.

– Прошу вас, месье…

Ахилл приподнял монаха повыше, заставляя того встать на цыпочки.

– Пока вы не позовете нас! Пока вы не позовете нас! Ахилл отпустил помощника управляющего. Тот, пошатываясь, добрался до двери, держась за горло.

– К камину, – сказал он ожидавшим слугам. – Поставьте это нечестивое уродство у огня. – И убежал прочь.

Чуть позже Элеонора стояла и смотрела на ванну. Благоухающий розами пар плыл со спины направлявшегося к огню медного лебедя с распростертыми крыльями, который, выгнув дугой шею, смотрел назад, на ванну в полости своей спины. Казалось, что лебедь, сам не понимая, как это случилось, вплыл на середину комнаты.

– Боже мой, он размером с лодку. Здесь даже есть сиденье. А эти крылья!

Ахилл повернул рычаг, и крылья с пронзительным скрипом резкими рывками закрыли ванну, словно обняв ее.

– Мне кажется, у Юпитера подагра, Леда.

Элеонора глянула на Ахилла, потом спросила рыжеволосую служанку:

– Ты уверена, что эта штука безопасна?

Женщина прижала к узкой груди корзину с губками и мылом. Она тряслась от страха.

– Я-языческий, – было единственное слово, какое она смогла выдавить из себя.

Ахилл вернул рычаг на место, и крылья рывками стали раскрываться. Раздался громкий треск, и одно крыло, наполовину открывшись, остановилось, в то время как другое продолжило свой путь, и в результате казалось, что выгнувшийся назад лебедь застыл в приветствии.

Элеонора хихикнула.

– Мы, кто собирался принять ванну…

Служанка выронила корзинку и убежала.

Ахилл поднял корзинку, потом закрыл и запер дверь.

– Ты не собираешься вернуть ее? – спросила Элеонора.

– Нет.

– Ахилл, – сурово произнесла она, но за ее словами Ахилл почувствовал неуверенность.

– Ты сыграла роль моего камердинера, – сказал он, подходя к ней. – Сейчас я отвечу услугой на услугу.

– В этом нет необходимости, – закричала Элеонора, затем неодобрительно пожала плечами, словно хотела вновь вернуть притворное безразличие. – Я была очень плохим камердинером.

– А я буду очень плохой служанкой. – И Ахилл начал раскладывать полотенца, губки и мыло на столике, где стояли их чашки с шоколадом.

– Ты сказал, что вернешься к моим братьям, – произнесла Элеонора, очевидно, стараясь использовать другую тактику.

– Конечно, да, Элеонора. С какой еще стати я проделал полпути через Европу, как не из обязательств перед людьми, которых никогда не видел?

Он подошел к Элеоноре сзади и начал нежно гладить ее по шее и плечам. Глаза Элеоноры закрылись, как бы отвергая его присутствие, но она не отошла от Ахилла.

– Ты устала от путешествия, – тихо сказал он, сменив поглаживания на круговые массирующие движения. – Горячая вода взбодрит тебя.

Его пальцы опустились ниже. Он провел по вырезу ее платья. Голова Элеоноры откинулась на плечо Ахиллу, и он потерся подбородком об ее мягкие волосы. Элеонора подняла руку и замерла.

– Солги мне, – прошептала она. – Солги мне и скажи, что это правильно хотеть…

– Тс-с, – ответил Ахилл, проводя пальцем по ее влажным губам. – Настало время принять ванну, мадам. – Спина Элеоноры покоилась у него на груди, он обнял ее и медленно развязал передние завязки ее платья. Задача имела заманчивую остроту, хотя его руки знали, что делать, поскольку он всегда проделывал эту Процедуру, нетерпеливо торопясь. Тогда платье оказывалось единственной преградой между ним и женщиной.

Но теперь женщиной была Элеонора. Такой женщиной, какой он никогда не встречал. Сложной. Чувственной не только физически – она была полна чувством, никогда до конца не понятым, которое всегда только приоткрывалось. Будучи с нею лишь как созерцатель бриллианта, постепенно открывающего свои грани, он всегда стремился увидеть их все.

Платье Элеоноры освободилось от завязок, и Ахилл поцеловал ее в шею. Он услышал ее легкое дыхание. Кровь быстрее запульсировала в нем. Его пальцы дотронулись до плеч под платьем и скользнули по молочно-белым рукам, ощущая ее освобожденной от бархата и завязок, оставляя одетой только в юбки и батистовую рубашку.

Ахилл рассыпал поцелуи вдоль линии ее волос. Элеонора была восхитительна, и его глаза утонули в сумасшедшем свете ее ресниц; тонкий материал обтягивал крепкую грудь, очерчивая темно-розовые соски.

Дыхание Ахилла участилось. Элеонора повернулась и погладила его по подбородку, и он вспомнил, как она поглядывала за ширму, желая посмотреть, как он бреется. Ахилл улыбнулся.

– Я видел, как ты заглядывала за ширму, – поддразнил он ее. – Сейчас ты видишь правду – я не дьявол и не черный ангел. Я сомневаюсь, может ли кто-то быть моим брадобреем.

Элеонора улыбнулась в ответ:

– А я сомневаюсь, может да кто-то быть моей служанкой. – Ее глаза потемнели до цвета сочного изумруда, как трава на лесной полянке, и она начала развязывать свой шейный платок. – И ты обещал мне ванну.

– Ты принимаешь ванну, а не я, – сказал Ахилл, смеясь.

– Разве ты не хочешь предохранить свой единственный костюм от воды и порчи? Ты так беспокоился о нем в тот вечер в замке Дюпейре.

– Я был занят тем, что пытался понять, почему я там оказался. Я мог бы бросить его в огонь так же легко, как и повесить на стул. – Ахилл взял лицо Элеоноры в ладони. – Я хотел тебя – и хотел, чтобы ты об этом знала.

Элеонора выдержала взгляд Ахилла и намеренно сунула руку под его куртку. Он свободно опустил руки, и она сняла куртку с плеч и бросила ее на стул, не отводя взгляда. Ахилл стянул рубашку через голову и отбросил ее.

Он улыбнулся, оставшись лишь в туфлях, чулках и штанах.

– А теперь, мадам… – Ахилл быстро дернул за завязки ее юбок, и они опустились на пол.

Кровь заиграла в нем, когда она стояла в белом озерке упавшей одежды, подвязках, розовых чулках и почти прозрачной рубашке. Откуда-то из глубины поднялась острая страсть, разрастающаяся, грохочущая, готовая смести все на своем пути… Будет правильно, если она будет принадлежать ему. Возьми ее.

– А теперь, месье… – ответила Элеонора многообещающим голосом. Она встала перед ним на колени и поцеловала его мускулистый живот как раз над поясом его штанов. Кончиком языка она попробовала его кожу на вкус. Ахилл застонал, почти теряя контроль над собой.

Его желание не вызывало никаких сомнений. Элеонора погладила его напрягшийся пенис и стала расстегивать пуговицы.

Без предупреждения Ахилл наклонился и взял ее на руки. Тепло кожи Элеоноры распалило его еще больше. Вспыхнули образы. Чувства, возникающие в памяти, расцвели и созрели. Ковер подойдет, а ее юбки послужат подушкой.

– Ахилл! – произнесла Элеонора смеясь. Это был смех, прорвавшийся через его страсть, доверительный смех. Как нить, коротенькая тонкая нить. Но взять Элеонору точно так же, как овладевал ею муж, означало порвать эту нить, и порвать навсегда.

– Я хочу тебя, – тихо сказал Ахилл, каким-то образом обретя голос. Смех в ее светящихся глазах обратился в страсть. – Сейчас, Элеонора, я хочу тебя сейчас.

Элеонора погрузила пальцы в его шевелюру и поцеловала. Ее грудь уперлась в него.

– Возьми меня, – прошептала она ему прямо в уста. – Возьми меня.

Со стоном Ахилл опустил Элеонору на кучу юбок, задирая вверх ее рубашку и обнажая интимные завитки темно-каштановых волос. Ртом он захватил ее сосок и стал водить языком вокруг набухшего комочка. Элеонора издала сладкий стон.

– Нет, – томно произнесла она. – Возьми меня сразу. О Боже… Пожалуйста, возьми меня сразу. Войди в меня, прошу, сейчас…

– Эл, я не хочу обидеть тебя!

– О Боже, пожалуйста! Я обижусь, если ты сейчас этого не сделаешь.

Ахилл сбросил штаны и накрыл тело Элеоноры своим.

– Эл, – прошептал он как в бреду. Она стала его желанием и удовлетворением. Ее бедра приподнялись, чтобы встретить его. И он устремился в нее.

Из горла Ахилла вырвался крик. Ее тело двигалось в такт с ним. Ее руки ласкали его грудь, его руки, его спину, касались его, побуждали. На ее лице отражалось безграничное умиротворение. Его душа чувствовала ее успокоенность, переплелась с нею… успокоение и удовольствие…

Снова и снова он покидал ее и чувствовал себя обездоленным. Он возвращался в нее, к сладостному удовольствию их единения. Взгляд Ахилла затуманился, но он по-прежнему видел Элеонору, видел ее умиротворенность, передающуюся ему, удовольствие накладывалось на удовольствие, жар и огонь росли, росли, росли…

Он погрузился в нее.

– Святой Боже, святой Боже, святой Боже…

Долгий трепещущий стон пронзил воздух. Его разум, его чувства – все было смыто, осталось лишь… умиротворение.

Спустя долгие мгновения Ахилл вышел из сладостной неги. Он все еще лежал на Элеоноре, уткнувшись лицом в ее волосы. Он поцеловал ее в висок, затем сдвинулся на бок и оперся на локти. Ахилл знал, что Элеонора не получила удовлетворения, и посмотрел в ее зеленые глаза, ожидая увидеть разочарование или презрение. Элеонора провела пальцем по его скулам и подбородку, улыбнулась, довольная и счастливая, и прошептала:

– Спасибо.

– За что? За то, что поступил, как твой скотина-муж? Я возненавижу себя. – Ахилл поцеловал ее в шею за ухом. – Возненавижу, – повторил он, – но видит Бог, это было сладко.

Элеонора хихикнула и заключила Ахилла в объятия.

– Иногда женщине доставляет удовольствие видеть, что она желанна, что ее хотят. – Она еще крепче обняла его. – И действительно было сладко.

– Элеонора, ты говоришь, словно пьяная.

– Возможно, я и пьяна, но не от вина. – С удовлетворенной улыбкой она выгнулась и потянулась. Ахилл по-прежнему был в ней, и когда он почувствовал, как она напряглась под ним, он ощутил, что желание постепенно возвращается. – Я чувствую силу, Ахилл. И энергию. Как будто я могу покорить весь мир.

Ахилл поцеловал Элеонору и медленно стал покидать ее.

– Не-е-ет, – запротестовала она, и он вновь вкусил ее податливые губы.

– Возможно, вы покорите мир, мадам, – произнес Ахилл с улыбкой, – но я беру значительно выше. Я хочу покорить Венгрию.

– Покорить, – резко бросила Элеонора. Она перекатилась на живот, затем села на пятки, стоя на коленях с подвязками на бедрах. – Покорить? Или разрушить? Может быть, ты хочешь приручить меня есть с руки? – Ее рубашка по-прежнему была в беспорядке, и гордая грудь просила ласки, поцелуев и…

– Ахилл?

– Ммм?

Элеонора наклонилась вперед, положив руки на колени и непроизвольно сжав грудь. Бедра Ахилла напряглись.

– Ахилл, посмотри на меня.

– Смотрю. – Она двигалась. О Боже правый! Она двигалась. – Эл, пощади. Святые спустятся с небес взглянуть на тебя. Ты думаешь, я каменный?

Приступ злости у Элеоноры прошел, она посмотрела на низ живота Ахилла и лукаво улыбнулась.

– Ну, ты только что сказал…

– Ведьма! – Ахилл два раза размеренно и глубоко вздохнул. Черт его подери, если она собирается быть единственной, кто дает удовольствие сегодня вечером. И в этот момент он понял, что существует предел его эгоизму.

К его глубокому сожалению, Элеонора расправила рубашку и встала.

– Надеюсь, что вода не слишком остыла, – сказала она самой себе, подошла к ванной и погрузила руки в воду. – Отлично.

Ахилла кольнуло словно шилом. Он не был импульсивным человеком, но сейчас порыв был таким сильным, что его нельзя было проигнорировать. Он вскочил на ноги. Подхватил ее…

– Ахилл! Что ты…

…и бросил ее в ванну. Брызги полетели в разные стороны и заключили ее в свои влажные объятия.

– Ты негодяй! – завопила Элеонора смеясь. Вода плескалась, то пряча, то открывая ее грудь, покрытую мокрым батистом. – Ты самый худший из…

Ахилл наклонился и закрыл ей рот поцелуем. Это был глубокий поцелуй завоевателя и собственника. Голова Элеоноры откинулась назад, ее язык встретился с его языком, увлекая глубже и глубже…

Ахилл оттолкнул Элеонору, подошел к столику, взял губку и ароматное мыло.

– А сейчас, мадам графиня, удовольствие буду получать только я.

Глава 20

Элеонора пыталась выпрямиться на скамеечке для отдыха в ванной, но соскальзывала в самый решающий момент. Она чувствовала себя, как одалиска, приготовленная для услады султана.

– Ахилл, я могу…

– Тс-с. – Он снял с нее мокрую рубашку, затем намочил губку и сжал ее, вода хлынула меж его сильных пальцев. Его взгляд скользил по ее телу, тогда как руки медленно намыливали губку мылом.

Элеонора нервно облизала губы, еще раз попробовала выпрямиться, но потом сдалась. Делая попытки встать, она не замечала, как вода окатывает ее нежную грудь – чувственную хранительницу его губ, языка, влажного жара его дыхания… Она слабо застонала.

Тыльной стороной мокрой ладони Ахилл провел под подбородком у Элеоноры.

– Мадам должна расслабиться, – вполголоса произнес он, проводя рукой по шее и плечам. Его пальцы описывали небольшие круги, позволяя воде ласкать ее кожу.

Элеонора закрыла глаза, давая возможность жару прикосновений Ахилла и теплу воды проникнуть в нее.

– Я лишь хотела смыть дорожную грязь, – прошептала она.

Элеонора почувствовала, как влажная мыльная губка движется во впадине под шеей, потом скользит ниже и ниже, медленно направляясь к ложбинке груди. Возбуждение и ожидание стали нарастать в ее неуправляемом теле. Она непроизвольно чувственно выгнула спину, устремляясь к его прикосновениям. На губах появился призыв, и она боролась с собой, чтобы не произнести его.

Ахилл обвел губкой вокруг каждой груди, проводя по мягким сферам, как если бы они были объектом безмерного почитания. А он все еще не…

– Пожалуйста, – взмолилась Элеонора. – Ты играешь со мной.

– Я играю на тебе, моя прекрасная Элеонора, – произнес Ахилл тихим трепещущим голосом. – Я хочу, чтобы ты ощутила самую замечательную музыку удовольствия. – Элеонора чувствовала слова Ахилла точно так же, как и прикосновения, и они проникли до самых дальних уголков ее души.

Шелковистая губка круговыми движениями скользнула ниже, под воду, к ее животу, бокам. Ахилл играл на Элеоноре адажио: тер, поглаживал, ласкал. Он поднял ее ноги и медленно стянул чулки, дразня нежную кожу под коленками, а потом, словно первые аккорды сонаты, длинными продолжительными движениями дирижерской палочки, провел губкой по бедрам.

Элеонора чувствовала каждую ноту скользящего мыла, подбирающегося все выше и выше, к самой верхней точке ее бедер. Тепло воды уже перестало иметь значение. Первое острое желание начало настойчиво звенеть под кожей. «Тирания» его искусных рук управляла ею, порабощала ее…

– Ахилл, – взмолилась Элеонора, желая большего, желая, чтобы он повел ее к воротам рая. – Я хочу…

– Ты хочешь чего, моя Эл? – В смеющемся голосе звучала музыка. – Скажи мне, моя прекрасная мадьярка, скажи. Ты хочешь этого?

Ахилл опустил губку, и его руки скользнули вверх к внешней части бедер, поднимая Элеонору и сжимая ладонями мягкие округлости ягодиц.

– Да! – крикнула она. Руки Ахилла переместились выше, на чувствительную кожу спины, а большие пальцы с боков дразнили ее грудь.

– Пожалуйста, да-а, еще…

– Еще? – Ахилл перегнулся через край ванны; пламя камина играло на его великолепном торсе. Его язык направился к темной розе груди, добрался до ее бутона…

Голова Элеоноры откинулась назад, тело напряглось, а он все еще не… Она подняла руку из воды и погрузила пальцы в волосы Ахилла, привлекая его голову к себе.

– Ты делаешь меня развратницей, – простонала Элеонора. – О-о, пожалуйста.

Раздался сочный мужской поцелуй удовлетворения.

– Не развратницей. Женщиной. – Ахилл поцеловал сосок и захватил его губами.

Элеонору словно молнией пронзило, и она вскрикнула. Она не будет больше бояться грозы, а напротив, станет желать ее. Умолять о пламени из рук дьявола. Ее спина изогнулась еще сильнее, она подалась вперед, навстречу создателю бури.

Ахилл сосал ее грудь, лизал, дразнил и" дергал ее губами. Унесенная исступлением удовольствия, Элеонора издалека услышала сладкий стон, как будто триумф внутри нее обретал голос.

Рука Ахилла нырнула под воду, и его пальцы стали поглаживать мягкую, увлажненную бухту ее желания. Он гладил внутреннюю поверхность ее бедер, кончики его пальцев легонько касались ее тайного укромного уголка. Бедра Элеоноры приподнялись навстречу его прикосновениям.

– А-ах, дьявол, ты хочешь заставить меня умолять тебя?

– Тс-с-с, моя сладкая Элеонора. Не говори ничего, лишь вкушай удовольствие. – Палец скользнул внутрь. Стон наслаждения потряс Элеонору. Ахилл ласкал самое интимное место Элеоноры, возбужденное от страсти. Он коснулся бутона ее желания.

– А-ах, – вскрикнула Элеонора, зажмуривая глаза. Музыка шторма играла в ней. Никакого дождя, только клубящиеся облака и горячее, сладкое напряжение, разрастающееся, иссушающее, арпеджио желаний, играющее все быстрее и быстрее…

Напряжение закручивалось в спираль все туже и туже. Элеонора подвинулась еще ближе. Ее тело и душа начинались и кончались там, где он касался ее.

Не осталось ничего – ни разума, ни ощущения себя, – лишь его прикосновения, как вихрь, как жар бога огня, и Элеонора расплавилась. Ахилл создавал ее, лепил, увлекал дальше.

И музыка, непрекращающаяся музыка, песня ее тела, звучание нервов, кровеносных сосудов, мускулов, крови – всех оживших частиц, пульсирующих в мелодии, которую впервые спели небеса.

Звуки ее стонов сложились в его имя.

– Ахилл, Ахилл… – мольба, литургия, благодарение. Бушующая музыка достигла своего апогея. Ее крик взлетел ввысь. Тело содрогнулось. Экстаз накатывал снова и снова, музыка, свет и прикосновения черного ангела понесли ее к райскому забытью.

Нить ясной мысли проплыла через разум Элеоноры. «Бархат, – подумала она, – вода превратилась в бархат». Она потянулась. Такой теплый, сухой и… Она открыла глаза.

Ахилл лежал рядом на огромной императорской кровати и с улыбкой глядел на нее. Оба они были абсолютно нагими.

– Ты – сон, ставший явью, – сказал Ахилл. Элеонора улыбнулась, но с печалью и сожалением.

– Мой сон. Или, может быть, я утонула в реке, а ты награда небес…

Ахилл провел пальцем по губам Элеоноры.

– Не говори о реке, – предостерег он ее. – Я не хочу вспоминать тот ужас.

– Вокруг столько ужасного, Ахилл. – Элеонора приподнялась на локте и посмотрела на него. – Не езди в Вену. Вернись во Францию, к своей прежней жизни, которой ты жил до встречи с глупой женщиной.

Он остановил ее слова поцелуем.

– Я не могу, Элеонора. Того человека больше не существует.

– Но он может, – закричала Элеонора, вставая на колени. – Константин признал тебя своим сыном! И разве такая мелочь, как старый рисунок, изменит это?

– Правда этого рисунка – не мелочь, – ответил Ахилл. – И хотя я больше не могу претендовать на кровь Д'Ажене, я все еще солдат. Война делает подобный опыт ценным, и вокруг много тех, кто заплатит за них, не слишком обращая внимание на родословную.

Я мог найти тысячу причин, чтобы убедить себя в том, что этот рисунок не имеет со мной ничего общего. Совпадение. Ложь. Было бы легко взять мой портрет и немного его изменить. В силах врагов поступить так, хотя это выше понимания.

Фактически так должно было случиться. Твои братья оказались умнее других. Я даже убедил себя, что такая умница, как ты, стала жертвой обмана. Пока…

– Твоя мать…

– Моя мать. – Ахилл нежно погладил шелковистую кожу щеки Элеоноры. – Я никогда прежде не видел любви на лице своей матери.

Элеонора обняла его, стараясь впитать в себя все обиды, все раны, которые она причинила и нанесла ему.

– Разве ты не можешь считать эту любовь в некотором роде вознаграждением? Чувства твоей матери к человеку, от которого она родила сына?

– Любовь – вознаграждение? Или моя награда – это ты? – Ахилл поцеловал Элеонору в шею. Его теплые влажные губы возбудили ее. – Ты – мое спасение, – шептал он ее телу. – Ты – мой разум.

Элеонора погладила рельефную мускулистую грудь Ахилла, получая удовольствие от ощущения ее твердости.

– А ты – моя безрассудность, – произнесла она, ощущая жажду утолить голод страсти. Элеонора начала целовать все тело Ахилла.

Очевидность его горячего и несомненного желания обожгла ее бедра. Элеонора опустилась ниже, чтобы прикоснуться к его мужской плоти, и обхватила ее пальцами.

Ахилл застонал и выдохнул:

– Любимая Элеонора. – Она крепче сжала руку и начала двигать ею вверх-вниз. Глаза Ахилла закрылись, а голова вдруг оказалась слишком тяжелой. – Да! Боже, да!

Элеонора никогда прежде не дотрагивалась до мужчины подобным образом, никогда не чувствовала твердую и живую мужскую плоть. Ее дыхание участилось. Ей захотелось ощутить… попробовать. Она сжала ее'. Из горла Ахилла раздался чувственный хрип. Элеонора поцеловала его бедро, дорожку волос к нему, концы черных шелковистых завитков и…

Ахилл схватил Элеонору за плечи и притянул к себе, закрыв ее рот поцелуем. Потом перекатил ее на спину, приподнялся над ней – волшебная черная мечта – и погрузился в нее.

И ее не стало. Так восхитительно не стало. Она скрестила ноги у него на спине, и он повлек ее к вершине наслаждения.

Еще дважды в эту ночь они проваливались в забвение экстаза, сжимая друг друга в объятиях, и с каждой волной чувств они подходили ближе и ближе к последнему моменту освобождения их душ.

Струящийся через балдахин свет пробудил Элеонору от приятного сна об Ахилле. Она изогнулась и протестующе спряталась. Нет, нет, еще рано…

Она перевернулась, желая переплести свои ноги с его, прикоснуться к нему, найти в нем опору, но его половина кровати оказалась пустой. Элеонора приподнялась на руках.

– Ахилл? – сонно позвала она. Балдахин был отброшен.

– Mein herr отсутствует, mein herrin, – ответила рыжеволосая служанка на своем холодном решительном немецком.

– Тогда где?.. – по-прежнему в полудреме спросила Элеонора.

– Не могу сказать, mein herrin. Вода готова, если вы хотите умыться.

– Нет, не желаю. Где месье Д'Ажене? – Элеонора сбросила покрывало, и у служанки перехватило дыхание от ее наготы. Элеонора шикнула на служанку, выдернула из постели простыню и замоталась в нее.

Рядом с постелью стоял только мраморный столик. Она безумно осмотрелась и требовательно спросила:

– Где месье Д'Ажене? Он не ушел. Его шпага по-прежнему здесь, его книги тоже. Он бы никогда… За ним приходил отец Эдуард? Отвечай мне!

Служанка, застыв, стояла с видом, выражавшим неодобрение.

– Я не могу сказать, mein herrin!

– Не можешь или не хочешь! – Элеонора ногой отбросила простыню, посмотрела на служанку, ее дыхание рвало на части тишину утра. Поведение Элеоноры уже не было комедией, в которой разыгрывалась роль капризной аристократки.

Она подошла к двери и распахнула ее. Четыре швейцарских гвардейца с пиками наизготовку поклонились ей и вновь застыли в карауле. Элеонора обернулась к служанке и резко бросила:

– Убирайся.

Служанка поклонилась и ушла. Но неодобрение женщины запало в душу Элеоноре. Может, они поняли, что она и Ахилл не муж и жена? Было ли это их преступлением? Возможно, Ахилла всего лишь поместили в другую комнату. Если так, то за остальными его вещами могут прийти в любой момент. И может быть, всего лишь может быть, молилась она, он вернется.

Элеонора подняла томик Вольтера, который Ахилл читал прошлым вечером. Потом повалилась в кресло, где он сидел, прижала книги к груди и стала ждать.

…Она продолжала ждать. Шло время. Наконец она умылась и оделась в простое платье. Около трех пополудни явился брат Кельн в сопровождении лакеев с обедом, но, видимо, вместе с другими обетами он принял и обет молчания.

В эту ночь Элеонора спала одна и обнаружила крайнее одиночество пребывания в постели, где перед этим находились двое.

Через неделю она уже приставала, упрашивала, умоляла рыжеволосую служанку, брата Кельна, лакеев, всех, кто входил к ней. Но никто ей ничего не сказал.

Пока все играли в спланированную игру, думая, что Элеонора проводит долгие часы в хандре на балконе, она на самом деле искала путь удрать. Если бы она могла добраться до Эрве, он бы помог ей. «Если Эрве все еще здесь, – нашептывали ей голоса демонов, – если он не просто увез своего хозяина. Осознай это. Он бросил тебя. Пресытился и ушел».

«Но шпага Ахилла все еще находится здесь, – спорила Элеонора с неслышными голосами, – он дорожил ею. И его книги». Он действительно мог оставить ее, но никогда свои книги.

– Может быть, Эрве ушел, а Ахилл вместе с ним, – шептала она, стоя на балконе в прохладе приближающихся сумерек и держа его шпагу за эфес, где тысячу раз находилась его рука. – Но я должна знать.

Дверь в комнату открылась, но Элеонора не обернулась, чтобы узнать, кто из слуг пришел. Все они стали для нее одинаковым расплывчатым пятном.

Кто-то подошел к ней сзади.

– Дядюшка Бекет прислал эту шпагу, когда он родился, – раздался голос настоятельницы монастыря Святой Валерии. – Исключительно плохой выбор в качестве подарка на рождение ребенка, учитывая то, что Бекет пользовался этой шпагой в битве, в которой погиб Эль-Мюзир.

Элеонора замерла. Это была мать Ахилла.

– Выражение лица Бекета было очень забавным, когда он наконец увидел своего племянника, – продолжала мадам Д'Ажене. – Он сразу же понял, чьим сыном в действительности был Ахилл, и понял, что сделал, дав ему в руки эту шпагу. Но он едва ли мог попросить вернуть ее, так ведь?

– Если вы ищете своего сына, – ответила Элеонора, – то его здесь нет.

– Я знаю.

Внезапная мысль заставила Элеонору побледнеть.

– Вы пришли за его вещами, потому что он…

– Мертв? – закончила за нее мадам Д'Ажене. – Нет, он не умер, хотя так было бы явно легче разрешить затруднение, а?

Элеонора повернулась лицом к пожилой женщине:

– Нет, мадам, не было бы, потому что я бы не позволила.

– Восхитительно. Глупо, но восхитительно. – Женщина похлопала себя по монашескому одеянию. – До этого меня звали Лиз, мадам Баттяни.

Элеонора была ошеломлена, и Лиз улыбнулась.

– Ты удивлена тем, что у меня было имя?

– Нет, разумеется, нет. Мне… любопытно, зачем вы решили сказать мне об этом.

Лиз подняла подбородок Элеоноры и повернула ее к последним лучам заходящего солнца.

– Ты красива. Хотя другие тоже были красивыми. Твои глаза определенно неповторимы. – Лиз опустила руку. – Все это почти не имеет отношения к тому, почему Ахилл завел любовную связь с тобой.

– Мадам…

– Ты и мой сын любовники, правда?

Элеонора покраснела.

– Думаю, да. Полагаю, я должна тебя ненавидеть, – размышляла мадам Д'Ажене. – Разве это не одна из обязанностей матери? Ругаться и злиться на пассий своего сына? Но, мадам Баттяни, такие обязанности скучны для меня. Тебя ведь зовут Элеонора? Прекрасное имя. По правде говоря, Элеонора, сегодня я приехала сюда, полная восхищения. Знаешь, ты первая.

– Первая в чем? – недоумевающе спросила Элеонора. – Конечно, не первая пассия! Этому я никогда не поверю.

– А я и не буду тебя просить поверить в это. Мой сын – мужчина, и когда женщине судьба предлагает гореть, мужчина охладит сердце любой женщины. Ты не первая его физическая страсть, мадам Баттяни. Однако первая чувственная.

– Вы ошибаетесь в данном вопросе, – сказала Элеонора, обходя Лиз и возвращаясь в комнату. Прямо держа спину, со шпагой в руке она подошла к каминной стойке, где стояла ванна-лебедь.

Элеонора услышала сзади шаги матери Ахилла.

– Нет, я не думаю, что ошибаюсь в данном вопросе. Именно твое имя он бы повторял, если бы не носился с этими чертовыми трубадурами.

Элеонора повернулась к Лиз лицом.

– Называл мое имя? – повторила она, не веря. – Вы знаете, где он?

– Конечно. Пока усердный отец Эдуард не нарушил данных ему инструкций, что было сомнительно.

– Инструкций? Что вы сделали?

– Я говорила Ахиллу, что не потерплю его вмешательства в свои дела. Я слышала, что он почти разрушил замок Д'Ажене, перед тем как приехать сюда.

– Что вы сделали?

Губы Лиз изогнулись в самодовольной улыбке.

– Отец Эдуард, скажем так, влез до крайней степени не в свои дела в политике. Кажется, он осознает, что Чарльз Альберт в Баварии на границе у Пассау желает начать свое наступление в Австрию. А здесь находится француз – граф, не меньше – без багажа, но с любовницей, направляющейся в Пассау. Немного требовалось, чтобы убедить рьяного отца, что Ахилл находится здесь, чтобы подготовить вторжение из Пассау врагов Баварии.

Элеонора взяла шпагу за эфес и сбросила ножны. Они скользнули на пол с металлическим звоном.

– Вы сделали это для собственного сына? – Она приняла фехтовальную стойку и направила острие шпаги в побледневшее лицо мадам Д'Ажене. – Где он?

– Где его болтливый Тристан делал ему немного добра.

Шпага уперлась в черное одеяние монашеской рясы.

– И где это?

– Ты не сможешь убить монахиню!

– Смогу, – уверила ее Элеонора. – Я смогу быстро прекратить это.

– Ты считаешь меня ненормальной матерью? Все, чего я хочу, – это обрести покой.

Элеонора, махнув шпагой, срубила розу.

– У вас есть шанс, мадам настоятельница. Теперь очередь вашего сына. Где вы его держите?

– Неподалеку есть один монастырь в горах. Его братья – последователи последнего аббата де Рансе!

Элеонору охватил ужас, внутри все сжалось так, что, казалось, затрещали кости.

– Рансе? Вы отправили Ахилла в аббатство Рансе? – Элеонора опустила шпагу, боясь не удержаться от желания проткнуть насквозь стоявшую перед нею женщину.

– Вы действительно будете счастливы, если Господь простит ваши грехи, – произнесла она дрожащим от ярости голосом. – Потому что вы, мадам, имеете множество грехов, которые должны быть прощены. Хотя я не стала бы делать этого. А теперь убирайтесь.

Элеоноре хотелось увидеть, что женщина побежит к двери, как трусливая собака, но мать Ахилла пошла с достоинством.

– Подумай о своих грехах, мадам Баттяни, – сказала ей настоятельница монастыря Святой Валерии, выходя за дверь. – Хотя я не завидую тем, кто оказался в постели моего сына.

– Убирайтесь.

Глава 21

Дверь захлопнулась за Лиз Д'Ажене, но Элеонора этого не услышала. Рансе! Боже небесный, как могла мать сделать такое с собственным сыном? Даже ее мать лишь грозилась послать ее брата Габриэля в Рансе. Он рассказывал ей, что делают там монахи и какие они.

Они не пили вина, не ели мяса. Вежливо их можно было назвать суровыми. Они вставали в два, ложились в семь. А днем рыли себе могилы. Единственное, что им позволено было говорить, это «memento mori» – помни о смерти.

Читать книги им не разрешалось. А епитимьей для одного из их последователей были четырнадцать дней без хлеба, лишь несколько капель воды в день и постоянный вкус кнута.

Шпага выскользнула из рук Элеоноры и грохнулась на пол. Этот звук вырвал ее из состояния ужаса. Один Святой Стефан знал, что они могут сделать с таким человеком, как Ахилл.

Она должна помочь ему выбраться. Но как? Как ей удрать отсюда, если возле дверей швейцарцы с пиками? Где находится монастырь? Где она будет искать Ахилла?

Вопросы обрушивались на Элеонору, пока она сама себя резко не остановила.

«Правильно, паникуй! Будь пустоголовой никчемной дурой. Это уж точно поможет Ахиллу выбраться из того проклятого места, – обругала Элеонора себя. Она заставила себя поднять шпагу. – Обмороки после. Думай о человеке, подобном Ахиллу, среди монахов Рансе. Ты должна помочь ему сейчас».

Спрятав шпагу за спиной, Элеонора приоткрыла дверь и выглянула. Швейцарская гвардия по-прежнему находилась на месте. Солдаты смотрели на нее равнодушно, без улыбок и вежливых кивков. Она захлопнула дверь.

Балкон был единственным путем. Элеонора подбежала к кровати и начала тянуть занавески балдахина за их длинные золотые шнуры. Она быстро подвязала юбки, взяла экземпляр Вольтера и аккуратно положила его вместе с другими книгами в саквояж, потом вложила шпагу в ножны.

Элеонора обмотала один конец золотого шнура за металлическую балюстраду и… остановилась. Перегнулась и посмотрела вниз. Два этажа вверх – и длинный путь вниз. Стена здания была ровной, только с балконом в ее комнате. Справа находилась крыша одноэтажного дома, по-видимому, какой-то склад. К сожалению, хотя красно-оранжевый в дневное время цвет крыши сменился вечером на серый, крутизна ее ни на йоту не изменилась.

Элеонору начала охватывать паника, и она глубоко вздохнула несколько раз, чтобы прийти в себя. У Ахилла нет никого, кроме нее. «Хитрость, – сказала Элеонора себе, – мне необходима военная хитрость». Она вернулась в комнату, волоча за собой длинный шнур; рассеянно закрывая высокое двустворчатое окно, доходившее до пола, она сосредоточилась на возможных вариантах побега.

Если бы только она и Ахилл поговорили больше. Подумать только, чему бы она могла научиться у него! Как она завидовала его холодной уравновешенности, его инстинктивному пониманию ожиданий других людей – и тому, каким неповторимым образом он играл с этими ожиданиями.

Может, это выход? Ожидания? Не ее, но… Элеонора тихо подошла к двери для слуг. Рукой нажала на ручку. Дверь была заперта снаружи.

Так, этот путь отрезан. Хитрость, хитрость… На поле боя, что является целью военной хитрости? Победить. Выжить. Остаться невредимым.

И время. Ей требовалось время, чтобы достичь цели. Как это сделать? Если она подождет до окончания ужина, то до утра никто не узнает, что она сбежала. «Отлично, отлично», – подумала Элеонора и села разрабатывать план.

Ужин подали, как обычно, и во время еды она ухитрилась хныкать и жаловаться, делая вид, что перебирает блюда, хотя на самом деле ела много. Ей предстоял долгий, тяжелый путь, и она не могла подвергнуть себя риску потерять силы от голода.

Служанка появилась после ужина, чтобы убрать посуду. Она изумленно посмотрела на разгром, который учинила Элеонора с занавесками балдахина, и открыла рот, чтобы ругаться, но Элеонора опередила ее.

– Неоригинально, – бросила она со всем презрением, какое могла найти в себе, потом повернулась спиной к благонравной, чопорной женщине, преисполненной благородного поведения.

Поскольку вещи, которые ей требовались, были уже связаны в узел и лежали под кроватью, она излила всю свою злость на порушенные планы путем открытия сундуков и разбрасывания платьев, юбок и чулок по всей комнате.

– Одежда! – завопила Элеонора. – Я говорила отцу Эдуарду, что мне нужна одежда! Как вы думаете, я могу жить дальше со всем этим старьем? – вопрошала она, размахивая обшитым золотом платьем, стоившим больше денег, чем служанка, вероятно, видела за два десятка лет. – Что думает брат Кельн, когда он видит меня в одном и том же платье? Вот, забери их! Забери их все, они твои.

Элеонора начала складывать платья в руки служанке, нагрузив их так высоко, что женщине пришлось наклонить голову, чтобы видеть.

– Mein herrin, я не могу… – начала служанка, хотя слова противоречили алчности, горевшей в ее рыжих глазах.

– Унеси их! – приказала Элеонора, подталкивая отнюдь не неохотно уходящую женщину к двери для слуг. – Долой с глаз моих. Долой, долой, долой. – Спотыкающаяся служанка протиснулась в коридор для слуг, затем потихонечку начала спускаться по ступенькам.

Элеонора стояла в открытом дверном проеме, ее рука дрожала, когда она держалась за край двери, пока не затих глухой стук деревянных башмаков служанки по каменным ступенькам. Секунды ожидания с бешено колотящимся сердцем казались Элеоноре минутами, она молилась всем святым, про которых когда-либо слышала, включая и Святую Валерию.

Потом наступила тишина. Элеонора тихо закрыла дверь, но не на запор, подошла к кровати, взяла тяжелый саквояж с книгами, шпагу Ахилла, свою амазонку, сапоги и перчатки. Она подвязалась, надела костюм, до сих пор ей трудно было представить, как неудобно это делать без служанки. Однако ей это удалось, затем сунула ноги в скаковые сапоги и натянула перчатки.

Элеонора в последний раз обвела взглядом римскую комнату, вспоминая удовольствие, которое доставил ей здесь Ахилл, все, что она пережила здесь, и боль от разлуки с ним. Как бы она хотела вернуть ему то, что получила от него, но она постарается дать ему то, что забрали другие, – его свободу.

Элеонора продела голову в пояс шпаги и повесила ее через грудь, взяла саквояж. Ее руки, вероятно, скоро устанут от такой тяжести, но Элеонора была уверена, что Ахиллу были нужны его книги. Они являлись такой же его частью, как и волосы цвета воронова крыла и темные глаза, воспоминания о которых будут преследовать ее до конца дней.

Последний взгляд на запертую главную дверь, за которой находились швейцарские копейщики, и Элеонора скользнула в дверь для слуг и начала свой путь по коридору. Она делала шаг и останавливалась. Ее сразу же охватила паника, когда ножны заскребли по каменной стене. Она замерла, прислушиваясь, затем продолжила спуск.

Проходя мимо кухни, Элеонора услышала голоса ужинающих слуг и пронзительные голоса орущих по пустякам женщин. Она усмехнулась. Ее служанка не могла добраться до своей комнаты незамеченной. Элеонора глубоко для храбрости вздохнула, прошмыгнула мимо них и достигла боковой двери.

Снаружи в покровах тихого вечера Элеонора облегченно выдохнула – от кухни она так и не дышала – и поблагодарила святых за свое близкое освобождение. Она выбрала момент, поставила саквояж на пол и встряхнула затекшими руками.

Слева донеслось ржание лошадей и шум попойки конюхов. Элеонора подняла саквояж и направилась туда.

Она дошла до места, находившегося в другом конце конюшен от комнаты с конюхами, из которой доносился шум. Заглянула в полумрак помещения и увидела ряд стойл с роскошными каретами, освещаемыми тусклыми фонарями, установленными на столбах. Элеонора, внимательно прислушиваясь к окружающим звукам, прокралась по покрытому соломой полу, пока глаза ее напряженно искали в темноте карету Ахилла.

Она шла мимо стоявших чередой позолоченных экипажей, но ни один из них не принадлежал Ахиллу. Естественно, они не могли отвезти Ахилла в его собственной карете! Элеонору начали одолевать сомнения. А не играла ли с ней мать Ахилла?

Здесь. Элеонора сняла фонарь с опоры и вгляделась в стойло. Средиземноморский сокол на кресте блеснул крыльями в неровном свете, готовый, казалось, взлететь. Теперь ей нужно было найти Эрве.

Храп оборвал ее мысли. Она хотела бежать, потом осмотрелась. Еще один храпящий звук нарушил вечернюю тишину, на сей раз он явно раздавался из кареты.

Элеонора осторожно отодвинула запор дверцы кареты и открыла ее. Мертвецки пьяный Эрве распластался на одном из сидений. Элеонора грязно выругалась по-венгерски.

Десять минут спустя мокрый и бессвязно бормочущий Эрве сидел, ругаясь, в дверном проеме кареты.

– Для чего вы это сделали? – жаловался он, глядя на пустое ведро, качавшееся у нее в руке. Он, как пес, потряс мокрой головой. – Вы отрезвляете меня.

– Именно так, – произнесла Элеонора театральным шепотом. – И говори потише.

– Почему? – воинственно спросил Эрве. – Вы удираете от монсеньора или как? Я думал, вы лучше. Я начал вас любить, чего со мной раньше никогда не было. Ну, если вы убегаете, не ждите от меня помощи. Месье стоит десяти таких, как вы.

– Конечно, Эрве, – мягко сказала Элеонора. – Но я бегу к нему. Его похитили, а четыре швейцарских гвардейца охраняют мою дверь, чтобы быть уверенными, что я не последую за ним. – Эрве скептически и с подозрением посмотрел на Элеонору. Она усмехнулась и, слегка оправив платье, добавила: – Дверь для слуг.

Эрве фыркнул смехом.

– Может быть, я все еще люблю вас. – Он увидел саквояж у ног Элеоноры, нахмурился и недоверчиво спросил, выпятив подбородок в направлении саквояжа:

– Куда они спрятали месье? Он уезжал только один раз, когда ездил с вами в Валерию.

– Они упрятали его в… – начала Элеонора, но у нее перехватило горло при мысли о том, что Ахилл находится в этом месте. Она набрала воздуха и сказала: – Они упрятали его в монастырь Рансе. Я не знаю, где он находится, но думаю, что недалеко от Пассау. Мы должны найти и вызволить Ахилла оттуда.

Эрве искоса посмотрел на нее:

– Зная месье, можно сказать, что он пьет их вино и дает советы, как сделать его лучше.

– Но не с этими монахами, – возразила Элеонора почти плачущим голосом. Она быстро рассказала Эрве об ужасах, возможно, окружающих Ахилла, и закончила мольбой: – Помоги мне найти это место и освободить Ахилла!

Кучер вскочил на ноги. Он выхватил ведро из рук Элеоноры и подошел к лошадиному корыту в дальнем конце образуемого каретами прохода, где вылил себе на голову еще одно ведро воды. Потом с фырканьем потряс головой, а когда он подошел к ней, с его длинного пальто из бычьей кожи все еще стекала вода.

– Я знаю, как найти выход, – сказал он.

Эрве исчез в комнате, где гуляли конюхи, и секунду спустя появился снова.

– Около деревни, называемой Бранау. В часе езды на лошади. На карете – два.

– Едем, – распорядилась Элеонора, и Эрве согласно кивнул.

– Оседлаем Широна и еще двух лошадей. Украдем, раз вам надо, самых быстрых, которые могут идти в горы по бездорожью. И обмотаем их копыта соломой. Нет необходимости сообщать о нашем отъезде епископской гвардии.

С тщательностью, не соответствующей его пьяному состоянию, Эрве поставил книги в отделение для багажа, повернулся и повел Элеонору в конюшни. Через минуту они были уже на пути в горы.

– Вот он, – прошептал кучер, отодвигая низко нависшую ветку. Элеонора посмотрела вниз с выступа горы, на которую они только что взобрались. В лунном свете длинное каменное здание, казалось, извивалось на склоне горы, скрывающейся за его высокими стенами. Ни звука, ни огонька не исходило из его крошечных окошек.

Ахилл находился где-то рядом. У Элеоноры перехватило дыхание, когда она представила сентиментального Ахилла, лишенного всех радостей жизни. Она вспомнила заставленный розами будуар, где он впервые открыл для нее чувственность.

– Тихо, как в могиле, – едва слышно заметила Элеонора. Она предположила, что уже почти одиннадцать, поскольку охрана совершала медленный обход. Добрые братья могли поспать еще почти четыре часа. – Как они могли вырвать себя из жизни и заявлять, что это желание Божие? – спросила она.

– Божьим именем в этом мире прикрывают самое худшее, – ответил Эрве.

Элеонора поежилась и дала знак Эрве опустить ветку.

– В эту ночь меня заботит только одна клеточка этого мира. Давай подойдем поближе.

К тому моменту, когда они добрались до опушки, находившейся в двадцати ярдах от высоких, гладких стен монастыря, луна в небе поднялась немного выше. Элеонора потянула вожжи остановить лошадь, и кучер сделал то же самое, хотя с меньшей грациозностью. Элеонора молча остановилась.

Три грубых вязаных одеяла были перекинуты через седло Широна, у луки висел закрытый фонарь. Элеонора стянула одеяла, одно отдала Эрве, другое повязала вокруг своей головы и плотно прикрепила к третьему, обмотанному вокруг тела. Она взялась за тонкую веревку, привязанную к ручке фонаря, вытащила его из седла и отставила в сторону.

Кучер в капюшоне из одеяла взял поводья Широна и другой лошади и отвел их подальше под прикрытие деревьев. Элеонора осталась один на один с монастырем, лишь со шпагой Ахилла на боку.

Она вытащила из кармана юбок небольшой нож, встала на колени и вырезала в одеяле, которое было на ней, два квадрата. Быстро привязала квадраты на подошвы своих сапог точно так же, как они привязывали солому на копыта лошадей в городе, чтобы заглушить шаги.

Не раскрывая фонаря, Элеонора, ведомая лунным светом, направилась в тень входа в монастырь. Боясь западни, она приоткрыла одну ставенку на ширину чуть больше конского волоса. В нескольких дюймах от нее в серебре лунного света висел ржавый металлический колокол, легчайшее прикосновение к которому могло вызвать его звон.

Сердце почти гремело от того, что могло случиться. Элеонора подняла фонарь и посветила вокруг его слабым светом, чтобы рассмотреть всю дверь. Деревянные планки и кожаные петли. Она облегченно вздохнула. Кожаные петли не заскрипят, к тому же их можно перерезать, если засов будет заперт. Элеонора поднесла фонарь ближе.

Она еще раз помолилась святым, надеясь, что пропустила тех, которым поклоняются монахи Рансе, и подняла простой засов. Дверь бесшумно отворилась.

Сразу же за стенами в одном конце огороженной территории она ясно увидела темный контур башни с колоколом часовни, очерченной на фоне неба, тогда как в другом находились ряды крохотных окошек, где были монашеские кельи.

Где-то там, внутри, ей следовало искать Ахилла. Темная арка прямо перед нею обозначала вход в здание, и Элеонора долго смотрела на него, часто и неглубоко дыша. Оставив в покое святых, Элеонора обратилась к своим мадьярским предкам, взывая к накопленным за тысячелетия силе духа, смелости и отваге.

Лунный свет подвел Элеонору к двери, она все так же тихо вошла, плотно прижимая к своему боку шпагу в ножнах. Она ступила в темноту, пахнущую молотым зерном, рискнула приоткрыть крохотную полоску света и обнаружила, что попала в убогую кухню. Отсюда было относительно просто проскользнуть по коридору, подняв фонарь, чтобы проверить кладовые, мимо которых она проходила.

Где же монахи обычно держат своих пленников? Элеонора прошла по коридору с крохотными кельями, все они имели маленькое окошко для передачи пищи. У каждого окошка Элеонора прислушивалась к звуку непрерывного дыхания, доносящегося изнутри, потом подняла фонарь. Все монахи, плохо укрытые рясами, выглядели одинаково. И вдруг Элеонора поняла, что в этих кельях содержатся не заключенные монахов, а находящиеся под епитимьей.

Элеонора почувствовала страх, а потом замерла, когда из кельи, возле которой она стояла, донесся шепот. Голос монотонно повторял слова, словно человек бормотал их снова и снова до тех пор, пока они не станут бессмысленным звуком. Неспящий монах за своими молитвами?

Она подумала, чтобы вернуться назад тем же путем, каким пришла. Возможно, здесь есть другие места, где может находиться такой человек, как Ахилл… Редкое слово достигло ее слуха. Оно было французским, архаично французским.

Элеонора напряглась в направлении звука. Мужской голос был сухим и горьким.

– Теперь внимай, и может, к подвигам…

– Отважного человека, – закончила она беззвучно, не обращая внимания не слезы. «Ахилл!» Дрожащей рукой Элеонора открыла дверь и вошла, быстро закрыв ее за собой. Она повернулась и чуть не захлебнулась криком.

На дальней стене лицом к ней висел Ахилл, толстыми веревками привязанный за запястья к металлическим кольцам. Ряса из грубой ткани была порвана на спине. От ударов кнута остались следы запекшейся крови. Его запястья кровоточили и были в синяках от попыток освободиться – горка каменной пыли лежала на полу под каждым железным кольцом.

Элеонора подбежала к Ахиллу.

– Ахилл, – прошептала она ему в ухо, потом поцеловала в висок и провела рукой по длинным волосам. – Мой отважный…

– Элеонора? – Голос Ахилла был неуверенным, таким же, каким он декламировал «Тристана». Он нахмурился и потряс головой. – Нет, – резко и более сильным голосом произнес он. Ахилл оперся лбом о стену и позволил себе полюбоваться лицом Элеоноры. – Но я делаю, делаю это…

– О прелестная и желанная любовь… – начал он цитировать другую песнь трубадуров, – с прекрасно сложенным, гибким и стройным телом и прекрасной…

– Ахилл, это не сон. Я здесь.

Глаза Ахилла смотрели на нее.

– Элеонора? – снова спросил Ахилл, немного более ясным голосом, хотя все еще недостаточно резким. – Элеонора, ты пришла за мной. Дама рыцаря. Папа… папа знал, что однажды я встречу тебя. Он верил в меня и в любовь. Он говорил мне, что я найду тебя. Только… только он забыл сказать, что, когда я найду тебя, ты не сможешь быть моей дамой, потому что я уже больше не буду рыцарем.

Несвязная речь Ахилла испугала Элеонору.

– Шшш, моя любовь. У меня есть лошади, которые увезут нас отсюда. Ты можешь стоять?

Ахилл потряс головой, пытаясь прийти в себя.

– Да. Да, я могу стоять. – Он выпрямился, перенеся тяжесть тела на ноги, но резкая боль заставила его побледнеть.

Принесенным с собой ножом Элеонора разрезала державшие Ахилла веревки. Он взял ее лицо в свои руки и губами стер слезу, хотя она знала, что соль может причинить боль его запекшимся губам.

Ахилл ласково посмотрел Элеоноре в лицо:

– Я всегда желал тебя, другие мне были не нужны. Я не хочу другой любви.

Слова трубадура согрели Элеонору и защитили от страха.

– Ты можешь идти? – спросила она, стараясь не задеть ворсистой ткани, прилипшей к засохшей крови на спине. – Я могу тебя немного поддерживать. Мы должны идти.

– Сначала позволь мне напиться из твоих губ. – Ахилл мягко и нежно поцеловал ее, потом еще раз – более крепко. – Так много снов о тебе. – Не отрывая взгляда от Элеоноры, Ахилл развел руки в стороны, наклонился, потянул ноги. Он немного хромал, и Элеонора попыталась его поддержать, но Ахилл выпрямился и завернулся в одеяло, которое она накинула ему на плечи. Элеонора побледнела от мысли, какую боль ему пришлось перенести.

– Выведи меня отсюда, моя Изольда.

Каждый шаг, казалось, был длиною в жизнь. Только они молча закрыли дверь кельи Ахилла, как начал гнусавить монах в соседней келье, словно отсутствие монотонного голоса Ахилла мешало ему спать.

Элеонора и Ахилл неподвижно застыли, взявшись за руки – их единственное звено к благоразумию и надежде, – и ждали, пока дыхание монаха снова станет равномерным. Как только это произошло, Ахилл сжал пальцы Элеоноры, и они продолжили свой путь в темноте коридоров к кухне, потом наружу.

Шаги Ахилла сразу же стали более уверенными, и скоро уже он вел ее к дверям в стене – и к свободе. Элеонора слышала, как он с жадностью заглатывал свежий воздух, и ее сердце разрывалось от боли, которую, как она знала, он испытывает при каждом вздохе.

Они добрались до двери, и Ахилл снова потряс головой, затем нетвердой рукой потянулся к засову, потихоньку открывая его. Засов громом зазвучал у нее в ушах, но Ахилл, казалось, не замечал этого. Он толкнул дверь, вышел и… плечом задел ржавый колокол. Небеса отозвались протестующим звоном.

Ахилл выругался и побежал, таща Элеонору следом. Из-за деревьев донесся шум, когда Эрве и лошади появились им навстречу.

Эрве хохотнул и придержал лошадей. Одной рукой Ахилл об