Book: Кукловод. Книга 2. Партизан



Кукловод. Книга 2. Партизан

Константин Калбазов

Кукловод. Книга 2. Партизан

Глава 1

Новый проект

— Виктор, что за конспирация? У нас какие-то проблемы?

Перегудов смотрел на мужчину лет сорока, одетого в сравнительно недорогой спортивный костюм. Впрочем, дешевизна костюма была довольно относительной на фоне более известных брендов. Тот, кто заботится не столько об имидже, сколько о здоровье, нашел бы это одеяние комфортным. Человек же, на которого сейчас смотрел продюсер, никому и ничего доказывать не собирался. Как видно, Виктора полностью устраивала его жизнь и место, занимаемое в обществе.

— Фу-ух, — выдохнул он, останавливая свой бег и приступая к разминочным упражнениям. — Привет, Антон. Фу-ух. Хорошо пробежался.

— Виктор?

— Да успокойся ты. Все в полном порядке.

— Так какого тогда…

— Такого, что дело не терпит отлагательств. И между прочим, оно напрямую затрагивает твои интересы.

— Ну Виктор… Напугал, ты меня. А чего здесь-то встречаемся? Берег озера, аллея с редкими деревьями, хорошо просматриваемое место. Ну прямо шпионские игры.

— Дилетант. Да если нас начнут пасти, то ты хоть в чистом поле стой, способы найдутся. Причем масса, и под самые разнообразные методы защиты. Не забывай, я из серьезной конторы, а не из какой-то заштатной службы безопасности. Впрочем, ты и сам имеешь оч-чень серьезный подход к различным средствам съема аудио- и видеоинформации. Ведь именно на этом базируется твое реалити-шоу.

— Угу. Будем считать, что нотацию ты мне прочитал. Может быть, теперь перейдем к делу! — чуть раздраженно фыркнул Антон.

— Можно и к делу. Видел твое шоу. Надо признать, мои домашние каждый день с нетерпением ожидают выхода новых серий. Причем все вместе: и жена, и девочки, и сыновья. Прими мое искреннее восхищение, отличная работа. Даже я, грешный, когда никуда не спешу, с удовольствием посматриваю. А уж мое-то отношение ко всякого рода шоу ты знаешь.

— Ну все. После твоего признания предел в моем мастерстве наступил. Теперь можно смело ложиться в гроб.

— А вот я бы не торопился. Поскольку чувствую, что до предела еще далеко. Давай пройдемся, — прекратив махать руками и ногами, предложил Виктор.

— Давай, — легко согласился Антон, но счел нужным добавить: — Только ты покороче. Если никакой беды нет, то у меня еще предостаточно дел.

— Эх, Антон, Антон, все-то у тебя бегом и впопыхах. Просто удивительно, как ты умудряешься создавать настоящие шедевры, если все время куда-то спешишь и живешь в постоянном цейтноте.

— По-другому не умею. Виктор, давай уже к делу, или я побежал.

— Ладно. К делу, так к делу. — Виктор достал из нагрудного кармана планшет и после непродолжительных манипуляций произнес: — Я тебе ссылку скинул. Глянь коротко.

— Витя…

— Ну, раз уж приехал, то удели еще пару минут.

— Хорошо.

Антон достал свой планшет и пробежал взглядом по присланной ссылке. Нельзя сказать, что интервью с доктором исторических наук Воркутинским было ему неинтересно. В конце концов проблемы, затрагиваемые ученым и продюсером, перекликались. Разумеется, отдаленно, и даже весьма, но все же. Реалити-шоу Перегудова всегда несли в себе исторический подтекст. В частности, замысел прошлого шоу возник под впечатлением яркой статьи о Михаиле Юрьевиче Лермонтове и того интереса, который она вызвала в обществе.

Вот и в этой статье привлекал внимание довольно своеобразный взгляд на развитие исторических событий, о взаимосвязи исторических процессов между слоями, а главное — о развитии истории по спирали и о возможности прогнозирования событий с большой долей вероятности. Все в теории, разумеется. Но если Воркутинский окажется прав, то ученые-историки вполне могут заменить провидцев, ибо обретут возможность не предсказывать грядущее, а прогнозировать его. Мало того, на основании их прогнозов можно будет вносить изменения в процесс формирования реальности и избегать негативных последствий.

— Очень занимательно. Какой-то ученый маразматик решил стать провидцем не благодаря наделению его божьим даром, а только лишь упорным трудом и силой собственного ума, — закончив знакомиться со статьей, произнес Перегудов.

— Ты чего так скептически настроен? Ты же натура творческая, и…

— Я творческая натура, — перебил Антон Виктора, — но не забывай, в какой плоскости я развиваю свое творчество. Я снимаю реалити-шоу. То есть правду жизни. А это… По-моему, то, о чем рассуждает этот старичок, называется аналитикой, и на сегодняшний день она давно и с успехом применяется.

— Вот-вот. И не один ты так рассуждаешь. Можешь там ниже почитать отзывы. Причем никаких-то там блогеров, а реальных ученых — аналитиков и историков. Мэтров, зубров, волков от науки и прочая, прочая, прочая. Да погоди ты! — оборвал Виктор решившего было вновь открыть рот Перегудова, подкрепив свои слова соответствующим жестом. — Пусть ученые бодаются, как им угодно. Ты ведь практик и реалист. Так вот, реальность такова, что в правительстве заинтересовались теорией Воркутинского. Что он там наплел в высших эшелонах, непонятно, но принято решение оказать ему содействие и выделить какое-никакое финансирование. Мало того, для проведения научных исследований в его распоряжение предоставляют кукловода.

— Кого-о? — Антон даже сделал стойку, едва услышал эти слова.

— Ты, наверное, прочел все по диагонали, и упоминание о необходимости введения в дело кукловода выпало из твоего поля зрения.

— Витя, не отвлекайся.

— Угу. Так вот, как ты понимаешь, приоритетным это исследование не сделали. Но тем не менее поддержку правительства старичок получил. Так, на всякий случай. И кукловода поручено подобрать для него поплоше. Да, ты, конечно, не в курсе, но с недавних пор для кукловодов введено ограничение по состоянию здоровья. Они ведь испытывают порой невероятные нагрузки, а нервная система — штука пока малоизученная, да и мозги — тоже. И физическое здоровье имеет немаловажное значение, ведь тело кукловода на определенный срок погружается в искусственную кому. Словом, если раньше мы гребли всех подряд, то после нескольких эксцессов кукловоды стали проходить обследование на предмет профпригодности. Заставить работать можно абсолютно любого, ты это знаешь. Но есть все же и исключения, по состоянию здоровья.

— Витя, много текста.

— Ох уж мне твоя вечная торопливость! Словом, есть вариант легализовать твоего кукловода. Пристроишь его к проекту Воркутинского, пусть поработает маленько на науку. Если договоришься с этим историком, то сможешь попутно снять еще одно реалити-шоу. У тебя огромный опыт по съему различной информации в параллельных слоях, и все отработано до мелочей. Мало того, в твоем распоряжении слаженная команда и высококвалифицированный персонал. Да при скудости его бюджета он вцепится в тебя мертвой хваткой.

— То есть ты можешь уговорить отбраковку Шейранова?

— Мало того, я организую его первичную обработку и передачу в ведение Воркутинского. Липа, разумеется. Но никто твоего кукловода и пальцем не тронет. Гарантированно.

— Сколько?

— Втрое от нашего первого соглашения.

— Ну ты даешь!

— Самого первого, Антон, а не последующего. И заметь, мне и моему прошлому напарнику достанется только шестая часть этой суммы. Ну, есть вариант подзаработать, отчего же отказываться. Остальное команде по обработке и доктору.

— Брось. После твоего грандиозного успеха ты можешь себе это позволить. А после нового шоу опять окажешься в значительном барыше.

— Не считай мои деньги, — задумчиво и как-то вяло огрызнулся Виктор.

— Не буду. Но ведь после этого проекта кукловод может оказаться полностью в твоем распоряжении. Или вы вместе с Воркутинским возьметесь за другой, выгодный вам обоим. В любом случае для нашего ведомства Шейранов будет отрезанный ломоть. Если ты не сможешь договориться с конторой, максимум, что ему грозит, — это мозговая блокада и возвращение домой. Ну не сможет он больше быть кукловодом, невелика беда.

— Вы научились блокировать способности кукловода?

— Это же дар. Как его можно блокировать? Но ученые нашли возможность кодировать кукловодов. Без этого кода мозг просто не будет реагировать на аппаратуру. Кстати, и на диагностическую в том числе.

— Погоди. Получается, что мы можем просто закодировать Шейранова, и тогда нет никакой необходимости в его легализации. Не нужно городить весь этот огород.

— Верно. И обойдется это тебе ровно в два раза дешевле, — подтвердил Виктор. — Однако, как всегда, есть эти самые «но». Пройдя дорогую процедуру, и он, и ты полностью легализуетесь. Пойдете по пути наименьшего сопротивления, и лучше бы тебе забыть о совместной работе с ним. Потому что на твое шоу и так уже начинают поглядывать искоса. А вдумчивой проверки вам попросту не выдержать…

Угу. Виктору легко рассуждать. Разложил все по полочкам и кругом прав. Раз, два — и в дамках. Получите полный иммунитет от различного рода неприятностей. Вот только не так все просто, как кажется. Скорее уж совсем непросто.

Эта история началась примерно полтора года назад, когда Виктор подкинул Антону информацию о кукловоде. Уникальном индивиде, имеющем способность, при определенных условиях, взять под контроль практически любого человека. Противостоять кукловоду могли только прирожденные лидеры.

Антон снимал реалити-шоу. Вернее, он даже стал зачинателем этого направления, после того как был открыт доступ в параллельные миры, или, как их теперь называли, слои. Путешествия по слоям были доступны далеко не всем. Удовольствие, разумеется, не из дешевых, но ведь посмотреть, как там оно, интересно всем. Что же, если человек не может отправиться в параллельный мир, то пускай этот мир придет к нему. Вот эту-то нишу и заполнили реалити-шоу.

Однако реальность — она и есть реальность. Ею практически невозможно управлять. Любая попытка подчинить сюжет замыслу продюсера приводила к фальши, что для реалити-шоу было просто неприемлемо. Но как же хотелось управлять событиями, ведя их в нужном русле естественным путем. И выход нашелся, когда Перегудов решил использовать кукловода.

Затея оказалась откровенно дорогой. Виктор буквально озолотился за счет продюсера. Но и выгода превзошла все самые смелые ожидания. Антон, конечно же, верил в успех, но даже не предполагал, что он будет столь оглушительным. Ну и прибыльным, куда же без этого…

Сумму, которую он в тот раз отдал Виктору за информацию о кукловоде, Перегудову пришлось отрывать от себя, как говорится, с мясом. Требуемую же сейчас, куда большую, он мог отдать почти безболезненно. Так что в финансовом плане он был на коне без каких-либо оговорок.

Вот только не все решали деньги. В его деле мало заполучить кукловода. Не менее важно, чтобы тот согласился работать с ним. Сам, а не под давлением обстоятельств. Получая от процесса удовольствие, а не отбывая повинность. Только в таком случае можно достигнуть полного взаимопонимания и отличного результата. Шейранов тогда изъявил желание работать, и на выходе перед зрителями предстал настоящий шедевр.

Но захочет ли кукловод работать теперь? Ведь ему придется пойти на риск и предстать пред ясны очи конторы. Причем без гарантий, что все пройдет именно так, как сейчас обещает Виктор. И потом, кто его знает, может быть, Сергею Федоровичу просто не захочется больше участвовать ни в каком шоу. Да, он получил серьезный гонорар, но ведь он и так не бедствовал. Мало того, подобно другим кукловодам, он не стремился к богатству, довольствуясь средним достатком. Такова одна из отличительных черт этих людей.

— Ох, Виктор, умеешь же ты озадачить! Еще каких-то полчаса назад я считал себя вполне счастливым или хотя бы довольным своей судьбой человеком. А теперь не знаю. Сколько у меня времени?

— Его у тебя, считай, нет. Не в смысле, что я побегу стучать про твоего кукловода. Боже упаси. Просто заявка от Воркутинского уже поступила, и мы работаем в этом направлении. А кукловод — это такое дело, то целый год никого, а то за день пяток. Если попадется подходящий кандидат…

— Вы либо доложите по команде, и тогда плакала моя возможность легализовать Шейранова. Либо это станет дороже эдак раза в два. Либо мне останется только упрощенный вариант с кодированием, что не гарантирует безопасности, — правильно поняв паузу Виктора, закончил Антон.

— Извини. Но такова жизнь. Выбор за тобой.

— Извиняю. И спасибо.

— Спасибо, ты в теме, или спасибо, не надо?

— В теме, разумеется. Но для начала мне нужно все обговорить с Шейрановым.

— Ты его не подмял под себя? — искренне удивился Виктор.

— Ты же видел шоу. Можно получить такой результат из-под палки? У нас был честный договор. И сейчас тоже будет все по-честному. Если скажет: «Нет», то так тому и быть. Да не смотри ты на меня, как на идиота. Я не собираюсь выкидывать целую кучу денег, а потом кусать губы.

— Как скажешь. Я жду твоего звонка.

…Едва расставшись с Виктором, Антон поспешил свернуть все запланированные встречи и отправился на частном самолете на Кавказ, на свою дачу. Именно там располагалось оборудование портала. По мере надобности оно могло перекочевать в любую другую точку, где затем собиралось и само оборудование, и модульный ангар для его использования. Но пока он находился в подвале загородного дома.

Через два часа Антон был уже на месте и переправился в слой Шейранова, где у того также был прикуплен домик с довольно просторным подвалом. Это содержание здесь парочки парней из собственной службы безопасности стоило не так уж и дорого. Ничего не поделаешь, коль скоро кукловод завязан на этот слой.

Нда. Что такое не везет и как с ним бороться? Уже через пять минут нахождения в этом слое Перегудов понял, что его неприятности и, как следствие, — гонка только начинаются. Один короткий звонок, и он получил исчерпывающую информацию о местонахождении Шейранова. И как полагается в этом случае, результат его не порадовал.

Сергей Федорович оказался за океаном. Грел животик на Карибских островах или путешествовал по местам славы берегового братства. Главное, что придется лететь к нему через половину планеты. И как тут ни крути, а при самых оптимистичных прогнозах уйдет на это около суток. А вот времени-то у Антона как раз и не было.

И самое обидное, что организованных туров в этот слой не имелось. Только вот дикари вроде него. Да и тех наверняка не так уж и много. А может, и вовсе никого. Ну ничего интересного в этом слое не было. Другое дело — девятнадцатый век, с его возможностью поохотиться на бизонов, львов, слонов, носорогов и других экзотических животных. В то время и оружие уже вполне приемлемое, и вопросов особых ни у кого не возникнет.

Впрочем, любители острых ощущений отправлялись и в более ранние века, где экстрима и зверья побольше. Правда, в этом случае чаще всего выбиралась Америка или глухие районы Африки. Все же несанкционированное вмешательство в дела параллельных слоев не приветствовалось, а в крайних случаях еще и преследовалось. Кстати, имелись даже силы правопорядка, отслеживавшие желающих пошалить в других слоях.

Но если ты собрал все свои сбережения и перебрался в какой-нибудь слой с отсталым обществом, решил устроиться там с комфортом, ради бога. А вот если ты вздумал сыграть в этого самого бога и стать, к примеру, диктатором… Ну или отправился, чтобы создать там ядерную бомбу пораньше, чем на Земле, лет эдак на десять… Словом, всему есть пределы, за соблюдением которых как раз и следила специальная международная служба.

Вот и получалось, что добираться до Доминиканы, а именно там сейчас находился Шейранов, придется местным транспортом. А на здешних авиалиниях со сверхзвуковыми лайнерами наблюдались некоторые проблемы. Таковые попросту не использовались.

Но нет худа без добра. Шейранов довольно быстро сообразил, какими выгодами для него может обернуться предлагаемая афера. Во-первых, ему понравилось путешествовать по слоям и проживать насыщенную, полную опасности и приключений жизнь. Во-вторых, дело, предлагаемое Антоном, гарантировало кукловоду безопасность в будущем.

Конечно, некоторый риск присутствовал, но, с другой стороны, Антон не стал бы предлагать того, с чем не смог бы справиться. Причем вовсе не потому, что у него имеются какие-то обязательства перед Сергеем Федоровичем. Просто ему это невыгодно. С Шейрановым он мог осуществить свои задумки, без него это было довольно проблематично.

Поэтому первое, что сделал Сергей Федорович через сутки после отбытия Перегудова, — это наконец согласился на уговоры жены и купил новый смартфон. Последнюю из существующих моделей, за неприлично большую сумму. Нда… Знала бы она, что это означает очередную его командировку в глухие северные края. И что самое примечательное, судя по намечающемуся историческому проекту, на этот раз несколькими месяцами дело не обойдется.



* * *

Нельзя сказать, что Шейранову так уж сильно досталось за последние дни. Напротив, относились к нему хорошо, и даже очень. Единственное неудобство — это ограничение свободы. Нет, в четырех стенах его не держали. Он регулярно гулял в парке и вообще в свободное время занимался тем, чем хотел, разумеется, из доступного. В его распоряжении находились и библиотека, и телевидение, кстати, интересно было посмотреть, что там по этому зомби-ящику показывают в будущем. Как выяснилось, все то же самое, разве только на более высоком уровне.

Ну и реалити-шоу, куда же без них? Кстати, они и впрямь во многом заменили собой кино. Во всяком случае, судя по рейтингам, большинство зрителей предпочитали именно реалити-шоу. Нечто похожее произошло когда-то с появлением телевидения, которое оттеснило кинотеатры. Возможно, популярность шоу объяснялась тем, что там не было игры. Хотя как сказать. Весь мир — театр, а люди в нем актеры. В этом что-то есть. Хотя бы потому, что в жизни порой разыгрываются такие драмы и комедии, что писатели и сценаристы нервно курят в сторонке.

Еще одним неудобством в положении Шейранова была необходимость участия в различных исследованиях: медицинские осмотры, анализы, тестирования. Ну и персональная работа психолога, обрабатывавшего его вроде бы и ненавязчиво, но в то же время целеустремленно. Имели место и пробные вселения в тела. Словом, скучать не приходилось, и личного времени оставалось не так уж и много.

Но как бы то ни было, через месяц разносторонних изучений Сергей Федорович был выпущен на «волю» с белым билетом. Компаньоны Перегудова не подвели и полностью выполнили свои обязательства. Шейранов был признан годным с весьма серьезными ограничениями, не позволяющими использовать его в интересах спецслужб. Но в то же время он вполне подходил для научно-исследовательской работы. Сколько это стоило Перегудову, Сергей Федорович знать не желал. Понимал только одно: если продюсер пошел на это, значит, оно того стоило.

И вот по прошествии месяца он вошел в кабинет, где за большим письменным столом сидел эдакий старичок, а-ля Эйнштейн, с горячечным блеском в глазах. Здравствуй, попа новый год! Мало ему было одного одержимого своей работой, так получи второго. Интересно, куда его заведет эта кривая? Хм… И где Антон? Впрочем, тут все нормально. Формально они незнакомы, поэтому продюсер наверняка появится позже.

— Здравствуйте, молодой человек, — бодро поздоровался старичок.

Вообще-то насчет молодого человека — это как-то сомнительно. Шейранову, на секундочку, пятьдесят семь. Не мальчик. Хотя с высоты прожитых этим ученым лет таки да, он — молодой человек. Ладно. Чего придираться-то? Ну, назвали молодым и назвали. Тут еще, глядишь, в скором будущем он и впрямь станет молодым, когда его подселят к какому-то бедолаге. Почему бедолаге? Так ведь с этих одержимых своей работой станется засунуть объект в какую-нибудь задницу.

Воркутинский резво поднялся из своего кресла и, обойдя стол, быстро подошел к Шейранову. Ухватил его за руку, выказав крепкую хватку все еще сильной руки, и возбужденно потряс. Как видно, он уже давно пробивал для своих исследований кукловода, коль скоро смотрит на Сергея, как на новенький золотой, оказавшийся под ногами.

— Здравствуйте Илья Семенович! — не менее бодро воскликнул «молодой человек».

— Присаживайтесь, — указав Шейранову на стул у приставного столика, произнес ученый.

При этом словно не заметив двоих сопровождавших Сергея волкодавов из конторы. Либо уже привык к подобным парням, и они стали для него чем-то вроде неодушевленного атрибута. Либо имеет зуб на конторских. Эдакий ненавистник кровавой гэбни. Собственно, Шейранову без разницы.

Воркутинский вновь обошел непропорционально большой рабочий стол и угнездился в своем кресле. Вообще-то на фоне громады стола он смотрелся как-то несерьезно. Однако героические пропорции столешницы были вполне оправданными. Доктор принадлежал к ученым старой формации, и это еще мягко сказано. Нет, компьютер очень даже присутствовал. Но как видно, хозяин кабинета больше доверял бумаге. Стол буквально ломился от обилия стопок листов, разнообразных папок и книг со множеством закладок. Наличествовали даже перекидной календарь и пухлый ежедневник. И это при практически всеобъемлющей компьютеризации данного слоя. Рядом с ежедневником очень даже современный смартфон, или все же планшет, тут уж и сам черт не разберет.

— Итак, молодой человек, вас забраковали, но вы все же изъявили желание поработать.

— Скажем так, общий отбор я, к счастью, не прошел.

— Отчего к счастью?

— Нет никакого желания работать на спецслужбы. — Сергей невольно покосился на парней, замерших у входной двери. — А вот сотрудничество с историком может стать очень интересным. И коль уж представляется такая возможность, то отчего же отказываться. Тем более что безопасность гарантируется. Опять же почувствовать себя молодым и полным сил.

— Да-да. Вы не представляете, как я вам завидую.

— Ну отчего же, я тоже не мальчик.

— Бросьте. Мне семьдесят восемь, а вам только пятьдесят семь. Еще лет десять, и, возможно, вы меня начнете понимать. Итак, давайте перейдем к делу. Вам известна цель нашего проекта?

— Признаться, я только в общих чертах знаю, чем вы занимаетесь.

— И?

— Хм… Мне слабо верится во все эти предсказания. Хотя и отрицать тот факт, что время от времени появляются люди с даром прорицания, я не могу.

— Вот. В этом и кроется общая ошибка. Я не претендую на роль прорицателя. Обладающий подобным даром способен предсказывать все, от рождения двуглавого теленка до извержения вулкана и падения империй. Мне это недоступно. Но зато я могу предсказывать исторические процессы, иными словами, вектор развития предстоящих событий. Причем с очень большой долей вероятности. Это не предсказания, а аналитическая методика на качественно новом уровне. Методика опробована в двадцати пяти слоях, и во всех случаях мои выкладки полностью подтвердились. Ни единой осечки! — с гордым видом произнес старик.

— Но если положительный результат уже достигнут, тогда в чем заключается ваша новая работа, для которой вам понадобился я? Просто хотелось бы уяснить.

— Я научился предсказывать события. Это так. Но теперь передо мной стоит задача выяснить, возможно ли изменить их ход и направить в иное русло. Или исторические процессы уже предопределены, и ничего с этим не поделать. Однако для этого мне нужен тот, кто захочет изменить ход истории. Человек извне. Эдакий камешек в жерновах, который заставит свернуть старуху историю с проторенного пути. Вы уже знаете, что до начала двадцатого века исторические процессы во всех слоях практически идентичны?

— Да. Насколько мне известно, серьезные отличия начинаются именно тогда.

— Правильно. Но сперва эти отличия все же не столь уж значимы. Давайте не будем брать миры, в которых случились глобальные катаклизмы. А только те, в которых исторические процессы развивались без вмешательства сил, не подвластных человеку. Ну и рассмотрим историю нашего отечества. Итак, из числа этих миров только шестая их часть обошлась без Первой мировой войны. И во всех случаях с войной Россия прошла через потрясения, а иными словами — революцию. Чаще всего к власти приходили эсеры, были и большевики, и анархисты, и диктаторы, и возрождение монархии.

— Странно.

— Что странно?

— Просто для меня как-то естественно, что победили большевики. А вы говорите, что случилось это в меньшинстве слоев.

— Большевики смогли победить только в тех мирах, где эсеры не проявили единства. Во всех остальных они в лучшем случае были на вторых ролях, но и то далеко не всегда.

— Ясно. Итак, вы, Илья Семенович, хотите загнать между жерновами истории эдакий камешек. Только я не понимаю, что мешает отправить зуда вашего современника с определенным заданием? Для чего нужен кукловод?

— Тому есть несколько причин. Уж увольте, но озвучивать их я не буду.

— Ладно. Другой вопрос: отчего бы не вселить меня в Николая Второго? Он ведь император.

— Император, да. Но не лидер. Во всяком случае, всего лишь в пяти известных слоях он оказался личностью неординарной. Но там и Русско-японская война осталась за Россией, а японцев окончательно загнали на острова. И из мировой войны империя вышла в явном барыше. Но в данном слое он точно не лидер. Однако и помещать вас в него нет никакого смысла, хотя чисто технически вполне осуществимо. Но я не собираюсь этого делать, потому что это не имеет практического смысла.

— То есть подобный подход не найдет применения в современности, потому что ни одного из лидеров государств или сколько-нибудь значимых лиц под контроль кукловода не взять, — высказал догадку Шейранов.

— Примерно в этом ключе, — неопределенно покрутив перед собой кистью руки, ответил ученый.

— И в чем будет заключаться моя задача?

— Вы отправитесь в слой, где в результате революции должны победить большевики. Это неизбежно случится, если не последует вмешательство извне. В этом можете не сомневаться, метод просчета исторических процессов работает безотказно. Получается все очень похожим на ваш слой. Ваша задача — добиться любого результата, отличного от просчитанного. Без помощи извне. Единственное, на что мы пойдем, — это замена носителя, в случае его физического устранения.

— И я буду волен делать все, что угодно?

— Да хоть общество сатанистов создавайте, только бы получить результат.

— А как насчет этической стороны? Ведь это люди.

— Поэтому я и выбрал данный период. В разных мирах гражданская война унесла от семи до четырнадцати миллионов человек. В этом конкретном слое я предполагаю около десяти миллионов жертв, причем только за время гражданской войны, без учета потерь на фронтах Первой мировой. Так что здесь вам сложно будет что-либо испортить. Вы же врач. Значит, имеете свой счет спасенных жизней. Если очень постараетесь, то сможете записать на свой счет еще несколько миллионов человек.

— Я вас понял. Хотя и не уверен, что одиночке удастся добиться какого-либо результата. По-моему, тут нужен другой подход.

— Сергей Федорович, вот скажите, что вы сделаете, если во время операции я буду выглядывать у вас из-за плеча и поучать, как вам надлежит держать скальпель и вообще вести ход операции?

— Я вас понял, Илья Семенович. Многое остается для меня тайной, — подняв руки в жесте сдающегося, произнес Шейранов.

— Именно. Вы, да и все остальные, видите только часть айсберга. Впрочем, что там, под водой, вас не должно волновать. Кстати, вы знаете, что такое реалити-шоу?

— Разумеется. У меня был доступ к подобным телепередачам.

— Так вот, вы будете участвовать в нем. Съемочная группа одного известного продюсера станет полностью финансировать мой проект и обеспечивать его. Признаться, правительство не очень стремится вкладывать деньги в мой проект.

— Странно. Секретность — и вдруг реалити-шоу.

— Ну и что? Скрыть эксперимент все равно не удастся. Так отчего бы еще и не заработать на этом?

— То есть у вас имеется финансовая заинтересованность.

— Молодой человек, я не мыслю себя без моей работы, но я не одержим ею настолько, чтобы ходить в драных штанах. Да простят меня великие мыслители прошлого…

В этот момент в дверь постучали, и на приглашение хозяина кабинета в дверях появились Перегудов, Зайцев и двое парней из команды безопасника. Шейранов обрадовался знакомым лицам, но все же сумел сдержаться от необдуманных поступков. Они незнакомы. И лучше бы постараться не вспоминать о прошлом общении. Во всяком случае, там, где нет уверенности в безопасности.

— А вот и наш продюсер! — поприветствовал вошедших Воркутинский. — Сергей Федорович, знакомьтесь, Антон Иванович Перегудов.

— Лучше по-простому, Антон, — протянул руку продюсер.

— Сергей, — в тон ему ответил Шейранов.

— Это начальник моей службы безопасности, Зайцев Семен Игоревич, он тоже за простоту общения, потому — Семен. Это его парни, Михаил и Петр, — продолжил представлять Перегудов.

— Господа, где я должен буду засвидетельствовать принятие на себя дальнейшей ответственности за объект? — поинтересовался Семен, обращаясь к представителям конторы.

Один из мужчин приблизился к столу и молча достал электронный планшет, произвел с ним какие-то манипуляции и протянул Зайцеву. Тот быстро ознакомился с содержанием, приложил к экрану большой палец и вернул гаджет владельцу. Конторские тут же потеряли к Шейранову всяческий интерес и покинули кабинет. А Михаил и Петр бесшумно, словно тени, заняли их места. Кстати, этих Сергей не помнил. То ли из новеньких, то ли просто до этого с ними не сталкивались.

— Итак, коль скоро с формальностями покончено… — Воркутинский многозначительно посмотрел на Перегудова.

— У нас все готово. База подготовлена, техническое и материальное обеспечение завершено. Согласно вашему списку, заряжено двадцать семь человек.

— Это был только первый этап. Вот список для второго.

— Полста человек. Вы не мелочитесь, должен вам заметить, Илья Семенович. И это только второй, подготовительный этап. Как бы мой бюджет не лопнул от такой натуги. Мне для всего шоу достаточно сотни заряженных, а тут все только начинается.

— Но так ведь и цель какая, — развел руками историк.

— Ну-у, у меня как-то все поскромнее, — слегка поерзав на стуле, произнес Перегудов.

И понять его не так уж трудно. Во всяком случае, Сергею. Сумма которую пришлось затратить продюсеру на легализацию Шейранова, была крупной до неприличия. А тут еще и масштабный проект Воркутинского. Антон, конечно, инвестор, но самостоятельно подобные объемы никак не потянет.

— Понимаю. Но кто сказал, что вся тяжесть финансирования проекта ляжет на ваши плечи? — улыбнулся в ответ Воркутинский. — Сегодня казначейство перевело на мой счет первый транш. Так что подготовьте финансовый отчет, и я переведу средства.

— А вот это уже радует, — оживился Перегудов. — Хуже нет, чем разыскивать средства в то время, когда нужно работать.

— Трудно вам возразить. Что с объектом для Сергея Федоровича?

— И объект, и два дублера уже на базе. Молодые крепкие ребята, и довольно образованные.

— Вот и ладушки. Тогда не смею вас задерживать. Простите, Сергей Федорович, но откладывать в долгий ящик просто нет смысла.

— Согласен, Илья Семенович. Да и признаться, самому не терпится.

— Ох, не спешили бы вы. Уж поверьте, там не мед и не сахар, придется хлебнуть лиха.

— Ничего. Зато не помру от скуки, — с улыбкой ответил Сергей.

— Уж от чего, от чего, но только не от скуки, — заверил его Воркутинский.

Уже через два часа они оказались на базе в окрестностях Киева. Место было выбрано довольно глухое. Эдакая лесная усадьба, к которой даже в это время вела проселочная дорога, проезжая для наземного транспорта только в сухую погоду. Или же этот самый транспорт должен был быть на «ты» с бездорожьем. Впрочем, на всякий страшный пожарный у съемочной группы имелся вертолет. Кстати, именно на нем они вчетвером и прилетели в усадьбу. Не хватало еще трястись по проселкам.

На той стороне, в смысле, в другом слое, портал выходил точно на этом же месте. И там, чтобы легализоваться, был куплен небольшой участок в лесу, где и поставлена рубленая деревянная усадьба с глухим забором. Этим обеспечение безопасности вовсе не ограничивалось. Пришлось Зайцеву постараться и обезопасить базу с применением довольно серьезных технических и маскировочных средств. Все же места довольно густонаселенные, и светиться было бы крайне нежелательно.

Вообще-то Киев избрали в качестве отправной точки. Шла война, и это место находилось поближе к линии фронта. Отчего-то Перегудов был уверен, что Шейранов выберет именно силовой вариант, а значит, отправится на фронт.

Впрочем, продюсер был готов к любому развитию событий. По мере необходимости база могла сменить свое местоположение с открытием портала на новом месте. Это было непринципиально. Тут все зависело от Шейранова, которому Воркутинский предоставил полную свободу действий. Чем руководствовался ученый, непонятно. Ну да кто же поймет этих гениев? А он был гением, хотя и признанным лишь в ограниченном кругу. Остальной научный мир воспринимал его как простого чудака, с такими же чудаковатыми идеями.

С Перегудовым все ясно. Этот собирался разыграть карту с попавшим в прошлое их современником. Благо коренные отличия в истории должны были начаться только к семнадцатому году. Ну и тема попаданцев периодически то и дело возникала в литературе и кинематографии.

Вот только в реалити-шоу использовать этот прием пока никто не догадался. Да и не получилось бы по большому счету. Разве только в мирах, где произошли глобальные катастрофы. Но ты еще найди добровольца, готового рисковать своей головой, которую там очень даже легко можно сложить. Главный-то герой, возможно, и будет играть, а вот остальные, если рассердятся, то совершенно реально. А это очень даже вероятно. В тех мирах народ резкий, озлобленный и пребывает практически в первобытном состоянии.



Впрочем, мало ли найдется людей с отмороженными мозгами. Отыскать тех, кто за неприлично крупное вознаграждение согласится поучаствовать в гонках на выживание, скорее всего не составит труда. Но пока ни о чем подобном никто не слышал. Очень может быть, что тут дело в том, что у съемочной группы мозги должны быть не менее отмороженными…

— Антон, ты это специально?

— Что такое, Сергей Федорович? — невинно захлопал ресницами продюсер, глядя на вошедшего в кабинет.

Высокий, довольно широкий в плечах, русоволосый, голубоглазый парень лет двадцати пяти. Черты лица правильные и даже аристократические. Впрочем, тут нет никакой ошибки, Шестаков Иван Викентьевич и впрямь выходец из дворянского рода, пусть и служилого.

В студенческие годы, как, впрочем, и большинство его сверстников, Шестаков увлекся революционными идеями и даже вступил в партию эсеров-максималистов. Был уличен в революционной деятельности и отчислен с юридического факультета Петербургского университета. В совершенстве владел английским, немецким и французским.

— Послушай, он же…

Шейранов не нашел слов, чтобы выразить свое отношение к Шестакову. Если в прошлый раз Сергей воспринял своего подопечного как близкого человека, то от нынешнего его откровенно тошнило. Сволочь. Нет, это мягко сказано. Гад, подобных которому он безжалостно уничтожал там, в своем слое. А кем еще может быть революционер-террорист, от чистых рук и светлых помыслов которого погибли десятки людей. А потом были еще многие, кто погибали уже от его низменных желаний.

В партию Шестаков пришел в тысяча девятьсот пятом, без раздумий измаравшись кровью невинных жертв во имя революции. Вот только к одиннадцатому году партия эсеров-максималистов фактически прекратила свое существование. Он, боевик этой самой партии, вкусивший вкус крови, остался не у дел. Образования нет, профессии нет, и желания овладевать оной — тоже, а главное — нет подпитки из партийной кассы.

Оказавшись выброшенным на обочину жизни, Шестаков вспомнил о том, как добывались деньги на партийные нужды. Далеко не всегда для этого осуществлялись нападения на почтовые, банковские или таможенные кареты, перевозившие крупные суммы под усиленной полицейской охраной. Нередко это были простые купцы и фабриканты, которым предлагалось выплатить откупные. Заплатил — и живи спокойно. Не хочешь? Тогда вознесешься от взрыва бомбы во имя революции и светлого будущего. Если повезет, только ты, а нет, так и со всем семейством. Зато другой проклятый эксплуататор окажется куда сговорчивее.

Конечно, таким образом по-настоящему больших средств не экспроприировать. Только на поддержание штанов, а революция — дело дорогое и затратное. Но ведь какие-то там пять-десять тысяч — это для партии мелочь. А если для троих смелых и не боящихся крови, так и нормально получается. Причем, это с одного купчишки. А если выбрать троих-четверых, то уже вполне солидно выходит. Опасно, конечно. Но это не беда. К опасности они уже привыкли.

— Я надеюсь, у тебя не появилось желания выстрелить ему в висок? Сергей, ты только пойми правильно, тебе вообще желательно избегать ранений в голову, не приведи Господь, повредишь имплантат, он, конечно, маленький, но пуля ведь дура. А тогда твой разум вместо твоего тела отправится в необъятный космос, — с показным сочувствием произнес Антон.

— Очень смешно! — фыркнул Шейранов.

— В том-то и дело, что это вовсе не шутка. Так что поаккуратнее там, — уже серьезно предостерег Перегудов.

— Я помню. Но зачем было подбирать такого маньяка? — все же не унимался Сергей.

— А затем, чтобы ты не проникся к нему симпатией. Гниль человек, и если доживет до гражданской войны, беды от него будет просто прорва.

— Остальные двое дублеров такие же?

— Его дружки. И кстати, оба в совершенстве владеют немецким. Ну, это так, на всякий случай, вдруг ты решишь податься на фронт, так что немецкий тебе совсем не помешает. Словом, этих, как твоего разлюбезного Темлякова, тебе жалеть не за что.

— Я тебя понял.

— И это радует.

— Антон, мне бы подготовиться. Освежить в памяти исторические события, может, что-то из технических новинок…

— Стоп, Сергей. А теперь слушай меня внимательно. Со всеми этими тремя ублюдками тренировались на предмет рукопашного боя, и тренировки продолжатся дальше. Для закрепления мышечной памяти отрабатываются все твои приемы. Ты сам тоже можешь потренироваться, в том числе и в обращении с местным оружием. Хоть с пулеметом. Но это все. Больше ты ничего не получишь. Мало того, мы выпустим тебя в свет с сотней рублей в кармане, это все еще не так уж и мало, плюс документы. Эти трое были достаточно ушлыми, поэтому розыск на них не заведен. Впрочем, документы сможем изготовить любые, на выбор. Но дальше ты предоставляешься самому себе.

— То есть не будет помощи даже в плане информации?

— Даже если увидим, что тебе угрожает смертельная опасность. Таковы условия Воркутинского, и нам с ним ссориться не резон. И еще. Сергей, очень прошу, не забудь кодовую фразу. Если поймешь, что кто-то собирается вышибить тебе мозги, проговаривай, не задумываясь.

— А если этот ублюдок выживет?

— Без вариантов. То, что мы не станем тебе помогать, вовсе не означает, что нас не будет рядом.

— Хорошо. Я запомню.

Глава 2

Петроград

Паровоз свистнул в последний раз и натужно вздохнул, окутавшись облаком пара. Благодаря морозному дню это облако оказалось особенно плотным и непроницаемым. Впрочем, эффект длился недолго. Разогретый пар тут же устремился к стеклянному перекрытию дебаркадера Варшавского вокзала Петрограда, как теперь патриотично называлась столица. Еще несколько секунд, и облако окончательно истаяло, оставив на мутном от копоти стекле тонкий слой инея.

Одновременно с этим огромное помещение, предназначенное для прибывающих поездов, огласилось звонким перестуком буферов. В свою очередь, вагоны вздрогнули в последний раз, сначала подались вперед, затем слегка откатились назад и, наконец, с легким скрипом металла неподвижно замерли на месте. Двери тут же распахнулись, и в них появились проводники, вышедшие наружу и замершие справа от входа, готовые проводить своих пассажиров.

Тем временем встречающие, заполонившие весь перрон, пришли в движение, сначала высматривая нужный вагон, а затем тех, кого, собственно говоря, встречали. Публика была самой разнообразной — от рабочих в простых дохах и пальто дешевого сукна, кружившихся в хвосте состава, до знатных особ в шубах и пальто уже сукна дорогого и с меховыми воротниками. То и дело мелькали форменные шинели различных чиновников. Хватало среди встречающих и лиц в военной форме, и офицеров, и нижних чинов.

Прибывшие неизменно останавливались в дверях вагонов, осматривая встречающих с высоты площадки. Одни находили тех, кого ожидали увидеть, и, озарившись улыбкой, спешили спуститься на мостовую перрона. Другие, не найдя никого, сжимали губы в тонкую линию и также покидали вагон, но только уже не такими радостными.

Шестаков, или, если точнее, Шейранов, никого не искал среди встречающих. И тем не менее также остановился при выходе из вагона второго класса. Только причина его задержки была куда прозаичнее, состоявшая в желании осмотреться. А посмотреть было на что.

Признаться, ему казалось, что в царской России все было как-то убого и отстало. Виденный им более ранний Пятигорск, конечно, выглядел очень даже опрятно, но ведь это курортный городок, который содержали в порядке, в том числе, и специальными указами. И потом, пыльные в зной и грязные после дождя улицы никуда не деть. А уж в распутицу они и вовсе становились непролазными. Да, это происходило семьдесят лет назад, но для этого времени вообще было свойственно все делать медленно. Во всяком случае, по мнению представителя более позднего поколения.

Но Петроград не подкачал. Один только остекленный дебаркадер чего стоит. Серьезная конструкция из стекла и металла, которую он ну никак не ожидал увидеть в это время. Однако вот она, во всей красе. Снаружи имеет место обильный снегопад и даже метель, а здесь достаточно светло, относительно тихо и тепло. Конечно, наверняка мороки со стеклом предостаточно из-за паровозной копоти, но местных это, похоже, не пугает.

Не сказать, что Шейранову не понравился Киев, откуда он прибыл в столицу. Наоборот, очень даже понравился. Сергей остался очарован этим городом, несмотря на то что попал туда в зимнюю пору. Занесенные снегом улицы, аллеи с голыми деревьями, тихо потрескивающими на лютом морозе. Жители, спасаясь от холода, кутаются в теплую одежду, спешат по своим делам. Праздношатающихся в такую пору не сыскать.

Подготовительный период отнял достаточно много времени. Перегудов прекрасно понимал, что теперь ни о каких поддавках не может быть и речи. Поэтому готовился основательно, задействовав как государственные средства, выделенные для эксперимента, так и свои собственные. Он хотел предусмотреть как можно больше, чтобы быть готовым к любому развитию событий.

А вот Сергею Федоровичу как-либо подготовиться не позволили. Нет, он очень даже занимался личной физической подготовкой. От души и в полную меру отрабатывал приемы рукопашного боя на своих, а вернее, Шестакова, товарищах. Работал он с ними, как говорится, в полный контакт. Впрочем, и они — тоже, что для него было только на пользу.

Кстати, он не смог удержаться от любопытства и поинтересовался их будущей судьбой. Не сказать, что он их жалел, но все же и хладнокровного убийства одобрить не мог. Одно дело, если во время эксперимента, и совсем другое — просто так.

Оказывается, Зайцеву тоже претила мысль о хладнокровном убийстве, хотя, по его мнению, эти ребята вполне заслуживали пулю в лоб. Ну да, в судьи себя записывать никто не собирался. На случай если они останутся живы, решили передать их в руки правосудия с доказательной базой, разумеется. А там, пусть их судят. Они, конечно, могут начать трезвонить насчет пришельцев. Вот только кто им поверит?

Тренировался Шестаков-Шейранов и в обращении с оружием. Впрочем, тут он мало что почерпнул для себя нового. Конечно, многие образцы он в руках держал впервые, но ничего сверхъестественного. Тот же пулемет Максима, здоровенную и тяжеленную дуру, он с удовольствием сменил бы на «ПК». Но с другой стороны, практика в стрельбе никогда не будет лишней.

Отчего особое внимание уделялось именно боевой подготовке? Так ведь времена какие. Война с каждым днем набирает обороты, вон уже и Турция вступила в эту всеобщую мясорубку. Впрочем, мясорубка пока еще не всеобщая, но тенденция намечалась нехорошая. Затем война мировая резко перейдет в войну гражданскую. А по условиям эксперимента ему никак не удастся отсидеться в какой-нибудь глухомани. Так что боевая подготовка лишней совсем не будет.

А вот во всем остальном его ожидало полное разочарование. Он не получил ни грамма информации об этом историческом периоде. Есть потребность, напрягай извилины и вспоминай все, что тебе известно. Правда, если честно, то ему почти ничего не известно. Разве только о руководящей роли партии, которую вдалбливали им в школе и в институте. И потом, он не больно-то интересовался историей, отдавая предпочтение предметам, составляющим суть его будущей профессии.

Не изменила его отношения к истории и встреча с Перегудовым. Разумеется, Шейранов собирался работать с продюсером и прекрасно сознавал, что ему придется вселяться в подопечных в различных слоях. Но он предполагал, что перед каждым вселением у него будет возможность подготовиться по различным направлениям. А еще ему всегда помогут информацией участники съемочной группы. Но подхода, имевшего место сейчас, он точно не ожидал…

Покинув перрон, он прошел в здание вокзала. Задерживаться тут не было никакого смысла. Хотя он не смог отказать себе в удовольствии осмотреть его. Не сказать, что здание столь уж велико, но в то же время останавливает взор и очень даже впечатляет. Внутренняя отделка… Пускай кому-то из его современников она может показаться аляповатой, но его почему-то посетило странное желание вглядеться в каждый завиток позолоченной лепнины, в каждую фигурку. Он, конечно, не пошел на поводу у этого желания, но оно присутствовало.

При вокзале имелся ресторан, и, судя по доносящимся ароматам, его меню было далеко от знакомых Шестакову привокзальных тошниловок Просто, с одной стороны, содержать на вокзале гадюшник тут никто не позволит, а с другой — солидная публика в сомнительное заведение не пойдет.

Впрочем, дразнящие ароматы прошли мимо его обонятельных рецепторов по причине отсутствия голода. С учетом военного времени поезд из Киева до Петрограда добирался в течение полутора суток, поэтому Шестаков успел плотно позавтракать в вагоне-ресторане и пока еще не проголодался.

Нда. Все же что таксисты его времени, что извозчики в этом народ ушлый и наблюдательный. Вроде бы и одет Шестаков небогато, пальтишко — так себе, среднего достатка, без бобрового воротника, и на голове не соболья шапка, простая папаха. Но тем не менее извозчик довольно лихо подкатил к нему, резко осадив резвого коня, даже слегка присевшего на задние ноги.

— Здравия вам, господин хороший. Куда ехать?

— Ишь ты каков, братец. А как я на трамвай подамся?

— Не, господин хороший, не подашься. Не таковский будешь. Тебе в общей душиловке ехать не резон. Поди еще, и вторым классом прибыл.

— Вот ведь шельма, все знаешь.

— Не все, но в жизни повидал многое и многих.

— Так, может, ты еще и знаешь, куда мне ехать надо? — устраиваясь в санях и пристраивая рядом объемистый саквояж, поинтересовался Шестаков.

— Знамо дело, куда. До гостиницы, потому как вид у тебя, уж прости, не местный. Глядишься вокруг так, словно тебе тут все в диковинку.

Вообще-то Шестаков, можно сказать, местный. Родом не из столицы, но зато в этом городе провел несколько лет. А если учесть его террористическую деятельность, необходимость конспирации, то город он знал очень хорошо. Но с другой стороны, сейчас на Петроград его глазами взирал Шейранов, который не был здесь и в своем слое. Так уж сложилось, что успел побывать во многих местах за границей и даже за океаном, а вот до Северной столицы как-то не добрался.

— Верно судишь, не местный. Но насчет гостиницы ошибся малость. Доходный дом шестнадцать на Казанской знаешь?

— А то.

— Вот туда и правь. Да не кругами, не обижу.

— Эка, — удивился сидевший вполоборота к нему извозчик, озадаченно сбив набок шапку. — А ить город-то ты, получается, знаешь.

— Ну как знаю. Жил какое-то время.

— А глазел так, что враз ясно, впервой тут.

— Нравится мне просто Петроград, вот и не могу наглядеться.

— Это да, у нас есть на что поглядеть. А как летом, так и вовсе красота, особенно в белые ночи.

— Да знаю я, знаю. Поезжай уже.

— Н-но, залетная! Пошла!

Перегудов и Воркутинский остались верными себе и без зазрения совести решили снабдить Шейранова для предстоящего дела «огромной» суммой — аж в сотню рублей. Мол, выкручивайся дальше, как знаешь. Вообще-то могли бы раскошелиться и пощедрее, учитывая задачу, стоящую перед ним. Ну да что с них взять, два одержимых своей работой жлоба.

Однако дела оказались не так плохи, как могло показаться на первый взгляд. Шестаков был не просто сволочью, не чурающейся кровавых денег. Он был достаточно предусмотрительным и собирался дожить до старости. Причем старость эта должна быть весьма обеспеченной.

Большую часть незаконно нажитого он вовсе не растратил на беспутные кутежи, девок и пьянки, а припрятал. Причем, следуя старой доброй мудрости, он не стал складывать все яйца в одну корзину. Впрочем, данное утверждение довольно относительно, потому что корзинка в любом случае получалась одна, хотя деньги и хранились в разных углах. Им были открыты вклады в двух столичных сберегательных кассах на свое имя. В настоящее время на них лежали двадцать и четырнадцать тысяч. Имелась и наличность в виде пяти тысяч. Все это было припрятано в тайниках его квартиры.

Ну да, Шестаков снимал в Петрограде жилье. Квартирка так себе, небольшая кухонька, санузел, ванная и жилая комната. Но с другой стороны, одному больше и не нужно. Опять же довольно приличный доходный дом в приличном же районе. Ну пусть жилец отсутствует, и что с того, за квартиру уплачено на год вперед.

Кстати, срок следующего платежа в феврале, осталось меньше месяца. Надо бы решить, нужна еще будет ему квартира или нет. В принципе лучше все же внести плату, чтобы голова не болела. Деньги не такие уж и большие, всего-то пятнадцать рублей в месяц, зато нет никаких вопросов относительно того, где кинуть кости. Опять же это позволит без суеты осмотреться и принять решение, в каком из направлений начать двигаться.

Собственно говоря, именно наличие квартиры и сбережения Шестакова толкнули Шейранова сразу же отправиться в столицу. Хорошо еще хоть Воркутинский и Перегудов ничего не знали об этих деньгах, иначе чего доброго решили бы лишить его этих средств. А ведь это, между прочим, не столь уж и великое состояние. Нет, понятно, что сумма вроде бы немаленькая, но, как говорится, все познается в сравнении. Вот ему, к примеру, предстоит ни много ни мало изменить ход истории. Ну и как, серьезная это сумма на фоне предстоящей задачи? То-то и оно.

Осознав, что пассажир ему достался не заезжий, а хорошо знакомый с городом, извозчик решил взять лихостью. Прокатил с ветерком, да так, что у Шейранова аж дух захватило. Нет, не от испуга, хотя и подумывал о том, что этот шельмец ненароком кого-нибудь собьет. Просто бьющий в лицо холодный ветер — то еще удовольствие, пришлось с головой укутаться в подстеленный в санях тулуп, дохнувший еще тем амбре.

Нужно бы озаботиться одеждой по сезону, а то недолго и простудиться. Опять же вид у него не такой уж презентабельный. В рабочей слободе очень даже представительный, а вот в центральных кварталах — как-то не очень. Кстати, неподалеку от его квартиры имеется ателье довольно приличного портного Жилина, вот к нему и стоит обратиться. А еще, если не изменяет память, у него можно прикупить и готовое платье. Правда, это если повезет с размером.

До дома добрались довольно быстро, а потому кучер заслужил свои пятьдесят копеек, чем остался искренне доволен. Все же таксисты — настоящие и прямые наследники вот этих извозчиков. В среднем проезд обходится от десяти до двадцати пяти копеек. Но привокзальные извозчики без зазрения ломили пятьдесят даже за самую короткую поездку. И ты еще попробуй втиснись на привокзальную площадь. Там все схвачено, вплоть до городовых. Ничего не напоминает? Вот и Шейранов удивился, когда все это добросовестно подсказала ему память Шестакова.

Поблагодарив щедрого господина, извозчик лихо сорвался с места. Впрочем далеко ускакать у него не получилось. Буквально через пару десятков метров его окликнул какой-то мужчина, вышедший из арки соседнего дома, кутаясь от пронзительного ветра в меховой воротник своего пальто. Думаете, извозчик огорчился по этому поводу? Вот уж ничуть не бывало. Лихо вильнул санями и с ювелирной точностью остановился напротив мужчины.

Шейранов глянул на дом, который легко узнал по воспоминаниям Шестакова. Ничего так. Три этажа, но здание все равно высокое, потому как потолки в два с половиной метра тут не встретишь. Вполне соответствующий облику Петрограда фасад. Арка, вычищенная от снега местным дворником, несмотря на то что снегопад и ветер еще не прекратились. По меркам Шейранова, арка несколько низковатая и узковатая, но не для нынешних реалий, когда грузовики — это довольно редкое явление. Тут все больше пользуются гужевым транспортом. За аркой небольшой двор-колодец, в который выходят парадные.

Вошел во двор, повернул к правой парадной, поднялся на третий этаж, сунул ключ в скважину. Легкий щелчок, другой, дернул ручку на себя, дверь подалась без проблем. Из квартиры пахнуло теплом и затхлым воздухом нежилого помещения. Ничего удивительного, Шестаков не появлялся тут больше полугода — уехал в Киев трясти тамошних купчишек. Хорошо хоть в доме действует своя котельная и имеется водяное отопление. Ну и то, что не оставил открытой форточку, тоже очень даже к месту. А ведь собирался отсутствовать не больше месяца.

Едва вошел в квартиру, как тут же прошел в комнату и открыл форточку, чтобы проветрить помещение. Станет чуть прохладнее, но это не беда. После этого проверил все три тайника. Нормально. И хозяин дома порядочный человек, не появлялся в квартире, и воров не было, ну и продюсер с историком не установили наличие такого бонуса, что также грело.

Да, деньги грязные, но Шейранов и не думал от них отказываться. Что же касается моральной стороны вопроса, то он старался не думать о ней. Ему, конечно, не впервой пользоваться деньгами с кровавой меткой. Но те деньги, что перепадали его подопечному на кавказской войне, были военной добычей, а эти… Стоп. Лучше не перегружать мозг и не включать чистоплюя. В конце концов, не его стараниями свершались грязные дела.

Прошел к платяному шкафу. Одежда на месте, как ее и оставил Шестаков. Но очень уж все какое-то… Словом, в приличном обществе не появишься, а таскаться по явочным квартирам рабочих-подпольщиков… Нет, постепенная карьера в обществе революционеров его не устроит. Ему нужен стремительный рост, а значит, необходимо оказаться как можно ближе к верхушке. И для начала не помешало бы приодеться.

Прошел на небольшую кухню. Как, впрочем, и следовало ожидать, из съестного — только фунт конфет, к которым прикасаться не было никакого желания. Пакет с печеньем, зачерствевшим до такой твердости, что куда там сухарям. Жестянка с чаем, которому ничего не сталось, сахарница.

Служанки у Шестакова не имелось, топить печь и готовить некому, поэтому он питался в трактире неподалеку. Весьма приличное и опрятное заведение, с хорошей кухней и недорогое. Плотный обед стоил всего лишь двадцать копеек, это если без стопочки водки для аппетита. А вот на случай, если вдруг в неурочный час захочется чего-нибудь перекусить, у него всегда имелся кое-какой запас продуктов. Ну и самовар керосиновый. Очень удобная штука, работающая по принципу примуса.

Ну что же, убедился, что сбережения в порядке. А ведь сумма могла быть и побольше, если и у дружков Шестакова что-то припрятано. Не догадался влезть и им в головы, причину найти можно было без труда. Впрочем, судя по воспоминаниям Шестакова, напарники его уж больно любили пожить на широкую ногу, и проживали в довольно приличных гостиницах, и хаживали в рестораны. Словом, сомнительно, чтобы у них нашлись какие-то сбережения, жили одним днем, о будущем не думали. Скорее всего были убеждены, что этого самого будущего у них и нет вовсе.

При себе оставил пятьсот рублей. Этого должно с лихвой хватить и на обновление гардероба, и на квартплату, да и вообще на первое время. Ему бы осмотреться для начала, а то ведь сколько уже голову ломает, но никак не придет к решению, с чего начать.

Звонок в дверь. Интересно, кого это там принесло? Зайцев вроде бы говорил, что на след этой троицы полиция так и не вышла. Но мало ли как все обстоит на самом деле? Может, кто из прежних знакомых? Исключено. Шестаков вообще никого не знал в этом доме, не водил знакомств и никому не говорил, где живет. Кто-то случайно увидел?

Механический звонок тренькнул вторично. Да чего, собственно, гадать, нужно открывать. Проверил состояние метательных ножей в рукавах. Так, на всякий случай. Без оружия он чувствовал себя чуть ли не голым. Хотел было прикупить револьвер, но по здравом размышлении отказался. Кто его знает, как там в квартире с его сбережениями, а спускать чуть не все имевшиеся деньги на оружие… Не Дикий Запад. Обойдется.

— Здравствуйте, Иван Викентьевич.

Услужливая память Шестакова подсказала, что вот этот полноватый мужчина в пальто с бобровым воротником, в бобровой же шапке не кто иной, как хозяин доходного дома. Власьев знал всех своих жильцов, лично договаривался с каждым из них о найме, постоянно интересовался проблемами. Ну и за домом следил, не отнять. Если вдруг окажется, что его доходный дом содержится лучше всех остальных, то это никого не удивит.

— Здравствуйте, Степан Спиридонович. Что-то случилось?

— Вы позволите?

— Простите. Я просто удивился. Проходите, конечно же. Так что случилось? — повторил свой вопрос Шейранов, когда Власьев оказался в прихожей.

— Видите ли, уже несколько месяцев, как начался отопительный сезон, а мы так и не проверили, все ли в порядке в вашей квартире.

— Н-да. Я отсутствовал. Все случилось слишком непредвиденно.

— Если позволите…

— Да-да, конечно. Прошу. — Шейранов отошел в сторону, позволяя Власьеву пройти в квартиру.

Тот быстро обошел помещение. Не смотри, что весь в бобре и важный из себя господин. Осмотрел все со знанием дела, это Шейранов определил сразу. Он был родом из СССР, где мало стать хорошим врачом, но еще не мешало бы разбираться в других вещах, к примеру, уметь произвести мелкий ремонт. Похоже, домовладелец не привык переплачивать ушлым мастерам.

— Так, с отоплением порядок. Все работает исправно, и нигде не течет.

Ну, это понятно. Будь иначе, он бы не проявлял столь явной щепетильности, и запасные ключи у него наверняка есть. Просто ему нужен был повод, чтобы встретиться с квартиросъемщиком. Только непонятно, как Власьев смог так быстро узнать о его приезде. Хотя-a… Дворник. Ну да, здесь дворники следят за всем, они еще и осведомителями в полиции являются.

— Иван Викентьевич, мне неприятно об этом говорить, но прошу понять меня правильно… Кхм. Дело в том, что с началом войны цены несколько поползли вверх, а уголь я обычно закупаю только к концу сентября…

— Не утруждайтесь, Степан Спиридонович. Просто скажите, сколько я должен доплатить.

— Пять рублей с учетом следующего месяца.

— То есть по рублю за каждый месяц. Никаких проблем. Кстати, я хотел с вами поговорить о квартирной плазе на следующий год. Могу я внести сумму вперед?

— Несомненно. Вот только плата изменилась. До конца февраля у вас проплачено, и я не имею никакого права увеличивать сумму, но далее…

— Степан Спиридонович, поверьте, я прекрасно понимаю, что с началом войны цены претерпели изменения. Но я надеюсь, не столь значительные.

— Плата нынче составляет восемнадцать рублей в месяц.

— Хм. Признаться, глядя на вас, я грешным делом подумал, что может быть куда больше. Это вместе с доплатой за отопление?

— Да.

— Превосходно. Итого вместе с доплатой получается двести двадцать один рубль.

— Именно так.

— Прошу.

Распрощавшись с домовладельцем, Шейранов направился к портному. А чего, собственно говоря, откладывать в долгий ящик то, что можно, как, впрочем, и должно, сделать сразу. К счастью, с обновлением гардероба не возникло никаких проблем. Так уж вышло, что у портного нашлось готовое платье, разве только нужна была небольшая подгонка, с которой он обязался управиться уже к вечеру. Ну и сняли мерку на пошив нового костюма, неправильно, когда нет смены.

В ожидании, когда портной будет готов его преобразить, Шейранов посетил трактир, ибо желудок уже требовал насыщения. Потом прошел в цирюльню и привел там себя в порядок. Далее — в обувную лавку. К новому гардеробу совсем не помешает и новая обувь. Хм… А ничего. Очень даже удобно. А главное, нельзя сказать, что, на взгляд представителя двадцать первого века, полусапожки выглядят старомодно. Конечно, отсутствие молнии ощущается сразу же, но и со шнурками очень даже ничего. А главное, удобно.

Хотел было пройтись по городу, однако очень быстро отказался от этой дурной затеи. Снегопад уже прекратился, но ветер не думал утихать, метя по улицам снежную взвесь и завывая между домами. Именно про такую погоду и говорят, когда поминают собаку и хорошего хозяина.

Ограничился тем, что посетил книжную лавку. Там он прикупил книжку какого-то неизвестного ему автора. Подкупила иллюстрация в виде индейца с пышным плюмажем из перьев и сравнительно легкий слог для этого времени. Иными словами, самое обычное бульварное чтиво, как раз то, что нужно, чтобы убить время до вечера.

Не забыл приобрести и несколько газет. Конечно, сомнительный источник для получения информации. Газетчики во все времена с пренебрежением относились к ее достоверной подаче. Тот, кто будет утверждать обратное, либо слишком уж легковерен, либо сам является репортером. Газета должна продаваться, а значит, в ней нужно подать такую правду, которая будет этому способствовать. А правда, она, как всем известно, имеет очень мало общего с достоверностью, а уж с истиной и подавно. Но с другой стороны, газета все же меньшее из зол, потому что альтернатива ей — это слухи. Вот уж чему нельзя верить ни при каких раскладах, так это слухам.

Вернувшись на квартиру, быстро просмотрел прессу. Угу. Цензура, как говорится, в действии. Сплошные хвалебные оды славному русскому воинству, насмешки и пренебрежение по отношении к немцам и австриякам. Интересно, а как же тогда эти самые колбасники разгромили армию Самсонова, да так, что практически никто из ее числа не вышел к своим.

И потом газетчиков этих и цензуру вместе с ними нужно приподнять над полом за воротник да хорошенько встряхнуть. Автор очередной статьи взахлеб рассказывает о подвиге славного гвардейского Семеновского полка. Это же надо, подняться в лобовую атаку по открытому полю, на поливающие их свинцом пулеметы. Лихо, в полный рост, потеряв треть личного состава, захватили целых шесть пулеметов и две роты пленных немцев. Чудо-богатыри!

Ну да. Солдаты, они и есть чудо-богатыри. А вот те, кто послал их в эту убийственную атаку, дебилы. Их не награждать нужно, а ставить к стенке. Причем без суда и следствия. По законам военного времени. Ну и к какому выводу должны прийти люди, читая такие строки? Какой-нибудь интеллигент, рассуждающий о высоких материях за обеденным столом, восхитится силой духа русского солдата. Курсистка закатит глазки и томно вздохнет.

Но найдутся и те, кто очень даже сможет использовать это в своих революционных целях. Как, впрочем, и различные провокаторы. «Вы только посмотрите, этот преступный режим и сам не отрицает, что бросает солдат на пулеметы и под разрывы снарядов бездумно, как пушечное мясо». Да ну их к черту! Лучше почитать что-нибудь легкое и ненавязчивое. Вот про индейцев, например…

За чтением время пролетело довольно быстро. Казалось бы, только что сел с книжкой в руках, и уже нужно включать освещение. А это верный признак того, что пришло время посетить портного. С сожалением отложил в сторону чтиво. Странно все же. Читается на одном дыхании, слог очень легкий, а об этом авторе он никогда и ничего не слышал. Да тут никакой Фенимор Купер и рядом не стоит. Не мог такой автор оказаться в забвении. Хотя-a. После революции-то да после гражданской… Тут могло произойти и не такое.

Портной не подвел, все уже было готово. Надел на себя. Все подогнано с ювелирной точностью. Костюм и пальто сидят как влитые. Ткань без примеси синтетики, поэтому мяться будет безбожно, но зато очень даже приятная на ощупь, и, несмотря на непривычный крой, чувствуешь себя в такой одежде достаточно удобно. Все же когда за дело берется мастер, пусть и не Версаче, это чувствуется сразу. И ведь одежда изначально шилась не на него, а ее подогнали, причем в довольно сжатые сроки.

Едва вышел из ателье, как тут же заметил извозчика. Остановил, всучил десять копеек, велел ожидать. До гостиницы «Европейская», по улице Михайловской, где он решил сегодня появиться в свете, было не так чтобы и далеко. Если бы речь шла о теплом летнем или хотя бы безветренном морозном вечере, то он, пожалуй, прогулялся и пешком. Но ветер и не думал утихать. Так что лучше переплатить извозчику и доехать в относительном комфорте.

В «Европейской» только к концу прошлого лета закончили ремонт, который длился целых семь лет. Бог весть отчего так долго, но оно того стоило. Шестаков помнил, какой была прежняя гостиница, застал ее еще до начала ремонтных работ. Как, впрочем, и после открытия. Бывал и в самом здании. Если бы захотел, то мог бы в ней и поселиться, вот только желания-то и не было.

А оказался внутри по приглашению бывшего партийного соратника. На тот момент политическая борьба да и политический террор его уже не интересовали. Однако решил все же принять приглашение. Так, на всякий случай, вдруг какая-нибудь интересная информация. Он бы от солидного экса[1] не отказался, может, наводка какая выйдет, а может, долю немалую за участие получит. У него опыт богатый, будет полезен в серьезном деле.

Вот только все оказалось пустышкой. Ни о каком эксе речь там не шла в принципе. Зато встретил других товарищей и стал свидетелем очередной жаркой дискуссии на тему: «Кому на Руси жить хорошо?» Его бывшие однопартийны и не думали успокаиваться, примкнув к партии эсеров. Вот только ему с ними было не по пути.

Но это Шестакову. А вот Шейранову очень даже может быть. Правда, он в этих политических и партийных делах как свинья в апельсинах, если забыть о его знаниях, касающихся руководящей роли большевиков. Да и то, если честно, те знания у него на двоечку. Как только сдавал зачет, тут же все забывал как ненужную муть. Конечно, он успел побывать коммунистом, а иначе всю жизнь проработаешь в сельской амбулатории. Но к тому времени все уже было намного проще. Стоило лишь красиво разобраться с аппендицитом сынишки председателя райисполкома.

Так вот, гостиницу не просто отремонтировали, а можно сказать — перестроили. Практически неизменным остался только фасад, а внутри реконструкция получилась капитальной. Ну и цель его путешествия, ресторан гостиницы, конечно же, был выше всяческих похвал.

Располагался он в довольно просторном помещении первого этажа. Навскидку никак не меньше трех десятков круглых столов со стульями с высокими прямыми спинками. В торце чуть не во всю стену — огромное витринное окно. Днем благодаря ему помещение заливается дневным светом, но сейчас уже стемнело, а потому ресторан освещен электричеством. Лампочки так себе, на взгляд Шейранова бледноватые, но, с другой стороны, их достаточно, чтобы в помещении было светло и комфортно.

Нда. Все хорошо, и обстановка приятная, и кухня, судя по ароматам, на высоте. Одно смущает. Непонятно, удастся ли сегодня здесь поужинать. Хотя уже ясно, что бывших однопартийцев в этом месте он сегодня не встретит. Если же они и окажутся тут, то будут вести себя вполне пристойно. Еще на входе швейцар предупредил Шестакова, что сейчас здесь проходит благотворительный ужин.

Впрочем, благотворительный он или нет, поесть-то хочется. Хотя что-то ему говорило о том, что сегодняшние цены окажутся заоблачными. Но с другой стороны, отчего бы и нет, если это позволит какому-нибудь госпиталю купить лишнюю упаковку бинта. Образно, конечно. А вот в том, что деньги будут потрачены по назначению, никаких сомнений. Он это знал опять же благодаря памяти Шестакова. В России вообще благотворительность имела весьма широкий размах, и, что самое интересное, при злоупотреблениях во многих областях на эти средства посягательств было меньше всего, а вот суммы там крутились очень даже серьезные.

Да вот хотя бы бросить взгляд на поданное благотворительное меню. Обычный ужин в этом респектабельном ресторане должен был обойтись в рубль. При широком размахе, обжорстве и безмерном количестве выпитого вина — в десять рублей. Это он должен был постараться от души и не забыть о щедрых чаевых. Но если верить меню, то сегодняшний обычный ужин обойдется ему в пятьдесят рублей. Хорошо все же, что он прихватил с собой всю наличность, отложенную на карманные расходы.

Прикинул, сколько здесь присутствует человек. Получилось что-то около сотни, а быть может, и больше. Причем народ не скромничал, столы ломились от блюд. Но даже по самым скромным прикидкам, получалось пять тысяч рублей. Нечего сказать, весьма солидно. Впрочем, ограничиться только ужином не получилось. Заказал еще и бутылочку «Киндзмараули» за двадцать пять рублей. С ума сойти! И ведь все не выпить. Ладно, на благое дело не жалко…

— …Последним выстрелом орудия подо мной убило лошадь. Я вскочил на ноги, осмотрелся и пошел к немецкой батарее пешком. Мои орлы ворвались в ее пределы и перебили прислугу. Дело было сделано. Вот, собственно, и все, господа[2], — скромно разведя руками, закончил повествование гвардейский полковник.

— Ну к чему эта показная скромность, Петр Николаевич. Георгиевские кресты за красивые глазки не дают. Ваши действия на поле брани достойны всяческой похвалы, и награда тому подтверждением. — Дородный мужчина покачал головой и легонько попенял офицеру пальцем.

— Но ведь потом был еще и бой при Гумбинене, — чуть не с придыханием произнесла одна из женщин, присутствовавшая за широким застольем.

Кстати, Шейранов также не остался в одиночестве. Ужин благотворительный, а потому в одиночку занимать целый столик было просто неприлично. Так что к нему подсадили какого-то худощавого чиновника болезненного вида, его богатую телесами жену и статную дочь. Эдакую восторженную курсистку, буквально пожирающую полковника взглядом, отвлекаясь от этого занятия только изредка, когда ее одергивала маменька.

— Ну, господа, уж там-то у меня не было никаких особенных заслуг. Дело сделали богатыри из 29-й дивизии генерала фон Паулина. Да, господа, вопреки расхожему мнению русские немцы воюют честно и самоотверженно.

— А вы чему так улыбаетесь?

Шейранов даже не понял, что сидевшая напротив него девушка громким голосом адресует вопрос именно к нему. Он даже в недоумении указал на себя. Мол, это вы мне?

— Да, да, именно вы, сударь. Как вы смеете насмехаться над героями войны? — Девушка уже едва не кричала, вскочив со своего стула и обличительно указывая на него своим изящным пальчиком.

Только теперь до него дошло, что он действительно улыбался. Причем улыбка его скорее всего была далеко не доброй. Ну хотя бы потому, что в отличие от окружающих, выражавших откровенное восхищение действиями полковника и русского воинства в целом, им владели черные мысли. Нда. Нужно было уходить сразу же после того, как рядом с ним расположилась эта шумная компания с гвардейским полковником.

— Прошу прощения, сударыня, но моя улыбка вовсе не была адресована героям, проливающим свою кровь на полях сражений, — тихо ответил Шейранов, убирая салфетку и подзывая официанта.

Лучше бы ему убраться, пока дело не дошло до скандала. Эта патриотически настроенная дуреха вполне способна довести до подобного. Вон как возбудилась, ни взгляды папеньки, ни одергивания маменьки на нее никак не действуют. Но как ни тихо он это произнес, в наступившей тишине его слова прозвучали весьма отчетливо.

— Сударь, не поделитесь ли с нами, что именно вас рассмешило? Быть может, мы захотим составить вам компанию.

Неужели поздно? Вон полковник, которому едва лет тридцать пять, уже поднимается со своего места. Такой не спустит, трусость не по его части. Кто бы сомневался. Нужно быть очень храбрым, чтобы нестись в рост на бьющую по тебе батарею. Да еще и увлечь за собой в эту убийственную атаку своих подчиненных.

— Господин полковник, вы ищете ссоры? — Не желая сидеть, когда над ним нависает высокий и худой, как жердь, вояка, Шестаков поднялся и посмотрел ему прямо в глаза.

А что? Это в прошлый раз Шейранов был в теле невысокого и худощавого подпоручика. В этот раз с габаритами все в порядке. Настолько, что пришлось помучиться, прежде чем тело перестало быть инородным. Не косая сажень в плечах, но высок и достаточно крепок, а потому сейчас смотрел прямо в гневные глаза гвардейского офицера.

— Я желаю получить ответ на мой вопрос, и я его получу, — жестко ответил полковник.

— Хорошо. Скажите, пожалуйста, сколько человек погибло в первом же бою при Сталлупенене? Если верить нашим газетам, заметьте, нашим, а не германским, более полусотни офицеров и около шести тысяч нижних чинов. Немцы потеряли что-то около полутора тысяч и отошли в полном порядке. В бою под Краупишкеном, по данным газетчиков, мы также понесли большие потери. Впрочем, к чему нам газетчики. Ведь вы сами там были. Сколько мы потеряли, господин полковник?

— Сорок шесть офицеров и триста двадцать девять нижних чинов, — гордо подняв голову и обведя взглядом притихший зал, произнес полковник.

— То есть вы считаете, что нашему командованию и вам, как человеку, возглавившему убийственную атаку, есть чем гордиться?

— Что вы себе позволяете? — Полковник налился кровью.

— Я ничего себе не позволял, помалкивая в сторонке. Это вам стало интересно мое мнение, которое я, смею заметить, держал при себе. Вы хотели меня слышать, так слушайте или позвольте откланяться.

— Х-хорошо, говорите, — выдавил из себя полковник.

— Вы гордитесь тем, что положили в сырую землю шесть с половиной тысяч верных и храбрых сынов России. Лучшие и достойнейшие служат в гвардии, коих упокоили четыре сотни всего лишь в одной атаке. Такова природа человеческая, лучшие всегда первыми поднимаются в атаку и первыми же ловят грудью свинец. Согласно нашим газетам, сотни заслуженных гвардейских унтеров из запаса отправились на фронт добровольцами и, поскольку унтерских должностей недоставало, записывались рядовыми, лишь бы быть в строю, рядом со своими товарищами. Это элита. Подготовленные младшие командиры. Те, кто должен делиться своим опытом и учить молодежь. И их бездумно — под пулеметы. Подумайте на досуге, господин полковник, с кем вы останетесь, когда положите в землю лучших сынов отечества. А что до офицеров… Насколько мне известно, соотношение офицеров и нижних чинов приходится в среднем где-то один к сорока. При таком соотношении, следуя обычной логике, в бою при Краупишкене должно было погибнуть от шести до десяти офицеров, на деле же в шесть или в десять раз больше. И гордиться тут нечем, потому что господа офицеры, позабыв о подчиненных, за которых несут ответственность как по закону, так и перед Господом, увлеклись личной лихостью и бравадой.

— То есть вы предлагаете быстренько замириться с немцами? Я правильно вас понимаю? — вздернул бровь полковник.

— Неправильно. Идти на мир с германцами нельзя. В этом случае Франция не продержится долго, а там и вся Европа окажется под пятой Германии, после чего кайзер повернет армию против нас. В этом у меня нет сомнений. Но и так, как воюет сейчас наша армия, воевать нельзя. Один мой знакомый, может быть, и не такой храбрый, как вы, господин полковник, сказал очень умные слова — офицер должен думать, а не шашкой махать.

— Господа, да это германский провокатор, — вдруг раздался чей-то визгливый голос.

Нда. И что дальше? Зато высказался от души. Лучше бы молча расплатился и ушел. А деньги ведь сэкономил. Никто и не подумал брать плату за ужин с продажной твари. Зато били его все вместе. И вдумчиво били. Правда, Врангель, а этот полковник был именно им, из газет Шейранов прекрасно знал, кто так отличился в деле при Краупишкене, пытался урезонить толпу. Да куда там. Кормить вшей в окопах — это мимо господ, присутствовавших в зале. А вот в патриотическом порыве приложиться от души к заклейменному провокатором, это всегда пожалуйста. Тем более когда этот бедолага и не поймет, кто именно его дубасил.

Да ладно, чего уж там, выпросил и получил то, чего хотел. Но ведь сволочь администратор гостиницы на этом не успокоился. Тоже патриот нашелся. Вызвал городовых и передал провокатора для разбирательства. Те, в свою очередь, препроводили в контрразведку. Шпионы вроде бы по ее части.

— Как себя чувствуете, господин провокатор? — задорно улыбнувшись, поинтересовался капитан контрразведчик, когда Шейранова завели в довольно просторный кабинет, залитый утренним светом сквозь два высоких окна.

— Вам это действительно интересно, господин капитан?

— Разумеется, — серьезно ответил офицер.

— Ощущение такое, что по мне пробежало стадо слонов.

— Может быть, вам нужен доктор?

— Благодарю, но в этом нет необходимости. Слава богу, они мне ничего не сломали, остальное и так пройдет. Разве только зуб выбили. Сволочи.

— Ну а вы как хотели? Пришли на благотворительный ужин, где собралась патриотически настроенная публика, и повели совсем не патриотические разговоры.

— Я сидел молча и никого не трогал, пока эта экзальтированная идиотка не подняла шум, а гвардейский полковник не вынудил ответить на его вопрос. Уж извините, не знал, что в России нельзя дураков называть дураками.

— Не всех дураков можно называть поименно.

— Знаю. Поэтому не назвал ни одного имени и даже не намекнул на высшее командование, упомянув только один эпизод. А ведь стоило бы вспомнить о нашем генералитете. Сколько русских солдат легло в Мазурских болотах? Такое впечатление, что японская война никого и ничему не научила.

— Ну, если вы такой умный, отчего же тогда не отправитесь на фронт?

— И что будет зависеть от такого добровольца, как я?

— Спасете хоть одну жизнь и уже останетесь правы, хотя бы в своих собственных глазах. А там, кто знает. Война, она способствует росту карьеры, глядишь, тогда от вас будет зависеть и побольше. Тот же барон Врангель из ротмистров шагнул в полковники. И уверяю вас, знакомства и связи тут ни при чем.

— Спасибо, я учту ваше мнение, если меня не расстреляют в самое ближайшее будущее.

— Помилуйте, да с чего же?

— Ну как же. Провокатор, а время нынче военное.

— Угу. Да если мы будем судить и расстреливать всех только за то, что они высказали свое мнение, а по молодости увлекались в политических кружках, то в России и образованных людей-то не осталось бы.

— Вот даже как. И это успели раскопать.

— А чего тут копать. Жандармское управление рядом, архивы у них под рукой, время военное, и запросы контрразведки являются первоочередными.

— И что меня ожидает?

— Что вас ожидает, я не знаю, потому как не ясновидящий. А вот кто, знаю. Одна дама, которая провела в управлении всю ночь и не намерена его покидать, пока вас не выпустят.

— То есть вы меня отпускаете?

— В принципе всю исчерпывающую информацию мы получили еще ночью, но у дежурного офицера не было полномочий для принятия этого решения. Кстати, в вашу защиту выступил и барон Врангель. Мало того, он сам явился к нам, как только узнал, куда вас препроводили.

— Странно. Мне показалось, что он готов был меня убить на месте.

— И вы недалеки от истины. Но и не признать вашу правоту он также не мог.

— Что же. Значит, не безнадежен. А кто эта дама, которая меня дожидается?

— А вот с этим разбирайтесь сами. Вот подпишите здесь и здесь. По поводу нанесения вам телесных повреждений — это вам в полицейский участок. Хотя…

— Вы не советуете?

— Просто зря потратите время. Там ведь тоже патриоты.

— Понятно. Нет, в полицию я не пойду.

— Ну, это вам решать. Пожалуйста, это ваш пропуск. И на будущее. В следующий раз думайте, прежде чем о чем-то говорить.

Простившись с капитаном, Шестаков вышел из кабинета в широкий и благодаря большим окнам в торцах светлый коридор. Оказавшись в нем, он повернул направо, насколько он помнил, выход должен был находиться где-то там. В управлении было многолюдно. По коридору постоянно сновали военные и гражданские, впрочем, возможно, тоже офицеры, просто одеты в цивильное.

Ожидавшая его дама обнаружилась у проходной, неподалеку от стойки, за которой сидел дежурный офицер. Надо же. Вот уж кого не ожидал увидеть, так это ее. Насколько ему было известно, она вышла замуж за какого-то инженера и даже была счастлива в браке. Вернее, известно было не Шейранову, а Шестакову.

К черту это раздвоение личности! Пора становиться Шестаковым полностью и безраздельно. В конце концов, этому упырю он воли давать не собирается, а потому и второго «я» нет и в помине. Есть его воспоминания, и не более.

— Ирина?

— Иван. — Она быстро поднялась, но замерла, не решаясь преступить грань, за которую без пропуска не пройти.

Шестаков вручил бумажный квадратик дежурному и вышел к ней сам. Все так же стройна и статна, что лишний раз подчеркивает пальто с лисьим воротником. Нда. Не сказать, что живут богато. С другой стороны, какая разница, если в семье тепло и уют. Но как видно, старая любовь не ржавеет. А иначе что бы она тут делала?

— Ты как? — обегая его беспокойным взглядом, поинтересовалась она.

— Нормально. Пошли отсюда.

— Пойдем.

На улице было солнечное морозное утро. Погода такая, что так и подмывало прогуляться. Вот только не в том виде, что был у Шестакова. Правда, пальто и шапке не досталось, они ведь были в гардеробе, когда его били. Но зато плачевное состояние брюк и обуви скрыть было трудно. Как, впрочем, не спрятать и изрядно помятое лицо.

Он с сожалением осмотрелся вокруг. Справа от него Дворцовая площадь с Александровской колонной. Напротив — Зимний дворец. Отчего-то выкрашен не в бирюзовый, а в красный цвет. Словно предвещает кровавый этап истории государства.

Он бы определенно прогулялся по городу. Интересно ведь. Однако вместо этого решил как можно быстрее убраться с улиц и привести себя в порядок. Извозчик нашелся сразу же — центр города, да еще и в такую хорошую погоду. Несмотря на довольно ранний час, народу на улице предостаточно. Солнышко расстаралось.

— Боброва, как ты здесь оказалась? — когда они наконец устроились в санях и назвали адрес, поинтересовался Шестаков у женщины.

— А я была на том благотворительном ужине. Не одна, конечно. Мне такой ужин не по карману. Меня с собой взяли моя сестра и ее муж. Но я все же вношу посильный вклад в обществах вспомоществования, — тут же поспешила уточнить она. — А еще пошла на курсы сестер милосердия. Мне обещали место в госпитале.

— Не понимаю. Зачем тебе это? Где та курсистка, которая с таким жаром и пылом поддерживала написание поздравительного письма японскому императору в связи с победой японского флота в Цусимском бою? Ты ведь одной из первых поставила свою подпись под этим письмом.

— Время течет, все меняется, и мы тоже. Тогда я этому радовалась, а потом посмотрела на происходящее с другой стороны.

— После того, как я тебя бросил?

— Не бросил, а стяжательству и мещанству предпочел революцию, оставаясь преданным одной только ей. Кажется, так ты тогда заявил.

— Именно. Нда. Дураком я тогда был редкостным.

— Вот и я умом не блистала. Полностью разделяя твои взгляды, я все же побоялась окунуться в революцию с головой. Одно дело восторженно выкрикивать лозунги, и совсем другое — нести ответственность по всей строгости закона. Одного посещения охранного отделения с меня хватило. А потом я встретила Виктора. Так что теперь я не Боброва, а Знаменская. Не знаю, любила ли я его. Скорее уважала и старалась быть ему хорошей женой. Он воевал в Порт-Артуре, перенес два ранения и плен. Как понимаешь, я не могла не пересмотреть свое отношение к той войне и к революции пятого года, когда мы сами, собственными руками ударили в спину нашим солдатам. Пусть та война была несправедливой, но мы предали нашу армию. И потом… Отчего у других держав имеются свои геополитические интересы, а нам, русским, их иметь нельзя?

— Вот как ты заговорила. Да, ты действительно сильно изменилась.

— Ты тоже. Я видела тебя там, в «Европейской». В твоем голосе не было злорадства, только злость и обида, а значит, ты искренне переживаешь происходящее.

— Ну что же тут скрывать. Я изменился и прекрасно это сознаю. Слушай, а почему ты о муже в прошедшем времени? Он?..

— Два месяца назад я получила извещение о его гибели. Он не смог остаться в стороне, потому что был убежден так же, как ты, что России пришлось бы воевать в любом случае, сейчас вместе с союзниками или потом, в одиночку.

— Прости.

— Ничего, я уже все слезы выплакала, — дрогнувшим голосом ответила она.

— Дети?

— Сын и дочь шести и пяти лет. Назначенной пенсии вполне достаточно, чтобы прожить, но война… Из-за нее начали расти цены, и денег уже не хватает. В госпитале, конечно, платят не такие уж большие деньги, но зато есть паек. Да и не могу я сидеть без дела, зная, что раненым нужна помощь. Во второй раз я им в спину не ударю.

— Я тебя понял. Похоже, приехали? — осматриваясь в остановившихся санях, произнес он.

— Да. Это мой дом. Зайдешь?

— Кхм.

— Пошли, Ваня. Настя приведет в порядок твой костюм и заштопает, если надо. Она у меня мастерица на все руки.

— Ладно, уговорила.

Расплатившись с извозчиком, он решительно шагнул за своей бывшей возлюбленной. Как там у них сложится дальше, бог весть. Жизнь, она такая, любит подносить сюрпризы. Но привести костюм в порядок и впрямь не помешает. Да и позавтракать тоже. А у Ирины есть служанка, значит, и поесть найдется, не то что в его квартирке.

— А как ты оказалась в контрразведке? — поднимаясь по лестнице, поинтересовался Иван.

— Я случайно узнала, что тот гвардейский полковник собирается ехать тебя вызволять, вот и увязалась за ним.

Там нас опросили и отпустили, но я решила, что никуда не уйду, пока тебя не отпустят, — остановившись и посмотрев прямо ему в глаза, ответила женщина.

— И к чему такие крайности? — все же несколько смутившись, произнес Шестаков.

— Я боялась снова тебя потерять, Ванечка.

Глава 3

Странный прапорщик

— Отставить! Отставить, йожики курносые. Я приказал в полный контакт. А это что за танцы с лебедями? Вы кого обмануть хотите? Меня? Дурачье стоеросовое, да вы не меня обманываете, а себя. Что за поддавки вы тут устроили? Бьете половчее, чтобы напарнику было удобнее отбиваться. Становитесь так, чтобы проще было бросить, да еще и сами уходите в перекат. Учу вас, идиотов, учу, а вы все схалтурить норовите. Лень обуяла? Так ведь германец и австрияк поддаваться не будут. Вот где лень-то ваша вылезет боком, вот когда поймете, что товарищ вам не помогал, а могилу вашу рыл.

Шестаков обвел гневным взглядом каждого из двенадцати присутствующих в сарае солдат. Каждому заглянул в глаза, да так пристально, что те, не выдерживая, опускали взор. Либо, как их учили, начинали смотреть на кокарду воображаемой фуражки, которой сейчас на господине прапорщике не было и в помине. Вот, значит, как. Эдакий молчаливый демарш.

В принципе есть от чего. Во всем учебном батальоне так не доставалось новобранцам, как этому отделению. Ну да им это только на пользу. После положенных часов строевой подготовки, коей занимался старший унтер, командовавший взводом, потом за них брался их благородие. Да так брался, что беднягам небо с овчинку казалось.

Каждое утро пробежка по пять верст, причем снегопад, вьюга, солнце — без разницы, отдай с утра пять верст и не греши. Разве только в субботу по-иному. В этот день десять верст вынь и положь.

Помимо этого учил он их и разным приемам борьбы. Интересно учил. И за это ему, пожалуй, другие издевательства очень даже прощались. Но это только поначалу. За прошедший месяц они успели изрядно вымотаться. И никакие «трудно в учении, легко в бою» их уже взбодрить не могли. А тут еще и заставляет друг друга дубасить от души. Изверг, одно слово.

— Отделение, слушай мою команду! Нападай на меня по очереди. Как только свалился один, так и нападай. Как хотите, так и действуйте, хотите с лопаткой, хотите со штыком или ножом, хочется, так с оскаленными зубами. Но нападайте так, как будто перед вами вражина. Со всей злостью, ненавистью и силой нападайте. Забудьте, что я благородие и ваш командир. Нет его сейчас. И учтите, я вас жалеть не буду. Унтер, ты первый.

Младший унтер, мужчина за тридцать, как-то неловко перебросил из руки в руку учебную лопатку, выструганную из доски под нужные габариты и обмотанную тряпьем. Шестаков не собирался никого калечить, а потому все «оружие» имело какое-никакое предохранительное покрытие. Унтер приблизился к командиру и, сделав ложный выпад, изменил траекторию, нанося боковой удар.

Обычно в такой ситуации противник старается разорвать дистанцию, выждать удобный момент, дождаться ошибки атакующего, после чего стремительно контратаковать. Однако Шестаков поступил иначе. Вместо этого он сразу же пошел на сближение, блокируя атаку уже тем, что значительно сократил дистанцию, на которую она была рассчитана. И несмотря на то что он этому и учил своих бойцов, унтер не успел ничего предпринять, за что и поплатился.

Удар в горло, тут же в солнечное сплетение, и, когда его переломило коленом в лицо, страдалец отлетел от прапорщика, как тряпичная кукла. Не сказать, что их благородие такой уж богатырь, но высок, крепок и широк в кости, а потому вышло все очень даже впечатляюще. Да еще и унтер лежит на соломе, что подстелена в сарае, сучит ногами и хрипит.

— Ну, чего замерли, йожики курносые. Репин, разомни унтеру горло, как я учил. Следующий, нападай.

Быстро глянув по сторонам и нервно сглотнув, рядовой Бирюков перехватил поудобнее палку с тряпьем на концах, что имитировала винтовку со штыком, и ринулся в атаку. Рьяно так, но все одно с опаской зашибить их благородие. Те самые поддавки, про которые и говорил прапорщик. Ну да никто тебе не виноват.

Легкий поворот тела, одновременно левое предплечье отводит в сторону «штык». Продолжая крутиться вокруг своей оси, Шестаков пропустил нападающего мимо себя и нанес ему сильный удар в основание шеи, отчего солдат сразу же рухнул на землю. Но сегодня у их благородия не то настроение, чтобы ограничиваться полумерами. Удар ногой в живот, без намека на жалость, от чего Бирюкова скрутило в рогалик. Не-эт, это еще не все. Подъемом стопы в лицо, да так, что юшка разлетелась алыми брызгами. Вот теперь порядок.

Ага. Следующий уже пошел сам, с отчаянным «А-а-а!» и опять же со штыком. «Оружие» уже практически коснулось офицера, когда тот слегка сместился в сторону и, схватив «винтовку», дернул ее вперед и вверх, одновременно подбивая опорную ногу нападавшего. Мгновение, и тот лежит на спине, выпустив «оружие», которое оказалось в руках прапорщика. Удар «прикладом» в лицо и практически сразу, напрочь выбивая дух, «штыком» в солнышко…

Солдаты ползали по соломе, кряхтя и постанывая. Унтер привалился к стене, разминая горло и тихо покашливая. Шестаков стоял посреди этого погрома, глубоко дыша и высоко вздымая грудь. Не сказать, что эта схватка далась ему легко, все же многовато противников, но, с другой стороны, он так и не получил ни одного удара. Учитывая, что уже третий боец пошел в атаку с отчаянной решимостью и действовал очень даже серьезно, это отличный показатель. И уж тем более в качестве наглядной демонстрации.

— Каждый из вас труп. Уже через час ваши тела проморозит до косточки, ни мамка, ни женка, ни детки вас больше не увидят. Избежать фронта и штыковой у вас не получится, потому что иначе военно-полевой суд или пулеметная очередь в спину за трусость[3]. Но вы не просто умрете. Умереть на войне несложно. Но из-за того, что вы допустите свою смерть, вы не сможете помочь вашему товарищу, которого также убьют. Если вы думаете, что вы будете воевать за веру, царя и Отечество, то вы глубоко ошибаетесь. Вам предстоит воевать за себя, за своих товарищей, которые вместе с вами кормят вшей. И вот их-то вы и подведете. Позволив так просто убить себя, вы подставите под удар их спины.

Шестаков вновь осмотрел всех и удовлетворенно отметил, что в глазах солдат появилось понимание. Насчет чувства товарищества дошло только до пятерых. Двух фронтовиков, в том числе и унтера, они возвращались в строй после госпиталя. И троих вольноопределяющихся, молодых девятнадцатилетних вьюношей со взором горящим. Но зато во взгляде остальных появилась злость. Неплохой стимул для продолжения обучения.

— Ну, чего разлеглись, как бабы беременные! Встать! Разбились на пары и работать в полный контакт. Увижу, что кто-то халтурит, приложусь лично. И учтите, бить буду хотя и аккуратно, но вдумчиво и от души.

Занятия продолжились, и на этот раз дело пошло более споро. Правда, той остервенелости, с которой прикладывался Шестаков, у солдат не наблюдалось, но зато и халтурить перестали. Хотя и никаких сомнений, костерят его сейчас от души все, начиная с унтера и заканчивая вольноопределяющимися. Последние вообще-то в армии на особом положении. Еще четверо в их учебном батальоне чувствуют себя вполне вольготно. Систематически бывают в увольнениях, красуясь в форме перед киевскими барышнями, неизменно пользуясь у них успехом. А вот этим достается на орехи, и ничего с этим не поделать.

Господин капитан словно и не замечает, что творится у него под носом. Более того, именно это отделение уже должно было отправиться на фронт для восполнения потерь в Сорок седьмом Украинском. Но в состав маршевой роты их не включили, оставив при учебном батальоне. И господин прапорщик должен был отбыть на фронт, потому как не входил в штат учебного батальона, а на фронте офицеров не хватало. Но ничего подобного. И отделение продолжало изнывать на вечных учениях, и прапорщик не торопился на фронт…

А началось все чуть больше месяца назад. Шейранову запал в душу тот разговор с капитаном-контрразведчиком. Ну как он может помешать свершиться Великой Октябрьской социалистической революции? Да никак. Нет у него для этого ни средств, ни возможностей, ни людей. А главное — нет времени, чтобы набрать кадры и потом противостоять большевикам. Ему нужна своя команда из преданных единомышленников. Ну и где ее взять, да еще в столь сжатые сроки?

Вот этот-то ответ и подсказал ему контрразведчик. На фронте. Шейранов по собственному опыту знал, насколько сближает война. Вот там-то и стоит собирать команду тех, кто будет готов за ним и в огонь, и в воду. Обучить их как следует, используя весь имевшийся у него опыт, вдобавок заимствовать полезное у других. Вот только не бросать бездумно в штыковую, а тишком за линию фронта. Набедокурили там — и обратно.

В этом случае, даже при том, что придется шастать за передовую, потери можно снизить до минимума. Штыковая — это дело непредсказуемое, где от твоих личных боевых качеств мало что зависит. Можно ведь и не дойти до соприкосновения с противником, попав под пулеметную очередь или получив осколок.

Ну да, он собирался сколотить диверсионное подразделение с серьезным боевым опытом и навыками действий на территории противника. Зачем? Да затем, что Шейранов не видел, как сможет он иначе противостоять большевикам. А уж того, как предотвратить обе революции, вообще даже не представлял. Конечно, можно говорить о немецком следе и о финансировании Ленина германским Генеральным штабом. И это будет правдой. Но с другой стороны, предпосылки для антиправительственных выступлений в России весьма серьезные. И подтверждением тому — революция пятого года.

Так что остановить ни Февральскую революцию, ни Октябрьскую он не сможет. Это факт. А вот после… После он очень даже может наворотить таких дел, что большевики попросту не удержатся. А учитывая то обстоятельство, что красный террор — это их конек, и жертв будет поменьше, и гражданская война не продлится так долго. А в результате — не такая серьезная разруха, как это было в его слое. Ну и возможно, удастся избежать голода и эпидемий.

Как он этого добьется? А очень просто. Ликвидирует всю дьявольскую верхушку большевиков. Это сейчас их найти трудно, придется бегать по всей Европе и России с высунутым языком. А после переворота они все будут как на ладони. Так что с ними можно будет разобраться уже в первую пару месяцев. Тут главное — иметь под рукой несколько десятков верных бойцов, которые бы верили тебе, как себе. Да еще и способных действовать намного более умело, чем какая-то там Каплан или группа офицеров, пытавшихся убить Ленина в проезжающем мимо автомобиле.

Ну и куда он мог податься с такими мыслями? Разумеется, к Брусилову. Нет, очень может быть, что это далеко не единственный дельный генерал в царской армии. Во всяком случае, в этом слое. Шейранов наслушался самых противоречивых мнений. И потом, если тупой рубака Врангель, положивший чуть не половину эскадрона в лобовой атаке, здесь является образчиком…

О Брусилове писали даже в советских учебниках истории. Опять же при упоминании Первой мировой войны у Шейранова сразу же всплывают три события — разгром немцев в Восточной Пруссии, взятие крепости Перемышль и Брусиловский прорыв. Кстати, уже здесь он узнал, что крепость оказалась в окружении опять же благодаря решительным и умелым действиям Восьмой армии генерала от кавалерии Брусилова.

Сомнительно, чтобы деятельный и умный командующий не оценил задумку молодого офицера и не поддержал его. Вот только подать это нужно будет живым примером. Так, чтобы результат был виден сразу. И тогда уж можно будет сколачивать команду, практически не таясь и при полной поддержке командующего. А это уже серьезно. Очень серьезно.

Именно по этой причине Шейранов вернулся в Киев, где квартировал раньше корпус Брусилова, впоследствии развернутый в армию. Здесь же находились учебные батальоны нескольких полков Восьмой армии. Правда, сначала пришлось выправить необходимые документы, чтобы получить звание прапорщика без проволочек, с необходимостью поступать на службу вольноопределяющимся. Терять несколько месяцев решительно не хотелось. Опять же эдак под пулеметами можно и не дожить до офицерских погон и получения относительной свободы.

Призваться в нужный полк оказалось не так сложно и не так уж дорого. В конце концов, он не отлынивал от службы, а стремился на фронт. Едва оказавшись в расположении запасного батальона, он тут же наладил контакт с командиром и приступил к набору своей команды. Вернее, тех, кому предстояло стать ее костяком.

Выбирать пришлось тщательно, даже несмотря на то что в тот момент в батальоне было довольно много выписавшихся из госпиталя фронтовиков. Вроде бы уже обстрелянные, но ведь это не самый главный показатель. Проверил состояние здоровья, больше половины были не оправившимися до конца. Конечно, за месяц в запасном батальоне еще придут в себя, но, по планам Шестакова, за это время им следовало кое-чему научиться. Так что таких он отсеял сразу.

Оставшихся загнал на стрельбище. Из общего числа отобрал только шестерых, показавших хорошую стрельбу. Далее погнал народ на пробежку, только двое сумели пробежать пять верст. Задатки есть, остальному будет учить и переучивать.

Затем Шейранов-Шестаков взялся за вольноопределяющихся. В патриотическом порыве молодежь бросала учебу в университетах и спешила в воинские присутствия записываться добровольцами. Вот на троих таких молодых людях он и остановил свой выбор. По критериям стрельбы и физической подготовки они прошли едва-едва, как говорится, впритирку. Но эти ребята были ему нужны, потому что в совершенстве владели немецким. Остальному придется учить.

Оставшихся семерых добирал уже из зеленого пополнения, намеренно делая ставку на самых молодых. С молодыми куда проще, они более рискованные и отчаянные, потому как ветер в голове, и то, что здесь призывали в двадцатиоднолетнем возрасте, ничего не меняло.

Сформировав таким образом отделение, Шестаков начал планомерно и методично над ними издеваться, при этом не делая никаких скидок и себе любимому. Все утренние пробежки и субботние марш-броски с полной выкладкой проходили с обязательным его участием без какого-либо намека на халтуру.

Кроме того, за каждым из вольноопределяющихся были закреплены трое солдат, которых они должны были обучать грамоте и немецкому языку. Разумеется, Шестаков не был настолько наивным, чтобы полагать, что в головы вчерашних крестьян и рабочих удастся вложить знание языка. Но этого и не требовалось. Достаточно, чтобы у них отскакивал от зубов десяток фраз, ну и чтобы они хотя бы отдаленно понимали, о чем с ними говорят. Этот этап для солдат, пожалуй, был самым трудным, но это было необходимо.

Глядя на то, как мучается отделение, в запасном батальоне их прозвали чертовой дюжиной. Отчего так? Да потому что никто из посторонних и не думал отделять от них странного прапорщика. Иван подозревал, что прозвище к ним прилепил командир роты, капитан Верницкий…

— Закончить занятия! — посмотрев на часы, приказал Шестаков.

Младший унтер Рябов тут же построил личный состав, сверкающий синяками и ссадинами, как новогодняя елка. По большей части это была работа прапорщика, потому как сами солдаты в раж не впадали. Может быть, перестарался? По идее все в пределах нормы. Ведь никому ничего не сломал.

— Вольно. Рябов, веди отделение на обед. Стрельбище на сегодня отменяется, прибыли совсем зеленые, поэтому винтовки заняты. Все оставшееся время до ужина занятия языком. Господа вольноопределяющиеся, обращаю ваше особое внимание на то, чтобы во время занятий общаться в основном на немецком. Все. Командуй, унтер!

Покончив на сегодня с занятиями, Шестаков покинул сарай, в котором раньше хранилось сено для лошадей полка. Сейчас с лошадьми дело обстоит намного скромнее, а потому и в больших запасах сена нет никакой необходимости. А учитывая то обстоятельство, что полк выступил уже после того, как сено было заготовлено, и уж точно не вернется сюда этой зимой, корма чудесным образом испарились.

Нет, по бумагам все чин чином, прохудилась крыша, и сено сопрело. Акт, комиссия. Но на деле… Вообще-то сумма так себе, мелочовка, но командир запасного батальона и не подумал ею пренебрегать. Впрочем, Шестаков только обрадовался подобному подходу со стороны командования. С таким договориться оказалось куда проще и обошлось не так дорого, как могло показаться на первый взгляд.

Кстати, буквально сегодня поутру господин подполковник получил свою долю за отсрочку в отправке на фронт «чертовой дюжины». Впрочем, также и за то, что не обращает внимания на кое-какие мелочные отступления в боевой подготовке нижних чинов. В конце концов, тут и готовить-то их практически не готовили. Попросту нечем.

Всего полсотни винтовок на весь батальон, шестнадцать из которых постоянно находятся в карауле и покидают караульное помещение, только отправляясь с часовыми на пост. Оставшиеся предназначались для всего батальона, на секундочку — почти тысячу человек. Большая часть из них новобранцы, которые винтовку увидели впервые в жизни. А удается им выстрелить из этих винтовок только по пять раз. Все — солдат к отправке на фронт готов.

Вся остальная подготовка сводилась к изучению уставов и к строевой. Даже под ружье солдат ставили с чудом унтерской самодельной мысли, имеющим сходство с винтовкой весьма приблизительное, зато выверенное по весу до последнего золотника.

Глядя на весь этот бардак, Шестаков вовсе не был удивлен тем, что русская армия сдавалась в плен батальонами и полками. Впрочем, у тех же немцев с боевой подготовкой, обеспечением и порядком все обстоит гораздо лучше, но и с их стороны в плен сдаются ничуть не меньше. Австрийцев так, пожалуй, даже и больше. Очень может быть, что он чего-то не понимает, а может, причина в том, что война эта непопулярна ни в одной из стран.

Еще одно немаловажное лицо в плане обеспечения спокойной жизни — командир роты. Отметиться у батальонного командира и не уважить ротного — это моветон. Лишнее, в общем. Хотя, чтобы уважить его, — в месяц приходится выкладывать пару сотен. А вкупе со всем остальным так сумма и вовсе выходит неприличная.

— Странный вы все же человек, Иван Викентьевич, — без малейшего смущения убирая в карман две «катеньки», произнес капитан. — Кабы вы расставались с деньгами ради того, чтобы не попасть на фронт, я вас понял бы. Я сам фронтовик, и вскорости, думаю, на мое место найдется кто-нибудь из госпиталя, а меня снова отправят в окопы. Так что понять, отчего не хочется на фронт, я могу. Но вы платите только за незначительную отсрочку. Два месяца — это все, о чем вы просите. Да еще и интенданта подмазываете, чтобы раздобыть патронов для стрельб с вашими молодцами. Может быть, просветите, чего я не понимаю?

— А что тут непонятного. Воевать я хочу и считаю это своим долгом. Но также хочу остаться в живых. И для этого совсем не помешает иметь рядом отделение из подготовленных бойцов, а не пушечное мясо.

— Отчего же только отделение, а не взвод?

— Во-первых, отделение можно выучить гораздо качественнее. Во-вторых, это намного дешевле. В-третьих, из каждого моего рядового получится готовый унтер, и, когда я получу свою роту, они быстренько доведут ее до нужной кондиции. Конечно, мне не помешал бы дополнительный месяц, но думаю, что лучше не злоупотреблять ситуацией, не то вместо исполнения долга на фронте можно угодить и под трибунал.

— А вот об этом говорить лишнее. Не накликали бы.

— Не буду. Разрешите идти?

— Идите, чего уж.

Относительная свобода офицеров в русской армии обеспечивалась благодаря унтер-офицерам. Так, по штату в роте числились четыре офицера, капитан, командир роты, штабс-капитан, заместитель командира роты и два поручика или подпоручика, на случай войны это могли быть прапорщики. Двое младших офицеров не имели личного состава в непосредственном подчинении. Разве только денщика, не входившего в состав взвода. Они вступали в командование конкретным подразделением по приказу командира роты для выполнения конкретной же задачи. Это могли быть и два взвода, а могло быть и лишь одно отделение.

Благодаря особым взаимоотношениям с командиром роты Шестаков не просто пользовался относительной свободой, но и вообще мог располагать собой по собственному усмотрению. Впрочем, он не злоупотреблял этим, постоянно находясь в части и занимаясь с личным составом. Занятий хватало.

Кроме вышеперечисленного, отделение овладевало навыками оказания первой медицинской помощи, ориентированием на местности, учились пользоваться средствами связи. В частности, досконально изучали трофейный немецкий полевой телефон. Оторвал с мясом у интендантов, целых три штуки, очень уж ему пришлись по душе компактные размеры аппарата.

Словом, забот хватало. Он бы и сегодня не покинул территорию части. Время только обеденное, и до вечера можно было бы успеть многое. Но тут уж все одно к одному. Винтовки заняты другими. Пока не отстреляется каждый из новобранцев, нечего и мечтать до них добраться.

Капитан не зря упоминал о фронте, он и впрямь был не плох на своем месте, во всяком случае, в сравнении с другими. Но что он мог поделать при такой катастрофической нехватке оружия. Хорошо хоть каждый из его солдат расстреливал хотя бы по пять патронов.

Ну а кроме того, раз посещение стрельбища сорвалось, у Шестакова было кое-какое дельце в городе, причем именно сегодня. Удачно совпало, чего уж там. Но зато, если торгаш не подведет, уже завтра интенсивность боевой подготовки его преторианцев перейдет на новый уровень.

До оружейной лавки он добрался довольно быстро и, только когда отпустил извозчика, вдруг услышал урчание в животе. Угу. Бойцов отправил на обед, а у самого кишка кишке кукиш кажет. Ничего удивительного, поскольку ему наравне со всеми приходилось выкладываться на занятиях. Да и сегодня, одним только жестким уроком его участие не ограничилось. Ну а затраченные калории требовали восстановления.

Ну да чего теперь-то, когда он уже в паре шагов от двери лавки. Ее посещение не должно занять слишком много времени, а там можно будет и пообедать. Правда, придется потерпеть еще около часа. Ирина сегодня не на дежурстве и непременно обрадуется тому, что он обедает не в части или в каком-либо заведении, а дома. Она, конечно, с пониманием относится к его службе и к тому, что он возвращается подчас очень поздно, поэтому и квартиру сняли на окраине Киева, неподалеку от части.

Так уж случилось, что после той нечаянной встречи она боялась его отпускать. Ну а он… А что он? В конце концов, какому мужчине не хочется, чтобы о нем заботились и уж тем более делали это с любовью. Никаких угрызений совести по этому поводу Шейранов не испытывал. С чего бы, если в это тяжелое время он поддержал и оказал материальную поддержку и ей, и ее детям.

Кстати, Ирина уже окончила курсы и поступила на службу в госпиталь. Правда, не в Петрограде, а в Киеве, и на сверхштатную должность, то есть неоплачиваемую. Как это ни удивительно звучит, но она вовсе не была исключением. Многие представительницы знати поступали так же, не уступая штатным сестрам милосердия ни в прилежности, ни в исполнительности.

Шестаков вовсе не был против ее работы в госпитале. В конце концов, с деньгами у них было все более или менее стабильно. Она получала пенсион по геройски погибшему мужу, плюс к этому он решил все же отторгнуть от имевшейся у него суммы десять тысяч и, переведя их в золото, передал ей. Правда, настоятельно советовал не вкладывать ни в какие акции, а просто держать в сейфе сберегательной кассы и тратить по мере надобности.

Зная о том, что вскоре произойдет революция, он пока не представлял, как можно распорядиться деньгами. Но когда придет время, он обязательно что-нибудь придумает. Да, он ее использовал, не собираясь связывать с ней свою жизнь. Но, что бы там ни решили Перегудов и Воркутинский сделать с его напарниками-террористами, оставлять в живых своего подопечного Шейранов не собирался. Но и бросать Ирину с детьми на произвол судьбы он также не намерен…

Оружейная лавка была довольно просторной, со стеклянными витринами, в которых находилось множество образцов стреляющего, колющего и режущего железа. Как, впрочем, и различной амуниции и боеприпасов. Хороший, чистый и светлый магазин, чего уж там.

Вот только с посетителями для такой площади — не очень. Всего один-единственный офицер, полковник лет сорока, который увлеченно рассматривал какую-то модель пистолета. Причем разобрал его и со знанием дела вертел в руках какую-то его деталь.

Вообще-то отсутствие здесь посетителей было довольно нетипичным явлением. С началом военных действий спрос на оружие резко возрос. И что самое поразительное, оно продолжало продаваться вполне свободно, причем самых различных модификаций. Приобрести его мог абсолютно любой человек. Для покупки гладкоствольного оружия и малокалиберных пистолетов достаточно было иметь в кармане необходимую сумму.

На приобретение пистолетов и револьверов более серьезного калибра, нарезных винтовок и карабинов уже требовалось разрешение полицейского управления. Эту бумагу выписывали довольно быстро при наличии справки от врача о том, что с психикой у покупателя все в порядке.

Единственное исключение составляли образцы, состоявшие на вооружении армии. Приобрести их свободно могли только офицеры, причем без разницы, какого ведомства. Им и разрешения никакого не требовалось. Хоть пулемет покупай, если таковой имеется в продаже. Нда. Пулеметов не было. А жаль. Неплохо бы иметь свой у собственный пулемет, причем желательно ручной. Но с ними тут вообще проблемы. Даже со станковыми.

— Покорнейше прошу простить, — сказав это полковнику самым любезным тоном, хозяин лавки тут же переключился на Шестакова: — Здравствуйте, Иван Викентьевич.

— Здравствуйте, Василий Григорьевич.

— Предвосхищая ваш вопрос, отвечаю сразу, все исполнил в лучшем виде.

— То есть удалось раздобыть весь заказ?

— Именно. Господа офицеры вашего полка будут довольны. Не извольте беспокоиться.

— При чем тут офицеры? — не понял Шестаков.

— Как? Разве вы делали заказ не для господ офицеров?

— А. Ну да, ну да. Показывайте. Кхм. А-а… — Он покосился в сторону полковника, увлеченно рассматривающего затвор автоматического пистолета.

— Молодой человек, не извольте беспокоиться по моему поводу. Я не покупатель, а скорее любопытствующий субъект, так что вы меня ничуть не стесните, — поняв причину заминки прапорщика, произнес полковник.

— Благодарю, господин полковник.

Но тот даже не удосужился ответить. Достал из кармана шинели раздвижную лупу и во что-то там стал вглядываться. Вот и ладушки. Приятно иметь дело не с чванливым субъектом, а с вполне адекватным человеком. И похоже, хорошо разбирающимся в оружии. Вон как все тщательно рассматривает, еще и поворачивает так, чтобы свет падал под нужным углом.

Тем временем хозяин лавки отвел Шестакова в сторону и, подняв стойку, впустил за прилавок, где обнаружился деревянный ящик. После того как крышка была откинута, взору офицера предстали «маузеры», аккуратно уложенные и завернутые в промасленную оберточную бумагу. В соседнем отделении так же сложены кобуры из орехового дерева.

— Вот изволите видеть, все уже исполнено, как вы заказывали. — Хозяин указал на зажим из упругой стальной пластины, с кольцами под плечевой ремешок.

— Да, я вижу, — ощупывая зажим и пробуя его упругость, произнес Шестаков. — Отличная работа. Я так понимаю, здесь дюжина?

— Абсолютно верно.

— Я опробую их буквально завтра на стрельбище. И если что-то пойдет не так, не обессудьте, но вам придется принять брак обратно.

— Всенепременнейше, Иван Викентьевич, — тут же заверил торговец. — Однако должен вам заметить, что ничего подобного не будет, потому как это настоящее немецкое качество. Еще довоенные запасы, которые, к сожалению, подходят к концу.

— Итак, дюжина «маузеров». Еще мне понадобятся для них патроны. Сколько у вас имеется в наличии?

— Как вы и просили, по пять сотен на пистолет. Я, правда, не знаю, куда вам столько? Неужели в войсках нет патронов, ведь эта модель рекомендована господам офицерам на замену «нагану».

— О себе и своих людях я предпочитаю заботиться сам. Будут патроны — хорошо, не окажется — мы не останемся с кусками железа в руках. Хм. А еще патроны имеются?

— Разумеется. Кроме этих, есть еще тысяча штук.

— Их я тоже забираю.

— Помилуйте, но если я вам их продам, у меня может остановиться торговля. Вы далеко не единственный, кто приобретает это оружие. Мне не хотелось бы терять клиентов. Давайте сделаем так. Я даю вам обещание, что уже через неделю довезу то количество патронов, какое вам понадобится. Возможно, управлюсь и раньше. Не расстреляете же вы все за неделю.

— Вообще-то вы правы. Давайте я немного подумаю и позже сообщу, какое количество мне потребно.

— Да, так, наверное, будет лучше всего.

— Тогда давайте считать.

— Итак, за сами «маузеры» с кобурой-прикладом по пятьдесят рублей за штуку шестьсот рублей. За шесть тысяч патронов по десять копеек за штуку, также шестьсот рублей. Итого, одна тысяча двести рублей. Как серьезному покупателю вам полагается скидка в десять процентов, и получается, что вы должны внести одну тысячу восемьдесят рублей.

Вообще-то, если судить по довоенным ценам, то тут не скидка получается, а чуть ли не форменный грабеж. Те же «маузеры» вот в этом исполнении стоили тридцать восемь — сорок рублей, самая дорогая модель не дороже сорока восьми. С другой стороны, это ведь перед войной, сейчас реалии несколько изменились. Так что вполне по-божески. Да и были пока деньги, так что нечего стонать.

— Василий Григорьевич, а что это у вас за револьвер? — уже передавая означенную сумму в руки хозяина магазина, поинтересовался Шестаков. — Очень уж он похож на «наган». Но чем-то не такой.

— Это последняя разработка фирмы Нагана, производство свернуто. Тот же офицерский «наган», но только с откидным барабаном и одновременным удалением стреляных гильз. Очень удобно, — передавая револьвер Шестакову, с готовностью пояснил Василий Григорьевич.

Ох, что-то он оживился и весь такой жизнерадостный. Нет, понятно, только что провернул удачную сделку, так отчего бы и не порадоваться. Но тут что-то другое. Очень уж его поведение похоже на то, как ведут себя разные коммивояжеры, впихивающие тебе лежалый и никому не нужный товар. И ценник на нем очень даже впечатляет, тридцать пять рублей. Да добавь пятнадцать и покупай «маузер», который даст сто очков вперед.

Но с другой стороны, оружие надежное, пережило две войны, с боеприпасами никаких проблем и плюс быстрая перезарядка. То, что нужно в качестве второго оружия для его преторианцев. Опять же Шестаков подумывал о бесшумном оружии, и в этом качестве «наган» его вполне устраивал, потому что это единственный револьвер с полной обтюрацией пороховых газов благодаря оригинальности своей конструкции. Ну и боеприпасы, чего уж там. Его средств надолго не хватит. Не успеет оглянуться, как денежки испарятся. И как ему потом быть с патронами?

— Хм. Я бы взял у вас тринадцать револьверов. Но боюсь, что у вас нет такого количества.

— Отчего же, найдется и столько, — поспешно заявил хозяин магазина.

— Замечательно. В таком случае давайте снизим цену до приемлемой, и я у вас их куплю.

— Что значит до приемлемой? Уверяю вас, цена самая что ни на есть приемлемая.

— Давайте я скажу, что случилось с этими револьверами. Судя по клейму, данный револьвер произведен в одна тысяча девятьсот десятом году. По всему видно, что вы польстились на модель, под стать армейской, но не являющуюся таковой, а значит, данный экземпляр может быть продан гражданским лицам. Ну кому не захочется иметь армейское оружие, да еще и в куда более удобном исполнении? Те же господа офицеры захотят купить. Однако вы просчитались. Армейские офицеры, прекрасно зная цену данному оружию, выдаваемому им на службе, покупать его за свои средства даже в таком исполнении не стали бы. В гражданском же секторе все большей популярностью пользуются автоматические модели. Поэтому я уверен, что эти револьверы лежат у вас мертвым грузом года три или даже все четыре. Но я готов у вас купить тринадцать единиц по довоенным ценам и, конечно, с вашей фирменной скидкой.

— До войны они у меня продавались по тридцать рублей, — пожав плечами, ответил торговец, — и я продал-таки шесть единиц из двадцати.

— Что-то мне подсказывает, что это максимальная цена на тот момент.

— Дешевле не продам.

— А как со скидкой?

— Берите по двадцать восемь, но это минимальная цена, и никаких скидок.

Нда. Видимо, эти «наганы» и впрямь товар лежалый и никому не нужный. Нет, в принципе вполне нормальное оружие, но мало найдется желающих выкладывать за него свои кровные, если есть возможность взять что-то куда более солидное. Ну да ничего, он готов.

— Патроны, я так понимаю, вам не нужны.

— Ну уж к «нагану»-то патроны я раздобуду, — с улыбкой заверил Шестаков.

— Кобуры?

— Самые дешевые?

— Черной кожи, по рубль пятьдесят.

— Отлично.

— Тогда с вас еще триста восемьдесят три рубля пятьдесят копеек.

— Получите. Надеюсь, я вас не затрудню, если попрошу организовать доставку на территорию Сорок седьмого Украинского полка?

— Никаких проблем. Сегодня же и доставим.

— Лучше бы завтра, в первой половине дня. Я сегодня на службу уже не вернусь.

— Как скажете, — заверил хозяин.


Еще бы ему не обхаживать Шестакова. Такие покупатели далеко не каждый год встречаются, не то что день. Поэтому доставочку можно и за сотню верст организовать, не только на окраину Киева.

— Прошу прощения, господин прапорщик, — вдруг обратился к Шестакову полковник. — Вы позволите взглянуть на вашу кобуру?

— Да, конечно, — растерянно ответил прапорщик, отстегивая кобуру от ремня.

— Хм. Оригинально. Ничего подобного я не встречал. Сами придумали?

— Да тут ничего такого особенного, — пожал плечами Шестаков, — просто носить эту бандуру на плечевом ремне неудобно. С одной стороны приходится придерживать шашку, с другой болтается «маузер». А с зажимом вполне нормально, и ничего не мешает.

— Вот такая-то простота порой куда эффективней получается, нежели что-то сложное и мудреное.

Шестаков вернул кобуру с «маузером» на место, попрощался с хозяином магазина и вышел на улицу. Странное дело, полковник направился следом. Причем было совершенно очевидно, что нацелился он именно на прапорщика. Интересно, что это за фрукт? Мало ли, как все обернется, все же война, шпионы, чтобы им пусто было! Вдруг им понадобился молодой и глупый прапорщик.

— Простите еще раз, — окликнул его полковник, оказавшись на улице.

— Да?

Шестаков обернулся, попутно решив, что надо бы вернуться и обзавестись «браунингом». Машинка недорогая, зато надежная и компактная. Для скрытного ношения лучше и не придумаешь. Кстати, относится к классу, который тут может купить абсолютно любой. Даже конченый псих, если только не напугает хозяина оружейной лавки.

— Позвольте полюбопытствовать, для кого вы покупаете такое большое количество оружия? Вы говорили так, словно приобретаете его для подчиненных, а между тем у вас в подчинении не может быть офицеров.

— Я прошу прощения, господин полковник, но хотелось бы знать, с кем я говорю? И в связи с чем вызваны; ваши вопросы?

— Полковник Федоров, артиллерийский комитет Главного артиллерийского управления. А связь? Признаюсь честно, обуяло любопытство.

Угу. Или полковника очень уж заинтересовал тип, проговорившийся, что покупает оружие для подчиненных. А значит, может оказаться кем угодно, от бунтовщика до провокатора и шпиона в едином лице. Но с другой стороны, доставку оружия прапорщик просил организовать на территорию полка. Даже уточнил, что на службе будет только завтра. Вот и надо бы разузнать получше, чтобы не поднимать тревогу попусту.

А есть и еще один вариант. Он, этот полковник, и есть тот самый шпион и занимается самой банальной вербовкой. Вот офицер покупает целый арсенал. Для чего? Да мало ли. Ну а если что-то не совсем законное или даже совсем незаконное, тогда его можно подцепить на крючок. Конечно, как-то это все топорно, но…

— Федоров? — вдруг начав догадываться, удивленно произнес спрашиваемый.

— Простите?

— Кхм. Прапорщик Шестаков, запасной батальон Сорок седьмого пехотного Украинского полка. Полковник Федоров. Простите, это не вы занимались разработкой автоматического оружия?

— А вы откуда знаете?

— Ну, никто из этого государственную тайну не делал, а земля слухами полнится. Значит, все же вы. Господин полковник, позвольте пригласить вас ко мне домой на обед. Моя… Ну скажем так, супруга будет рада гостю. Нда. Понимаю, как это звучит. Просто, первая любовь, потом жизнь разбросала, а три месяца назад она потеряла на фронте мужа. Ну, не пристало вот так-то сразу под венец.

— Вы напрасно оправдываетесь, господин прапорщик. Однако меня удивило ваше такое скоропалительное решение.

— Оно не скоропалительное, и я могу вас в этом убедить. Просто у меня есть кое-какие идеи, но я не инженер, а потому не способен ни грамотно их подать, ни воплотить сам. Думал, на службе обязательно повстречаю дельного офицера и выложу все ему. А тут такая встреча. И потом, даже если это бред, мои домашние прекрасно готовят, а вы наверняка в командировке.

— Уговорили. Только и вы уж поведайте, для чего вам понадобился целый арсенал?

— Обязательно, — подзывая извозчика, каковых в центре было предостаточно, пообещал Шестаков. — Так вот, господин полковник. Про винтовочный голод я вам рассказывать не буду. Пожалуй, вам это известно лучше, чем мне.

— Однако…

— Бросьте, господин полковник. Извозчик. Слышь, братец? Ну-ка расскажи, о чем шепчутся на улицах про нашу армию? Давай, не стесняйся. Правду скажешь, полтинник накину.

— Знамо дело, что бают, ваше благородие. Мол, ружей у наших солдатиков нету. Одна на десяток. Оттого они германца одними лопатками да кулаками бьют. А кабы имелись те ружья, так уж в Берлине были бы. Чай, значит, с их бабами пили бы.

— Заработал свой полтинник, братец. Только скажи тому, кто тебе эту брехню втемяшил, что винтовок и впрямь не хватает, да не все так плохо, на троих две выходит, и это правда.

— Ага. Понял, вот так в морду ему и скажу, ваше благородие.

— Так-то, господин полковник. Шила в мешке не утаишь. Оружие это я купил для моих солдат. Чтобы обучить их им пользоваться и отправиться с ним на фронт. Есть у меня одна задумка. Но вы правы, об этом лучше приватно.

…Ирина и впрямь обрадовалась гостю. Она вообще всегда отличалась общительностью, радушием и гостеприимством. А тут незнакомый город, Иван все время пропадает на службе или в своем кабинете. Нет, ей, конечно же, время уделяет, но не сказать, что так уж любит гостей. Да и изматывается он настолько, что чуть добравшись до койки, тут же проваливается в крепкий сон.

Правда, потом даже по лбу постучала, мол, кто так делает, дубина ты стоеросовая. Разве можно хозяйку перед фактом ставить — а ну, давай на стол мечи, что есть в печи. Оно же для начала должно в печи оказаться, чтобы было что метать. Ну да, слава богу, выкрутилась, не осрамилась.

После обеда Шестаков увел Федорова к себе в кабинет и уже здесь, в спокойной обстановке, поведал ему о своем намерении создать разведывательно-диверсионную группу. Озвучил собственное мнение относительно целей и задач, решаемых подобными группами.

— То есть вы не верите, что если вы обратитесь с вашими предложениями по команде, то сможете добиться чего-то дельного? — поинтересовался полковник.

— Вообще ничего не добьюсь. А вот если дойдет до германского командования, то они могут уже через месяц запустить целую школу по подготовке таких подразделений и буквально завалят фронт своими диверсантами.

— Вы настолько высокого мнения о германцах?

— И они этого заслуживают. Поверьте мне. Я не говорю, что у нас все плохо. Но нас сначала должен жареный петух пониже спины клюнуть, чтобы мы зашевелились. Что-то делать планомерно мы не умеем. Ну вот хотя бы скажите, неужели не было понятно, что имеющегося количества винтовок недостаточно? Русско-японская нас ничему не научила? Или думали — малой кровью и на чужой территории? А как насчет того, что только на моей памяти через наш учебный батальон прошло больше сотни вчерашних рабочих? А кто будет стоять у станка и ковать оружие? Крестьянин с сохой? Ведь я уверен, что в армию забривают всех подряд, не разбираясь, какая квалификация у рабочего.

— Ну. Здесь не в бровь, а в глаз.

— Вот именно. Поэтому я и решил, сначала все сделаю, выдам результат, а там уж… Вот не поверите, взятки совал, только бы в армию к Брусилову попасть. И снова посулы сую, чтобы раньше времени не отправили, чтобы успеть подготовить хотя бы одно отделение, костяк будущего подразделения.

— Но почему «маузеры» и револьверы? Ведь это оружие ближнего боя.

— А мне не нужен бой на дальних дистанциях. Тихо подкрасться и тихо же, как снег на голову. Диверсанту если и придется драться, то накоротке, а тут уж нужно оружие легкое, маневренное и скорострельное.

— Вы воевали?

— Не на этой войне, — покачал головой Шестаков, — но поверьте, опыт у меня есть. И немалый.

— Для японской вы молоды. Балканы?

— Без разницы.

— Ладно. Но почему «маузер»? Признаться, несмотря на его популярность у наших господ офицеров, оружие довольно капризное, требовательное и порою даже ненадежное.

— «Маузер», конечно, не идеальный вариант, но лучшее из того, что есть. Правда, можно еще лучше. И вот именно об этом я и хотел поговорить с вами.

— Ваши предложения, о которых вы упоминали?

— Да. Вечерами, знаете ли, делать нечего, вот и кудесничаю.

Шестаков достал из стола альбом для рисования и положил перед Федоровым, попыхивающим папиросой. Сам прапорщик не курил, но любезно предоставил гостю пепельницу и открыл форточку.

Полковник не без интереса взял альбом и начал рассматривать представленные там рисунки. Именно, что рисунки. Шестаков хорошо рисовал, не отнять, а Шейранов же кое-что помнил из своей прошлой жизни. Вот только никаких размеров или технических тонкостей он не знал. Изобразил то, что помнил и как помнил. Ну а чего не помнил, указал так, в общем, без какой-либо конкретики.

— Нда-а. Объясните? — поинтересовался Федоров.

— Давайте с самого начала, — предложил Шестаков, и полковник открыл альбом на первом листе, после чего внимательно посмотрел на прапорщика. — Это пистолет-пулемет. Ложе деревянное, магазин коробчатый, на тридцать патронов. Патроны как раз маузеровские. Длина ствола сантиметров тридцать. Думаю, прицельная дальность должна получиться в пределах двухсот метров. Ведет огонь и автоматический, и одиночный. Механизм спусковой, простой, как молоток. О деталях и о том, какой должен быть затвор, не спрашивайте. Не знаю.

— Хм. Ну, в общем, принцип понятен. А вот это что?

— Кожух охлаждения, это скос перед стволом, компенсатор и пламегаситель.

Ну да. Шейранов, используя способности Шестакова, нарисовал самый обычный «ППШ», разве только убрал дисковый магазин, заменив его коробчатым. Ну а дальше.

Дальше уж пусть занимается тот, кто получше разбирается в этом вопросе.

— А вообще должно получиться довольно удачно. Чуть ли не самая трудоемкая и важная часть любого оружия — это ствол. Так вот, из одного ствола обычной пехотной винтовки можно делать два ствола. Один для карабина, второй для автомата. Пехотный вариант винтовки так же, как драгунский, по сути, себя изжили. Об этом буквально кричат все последние конфликты и войны. Большие открытые пространства вполне перекрывают пулеметы, солдату же остаются средние дистанции, с которыми справится и карабин. И тех штыковых атак, для которых предназначена винтовка, уже нет. Зато есть рукопашные в стесненном пространстве окопов, где с винтовкой не развернуться, а вот карабин самое то. Почти. Потому что к компактности нужна еще и скорострельность, и вот тут пистолет-пулемет выходит на первое место.

— Да, но у него недостаточная дальность и вряд ли будет высокая точность.

— А я прямо и говорю, что по сути это оружие ближнего боя, но зато его эффективность должна быть на высоте.

— Так, а это что? Если не ошибаюсь, миномет?

— Именно. Калибр может быть от пятидесяти до ста или даже ста двадцати. Тут нужны не мои мозги. Но главное — это схожесть конструкции и простота. Стальная труба с боевым выступом, стальная же платформа и сошки. Мина вообще изготавливается простым литьем из чугуна, практически никаких токарных работ. Дистанция… Я не знаю, но думаю до полукилометра, а может, и дальше. Говорю же, я вижу идею, а как все выйдет на деле, дело и покажет.

Далее собеседники быстро пробежались по остальным задумкам Шестакова, которые он рисовал вечерами, когда не валился с ног от усталости. Были там и противопехотная мина, и ручная осколочная граната, причем в двух вариантах, из гнутого железа, нарисованная по памяти «РГ-42», и литая из чугуна «Ф-1». Единственное, что прапорщику удалось нарисовать в деталях, хотя опять же без размеров, — это запал.

— Та-а-ак. Интере-эсно, — добив последней затяжкой уже четвертую папиросу и сощурившись от дыма, произнес Федоров. — Позвольте, молодой человек.

Полковник без зазрения совести согнал прапорщика с хозяйского места за столом и сам разместился с удобством, наконец сумев вытянуть затекшие ноги. Похрустел шеей, повел плечами и, тряхнув головой, произнес:

— Надеюсь, вы это все не от руки рисовали? Найдутся готовальня, линейка, бумага?

— Разумеется, — ответил Шестаков, выкладывая перед Федоровым все затребованное.

— Извините, — заглянула в приоткрытую дверь Ирина. — Вы здесь уже час сидите. Может быть, чаю?

Шестаков посмотрел на Федорова, потер переносицу и наконец решительно заявил:

— Ириша, нам бы кофе. И если у нас запасы невелики, то лучше бы пополнить. Чувствую, мы тут надолго.

— Простите Христа ради, Ирина Сергеевна, но больно уж Иван Викентьевич занятный собеседник. Признаться, я пока еще не понял, в добрый ли час я его повстречал, но чувствую, что эта встреча добавит мне седых волос.

— В добрый, уж поверьте мне, — уверенно заверила гостя Ирина. — Значит, кофе? Вот и ладно.

— Ну-с, молодой человек, присаживайтесь, и давайте попытаемся придать вашим ощущениям и догадкам хоть какие-то стройность и конкретику, — когда Ирина скрылась за дверью, произнес Федоров, разминая пальцы.

Глава 4

Передовая

— Иван Викентьевич, стоит ли самому совать голову в пекло? — с сомнением произнес заглянувший в блиндаж командир роты.

Капитан Глымов, мужчина средних лет, невысокого роста и коренастого сложения. С первого же взгляда видно, что человек он рассудительный, спокойный и уверенный в себе. Ну и как любая сильная личность, напрочь лишенный спеси, что и подтвердилось с самого начала их общения. И в результате беспримерное уважение солдат, которое ощущалось сразу.

Сосед по блиндажу, поручик Малкин, тут же поддержал командира соответствующим жестом, мол, а я о чем ему говорю. Этот был в противоположность начальнику высок, худощав и весьма словоохотлив. Правда, при ротном все же старался сдерживаться. Было видно, что он пытается ему подражать, вот только выходило не очень, темперамент брал свое.

А вообще Шестакова в роте приняли хорошо. Правда, офицеров здесь было только двое, командир роты и ротный офицер. Должность заместителя командира роты была вакантной уже несколько месяцев. Второго ротного офицера ранило буквально за несколько дней до прихода маршевой роты с пополнением.

Шестаков полагал, что ему непременно придется выдержать целое сражение со своим будущим начальством относительно отделения преторианцев. Но на деле капитан Глымов только поинтересовался, откуда у солдат практически безоружного пополнения взялся такой арсенал? И ответ, что это приобрел за свои средства господин прапорщик, его вполне удовлетворил. На передовой вообще на многие вопросы смотрят проще.

Правда, в приватной беседе он все же высказал свое удивление. На что Шестаков ответил, что намерен изрядно попортить нервы австриякам своими вылазками, для того и людей готовил. Рассказал и о том, как ему удалось получить отсрочку от отправки на фронт, чтобы появилось время осуществить задуманное.

Капитан выслушал его самым внимательным образом и заявил, что лучше бы прапорщик передал деньги семье. Им они окажутся куда нужнее после того, как его убьют. Но с другой стороны, хватать и не пущать ни его, ни его людей он не станет. Лихость и безрассудство имеют свои плюсы, оказывают положительное влияние на настроения остальных. Ну и потом вдруг из этого и впрямь что-то да получится. Признаться, он уже устал терять людей в лобовых атаках, при минимальной поддержке артиллерии.

— Сожалею, Анатолий Сергеевич, но, чтобы добиться желаемого результата, я просто вынужден рисковать, — пожав плечами, ответил командиру роты Шестаков. — И потом, риск не столь уж и велик, как это может показаться на первый взгляд. Главное, не терять голову и не бросаться в атаку грудью на пулемет.

— Хм. Говорите так, будто имеете боевой опыт, а между тем, с ваших слов, на фронте впервые, — удивился капитан.

— И я не соврал. В этой войне я еще не сделал ни единого выстрела и на фронте впервые.

— Вот, значит, как. В этой войне. И все же не понимаю, зачем вам нужно лазить по ничейной земле и собирать винтовки. Коль скоро вы ставите перед собой и вашим отделением серьезные и далеко идущие цели.

— От простого к сложному, Анатолий Сергеевич. В отделении только двое имеют кое-какой боевой опыт, трое и вовсе юнцы безусые. Пусть полазают по ничейной земле, попривыкнут к чувству опасности, чтобы не цепенеть, когда дойдет до дела.

— Ну что же, резонно. Удачи вам, Иван Викентьевич, — согласился капитан.

— Благодарю.

Шестаков не стал тянуть и решил действовать сразу по прибытии на передовую. Грешно терять попусту время, коль скоро встретил понимание со стороны своего непосредственного начальника. Поэтому в первый день он дал бойцам время на обустройство. Нечего валяться в грязи, как порося. Устроиться с относительным комфортом можно всегда, было бы желание.

Кстати, он довольно часто видел в фильмах, как солдаты зимовали под открытым небом. Группы солдат, на дне окопов сгрудившиеся в кучки, чтобы не замерзнуть, и именно такую картину он ожидал увидеть здесь. Но наверное, сказывались особенности местности. Карпаты были богаты лесом. А может быть, свое веское слово сказала требовательность командиров, потому как солдат лишний раз топором не взмахнет и лопату в землю не вгонит. Однако факт остается фактом, блиндажи здесь имелись на весь личный состав. И окопы отрыты полного профиля, несмотря на каменистый грунт.

Глядя на эти блиндажи, прапорщик пришел к выводу, что одно прямое попадание стапятидесятимиллиметрового снаряда они должны выдержать. Со вторым уже сомнительно. Ну да и снаряд дважды в одну воронку не попадает. Теоретически. Откуда он это знал? Так ведь практика. Во время чеченской Шейранову приходилось бывать в подобных сооружениях. Солдаты там не располагались. Личный состав все больше в палатках обретался. А вот склады РАВ очень даже.

Так что рота устроилась вполне прилично. Шестакову даже удалось выпросить у командира разрешение построить для своих преторианцев отдельный блиндаж. Впрочем, тут и просить особо не пришлось. Еще одно укрытие лишним никогда не будет. Нельзя сказать, что бойцы отделения были обрадованы этим обстоятельством, но и спорить с их благородием не стали. За прошедшую пару месяцев он сумел не просто добиться от них беспрекословного повиновения. Они его по-настоящему уважали, хотя он и не опускался до панибратства.

Еще чего не хватало! Начальник не может себе этого позволить, в какой бы обстановке он ни был. Речь здесь вовсе не о чванстве или высокомерии, а о самой обычной субординации, одной из основ дисциплины, без которой в любом подразделении начинается бардак. Для того чтобы подчиненные уважали командира, ему вовсе не обязательно быть с ними накоротке. А у Шейранова был опыт руководства людьми по прошлой жизни.

Так что покряхтели бойцы тихонько, чтобы их благородие не услышал, а то загонит еще на пробежку верст на десять. С него станется. Да и взялись за лопаты, кирки, топоры и пилы, благо шанцевый инструмент у них имелся, и не абы какой, а очень даже качественный. Другие солдаты роты только головами качали, глядя на то, как стараются новички. К чему, если все уже обустроено?

А вот с оружием была самая настоящая беда. Признаться, Шестаков думал, что положение не столь катастрофическое, хотя и слышал много чего интересного. К примеру, от того же полковника Федорова, кочевавшего по фронтам и организовывавшего ремонт винтовок в прифронтовой полосе. Но на деле все оказалось куда страшнее. Даже на передовой каждый третий оставался без оружия. Командиры полков шли на самые различные ухищрения, чтобы восполнять убыль винтовок.

На перевязочных пунктах в первую очередь помощь оказывали тем, кто прибывал туда с оружием. Объявляли премию из полковой кассы за оружие, вынесенное с поля боя. В их полку за каждую трехлинейку выплачивалось по два рубля, за трофейную винтовку или карабин — рубль. Вот и ползали солдаты после боя на ничейную землю, как говорили они, «по винтовки». Самые отчаянные отправляли домой переводы и по сто рублей. Но все это не могло решить вопрос винтовочного голода.

Вот именно за винтовками и собирался выдвинуться Шестаков вместе со своим отделением. Вчера, пока одни готовили землянку, другие знакомились с участком местности, осматривая ничейную землю с помощью биноклей. Ох, как же дорого обошлась прапорщику экипировка его бойцов! Кстати, удалось раздобыть только отечественную оптику. О том, чтобы разжиться трофейными образцами, не могло быть и речи. Никто даже разговаривать не желал на эту тему, настолько разнилось качество.

Так вот. По всему выходило, что занятие он выбрал для своих ребят не из простых. Все винтовки, что валялись поближе и в не очень опасных местах, давно уже повытаскивали отчаянные головы из их роты. Оставались только те, до которых добраться было не так просто. В частности, у самых проволочных заграждений австрийских позиций и между ними. А там ведь мало того, что могут заметить и подстрелить. Этому очень даже способствует сигнализация из подвешенных на проволочных заграждениях пустых консервных банок. Так ведь еще и фугасы интересные заложены, что подрываются сами или при помощи подрывных машинок.

Шестаков вышел из блиндажа и направился к месту сбора отделения в первой линии траншей. По окопам пришлось идти, внимательно глядя под ноги, чтобы не угодить в какую-нибудь лужу. Даже несмотря на то что позиции полка располагались непосредственно на Дукельском перевале, а практически все позиции Восьмой армии проходили по главному Карпатскому хребту, влаги хватало. Начало апреля, а тут еще и теплынь стоит, так что сейчас самая распутица.

Парни были уже в сборе и тихо переговаривались. Слышались едва различимые смешки. Вот только от смеха того напряжением веет, весельем тут и не пахнет. Ничего удивительного, коль скоро нервы натянуты, как струна. Что же, понять можно, дело им предстоит рисковое. А вот послышался смешок уже с издевкой. Это кто-то из старого состава роты, уже попривыкший к костлявой, что рядом все время бродит.

Ну и еще наверняка у него вызвало веселье одеяние бойцов Шестакова. Было отчего веселиться. Создать сколько-нибудь удобную лохматку у Шестакова не получилось. Разве только эдакую накидку. Но она хороша для засады, а вот ползать и уж тем более бегать в ней — не очень. Но зато удалось сшить комбинезоны, надевающиеся поверх формы. Именно это свободное одеяние, висевшее чуть не мешком, и вызвало смешки «старичка». Ну и еще размалеванные сажей лица рядовых.

— Солдат, что ты тут делаешь? — подойдя к бойцам, строго поинтересовался Шестаков.

— Дак я, ваш бродь, часовой. За супостатом присматриваю, чтобы он чего не учудил. Не одни мы им житья не даем.

— И что? Устав забыл, братец? Возвращайся на пост и неси службу как полагается.

— Слушаюсь, ваш бродь.

— Солдат, — окликнул Шестаков уже отвернувшегося ветерана, — заруби себе на носу, так зыркай на своего соседа по хате, что тебе целковый должен. На меня — не советую, не то будешь иметь бледный вид и вялую походку. И еще, то, что можно им, — прапорщик указал на отделение преторианцев, — другим не положено. Чтобы я этого «ваш бродь» больше не слышал. Уяснил?

— Так точно, ваше благородие.

— Вижу, что уяснил. Все. Неси службу.

Солдат предпочел от греха подальше отойти в сторонку, что не ускользнуло от Шестакова. То, что народ уже почти год в окопах вшей кормит, еще ни о чем не говорит. Дисциплина в армии на высоте. И будет таковой до тех пор, пока солдат вдруг не осознает, что над ним больше не висит дамоклов меч неотвратимого наказания.

— Ну что, братцы, боязно? — когда часовой отошел, поинтересовался Шестаков.

— Да не так, чтобы и очень, — повел плечами унтер, — но есть маленько.

— Не журись, братцы. Просто делай, как на учениях, все и обойдется. Беда приходит тогда, когда варежку разеваешь да забываешь про науку, которую в тебя вдалбливали. Цели свои все помните? Вот и ладушки. Сейчас выходим и парами, каждый к своей цели. Я пойду с Началовым и Ильиным. Вопросы? Ну, пошли, ребятки! — накидывая на голову пятнистый капюшон и затягивая тесемки, приказал прапорщик.

Отделение бесшумными тенями скользнуло за бруствер. Несколько секунд, и вокруг повисла тишина, нарушаемая только самыми обычными ночными звуками. Обиженный часовой все же не выдержал, подошел к тому месту, откуда выдвинулось отделение, и всмотрелся в пространство перед траншеей. Не сказать, что вокруг висела непроглядная тьма, но он никого не рассмотрел. Прислушался. Все тихо.

Ладно. Кое-что вроде бы умеют. Но это еще ни о чем не говорит. Цыплят по осени считают. Вот пусть сначала с винтовками вернутся, а там видно будет, что за гуси-лебеди припожаловали в роту. Нет, мужики вроде бы нормальные. Но вот их прапорщик. Больно мудрый. Ничего, в окопах-то быстро пообтешется…

В принципе Шестаков мог без труда обогнать своих напарников. Но не желал форсировать события. Пусть выбирают себе ритм сами. Одно дело, когда ты пробираешься на учениях, зная, что даже если тебя обнаружат, то отделаешься только легким испугом. И совсем другое, когда имеет место реальная опасность. Тут понадобится крепкая нервная система, которую нужно тренировать, как тренируют мышцы. А то ведь наверняка кровь в ушах шумит так, что ничего вокруг не слышишь. Или наоборот — слышишь и видишь то, чего нет и в помине.

Шестаков проверил направление движения по компасу. Ну что же, волноваться волнуются, но к намеченной цели идут довольно уверенно. Во всяком случае, точно придерживаются азимута, намеченного еще днем. Правда, поручиться, что дойдут без ошибок, нельзя. Ничейная земля настолько перерыта снарядами, что сейчас похожа на лунный пейзаж: сплошные воронки. Причем есть и такие, где без труда могут поместиться несколько бойцов, а если очень постараться, так и все отделение. Серьезный калибр, нечего сказать.

Так что двигаться строго по прямой не получается, приходится огибать большие воронки, встречающиеся на пути. Нырять же в каждую из них — тоже удовольствие ниже среднего. Одно дело, когда это небольшая ямка от снаряда полевой пушки, и совсем другое, когда целая ямища от куда более серьезного чемодана.

Доползли до промоины, имеющей нужное направление. Глубина так себе, несерьезная. Зато двигаться, согнувшись в три погибели, получается намного быстрее, чем ползком. До позиций противника примерно полверсты. Тот, кто пробовал преодолеть по-пластунски хотя бы сотню шагов, без труда поймет преимущества такой складки местности. Впрочем, недолго музыка играла. Уже через сотню метров вновь пришлось выбираться из отвернувшей в сторону промоины и продолжать двигаться на брюхе.

Вот наконец и первое проволочное заграждение. Ширина полосы из кольев, густо оплетенных колючкой, метра три. Через каких-то десять метров, изобилующих волчьими ямами, еще одна полоса колючки, и тоже метра три в ширину. Далее, метров через двадцать, непосредственно окопы.

Еще метров за пятнадцать в ход пошли специальный нож и ножны. Это изделие изготовили в механических мастерских за довольно приличную плату и по эскизам Шестакова. Хорошо получилось. Остроконечный клинок с двойной заточкой на четверть, остальная часть обратной стороны лезвия представляет собой пилу. Имеется отверстие, посредством которого нож превращается в кусачки. Ну да, очень похоже на штык-нож от «АК». А зачем мудрить, если можно повторить, разве только с поправками на местные реалии.

Сначала бойцы использовали его как щуп, для поиска фугасной закладки. Такие закладки стараются делать на удалении от заграждения, чтобы при взрыве оно не пострадало. Конечно, с противопехотными минами сейчас полный швах. По-хорошему, их попросту нет. Не придали значения опыту Русско-японской войны. Вот и используют фугасные закладки, в основном управляемые по проводам. Ну и еще изгаляются солдаты с обеих сторон, придумывая самые различные конструкции. Кустарщина, не без того, вот только от этого не менее смертоносная.

Так что подорваться на фугасе Шестаков не опасался, а вот обнаружить вражеский фугас и обезвредить его — дело хорошее. Опять же в такой закладке обычно килограмма два взрывчатки, а то и больше. Чтобы шарахнула, так шарахнула.

Кстати, у русских с этим делом немного лучше. Еще при осаде Порт-Артура обороняющимися с успехом применялись самые различные модификации мин. В том числе и мина штабс-капитана Карасева. В смысле — фугас. Сейчас название мина относится строго к морской терминологии. Смех и грех, но его фугас — не что иное, как прыгающая противопехотная мина. Мало того, после войны он усовершенствовал ее, и теперь русская армия имеет фабричное изделие.

Правда, ее стали производить только с начала пятнадцатого года. До этого, несмотря на удачную конструкцию, оставили без внимания, посчитали, что мины — это оружие обороны, а доктрина у нас — наступательная. Да… Между прочим, у всех стран она наступательная, даже и непонятно, кто будет обороняться. Ну и снаряжают эту мину черным порохом, которого в стране большие запасы. Конечно, поражающее действие от этого пострадало, ну, да хоть что-то.

На фронт поставляются два образца этих фугасов, малый и большой. Большой зарывается в землю и приводится в действие с помощью проводов. При замыкании контактов выпрыгивает на высоту, заданную с помощью выбранной длины цепочки, и подрывается. Малый подвешивается на кольях проволочного заграждения, и от него в разные стороны отходят растяжки. Зацепи такую разведчик или атакующий — и произойдет взрыв. Неплохо, вот только мало этих мин. Очень мало…

Наконец добрались до проволочного заграждения, не обнаружив при этом ни одного фугаса. Однако, памятуя о своих малых фугасах, торопиться не стали. Все верно, не производит противник мины, вот только пытливый солдатский ум способен создавать такие ловушки, что только держись. Лучше не расслабляться.

Растяжек не обнаружили, банки, висящие на заграждении, похоже, самые обыкновенные жестянки, и их задача только подать сигнал тревоги. Ильин и Началов действовали на пару. Первый брался за висящую банку, второй срезал ее. Добычу откладывали в сторону, чтобы та своим предательским бряцаньем не выдала охотников за винтовками. Только когда срезали все банки, брались за саму колючую проволоку. И опять же общими усилиями. Срезали нить, отвернули ее в сторону, чтобы не мешала, потом вторую. Продвинулись немного вперед и опять взялись за банки.

Первую полосу преодолели минут за двадцать. Конечно, можно было бы и быстрее, но бойцы старались действовать максимально тихо. Шестаков же предпочитал не вмешиваться в процесс. Если честно, он также отправился для получения опыта и, так сказать, тренировки нервной системы.

Во-первых, как ни мала вероятность повредить имплантат, она все же существует, и в этом случае его ждет безвременная кончина. Во-вторых, он прекрасно помнил, насколько малоприятно получать свинцовые гостинцы, и, пусть он мог полностью отключаться от боли, процесс ранения очень даже болезненный и неприятный. Ну и, наконец, приобретение опыта и навыков для этого тела.

Намеченная цель должна была находиться где-то между первым и вторым проволочными заграждениями. Кстати, расщедрились австрияки, нечего сказать. На сотню метров заграждения в три ряда нужно затратить не меньше двух километров колючей проволоки. А здесь две такие полосы, да и тянутся они по всему фронту.

Впрочем, понять их несложно. Они вцепились в перевалы мертвой хваткой и готовы костьми лечь, лишь бы не допустить русских на Венгерскую равнину. Дукельский перевал, где и занимает позиции рота Шестакова, за какие-то три месяца захватывается русскими войсками уже в третий раз. А вот на то, чтобы пройти дальше, сил уже недостает, австрийцы сразу же бросают в бой все, что только возможно.

Если русским войскам удастся выйти на равнину, да при грамотном использовании конницы, которая составляет чуть не треть всей армии, можно очень быстро овладеть Венгрией. Затем соединиться с сербской армией, проявившей в этой войне завидную стойкость. Даже при отсутствии поставок со стороны России из-за несговорчивости болгарского правительства к концу года сербы сумели отбросить австрийцев и восстановить свои прежние границы. Да и сами венгры вполне могут отторгнуть австрийцев, уж больно много у них застарелых противоречий.

Так что переход русской армии через Карпаты — это практически крах для Австро-Венгрии. Вот и держатся за перевалы, словно утопающий за соломинку. Понимают это и германцы, поэтому время от времени перебрасывают на помощь австрийцам свои корпуса. А уж германец воевать умеет, этого у них не отнять.

Впрочем, если судить по тому, как воюют российские генералы, утверждение это более чем сомнительное. Такое впечатление, что они надеются на извечное русское авось, а войну ведут в лучшем случае полковники и далее по ниспадающей. Словно и не было Русско-японской с ее уроками. Так что и у германцев все не слава богу, если при таком подходе русского командования они никак не могут оторваться от своих границ, а кое-где и выйти к ним.

Впрочем, у австрийцев все еще хуже. Стодвадцатитысячный гарнизон Перемышля умудрился сдаться неполным семидесяти тысячам русских. Осаждавшие замкнули кольцо, растянувшись тонкой линией. Когда после капитуляции в нашем штабе стало известно о соотношении сил, генералы чуть не начали заикаться. По данным разведки, гарнизон крепости составлял порядка сорока тысяч. Странно здесь как-то разведка устроена. Так что, если бы не постоянная поддержка германцев, австрийцев еще к Новому году вышибли бы из войны…

Размышляя над перипетиями этой войны, о которой он практически ничего не знал, Шестаков полз к намеченной цели — убитому австрийскому солдату. Труп бедолаги висел на проволочном заграждении и снизу был хорошо заметен на фоне неба. А то как-то неудобно, если бойцы вернутся с трофеями, а он, их придирчивый командир, — с пустыми руками.

Нет, понятно, что его главная задача — руководство. Но кем тут прикажете командовать, если он уже и Началова с Ильиным не наблюдает? Хорошо еще, что знает, в каком они убыли направлении. А со связью здесь… Ох, лучше не вспоминать. Так что максимум самостоятельности. Иначе никак. Ну и коль скоро он не может командовать, то пока будет выступать в роли рядового бойца. А какая стоит задача? Правильно. Вот и ползет он за своей винтовкой.

Пока добирался до второй полосы заграждений, несмотря на работу артиллерии, обнаружил больше десятка волчьих ям. Нет, зверю в такую не провалиться, потому как размеры очень скромные. Квадрат всего-то тридцать на тридцать сантиметров, да глубиной не больше пятидесяти. Вот только одно лишь попадание в такую ловушку может обеспечить перелом ноги. А уж наличие на дне доски с торчащими из нее несколькими гвоздями гарантирует ранение стопы. Так что тут повнимательнее нужно под ноги смотреть.

Вот и искомый труп. Странно все же. Ну неубранные трупы русских — это понятно. Но своих-то могли бы и прибрать. Хотя… за кем-то близким, возможно, и полезли бы, а так… Впрочем, перед русскими позициями тоже лежат тела сослуживцев, но рисковать их вынести желающих как-то не находится. За винтовками лазают, а вот убитых так и оставляют.

Так, что тут у нас? Ага. «Манлихер», пехотная винтовка. Ну это ожидаемо. Господи, а смердит-то как! Того и гляди вывернет наизнанку. Интересно, тут перемирия бывают, чтобы павших прибирать? Расстегиваем ремень с патронными сумками и ножнами. Сам тесак закреплен на винтовке. Кстати, от офицеров слышал много лестного об этом оружии. Трофейные винтовки очень даже пользуют в русской армии.

Оп-па. А это что? Отполз на пару метров в сторонку. Так и есть. Не показалось. Из травы, сохранившейся под заграждением, торчит приклад. Потянул. «Мосинка» с искривленным штыком и налетом ржавчины. Сомнительно, чтобы коррозия достигла критического уровня, хотя оружие тут и валяется уже пару месяцев. Вон черные копатели извлекают на свет божий образцы, пролежавшие в земле семьдесят лет, и ничего, стреляют за милую душу. Так что еще послужит.

Прапорщик уже собирался в обратный путь, к проделанному его бойцами проходу, когда услышал приглушенные голоса и какую-то возню. Интересно, что бы это могло означать? Австрийцы собрались по винтовки? Так вроде не водилось за ними такого. Или он просто не все знает? Может ли и у австрийской армии начаться винтовочный голод? Да кто же его знает, были ли у них вообще проблемы с вооружением или только с личным составом?

Проклятие! Вот и они. Вроде бы двое. Не просто ползут, а что-то волокут за собой. Похоже, у них там проход оставлен для собственных нужд. Шестаков быстро осмотрелся и отполз назад, к обнаружившейся неподалеку большой воронке. Проделать все тихо, при наличии двух винтовок оказалось не так просто. Но и бросать их он не собирался. Так что пошумел немного, не без того.

Впрочем, австрийцы вели себя куда более шумно, а потому ничего не заметили. Будто у себя дома. Хм. А ведь так оно и есть как в прямом, так и в переносном смысле. Это территория их государства, и до австрийских позиций не больше полусотни метров.

Ну и как быть? Позволить им заниматься своими делами? Разумно. Но сейчас он о них знает и имеет возможность расправиться по-тихому, используя свое преимущество во внезапности. Риск? Несомненно. Но если они сами наткнутся на него, то тихо не разойтись однозначно.

Шум, издаваемый австрийцами, усилился. Значит, они приблизились. Шестаков отстегнул тесак от «манлихера», извлек свой нож. Шаги? Впрочем, до позиций русских достаточно далеко, чтобы без особой опаски двигаться короткими перебежками. Да тут, даже если разговаривать в голос, и то до противника не долетит ни звука.

Аккуратно выглянул из воронки. Ага. Так и есть. Вот она — сладкая парочка. Пока пробирались через проход в заграждении, им пришлось ползти, потому что тот проделан понизу. А вот как только миновали колючку, тут же поднялись и, чуть согнувшись в поясе, осилили остаток пути в относительном комфорте. Почему остаток пути? Да потому, что они шагах в десяти от него и в двадцати от заграждения опустились на колени и…

Ну точно, копают. А ради какой такой надобности солдат будет копошиться на нейтральной полосе? Правильно. Это саперы, и заняты они как раз тем, что закладывают фугас. Работа с лопатой — без шума никак не обойтись. К тому же они спешат, а потому работают оба, за окружающей обстановкой никто не наблюдает, лучшего момента не будет.

Шестаков осторожно выбрался из воронки и, пригнувшись, двинулся к саперам. Даже если его сейчас заметят из окопов, то наверняка примут за своего. А вот дальше… Что будет дальше, целиком и полностью зависит от него.

До противника не больше пары метров. Подкрадываться уже опасно, он не Чингачгук и не охотник, чтобы вытворять подобное. Одно то, что его до сих пор не заметили, уже неслыханная удача. Вон как роются, что твои кроты. Короткий рывок. Руки с клинками пошли вниз. Нож в правой руке вошел четко под лопатку, австриец выгнулся дугой и молча начал заваливаться на бок.

А вот левая рука, как всегда, подвела. Ну никак он не научится ею пользоваться, в любой из ипостасей. Удар вышел сильным, но смазанным. Если бы объект оставался в прежнем положении, то скорее всего все получилось бы. Но тот что-то услышал или почувствовал. Сам черт не разберет отчего, но в последний момент австриец дернулся, удар пришелся в плечо.

Крик, полный боли и отчаяния, огласил ночную тишину. Нож остался в теле убитого или смертельно раненного солдата. Шестаков перебросил тесак из левой руки в правую и прыгнул на быстро отползающего, семеня ногами, австрийца. Очередной отчаянный крик замер, едва клинок вошел в грудь сапера.

Со стороны австрийцев послышались тревожные крики. Кто-то кого-то звал. Шестаков уже бежал к своей воронке, предполагая, что сейчас начнется канонада. Даже не станут ждать, пока подтянутся бойцы со второй линии траншей, голосов-то несколько.

Винтовочный выстрел, вспышка как-то совсем уж близко и прилетевший горячий привет, ожегший бок. Все это произошло одновременно. В следующее мгновение Шестаков кубарем влетел в воронку. Только теперь сознание подсказало, что из окопа выкликали три имени. Значит, их было трое, и стрелял в него тот самый третий, до которого рукой подать.

Попробовал подняться. Весело, йожики курносые. Интересно, насколько серьезно его задело? Впрочем, сейчас об этом думать некогда. Кто его знает, вдруг мужичок окажется беспримерной отваги или Шестаков кого из его близких приголубил? Нужно бы сначала с ним разобраться, либо отогнать, либо пришибить к нехорошей маме.

Больно-то как. Л-ладно. Отключиться. Знакомое чувство инородности тела и полное отсутствие боли. Зато и двигаешься как пьяный. Впрочем, главное, что боль никак не отвлекает, да и бегать сейчас не нужно. Отбросил тесак, в котором уже не было никакой необходимости, и снял с пояса кобуру с «маузером». Понадобилось добрых секунд шесть, пока он пристегнул кобуру-приклад и у него в руках оказался мини-карабин. Долго. Руки, как чужие.

Выбираться из воронки не пришлось. Просто поднялся во весь рост, и хватает. Даже чуть многовато, потому как выглянул по грудь. Приклад упирается в плечо, фосфорные точки прицела видны отчетливо (пришлось переделать штатный прицел «маузеров», уж больно тот неудобен). А где цель? Со стороны траншей слышна разноголосица. Не иначе весь личный состав повысыпал. А вдруг это ночная атака? Но пока только и того, что шумят.

Да где же ты? Ага. Вот ты где. Не-эт, не зря бойцы спецподразделений размалевывают себе лица. До австрияка шагов двадцать, а потому его лицо выделяется четким белым пятном. Хорошо, хоть за свое беспокоиться не приходится. Расстояние так себе, плевое, и никто не мешает. Поэтому Шестаков тщательно прицелился и нажал на спуск.

Как только треснул выстрел, прапорщик тут же упал на дно воронки. Попал, не попал, не важно. Главное — укрыться и не изображать из себя грудную мишень. Плевать, что темно, когда в одно место палит сотня винтовок, какая-нибудь дура обязательно попадет в цель.

Не ошибся. Тут же дружно заговорили винтовки. Вторя винтовкам, ударил пулемет, еще один и еще. Над головой засвистали пули, некоторые шлепали в край воронки, выбивая фонтанчики земли. Сам он их не видел, зато очень даже ощущал падающие на него крупицы земли.

Подумалось о парнях, которые сейчас также оказались под обстрелом. Очень хотелось надеяться, что у них достанет выдержки найти укрытие и не отсвечивать. Сомнительно, чтобы у всех нашлась такая просторная и глубокая воронка, но уж чего поменьше тут в изобилии. Главное — не отсвечивать. Ну и еще…

Шестаков слегка приподнялся и, подняв «маузер» над краем воронки, трижды выстрелил в сторону австрийцев. Пусть думают, что он один, ну и знают, на каком именно месте нужно сосредоточить свое внимание. Похоже, получилось. Он четко расслышал, как по краю воронки прошлась пулеметная очередь. В лицо вновь сыпануло земляной крошкой и мелкими камешками.

А вот и осветительная ракета. Судя по тому, как распалась она на сотню светляков, это русский образец, не иначе — трофейный. Хотя, может, и у австрийцев есть такие же. Он как-то не особо интересовался вооружением противника, в смысле, не вдавался в тонкости. Вслед за первой вверх взмыла вторая, третья, и вскоре весь передний край на перевале был залит мертвенно-бледным светом.

А ничего дают. Хотя ракета и отработала всего-то секунд пятнадцать, зато света было столько, что впору газету читать. Кстати, он воспользовался этим моментом, чтобы осмотреть себя. Пришлось возвращать чувствительность тела. Б-больно! Довольно быстро разоблачился по пояс. Не очень удобно, но все же сумел рассмотреть, что рана несерьезная. Так, царапина. А боль скорее всего вызвана ушибом, пуля-то на сверхзвуке прошла, вот и приголубило. Разве что кровит. Но это ничего, у каждого из парней по два индпакета. Самолично заказывал в аптеке.

Кстати, Шейранов и тут озаботился походным хирургическим набором. Просто на это дело бойцы не стали брать с собой свои ранцы. Кстати, тоже трофейные, австрийские. Очень удобная штука, куда до них вещмешкам русской армии. Впрочем, когда в России придавали особое значение экипировке солдата? Ну, в последние годы вроде бы что-то делается, а до этого… Тот же вещмешок и шинель практически без изменений прослужили лет двести.

После того как прогорели первые ракеты, запустили по новой. Сразу не поверили, решили лишний раз удостовериться. И на этот раз термит прогорел без грохота стрельбы. Ну, порядок Сейчас австрияки успокоятся. Решат, что это обычные русские охотники за винтовками. Для них не секрет, с какой такой радости противник ползает по нейтралке, рискуя собственной шкурой.

— Ваше благородие?

— Господин прапорщик?

— Да тише вы, безголовые. Ползите сюда, — поднявшись на голос, подозвал Шестаков, нервно взглянув в сторону австрийских позиций.

После обстрела прошло полчаса. Голоса в траншеях вроде бы затихли, основная солдатская масса скорее всего отправилась отдыхать, оставив на передке только часовых. И те наверняка напряженно вслушиваются в ночь, опасаясь какой бяки. Оно ведь как, может, русские и за ружьями явились, а может, дабы какую-нибудь гадость устроить. Сорвиголовы находились с обеих сторон.

Началов и Ильин тут же подались на голос и вскоре уже спустились в воронку, ставшую для Шестакова надежным прибежищем. На их счастье, часовые ничего не услышали. Впрочем, парни не больно-то и шумели. Разве только земля прошуршала, осыпаясь по скату, ну и винтовки легонько брякнули. Эти двое сделали то, что намечали, и возвращались не с пустыми руками.

— Вы как, ваш бродь? — поинтересовался Началов, стараясь в темноте осмотреть начальство.

— Нормально. Зацепило слегка, но только оцарапало. Саперы выползли устанавливать мины и прямиком на меня. Двоих заколол, третьего не заметил, он-то в меня и пальнул. Но, думаю, отбегался, паразит. Сомнительно, чтобы я промазал с двадцати шагов. Вы как?

— Как нас и учили. Сразу замерли и ждали, пока австрияки не уймутся, — деловито доложил Началов.

А вот Ильин как-то странно шмыгнул носом и отвернулся в сторону. Хотя рассмотреть его выражение лица и уж тем более заглянуть в его глаза не было никакой возможности. Но Шестаков сразу понял, что солдат доложил не все, иначе с чего бы вольноопределяющемуся вести себя таким образом.

— А ведь не все сказал, Началов.

— Да не о чем больше докладывать, ваш бродь.

— Чего тогда Ильин личико воротит?

— Никита меня покрывает, господин прапорщик.

— Слушаю вас, Илларион Викторович.

— Когда началось, я решил бежать к вам на помощь, но Началов схватил меня и повалил на землю, я хотел закричать, потребовать, чтобы он оставил меня, а он зажал мне рот. Словом, то, чему вы нас учили… В общем, я поступил все с точностью наоборот.

— Началов.

— Я, ваш бродь.

— С меня чарка водки. А вы, господин вольноопределяющийся, после дела отстираете комбинезон Началова. В знак, так сказать, признательности за его заботу о вашей персоне.

— Слушаюсь.

— Ладно, братцы, теперь наберемся терпения и будем ждать.

— А чего ждать-то, ваш бродь. Уходить надо. Австрияки успокоились, вон мы без проблем сюда добрались, еще и вас выкликали.

— Не слушаешь, о чем говорю, Началов. С кем я столкнулся?

— Ну, с саперами вроде бы.

— Правильно. И всех троих отправил к праотцам. Во всяком случае, двоих точно. На каждом из них какое-никакое добро имеется, а еще то, что они волокли сюда. Поэтому ждем. Пару часов, пока австрийцы полностью успокоятся, забираем добычу и ходу.

— А если кто полезет проверить этих, может, кто из них ранен, — неуверенно произнес солдат.

— Это вряд ли. После того как стрельба стихла, звали они своих, да никто не откликнулся. И что характерно, звали троих, получается и третьего я приголубил. Уже полчаса все тихо, но никто так и не появился. Так что выжидаем пару часов, потом собираем трофеи и уходим. Времени более чем достаточно.

Два часа пролетели незаметно. В смысле, вообще незаметно. Недолго думая, Шестаков распределил дежурство между подчиненными и без зазрения совести завалился спать. А что, имеет право, он раненый. Правда, ранение ничуть не освободило его от работы по сбору трофеев. Ну да, нельзя получить все и сразу.

Самое трудное — разобраться с солдатом, которого он подстрелил в проходе, — прапорщик взвалил на себя. Он осторожно приблизился к неподвижному противнику. Убит, вне всяких сомнений. Пуля попала в глаз и вышла из затылка, вырвав изрядный кусок черепа, ну и разбрызгав мозги. Расстояние-то так себе, плевое.

Пришлось немного повозиться со снаряжением убитого, все же до траншей противника чуть больше двадцати метров. Хорошо хоть ветер поднялся и заглушает неизбежный шум, поднимаемый прапорщиком. Так, поясной ремень, на нем четыре подсумка, тесак, саперная лопатка, кирочка (предусмотрительно, нечего сказать), ну и фляга. Вроде бы все. А вот вместо винтовки карабин «Манлихер».

Хм, это, пожалуй, и лучше. «Маузер», конечно, хорошо, но все же его дистанция до сотни метров, а этот австриец вполне оборотистый коротыш. Метров до четырехсот бьет вполне исправно. Опять же, отзывы об этом оружии вполне положительные. Да, пожалуй, так и поступим. Но на боевые все же будем ходить с «маузером», незачем перегружать себя чрезмерным арсеналом.

Так, что там дальше? А дальше — катушка с проводом. В принципе ничего удивительного, покойные ведь собирались устанавливать фугасы, которые активируются электрическим током. Ну не додумались тут еще до мин нажимного действия. А ведь проще пареной репы. Хм. А может, подсказать? Он как-то не додумался до встречи с Федоровым, а вот теперь стукнуло. Да, действительно очень просто, и главное — на складах наверняка найдется необходимое и в больших количествах.

Началов и Ильин, помимо стандартного снаряжения и карабинов, обзавелись ящиком, в котором находились ящички поменьше, в количестве шести штук, и электродетонаторы. Ну а он о чем говорил. Саперы собирались установить шесть фугасов. Не судьба.

В расположение вернулись перед рассветом. Их уже и не ждали, решив, что парни отправились в места вечной охоты. Ошибочка. Вот они, живы и здоровы, да еще и с подарочками. Правда, прапорщика слегка ранило, но он не жалуется, держится бодрячком, еще и троих австрияков приголубил. Не сказать, что нижние чины роты отнеслись к новому офицеру хорошо. Он ведь прапорщик, и не офицер-то, считай, потому как это звание только с началом войны восстановили. А держится так, что куда там капитану.

Но как выяснилось, вояка не из последних. Причем не просто лихой, а умный. Такой роте не помешает. Опять же и своих вроде бы кое-чему научил. Сходили туда, куда никто не суется, попали под такой обстрел, что мама не горюй, и ничего, все целехонькими вернулись. И не с пустыми руками.

— Вот это по-нашему, вот это я понимаю. — Капитан не без удовольствия осматривал добычу Шестакова и его людей.

Будить командира роты по случаю возвращения прапорщика не стали. Он сам и не велел. Нечего начальство дергать. То австрийцы канонаду устроили, потом охотники начали возвращаться, и последние пожаловали с большим отрывом. И что, из-за каждой ерунды капитану на мозги капать? Да и правильно, в общем-то. При грамотных унтерах офицерам всегда живется проще.

Поэтому Глымов осматривал добычу уже при ярко сверкающем весеннем солнышке, приведя себя в надлежащий вид. Не дело расхаживать с непонятной растительностью на лице. Либо отпускай бороду, либо брейся. Капитан с удовольствием носил усы, но бороду не воспринимал. Как говорится, кому что нравится. Вот, например, Шестаков предпочитал быть гладко выбритым, каковым сейчас и предстал перед начальством, гордо демонстрируя добычу своего отделения.

— Двадцать одна единица, и ни одна не требует ремонта. У меня в роте был некомплект в пятьдесят винтовок. Теперь меньше, — не без удовольствия потирая руки, произнес командир роты. А отчего бы ему не быть довольным, если винтовки остаются в его роте. Тут следует уточнить, что вознаграждение за добытые винтовки выплачивалось на уровне полкового начальства, а значит, и сдавались они полковому интенданту, а оттуда уже распределялись по всем подразделениям или отправлялись на ремонт в мастерские. Шестаков же, отказавшись от вознаграждения, передавал все винтовки в свою роту. Именно это обстоятельство и радовало капитана особо.

— Рослик, — позвал командир роты.

— Я, ваш бродь, — тут же нарисовался фельдфебель роты, как, впрочем, и полагается, отличающийся пронырливостью и хозяйственностью.

— Найди, где можно обменять «манлихеры» на наши трехлинейки.

— Все сделаю в лучшем виде.

— Анатолий Сергеевич, позвольте.

— Да, Иван Викентьевич, — обернулся капитан к Шестакову.

— Я хотел бы оставить австрийские карабины себе и моему отделению.

— Это мое отделение, господин прапорщик.

— Разумеется, господин капитан. Но ведь вы назначили меня командовать этим подразделением и приказ свой пока не отменили. — Шестаков так посмотрел на Глымова, словно хотел сказать, и лучше бы не отменять, вот и польза уже есть.

— Хм. Что же, пожалуй, вы правы.

— У меня есть еще кое-какие мысли. Если позволите, я доложу их приватно.

— Хорошо. А к чему вам эти карабины? Признаться, я не приветствую пересортицу в вооружении роты. С обеспечением боеприпасами возникают вечные сложности.

— Обязуюсь, что с боеприпасами к этим карабинам проблем не будет. Просто они куда более удобны, чем пехотная винтовка.

— Но это не единственная причина.

— Нет.

— Ладно, потом доложите. Рослик, эти три карабина забирает Иван Викентьевич, с остальными разберешься сам.

— Слушаюсь.

— Так, теперь по взрывчатке. Вольноопределяющийся Катуков.

— Я здесь, господин капитан.

— Сергей Геннадьевич, фугасы — это по вашей части. У нас, кажется, не прикрыт левый фланг.

— Все сделаю в лучшем виде. Жаль, конечно, что при них не было подрывной машинки, ну да не беда, главное — все остальное в наличии, а машинку и нашу можно будет использовать.

— Я прошу прощения, Анатолий Сергеевич, но по поводу взрывчатки у меня есть кое-какое предложение, — вновь подал голос прапорщик.

— То есть взрывчатку вы также хотите оттяпать? — нарочито подбоченившись, поинтересовался капитан.

— Ни в коем случае. Просто я тут заглянул в эти ящички. Итак, мы имеем четыре фугасных заряда общим весом тридцать фунтов, или сто двадцать шашек по четверти фунта. В этой связи у меня есть к вам вопрос, что более предпочтительно: четыре фугасных заряда перед нашими окопами или сто двадцать. Я вижу по вашим глазам, что вы уже заинтересовались.

— А поконкретнее можно?

— Так просто все. Берем и сколачиваем небольшой деревянный ящик. Размер такой, чтобы туда помещалась шашка. Далее делаем отверстие и сквозь него в шашку вставляем детонатор. После чего накрываем крышкой с прорезью под торчащий детонатор. Сверху присыпаем землей — и все готово. Теперь стоит только противнику наступить на этот малый фугас, как он тут же взорвется.

— А откуда же взять такой детонатор? — тут же поинтересовался вольноопределяющийся, явно увлекшийся идеей.

— Я думал над этим. И вспомнил, что еще совсем недавно наши пушки были дульнозарядными, примерно с полсотни лет назад для стрельбы из них мы отказались от фитилей и стали использовать…

— Капсюли-воспламенители, — тут же догадался Катуков. — Это готовый детонатор. Только нужно выковырять из трубки пороховую начинку и заполнить ее инициирующим зарядом. При аккуратном обращении ничего сложного. Но где взять эти капсюли-воспламенители? Их уже не производят лет тридцать, если не больше.

— Зато в свое время произвели столько, что хватит на миллион мин. Наверняка они хранятся в каких-нибудь арсеналах, куда свозится все старье, — пожав плечами, произнес Шестаков. — Конечно, понадобится приложить усилия, но зато каков будет эффект! Располагаем фугасы в шахматном порядке на расстоянии полутора сажен один от другого, эдак в четыре ряда. Тридцать закладок в одном ряду, таким образом перекрываем сорок пять сажен сплошного фронта. Сколько еще шашек мы сможем извлечь из наших фугасных закладок?

— Сотни четыре, никак не меньше, — уверенно ответил вольноопределяющийся.

— И таким образом, полностью перекрываем подходы к нашим позициям. На случай же нашего наступления, оставляем несколько узких проходов. Преодолеваем минное поле и разворачиваемся в цепи.

— Хм. И как раздобыть эти воспламенители? — помяв подбородок, поинтересовался Глымов, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Понятия не имею, — тут же открестился Шестаков от ответа на этот вопрос, пусть и риторический.

Тут ведь главное не как раздобыть, а как выяснить, где хранятся эти самые капсюли. Если же найти применение этому лежалому товару, уже давно и никому не нужному, то все этому будут только рады. И заведующие складами в том числе. В конце концов, освободится место, а там, глядишь, что другое пришлют, куда более полезное в хозяйстве, а значит, и способное принести пользу. Нет, не государству. Завскладом слишком маленький человек, чтобы думать о государственных интересах. У него все более скромно и приземленно.

Глава 5

За линию фронта

— Стой, кто идет! — Часовой вскинул винтовку, которую сжал до белизны суставов.

Оно вроде бы неправильно тыкать изготовленным к бою оружием в сторону открыто идущих по траншее, да еще и держа подрагивающий палец на спусковом крючке. Но с другой стороны, в последнее время стало как-то неспокойно. Вон часовых даже стали выставлять по двое, а то противник повадился бедокурить. Свалится как снег на голову, и после них только трупы. А иногда и тел не остается. Наверняка в плен к себе уволакивают. Хотя что может знать обычный солдат, мающийся на передовой.

Вот если поглубже в тылу, тогда другое дело. Эти ребятки многое видят, со многими общаются и слышат немало. Господа офицеры относятся к рядовым довольно высокомерно, порой попросту их не замечают, воспринимая как нечто неодушевленное. Потому и болтают, не особо стесняясь.

И зачем утаскивают часовых, совершенно непонятно. Оно, может, в плену и не так чтобы плохо, по крайней мере шансов пережить эту бойню куда больше. Но с другой стороны, могут и не увести в плен, а прирезать на месте, ведь многие так и погибли. Потому он и навел винтовку на приближающихся, готовый выстрелить в любой момент.

— Мишель, это ты там корчишь из себя ретивого служаку? — послышался в ответ приглушенный голос. Хм. Вроде бы даже знакомый, но отчего-то никак не припомнить, кто именно так спокойно и уверенно обратился к нему. Хотя имя упомянул и не его.

— Мишель — это я, он — Джонас, — развеял сомнения часового его напарник.

Ну да, все верно, если приближающийся не признал сразу Джонаса, то отчего и он не может ошибиться? Ведь голос точно знакомый, только не понять, кто именно говорит. Впрочем, война, эти уже опостылевшие окопы, вечная сырость и простуды. Чему тут удивляться.

— Прости, дружище, не признал. Может, винтовочку-то опустишь, а то сделаешь во мне лишнюю дырку, а она мне ни к чему. Ты что же, не узнаешь меня?

Человек, до которого было с дюжину шагов, осветил себя электрическим фонариком. Недолго. Нечего лишний раз подсвечивать на позиции. Но этого мгновения хватило, чтобы рассмотреть австрийский мундир, хотя лицо, искаженное светом и тенями, вновь опознать не удалось.

— Прости, — наконец опуская винтовку, неуверенно произнес часовой.

— Нормально. Бдительность прежде всего, а то эти русские вообще обнаглели.

— Слушай, ты не обижайся, но я что-то тебя никак не признаю.

В этот момент неопознанный приблизился уже вплотную. Вернее, их было двое. Второй все время молчал. Джонас, которого никак не хотели покидать смутные сомнения, решил было вновь заговорить, но в этот момент его ослепили светом фонарика, а в следующее мгновение кто-то сильно ударил часового по горлу, отчего тут же стало нечем дышать. Краем сознания он еще успел уловить, что Мишель падает на дно траншеи с пронзенной ножом грудью. Но еще через миг что-то с силой опустилось ему на темя, и он погрузился во тьму.

— Ильин, добей, — уже погасив фонарик и осматриваясь по сторонам, приказал Шестаков своему напарнику.

— Но он… — начал было мямлить вольноопределяющийся.

— Без сознания, — жестко оборвал молодого человека прапорщик — И если ты не упокоишь его тихо, одним ударом, то подставишь все отделение.

— Но мы можем забрать его в плен.

— Бей.

— Йа-а та-ак н-не м-могу.

Воспитывать мальчишку сейчас не место и не время, поэтому Шестаков сам вогнал в грудь бесчувственного противника нож. Тот на мгновение выгнулся дугой и тут же затих. Жест напарнику — снять со второго снаряжение, сам проделал то же самое. Совсем не помешает. Кроме тесака и шестидесяти патронов, в подсумках еще и двенадцать обойм для патронов. Без этой небольшой детали, винтовка «Манлихер» уподобляется однозарядной «берданке».

Подумал было обшарить карманы, но по здравом размышлении отказался от этой мысли. Не ко времени. У подчиненных наблюдаются проблемы с тем, чтобы добивать поверженного противника, а потому о вдумчивой мародерке пока и речи быть не может. Да и несолидно это для офицера. Иное дело — оружие и снаряжение, в которых чувствуется острая нехватка.

Ничего, чуток пообтешутся и будут смотреть на трофеи с более практичной стороны. А следующим, глядя на стариков, и вовсе будет гораздо проще. Боец, и уж тем более который вот так, с нешуточным риском, ходит к противнику в гости, должен иметь дополнительную мотивацию. На одной присяге и чувстве товарищеского локтя далеко не уедешь. И материальная заинтересованность вполне отвечает этим чаяниям. Просто сейчас этот аргумент для его парней преждевременный.

Подхватив винтовку и удостоверившись, что насупившийся Ильин идет за ним, прапорщик двинулся дальше по траншее. Вообще-то их цель совсем не часовые, а пулеметная точка. Но для успеха предприятия следовало убрать часовых справа и слева от нее. С противоположной стороны действует другая пара, в которую входит один из вольноопределяющихся, в совершенстве владеющий немецким.

Правда, всем им пришлось поработать над произношением, а для этого хорошенько пообщаться с пленными. Но зато каков эффект! Они практически по-хозяйски перемещались по окопам противника, действуя почти не таясь, оставляя после себя только трупы. И похоже, австрияки до сих пор не сообразили, как так получается, что даже усиление постов ничего не может поделать с этой напастью.

Чтобы не нагнетать обстановку, Шестаков со своими людьми все время перемещался вдоль передовой, действуя в разных местах. Трудностей в этом не было никаких. Командиры рот относились к Шестакову и его ребятам с пониманием, позволяя им осмотреться на своих позициях и, проведя рекогносцировку, отсюда же отправляться на охоту. Да и на личный состав подобные выходы оказывали самое благотворное влияние. Ведь удачливые охотники возвращались тем же путем, что и уходили.

С пулеметным расчетом все вышло без сучка без задоринки. Даже проще, чем с часовыми. Те хотя бы служили в одной роте и были знакомы, а пулеметчики сплошь прикомандированные. Вообще структура местных подразделений у Шейранова вызывала недоумение и улыбку.

Ну а как прикажете реагировать на то обстоятельство, что в ротах пулеметов нет вообще. В австро-венгерской армии хотя бы на батальон имеется парочка своих пулеметов, а в русской они только в пулеметных командах. Кстати, у австрияков и германцев также распространены эти самые команды. В среднем в каждой армии один станковый пулемет обслуживают восемь человек! Австрийская пулеметная команда состоит из полутора сотен солдат, и у них на вооружении имеются целых восемь пулеметов! Ну прямо артиллерийская батарея, не иначе. С другой стороны, во всех армиях пулеметы проходят по артиллерийскому ведомству. Вот так вот.

Поэтому двое австрияков, оставленных ночью на дежурство у пулемета, — это вполне нормально. Отдежурят, а днем их сменят другие. Не будучи местными, они даже не утруждали себя стараниями кого-то там узнать. Окликнули, услышали в ответ немецкую речь, да и успокоились. Нет, определенно хорошо, что на перевалах стоят не венгерские, а австрийские полки. Будь иначе…

Ну не знает никто из преторианцев Шестакова венгерский, и ничего ты с этим не поделаешь. А ведь есть еще и боснийские, и чехословацкие подразделения. Нда. Именно так и формируются полки у австрияков, по национальному признаку. Правда, в дивизиях полки вроде бы перемешаны. Но здесь разведчикам повезло: тут опять австрийцы.

— Началов, грузите пулемет и патроны, — связывая одного из пулеметчиков, отправленного в нокаут, распорядился Шестаков.

— Слушаюсь.

На сигнал подтянулись еще трое из их группы. Они подтащили несколько брезентовых носилок в собранном виде, разобрали их и начали споро укладывать пулемет, снятый с треноги, саму треногу, коробки с лентами и ящики с патронами. Туда же отправились винтовки часовых, револьверы, доставшиеся от пулеметчиков, рассовали по карманам. Можно будет кому-нибудь подарить, чтобы поменьше пускали слюну от зависти.

Не прошло и минуты, как бойцы подхватили носилки и, низко пригибаясь к земле, побежали в сторону проделанного прохода. Придется еще помучиться, преодолевая его, но успокаивает хотя бы то, что часовых на этом участке уже нет, а с более дальних постов не больно-то и рассмотришь, что творится на таком расстоянии. Да и не услышишь. Хорошо, что прихватили в рейд носилки, не то намучились бы со всем этим хозяйством.

Носилок на отделение было шесть, причем они входили в постоянную экипировку, занимая свое место на ранце. По сути, это кусок брезента, прошитого надлежащим образом, чтобы можно было вставить жерди. Пара движений топором, и средство транспортировки раненого готово, или, как сейчас, можно перенести какой-нибудь груз.

Нет жердей? Не беда, имеются четыре прошитые ручки. Пусть не так удобно раненому, и носильщиков требуется четверо, но на первое время сгодится, а там положение можно будет выправить. Все лучше, чем вешать неспособного двигаться товарища себе на шею, замедляя скорость передвижения. Шестаков четко дал понять своим, что бросать никого не намерен.

Уже посередине ничейной земли ссыпались в большую воронку, чтобы передохнуть. Ну и привести себя в порядок не помешает. Поверх австрийской формы натянули пятнистый маскировочный комбинезон. Застегнулись на все пуговицы и затянули все тесемки. Так, чтобы даже лоскуток вражеской формы не проскальзывал.

Глымов скрепя сердце, но хоть как-то принял маскарад, устраиваемый Шестаковым и его людьми. И предпочел не замечать, что в одном из его блиндажей наличествуют несколько комплектов формы противника. Он многое мог принять, только не столь бесчестные методы ведения войны. Но ему все же хватило благоразумия не заострять на этом внимание и не делать из этого трагедию.

Он, возможно, и повел бы себя иначе, но не мог отрицать того простого факта, что роте от этого отделения несомненная польза. А как же еще, если уже через неделю каждый его боец был вооружен собственной винтовкой. Глымов не мог влиять даже на своих солдат, которые, вытаскивая винтовки с поля боя, неизменно сдавали их полковому интенданту, получая причитающееся вознаграждение. Так что винтовки вроде бы добывали его бойцы, и в то же время ложка проносилась мимо рта. А разведчики неизменно отказывались от вознаграждения, оставляя оружие в своем подразделении.

— Ильин, — позвал Шестаков, когда закончил с переоблачением.

— Я, господин прапорщик, — тут же отозвался вольноопределяющийся.

— Разберитесь с пленным.

— Т-тойесть к-как раз-зобраться?

— Вы все прекрасно поняли, Илларион Викторович. Возьмите нож и решите этот вопрос.

— Н-но он пленный.

— Это будет моим грехом.

— Позвольте, ваш бродь…

— Отставить, Началов. Никита и вы все остальные, запомните, я не зверь и не урод какой. Но чистоплюям и романтикам среди нас не место. Сейчас он стесняется поднять руку на пленного, завтра проявит неуверенность в другом деле, и это может стоить жизни кому-то из нас. Ильин, либо вы это сделаете, либо пулей вылетите из отделения. Мне кисейные барышни не нужны.

— Я не трус.

— Я никогда не видел в вас труса. Но вынужден выдавить из вас остатки слюнтяйства, чтобы быть уверенным — в минуту опасности мне не придется оглядываться за спину. Потому что я буду точно знать — там боевой товарищ, который не станет сомневаться или колебаться.

— Ларион, ты только не трясись, руку тверже. Незачем измываться над бедолагой, — подбодрил молодого человека взявший над ним шефство Началов.

Нда. Кому из них сейчас было более погано, Ильину или Шейранову в облике Шестакова, еще неизвестно. Но он должен был сколотить команду верных соратников, готовых без раздумий пойти с ним в самое пекло. Сомневающимся не место в его команде. По большому счету ему не очень нужны были эти вылазки, он точно знал, войну Россия проиграет, а потому смысла воевать с полной выкладкой нет никакого.

Что же до тех новинок, которые он предложил Федорову… Ну, во-первых, он не был уверен в том, что все они воплотятся в жизнь. Идиоты из ГАУ, которые допустили просчеты в оснащении армии и даже в доработке трехлинейки (недостатки которой были выявлены в ходе Русско-японской), никуда не делись и занимают прежние посты. Но возможно, хоть что-то сможет появиться хотя бы в незначительном количестве. Авторитета Федорова вполне достанет, чтобы вооружить опытными образцами людей Шестакова. Только к тому времени нужно, чтобы у него уже была своя команда или хотя бы ее надежный костяк.

Мины, предложенные Глымову и, похоже, получающие распространение на передовой явочным порядком, — это тоже забота не о русской армии. К чему пытаться унести неподъемную ношу? Зато в результате четырехдневной поездки в Киев и посещения окружного арсенала вместе с вольноопределяющимся Катуковым Шестакову удалось раздобыть искомые капсюль-воспламенители. Причем в неприлично больших количествах, да еще и отнекиваться пришлось, когда им хотели отгрузить сверх меры.

А вот с инициирующим составом вышел полный конфуз. Ничего подобного на складах не было. Да это и понятно. Ну зачем такая опасная штука на складах, если она нужна только на производстве? Но в результате получилось даже лучше. Интендант посмотрел на расстроенного прапорщика и предложил не маяться ерундой, а взять готовые детонаторы, есть гальванические, есть под огнепроводный шнур. Правда, в его заявке ни о чем подобном не говорится. Однако, если очень надо, все вопросы решаемы.

Кстати, способный человек этот вольноопределяющийся. Признаться, если бы не Катуков, то Шестаков сразу и не подумал бы. А тот мигом сообразил, что с детонаторами будет куда сподручнее. После несложной операции по расширению диаметра детонатора капсюль-воспламенитель вполне помещался в мину, оставалось израсходовать толику смолы для гидроизоляции и обжать корпус. Все, детонатор мгновенного действия готов, только вырви чеку, и он тут же сработает.

Уже через неделю после первого выхода разведчиков Шестакова доморощенные ротные саперы усеяли минами подходы к позициям роты. Пронырливый фельдфебель сумел раздобыть дополнительную взрывчатку и организовать изготовление корпусов для «подарочков» австриякам.

Данное начинание не ускользнуло от соседей. Капсюлей было доставлено предостаточно, вот и стали возникать минные поля с узкими проходами по всему фронту. Бог весть что там планировали с наступлением генералы, но командиры на местах поголовно старались обезопасить себя любимых и усиливали оборону.

Нет, не об армии и не о победе думал Шестаков, когда проделывал все это. Что бы там ни казалось, он продолжал двигаться к своей первоначальной цели. Ему нужна была команда хотя бы из сотни подготовленных и преданных бойцов. Если все сложится удачно, то благодаря Федорову у них появится более современное вооружение. А благодаря благосклонности Глымова прапорщик имел кое-какую свободу действий для формирования такой команды…

…Ильин ожег Шестакова ненавидящим взглядом, после чего решительно вогнал клинок точно в сердце пленника. Смотреть в глаза жертвы, полные ужаса и мольбы, молодой человек не смог, да и любой нормальный человек не смог бы. Вот и смотрел вольноопределяющийся на прапорщика, словно желая сказать, что эта отнятая жизнь на его совести. На его, конечно. И ему с этим жить, причем не только в этом мире. Но если это поможет избежать более страшных последствий, то он готов к этому.

До расположения роты Васильчикова добрались без проблем. С отрывом в полчаса появилась вторая группа, которую возглавлял младший унтер Рябов. Сходили не менее удачно, приволокли шесть винтовок, пару револьверов ну и пулемет с боекомплектом. Кстати, этот боекомплект и был основной проблемой, потому как состоял из пяти тысяч патронов, на секундочку, порядка полутора сотен килограммов, да еще полсотни тянул сам пулемет. Словом, досталось всем, чего уж там.

— Иван Викентьевич, я смотрю, вас можно поздравить, — не смог не оценить результат «охоты» хозяин участка обороны, капитан Верховцев.

— Благодарю, Виктор Степанович. Кстати, позвольте отдариться за вашу любезность и гостеприимство. Мне кажется, десять австрийских винтовок вам никак не помешают.

— Благодарю.

Угу. И дураку понятно, что глазки капитана замерли на пулеметах. Но не судьба. Эти машинки предназначены для Глымова, и никак иначе. А уж как он ими распорядится, Шестакова не касается, лишь бы согласился пойти ему навстречу. Ну не хочется прапорщику своих ребят ставить под пули на передовой. Опять же им нужно нарабатывать диверсионный опыт.

Еще через час, когда окончательно рассвело, подошел транспорт из их роты. Сам фельдфебель заявился, как только прослышал, для чего понадобились подводы. Так что до расположения добрались, можно сказать, налегке. Где и были встречены распростертыми объятиями капитана Глымова. Он уже давно понял, что не следует обо всем докладывать начальству по команде, а то останешься на бобах.

Правда, в данном конкретном случае имелись кое-какие трудности. Пулемет — не винтовка, мало того что нужно уметь с толком применять его, так ведь за любым оружием уход нужен. К стыду своему, пользоваться этим ценным трофеем капитан не умел. Но фельдфебель уверенно заявил, что была бы игрушка, а уж как с ней управиться, они разберутся.

— Прямо и не знаю, как вас благодарить, — разведя руками, не без удовольствия произнес Глымов.

— Так отпустите нас денька на три пошастать по тылам вражьим. Ну, еще от больших фугасов не отказались бы, хотя бы штук шесть. Минные поля ведь надежно держат передок. А мы бы нашли этим фугасам куда лучшее применение. Признаться, мне не блажит сидеть в окопах под обстрелом и ходить в атаку на пулеметы.

— Вот так, значит. А здесь кто будет воевать? Сирые и убогие? Пушечное мясо? — поиграв желваками и вперив злой взгляд в прапорщика, произнес Глымов.

— Зря вы так, господин капитан. У меня и в мыслях ничего подобного не было. Но я вложил в своих парней личные сбережения, весь свой опыт, гоняю их, как проклятых. В то время, когда вся рота пузо греет на весеннем солнышке, мои наматывают ножками пять верст. А потом еще и дубасят друг дружку, не жалеючи. А кроме этого, и иные науки постигают. И вот этих ребят пускать под пули в лобовой атаке? Да за прошедшие две недели от них пользы вышло куда больше, чем от всей роты. Уж простите, господин капитан. И дальше будет все куда серьезнее. Я хочу выйти на командира полка с предложением о создании особой команды. Но я не могу прийти к нему с одними только голыми словесами. Нужно практическое подтверждение. А насчет того, кому воевать… Так вот они перед вами — два пулемета, от них пользы будет больше, чем от отделения стрелков.

— Хм. Значит, хотите создать особую команду, — теперь уже задумчиво произнес Глымов.

— Для диверсий в тылу противника, — добавил Шестаков.

— Сколько вам нужно времени?

— Хотя бы двое суток Лучше бы, конечно, побольше, мало ли как все сложится. Верстах в трех справа имеется скалистый склон, и тянется он версты на две. Там и войск-то считай нет. Так, одни лишь наблюдатели. Вот там и хочу пройти.

— Да там отвесная скала высотой сажен в семь, никак не меньше.

— Ерунда. Спустимся на веревках, заслоны обойдем и выйдем в тыл. Ну а там пошарим, посмотрим, что к чему.

— Отпустить вас я не могу. А вот отправить ваших солдат в разведку и за языком очень даже способен.

— Вот и договорились, — задорно улыбнулся Шестаков.

Дальний выход — это дело серьезное и требует подготовки. Как минимум отдыха личного состава. Но прапорщик решил не откладывать задуманное в долгий ящик. Еще чего не хватало. Это фронт, и бои местного значения тут в порядке вещей. А учитывая то простое обстоятельство, что все ключевые позиции по хребту заняты русскими, австрийцы время от времени предпринимают попытки завладеть хотя бы одной из них. Так что, пока имеет место затишье и не поступила команда отставить, нужно поторапливаться.

Присматривать за своим имуществом поручили денщику Шестакова, Петру Инютину. В отделении он по совместительству ведал хозяйственными вопросами. Преторианцы жили зажиточно, и оставлять личное добро без присмотра — лишний раз вводить людей в соблазн, а они, люди-то, в роте разные. Далеко не у каждого хватит сил равнодушно взирать на те богатства, что имелись в обособленном блиндаже. Опять же разведчики могли себе позволить делать разные подарки сослуживцам. Ну вот хотя бы после последнего возвращения раздали четыре австрийских револьвера. Между прочим, очень даже приличное оружие, с барабаном на восемь патронов и пуля куда тяжелее, чем у «нагана»…

Как Шестаков и ожидал, на скалистом участке имели место только редкие секреты в составе не больше отделения. Заняв точки, удобные для наблюдения, они просто приглядывали за обстановкой. Держать большие силы тут не имело никакого смысла хотя бы потому, что организовать атаку с отвесной скалы или на нее было равносильно самоубийству.

Австрийский секрет обнаружили довольно легко. Помогли солдаты из своего секрета, уже давно раскрывшие таковые на стороне противника. Впрочем, скорее всего и те обнаружили русских. Так и сидели, присматривая друг за другом. Изредка меняли позиции, но и они тоже были известны. Еще бы, вот уже месяца три как обе армии замерли, не в силах сдвинуться с места.

Со скалы спустились легко. Заслон австрияков обошли без каких-либо затруднений. При желании могли бы с ним и разобраться, благо ввиду позднего времени суток бодрствовали только двое часовых. Но поднимать ненужный шум в планы Шестакова не входило. На подобных постах солдаты несут службу ни шатко ни валко. Ну и к чему их настораживать? Очень удобная дверка, чтобы шастать туда-сюда, вот и пусть остается открытой.

За остаток ночи сумели уйти довольно далеко. Как прапорщик и ожидал, с плотностью войск на этом участке было совсем плохо. Но, чем дальше отдалялись от скалистой гряды, тем больше было шансов натолкнуться на какую-нибудь часть. Или вот как туг, на вторую линию обороны. Она, конечно, не так серьезно оборудована, как первая, у подножия хребта и перевала, но устроено все тоже довольно основательно.

Однако и это препятствие преодолели без особого труда. Вторая линия обороны уступает первой не только по характеристике укреплений, инженерных сооружений и различного рода заграждений, но и в охранении. Секреты так и вовсе не выставляются, только часовые, да и то посты эти усиливаются лишь в крайних случаях. Так что ползком почти не перемещались, все больше короткими перебежками.

К рассвету разведчики были уже в тылу противника, отдалившись от передовой на шесть верст. Не бог весть какое расстояние. Но с другой стороны, пришлось в кромешной тьме организовывать спуск со скалы. Опять же незнакомая местность, с ее неожиданностями и всеми прелестями передвижения в ночном лесу, да еще и на склоне горы. Карпаты — это, конечно, не Кавказ, но все одно приятного мало. А ведь еще и назад нужно будет возвращаться и скорее всего опять ночью.

За час до рассвета нашли тихий овражек, поросший густым подлеском. Отличное место для организации дневки. Силы человека не безграничны, усталость же имеет свойство накапливаться. А парни за последнюю неделю провели три вылазки на передовой, и вот опять позади бессонная ночь, полная тревоги и напряжения. Так что однозначно — до наступления следующей отдыхать. Тихо-тихо, как мышки.

Нда. Как там в песне поется: «Гладко было на бумаге». Вот и у них с отдыхом как-то не заладилось. Те, кто улегся первыми, еще успели урвать пару часов до рассвета, а вот потом было уже не до сна. Австрийцы начали артиллерийскую подготовку. Причем одна из батарей грохотала где-то неподалеку, и коль скоро работала она на таком удалении от передовой, то калибр у орудий был серьезный. Миллиметров сто пятьдесят, никак не меньше.

Впрочем, артиллерийская канонада не может помешать отдыху фронтовика. К ней привыкаешь достаточно быстро, поскольку обстрелы с обеих сторон — дело вполне привычное. Правда, со стороны противника орудия гремели почаще. Но вот так просто игнорировать факт начала артиллерийской подготовки Шестаков не мог.

Кто его знает, может, это начало серьезного наступления, а не очередной выпад, которые стали уже давно привычными. И что с того? Сидеть и ждать у моря погоды? Не для того они забрались в тыл к австрийцам. Опять же отличная возможность попортить противнику кровушку. Разумеется, прапорщик прекрасно помнил, что главная его задача — это команда, а не разные там геройства. Но ведь и о необходимости наработки практики забывать не стоило.

— Рябов.

— Я, ваш бродь, — тут же отозвался унтер.

— Возьми с собой парочку парней, и осмотритесь вокруг.

— Ясно.

— Началов.

— Я.

— Ты также возьми двоих, и прогуляйтесь до этой клятой батареи, которая столько шуму подняла. Гляньте, что там и как. Может, заткнем пасть аспидам.

— Слушаюсь, — расплывшись в улыбке, ответил солдат.

К артиллеристам сейчас отношение примерно такое же, как будет во Вторую мировую к летчикам. Своих очень даже уважают, прозывают «богом войны» и табачком с удовольствием поделятся. А вот пушкарям с противной стороны только проклятия адресуют. Пулеметчиков тоже не больно жалуют, но все же артиллеристов ненавидят куда больше.

Унтер вернулся уже через час и доложил, что по дороге в сторону перевала сплошным потоком движутся войска. Разрывов между подразделениями вообще не наблюдается. Ну, несколько десятков метров, это не в счет. Ничего удивительного. Если на перевале началось что-то серьезное, то другой дороги для переброски подкреплений тут попросту нет. Напрямки, по склонам, покрытым лесами и изобилующим разного рода складками, большие силы не перебросить, и уж тем более — боеприпасы.

Ну и как быть? Если дела обстоят именно таким образом, то дорогу заминировать никак не удастся. Их фугасы лучше всего закладывать посреди дороги, потому что осколки разлетаются по сторонам, а значит, таким образом можно получить наибольший эффект. Да ладно, тут уж не до жиру. Можно установить и у дороги, при таком плотном потоке пехоты тоже будет неслабо.

Вот только эта карасевская мина не так уж и проста в установке. Нужно обязательно заглублять ее в землю, не то она нипочем не захочет смотреть вверх, потому что книзу имеет коническую форму. Ну и как с ней прикажете возиться, если австро-венгерские части идут сплошным потоком? Тут уж остаться незамеченным не будет никакой возможности.

Пожалуй, следует изготовить что-то вроде «монки». Вот ее можно было бы установить без особого риска. В принципе в ее изготовлении нет ничего сложного при наличии взрывчатки и взрывателей. И то и другое имеется. Конечно, тут еще и форму нужно придать правильную. Ну да пойдет и так, на глазок. Все равно мало не покажется. А с правильной геометрией пусть уж мудрят те, у кого с образованием все в порядке.

Вернулся и Началов. Все верно, примерно в версте от них, в сторону перевала, расположилась стопятидесятимиллиметровая гаубичная батарея. Она-то и долбит. Еще одна завидная цель. Вот только близок локоток, да не укусишь. Ты поди еще разберись с этой батареей. Там сотни две с половиной народу, причем далеко не все задействованы у орудий. Как бы не половина из них — это обслуга. В такой батарее одних только лошадей с полторы сотни, а за ними уход нужен. Лошадь — не человек, она куда требовательнее и капризней. Так что народа, слоняющегося вокруг, будет предостаточно.

Но, несмотря на это, Шестаков приказал набросать план-схему батареи. Довольно компактно расположились. Причем по всему видно, что давно. В наличии серьезные блиндажи, похоже, пороховые погреба. Навесы для лошадей расположены чуть в сторонке, под деревьями. Там же видны то ли землянки, то ли полноценные блиндажи для личного состава. Н-нет, ничего дельного на ум не идет. Да и что тут придумаешь? В тринадцать стволов нападать на две с половиной сотни? Угу. Верный путь к самоубийству. Реальнее нужно смотреть на свои возможности, скромнее быть. Тогда, глядишь, и военное счастье к тебе подтянется.

Покряхтел, поерзал и отдал приказ на отдых. Пусть стемнеет, а там, глядишь, и решение какое появится. В любом случае они сейчас ничего поделать не могут. Да, совесть гложет, и у парней настроение соответствующее, там их товарищи умирают под вражескими снарядами, а они укладываются отдыхать. Но с другой стороны, и вернуться к своим у них нет сейчас никакой возможности. Так что нечего почем зря душу рвать.

Вечер оказался мудренее утра. Нет возможности закопать фугас? Тогда можно его установить на треногу. Примотать по периметру мины три короткие жерди, и устанавливай где хочешь. Правда, место все же придется подбирать, потому как нужно первый корпус с вышибным зарядом заякорить, чтобы он не взмыл вверх, увлеченный выпрыгнувшей миной. Для этой цели снизу конуса имеется кольцо, в которое поперек вставляется палка. Присыпанная слоем земли на высоту мины, она достаточно надежно удерживает, чтобы произошло натяжение цепи и сработал ударный механизм взрывателя.

Ну а поскольку мину решено устанавливать снаружи, то подойдет оголившийся корень дерева или куста. На склоне гор такие вовсе не редкость, потому что их подтачивает сбегающая сверху вода. Конечно, придется немного пошарить в темноте, но это некритично. Впрочем, опять же зависит от того, есть ли движение по дороге.

Движение было. Причем в обе стороны. В гору поднимались свежие части, вниз спускались раненые. В основном они шли самостоятельно, кто, опираясь на самодельные костыли, кто, баюкая раненую руку или забинтованную голову. Но хватало и подвод с красными крестами, в них везли бедолаг, которым не повезло гораздо больше.

Все шесть мин установили довольно быстро. Причем особо не опасаясь. Несмотря на то что канонада все еще продолжалась, поток свежих частей уже не был сплошным. Между подразделениями наметились явные и подчас внушительные разрывы. Вот только этого все равно недостаточно для установки фугасов прямо на дороге. Опять же раненые брели мелкими группами, практически постоянным ручейком.

Исходя из поражающих свойств фугасов, удалось перекрыть участок дороги протяженностью метров в двести. Примерно столько и занимала на марше пехотная рота. Оставалось дождаться подходящей дичи, и желательно, чтобы под раздачу не попали раненые, бредущие вниз в поисках медицинской помощи. Этим бедолагам и без того досталось. Пришлось пропустить три роты, и только четвертую взять в оборот.

Детально рассматривать, чего они там наворотили, Шестаков не стал. Хлопки вышибных зарядов, разрывы сдетонировавших мин, крики, одни панические, другие страдальческие. Досталось многим, это без сомнения. А еще никаких сомнений, что очень скоро начнут искать тех, кто это устроил. Ну и что, прикажете дожидаться, когда это произойдет? Нет уж, увольте. Мы лучше ножками, ножками. Причем не в сторону своих, а поглубже в тыл к австриякам.

Ну что сказать, путешествие по горно-лесистой местности, даже если это Карпаты, то еще удовольствие. А уж если все происходит ночью, так и подавно. Конечно, можно использовать открытые участки, которые позволяли двигаться гораздо быстрее. Вот только шансы обнаружения группы на таких участках резко возрастали.

Ну не верил Шестаков в то, что их не станут искать после устроенной ими каверзы. Использование фугасов четко указывало на наличие в тылу русских солдат, пусть даже такого понятия, как разведочно-диверсионные подразделения, в этом мире пока еще не было. Зато есть охотники что с одной, что с другой стороны, которые понемногу шкодничают во фронтовой полосе. Вот этих-то охотников и будут искать.

Примерно через два часа они вновь вышли на дорогу. Как видно, это был все тот же путь на перевал. Части, направляющиеся вверх по склону, иссякли, зато наличествовали раненые, продолжавшие тянуться с передовой. Прикинув так и эдак, Шестаков решил, что им совсем не помешает тот, кто просветит их относительно существующих здесь реалий.

Грешно сказать, но бойцы Шестакова не имели даже маломальской карты данной местности. Ага. Вот так, отправились на вражескую территорию, будучи совершенно слепыми. По сути, на авось. Ну а что такого? Генералам же не зазорно бросать целые армии, не разработав никаких планов. Мол, двигаемся туда, а как это «туда» обеспечить, уже несущественная деталь. Ну и чем он хуже?

Шутка, конечно, хотя и горькая. Но и поделать с этим прапорщик ничего не мог. Ну не имелось у него карт, ни русских, ни трофейных. За все время он видел только одну, у капитана Глымова, изрядно потертую и для разведки, в общем-то, бесполезную. Масштаб крупный, обозначен на ней только перевал с прилегающей местностью. Кстати, непонятно, как Глымов должен был развивать наступление в случае удачного прорыва фронта. Или в случае удачи ему должны были выдать новую карту, или их не было ни в батальоне, ни в полку.

Раненного в руку солдата, довольно резво направлявшегося в тыл, с дороги выхватил урядник с одним из бойцов. Посидели в кустах у обочины, дождались одиночку и выкрали по-тихому. Сомнительно, чтобы его кто-то искал. После каждого большого боя в частях наступает эдакий кавардак, так что, пока разберутся, что к чему, и сверят списки, пройдет много времени.

Солдатик не подвел. Нет, великих тайн он не ведал. Но зато точно знал, что служит в Семнадцатом корпусе под командованием генерала Критека, штаб которого находится в Свиднике. Там же, кстати, находится и медсанбат корпуса, до которого бедолага не дошел всего-то пару верст. А еще корпус входит в состав Третьей армии под командованием генерала Броевича, со штабом в городке Гуменне.

Узнали разведчики и о результатах своей диверсии. Если верить солдатику, то они подчистую уничтожили целую роту. Сомнительно, конечно. Но то, что рота понесла серьезные потери, разумеется, правда. А еще они услышали из первых уст о том, насколько эффективной оказалась идея Шестакова с минными полями. Австрийские солдаты и без того были не в восторге от русских фугасов, разбрасывавших картечь. Но те были хотя бы достаточно редким явлением. А тут…

Одно дело, когда рядом замертво падает товарищ, пробитый куском металла. Бывают, конечно, и раненые, и таких большинство. Но это ничто по сравнению с оторванными конечностями, вывороченными внутренностями и воплями бедолаг, подорвавшихся на таком подлом оружии. После подобных «сюрпризов» солдаты залегали, так и не добравшись до проволочного заграждения, отказываясь идти в атаку. Впрочем, возможно, пленный и тут сильно преувеличил.

Вообще словоохотливый попался австриец, но как это ни противно, законы войны суровы, хотя и не всегда справедливы. Никакой неприязни по отношению конкретно к этому мужичку у Шестакова не было, но ни тащить его с собой, ни отпустить они не могли. Прапорщик достал из шва рукава спицу из упругой стали и выверенным ударом сразил пленного прямо в сердце. Потом бойцы оттащили тело на дорогу, нашли торчащий из земли камень и уронили на него австрийца, попав точно виском. Ну, шел солдат в темноте, раненый, походка неверная, споткнулся и неудачно упал. А что до ранки от спицы, так ее и не всякий эксперт разглядит даже в двадцать первом веке.

Как выяснилось чуть позже, Свидник, по сути, — это не одно село, а два, расположенных почти рядом. Впрочем, Верхний и Нижний Свидник вполне можно было считать одним целым. Судя по визуальному наблюдению, в Верхнем Свиднике расположился тот самый штаб корпуса. Во всяком случае, обилие войск, а также флаг, полощущийся над самым большим зданием, указывали именно на это. Не иначе как штаб расположился в господском доме.

В Нижнем Свиднике также наблюдались войска, но еще наличествовал и тот самый госпиталь. Большие армейские палатки с красными крестами, ну и флагшток с белым полотнищем. Госпиталь, конечно, идеальное место для захвата языка, ведь выписавшийся из него, по сути, находится в подвешенном состоянии. Из одного места ушел, в другое не явился. Никто его не хватится точно так же, как раненого, направляющегося с передовой.

Вот только с информированностью у этих ребят не очень. Слухи — это не те сведения, с помощью которых Шестаков хотел заполучить для своей группы покровительство командующего армией. За привилегированное положение нужно платить, а в его случае достоверными и как можно более полными сведениями. Так что придется придумать что-то еще, кроме захвата раненых и прошедших излечение, да и вообще нужно завязывать с рядовыми. Даешь офицерский состав!

— Ларион, а что это? — поинтересовался Началов, показывая на солдата, катившего по дороге в противоположную от них сторону.

— Велосипед, — пояснил вольноопределяющийся, — ну, такая штука, с помощью которой можно двигаться так же быстро, как бежать. Только устаешь намного меньше. За день можно преодолеть два дневных перехода, а то и три.

— Хм. Так это получше, чем наша кавалерия, получается. За конями-то уход нужен, корма опять же. А тут знай себе шебурши ногами.

— Ну, без дорог ты на нем так далеко не уедешь. Да и в горку трудновато. Словом, объяснить трудно. Тут попробовать нужно.

Шестакова этот велосипедист тоже заинтересовал. Только не по причине наличия у него столь пока еще диковинного средства передвижения. Куда больше прапорщика напрягло то, что было у солдата за спиной. Вроде бы ящик какой или ранец, весьма странного вида. Проклятие, оптика совсем никуда, панорама темная, да еще и приближение так себе.

— Братцы, кто видит, что у этого велосипедиста на спине? — наконец сдался прапорщик.

Началов пожал плечами и передал бинокль Ильину. Тот приник к окулярам и через пару-тройку секунд уверенно выдал:

— Катушка с полевым кабелем. Наверное, связист.

— Вот, значит, как, йожики курносые. Ага. И направляется он, похоже, куда-то за село.

— Может, неполадки на линии. Ну и отправился устранять.

— Вот и я о том же. Похоже, вон та накатанная дорога основная, что идет с перевала. И кабель, должно быть, проложен вдоль нее. А иначе зачем тащиться на велосипеде, если потом его придется бросить, — терзая заросший щетиной подбородок, рассуждал вслух Шестаков. — Войска корпуса расположены в горах, то есть в этой стороне, а связист поехал проверять кабель в той, значит, можно предположить, что это связь со штабом армии. Правильно я рассуждаю?

— Ну-у, похоже на то, — согласился Ильин.

— Вот что, ребятки, снимаемся и идем к остальным. Нужно менять место дневки.

— Может, дождемся темноты? Все же сплошной лес закончился, — неуверенно предложил Началов.

— Ты что же, корни собрался пускать в австрийском тылу? — поддел его Шестаков. — Ничего, мы тишком да бочком, так, чтобы никто не заметил. Пошли, братцы.

Село обходили больше трех часов. Пришлось изрядно постараться, чтобы остаться незамеченными в местности, буквально нашпигованной войсками. Если бы вокруг стояли глухие леса, то, возможно, управились бы и побыстрее. Все же лес тут изрядно подчищен от сушняка, сказывается близость человеческого жилья. Но перелески здесь сменялись открытыми участками и полями, которые сейчас являли собой черные проплешины с только нарождающейся зеленью всходов.

Когда, сделав изрядный крюк, вышли к дороге, обнаружили связиста, ехавшего обратно. Как видно, неисправность линии была устранена, и он возвращался с чувством исполненного долга, мол, общайтесь, геноссе. Вот и езжай себе с богом. Повезло тебе, дружок. Чем? Так ведь если бы не обнаружили полевой кабель, то непременно поспрашивали бы этого красавца, а там — без вариантов, несчастный случай с летальным исходом.

Прошлись немного вдоль кабеля и в очередном лесном массиве решили устроить дневку. Аппаратов у них четыре, пар проводов они обнаружили три. Так что перекрыть получилось всю вражью связь. Отмотали свои провода подальше в лесок, выставили секреты и устроились со всеми удобствами внимать тому, что же им поведают словоохотливые австрияки.

До самого вечера ничего не происходило. В смысле, работы хватало всем четверым, владевшим немецким. Шестаков также принял участие в прослушивании разговоров. Так удавалось хоть урывками отдохнуть, поскольку ни одна из линий не замолкала больше чем на полминуты. Все, что считали нужным, сидящие на прослушке тщательно записывали в свои блокноты. Детально разбираться с целым ворохом информации было просто невозможно.

— Господин прапорщик, — вдруг позвал Ильин.

И что ему понадобилось? Ведь Шестаков лишь на секунду оторвался от телефонной трубки, сладко предвкушая долгожданную передышку. Подумать только, прошло всего лишь четыре часа, а у него голова уже квадратная от всех этих разговоров.

Господи, о чем тут только не болтали. Разведчики стали невольными свидетелями даже амурных дел. Кто-то из штаба армии донимал сестричку в медсанбате, а та всю дорогу возмущалась, твердя о том, что, мол, война, и сейчас не время и не место, но трубку, кокетка такая, не бросала.

— Ну чего там еще? — недовольно буркнул прапорщик.

— Только что кого-то разъединили и запросили связь с командующим армией для командира корпуса.

— Оп-па! А вот это может быть весьма интересным. Ну-ка, дай послушаю.

Какое-то время в трубке слышалось только легкое потрескивание помех. Но потом эта тишина сменилась голосами обменявшихся любезностями адъютантов их превосходительств, и наконец:

— Здравствуй, Карл.

— Здравствуй, Светозар.

— Звонишь, чтобы обрадовать меня?

— Увы. Мне снова не удалось сбить русских. Как мы и условились, я сосредоточил все усилия своих дивизий и приданных сил на Дукельском перевале. Соседи демонстрировали прорыв на Лупковском. Мы буквально перепахали русские траншеи. Когда наши цепи поднялись в атаку, огонь со стороны противника был настолько слабым, что командир дивизии генерал Тарнавский поспешил с докладом о занятии первой линии и вторжении в оборону русских.

— И что случилось?

— Наши цепи так и не дошли до русских окопов. Эти сволочи буквально усеяли пространство перед своими позициями небольшими фугасами, которые вполне заменяют практически отмалчивающуюся артиллерию. Солдаты стали подрываться в таких количествах, что первая цепь погибла почти полностью. Остальные залегли, а потом начали откатываться обратно. Мы предприняли несколько атак, и все они не принесли успеха. Нам ни разу не удалось даже приблизиться вплотную к проволочным заграждениям. Более того, солдат обуял панический страх перед русскими позициями.

— Но они и раньше применяли фугасы, да и погибшая в полном составе первая цепь… Карл, это в порядке вещей в настоящей войне, — раздраженно бросил командующий армией.

— Я понимаю, Светозар. Но ни с чем подобным нам раньше сталкиваться не приходилось. Когда солдат видит товарища с оторванными руками и ногами, развороченным животом и вывалившимися внутренностями, стенающего о помощи, это не прибавляет ему боевого духа. Да, я знаю, ты скажешь, что и это не новость, но не в таких количествах.

— Ты хочешь этим оправдать свою неудачу?

— Я говорю о том, что русские применили новую тактику и новое оборонительное оружие, в некоторой степени компенсирующее слабость в их артиллерии. Нам нужно подумать над тем, как противодействовать этой их новой тактике, и прикинуть, как привнести подобное себе. А не бросать людей в лобовые атаки.

— Проклятье, Карл, нас и без того оттеснили от всех важных направлений. Нам уже не доверяет сам император. Сдача Перемышля. Откат до самых Карпат. Да, нам удалось зацепиться за горы, и мы не пропускаем русских через перевалы, но делаем это с невероятным напряжением сил. Стоило только германцам прислать сюда свою армию, и они тут же вернули один из стратегических перевалов, имеющий железную дорогу, и вышли в Буковину. Швабы, ты понимаешь! Нам уже нет никакого доверия. Я буквально сегодня связывался с императором по телеграфу и выразил ему свою уверенность, что мы сможем сбросить Брусилова сначала с Дукельского перевала, а затем обходным маневром и с Лупковского. И что я теперь должен ему докладывать?

— Правду, Светозар. Только правду, — твердо произнес командир корпуса.

— Он уже не верит в свою армию. — В голосе командующего четко слышалась горечь. — Более того, на нашем фронте готовится мощный удар, и главная роль в нем отводится, увы, не нам, а швабам.

— Ты о чем? Я впервые об этом слышу.

— И неудивительно, коль скоро я сам только сегодня об этом узнал. Его императорское величество в сегодняшних переговорах заявил, что если мы снова не сумеем добиться успеха, то это сделает германская армия Макензена, начавшая передислокацию на Восточный фронт. Сразу после переговоров с императором я получил распоряжение о содействии представителям Одиннадцатой германской армии, а два часа назад в мой штаб прибыли представители штаба Макензена.

— Их армия сменит нашу, как это уже было с Южной армией? Или предполагается иной сценарий? — Шестаков буквально слышал, как неизвестный ему генерал Критек скрежещет зубами.

— Иной. Людей Макензена интересует участок на стыке нашей и Четвертой армий. Во всяком случае, в рекогносцировке именно этого участка они просили оказать содействие и прибыли ко мне уже из штаба Фердинанда. Мало того, мне сообщили, что на станции Новый Сандец вовсю идет подготовка к принятию большого числа войск. Так что мы провалили последнюю возможность продемонстрировать, на что способны.

— Но еще не все потеряно.

— Это пустые слова, Карл. Готовь корпус. Думаю, что у нас есть еще неделя, может быть, полторы, потом свое слово скажет Макензен, нам же останется только подпевать ему.

— Это если он сумеет чего-нибудь добиться, — с явной неприязнью произнес генерал Критек.

— Знаешь, я зол не меньше твоего, но все же хочу пожелать ему удачи. И как это ни прискорбно, должен признать, что если бы не поддержка наших союзников, то русские нас уже разбили бы.

— Да. Возможно, ты и прав.

— Возможно… Ладно. Собирай своих людей в кучу, зализывай раны и готовься.

— Я тебя понял, Светозар.

— Вот и хорошо, что понял.

Угу. А уж он-то как понял! Шестаков чуть не пошел вприсядку. Только что он подслушал практически частную беседу двух генералов, давно и хорошо знавших друг друга, а потому говоривших достаточно откровенно. А уж какие сведения удалось при этом получить… Теперь главное — донести их до командующего. Как там говорят, предупрежден, значит, вооружен. Вот он и предупредит Брусилова. А уж тот пусть решает, как быть со всем этим.

Помогут эти сведения русской армии или нет, дело десятое. Главное, что, если доставленные им сведения подтвердятся, он удостоится доверия командующего, ну и как результат получит возможность собрать собственное подразделение. А вот интересно, как воспользуется этой информацией Брусилов? Задумает контрудар? А в каком году был этот самый Брусиловский прорыв? Нда. Пустое дело вспоминать, когда не знаешь. Историю своей родины нужно знать, йожики курносые.

— Ох братцы, что я сейчас слышал, — довольно потирая руки, произнес Шестаков.

— Что-то интересное? — поинтересовался Ильин.

— По мне, так очень. А как там решат наши генералы, не знаю. Ладно, слушаем до вечера и продолжаем фиксировать все заслуживающее внимания. А потом сворачиваемся и уходим к своим.

— А диверсии? — вскинулся унтер Рябов.

— Обойдемся. Если командование сумеет правильно воспользоваться нашими сведениями, то это будет стоить сотни диверсий.

Глава 6

Штаб армии

— Я вижу, вы уже привели себя в порядок, Иван Викентьевич, — произнес вошедший в блиндаж капитан Глымов, окинув взглядом подчиненного.

— Стараниями моего денщика это было несложно, — откладывая полотенце в сторону, ответил Шестаков.

— Да, с денщиком вам повезло. И оборотист, и не трус. Видел его в деле. Я зашел отдельно поблагодарить вас, Иван Викентьевич, да и солдатики вам благодарны. Они ваши фугасы промеж собой шестаковками называют. Если бы не эти мины, то прямо не знаю, как бы мы удержались и какие были бы потери среди личного состава. Наша-то артиллерия по большей части отмалчивается.

— Радует, что оказался полезен. Кстати, хотите, еще одну каверзу предложу. Цена копейка, а польза будет несомненной.

— Интересно послушать.

— Берете деревяшку с просверленным отверстием, диаметр под патрон. Внутрь вставляется гвоздик, сверху накладываются патрон и крышка. Вгоняется такая штуковина в землю. Наступи на закую, капсюль накалывается на гвоздик и происходит выстрел. Конечно, охотничий патрон с картечью предпочтительнее, но и пуля подойдет. Причем можно использовать абсолютно любые патроны, хоть револьверные.

— Хм. Тут офицеры ваши фугасы называют подлым оружием, а вы еще добавить хотите.

— Но вы, я гляжу, этого мнения не придерживаетесь.

— А мне мое дворянское воспитание разум не застит. Война — штука грязная, и в белых перчатках на передовой делать нечего. И потом, не знаю, слышали ли вы, но германцы начали применять отравляющие газы. Так что против того, кто воюет подобным образом, все методы хороши. Но хватает еще тех, кто кичится своим дворянским происхождением, ходит в атаку в полный рост и ведет за собой людей. И знаете, что самое паршивое?

— Что?

— Нередко эти умники остаются целехонькими и невредимыми. Вокруг горы трупов их подчиненных, а им хоть бы что.

— Нда. Идиотизм — штука въедливая, и вытравить его ой как трудно. Но вы все же подумайте над моим предложением и с другими поделитесь задумкой. Если уж фугасы пришлись ко двору, то эта штуковина и подавно должна прижиться.

— С чего такие выводы? — вскинул бровь капитан.

— Так ведь фугас в самом лучшем случае оторвет ногу, и даже если раненый выживет, получите инвалида. Хотя чаще всего бедолага погибает. А этот самострел просто отправит несчастного в госпиталь, глядишь, ему еще и повезет, хромоту заполучит и отправится домой, к семье. Так что где-то даже гуманно выходит.

— Соотносить гуманность и членовредительство не очень-то правильно. Не находите?

— Полностью с вами согласен, Анатолий Сергеевич. Но и вы согласитесь, что все в этом мире относительно.

— Трудно спорить. Вы все же хотите сами доставить в штаб вашего пленного?

— И непременно в штаб армии, — заверил Шестаков командира роты.

— Уверены, что у него серьезные сведения?

— Да.

— Но отчего же сами? Неужели хотите выслужиться?

— Хочу, — честно ответил прапорщик. — А еще хочу воевать так, чтобы моих подчиненных гибло как можно меньше, а противнику вреда от нас было как можно больше. Вот только в окопах на передовой это ну никак не получится.

— Если бы я услышал это от кого другого, то счел бы его трусом, желающим убраться с передовой подальше. Но в отношении вас этого сказать не могу. Правда, не могу и не назвать карьеристом. Друг их не подсиживаете, но все же упорно прорубаетесь вверх.

— Уверяю вас, Анатолий Сергеевич, мой максимум — это желание стать командиром роты. Но уж простите, не линейной, а особой.

— Как вы и просили, я получил у командира батальона командировочное в разведотдел армии. Хотя что-то мне говорит, что вы этим не удовлетворитесь, — протягивая листок бумаги, произнес капитан.

Без соответствующих документов шататься вне расположения своего подразделения не рекомендовалось. Бардака в войсках, конечно, хватало, не без этого. Но контрразведка все же работала, и глупо бы было сбрасывать ее со счетов. Ну и патрули присутствовали, которые всех вызывающих подозрение сдавали как раз в контрразведку. Так что командировочное предписание будет совсем не лишним.

Ну и, разумеется, удачно то, что разведотдел имелся только при штабах армий, ни в дивизиях, ни в корпусах ничего подобного не было. Будь иначе, командир батальона ни за что не выписал бы командировочное. Подполковник Звягин был беспримерно храбр в бою, но откровенно пасовал перед начальством. Так что не могло быть и речи о том, чтобы прыгнуть через голову. Но так как эта самая голова была при штабе армии…

— Или грудь в крестах, или голова в кустах, Анатолий Сергеевич, — задорно ответил Шестаков, давая понять, что не боится бури, которая поднимется за обращение не по команде.

— Ну, тогда удачи. Глядишь, и у вас все получится, и у меня появится ротный офицер, а не волк, что все время в лес поглядывает, — ухмыльнувшись, произнес капитан.

— Кхм. Я как-то не думал, что доставляю вам неудобства.

— Так. Самую малость. — Капитан продемонстрировал небольшой зазор между большим и указательным пальцами, показывая эту самую малость. — И потом, если бы все доставляли такие неудобства, как вы, то мы уже пили бы пиво в Берлине. Удачи, Иван Викентьевич.

— Благодарю.

— Да. У кухни вас ожидает штабная коляска с возницей. Эдак у вас получится более споро.

— А вот за это отдельное спасибо.

До штаба армии путь был неблизкий. Городок Самбор, где он квартировал, находился более чем в ста верстах. Так что преодолеть этот путь за день или своим ходом нечего было и мечтать. Если бы не одно «но». До железной дороги было около двадцати верст, и по ней время от времени проезжали составы. Разумеется, о пассажирских перевозках не могло быть и речи. Но воинские эшелоны и санитарные поезда курсировали довольно регулярно. Учитывая, что сейчас лишь раннее утро, у Шестакова имелись все шансы добраться до штаба в течение дня.

В принципе так и вышло. До полустанка они добрались за каких-то три часа. Доставшаяся в качестве трофея легкая коляска оказалась как нельзя кстати. Нет, командир батальона вовсе не страдал манией величия и склонностью к повышенному комфорту. Он вообще не пользовался ею, обходясь верховой ездой. Но для решения некоторых хозяйственных вопросов коляска была намного предпочтительнее. Опять же не обходилось без различных инспекторов, которых надлежало доставлять от железной дороги. Словом, полезная вещь, чего уж там.

Вот и Шестакову она пригодилась. Проделать двадцативерстный путь с удобствами, да еще имея с собой пленного и двоих сопровождающих, — это кое-чего да стоит. По здравом рассуждении прапорщик решил прихватить Началова и Ильина, постепенно превращавшихся в неразлучную парочку. Ну не самому же ему присматривать за пленным.

Откуда он взялся? Почесав затылок и пару раз дернув себя за нос, Шестаков пришел к выводу, что ему совсем не помешает тот, кто хотя бы относительно сможет подтвердить правоту его слов. Нет, не в отношении готовящегося наступления, а касаемо каверз, проделанных его группой. Так сказать, взгляд со стороны противника на деятельность диверсантов и на эффект минных, пардон, фугасных полей.

Вот и подхватили одного из раненых, который двигался по дороге с передовой. Вообще их было трое, но двоих отпустили с миром. Тут с одним раненым придется помучиться, а о троих и говорить нечего. Риск, конечно, имелся, не без того, но кто не рискует, тот, как говорится, не пьет шампанское или что покрепче.

Конечно, было бы куда предпочтительнее захватить кого-нибудь из немецких офицеров штаба Макензена. Или раздобыть еще какое-то вещественное доказательство подслушанного им разговора. Но это совсем уж из ряда вон. Шестаков даже не представлял, насколько должно было ему повезти, чтобы заполучить еще и это.

На полустанке им улыбнулась удача. Как раз отходил санитарный поезд, который следовал через Самбор с остановкой в городе. Пришлось какое-то время уговаривать начальника поезда взять с собой попутчиков. Тот поначалу наотрез отказался, но потом доводы о важности сведений, которыми располагает пленный, возымели свое действие. Заодно раненому австрийцу руку обиходили. В смысле, сменили изрядно загрязнившуюся повязку.

В Самбор прибыли уже после обеда. Все же хорошо, когда имеется железная дорога. Шейранов прекрасно помнил, что значит путешествовать на «конной тяге». Никаких нервов не хватит. А так — милое дело. Нет, конечно, авто с сотней лошадок под капотом и дорога с нормальным покрытием — предпочтительнее, но его и так вполне устраивает ситуация.

Штаб армии располагался в двухэтажном особняке. Кому раньше принадлежало это здание, Шестаков понятия не имел, да и не собирался выяснять. В конце концов, какая ему разница. Главное, что его цель находится под этой крышей. Остается как-то туда попасть. Конечно, можно заявить, что прибыл в разведотдел армии. Но, несмотря на то что тот находился в этом же здании, вход в него осуществлялся через другую парадную, и, можно ли оттуда попасть в сам штаб, было совершенно неясно.

— Я к командующему, с донесением от командира Двенадцатого корпуса генерала Каледина, — показывая на свою полевую сумку, произнес Шестаков, обращаясь к дежурному при входе.

— Ваши документы.

Шестаков вручил документы, удостоверяющие личность, и, когда офицер записал его данные, прошел в сторону кабинета командующего. Нда. Как-то у них тут все… Несерьезно, одним словом. Ох, чует его сердце, достанется дежурному на орехи. А и поделом. Нечего расслабляться. Война тут, в конце концов, или что?

В приемной находились полковник, два подполковника и капитан. Нда. Прапорщик как-то не вписывается в общую картину. Наличествовал еще один капитан. Но этот выступал как бы в роли хозяина помещения, так как являлся адъютантом его высокопревосходительства.

— Прапорщик Шестаков, Сорок седьмой Украинский полк, с донесением к его высокопревосходительству от его превосходительства генерала Каледина.

— Давайте! — окинув прапорщика равнодушным взглядом, бросил адъютант.

— Что давать?

— Донесение давайте, что же еще?

— Прошу простить, но имею приказ передать лично в руки.

— Послушайте, прапорщик, если его высокопревосходительство будет принимать каждого курьера…

— Простите, господин капитан, у меня и в мыслях не было препираться с вами. Но я в некотором роде имею касательство к данному донесению, содержащему факты первостепенной важности. А потому могу ответить на целый ряд вопросов, которые непременно появятся у его высокопревосходительства.

— Даже так.

— Так точно.

— Присядьте.

— Слушаюсь.

Шестаков опустился на стул, гадая, что же последует вслед за этим коротким диалогом. Либо господин капитан промаринует много о себе возомнившего прапорщика, либо все же проведет к Брусилову, причем без очереди, либо очень скоро в приемной появятся представители контрразведки. Хм. Вообще-то последнее очень даже возможно. Мало того, более ожидаемо.

Может, он погорячился, когда решил пролезть вот так, напролом. Кратчайший путь далеко не всегда приводит к цели за наименьший отрезок времени. Порой он оказывается куда длиннее, чем самый что ни на есть обходной. Ну да ничего, он выяснит это практически…

— Господин прапорщик, пройдите, — произнес капитан, появляясь из-за двери кабинета командующего, после того как приемную покинул очередной посетитель.

Хм. Вот так просто? Нет, он, конечно, в курсе, что наглость города берет. Мало того, он именно на это надеялся. Но в тот момент, когда Шестаков понял, что прав, он сильно удивился тому, как противник еще не уничтожил к чертям собачьим все командование русской армии. Хм. С другой стороны, убери этих по большей части бестолковых, и на их место очень даже могут прийти молодые, энергичные и далеко не глупые. Так что тут палка о двух концах. Но все равно бардак какой-то.

— Ваше высокопревосходительство, прапорщик Сорок седьмого Украинского полка Шестаков.

— Здравствуйте. господин прапорщик. Итак, что там такого мне передает Алексей Максимович, чего не может доверить ни телефон, ни телеграфу.

— Германское командование начало переброску Одиннадцатой армии Макензена на станцию Новый Сандец с целью проведения наступательной операции на участке нашего фронта.

— Интересно. А поподробнее?

— Я прибыл не от генерала Каледина, это моя собственная инициатива. Согласно моему командировочному предписанию, я доставляю пленного, располагающего важными сведениями, в разведотдел армии. Но то, что я вам сказал является совершенно достоверным.

— То есть вы вот так, по собственной инициативе и без особого труда, попали в кабинет командующего?

— И при оружии, ваше высокопревосходительство, — кивая в такт своим словам, подтвердил Шестаков.

— Замечательно. Не штаб армии, а какой-то проходной двор.

Чего было в словах командующего больше — злости, разочарования или все же праведного гнева по отношении к наглому прапорщику, так сразу и не поймешь. Главное, чтобы этот гнев не застил ему разум. Нет, в итоге они, конечно, во всем разберутся, и Шестакова за этот проступок не расстреляют. Но если он ошибся в командующем и тот распорядится об аресте, то плакали его надежды на поддержку Брусилова в организации собственного отряда. И придется все начинать с самого начала.

В кабинет вошел адъютант. Как видно, у генерала имелась кнопка вызова. А почему бы и нет, если на столе стояла электрическая настольная лампа с зеленым абажуром, да и под потолком люстра с лампочками, а не со свечами. Брусилов посмотрел на вошедшего капитана, потом на вытянувшегося в струнку прапорщика и тяжело вздохнул.

— Рязанцев, с вами я потом разберусь. Пока идите. Ну а вы, господин прапорщик, продолжайте. Я жду подробности.

Ну что же, хорошо уже то, что он не ошибся в личности Брусилова. Значит, не все еще потеряно. Хотя это пока ни о чем не говорит. Но как там пел в своей песенке Д’Артаньан из мультфильма его молодости: «Меня не слышат, это минус, но и не гонят, это плюс». Так что ищите позитив во всем, так жить легче…

— Вот, значит, как. Интересно. Очень интересно. Но это только слова. Чем вы можете подтвердить эти сведения? — задумчиво и очень серьезно поинтересовался Брусилов.

— К сожалению, вы абсолютно правы, это просто мои слова. Я могу дать честное слово дворянина, но признаться, если бы вы доверились ему, то я серьезно усомнился бы в вашем здравомыслии.

— Прапорщик, не зарывайтесь!

— Прошу прощения, ваше высокопревосходительство.

— Хм. Признаться, я и сам бы усомнился в своем здравомыслии.

— Именно поэтому я считаю, что данную информацию должны подтвердить и другие источники. И потом, у меня есть только разговор двух австрийских генералов, без какой-либо конкретики. Решился же я на подобный шаг потому, что имею совершенно конкретные предложения по организации разведывательно-диверсионной деятельности на фронте.

— Отчего же тогда вы не обратились в разведотдел, а сразу ворвались ко мне?

— Время, ваше высокопревосходительство. Идет война, и раскачиваться попросту некогда. У меня уже есть полностью сформированная группа в составе одного отделения. За пару месяцев я смогу увеличить ее численность до полусотни или даже сотни человек. Но если я буду действовать по правилам, обращаясь по команде, то очень может статься, что мои предложения попросту лягут под сукно. Методы, предлагаемые мною, несопоставимы с офицерской честью и подразумевают действие из-за угла. Словом, большинству нашего офицерского корпуса они покажутся недостойными и бесчестными. Поэтому шанс, что мои предложения не дойдут до вас, очень велики. И потом сам я могу погибнуть под очередной бомбежкой. Вот я и решился на подобный шаг.

— Считаете себя незаменимым?

— Возможно, кто-то и разделяет мое мнение. Но я уж точно первый, кто за собственные средства экипировал отделение солдат и подошел к этому вопросу с практической точки зрения. А еще я уверен в том, что смогу добиться серьезных результатов.

— А если я вас разочарую, господин прапорщик?

— В любом случае от этой выходки будет хоть какая-то польза.

— Например?

— Думаю, что после моего представления вопросу обеспечения безопасности штаба теперь будет уделено должное внимание.

— Я гляжу, вы во всем ищете позитивное зерно. Хорошая жизненная позиция. А пленный-то ваш существует?

— Так точно. Он на улице. За ним присматривают двое моих бойцов.

— Вот берите его и отправляйтесь в разведотдел. А в двадцать ноль-ноль жду вас у себя в кабинете. Можете идти.

— Слушаюсь.

«Нда-а. Дела-а… Не было печали, так еще и командира комендантской роты нужно будет пропесочить. Ох, да когда же за всем этим поспеть? А этот Никитин… Нет, офицер он, конечно же, старательный и до генеральских погон дослужился вполне заслуженно. Вот только уж больно нерасторопен и порой невнимателен, а на должности генерал-квартирмейстера это никак не допустимо. Уж он-то знает, не один год тянул эту лямку. Так то в мирное время, а нынче время военное, а потому оборотистость должна быть куда более значительной».

— Капитан Игнатов.

— Я, ваше превосходительство, — тут же козырнул остановленный в коридоре командир комендантской роты.

— Что за безобразия творятся у нас в штабе? Какой-то прапорщик проходит прямиком в кабинет к командующему, как к себе домой, по какому-то надуманному поводу.

— Его превосходительство генерал-майор Никитин уже высказал мне свое неудовольствие и назначил по этому поводу служебную проверку.

— Ага. Ясно. Обязательно ознакомлюсь. Вот только не нужно строить саму невинность и упоминать о том, что непосредственно в кабинет к командующему его пропустил адъютант. С Рязанцевым его высокопревосходительство разберется сам, а вы отвечайте за своих подчиненных, допустивших постороннего в здание штаба.

— Я и не собирался, ваше превосходительство. Готов понести наказание как за свои ошибки, так и за ошибки своих подчиненных.

— А вот это похвально. Идите, господин капитан.

Он еще будет строить из себя оскорбленную невинность. Нужно обязательно ознакомиться с заключением проверки. Уж больно Никитин благоволит этому капитану. Хотя… Он, конечно же, достойный офицер, георгиевский кавалер, имеет иные награды, а главное, все время рвется на фронт. Нет, пожалуй, не нужно с ним так-то уж совсем строго. Пусть Никитин снимет с него семь шкур, но только с приказом обойтись как-то помягче, чтобы не губить карьеру многообещающему офицеру.

Брусилов высоко ценил работоспособность своего начальника штаба, его исполнительность и инициативность. И все же довольно часто пенял Ломновскому на то, что тот всякий раз слишком уж себя перетруждает. В частности, будучи в свое время хорошим генерал-квартирмейстером и отлично зная эту кухню, порой с головой окунался в те проблемы, которые в настоящий момент не были его обязанностью. Однако, кроме того, что генерал тащит непосильный воз, командующему предъявить генерал-лейтенанту было нечего, поскольку и свои штабные дела он ничуть не запускал.

— Павел Андреевич, — окликнул Ломновский Никитина.

— Да, Петр Николаевич.

— Вы уже беседовали с этим прапорщиком Шестаковым?

— Только что из разведотдела. Выскочка и позер.

— Отчего такой вывод? Уж не оттого ли, что теперь достанется вашему любимцу?

— Капитан Игнатов понесет заслуженное наказание. Если здесь не линия фронта, это вовсе не означает, что службу можно нести спустя рукава. Касаемо же этого прапорщика, так он притащил с собой пленного, каких мы, бывает, в день десятками тысяч в плен берем. Обычный солдат, ничего не знает, забитая деревенщина. Ладно хоть был бы из этих мест, так нет же, из Австрии. Так что и местность ему знакома хуже, чем нам. Но зато он в красках живописует, насколько страшное оружие фугасы, конструкции этого самого прапорщика.

— Ага. Вспомнил, почему фамилия этого офицера показалась мне знакомой. Это же он придумал фугасы, которыми сейчас засеяли передний край наши передовые части. Я еще хотел его вызвать.

— Получается, поторопился наш изобретатель с привлечением к себе внимания.

— Напрасно вы так, Николай Николаевич. Он притащил этого австрияка не просто так, а чтобы показать, какой эффект произвели эти самые фугасные поля на противника. И судя по всему, впечатлились они от души. А что это значит?

— Что?

— Задумка недорогая, в исполнении простая, эффект выше всяческих похвал. Это может стать выходом при нашем снарядном голоде. Этот прапорщик еще у Рудакова?

— Да.

— Благодарю.

Прикинув мысленно, какие у него есть еще дела и их первоочередность, Ломновский решительно направился в разведотдел. Ничего срочного сейчас нет, а мысли об этом странном прапорщике никак не хотели его отпускать. Его — начальника штаба — не могло не волновать трудное положение армии в плане снабжения вооружением в целом и боеприпасами в частности. Конечно, запасы взрывчатки не бесконечны, но все же с ней дела обстояли гораздо проще, чем со снарядами.

Высокий, довольно широкий в плечах, русоволосый, голубоглазый парень лет двадцати пяти. Черты лица правильные, взгляд волевой, и вообще держится весьма уверенно, при виде большого начальства не тушуется. Ничего удивительного, что ему удалось пройти к командующему. Характер виден сразу.

Поздоровавшись, Ломновский тут же занял стул капитана Рудакова, который тот поспешил уступить его превосходительству. Посмотрел на начальника разведки, и тот, правильно истолковав этот взгляд, положил перед генералом исписанные листки бумаги. Разведотдел также находится в ведении генерал-квартирмейстера, а как чуть выше говорилось, Петр Николаевич тяготел именно к этой службе.

— Т-так. Оч-чень интересно, — после пятиминутного изучения изложенного в бумагах произнес генерал. — А что, господин прапорщик, вы имеете опыт общения с участниками обороны Порт-Артура?

— Никак нет, ваше превосходительство, — спокойно ответил Шестаков, даже не делая попыток встать.

К чему эта нелепость, коль скоро генерал позволил ему сидеть при появлении в кабинете. Вон и Рудакову долго стоять не пришлось, по знаку начальства он нашел стул напротив прапорщика и сидит себе спокойно. Как видно, у них тут все демократично. Ну, до известной степени, разумеется.

— А откуда же тогда у вас такое понимание в закладке фугасных зарядов и их эффективности? Вот ведь практически ни одного металлического элемента, как следствие — полное отсутствие осколков и только фугасное воздействие, но эффект оказался просто колоссальным.

— Ну, так уж вышло. На меня порой находит такое, на интуитивном уровне, что ли. Сам диву даюсь. Но пробую, и как следствие, получается совсем даже неплохо. Правда, моих знаний, к сожалению, далеко не всегда хватает, и возникает необходимость обращаться к специалистам.

— Приходилось обращаться?

— Однажды. Как-то в Киеве случайно повстречался с полковником Федоровым из главного артиллерийского управления. Пригласил домой, показал мои рисунки. Я в чертежах слаб да и вообще не имею инженерного образования, но рисовать умею. Вот и нарисовал наброски и рассказал ему о принципе, по которому все это должно работать, а уж разбираться с этим предстоит господину полковнику. А еще вот с этими же фугасами. Я предложил извлечь из трубки капсюля-воспламенителя пороховой заряд и начинить ее инициирующим зарядом. А вольноопределяющийся из нашей роты, без пяти минут инженер, посоветовал использовать капсюль-детонатор под огнепроводный шнур. Получилось гораздо быстрее и безопаснее.

— Для заряда этих фугасов можно использовать пироксилин?

— Нет. Только тротил. Понимаю, что пироксилина на складах довольно много, но он гигроскопичен, а корпус фугаса негерметичен. Можно, конечно, сделать его и герметичным, но тогда потребуются совершенно иные материалы, а это повлечет за собой сложности в изготовлении. Сейчас же солдаты собирают эти фугасы буквально на коленке. Мы всего лишь за неделю засеяли ими все пространство перед нашими окопами.

— Ясно. А сколько мин может произвести за день отделение солдат?

— Не знаю, ваше превосходительство, — честно ответил Шестаков. — Я ведь только предложил, а остальное организовывал командир роты, фельдфебель да вольноопределяющийся.

— А вы, значит, предпочитаете играть в казаки-разбойники?

— Ваше превосходительство, не хочу показаться дерзким, но каждый должен заниматься своим делом. У меня неплохо получается играть в казаки-разбойники, ну так и нужно использовать мои сильные стороны.

— Трудно не согласиться. А что, у вас есть еще какие-нибудь интересные идеи?

— Не без того, ваше превосходительство.

— Например?

— Самострел. Трубка под диаметр любого патрона, гвоздь на дне и сверху крышка. Солдат наступает на крышку, происходит накол капсюля и выстрел. Думаю, в подавляющем большинстве будет страдать стопа, реже пальцы и еще реже ранение брюшной полости. Смертность при этом должна быть невысока, зато противнику придется нести затраты ресурсов на излечение раненого. Капитан Глымов собирался опробовать эту идею.

— Я слушаю, слушаю, продолжайте, — подбодрил Ломновский, когда Шестаков сделал паузу.

— Хм. Как-то вот так сразу… Мне, признаться, в последнее время было не до фантазий. А вот, к примеру, ракеты.

— И какую перспективу вы видите у этой седой старины?

— Ну да, считается, что идея изжила себя. Хотя я лично думаю, что у этого оружия большое будущее. Ведь, как говорится, все новое — это хорошо забытое старое. Ну да я сейчас не о том. Когда мы на киевских складах получали капсюли-воспламенители, завскладом в шутку предложил нам отгрузить и ракеты. Как он выразился, хоть на вес. Мол, занимают неприлично много места и никому не нужны. По его словам, у него на складе этих ракет порядка двадцати тысяч. Да сотня пусковых установок.

— И? — вздернул бровь генерал.

— Когда-то это оружие неплохо справлялось с задачей по уничтожению живой силы противника. Понимаю, с точностью у ракет проблемы, в качестве боевого заряда черный порох, словом, несерьезный. Но давайте посмотрим на это с другой стороны. Переснарядить эти ракеты пироксилином можно в артиллерийском парке армии. Дело-то несложное и недолгое. Сотня установок, стреляющих одновременно по одной и той же площади. По-моему, эффект должен получиться просто ошеломительный. А ведь наверняка такие ракеты найдутся и на других складах. Вы говорите, седая старина. А как же. насчет волчьих ям, сколько тысячелетий назад человек впервые их применил? И ничего, сегодня они активно используются по обе стороны фронта. По-моему, в связи с дефицитом снарядов мы не можем отмахиваться даже; от такой седой старины.

— Кхм. Возможно, в ваших словах что-то такое есть. Как считаете, Валентин Степанович? — обратился Ломновский к начальнику разведки.

— По сути, господин прапорщик подсказал нам, где находится чуть ли не целый артиллерийский парк[4]. А если эти ракеты найдутся и на других складах, то это число может увеличиться еще больше. Даже если их не переснаряжать пироксилином, это уже готовые снаряды. Еще в училище нам рассказывали, что немалая часть ракет была и вовсе картечной, сиречь, шрапнельной.

— Нда. Не скажу, что лично мне идея нравится так, что спасу нет, но если мы уже добрались до складов с «берданками»… Есть еще какие-то идеи?

— Подвижная батарея. Все просто. Устанавливаем орудия на железнодорожные платформы и перебрасываем батарею туда, где в ней возникает особая нужда. Стрельба же ведется прямо с платформы. Я думаю, для этого лучше всего подойдут дальнобойные орудия. Все же действовать придется в тылу, чтобы не попасть под огонь противника. Еще можно использовать тяжелую артиллерию для борьбы с батареями противника. А корректировку их огня можно осуществлять с воздуха.

— Воздушная корректировка используется еще с войны пятого года. Но к сожалению, не всегда от этого есть толк. И мы, и противник всячески укрываем батареи от наблюдателей на аэростатах.

— Я говорил не о аэростатах, ваше превосходительство, а об аэропланах. Ведь они имеются в нашей армии?

— И как вы себе это представляете? Как корректировать огонь без связи?

— Есть возможность снабдить артиллеристов и воздушных наблюдателей одинаковыми картами, желательно крупного масштаба?

— Разумеется.

— Тогда все проще простого. Берем карту и делим ее на квадраты со стороной в одну версту, а лучше — в половину версты. Позвольте? — С молчаливого разрешения генерала Шестаков вооружился карандашом и начал рисовать. — Нумеруем эти квадраты, чтобы можно было без труда найти нужный. Далее каждый квадрат мысленно делится на квадратики, со стороной саженей в пятьдесят, а то и меньше. Теперь нумеруем каждый квадратик по улитке, во-от так. Корректировщику достаточно написать на листке бумаги: квадрат двенадцать — пятнадцать, по улитке десять — и сбросить тубус с запиской возле батареи. Командир батареи, глядя на такую же карту, находит нужную точку, производит расчет и ведет огонь по конкретной цели.

— Нда. По сути, ничего сложного, но поди ж ты, никто не додумался.

Угу. Спасибо артиллеристам, с которыми Шейранов, бывало, выпивал в первую чеченскую. Те под соточку начинали разглагольствовать только о своих пушках и о том, как браво они уничтожают боевиков. Причем рассказывали они об этом со смаком, с подробностями и неоднократно, вот ему и запомнилось.

— А еще можно использовать полевую артиллерию для поддержки наступления пехоты. Разумеется, речь идет о полевых пушках. По мере приближения своей пехоты артиллерийский огонь отодвигается вперед, обеспечивая перед ней огненный вал, который заставит противника прятаться. Таким образом, потери среди личного состава можно было бы уменьшить, причем в значительной степени.

— В теории звучит неплохо, а в наших реалиях для подобного расточительства у нас нет снарядов, — возразил генерал Ломновский. — А что вы тут говорили о разведке? — Он постучал по листкам, исписанным каллиграфическим почерком Рудакова.

— Да по сути, я уже высказал все свои мысли. Нужно это дело систематизировать. Сегодня разведка ведется как-то разрозненно и неэффективно. У бойцов нет специальной подготовки, добровольцы находятся далеко не всегда, нет конкретной постановки задач. Без необходимых знаний солдат-охотник не обратит внимания на что-то важное и, напротив, сосредоточится на второстепенном. И еще нужны отдельные подразделения — полковая, дивизионная, армейская и фронтовая разведки. У каждой свои цели и задачи, и действовать они должны независимо одна от другой. В результате получатся три разрозненных источника информации. Таким образом, можно составить более или менее полную картину. А еще портить кровь противнику. К примеру, мы могли уничтожить обнаруженную батарею шестидюймовых гаубиц. И не стал я этого делать только потому, что не хотел рисковать из-за полученных сведений об армии Макензена. Я посчитал, что эта информация намного важнее одной батареи. А вообще диверсионные группы могут оказывать влияние даже на стратегические планы.

— Интересно послушать, — откинувшись на спинку стула и скрестив на животе пальцы, произнес генерал.

— Господин капитан, позвольте ту карту, с которой мы работали.

— Прошу, — опять же с молчаливого одобрения генерала Рудаков разложил перед Шестаковым карту.

— Итак, берем конкретный пример. Доставленные мною сведения оказываются верными, и Макензен начинает прорывать фронт на участке Третьей армии. Одновременно с ним, как я и слышал в разговоре между австрийскими генералами, наносятся отвлекающие удары по всему фронту. Благодаря железной дороге противник вполне способен маневрировать и в кратчайшие сроки перебрасывать значительные силы… Ну, например, к Ужокскому или Лупковскому перевалам. Так что наш командующий фронтом пребывает в раздумье, как же ему поступить, где будет нанесен решительный удар, а где это только отвлекающие. И вот тут говорит свое веское слово разведывательно-диверсионная группа. Мы взрываем вот этот, этот и этот мосты. Для этого понадобится, пожалуй, слишком много взрывчатки. Не беда, минируем железнодорожные пути и подрываем их в любом удобном для нас месте. Охранять всю дорогу враги просто не в состоянии, или им придется задействовать на это еще пару-тройку дивизий. Итак, Макензен лишен возможности перебросить свою армию, и командующий без опаски выделяет фронтовой резерв именно сюда. Не скажу, что Макензен посрамлен и все его потуги тщетны, кто его знает, как все сложится. Но, лишившись возможности маневра, он будет вынужден переть напролом, как боров на случку. Прошу прощения. Понахватался у солдат.

— Ничего, господин прапорщик, ничего. Я тоже когда-то командовал солдатиками и, признаться, также грешил разными словечками, — задумчиво произнес Ломновский. — Валентин Степанович, вы тут пообщайтесь еще на эту тему, и причем поподробнее, а потом я хочу увидеть ваше мнение и конкретные предложения.

— Слушаюсь.

— Господин прапорщик, я краем уха слышал, что вы затратили собственные средства на создание вашей группы. Это правда?

— Так точно.

— И какова цель?

— Скажем так, избежать войны у меня не было никакой возможности. Как говорится, не время и не место, когда родина в опасности. Но с другой стороны, и торчать в окопах в ожидании шального снаряда или пули, понимая, что от тебя ничего не зависит, желания не испытываю никакого. А так многое зависит уже от меня самого и моих умений, хотя на первый взгляд опасность становится намного выше.

— То есть личная заинтересованность налицо.

— Так точно, ваше превосходительство. И коль скоро моя личная заинтересованность и интересы нашей армии совпадают, не вижу в этом ничего зазорного.

— Боже упаси. И в мыслях не было винить вас в чем-то.

Ломновский поднялся и вышел из кабинета, провожаемый подскочившими со своих мест офицерами. Больше ему тут делать нечего. Опять же забот у начальника штаба хватает, а он провел здесь целых полчаса, занимаясь не своим делом.

Впрочем, как сказать — не своим. Вот по тем же фугасам нужно будет наладить их производство, и срочно. Бог знает как к производству этой новинки отнесутся в главном артиллерийском управлении. Но здесь, на уровне армии, можно это организовать собственными силами.

Вообще в словах этого прапорщика было много разумного, хотя и необычного. А главное — с какой легкостью он выдавал одну идею за другой. Такое впечатление, что он знает, о чем говорит. Хотя-a… Богата земля русская талантами и самородками, жаль только, не всегда им дают дорогу, поддерживают или хотя бы не мешают.

Вот взять конкретно эту идею с разведподразделениями. Ведь то, что предлагает прапорщик, по сути, не так уж и невозможно, да и чего греха таить, для армии связано с малыми затратами. Ну что трудного для полка выделить один взвод для разведки. Тренировать их и собирать там лучших. А уж самых лучших из них можно будет отбирать в дивизионную и далее в армейскую разведку. Вот и соберется в кулак элита армии.

А какие перспективы открываются! Диверсии на путях сообщения. Ликвидация военных объектов. Да тех же складов. А главное — получение разносторонней информации и ведение агентурной работы на территории противника. От возможных перспектив даже дух захватывает.

И еще… Еще у него есть шанс войти в историю в качестве родоначальника фронтовой разведки. Хм. А что, очень даже впечатляющее название. Не военная разведка, которая уже существует при генеральном штабе и от которой не так много толку в действующих войсках, а именно фронтовая. Цели, задачи, структура — все это еще предстоит разработать. В принципе прапорщик уже представил черновой вариант, но это только начало…

— Здравствуйте, Сергей Григорьевич, — войдя в кабинет начальника контрразведки армии, поздоровался Ломновский.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — бодро откликнулся ротмистр Рогозин, поднимаясь из-за стола.

— Вы, я гляжу, один радеете о безопасности армии.

— Разогнал обоих своих помощников по дивизиям, а сам решил с бумагами разобраться. Война войной, но канцелярию никто не отменял.

Ротмистр держался свободно, ничуть не тушуясь присутствием начальства. Впрочем, чему удивляться. До своего звания он дослужился в отдельном корпусе жандармов и до войны работал как раз на этом поприще. С началом мобилизации именно отделы корпуса жандармов выделяли офицеров для организации работы контрразведки в действующих войсках. Ввиду несколько негативного отношения остального офицерского корпуса к жандармским офицерам он привык держаться независимо.

— Я к вам с поручением.

— Весь внимание, ваше превосходительство.

— Вы слышали уже о выходке одного прапорщика из Сорок седьмого Украинского?

— Так точно.

— Ну да. Вам по должности положено. Очень занимательный молодой человек. И я бы даже сказал — необычный. А еще он сообщил весьма интересные сведения.

— А вот насчет этого я не в курсе.

— Вам уже объявили о вечернем совещании?

— Так точно.

— Превосходно. Там все и узнаете. Но пока суд да дело, время терять не хотелось бы. Словом, проверить бы этого прапорщика да выискать на него всю подноготную. Уж больно занимательная личность.

— Я уже сделал запрос в главное управление и просил разослать циркуляры по всем губернским отделам и полицейским управлениям, а еще — запрос в архив корпуса, Центральный архив МВД и военное присутствие города Киева, где он был призван. Поручик Чирков выехал в его часть, покопается там аккуратно, осмотрится.

— Хм. А у вас не забалуешь, Сергей Григорьевич, — вздернул бровь генерал.

— Так ведь мы, жандармы, ваше превосходительство, цепные псы на страже самодержавия, и хватка у нас бульдожья.

— Нда. Никогда не понимал этого высокомерия и чванства господ офицеров. Словно и не солдаты, а какие-то экзальтированные курсистки.

— Уверяю вас, ваше превосходительство, обидно только первый год. Потом отпускает, и начинаешь относиться к этому со снисхождением. Если бы империю можно было защитить одними только штыками, это было бы замечательно. Но к сожалению, это не так, и кто-то должен заниматься нашим столь непопулярным делом.

— Когда вы сможете получить ответ?

— Не могу знать. Время военное, и я со своим срочным запросом не один. Основываясь на личном опыте, при самом благоприятном исходе, дня четыре.

— Долговато, но лучше уж так, чем потом локти кусать, оттого что австрияки или германцы решили нас дезинформировать.

— Настолько серьезные сведения?

— Очень. Дождитесь вечернего совещания, сами все поймете. Но прапорщика этого возьмите под плотную опеку. В пределах, разумеется. Потому что, если он чист…

— Ценный кадр?

— Я бы сказал, неординарная личность. Человека со столь развитой интуицией я еще не встречал. Вы понимаете, он как-то походя предлагает такие вещи, до которых вот так сразу и не додумаешься. Нужны годы, сотни ошибок, набитые шишки, пролитая кровь, в конце концов. А у него все как-то походя и просто. На интуитивном уровне. И самое занимательное то, что чувствуется его правота.

— Я все понял, ваше превосходительство. Возьму его под опеку мягко, но жестко. Не извольте беспокоиться. Я тут прихватил с собой парочку филеров, мы с ними не один год вместе, все сделают в лучшем виде.

Глава 7

В разведке

Если хочешь, чтобы люди в тебя верили и были готовы следовать за тобой всюду, заслужи их уважение. Для этого совсем не обязательно разводить панибратство и чрезмерно сближаться с ними. Подобный подход скорее во вред. Потому что когда-нибудь настанет момент, и, вместо того чтобы выполнить твой приказ, твои подчиненные скажут: «Ты не прав, Ваня». Так что подчиненные всегда должны помнить, что они, конечно же, твои боевые товарищи, но старший здесь ты и твои приказы не обсуждаются.

И тем не менее солдат должен знать, что ты способен сделать и его работу. Что в тебе не гнилая душонка и достаточно решимости для серьезного шага. Причем для этого командиру совсем не обязательно очертя голову бросаться в атаку, увлекая за собой своих людей. Вернее, подобное нужно далеко не всегда, а так, время от времени, чтобы освежить память подчиненных…

…Часовой поежился, передернул плечами и, встрепенувшись, полез в карман шинели за трубкой и табаком. Угу. Погодка сегодня не радует. Мало того, что ночь выдалась холодной, так еще и дождик моросит. Этот-то стоит в шинели, да еще и плащ-палатку на себя накинул, а вот Шестаков себе подобной роскоши позволить не мог. Его плащ-палатка осталась у парней, сам же он движется налегке, обряженный только в камуфлированный комбинезон, надетый поверх формы. Так что пробирает его до самых косточек.

Нет, с этим нужно кончать и как можно быстрее, иначе промокнет окончательно, и здравствуй простуда. А тогда уж из него диверсант откровенно никакой. Кашель — это такое дело. Он ведь возникает непроизвольно, даже не задумываясь о том, чтобы спросить на то разрешение. Конечно, порой с ним справиться можно, но далеко не всегда.

Опять же переносить болезнь придется на ногах, а в этом случае достаточно велик шанс заполучить осложнения. Здесь же до антибиотиков пока еще не додумались. Не сказать, что Шейранова столь уж волновала судьба Шестакова. На его взгляд, этот молодой человек заработал себе на две высшие меры наказания. Но с другой стороны, в его образе удалось добиться определенных успехов и, можно сказать, выйти на прямую дорогу по созданию собственной команды. Словом, простуда сейчас вовсе ни к чему и совершенно ни к месту…

Шестаков шагнул из-за утрамбованной земляной насыпи артиллерийского погреба, в котором хранились снаряды и принадлежности от орудия. Вот и спина часового, слегка склонившегося над горящей спичкой, чтобы дождик не мешал раскуривать трубку.

Левой рукой зажать рот и потянуть на себя, заставляя запрокинуть голову и приподнять подбородок. Правая с зажатым клинком одним молниеносным движением чиркает по горлу. Остро отточенная сталь с легкостью вспарывает живую плоть, заливая все вокруг потоками крови. Чтобы не измазаться, Шестаков тут же отпускает свою жертву и отступает назад, укладывая хрипящее и дергающееся в конвульсиях тело на сырую землю.

Покончив с часовым, Шестаков подал условный сигнал, и буквально через полминуты к нему скользнул один из его бойцов. Не пластун, но движется, словно тень. Ничего удивительного. Игра в салочки со смертью на передовой, когда приходилось пробираться в окопы противника, кого хочешь быстро выучит быть тихим. Тут ведь двойки не ставят, а ставят к стенке, образно, конечно. Никто тебя к стенке тащить не будет. Прибьют там, где заметят.

Вскрыть блиндаж, являющийся складом, не составило никакого труда. Тут как-то не до замков. Дверь, конечно же, присутствует, но ее задача в защите от непогоды, а не в том, чтобы останавливать воров. Оказавшись внутри, Шестаков включил фонарик. Ничего необычного он тут не обнаружил. Относительно просторное помещение, заставленное снарядными ящиками.

Стены бревенчатые, крыша в четыре наката, с солидным слоем глины и земли, смешанной с камнями. Прямое попадание шестидюймового снаряда вполне выдержит, ну а осадную артиллерию в полевых условиях никто не применяет. Но это, если беда придет снаружи. А вот если изнутри…

— Началов, выноси три снаряда и складывай стопочкой под орудием.

— Слушаюсь, ваш бродь.

Солдат сунул командиру в руки катушку с проводом, котомку со взрывчаткой и коробочку с детонаторами. Последние два наименования транспортировать в одной таре не рекомендовалось. Конечно, если у вас нет суицидальных наклонностей. После этого солдат спокойно и со знанием дела откинул крышку снарядного ящика. Ничего удивительного, ведь их двое суток гоняли на артиллерийской батарее. Причем и орудия там были австрийские, а как следствие — и боеприпасы.

Ящик под снаряд делится на три отделения. В самом большом находится заряд в латунной гильзе. В том, что поменьше, стальная конусообразная болванка, начиненная тротилом. Ну и наконец, в третьем — взрыватель, благодаря которому эта самая болванка и превращается в снаряд.

Проигнорировав гильзу с зарядом, Началов поставил на попа снаряд и быстренько навинтил на него взрыватель. После чего вынес двухпудовую тяжесть на улицу, направившись к орудию, стоящему буквально в нескольких шагах от склада боеприпасов. Вообще удобно расположились артиллеристы, со знанием дела, а главное — так основательно.

К слову сказать, у русских пушкарей все обустроено иначе. Блиндаж под боеприпасы там, конечно же, серьезный и вместе с тем просторный, не без того, однако он один на всю батарею. То ли лень-матушка обуяла, то ли так все непродуманно, согласно уставу российской армии. Признаться, Шестаков не больно-то этим интересовался.

Пока боец таскал тяжелые чушки снарядов, сам прапорщик занялся минированием склада. Он тоже вскрыл парочку ящиков и навинтил взрыватели на два снаряда. Сложив их рядом, положил к ним тротиловую шашку с торчащим из нее детонатором. Взрыватели они навинчивали, чтобы обойтись малым количеством тротила.

Оно ведь только в кино так бывает, когда от одной-единственной пистолетной пули склад боеприпасов взлетает на воздух. В реальности все несколько иначе, и взрывчатка находится в довольно прочном корпусе. Чтобы добраться до начинки, нужно сначала этот самый корпус разрушить. После этого должно еще сохраниться достаточно энергии, чтобы взрывчатка детонировала. Вот и получается, что одной шашкой тут никак не обойтись. Но все меняется, если установить на место взрыватель.

Заложив заряд внутри склада, Шестаков заминировал снаряды под орудием, после чего соединил провода, и диверсанты начали отдаляться, разматывая катушку с проводом. До укрытия было недалеко, и уже через пару минут, после короткой прогулки по ночному и мокрому лесу, они были на месте. Шестаков с удовольствием передал провода Ильину.

В отделении вольноопределяющийся был за главного подрывника и, как следствие, носил подрывную машинку. Вообще-то ничего похожего на то, что доводилось видеть Шейранову в его слое и в фильмах, посвященных войне. Самый обычный деревянный ящик с крышкой, в котором находится батарея. Сверху две клеммы в виде медных шпилек с ушастыми винтами и выключатель. Как только батарея разрядилась, так и веселье закончилось. А еще эта радость весит целых пять кило.

С этим нужно будет что-то делать. А то ведь и без подрывной машинки никак нельзя, и каждый килограмм снаряжения на счету. Да что там килограмм, граммы высчитывать приходится, потому как все это тащить на себе любимом, да еще и темп хороший выдерживать, куда там пехоте на марше!

Поэтому, кстати, и взрывчатку приходится расходовать весьма экономно — ее у них не так много. Каждый захватил только по три кило. А если дело дойдет до подрыва железной дороги и уж тем более мостов, то имеющегося будет ой как мало. Так что, если подвернется вариант со взрывчаткой, Шестаков обязательно им воспользуется.

Подтянулись оставшиеся три пары. С часовыми-то они управились, может быть, даже быстрее, чем Шестаков, а вот когда дело коснулось работы с закладкой, тут уж он оказался вне конкуренции. Все же боязно с этим взрывающимся хозяйством управляться. Опять же, сноровка нужна во всем, с непривычки и с унитазом не вдруг справишься. А тут упустишь чего, напутаешь… Возможно, и не взлетишь на воздух, но ведь и после твой заряд может не сработать.

Ильин сноровисто соединил все провода в единую цепь. Посмотрел на командира, дождался легкого кивка и, истово перекрестившись, нажал на рычажок включателя. Легкий щелчок практически мгновенно отозвался гулким, тяжким и протяжным взрывом. Настолько мощным, что у диверсантов едва не ушла из-под ног земля.

Нда-а. Хорошо все же, что они нашли этот валун, имеющий настолько неправильную форму, что с противоположной стороны от батареи нависал эдаким козырьком. Вот под ним-то все и укрылись. Через несколько секунд вокруг них начали падать различные обломки, причем немалая их часть пробарабанила по валуну. Не укройся они, и досталось бы им на помидоры. Неожиданно. Вот что значит отсутствие практики. Впрочем, откуда им эту практику-то иметь? Кто бы им позволил подрывать склады с боеприпасами, хоть бы даже трофейными?

Шестаков с задорной улыбкой взглянул на поручика Чиркова, который не поддержал обычного веселья и осуждающе покачал головой. Впрочем, он постарался сделать это так, чтобы бойцы не заметили. Ну и ладно. Шестаков осмотрел свое воинство, которое лучилось довольством, это было прекрасно видно даже в темноте. Ну что же, здесь им больше делать нечего.

— Уходим. Бирюков и Хвостов — головным дозором, направление строго на запад. Пошли.

— Слушаюсь, — в один голос, бодро, но негромко ответили бойцы и тут же скрылись в темноте.

Приписанный к группе поручик из контрразведки не одобрил действий Шестакова, назвав это детской выходкой. В конце концов, у них куда более значимое задание, и отвлекаться на всякую ерунду по меньшей мере глупо. И уж тем более когда от их действий зависит успех целого фронта и как следствие — жизни тысяч русских солдат.

Но прапорщик рассудил иначе. Нет, ему было вовсе не все равно, сколько солдат погибнет. Но когда на весах против сотни тысяч миллионы… это явно несравнимо. Поэтому он строго придерживался первоначального замысла, заключавшегося в том, чтобы сплотить свою команду. Эти слова он повторял как мантру.

А команде нужна практика, люди должны вместе преодолеть опасности и лишения, способные спаять их в единый организм. Подходы к этой батарее, а также ее планировку они хорошо изучили еще в прошлый раз. Так уж случилось, что на дневку они вновь встали рядом с ней. Разведать разведали, но, так никого и не тронув, и не обнаружив себя, ушли за хребет, к своим.

А сейчас Шестаков решил все же разобраться с батареей, и причин тому имелось несколько. Это была одна из батарей, ведущих огонь по нашим позициям. Сократить количество гаубиц у противника — просто святое дело. Диверсантам нужна была практика в выполнении заданий подобного рода. И наконец, ничто не может так поднять настроение и боевой дух, как блистательно проведенная операция в самом начале рейда.

Что же до недовольства контрразведчика… А нет Шестакову дела до этого поручика. Понятно, что его приставили присматривать за группой и ее командиром. Но вопрос о том, быть при штабе армии разведгруппе или не быть, уже решен. Это Шестаков знал абсолютно точно, поскольку видел, как загорелись глазки генерала Ломновского, да и Брусилов тоже бил копытом.

Прапорщик успел узнать много интересного, пока терся при штабе. Например, то простое обстоятельство, что Брусилов и впрямь замечательный командующий, привыкший просчитывать свои операции до мельчайших деталей. Вместе с тем он быстро ориентировался в изменчивой обстановке и был способен буквально на ходу перекраивать свои действия, причем делал это мастерски.

В блистательной операции 1914 года его армия неоднократно отличалась. Во многом именно благодаря решительным и вместе с тем продуманным действиям Брусилова, его умелому руководству войсками русская армия вышла к Карпатам. Вот только никто из высшего командования не оценил по достоинству его заслуг, и вся слава досталась генералу Рузскому. И это задело Брусилова за живое.

Был у него свой пунктик. Тщеславие. Нет, жажда славы вовсе не застила ему взор. Но он хотел, чтобы его деяния оценивались по достоинству, и не терпел, когда им пренебрегали. А еще ему хотелось любви и уважения подчиненных. Смешно сказать, но он недолюбливал и даже ревновал своего командира дивизии, генерал-майора Корнилова.

Лавра Георгиевича отличала беспримерная отвага, он никогда не чурался передовой, а при случае так и поднять в атаку солдат. Разумеется, это не могло найти одобрения в глазах командующего. Дивизия Корнилова неизменно несла самые большие потери, но при этом солдаты едва не боготворили своего командира. Алексею Алексеевичу было решительно непонятно, как подобное возможно. Ну и еще данное обстоятельство изрядно портило ему кровь.

И тут благодаря так своевременно доставленным сведениям у него появился шанс выделиться. Стоит этим сведениям подтвердиться… Даже если его никто не послушает и германцы добьются успеха, он все равно останется в выигрыше, поскольку будет единственным, кто сумеет предложить реальный выход из сложной ситуации, и не его вина, что у него недостанет полномочий, чтобы предотвратить катастрофу. А прорыв австрияками фронта при существующих реалиях очень даже может обернуться катастрофой. Уж в этом-то он отдавал себе отчет…

Шестаков понимал, что он уже выиграл. Единственная закавыка была в том, чтобы эти сведения оказались правдивыми. Однако если другие имели сомнения по данному поводу, то прапорщик ни секунды не сомневался. Он знал это точно. Поскольку лично слышал беседу двух генералов. Остальное — мелочи. Чем бы ни обернулось это наступление, лично он и его план действий останутся в выигрыше. Потому что теперь у него была поддержка даже не начальника штаба армии, а самого командующего.

Что же до контрразведки, то она его мало заботила. Нельзя не отдать должное ее начальнику ротмистру Рогозину, весьма оперативно успевшему раскопать на Шестакова достаточно много материалов. Правда, ему было известно только об участии прапорщика в революционных кружках, членстве в партии эсеров-максималистов. Также он обладал ничем не подтвержденными сведениями о причастности Шестакова к боевой организации партии. Однако ничего порочащего его после роспуска партии Рогозину обнаружить не удалось.

Так что пусть контрразведка присматривает за ним. Он совсем не против. Хотя бы потому, что даже не помышляет о предательстве. Наоборот, он готов действовать решительно и приложить максимум усилий для выполнения поставленной задачи.

Кстати, поручик, кажется, вполне вменяемый человек, с таким вполне можно иметь дело. Опять же не чванлив и готов вносить посильный вклад в общее дело. К примеру, без лишних разговоров взвалил на себя клетку с голубями и заботу об этих пернатых. А ведь еще и собственную поклажу несет. Впрочем, клетка, хотя имеет большие габариты, но, будучи плетенной из высохших прутьев ивы, намного легче, чем поклажа бойцов Шестакова.

Какие голуби? Почтовые. Вот так все тут заковыристо. Признаться, Шейранов даже не подозревал, насколько здесь развита голубиная почта. И не только в России, а во всем мире. Телеграф все же имеется далеко не повсеместно.

Разумеется, не могли не использовать такое средство связи и военные. Причем, несмотря на наличие телеграфа и телефона, в том числе и полевых, в армии содержали огромные голубятни, занимались селекцией и тренировкой этих птиц. Мало того, в частях имелись даже передвижные голубятни, были разработаны и систематизированы методические рекомендации.

Так, к примеру, передвижная голубиная станция могла начинать работу на новом месте уже через четверо суток. Правда, в этом случае радиус действия такой почты не превышал полусотни километров. Конечно, это несколько ограничивало связь, но, с другой стороны, для связи штабов корпусов и даже дивизий со штабом армии вполне достаточно. Опять же голубиная связь была крайним средством. К тому же голуби на новом месте уже не один месяц, так что вполне способны доставлять послания на три сотни километров, а отдельные особи и на гораздо большие расстояния…

В группе Шестакова голуби появились совершенно случайно. Как бы им ни интересовалась контрразведка, задачу все же ставила именно разведка в лице начальника отдела капитана Рудакова. Впрочем, начальник штаба также отметился. Когда с постановкой задачи было все решено, прапорщик посетовал, что нет портативной радиостанции. Сведения придется передавать путем перехода линии фронта, что само по себе сопряжено с большой опасностью. А ведь есть еще и такое понятие, как своевременность передачи информации.

Тогда-то Рудаков и вспомнил о голубях. Мол, если разведчики смогут утащить с собой клетку с птицами, то связь, хоть и односторонняя, вполне возможна. К тому же подобный метод передачи сведений намного безопаснее и быстрее. Нет, конечно, голубь — это не радиостанция, и тем не менее Шестаков тут же ухватился за предложение капитана мертвой хваткой. Да, связь односторонняя, да, неудобная, но это хоть что-то.

* * *

— Ну что там еще, Клаус? — с явным недовольством поинтересовался офицер, восседающий на гнедой лошади.

— Австрияки, господин гауптман, у этих обозных неумех колесо повозки отвалилось. Перегородили мост, так что не объехать, — доложил фельдфебель.

— Проклятье. И как долго это продлится? — глядя на копошащихся вокруг повозки австрийских солдат, поинтересовался германский офицер.

— Разрешите выяснить, господи гауптман? — отозвался Клаус.

— Не надо. Я сам разузнаю. Прикажите пока проверить упряжь и объявите привал.

— Слушаюсь, господин гауптман.

Офицер пришпорил свою лошадь и направился к мосту, до которого оставалось не более сотни метров. Речушка была совсем небольшой, и мост довольно узким. О том, чтобы разъехаться двум повозкам, не могло быть и речи. А уж в условиях, когда посредине моста оказалась поломанная повозка, и подавно.

Гауптман посмотрел на берег речушки в обе стороны. Нда. Предгорья Карпат сказывались на условиях местности. Берега обрывистые, и объезда с бродом в пределах видимости не наблюдалось. Правда, была видна слабо накатанная дорога, но куда она вела, решительно непонятно. Может, к удобному броду, имеющемуся за возвышенностью, где делало поворот и русло. А может, к какой-нибудь крестьянской ферме, или, как их тут называли, хутору.

Впрочем, стоит ли думать об объезде. В конце концов, установка отвалившегося колеса займет меньше времени, чем даже самый незначительный объезд. Пусть в его батарее находятся легкие полевые пушки, все же пушинками их никак не назовешь, и на дороге с ними управляться намного проще. Да и вообще сворачивать с пути из-за каких-то австрияков. Больно много им чести.

— Кто у вас старший? — остановившись в самом начале моста, поинтересовался офицер у суетящихся возле повозки солдат.

Один из них, одетый в нательную рубаху, высокий, светловолосый, с правильными чертами лица, распрямился и довольно нахально окинул взглядом германского офицера. Как видно, вызывающий тон гауптмана ему совсем не понравился. Германец хотел было осадить австрийца, но в этот момент унтер, посмотревший на подъехавшего взглядом, присущим ветеранам, хлебнувшим лиха, протянул молодому человеку китель со знаками различия старшего лейтенанта.

— Спасибо, Пауль. Старший лейтенант фон Хайек, десятый полк Восьмого армейского корпуса. С кем имею честь? — набросив на плечи китель, очень недружелюбно ответил австриец.

Хм. Неожиданность. Признаться, гауптман не стал бы дерзить, если бы сразу рассмотрел среди солдат офицера. К тому же этот, похоже, хлебнул лиха в окопах. Взгляд не то что вызывающий, а цепкий, злой, и вообще австриец смотрит, словно сквозь прорезь прицела. Не сказать, что гауптман сам успел провести достаточно много времени в окопах, но с офицерами с передовой сталкиваться ему доводилось.

Так что, хотя он и не считает австрийцев ровней германцам, все же лучше бы сбавить обороты, пока есть возможность сделать это, не уронив собственного достоинства. Даже с благородными на передовой случаются различные метаморфозы, причем далеко не в лучшую сторону. Этот старший лейтенант может и не посмотреть на то, что перед ним старший по званию, и на то, что за германским офицером полноценная батарея, иными словами, две с половиной сотни подчиненных против жалкой дюжины, которая сейчас возится вокруг повозки.

Поэтому, чтобы не провоцировать его и сохранить лицо, гауптман легко соскочил на землю и, одернув китель, бросил руку в воинском приветствии. Побуждая тем самым австрийского офицера начать спешно приводить свой внешний вид в порядок, испытывая при этом некую неловкость. Вот так вот. Германский офицер не просто сохранил лицо, но еще и заставил смутиться этого увальня.

— Командир десятой батареи Двенадцатого корпуса гауптман фон Ридель, — представился германский офицер.

— Прошу прощения, что преградили вам путь, господин гауптман, — уже с искренним сожалением произнес старший лейтенант.

— Мы на войне, а здесь случаются и такие досадные недоразумения, как это отвалившееся колесо. Может быть, вам нужна наша помощь?

— Что, германская армия будет нам помогать даже колеса ставить?! — с наигранным удивлением воскликнул фон Хайек. — То есть того, что вы по вине наших никчемных генералов помогаете нам воевать с ордами русских, уже недостаточно!

— Кхм. Не думаю, что нам следует осуждать высшее командование при ваших подчиненных.

— А вы думаете, наши солдаты настолько глупы, что не понимают этого? Знаете, господин гауптман, то, что русских все же остановили и они, несмотря на все свои старания, так и не смогли продвинуться дальше, сделано вопреки воле высшего командования. Это сделали солдаты и младшие офицеры, легли костьми, залили эту землю своей кровью и только такой ценой остановили врага.

— А как же сотни тысяч австро-венгерских солдат, сдавшихся в плен?

— Господин гауптман, скажите честно, вы уже были на русском фронте?

— Нет. Боевое крещение я получил во Франции.

— Да и то, уверен, ближе чем на пару миль к передовой не приближались. А если бы вам доводилось побывать на Восточном фронте, то знали бы, что германские солдаты и офицеры сдаются в плен немногим меньше, чем наши. Так что давайте оставим эту тему. Да и не понять вам этого. При дальнобойности ваших орудий и при условии, что русские не опрокинут передовые части, вам попросту не доведется побывать на передовой. Если судить по дороге, то вы движетесь к хутору Навнич, а это как раз и составляет пару миль от передовых позиций. Ну как, я прав?

— Хм. Моя батарея действительно направляется именно туда. Но откуда…

— Я здесь воюю с осени прошлого года, так что успел изучить окрестности. Сейчас возвращаюсь из госпиталя, веду на передовую команду выздоровевших, да кое-какой груз попросили доставить. Людей выгоняют из госпиталей в преддверии великого наступления. Что до позиции, так она просто просится для обустройства батареи.

— Ясно. А что это ваши люди вооружены карабинами? Разве они положены не обозникам? Признаться, благодаря именно этому обстоятельству мой фельдфебель принял вашу команду за тыловиков.

— Будь моя воля, так я бы отобрал карабины у всех тыловиков и вооружил бы ими солдат в окопах.

— Но как же штыковые атаки?

— Сразу видно, артиллерия, белая кость. Понятия не имеете, что творится на передовой. Не обижайтесь, господин гауптман. Каждый хорош на своем месте, и дай бог, чтобы вы были на своем. Потому что мы в окопах порою и молимся на вас, даже называем богами войны. Что до карабинов, то они куда удобнее в теснинах окопов, нежели длинная винтовка. А нынешняя штыковая по большей части случается именно в окопах. Вот так-то.

— Понятно, — даже чуточку польщенный словами старшего лейтенанта, произнес гауптман. — Кстати, нам еще далеко?

— Не доверяете вашей карте?

— Ветераны говорят, что на войне не все расстояния измеряются километрами.

— Это да. Но к сожалению, в каком состоянии дорога, я вам сказать не могу, потому как, когда попал в госпиталь, крутом лежал снег. А вот что касается местности, где вам предстоит расположиться… Я даже завидую вам, господин гауптман, места там превосходные, рядом лес, река. Красота, да и только.

— Ну, наслаждаться этой красотой нам долго не придется. Макензен погоняет нас так, словно за ним сам дьявол гонится. Чувствую, что через несколько дней начнем. А до того времени нужно успеть обустроить позиции, изучить ориентиры, да много чего еще. И потом, наша батарея только первая. Там же расположатся еще три, они выдвигаются следом за нами. А чуть в стороне артиллерийский парк. Так что будем толкаться задницами на небольшом пятачке.

— Четыре батареи и отдельный парк? Вы что, решили в одиночку выиграть эту войну?

— Ну уж нет, любезный фон Хайек, без пехоты нам никак не обойтись.

— Господин старший лейтенант, мы можем освободить проезд, — подошел с докладом давешний унтер по имени Пауль.

— Закончили ремонт?

— Никак нет. Но стащить телегу в сторонку, чтобы не загораживала проезд, уже можем.

— Так и поступите. Ну что же, господин гауптман, не буду больше вас задерживать. Надеюсь, еще свидимся. Военные дороги порой переплетаются в самые невообразимые клубки.

Австрийцы, наконец, подали телегу в сторону и, перебравшись через мост, продолжили ремонт своего транспортного средства. А немецкие артиллеристы вновь продолжили путь к облюбованной командованием позиции. И похоже, что на этой дороге они и в самом деле были первыми. Если верить фон Риделю, то скоро должны будут проследовать еще три батареи. А там наверняка покатят грузовики с боеприпасами.

Позиция располагается в стороне от железной дороги, поэтому с помощью медлительного гужевого транспорта возиться придется долго. Германцы, как никто другой, прекрасно отдавали себе отчет в жизненной необходимости мобильности армий в настоящей войне. А учитывая количество войск, участвующих во фронтовых операциях, достигнуть мобильности довольно сложно. Именно поэтому они уделяли большое внимание увеличению автомобильного парка.

Орудия вполне возможно доставить до места применения на конной тяге. А вот со снарядами дело обстоит куда сложнее. Сегодняшние нормы расхода боеприпасов просто зашкаливали. И что самое страшное, с течением войны они только увеличивались. Чтобы прокормить все эти батареи и фронтовые части, тыловикам просто необходим надежный транспорт. Хорошо, если в месте дислокации имеется железная дорога. Но что делать, когда таковой нет? Так что как бы это ни казалось странным, но в кайзеровской армии в первую очередь снабжали автотранспортом именно тыловые части.

— Ваш бродь, уходить бы надо. Не то наскочат их полевые жандармы, будет нам, как той бабушке, юрьев день, — подошел к старшему лейтенанту один из рядовых.

В смысле, он, конечно же, унтер-офицер, но только русской армии, а в австро-венгерской лишь рядовой. Ну, никто не виноват, что Рябов в языках не силен. Но упрямая крестьянская натура берет свое, и систематические занятия с прикрепленным вольноопределяющимся дают довольно неплохие результаты. К примеру, он уже вполне разбирает неспешную немецкую речь и даже может прочесть и перевести написанное на языке Гете. Не все, но многое. Увы, этого совершенно недостаточно, чтобы изображать австрийского унтера.

— Твоя правда, Федор Анисимович, — наблюдая за тем, как прячется за поворотом хвост батареи, произнес Шестаков. — Забирай с собой Репина с Ильиным и верните на хутор кобылку с повозкой. Да не забудьте забрать оставленный хозяину залог, чтобы у него и капли сомнений не было, что вы австрияки, а не русские подсылы.

— Все сделаем в лучшем виде, ваш бродь.

— Мы будем вас ждать на месте прошлой ночевки.

— Ясно.

— И еще, Рябов.

— Я, ваш бродь.

— Ты только не забудь, что унтер Репин, а не ты.

— Как можно.

— Гляди, унтер, у меня нет охоты вас из плена выковыривать, и еще меньше хочется рыть для вас могилки. Все, иди.

— Слушаюсь.

К базовому лагерю они добрались уже затемно. На месте их встречал поручик Чирков. Признаться, толку от контрразведчика в этом рейде пока было не так уж много. Обряжаться в австрийскую форму он категорически отказался. В общем-то, ничего удивительного, этим брезговали даже офицеры из разведотдела. Странно? Вот и Шестакову это было странно. Оно ведь как получается у местных, тот, кто в разведотделе, — это разведчики, а те, кто рядится под противника, — шпионы. Вот такие пироги с котятами.

Так вот, таскать с собой русского офицера в планы Шестакова никак не входило, поэтому поручик оставался в лесу, присматривал за их имуществом. А еще именно он строчил донесения на тонкой бумаге, в тройном исполнении. Потому как с одним и тем же донесением запускали трех голубей, с небольшим интервалом. Мало ли что может случиться с птицей, а сведения нужно доставить. Вот такой не очень надежный способ связи.

Шестаков вовсе не свалил составление отчета на поручика. Тот просто записывал то, что они считали нужным сообщить в штаб. Прапорщик вовсе не возражал против этого и легко согласился, едва только Чирков это предложил. Наверняка у того с начальником оговорены какие-то условные сигналы. Так что пусть их забавляются, лишь бы поступающие сведения были приняты ко вниманию.

Правда, информации пока удалось раздобыть не так чтобы много. Брать языка Шестаков опасался. Всего лишь раз и напали на команду, бредущую из госпиталя на передовую. И то только потому, что их никто искать не будет.

Потом взяли в аренду подводу у одного хуторянина. Все по-честному. Даже поторговались изрядно, чтобы не возникло никаких сомнений. И залог пришлось оставить. Зато с помощью мнимых поломок этого нехитрого гужевого транспорта у них появилась возможность преграждать врагам путь. Ну а потом, в ходе неизменных бесед, ненавязчиво выуживать информацию о состоянии войск на передовой.

Конечно, добываемые таким образом данные не имели особой конкретики, что ни говори, но достоверными сведениями отправляющиеся на передовую не обладали. Тут бы штабного какого тряхнуть. Но ведь можно и все дело испортить. Германцы, они вообще народ ушлый, забеспокоится Макензен и устроит переброску на другой участок фронта. И ведь получится это у него более споро, чем у русской армии. Вот и устраивали такие своеобразные засады на дороге.

Однако ничто не может длиться вечно. Через двое суток Шестаков решил сворачиваться. Он откровенно опасался, как бы ошивающаяся в прифронтовой полосе группа излечившихся солдат не привлекла к себе внимания. Диверсанты вообще никого не трогали, хотя у них и имелась возможность серьезно попортить кровь что австриякам, что германцам. Но Шестаков предпочитал вести себя тише воды и ниже травы.

— Ну как сходили, Иван Викентьевич? — поинтересовался Чирков, встречая прапорщика.

— Нормально, Сильвестр Петрович. Сходили, можно сказать, удачно. Определили место расположения батареи полевых пушек, причем не одной, а целых четырех, под которые разворачивается отдельный полноценный артиллерийский парк. Плюс еще шесть батарей, четыре из которых гаубичные. И это на участке, где нет железной дороги.

— Ого. Серьезно Макензен взялся за дело, — присаживаясь на поваленный ствол дерева, произнес поручик. — Итого, по нашим подсчетам, за последние двое суток выходит уже двенадцать гаубичных и два десятка пушечных батарей.

— Ну да, сорок восемь и сто двадцать орудий, соответственно. Ну и порядка трех пехотных дивизий, — почесав кончик носа и присаживаясь рядом, подтвердил прапорщик.

— Давайте глянем, что у нас получается, — разворачивая карту и подсвечивая фонариком, произнес Чирков. — Хм. Я, конечно, Академии Генерального штаба не оканчивал, но, похоже, армия Макензена сосредоточивается на участке Тарнов — Горлица. Это примерно верст сорок по фронту.

— Пожалуй, даже меньше. Но все равно концентрация войск довольно солидная, — уточнил Шестаков.

— Может, все же рискнем взять языка? Устроим засаду, и-и… Нам бы сейчас какой-нибудь штабной совсем не помешал.

— Не думаю, что это разумное решение. Нет, после того как Макензен начнет, это, конечно же, будет иметь смысл. Ему просто будет поздно отворачивать. А пока я все же воздержусь от столь активных действий.

— Нда. Вы, пожалуй, правы. Но с другой стороны, отправлять последнюю тройку голубей с расплывчатыми сведениями…

— Ну, во-первых, сведения не такие уж расплывчатые. Сосредоточение войск и непосредственный участок этого самого сосредоточения нами установлены. Во-вторых, мне тут пришла в голову одна мысль. В конце донесения сделайте приписку, в которой попросите, чтобы к нам прислали аэроплан.

— Как?

— Ну да. А что тут такого? Укажем точку, где организуем встречу. Отбежим подальше, эдак верст на сорок, ну хоть вот сюда, — Шестаков обозначил точку на карте, — и встретим нашего пилота с подарочками для нас. Скажем, с новой партией голубей и взрывчаткой. А через некоторое время, если нам удастся захватить какого-нибудь штабного, мы точно так же вызовем аэроплан и передадим с ним уже не только добытые документы, но и самого пленного. Как вам идея?

— Хм. Проклятье! И ведь все на поверхности. Нет, все же недаром генерал Ломновский так вцепился в вас. Вы и впрямь неординарная личность.

— А как же мои грехи революционной молодости? — ухмыльнувшись, Шестаков дал понять, что прекрасно отдает себе отчет, каким кредитом доверия он обладает у контрразведки.

— Признаться, я убежден, что ваши таланты во многом происходят именно от бывшего членства в партии эсеров-максималистов. Но кто из нас без греха? Сегодня вы честно воюете за свою родину, и именно это является главным.

— Даже если мои руки по локоть в крови?

— Даже в этом случае, — глядя в глаза прапорщику, твердо произнес поручик. — Сейчас главное — война, все остальное несущественно.

— Отрадно слышать разумные слова, — поднявшись, произнес Шестаков.

— Иван Викентьевич, — окликнул его поручик.

— Да.

— А они в крови? Ваши руки?

— Мною лично убито около сотни человек. Как считаете, замарались при том мои руки или нет?

— Вы поняли вопрос?

— Понял, конечно. Я убивал только на войне и никак иначе, Сильвестр Петрович. И таланты мои проистекают из того же источника. Давайте ужинать и отдыхать. С рассветом выступаем. Нам предстоит отмахать изрядное расстояние. Да потом еще и найти удобное место для посадки. Надеюсь, голуби сумеют найти дорогу в родную голубятню.

— Никаких сомнений. От Самбора до предполагаемого места около двухсот верст. А эти птицы уверенно находят свой дом на расстоянии в триста. Так что имеем солидный запас.

— Что же, это радует.

Ночь прошла без происшествий, и отдыхать легли пораньше, чтобы хорошенько выспаться. А вот с предрассветными сумерками началось самое занимательное. Конечно, это был далеко не первый их марш-бросок, но от этого как-то не стало легче. И уж тем более в условиях, когда приходилось передвигаться по территории, занятой противником. Оно вроде бы чем дальше от линии фронта, тем плотность войск уменьшалась и вероятность обнаружения — тоже. И все-таки она не исчезла окончательно, а потому двигаться приходилось не только быстро, но и скрытно.

Особенно доставалось поручику, вынужденному тащить на себе, хотя и не такую уж тяжелую, но объемную и неудобную клетку с голубями. Не будь нужды сначала разведать на местности будущую площадку для посадки аэроплана, можно было бы сделать приписку с тем, чтобы птиц определили в новую клетку, а старую бросить. Но не судьба. Голубей придется выпускать только после разведки местности.

Карта, она и есть карта, на ней не указаны промоины или кротовые кучи, которые напрочь лишали возможности посадки летательного аппарата. Во всяком случае, с тем, чтобы потом вновь взлететь. Опять же подбери место на карте, а там окажется какое-нибудь поле, хутор или выпас для скота. Так что в этом деле лучше сначала все проверить, а потом уж задавать точку рандеву.

К вечеру без каких-либо приключений они достигли нужной точки. Причем до вечера еще сумели провести рекогносцировку на местности. В общем и целом место оказалось вполне удачным. Поблизости не обнаружилось никакого жилья, и вообще не было заметно, чтобы тут кто-то вел хоть какое-то хозяйство. Что, в общем-то, и неудивительно, поскольку вся местность поросла лесами. Место же, которое они облюбовали, представляло собой большую лесную поляну…

С учетом того, что голубей запустили только на рассвете, аэроплан прибыл уже к вечеру. В донесении они специально указали, что ожидать будут трое суток, но, как видно, командование очень уж увлекла возможность раздобыть как можно больше сведений о передвижении войск противника.

Из рассказа пилота следовало, что германская авиация не дает продохнуть нашим летчикам. Как только русский самолет появляется над территорией противника, за ним тут же начинается охота. А с учетом того простого обстоятельства, что и с аэропланами, и с пилотами у России дела обстояли далеко не самым лучшим образом, господство в небе было за германцами.

Нда-а, подобная ситуация Шестакову, а вернее, Шейранову что-то напоминала. Нет, разумеется, понятно, русские медленно запрягают, но быстро ездят. Однако стоит ли все время круглое носить, а квадратное катать? От злости по поводу творящегося бардака прапорщик так заскрипел зубами, что едва не покрошил их. А может, ну его к нехорошей маме, это задание? Может, и впрямь должны прийти к власти большевики, чтобы Россию не растащили по углам добрые дяди союзнички? Ведь разложат красавицу и будут пользовать, кому как понравится.

Впрочем, злость очень быстро сошла на нет. Хуже, чем должно случиться, уже не будет. А то, что все эти либерасты положат страну под Запад на сотню лет раньше, так и бог с ними. У России такой удел, она не может держаться в золотой середине, ей непременно нужны взлеты и падения. Стоят ли великодержавные настроения десятка миллионов жизней? Да ничуть не бывало. Да, придется несладко, и противоречий будет предостаточно, и обнищание народа скорее всего будет иметь место, но если удастся избежать гражданской войны, то настолько плохо уж точно не будет.

И потом, в России всегда находились те, кто, не боясь ответственности, взваливал на свои плечи тяжелую ношу и поднимал страну. Причем совсем не обязательно на государственном уровне. На местах тоже не помешают деятельные, честные и одаренные личности. И на взгляд Шестакова, именно таковой личностью был Брусилов, который не просто со знанием дела командовал Восьмой армией, но еще и старался окружить себя деятельными подчиненными, под стать самому себе.

Это к тому, что донесение разведчиков прошло все инстанции за несколько часов, и командование армией успело среагировать задолго до наступления темноты. Вот уж на что разведчики не рассчитывали. Офицеры даже по этому поводу совет держали, стоит ли сегодня ожидать гостей. Но в итоге решили, что коль скоро сами же назначили место и время, то, пожалуй, стоит. И не ошиблись.

— Ну что там, Сильвестр Петрович? — едва сдерживая ревнивые нотки, поинтересовался Шестаков у контрразведчика, провожая взглядом взлетевший аэроплан.

Поручик как раз закончил знакомиться с полученным от пилота посланием, запечатанным сургучом. Чирков бросил взгляд на прапорщика и, ухмыльнувшись, протянул ему исписанный листок бумаги, мол, прошу ознакомиться самостоятельно.

Ну да, немного обидно. А кому не было бы обидно. Ведь инициатива с самого начала исходила от Шестакова, а тут его сразу задвигают в сторону. Нет, понятно, что эта операция целиком проходит под эгидой контрразведчиков. Но ведь командует здесь он, прапорщик Шестаков, а задание получает, по сути, его подчиненный. Так что это и не обида, а скорее злость на вопиющее пренебрежение субординацией.

Впрочем, бог с ними. Ему выслуживаться и делать карьеру не нужно. Для него главное — сколотить свою команду, и, коль скоро для этого нужно играть по чьим-то там правилам, он готов. Вот так подумал об этом, и как-то сразу легче стало. Даже чуть-чуть весело при виде потуг господ штабных и контрразведчиков. Как там говорится — а Васька слушает да ест. Вот-вот. Пусть играют в свои игры, у него есть своя цель, и в настоящий момент он идет верным курсом.

— А в двух словах. — Прапорщик даже не протянул к бумаге руку. Коль скоро адресовано не ему, так и хрен с ними.

— В двух словах нам приказано постараться выявить батареи противника и нанести на карту их точные координаты. В возможностях нашей воздушной разведки командование сильно сомневается.

— Ну что же, с учетом того, что германцы гоняют наших летунов в хвост и в гриву, вполне разумно. До парков им никак не дотянуться. Опять же только с воздуха. Однако и от расположения батарей толку будет не столь уж много. Без четкой корректировки батарею не накрыть. А у нас связь курам, простите, голубям на смех. Словом, пустое это занятие. И неоправданный риск.

— То есть предлагаете игнорировать приказы командования?

— Сильвестр Петрович, вы хоть немного понимаете в артиллерийском деле?

— Кое-что смыслю.

— Ну тогда ответьте мне, какой прок от обстрела вражеской батареи десятком снарядов, пусть и шестидюймовых? Нет, если все снаряды положить точно в цель, то толк, конечно же, появится. Но без четкой корректировки это будет стрельба в ту степь. Я предлагал корректировать огонь артиллерии посредством авиации. Однако эта корректировка предусматривала пристрелку, а потом уже накрытие массированным огнем. А в нашем штабе решили принять половинчатое решение. То есть они хотят воспользоваться моим предложением с разделением карты на квадраты, а потом наводить по улитке. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, я в курсе вашего предложения по корректировке артиллерийского огня.

— Тогда должны понимать и то, что квадрат пятьдесят на пятьдесят сажен — это достаточно большая площадь для размещения одной батареи — и уж тем более для того, чтобы эту батарею накрыть огнем. Уж лучше пусть они эти снаряды бросят на наступающие цепи.

— Хм. Конкретные предложения есть?

— Предложения? Предложений нет. Есть конкретный план, согласно которому мы и будем действовать. А умники из штаба пусть идут лесом и не мешают нам. Во всяком случае, я гарантирую, что толку от этого будет намного больше.

— И с чего начнем?

— На данный момент все, что могли, мы уже сделали. Поднимать ненужную шумиху — последнее дело. Поэтому выдвигаемся, — Шестаков раскрыл карту и показал на точку, — вот здесь устраиваем базовый лагерь и схрон. У нас уже набирается порядка десяти пудов взрывчатки да и остальное снаряжение. Пупок развяжется все это таскать на себе. А здесь нормально получится. Удастся перерезать железную дорогу, и в радиусе тридцати верст мы германцам всю обедню испортим. Только я сомневаюсь, что Макензен начнет переброску войск. Уж больно у него все основательно готовится, и это, несмотря на явную спешку.

— И что тогда? Ну, если он не станет заниматься переброской войск и сосредоточит свои усилия в районе Горлицы?

— А тогда, господин поручик, вы и господа из нашего штаба наконец узнаете, на что способно разведывательно-диверсионное подразделение.

— Ну, я уже видел нечто подобное.

— Вы о той батарее?

— Именно?

— Впечатляет, правда?

— Не скрою. Впечатление неизгладимое.

— Во-от. А теперь представьте, что это только цветочки.

— И что же вы намерены делать в этом базовом лагере?

— Как что? Дурака валять и набираться сил, — пожав плечами, беззаботно ответил прапорщик.

— И как долго? — не поддержав его веселья, поинтересовался поручик.

— А пока Макензен не начнет.

— И все же приказ командования звучит весьма однозначно.

— Кому отдан приказ?

— То есть?

— Приказ отдан мне или вам?

— Приказ отдан группе.

— Кто командует группой?

— Послушайте, Иван Викентьевич, мне бы очень не хотелось отстранять вас от командования.

— Сильвестр Петрович, как на духу. Несмотря на то что я из бывших революционеров, а вы из жандармов, вы мне симпатичны и даже нравитесь. Но прошу вас, не перегибайте палку. Здесь может быть только один командир, и, как вы сами заметили, это не вы. Значит, и ответ держать не вам, а мне. Отстранять же меня от командования… Не советую. Хотя бы потому, что я вам этого не позволю. Даже если мне придется пойти на крайние меры.

— Даже так?

— Я очень не хочу портить отношения с контрразведкой, потому что не имею желания заниматься выяснением отношений, вместо того чтобы воевать с врагом. Но и на поводу у тех, кто понятия не имеет, что такое диверсионная война, я не пойду.

— Ну что же. Командуйте. — Чирков сделал приглашающий жест, так, словно хотел сказать: и попробуй только обделаться.

Нет, он не отступил окончательно, он только предоставил прапорщику возможность действовать по своему усмотрению. А оценивать деятельность Шестакова будут по результатам. Ну что же, это целиком и полностью устраивало бывшего жандарма. А пока… Хм. А пока им предстоит очередной марш-бросок, причем с изрядно увеличившейся поклажей.

Глава 8

Горлицкий провал

Обычное, в общем-то, явление. Подвода с тяжелоранеными, и бредущие за ней те, кто еще может двигаться самостоятельно. Если что и может удивить, так это то, что они так далеко отдалились от линии фронта. Ведь медсанбаты расположены куда ближе. Впрочем, чему тут удивляться, коль скоро там не успевают справляться с потоком раненых. Хорошо, если хотя бы сменят те обмотки, что накрутили санитары или боевые товарищи на передовой, и наложат нормальную повязку.

Наступление, а вернее, попытка прорвать русский фронт, продолжается уже весь день. Бой получился настолько ожесточенным, что передовые части несут существенные потери. Впрочем, они просто обязаны были стать весьма значимыми, но, слава австрийскому господу, русская артиллерия ведет весьма вялый обстрел. Что не может не радовать.

При виде легкового автомобиля с открытым верхом, сопровождаемого грузовиком, в котором были видны десятка полтора солдат, возница подал повозку к обочине. Видно же, что едет большое начальство, которому нужно уступить дорогу. А кто еще может передвигаться на автомобиле да при такой охране. Они бы еще и пулемет на крыше установили, передвигаясь в собственном тылу. Тем более что уже через пару верст начинается полоса, забитая войсками настолько плотно, что буквально ступить некуда.

— Ох, братцы, сдается мне, что большой осетр плывет в наши руки, — всматриваясь в приближающиеся автомобили, возбужденно произнес Шестаков.

— Неужто генерал? — приподнявшись в повозке, поинтересовался Рябов.

— Ну уж не гауптман, это точно. Приготовились, будем брать. Там солдат, как махорки у дурака, так что не расслабляться. Началов, Ильин.

— Я, — в один голос отозвались оба бойца.

— Приотстаньте. Тех, что на переднем сиденье, бейте наглухо. Офицеров на заднем берите живыми.

— Ясно.

— Вдвоем справитесь?

— Обижаете, ваш бродь, — самодовольно осклабился Началов.

— Добро. Рябов, Бирюков, Репин, надеюсь, помните, как нужно обращаться с гранатами. Между автомобилями разрыв сажен в тридцать, как только первый будет в пяти саженях от нас, дергайте шнуры. Поравняется, бросайте прямо в кузов грузовика. Остальным карабины не трогать, работаем «маузерами». Ну что, братцы, это вам не австрияков по окопам резать. Тут и сдачи получить можно.

— А надоело резать, ваш бродь, — сплюнув сквозь зубы, произнес в ответ Бирюков.

— И то верно, хочется кровушку по жилам разогнать, — поддержал его унтер.

— Ну вот и разгоним. Полная готовность, — подвел итог Шестаков.

Ему должно было очень сильно не повезти, чтобы он погиб вот здесь, на этой дороге. Нет, сам Шестаков очень даже мог погибнуть, но не Шейранов, который в настоящий момент держал его тело под контролем. Телепортационный имплантат совсем небольшой, размером всего лишь с колпачок ручки, и, чтобы кукловод погиб, нужно было его разрушить. Вероятность этого настолько мала, что, казалось бы, опасаться нечего.

Однако Шейранов почувствовал, как намокли его ладони. Конечно, можно сказать, что это реакция подопечного. Но это будет неправдой. Потому что тело сейчас полностью контролируется Шейрановым. Шестаков находится так глубоко, что даже не подозревает о том, что тут вообще происходит. Так что эти переживания и реакция тела — это все сам Сергей Федорович.

Три гранаты одновременно устремились к свой цели. Германцы, а это были именно они, ничего еще не поняли, как сзади раздались два выстрела. Буквально сразу же взорвалась граната перед грузовиком, вторая рванула рядом с кузовом, скользнув по его борту, и только последняя сработала, достигнув своей цели.

Вскидывая к плечу кобуру-приклад, Шестаков успел еще подумать о том, что нужно будет хорошенько погонять парней в метании гранат. А то возникает впечатление, что они в детстве в снежки не играли. Ну да ничего, придется вспомнить детские забавы, а не вспомнят, так в армии, как всегда, любое умение можно довести до совершенства через ноги или руки.

А вот додумывал он эту мысль, уже ведя огонь по разбегающимся от машины выжившим солдатам. Странное дело, но в ответ не прозвучало ни единого выстрела. Возможно, комендантская рота была собрана из вновь прибывшего пополнения. Иного объяснения тому, что солдаты разбегались и безропотно падали, скошенные пулями, у Шестакова просто не было. Так что ожидаемый им бой превратился в настоящее избиение.

Не прошло и минуты, как все было кончено. Шестаков глянул на свой «маузер». Хм. Затвор встал на задержку. Получается, он и не заметил, как расстрелял весь магазин. Постарался припомнить, как все происходило. Да нет, головы он не терял и стрелял строго прицельно. Даже точно помнил, что поразил четверых солдат. Просто и противник, и патроны как-то уж быстро закончились. А может, сказались дурные мысли, посетившие его непосредственно перед боем.

— Рябов.

— Я, ваш бродь.

— Добить всех. Никого в живых не оставлять.

— Слушаюсь, — тут же отозвался унтер.

Хм, а вот вольноопределяющийся Репин бросил на командира недовольный взгляд. Угу. Дай такому волю, так он еще и пленных начнет брать. Вот только отчего-то в эту дурью башку никак не входит то, что пленных они себе позволить не могут. Во всяком случае, не солдат, и уж тем более не раненых.

— Репин.

— Я, господин прапорщик.

Шестаков сделал выразительный жест, отдавая приказ. Молодой человек посмотрел на него с долей осуждения, а затем решительно выхватил нож Не нравится ему это, и он не собирался этого скрывать. Но и халтурить не станет, выполнит грязную работу без удовольствия, но добросовестно.

Нда. Вообще-то эта благородная прослойка в его подразделении уже начинает напрягать. Вот так глядишь, вроде бы уже перестали дурью маяться и взирают на мир вполне трезвыми глазами. А то вдруг находит на них что-то такое-эдакое, рыцарско-романтическое. И главное, вытравить из них это ой как трудно! Сказывается воспитание. Впрочем, воспитание очень даже правильное. Но для диверсанта подобные комплексы только во вред. Однако и отказаться от этих восторженных юнцов Шестаков никак не мог. Ему просто необходимы кадры с превосходным знанием немецкого.

А это еще что такое? Шестаков рванулся к легковому автомобилю, съехавшему с дороги и уткнувшемуся мордой в дерево. Удар так себе, машина практически не пострадала. Впрочем, ничего удивительного, сегодняшние автомобили по хорошей дороге едва могли разогнаться до пятидесяти километров в час. А уж по этой в лучшем случае километров двадцать держали. Конечно, для местных реалий скорость выше всяческих похвал, но только не на взгляд Шейранова, привыкшего к куда более быстрому ритму жизни.

— Как это случилось? — склоняясь над скрючившимся в рогалик Ильиным, спросил Шестаков.

— Когда Ларион стрельнул шофера, авто увело с дороги. Ну мы пока приноровились и догнали его…. Замешкались малость. Один из германцев уж больно шустрым оказался, успел пистолет схватить, и когда мы навалились, выстрелил. Выхода у меня другого не было, пришлось его того… Ножом. Но второго взял.

Молодец Началов, что туг скажешь. Несмотря на сложившиеся с Ильиным дружеские отношения, не кинулся на помощь к товарищу, а закончил дело. И даже сейчас все еще занят тем, что вяжет пленного. Шестаков даже не посмотрел в его сторону, а склонился над раненым. Нда. Плохая рана. В живот. Нужна срочная операция. Но к сожалению, они могут себе позволить пока только перевязку.

— Началов, закончил?

— Так точно.

— Давай сюда мой ранец. Живо. Потерпи, Илларион, ты же мужчина, солдат, а солдат должен быть стойким. — В ответ только стон, словно котенок обиженно пищит.

Началов обернулся быстро. Не успел Шестаков договорить, как рядом с ним опустился его ранец. Прапорщик извлек свою походную аптечку. Здесь с одноразовыми шприцами и уж тем более со шприц-тюбиками имелись определенные проблемы, так что приходилось обходиться по-другому. Он извлек стерилизатор, вооружился шприцем и ампулой с морфином. Не прошло и минуты, как сделал раненому укол.

— Так, сейчас ему будет полегче. Никита, наложи повязку.

— Слушаюсь, ваш бродь, — дернув кадыком, ответил солдат.

После этого он вооружился индпакетом и приступил к перевязке. Причем действовал предельно аккуратно, можно сказать, даже нежно. Вот так. Крестьянский сын и дворянчик, но война их сблизила и сделала друзьями. Началов вообще всегда и во всем проявлял заботу о парнишке. Так что ничего удивительного в том, что поднявший на него руку полковник оказался тут же убитым. Хорошо хоть…

— Вот это мы удачно сходили.

Шестаков ошалело смотрел на завалившегося на заднем сиденье офицера в генеральском мундире. Нет, он, конечно же, надеялся захватить какого-нибудь штабного, но чтобы вот так… Интересно, кого это им посчастливилось прихватить? Единственно, в чем уверен, так это в том, что перед ним не Макензен. Но однозначно кто-то очень важный. Интересно, если он так важен, то отчего тогда у него охрана такая несерьезная?

Вообще-то это как сказать. Территория полностью контролируется австро-германскими войсками. Про разведывательно-диверсионные группы тут пока еще слыхом не слыхивали. Партизан, как было в Великую Отечественную, нет и в помине, скорее уж, наоборот, вполне дружественная территория. Так что охрана очень даже солидная. И потом, ну не с ротой солдат ему ездить.

— Рябов.

— Я, ваш бродь.

— Живо организуй носилки для Ильина и для немецкого генерала. Некогда ждать, пока он в себя придет. Да и сомневаюсь, что его превосходительство сможет нормально бежать. А нам уходить нужно, и срочно. Давай поворачивайся.

— Слушаюсь.

Уже через две минуты группа бодро уходила в глубь леса, увлекая с собой носилки с пребывающим в наркотической эйфории Ильиным и обеспамятевшим германским генералом. В арьергарде двигался унтер Рябов с двумя бойцами. Случись погоня, а этот вариант Шестаков не отметал, им предстояло прикрывать отход группы. В принципе при наличии портфеля с документами прапорщик, не задумываясь, пустил бы генерала в расход. Ему его люди намного дороже. Но вот бросить Ильина он никак не мог.

По сути, сейчас Шестаков проходил очередной экзамен в глазах подчиненных. Он частенько повторял, что вера, его императорское величество и Отечество — это замечательно, но они сражаются в первую очередь друг за друга, и своих бросать — последнее дело. Он еще не знал, как будет вытаскивать парня за линию фронта, но точно знал, что оставит его только в самом крайнем случае…

…Вот она, зараза такая! Шестаков выронил извлеченную пулю на землю. Хорошо хоть больших бед не наделала. Хотя-a. Все в этом мире относительно. Ранение брюшной полости по определению не может быть легким. Правда, в данном конкретном случае, конечно, все могло быть хуже. Впрочем, даже с учетом его обширного опыта в полевой хирургии Шейранову пришлось ой как непросто.

Ведь полевая хирургия не подразумевает прямую трактовку этого слова. Ему же пришлось оперировать под открытым небом, при свете фонарей. Нет, они, конечно же, соорудили нечто вроде палатки, иначе на свет слетелись бы насекомые, и никто бы с этой напастью не справился. Но, слава богу, плащи с собой были у всех, и укрытие получилось вполне достойным. Ну так. Пойдет, в общем. Главное, чтобы парень выдержал. Пулю Шестаков уже извлек, теперь нужно заняться последствиями ее проникновения.

— Иван Викентьевич, как там у вас? — снаружи послышался голос поручика.

— Пулю извлек. Начинаю штопать и чистить. Федор Анисимович!

— Все делаем, ваш бродь, все, как вы сказали, — тут же раздался голос унтера, причем по интонации было заметно, что он готов хоть луну с неба достать, если потребуется.

— Добро. Будьте готовы марлю передать. Что вам удалось выяснить, Сильвестр Петрович?

— Вы поймали удачу за хвост, иначе и не скажешь. Знаете, кого вы захватили?

— Сильвестр Петрович, я бы попросил без загадок. Признаться, мне сейчас приходится сосредотачиваться на другом. Пот!

Исполняющий обязанности операционной сестры Началов довольно сноровисто промокнул лоб Шестакова. Прапорщик приподнял голову, подставляя закрытые глаза, и сообразительный солдат обтер и их. Теперь проморгаться, восстановить зрение, и снова за дело.

— Прошу прощения, — между тем продолжал поручик. — Генерал фон Сект, начальник штаба Одиннадцатой армии Макензена. Направлялся на передний край для рекогносцировки после первого дня наступления. Убитый — полковник Ланге, занимающий должность генерал-квартирмейстера.

— У германцев сложности с генералитетом?

— Как, к сожалению, и у нас. Только мы не стесняемся с раздачей генеральских званий, а кайзер предпочитает обождать, пока кандидат не докажет свою компетентность.

— Разумно. Значит, мы лишили Макензена двоих его ближайших сподвижников.

— Это точно. А еще заполучили в свои руки карту с подробной расстановкой сил и средств и кучу документов. По сути, в наших руках весь план действий Одиннадцатой армии.

— Та-ак. Интересно, йожики курносые. Бумаги и генерала нужно срочно переправлять за линию фронта. Давайте сделаем так, Сильвестр Петрович, вы сейчас подготовите донесение с выжимкой из захваченных документов. И сделаете приписку по поводу необходимости вывоза господина генерала. После этого выдвигаетесь на известную вам полянку. Утром мы выпустим голубей, и к назначенному сроку аэроплан прилетит за фон Сектом. Так мы не потеряем время, разве только изрядно устанете, но это нормально.

— Согласен.

— Рябов, давай сюда марлю. Значит, так, Анисимович, слушай меня внимательно, — когда унтер скользнул в импровизированную операционную, заговорил Шестаков. — Берешь с собой одного бойца, и вместе с поручиком ведете генерала на полянку. Но если вдруг возникнет опасность, что его освободят или у него появится возможность сбежать, бей сразу.

— Это…

— Да. Наповал. Невзирая на чины. Если поручик… Если тебе даже покажется, что он недоволен уничтожением генерала, и уж тем более попытается помешать, кончай и его. Не гляди на меня так. Здесь-то он нам ничего не сделает, а вернемся, глядишь, и под трибунал загремим за убийство пленного генерала. Мне ваши жизни дороже, чем все эти генералы, вместе взятые. И за поручика не переживай, война все спишет.

— Ясно, ваш бродь, — нервно сглотнув, ответил унтер.

— Вот и хорошо, что ясно. Привезенный аэропланом груз доставишь сюда. Здесь будет наш базовый лагерь, сюда мы и вернемся. Тяжко придется, но вы уж потерпите. Отправляйтесь налегке, получится по полста кило на брата. Ну уж как-нибудь донесете груз.

— Ничего, сдюжим, мы мужики крепкие.

— Вот и ладно.

— Ваш бродь… — подал голос Началов, когда унтер покинул палатку.

— Не переживай, Никита, мы уж что-нибудь придумаем, чтобы, если что, никто не докопался до истины.

— Та я не про поручика. Кто не с нами, так и черт с ними! Ларион… — Отмахнулся ветеран.

— А-а, вон ты чего. А я уж подумал, что ты о трибунале тревожишься. Насчет Иллариона не знаю. Вроде штопаю по уму, и организм у него достаточно сильный. Но крови он много потерял. Опять же условия ему нужны, тепло, мягкая постель, уход.

— Это я все устрою.

— А еще ему печенка нужна, чтобы кровопотерю побыстрее восстановить.

— А печенку-то любую?

— Абсолютно.

— Ну, это не беда. Петли расставлю, кого-нить обязательно поймаю.

— Не знал, что ты охотник

— Та какой охотник, ваш бродь, так баловались по детству в лесу, — отмахнулся Началов.

— Ясно. Свет.

Бирюков, у которого затекла рука, встрепенулся и поправил положение фонаря. А может, и заслушался, столько всего интересного тут прозвучало. И еще это указывает на безмерное доверие со стороны их благородия. Ну что же, пусть слушает и делает выводы, но и про свои обязанности не забывает.

— Пот.

Началов сноровисто обтер лоб прапорщика. Тот, по обыкновению, проморгался, помянул недобрым словом дрянное освещение, полевые условия, припомнил чью-то мать и вернулся к работе. Нужно заканчивать. Глядишь, парнишка выкарабкается. Очень уж серьезно ему досталось. Они несколько часов уходили от возможной погони, петляя и путая следы, как зайцы, чтобы не навести противника на их базовый лагерь. И все это время паренек трясся на носилках, истекая кровью…

* * *

«Считать предоставленные вами сведения достоверными не имею возможности, тчк Имеется ли подтверждение из иных источников, тчк Генерал артиллерии Иванов».

Аппарат прекратил перестук, и телеграфист, оторвав бумажную ленту, протянул ее генералу. При этом он всячески старался изображать из себя мебель. Нет, командующего любили и уважали, знали и о его заботливом отношении к подчиненным. Но те, кто знал его поближе, предпочитали не вызывать его неудовольствия, когда он был во взвинченном состоянии.

— Оч-чень интересно, — прочитав телеграмму, сквозь зубы процедил Брусилов. — Они что же, за все это время не смогли захватить языка на участке Третьей армии? — Командующий бросил взгляд на своего начальника штаба генерала Ломновского.

— Я связывался с начальником штаба Третьей армии генералом Добровольским и поделился с ним имеющимися у нас сведениями. Но или они так и не удосужились проверить эти данные, или у них ничего не вышло. Никто не хочет докладывать наверх о своих неудачах.

— Пишите, — обратился Брусилов к телеграфисту. — Я располагаю достоверными сведениями, что главный удар будет произведен на участке Третьей армии, в районе Тарнов — Горлица. На территории противника захвачен начальник штаба Одиннадцатой германской армии, с картами и документами. Для их переправки вылетел аэроплан. Однако считаю, уже сейчас необходимо сосредоточить резервы на указанном участке для проведения контрудара. Пассивная оборона может привести к прорыву фронта. Генерал кавалерии Брусилов.

— Думаете прислушается? — с явным сомнением поинтересовался Ломновский.

— Вот эта бумажка, — Брусилов тряхнул телеграфной лентой, зажатой в кулаке, — уже официальный документ. Господи, у нас с Рузским, конечно, имелся целый ряд противоречий, но ей-богу, лучше бы его назначили командовать нашим фронтом.

— И тогда неизвестно, что бы было на Северо-Западном, — покачав головой не согласился Ломновский. — Николай Владимирович умный, достаточно решительный и гибкий командующий. Стоит признать, что во многом благодаря его стараниям зимняя кампания этого года не принесла германцам успеха.

— Я этого как раз и не отрицаю. Но в настоящий момент меня волнует обстановка на нашем фронте. Я связывался с начальником штаба фронта… — Брусилов замолчал, явно пытаясь скрыть свою досаду.

— И что Драгомиров?

— Он пытается достучаться до Иванова, но безрезультатно.

В этот момент вновь ожил телеграф, начав набивать сообщение из штаба фронта. Брусилов сосредоточился было на бегущей полоске, но его отвлекли.

— Разрешите, ваше высокопревосходительство? — В телеграфную вошел статный подполковник из штаба и вытянулся в струнку.

— Слушаю вас, — произнес командующий.

— Сводка по фронту армии.

— Докладывайте.

Брусилов не без интереса посмотрел на подполковника. Тот выполнял приказ, согласно которому должен был докладывать обстановку на фронте каждые два часа. В случае же резкого изменения обстановки — незамедлительно. Признаться, Алексей Алексеевич невольно бросил взгляд на часы, мирно тикающие на стене. Но тут же успокоился, это был просто очередной доклад.

— Ситуация на фронте продолжает оставаться вполне стабильной, — заговорил подполковник. — Все атаки противника отбиты без особого труда и потерь с нашей стороны. Командиры полков особо отмечают эффективность массового минирования подходов к позициям противопехотными фугасами и самострелами. Даже на участке Двадцать второго корпуса у Козювки противник не проявляет присущей ему активности и упорства. Имеется множество докладов о том, что наблюдается практически беспричинное залегание наступающих цепей при первых же выстрелах со стороны наших позиций.

— Что скажете, Петр Николаевич? — обратился Брусилов к Ломновскому.

— Вряд ли это хитрость со стороны противника, причем повсеместная. Минирование подходов — новшество — и противодействовать ему пока возможно только массированной артиллерийской подготовкой по всем подступам к нашим позициям, что влечет перерасход боеприпасов.

— И даже несмотря на это, солдаты все равно боятся идти в атаку на фугасы. Оторванные руки и ноги — зрелище не для слабонервных, — задумчиво произнес Брусилов, читая ответ командующего фронтом, а потом протянул ленту начальнику штаба: — Ознакомьтесь. Его высокопревосходительство советует нам озаботиться обстановкой на нашем фронте. Но будет готов вернуться к данному разговору: после личной беседы с генералом фон Сектом. Что-то еще, господин подполковник?

— Поступило сообщение от полковника Пархомова о том, что в районе Дукельского перевала над территорией противника немецкий аэроплан сбил нашего летчика.

— Та-ак. Это тот самый аэроплан, который мы отправляли за генералом фон Сектом?

— Я связался с нашим авиаотрядом, и все указывает на то, что это именно так, — подтвердил подполковник.

— Они могли выжить? — вновь поинтересовался Брусилов.

— Исключено. Из доклада Пархомова следует, что высота была слишком большой.

— Нда. Передавайте, — это уже телеграфисту. — Только что получил доклад о том, что аэроплан с генералом фон Сектом на борту был сбит над территорией противника. Выживших нет, захваченные документы остались в руках противника. Продолжаю настаивать на необходимости активной обороны и организации контрудара в районе участка Горлица — Тарнов. Генерал кавалерии Брусилов.

Ответ не заставил себя ждать. Генерал Иванов не собирался принимать решение, основываясь на непроверенных данных. Его же разведданные не позволяют однозначно судить о направлении главного удара. В этой связи он вынужден ждать, пока противник не вскроет свои намерения более явно.

Оставаться в телеграфной после того, как разговор был окончен, смысла не было. Поэтому оба генерала направились в кабинет командующего. Вообще-то у Ломновского забот хватало. Но раз уж командующий не посчитал нужным его отпустить, то он последовал за мрачным, как туча, Брусиловым.

— Вот так, Петр Николаевич, — опускаясь в свое кресло, произнес командующий. — Хотел бы я знать, что это — глупость или раздутое самомнение. Я уже почти две недели пытаюсь до него достучаться, и все бесполезно. Видишь ли, противник должен более явно вскрыть свои намерения.

— Но что мы можем поделать в данной ситуации, Алексей Алексеевич? Командующий принял решение, и нам остается только надеяться, что Радко-Дмитриев выстоит.

— Невозможно выстоять в пассивной обороне. А Радко-Дмитриев спрятал голову в панцирь, как черепаха, и хочет переждать бурю. Но это прямой путь к поражению.

Если противнику противодействовать только упорной обороной, рано или поздно он прорвет фронт. Макензен уже вторые сутки рвется вперед, и я уверен, ситуация там ухудшается с каждым часом. Вы же связывались с Добровольским, какая там вообще обстановка?

— Ситуация очень серьезная. Противник вклинился в оборону на участке Горлица — Громник. На момент нашего разговора германцы частично овладели второй линией обороны. Если ничего не предпринять, то предполагаю, что сегодня Макензен полностью овладеет второй линией.

— И что Радко-Дмитриев? Они готовят еще одну линию обороны? Подтягивают свои резервы для проведения контрудара? Что они вообще предпринимают?

— Насколько я понял, Радко-Дмитриев требует от командующего подкреплений и в то же время раздергал свои резервы в латании дыр. Третья армия провела ряд незначительных контрударов и благодаря этому пока держится. Но сейчас у них остался последний резерв, кавалерийский корпус, который находится при штабе.

— Та-ак. Нарыв уже практически назрел и вот-вот лопнет. В какой-то момент солдаты не выдержат и начнут сдаваться в плен сотнями и тысячами. Я не знаю, отчего так происходит, но в этой войне просто поветрие какое-то сдаваться в плен полками и даже дивизиями. Похоже, если Иванов будет бездействовать еще сутки, много, двое, Макензен прорвет фронт. А учитывая то, насколько стремительно действует германская армия, выходя на оперативный простор, это будет крах. Угроза окружения практически всего нашего фронта слишком явная.

Брусилов в сердцах бросил на стол карандаш, который, прокатившись по бумагам, ударился о перекидной календарь. После этого генерал поднялся и, явно нервничая, прошелся по кабинету, двигаясь стремительно и порывисто. Наконец, он взял себя в руки и встал у окна, глядя во двор штаба, по которому сновали офицеры и нижние чины, каждый занятый своим делом.

— Разрешите, ваше высокопревосходительство, — адъютант командующего замер при входе, выказывая образцовую выправку.

— Что там еще, Виктор Семенович?

— Ротмистр Рогозин с докладом.

— Пригласите.

Брусилов вернулся за стол, окончательно взяв себя в руки. Одно дело, когда тебя видит начальник штаба, можно сказать, сподвижник и вообще генерал. И совсем другое, когда это ротмистр. А еще появление Рогозина могло означать какое-то изменение в обстановке. С одной стороны, отделение под командованием прапорщика Шестакова в настоящий момент занималось разведкой, но в то же время его работу курировала контрразведка.

— Ваше высокопревосходительство, только что прибыл доклад от поручика Чиркова.

— Он не сильно злоупотребляет своими голубями? Эдак и без связи останется.

— Голубей нужно менять достаточно часто, чтобы они не привыкли к новому месту. Аэроплан же доставил им свежих.

— Ясно. Что-то интересное? Захватили еще одного генерала?

— Никак нет. Генерал им больше не попадался.

— Жаль. Очень жаль, потому что фон Секта мы не уберегли. Буквально только что прошел доклад, что наш аэроплан был сбит над территорией противника.

— Я уже в курсе, ваше высокопревосходительство.

— Так что там у вас?

— Поручик Чирков докладывает, что их группа подготовила к подрыву три моста на стратегическом направлении и к концу дня закончит минирование еще двух, которые можно использовать в качестве запасных маршрутов. Таким образом, группа может полностью блокировать железнодорожное сообщение со станции Новый Сандец в какую бы то ни было сторону. И для переброски войск на юг, в частности. Я думаю, в этом случае сообщение будет прервано минимум на неделю.

— Отчего же они не взорвали эти мосты уже сейчас? — удивился Брусилов.

— Как следует из доклада Чиркова, Шестаков опасается, что, в случае если они взорвут мосты, Макензен может решить, что его вынуждают атаковать на прежнем участке, и может изменить свои намерения, о которых нам сейчас известно все.

— Нда-а. А этот прапорщик прямо стратег. Для нас было бы подарком, если бы Макензен решил изменить направление основного удара. Но к сожалению, это не произойдет ни при каких условиях. Этому не помешало бы и благополучное прибытие фон Секта к нам. Германцы уже израсходовали практически все снаряды, чтобы прорвать фронт, понесли серьезные потери, вклинились в линию обороны Третьей армии. Теперь у Макензена есть только один путь — вперед, и только вперед, пока остается такая возможность.

— Я так понимаю, в штабе фронта не прислушались к вашим рекомендациям, ваше высокопревосходительство? — поинтересовался Рогозин.

— Не в штабе, а лично командующий, — задумчиво поправил ротмистра Брусилов. — Господин ротмистр, насколько может быть достоверной информация, полученная от поручика Чиркова? Только хорошенько подумайте, прежде чем ответите.

— Что именно вас интересует?

— Все. Но в особенности то обстоятельство, что они сумеют помешать маневру Макензена. Я могу быть уверенным, что немцы не смогут перебросить резервы на участок нашей армии?

— Но вы сами только что…

— Я помню, что я только что сказал. Ответьте на мой вопрос.

— Сведения абсолютно достоверны, ваше высокопревосходительство. В случае если бы Чирков хотя бы усомнился в чем-то, он должен был указать на это условной фразой. Но в его донесениях пока встречаются только знаки, свидетельствующие о том, что нам следует верить написанному. А в преданности поручика и в его профессионализме я не сомневаюсь. Мы вместе уже не первый год.

— Благодарю. Итак, Петр Николаевич, что мы имеем? — Брусилов вновь обратился к начальнику штаба. — Передовые части нашей армии без труда сдерживают не такое уж и упорное наступление на перевалах и под Козювкой. В случае если Макензен все же решит начать переброску войск на наш участок фронта, сделать ему это будет довольно проблематично. Во всяком случае, у нас появится время, чтобы на это среагировать. Хотя я и уверен, что этого не случится. Германцы основательно увязли в этом прорыве, тем более что успели достигнуть кое-каких успехов.

— Алексей Алексеевич, я не думаю…

— Мое решение и моя ответственность, Петр Николаевич. Я не могу стоять в стороне и наблюдать за тем, как обрушится фронт из-за халатности и близорукости командующего.

— Но у нас фактически нет времени на проработку всей операции. Прорыв может произойти в любой момент.

— Понимаю. — Брусилов нажал на кнопку вызова и, когда в кабинет вошел адъютант, приказал: — Немедленно известите командиров корпусов, что я назначаю совещание на семнадцать ноль-ноль. Кроме этого, вызовите на совещание командира и начальника штаба Четвертой дивизии.

— Слушаюсь, — лихо мотнув головой, словно конь на водопое, адъютант тут же скрылся за дверью.

— Что вы задумали, Алексей Алексеевич? — удивился Ломновский.

— Ничего особенного. Как говорят у нас на Руси — или грудь в крестах, или голова в кустах. Разумеется, Корнилов для этого подошел бы куда лучше, у него настоящий талант увлекать людей в атаку, даже самую безнадежную. Но и Антон Иванович не многим ему уступит. Хотя его «Железных стрелков» изрядно разбавили, костяк там крепкий. Деникин как раз закончил формировать свою Четвертую дивизию, и она полностью укомплектована.

— То есть вы хотите отправить Радко-Дмитриеву подкрепление?

— Чтобы он раздергал на латание дыр еще и дивизию Деникина? Нет уж, увольте. Разрозненное введение в бой отдельных подразделений приведет только к тому, что противник будет иметь возможность их уничтожить по отдельности. Необходимо собрать единый кулак и нанести решительный удар. Только так, и никак иначе.

— Но… Вас могут отдать под суд.

— Петр Николаевич, нас следует расстрелять, если мы, зная то, что знаем, не предпримем контрмер. Положить сотни тысяч жизней русских солдат в прошлом году только ради того, чтобы в этом откатиться обратно, опять же теряя людей, за которых мы отвечаем перед богом. Я не имею возможности переубедить Иванова. Уверен, что если обращусь непосредственно к главнокомандующему, то вновь ничего не добьюсь. Не поможет и просьба к императору. Но, проявив своеволие, я могу помешать Иванову пустить все под откос.

— Но Антону Ивановичу раньше приходилось биться только с австрияками, а они германцам в подметки не годятся, — вновь проявил нерешительность Ломновский.

— Ерунда. Я верю в него, да и в его начальника штаба. Марков из молодых, да ранних, ему бы на плечи генеральские погоны, а кое-кого в отставку. Ну да ладно. Я понимаю, что вы сейчас считаете мои действия авантюрой, на деле же это маневр. Да, дерзкий, неожиданный, но маневр. И вместо того чтобы препираться, давайте лучше за оставшиеся три часа до начала совещания попробуем придумать какой-нибудь удобоваримый план.

— За три часа?

— Ну, не дает нам Макензен времени на раскачку, что ты тут поделаешь, — откинувшись на спинку кресла, развел руками Брусилов.

— Могу я хотя бы поинтересоваться, как вы это видите, Алексей Алексеевич? — сдаваясь, поинтересовался начальник штаба.

— С наступлением темноты Четвертая дивизия грузится в эшелоны и перебрасывается под Горлицу. Вот в этот лесной массив. — Брусилов раздвинул шторы, прикрывающие висящую на стене карту, и указал место сбора дивизии. — Германцы ведут воздушную разведку, поэтому ночную переброску не обнаружат. Артиллерийскую бригаду дивизии мы усилим парой батарей полевых гаубиц. Все орудия установим на железнодорожных платформах. Так что артиллерия пойдет в последнюю очередь и выдвинется из Самбора на рассвете. Вместе с ней отправится и вновь сформированный ракетный дивизион.

— Если я правильно понимаю, то вы хотите использовать предложение Шестакова, касающееся подвижной батареи.

— Да. Только в больших масштабах. И в основном ставку лучше бы сделать на ракетный дивизион. Если вы помните, то эти снаряды просто ужасающе воют. Так что при всем своем маломощном заряде они сыграют свою роль в психологическом плане. Хотел я их использовать для прорыва на перевалах, ну да чего теперь-то. После короткой артиллерийской подготовки в дело вступает Четвертая дивизия. И я очень надеюсь, что за ней закрепится название «Железной», так же как за отдельной бригадой, на базе которой она была создана. Вот такой план. Вчерне.

— Хм. Я бы еще предложил усилить дивизию Деникина хотя бы одной кавалерийской бригадой, — помяв подбородок и не отрывая взгляда от карты, задумчиво произнес Ломновский. — Можно взять казаков у Каледина. Он как раз неподалеку, и бригада вполне сможет добраться до места сосредоточения самостоятельно. Тут только половина конного перехода.

— Ну что же, разумно. Остается подумать, как этой идее придать удобоваримый вид. И боюсь, что чуть ли не самым сложным будет решение вопроса с железнодорожным транспортом.

* * *

— Ну что, друзья, позвольте вас поздравить. Наше концертное выступление пришлось германцам по вкусу. Правда, железку уже к утру восстановят, но это им мало чем поможет.

Передал телефонную трубку Репину, который сразу приложил ее к уху, и тут же на его лице появилась кислая мина. Вот так всегда, чуть что интересное, так сразу же трубку из рук рвут, а как муть какая, бери и слушай. Поэтому он, так же как все, внимательно посмотрел на Шестакова. Не дал послушать, так пусть хотя бы расскажет.

— А поконкретнее нельзя, Иван Викентьевич? — Это уже поручик Чирков выражает свое нетерпение.

— Можно и поконкретнее. Макензен решил задействовать последние резервы и начал переброску войск на передовую. Те два эшелона, что мы с вами отправили под откос, как раз и занимались переброской войск. В результате диверсии погибло триста сорок два человека. Девятьсот тридцать три получили ранения и госпитализированы. Ну что же, друзья, неплохо. Очень неплохо.

В ответ на эти слова бойцы начали недоумевающе переглядываться и чесать в затылках. Сразу заметно, что ожидали куда большего эффекта. Ведь два больших эшелона с вагонами, битком набитыми солдатами, отправили под откос. Картина была такой, что, казалось бы, никому там не выжить. Оба места были очень удобными для диверсии. В обоих случаях спуск и поворот дороги. Так что с рельс сошли все вагоны. Грохот и ор стояли такие, словно наступил конец света.

— Ну чего удивляетесь? — обвел взглядом бойцов поручик Чирков. — Вы же хлебнули передовой, сами знаете, как там бывает. Пушки садят так, что кажется, никто не выживет, а поднимаешься в атаку, по тебе начинают стрелять. Так и тут. Но вы подумайте о другом. Макензен ведь все равно направит туда резервы, а значит, добираться они будут всю ночь и утром усталые пойдут в атаку. А что такое усталый солдат, я вам рассказывать не буду.

— И вы абсолютно правы, господин поручик. Но решение принято другое, — возразил контрразведчику Шестаков. — На железной дороге выставят серьезную охрану, и переброска начнется, как только восстановят дорогу. Макензен тоже прекрасно понимает, что значит утомленный солдат. Кроме переброски на передовую, ему понадобится какое-то время для рассредоточения и ввода в бой своего последнего резерва. А это значит, что мы не просто нанесли серьезный урон, а сорвали начало утреннего наступления. Глядишь, может, именно эта пара часов поможет нашим организовать контрудар.

— Ваш бродь, так, может, рванем наши заряды под мостами? — возбужденно произнес Бирюков.

— А к чему? Все эти мосты не имеют никакого отношения к подводу подкреплений на передовую. Закладки делались на случай, если Макензен задумает перебросить войска на другой участок. А просто так рвать мосты я не желаю. Мы с вами знаем, что эти мосты заминированы, и, случись необходимость, мы сможем этим воспользоваться. Потом.

— Боюсь, что если германцы прорвут-таки фронт, то от этих закладок будет мало проку, — не согласился поручик.

Он уже не удивлялся тому, что Шестаков всякий раз, когда у него была такая возможность, старался разъяснить подчиненным, что и как. Наблюдая за диверсантами, Чирков даже пришел к выводу, что осознание степени важности предпринимаемых деяний способствует тому, что солдаты подходят к делу более ответственно. С душой, что ли. Если можно так выразиться по отношению к убийству себе подобных. Поэтому и сам старался разъяснить бойцам свое видение ситуации.

— Это как? — тут же поинтересовался унтер Рябов.

— А вот как. Если германцы смогут прорвать фронт, то боюсь, что нашим придется драпать так, что пятки сверкать будут, — невесело ухмыльнулся поручик.

— В таком случае надо помешать Макензену подвести резерв. Все нашим легче будет, — убежденно произнес Бирюков.

— У нас не так много взрывчатки, чтобы проделать это еще раз.

— Снять ее с тех мостов, которые сейчас рвать не думаем.

— Успокойся, Савелий, и вы все тихо! — подняв руку, успокоил заволновавшихся бойцов прапорщик. — Сейчас идти на железку — это верная смерть. Но мы свое дело сделаем.

— И что вы предлагаете? — не скрывая интереса, спросил поручик.

— А мы захватим германскую батарею. Ту, что в десяти верстах от нас. А потом расстреляем очередной германский эшелон. Даром, что ли, артиллеристы учили нас обращаться с пушками. Оно, конечно, не с германскими, а с австрийскими, ну да пушка, она и есть пушка.

— Нас только двенадцать, — напомнил поручик.

— Ничего. Мы их потравим, как крыс, — похлопав по висящей на боку фляжке, успокоил прапорщик. — Спокойно, братцы. Спокойно. Честно нужно воевать с тем, кто честно воюет с тобой. А германцы воюют нечестно. Травят солдат газами. Хотите знать как? А просто. Открывают баллоны и выпускают отраву по ветру, и, когда та отрава добирается до окопов, спасения от нее, считай, нет. Люди начинают задыхаться. Мало того, газ разъедает легкие, и человек начинает кашлять кровью, а потом умирает. И вы, господин поручик, должны были об этом слышать.

— Разумеется, я об этом слышал. Но ведь это было на французском театре действий.

— Вы думаете, германцы постесняются применить газ против нас? Да они нас и за людей-то не считают. Австрийцы — они другие хотя бы потому, что в их империю входят самые различные народы, в том числе и славянские, и они не могут вести себя по-свински. А германцам плевать на нас.

— Поэтому вы не стали травить австрийских солдат, когда уничтожали их батарею?

— Именно, господин поручик. Ладно, в любом случае я это сделаю лично, и совесть каждого из вас останется чиста. Репин, сворачивай связь. На тебе и Бирюкове — обнаружение телефонного провода, идущего на батарею, и готовность его перерезать, как только возникнет необходимость.

— Слушаюсь, — в один голос ответили солдат и вольноопределяющийся.

— Все братцы. Времени мало. Выдвигаемся.

Не сказать, что бойцам пришлась по душе идея травить противника ядом. Но с другой стороны, и возражать особо они не стали. Разве только поручик пытался переубедить Шестакова, но не преуспел на этом поприще. Что же касается прапорщика, то для себя он уже давно все решил, и уничтожение одной из батарей таким незатейливым способом им предусматривалось изначально.

Ну не могли германцы выставить батареи колесо к колесу или хотя бы в пределах видимости одной от другой. Обязательно найдется лесок или холм, который скроет какую-нибудь батарею от постороннего взора. И разумеется, он оказался прав. Они успели изрядно полазать по прифронтовой полосе, где Шестаков и присмотрел одну из батарей в качестве жертвы. Артиллеристы располагались чуть в стороне от участка сосредоточения основных усилий армии Макензена, а потому там плотность войск, и артиллерии в частности, была не такой высокой.

Все прошло как по нотам. После полуночи Шестаков в паре с прикрывающим его бойцом пробрался к полевой кухне. Неподалеку были разбиты палатки, в которых отдыхали артиллеристы. А также парочка часовых, которые безбожно нарушали устав караульной службы, сойдясь в сторонке от кухни, чтобы поболтать и выкурить по сигарете.

Шестакову оставалось только пробраться к полевой кухне, откинуть крышку бака и вылить в него содержимое фляжки. Всего один литр жидкости не смог заметно повлиять на уровень воды, заблаговременно залитой в бак поваром…

Нда. Ну и чем он лучше их? От газов смерть, конечно же, мучительная, но кто сказал, что смерть от яда не так страшна. Скрючившиеся в рогалик солдаты, стенающие о помощи и сучащие ногами, хрипы и рыдания еще недавно здоровых мужиков. А в артиллерию худосочных не берут по определению. Картина эта явно не для слабонервных. И хотя ему довелось повидать немало всякого, Шейранова передернуло от деяния своих рук.

Так чем же он лучше? Да ничем. Это, мать ее, война, во всем ее неприглядном виде. А что до самокопаний, то просто нужно помнить, что, когда поступит приказ, эти солдаты, не задумываясь, используют ядовитый хлор против тебя. Как сделали они это совсем недавно у бельгийского городка Ипр. Пусть не эти самые, но и эти не стали бы возражать.

Люди начали падать в корчах примерно через два часа после завтрака. Как Шестаков и предполагал. К этому времени пищу успели принять все, а повар с помощниками даже приступили к готовке обеда. Батарея легких семидесятисемимиллиметровых пушек произвела несколько залпов по невидимой цели.

А потом началось. Первыми скрутило повара и его помощников. Дальше отрава действовала, подобно урагану. Наблюдая за происходящим в бинокль, Шестаков не мог не отметить, что все четверо офицеров во главе с командиром также отравились. Похоже, они питались с солдатами из одного котла. Гауптман попытался доложить о происшествии по телефону, но не смог ничего поделать, потому что связь была уже перерезана.

Они шли по территории батареи, держа на изготовку «маузеры» с пристегнутыми кобурами, готовые в любой момент открыть огонь по противнику. Вот только в этом не было никакой необходимости. Никто не собирался оказывать им сопротивление. Неподалеку гремели орудия других батарей, посылающих смерть по невидимым целям, и никто не обратил внимания, что батарея за леском прекратила огонь. В конце концов, идет война, и мало ли какое распоряжение они могли получить.

Шестаков подошел к командирскому навесу и посмотрел на скрючившегося на земле офицера. Нда. Все же мир тесен, а военные пути и впрямь способны переплетаться в причудливую вязь. Гауптман Ридель, тот самый, с которым они повстречались не так далеко отсюда несколько дней назад. Прапорщик опустился на колено и вогнал нож в спину, целя точно в сердце. Отравленный никак не отреагировал на отточенную сталь, развалившую ему сердце. Разве только в последний раз вздохнул. И, как показалось Шестакову, облегченно.

— Унтер, — позвал Шестаков, проверив всех четверых, оказавшихся на пункте управления.

— Я, ваш бродь, — мрачно отозвался Рябов.

— Провести контроль. Сделайте это четко и быстро.

— Слушаюсь. Ну, чего замерли, как стельные коровы? Шевелитесь. Не видите, мучаются грешные.

Еще через полчаса группа уходила, уводя с собой два орудия и по одному боекомплекту в передках. Все оставшиеся боеприпасы и орудия заминировали, и те должны были подорваться примерно через полчаса. Ну а если кто обнаружит диверсию и предотвратит ее, невелика беда. Главное — успеть осуществить задуманное.

Группа успела отдалиться от места примерно на восемь верст, когда сзади раздался мощный взрыв. Что же, у германской армии теперь на четыре орудия и на тысячу-другую снарядов меньше. А вскорости враги понесут новые потери, уж Шестаков-то постарается.

Прапорщик остановил лошадь и замер, вслушиваясь в происходящее где-то за холмами, на переднем крае. Заметив это, остановил свою лошадь и поручик Чирков. Остальные продолжали движение к намеченной позиции, не заметив ничего необычного.

— Слышите? — поинтересовался Шестаков.

— Да. Похоже, что германцы усилили артиллерийскую подготовку. И еще как. Да сколько же у них снарядов-то?

— Не думаю, что это германцы. Сомнительно, чтобы они успели подтянуть резервы и уж тем более развернуть части для наступления. Скорее всего это наши.

— Да откуда у них столько орудий и уж тем более снарядов?

— А если это ракеты? Ведь когда мы отбывали, их должны были подвезти.

— Да, но не в Третью армию, а в нашу, Восьмую.

— Может быть, Брусилов направил на помощь Радко-Дмитриеву ракетчиков?

— А почему не бригаду или даже дивизию? — недоверчиво хмыкнул Чирков. — Поедемте, не то наши ребятки уже изрядно оторвались.

— Да, вы правы. Нужно торопиться.

Еще через полчаса усталые лошади вынесли оба орудия на заранее намеченный бугор. В версте от него была отчетливо видна железная дорога. Германцы успели уже восстановить путь и сейчас спешно перебрасывали на передний край Двадцатую дивизию, последний резерв Одиннадцатой армии, которому надлежало нанести решающий удар. Эшелоны шли один за другим, с разрывом едва в половину версты.

— Разворачивай орудия, — скомандовал Шестаков. — Сильвестр Петрович, вы наводчиком к первому, я ко второму.

— Принял. Шевелись, братцы, а то что-то германец разъездился здесь.

Хм. Вот ведь! С момента, как их нога ступила на батарею, вся группа пребывала в подавленном настроении, а тут… Глаза горят, энергия — через край. Куда там самым матерым артиллеристам. Орудия изготовили к бою буквально в пару минут. Шестаков, можно сказать, и оглянуться не успел, как затвор с сытым клацаньем запер снаряд в канале ствола. Странные все же люди. Такое впечатление, что вот сейчас они не будут никого убивать, а так, только подарки раздадут на Рождество.

Первые выстрелы, как, впрочем, и ожидалось, ушли в пустоту. У Шестакова с перелетом, у Чиркова с недолетом. Вторым прапорщик дал недолет, а вот поручик попал в один из вагонов, брызнувший в разные стороны щепой и посыпавшимися наружу человеческими фигурками.

Буквально за пару минут они успели уполовинить свой боекомплект, выпустив по два десятка снарядов. Примерно десятка хватило для того, чтобы разбить железнодорожный путь в двух местах. Шестаков четко видел это в панораму. К тому же ни один вагон не ушел под откос. Они просто сошли с рельсов, где-то покосились, но остались стоять. А значит, прежде чем приступить к ремонту, германцам сначала придется убрать вагоны. И как следствие, потерять лишнее время.

Остальные снаряды они выпустили по разбегающимся из остановившихся эшелонов солдатам. Шестаков слишком поздно сообразил, что не мешало бы разбить паровозы. От этого пользы было бы куда больше, чем от пальбы по разбегающейся пехоте. В секторе обстрела их было целых три, и два из них можно было поразить вполне уверенно. До третьего было далековато, а они, артиллеристы доморощенные, на прямой наводке еще туда, сюда, а чуть дальше…

Но не судьба. Очень скоро появился кавалерийский разъезд примерно в полусотню сабель, рванувший в атаку на столь внезапно появившиеся орудия. Не иначе, осуществлял патрулирование железнодорожных путей в целях предотвращения новых диверсий.

Кто сказал, что глупая атака в лоб, чуть ли не сомкнутым строем — это прерогатива русской кавалерии? Вон германская не так чтобы далеко ушла от родимой русской. Прут и сабельками размахивают.

Прапорщик и поручик, не сговариваясь, отдали приказ своим расчетам, довернули орудия. Еще немного, и стволы пушек вновь изрыгнули пламя, отправляя в полет фугасные снаряды. И снова глухое клацанье сменяется раскатистым грохотом, а вдали взметается столб земли. И так, раз за разом, пока после четвертого выстрела не наметилось явное отступление противника.

Храбрая кайзеровская кавалерия позорно бежала с поля боя, нахлестывая своих лошадей. Бог весть, что они там подумали, но не сказать, что понесли столь уж ощутимые потери. Шестаков наблюдал только трех бесхозных лошадей, да еще две лежали на земле.

Ничего удивительного. Одно дело стрелять с постоянным прицелом, это еще туда-сюда. И совсем другое в условиях быстрой смены дистанции. Но как видно, кавалеристы не сообразили, что перед ними самые настоящие мазилы. Вот и ладно. Вот и отлично.

— Все, братцы. По коням, кто как может, и аллюр три креста до леса! — прокричал Шестаков, едва они прекратили стрельбу.

— Орудия нужно уничтожить, — решил подсказать Чирков.

— Да ну их к ляду, — возразил Шестаков, — только время потеряем. А эти вполне еще могут вернуться, или еще кто появится. Уходим, братцы! Живее! Живее!

Глава 9

И снова Киев

— Здравствуйте, Иван Викентьевич, — едва рассмотрев вошедшего, поздоровался владелец оружейной лавки.

Надо признать, что при этом он выказывал вовсе не дежурную любезность, свойственную всем торговцам, а самую искреннюю. Да и могло ли быть по-другому, коль скоро явился тот, чье появление обещало солидную выгоду. Шестаков еще полгода назад сделал предоплату в треть от суммы общего заказа. И даже в случае его гибели лавочник не мог выставить этот товар на продажу, потому как тот не остался бы бесхозным. За ним должно было явиться другое лицо, чьи данные были оставлены торговцу.

Шейранов прекрасно отдавал себе отчет в том, что его подопечный может погибнуть, поэтому и подстраховался на этот случай. Уж больно не хотелось терять редкий и довольно дорогой товар. Несмотря на множество пленных, снайперские винтовки да и сами снайперы были весьма редкой добычей. К тому же оптика, попадавшая в руки русских, нередко имела повреждения. И потом, ну кто в здравом уме пожелает отдать такой дорогой трофей?

Так что, вместо того чтобы надеяться на удачу, Шестаков решил просто купить необходимое. Да, дорого. Но благо со средствами у него пока особых стеснений не было. А на тот случай, если его все же настигнет смерть на поле боя, он оставил имена своих возможных дублеров. Ну, не пропадать же добру.

Мало того, он уже и среди своих бойцов провел разъяснительную работу, что, мол, случись им повстречать такого-то, пусть знают, это его ближайший друг и верить ему можно как самому Шестакову. Отчего тогда не вместе? Так ведь жизнь разбросала, даст бог, еще встретимся.

— Здравствуйте, Василий Григорьевич, — не сумел сдержать улыбку Шестаков. — Если судить по вашему довольному виду, мой заказ вами выполнен в полном объеме. Или только частично?

— Ну что вы, что вы. Все сделано в наилучшем виде, — тут же поспешил заверить лавочник.

— Тогда я обожду, пока вы обслужите своих клиентов, и приступим.

— Ну так что, молодые люди, вы определились? — Лавочник с явным нетерпением обратился к двум студентам, вертевшим в руках «браунинги».

Шестаков в очередной раз подивился тому, что в России продолжают свободно торговать оружием. Вот водку найти — это проблема. Сухой закон-с. А оружие, к примеру, такой малокалиберный «браунинг» покупайте без какого-либо разрешения.

Молодые люди с явным уважением посматривали на вошедшего в лавку подтянутого подпоручика с «Георгием» четвертой степени на груди. Фронтовика и без того видно сразу. Они разительно отличались от гарнизонных офицеров. Взгляд, манера говорить, жесты, походка, все было настолько своеобразным, что спутать их было невозможно. А этот — просто вылитый герой с агитационного плаката.

Ну еще и орден. Ни в какие времена эту награду невозможно было получить не участвовавшему в сражении. Даже когда «Георгия» навешивали за двадцать пять лет беспорочной службы в чине офицера, и тогда ты должен был участвовать хотя бы в одном сражении. А уж согласно положению от тринадцатого года, порядок награждения не терпел никаких кривотолков, только за особые отличия в бою.

— Молодые люди, не надо на меня так смотреть, не то еще, чего доброго, побежите записываться вольноопределяющимися, — не выдержав, ухмыльнулся подпоручик.

— Вы не одобряете тех, кто добровольно отправляется защищать родину? — вскинул подбородок парнишка, что был повыше ростом и, похоже, являлся лидером в этой парочке.

— Они достойны уважения. И в моих словах ни капли иронии. Но к сожалению, в числе вольноопределяющихся, как правило, оказываются самые талантливые из студентов. Господа, я уверен, что вы являетесь студентами Киевского университета.

— Это так, — подтвердил тот же паренек

— Замечательно. Оканчивайте университет, получайте достойное образование и дипломы инженеров, после чего отправляйтесь работать по специальности. Поверьте, солдат у нас хватает. Есть некоторый некомплект в рядах офицеров, но мы с этим справимся. Но вот что нам по-настоящему нужно, так это оружие, боеприпасы, надежный железнодорожный и автомобильный транспорт. Нужны те же сапоги, портянки, штаны и гимнастерки. То есть нужен надежный тыл с налаженным производством. А что такое производство без образованных кадров? Ей-богу, я бы вручал боевые награды тем, кто трудится на заводах и пашнях.

— Редко подобные слова можно услышать от офицера, — невесело ухмыльнулся молодой человек. — Куда чаще можно удостоиться имени тыловых крыс.

— Тот, кто называет тружеников тыла тыловыми крысами, дурак, если не сказать больше. Не так уж трудно быть храбрецом перед лицом врага, имея в руках винтовку или пистолет. Но не так много тех, кто готов явить эту самую храбрость, будучи безоружным. Так что, молодые люди, я очень надеюсь, что эти «браунинги» нужны вам для того, чтобы вы могли без опаски проводить домой барышню и при случае дать отпор распоясавшейся шпане. Но только не для того, чтобы отправиться с ними на фронт.

— Иван Викентьевич, стоит ли так смущать молодых людей? — вступился за молодежь лавочник.

А что такого, коль скоро сам подпоручик готов обождать, пока он не обслужит эту парочку, так отчего бы и не продать пистолеты? Крупный покупатель — это, конечно, хорошо, но ведь курочка по зернышку клюет и сыта бывает.

— Господа, уверяю вас, это великолепный выбор для самообороны, будь то лихой народец или злая собака. Вот и господин подпоручик того же мнения. Патрон не так силен, как на более крупных калибрах, но вам он, по сути, и ни к чему. Вам же носить оружие в городе, а не на охоте. А на расстоянии в пару десятков шагов силы патрона вполне достаточно, чтобы свалить рослого мужчину. Точный бой, удобно лежит в руке, емкость магазина — восемь патронов, слабая отдача, очень подходящая форма для скрытного ношения.

Эка разрекламировал! Шестаков даже призадумался, а не купить ли один такой и себе. Именно для скрытного ношения. Не для боя, а в качестве оружия на самый крайний случай. Хотя этот для подобного все же великоват. А вон тот, что размером едва с портсигар, пожалуй, подойдет. В обойме у него вряд ли больше пяти патронов, но зато его очень легко спрятать. Хм. А ведь хотел же приобрести еще зимой, да как-то вылетело из головы. Нужно устранить этот пробел.

— Вы меня извините, Иван Викентьевич, но я для начала закрою магазин, — выходя из-за прилавка, произнес торговец, едва выпроводив молодых людей с их покупками.

— Подобное приобретение в какой-то мере стало противозаконным?

— Помилуйте. Ничего противозаконного. Просто одно дело, когда покупатель видит табличку «закрыто», и совсем другое, когда он вынужден ожидать, пока я буду уделять время вам. А мы ведь в пять минут не уложимся. Уж поверьте моему опыту, лучше так, чем раздражение посетителя из-за невнимания к его персоне.

— Как скажете, Василий Григорьевич.

Уже через минуту Шестаков направлялся за хозяином лавки в складскую часть магазина. Ничего особенного. Обычное полутемное помещение ввиду глухих стен и скудости освещения. С этим ничего не могла поделать даже электрическая лампочка, яркость у нее, конечно же, получше, чем у керосиновой лампы, но, на взгляд Шестакова, не так чтобы очень.

— Вот ваше богатство. Извольте. Новенькие, прямиком со складов.

С этими словами лавочник подвел подпоручика к ружейным ящикам с маркировкой на немецком языке, с австрийской символикой. И коль скоро прямиком со складов, то наверняка из трофеев, взятых в Перемышле. Просто новенькие образцы русским достались только в этой крепости. Менее вероятен вариант с приобретением через легальные каналы из-за границы. Нет, наверняка с документами у хозяина все в порядке, иначе он не рисковал бы. Однако ноги у этих стволов явно трофейные. Они вполне могли пройти как поврежденные образцы, в результате чего списаны и проданы за копейки интендантской службой. Злоупотреблениями Россию-матушку не удивишь.

Впрочем, ему до этого нет никакого дела. Даже если бы эти стволы были крадеными, он все равно их купил бы. Просто потому что они ему нужны. Вообще-то они сейчас нужны всей русской армии, поскольку потери на переднем крае от огня снайперов просто катастрофические. Если во Франции чуть не на каждый выстрел снайпера отвечают массированным артиллерийским обстрелом, то на русском фронте ввиду снарядного голода ничего подобного нет и в помине. Так что немецким егерям тут сплошное раздолье.

Однако думать о всей армии Шестакову было недосуг. Для этого в России есть император-батюшка, которого в мире Шейранова канонизировали по каким-то там политическим причинам. У его величества есть целый ворох советников. Вот пусть они все вместе и морщат по этому поводу попу, коль скоро не могут думать головой. У него же имеется конкретная цель, и он действует только исходя из нее, считая войну уже проигранной.

— Две дюжины «манлихеров» с оптическими прицелами. Все, как вы просили. Оружие опробовано и пристреляно, — скороговоркой пояснил лавочник.

— Ну, насчет пристрелки это вы погорячились, — возразил Шестаков, беря в руки винтовку и одновременно разбираясь, как к ней крепится прицел.

— Ну, я имел в виду приведено к нормальному бою. Разброс пуль незначительный, выделка стволов просто великолепна.

Угу. Вот в это Шестаков верит с легкостью. Практически любой образец нынешних винтовок годится для переделки ее под снайперский вариант. Хотя… Если быть более точным, то это, пожалуй, относится скорее к образцам, произведенным до войны.

А еще это не распространяется на русскую «трехлинейку». Со стволом-то у нее все нормально, но на точность выстрела влияет слишком много факторов, в том числе и качество выделки остальных частей. А эта выделка и оставляет желать лучшего. Что касается надежности, то «мосинка» зарекомендовала себя с наилучшей стороны. Даже при отсутствии необходимых переделок и доработки. По способности противостоять самому безобразному отношению к себе с этой винтовкой не сравнится ни один иностранец. Но в остальном… Если когда-нибудь появится возможность сравнить тот же «маузер» и «мосинку», обратите внимание, насколько четко работает затвор у первого и как все болтается у второй.

Кстати, эти «манлихеры» не совсем обычные. Что касается механизмов, тут все нормально. Разве только добавилась планка для крепления оптики. А вот ложе претерпело некие изменения. Во-первых, оно изготовлено из березы, что несколько облегчает деревянную часть. Во-вторых, появилась полупистолетная рукоять с вырезанным в верхней части пазом под большой палец. Теперь рука ложится на ложе совершенно органично, и оружие удерживать намного удобнее. Появились небольшие сошки, которые напрочь съели выигрыш по весу. Да еще, пожалуй, и прибавили вместе с прицельной планкой.

Все эти переделки были сделаны по заказу Шестакова. Разумеется, он не мог предоставить четких чертежей, а только рисунки, но плотник или краснодеревщик все исполнил в лучшем виде. Кстати, и в версию по якобы переделке поврежденного в боях оружия также укладывается.

Единственный недостаток — то, что теперь винтовку зарядить пачкой можно только при отсутствии оптического прицела. При его наличии, отстреляв пачку, находящуюся в магазине, дальнейший огонь можно будет вести, заряжая оружие по одному патрону. Как на «берданке». Это несомненное неудобство. К примеру, ту же «мосинку» или «маузер» можно снаряжать по одному патрону, до полного магазина.

Но Шестаков намеренно сделал выбор в пользу «манлихера». И дело тут вовсе не в том, что его группа действует на австро-венгерском фронте и, соответственно, в тылу не будет проблем с боеприпасами. Куда больше его устраивал калибр в восемь миллиметров и, как следствие, более тяжелая пуля.

Повертел в руках винтовку, принял от лавочника оптику и без его помощи довольно быстро разобрался, что тут к чему. Присоединил прицел, приложился. Очень удобно. А главное, мастер четко уловил идею с нащечником на прикладе. Все выполнено не просто с мастерством, но с любовью. Получилось очень прикладисто. Выпускать из рук такую красоту не хочется.

— Ну как? — самодовольно поинтересовался лавочник.

— Василий Григорьевич, у меня просто нет слов. Замечательно.

— Ага. Ну тогда, я надеюсь, свою обычную песню про скидочку вы не заведете.

— На этот раз нет. Вот только особо-то не зверствуйте, — тут же спохватился Шестаков.

— Да что вы, Иван Викентьевич, я по-божески. Правда, цена все же возросла. Я ведь тогда вам навскидку говорил, а это дело такое.

— Это-то я понимаю. Таких красавиц две дюжины?

— Как в аптеке.

— А что с глушителем и переделкой патронов?

А вот это, кстати, уже не совсем законно. Конечно, официального запрета на продажу приборов для бесшумной стрельбы нет. Просто законы пока запаздывают за этим новшеством, которое к тому же еще не нашло большого распространения. Однако время военное, да еще и революционные боевые группы прекратили свою деятельность не так и давно.

Поэтому вопросы могли появиться и у жандармов, и у полицейских. Шестакову-то на это плевать. Ну, проверят и отпустят, причем со всеми его покупками. А вот к Василию Григорьевичу может возникнуть целый ряд вопросов. И к тому, кто занимался разработкой данного прибора — тоже. А эти люди очень даже могут еще пригодиться. Как тут ни крути, а впереди еще два года войны. А ну как понадобятся новые изделия, и что же, все с самого начала?

— Все сделали, — ответил Василий Григорьевич. — Правда, пришлось помучиться чуть больше, чем думали, но исполнили. Кстати, вы оказались правы, тупоносые пули от патронов к «манлихеру» на дозвуковой скорости показали наилучшие результаты.

— Удалось изготовить универсальный глушитель или вышли два раздельных?

— Нет, универсальное изделие получить не удалось, — открывая другой ящик гораздо более скромных размеров, произнес лавочник. — Извольте. Вот ваши глушители.

Шестаков взял в руки цилиндрический предмет в промасленной бумаге и развернул ее. Довольно увесистая вороненая стальная трубка диаметром около четырех сантиметров и длиной порядка пятнадцати. По всей поверхности имеется множество мелких отверстий. Виден шов, указывающий на то, что трубка раскручивается на две половинки.

— Две камеры, — начал пояснять Василий Григорьевич, — разделены резиновой мембраной с крестообразным вырезом. Такая же стоит и на выходном отверстии. Лишние газы отводятся сквозь эти маленькие отверстия. Выстрела практически не слышно. Легкий хлопок, и не более. «Наган» так и вовсе не слышен, курок и то громче ударяет. Из винтовки прицельная дальность составляет сто сажен. Можно и до ста пятидесяти, но при этом точность сильно падает. Из «нагана» лучше стрелять не далее десяти сажен или вообще семи.

— Ну, «наган» примерно так и планируется использовать, — удовлетворенно произнес Шестаков. — Сколько образцов?

— Как вы и заказывали. По две дюжины к «манлихерам» и «наганам».

— А «наганы» с откидывающимися барабанами найти удалось?

— Не переживайте, нашел. Правда, сейчас это довольно редкий товар, так что уж извините, но…

— Я понял, теперь цену сбить не удастся.

— Вы правильно понимаете, — пожал плечами лавочник.

— Отчего же вы думаете, я не смогу воспользоваться армейскими револьверами?

— Потому что вам нужны эти, с возможностью быстрой перезарядки.

— Угу. Логично. А где можно будет опробовать глушители?

— Так надевайте и пробуйте. Они же глушители. Вон чурбак валяется, в него и бейте.

— А из винтовки-то не пробью?

— Это с уменьшенным-то зарядом? Ой, сомневаюсь.

Ну что же, хозяин — барин. Шестаков снарядил карабин, вогнал обойму с патронами и быстро отстрелял все пять. Действительно, пять негромких хлопков ладошками. И это в закрытом помещении. «Наган» показал еще лучшие результаты.

— Василий Григорьевич, у меня просто нет слов. То, что мамка прописала. Я ваш должник.

— Я это непременно запомню, — с задорной улыбкой пообещал лавочник.

— Да, кстати, я еще возьму маленький «браунинг», так называемый дамский.

— К чему он вам? Сомневаюсь, что от этой модели будет толк на фронте, — искренне удивился Василий Григорьевич.

— Ну, это как бы оружие последнего шанса. Мне бы к нему еще подвеску, так чтобы можно было носить в рукаве.

— A-а, кажется, понимаю. Знаком с таким ношением и даже знаю, кто подобное может изготовить. Но… На фронте.

— Война войне рознь, Василий Григорьевич.

— Хм. Ну что же, пожалуй, вы правы, — вдруг вспомнив о довольно странном заказе для фронтовика, который он сам же и выполнил, согласился лавочник.

Оговорили цену, и Шестаков заверил, что через несколько дней прибудет с деньгами и людьми, чтобы забрать все это богатство. Ну вот, пожалуй, и все, пора уходить. Признаться, он переживал, что что-то может не получиться. Нет, с переделкой лож и установкой прицелов никаких трудностей не должно было возникнуть. Разве только цена будет выше, но это ожидаемо, и уж тем более, когда прицелы самые настоящие цейсовские.

Вот такой парадокс. Вроде бы и война, и в то же время вот она, немецкая работа. Конечно, это скорее всего довоенные запасы. Сомнительно, чтобы германцы позволили военной продукции уходить налево. Да и не нужно это производителям. Тут только успевай выполнять госзаказы. Так что зарабатывать себе геморрой никто не станет.

Выйдя из лавки, сразу подозвал извозчика, благо центр и их тут предостаточно. Идти ему недалеко, но, с другой стороны, на пролетке будет быстрее, а время терять не хотелось. В летнем саду его ожидала Ирина с детьми. Шейранов искренне любил свою жену, но Ирина… Словом, это совершенно другое. А еще ее сынишка и дочь, Сережа и Аня. После всей грязи и смертей эти два чистых и безгрешных человечка оказались настоящей отдушиной. В их присутствии Шейранов буквально отдыхал и оттаивал душой.

Жаль только, подольше пробыть никак не получится. Ему удалось выпросить всего лишь неделю, причем вместе с дорогой. До Самбора, где теперь базировался его партизанский отряд, ему добираться минимум сутки. То есть двое суток долой. Да еще нужно выполнить кое-какие поручения, доставшиеся ему в нагрузку. Ох, не в Советском Союзе появилось это веяние. Так что времени у него не так и много, и стоит дорожить каждой минутой.

Он устроился в мягко покачнувшейся на рессорах пролетке с открытым верхом и откинулся на кожаную спинку. Извозчик залихватски гикнул на «родимую» и не так уж быстро поехал в сторону Летнего сада. А куда мчать-то? На дворе конец августа, денек погожий, народу на улице не протолкнуться. Вот пустишь лошадку вскачь и наедешь на какого-нибудь зеваку. Столько бед потом на голову свалится, что никакой переплате рад не будешь.

В пролетке Шестаков вдруг оказался не у дел. Сиди себе да поглядывай по сторонам на многочисленных прохожих. Как это ни странно, но он и сам являлся объектом внимания. А что, офицер, с отменной выправкой и «Георгием» на груди, привлекает внимание не только молоденьких барышень.

Мерный перестук копыт и покачивание пролетки заставили задуматься и чуть отмотать пленку событий слегка назад…

Как бы ни рвался Макензен вперед и как бы ни был готов к любым неожиданностям, но стремительная контратака русских после интенсивной, но непродолжительной артиллерийской подготовки застала его врасплох. Вернее, не столько его самого, сколько передовые части, штурмующие позиции Третьей армии Радко-Дмитриева.

Выпущенные русскими ракеты устроили такую какофонию, что когда дивизия Деникина перешла в атаку, то практически не встретила сопротивления.

Германцы и австрийцы сдавались сотнями. Антон Иванович даже растерялся, ибо не был готов к такому обилию пленных. Их ведь нужно еще и переправить в тыл, причем сделать это как можно быстрее. Шутка сказать, но только за первый час в плен сдались практически тридцать тысяч человек. А между тем дивизия продолжала наступать, восстанавливая позиции Третьей армии и нацелив удар во фланг наступающим германцам.

Видя действия деникинцев, воспряли духом и обороняющиеся русские части. Офицеры поднимали солдат в отчаянные контратаки. И бойцы, которых вот уже третьи сутки подряд изводили артиллерийским огнем и непрекращающимися атаками, поднимались из окопов с самым настоящим остервенением. Они уже не обращали внимания на полное отсутствие боеприпасов. В дело шли штыки, ножи, лопатки, подхваченные вражеские винтовки. Словом, все, что только было возможно. Люди изливали на врага отчаяние и злость, переполнявшие их все эти дни.

Два часа. Чтобы вернуть все то, что противник захватил за двое суток, русским понадобилось только два часа. Причем натиск оказался настолько решительным и ошеломляющим, что солдаты противника сдавались в плен целыми подразделениями. Это было какое-то сумасшествие и тем не менее являлось реальностью. Находясь уже в шаге от решительной победы, отчего-то вдруг решили, что русские подтянули для контрудара серьезные резервы.

В общей сложности к концу этого дня в плену оказалось более пятидесяти тысяч германско-австрийских солдат и офицеров. Возвращены все ранее занимаемые позиции, пусть и практически полностью срытые артиллерией противника. По сути, это не имело значения, потому что германцы спешно готовили оборону, ожидая непременной контратаки, которая так и не последовала.

Иванов все же прислал кавалерийский корпус, который в значительной степени укрепил силы обороняющихся. К вечеру по железной дороге подтянулись пехотные части. Командующий фронтом, наконец, поверил в то, что направление главного удара находится именно на этом участке. О том, что могло произойти, промедли Брусилов или успей подойти последняя резервная дивизия Макензена, думать не хотелось.

На передовой вдруг наступило затишье. Германцы исчерпали все свои возможности для наступления. Русские тоже не имели возможности начать наступательную операцию. Момент для них был наиблагоприятнейший. Фронт располагал достаточными резервами живой силы. Но катастрофически не хватало боеприпасов.

А вот группе Шестакова досталось, причем досталось изрядно. На них началась самая настоящая охота, в которой участвовали до неприличия большие силы. Настрочив донесение о своих подвигах, разведчики выпустили последних голубей. Ситуация складывалась таким образом, что они были вынуждены избавиться от любого лишнего груза. И ведь мало того, что войска прочесывали местность, так ведь еще и местные оказывали им всяческую помощь. И противник теперь знал, что диверсанты обрядились в австрийскую форму.

Словом, побегать пришлось изрядно. Чтобы обезопасить оставшихся в лесу Началова и Ильина, пришлось пошуметь в сторонке. Ну и как следствие, вновь повесить себе на плечи сброшенную было погоню. После захвата Секта также были предприняты серьезные меры по розыску лиц, причастных к данному происшествию. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что началось теперь.

Преследование продолжалось до той поры, пока группа наконец не ушла к Карпатам. Противник попросту не ожидал подобной наглости. Ну кто по здравом размышлении, имея на своих плечах погоню, пойдет туда, где плотность войск наивысшая. Однако Шестаков решился на этот шаг и не прогадал. Им удалось просочиться между австро-венгерскими частями, не понеся больше никаких потерь.

На фронте обозначилось затишье. Противоборствующие стороны спешно приводили в порядок свои части, пополняли живую силу, боеприпасы и готовились к новому сражению. В том, что оно состоится, никто не сомневался. Германцы явно решили сосредоточить усилия на Восточном фронте, чтобы вывести из войны более слабого противника, за какового они не без оснований держали Россию.

Правда, сами русские отчего-то себя слабыми не считали. Во всяком случае, газеты пестрели заголовками о провалившихся планах Германской и Австро-Венгерской империй. Ну и разумеется, о герое и чудо богатыре, спасшем все русское воинство от неминуемого краха. Речь, конечно же, шла о Брусилове. Поступок Алексея Алексеевича настолько пришелся по вкусу газетчикам, что они дружно подхватили эту новость, восхваляя решительность и ум командующего. За Четвертой дивизией генерала Деникина окончательно утвердилось имя «Железной».

На страницах газет противопоставляли командующего фронтом Иванова и его подчиненного Брусилова. И в том, в каком свете был выставлен первый и как подан второй, сомневаться не приходилось. Это, конечно же, не могло не сказаться на их и без того непростых взаимоотношениях. Никаких сомнений, случись возможность, и Иванов отыграется на Брусилове.

Кроме того, у Алексея Алексеевича появился личный враг в лице Макензена, жаждущего реванша. Нет, конечно, командующие армиями не могут позволить себе такую роскошь, как личную неприязнь и желание отомстить. Но отчего бы и нет, коль скоро для этого имеется возможность? А она была.

Южная германская армия занимала позиции по другую сторону Карпат и имела в своем распоряжении два перевала, через которые пролегало железнодорожное сообщение. Это позволяло в сравнительно короткие сроки обеспечить подвоз как войск, так и снаряжения.

Конечно, как показала практика, Брусилов оказался весьма серьезным противником, которого в свое время недооценил германский Генеральный штаб. Но с другой стороны, именно он был самой предпочтительной фигурой для новой попытки прорыва фронта. Германское командование не могло не учитывать факт неприязни со стороны Иванова к своему подчиненному. Уж больно свежа была в их памяти неприязнь между командующими армиями Самсоновым и Ренненкампфом.

Вообще-то с гибелью Второй армии было много непонятного. Высказывались самые различные версии по этому поводу, и все они сводились к одному — Ренненкампф предатель. Хотя лично Шестаков, слышавший различные мнения, пришел к простому выводу — нужен был козел отпущения, и он был найден. Вот и все предательство, в общем-то, достойного, уважаемого в офицерской среде и любимого солдатами генерала.

Возможно, причина его клеймения заключалась в том, что Павел Карлович принял активное участие в подавлении выступлений девятьсот пятого года. Либералы, постепенно набирающие силу, не могли не попытаться утопить преданного самодержавию генерала. Словом,

Ренненкампф в качестве мальчика для битья устроил все стороны и ответил за чужие промахи.

Но откуда германскому командованию было знать обо всех обстоятельствах этого дела. Они не без оснований полагали, что причина успеха Восьмой германской армии была как раз в неприязни между двумя русскими командующими. Кстати, подобные примеры в российской армии были далеко не единичными.

Даже в последней войне на Дальнем Востоке. Представители германского Генерального штаба воочию могли наблюдать противостояние основных фигур генералитета, шедшее во вред обороне в осажденном Порт-Артуре. А уж противостояние между морским и сухопутным командованием и вовсе достойно отдельной строки.

Так что, строя свои планы, германский Генеральный штаб принимал во внимание ситуацию, сложившуюся среди командования на русском Юго-Западном фронте. Разумеется, это была далеко не единственная причина, по которой немцы выбрали новое направление главного удара. Весьма немаловажным было и то обстоятельство, что удар планировалось нанести германскими частями, а не австрийскими.

Макензен не преминул указать на то обстоятельство, что русские ударили в стыке между германскими войсками и частями Третьей австрийской армии. Именно они-то не выдержали удара русской дивизии, в результате чего и случилась катастрофа. Вообще-то это было несколько не так, или совсем не так. Удар пришелся по частям, втянувшимся в почти образовавшийся прорыв, а это были германские войска. Ну да кому нужна правда, если полуправда устраивает куда больше?

Шестаков рассчитывал, что теперь будет почивать на лаврах и наконец займется формированием полноценного диверсионного подразделения. Но видно, не судьба.

Брусилов буквально чувствовал, что над ним сгущаются тучи. Его правдивый доклад главнокомандующему, а главное — напрямую императору, публикации в газетах, присвоенный борзописцами титул «спасителя России»… все это играло против Алексея Алексеевича, и он прекрасно отдавал себе отчет в том, что стоит ему хотя бы раз оступиться, как недоброжелатели тут же набросятся на него.

Именно поэтому ему жизненно необходимо обладать максимально полной информацией о передвижениях германских войск. И самое важное — о новом месте главного удара. Поэтому группа Шестакова получила только трое суток, чтобы перевести дух, после чего вновь отправилась за линию фронта.

Вот только на этот раз легкой прогулки не получилось. Немцы вообще дисциплинированная нация, а германцы еще имеют плохую привычку быстро реагировать на любую новинку. Так что Шестакову пришлось отказаться от своих трюков с переодеванием. Не то чтобы он отказался от этого совсем, но переть буром на одной наглости было уже верхом неблагоразумия.

На дорогах появилась полевая жандармерия. Причем этих ребят стало до неприличия много. Время от времени прочесывались лесные массивы по малейшему подозрению или просто на всякий случай. Встречаясь на дороге, незнакомые проверяли друг у друга документы, и чуть что невезучих тащили для разбирательства в жандармерию, а оттуда вполне можно было загреметь в контрразведку.

Словом, все стало намного серьезнее и сложнее. А уж когда Шестаков решил рвануть закладки под мостами, стало совсем весело. С этой целью он разделил свой отряд на пять двоек, и каждая отправилась к своему мосту. Вот только взорвать они смогли лишь два из них.

Шестаков справедливо полагал, что просто взорвать мосты — не так уж интересно. Поэтому каждая двойка должна была дождаться прохода эшелона и реализовать подрыв с большим толком. Сам Шестаков со своим напарником и двойка Бирюкова сработали удачно. Под откос ушли эшелоны с живой силой и боеприпасами.

А дальше произошло вполне ожидаемое. Противник начал обследовать все мосты, большие и маленькие, на предмет минных закладок. Три оставшиеся закладки были обнаружены и деактивированы. Двойки, не имея возможности привести в действие мины, сами едва смогли уйти. То, что на этом этапе никто из них не пострадал, было просто удивительно.

Со связью также наметились серьезные трудности. Нет, голуби вполне исправно долетали до места назначения. Мало того, один из вольноопределяющихся, из бывших революционеров, буквально помешанный на конспирации, придумал писать донесения специальным составом. Прочесть написанное можно было только в случае воздействия на бумагу особыми реагентами. Молодой человек похвалялся, что это его личное изобретение, в результате чего был выдернут из окопов и, к собственному неудовольствию, оказался в разведотделе армии. Нда. Мечтал молодой человек о ратных подвигах, а его за стол, бумажки перекладывать.

Поэтому из перехваченных донесений противник не мог выяснить, что именно известно разведчикам. Разве только сделать вывод о том, что в тылу врага действует разведгруппа, имеющая какую-никакую связь. Но Шестаков надеялся на то, что птицы не становятся добычей противника.

Проблемы же были иного характера. Германцы засекли прилет и посадку русского аэроплана. Ну не было в мире еще асов, способных на ночные полеты, да еще и посадку в условиях плохой видимости на неподготовленной полосе. Вот и летал аэроплан днем. Был замечен кем-то из местных, который поспешил с докладом куда следует.

Как потом стало известно Шестакову, пилот не смог перелететь через линию фронта. Его аэроплан сбили на подлете к перевалу, и упал он на территории противника. Хорошо хоть на деревья, в значительной мере смягчившие удар. Пилот выжил, только сломал ногу. Оставшись в сознании, он уничтожил имевшуюся при нем карту и донесение разведгруппы.

Кстати, именно благодаря ему удалось в некоторой степени обезопасить связь разведчиков. На допросе пилот показал, что перед уходом диверсантов место и время посадки аэроплана определялись заранее. Поэтому о мобильной голубиной почте группы противник так ничего и не узнал.

И в этом нет ничего удивительного. Во-первых, подобного опыта в мировой практике не имелось. И во-вторых, связь эта ведь и впрямь ненадежная. Стоит задержаться с птицами на одном месте подольше, и вполне возможен вариант, что птичка откажется улетать из облюбованного места…

От импровизированного аэродрома уходили налегке. Едва смогли вынести клетку с птицами. Тротил, запалы, провода, подрывные машинки, да почти все пришлось побросать. Трое суток бегали и путали следы, пока, наконец, не сбросили погоню.

Впрочем, вряд ли бы им это удалось, если бы Шестаков не принял решение разделить группу. Первая пятерка под его командой, в которую вошли двое вольноопределяющихся и двое солдат, остается на территории противника. Вторая, под командованием младшего урядника, отправляется за линию фронта. Им досталось самое трудное: они должны были убедить преследователей, что группа разведчиков возвращается к своим.

Оставшиеся вели себя тише воды и ниже травы, что, впрочем, не мешало им выискивать линии телефонной связи, подключаться к ним и слушать, слушать, слушать… Но наткнуться на разговор генералов больше не удалось. Максимум на проводе могла висеть парочка полковников. Но информация не всегда бывает явной. Порой достаточно сложить два и два, чтобы получить нужный результат. Опять же связисты трещат друг с другом, что сороки, между делом перемывая косточки генералам и их гениальным планам.

Несколько раз удавалось брать языка. При этом неизменно выслеживались либо раненые, направляющиеся в госпиталя, либо возвращающиеся с излечения. Однажды захватили солдата-посыльного. Ознакомились с содержимым его полевой сумки. Допросили, благо для налаживания конструктивного диалога Шестакову не было необходимости дробить косточки, выворачивать суставы и загонять острие ножа под ногти. Достаточно знать болевые точки и уметь воздействовать на них, а Шейранов это умел. Потом инсценировали несчастный случай — и дело в шляпе.

Лишившись возможности проводить диверсии, Шестаков сосредоточился на сборе информации. Вот только очень скоро они остались без связи, даже односторонней. Еще трое суток собирали информацию с бору по сосенке, а затем он решил возвращаться.

В середине июля противник вновь активизировался на участке Юго-Западного фронта. Причем многое указывало на то, что он намерен повторно прорвать оборону в районе Горлицы. В этом не было ничего удивительного, учитывая одно простое обстоятельство: периодические артиллерийские налеты так и не дали привести позиции в надлежащий вид. Но это не помешало Иванову сосредоточить резервы именно на этом участке.

Однако Макензен оказался не так предсказуем. Он умудрился перебросить свою армию под Козювку в самые сжатые сроки и всей массой навалился на части Двадцать второго корпуса Восьмой армии Брусилова. Надо заметить, проделано все было настолько четко, что германцы имели все шансы на успех. Однако в штабе Брусилова смогли правильно собрать пазлы из разрозненной информации, добытой группой Шестакова.

Поэтому единый натиск Южной и Одиннадцатой германских армий был встречен вполне достойно. После недели бесплотных попыток прорвать фронт и существенных потерь противник был вынужден отхлынуть от позиций Восьмой армии и вернуться в исходное положение.

Мало того, им еще пришлось отражать контратаку русских. Перемолов германские части в оборонительных боях, Брусилов попытался отбросить их за перевалы. Однако это намерение не принесло ему успеха. Вновь сказался дефицит в снабжении боеприпасами. Да и в выделении резервов ему было отказано. Иванов остался верен себе и не собирался потакать выскочке, посмевшему представить его в неприглядном свете перед императором.

Одновременно начались боевые действия на Северо-Западном фронте. Германские войска, используя прусский выступ, решили провести охват русских армий в Польше. Не сказать, что они сумели воплотить в жизнь свои планы, но кое-какого результата Гинденбург все же достиг. Его войскам удалось прорвать оборону русских и продвинуться на отдельных участках в глубину до двухсот километров. Казалось, линия фронта буквально обрушилась.

Однако на фоне этих трагических событий случались и поистине беспримерные подвиги. Так, в начале августа немецкие войска предприняли третий штурм крепости Ocoвeц. Не добившись успеха в прошлых двух, в этот раз они решили использовать хлор. В результате газовой атаки было выпущено огромное количество газа. Казалось бы, ничто не могло спасти защитников крепости, у которых не было противогазов.

Отчасти немецкое командование чего-то добилось. Солдаты, объятые паникой, пытались убежать от желто-зеленого облака, чем совершали смертельную ошибку. Во-первых, при беге они были вынуждены дышать более глубоко и этим больше усугубляли действие газа. Во-вторых, оставаясь на месте, они имели хоть какой-то шанс пропустить газ, уносимый ветром, убегая же, они увеличивали время нахождения в газовом облаке.

Не повезло и тем, кто пытался укрыться в подвалах. Хлор тяжелее воздуха. А потому затекал в низины, подвалы и окопы, где застаивался, убивая бедолаг, искавших там спасения. Фронтовая истина о том, что землица не выдаст и чем глубже в нее зароешься, тем целее будешь, в данном конкретном случае работала против солдат.

Перешедшие в атаку семь тысяч солдат ландвера, не встретив сопротивления, заняли практически всю крепость. Они видели только трупы ее погибших защитников, которых не смогла сломить многодневная бомбардировка крупнокалиберной осадной артиллерии, но убил ядовитый хлор. Надо ли говорить, какое зрелище представляли собой умершие в результате отравления хлором?

И на фоне этого вдруг появились некие чудовища, ожившие мертвецы, обмотанные окровавленными тряпками. Хрипя и выхаркивая куски легких, едва передвигая ноги и при этом сжимая в руках оружие, в атаку пошли остатки Землянского полка. Около семидесяти отчаянных храбрецов, даже в свой смертный час не забывших присяги. А может, просто переполняемых ненавистью к врагу. Как бы то ни было, но эта горстка полумертвых солдат обратила в бегство семь тысяч германцев.

Это только один из самых ярких примеров. А ведь было еще и множество других, в том числе с применением отравляющих газов со стороны германцев. Так, в начале июня в районе Варшавы в результате газовой атаки получили отравление более девяти тысяч русских солдат. Около двух тысяч умерли. Но противник так и не сумел прорвать фронт и был отброшен. Мало того, перешедшие в контратаку русские войска ворвались в окопы германцев и перекололи многих солдат, обслуживавших газобаллонные батареи.

Что до бойцов Шестакова, то после известия о газовых атаках они окончательно поверили своему командиру. Теперь каждый из них держал про запас фляжку, полную концентрированной отравы. И случись использовать яд против германцев, рука у них не дрогнет. Чего нельзя сказать об австро-венграх.

С ними вообще все не так просто. Ведь кого только нет в армии двуединой монархии, в том числе хватает и славян. Взять майские бои у Козювки, где украинцы сражались с украинцами, потому что одни были подданными Российской империи, другие — Австро-Венгерской. И против них воевать отравой? Как можно?! Нда… Не оскотинились еще наши люди до такой степени. И это не может не радовать.

К концу августа ценой неимоверных усилий, больших человеческих жертв и целого ряда отчаянных контрударов германскую армию удалось остановить. В настоящее время фронт проходил по линии — Митава, Гродненская, Осовецкая и Новогеоргиевская крепости, далее по реке Висла до города Сандомир.

Несмотря на отход войск Северо-Западного фронта, войскам Юго-Западного удалось удержаться на своих позициях, используя Вислу как естественную преграду.

Впрочем, многие склонялись к мысли, что подобное стало возможным благодаря тому, что на данном участке действовала австро-венгерская армия, уже снискавшая себе славу более слабого противника. Это, конечно, небезосновательно, но, с другой стороны, Четвертая и Пятая русские армии также использовали Вислу, чтобы остановить теперь уже не только австро-венгерские, но и германские войска.

Кстати, отказ в предоставлении резервов Брусилову Иванов отчасти оправдывал переброской войск для удержания увеличившегося по протяженности фронта по Висле. Правда, о том обстоятельстве, что ожесточенные бои в районе Козювки произошли несколько раньше, он отчего-то предпочел не вспоминать.

Шейранов плоховато помнил события Первой мировой войны. Но из того, что припоминалось, кое-что не срасталось. Так, он четко знал, что большевики подписали «Брестский мир», а отсюда вывод — город Брест должен был отойти германцам или хотя бы находиться на линии соприкосновения. Так же помнил, что Варшава была захвачена Германией. И ставка Николая Второго была в Могилеве.

Вот только ничего подобного тут не наблюдалось. Варшава являлась прифронтовым городом, и линия фронта огибала столицу Польши буквально в двадцати верстах от ее окраин. А Брест находился в глубоком тылу. Ставка императора, который, кстати, взял роль главнокомандующего на себя, располагалась в Барановичах. А вот про этот город Шейранов вообще никогда и ничего не слышал.

Впрочем, до революции целых полтора года. Успеют еще наотступаться вволю. И ставку перенести, и совершить прославленный Брусиловский прорыв. И бог весть сколько еще накуролесить. Все будет. Дайте только срок.

А пока одним из первых своих распоряжений на посту главкома вооруженных сил Николай Второй назначил Алексея Алексеевича командующим Юго-Западным фронтом. И надо заметить, все солдаты и подавляющее большинство офицеров фронта с воодушевлением восприняли эту новость. А уж как это обрадовало Шестакова, и словами не выразить.

Пять дней назад, едва только его группа вернулась из-за линии фронта, его вызвали в штаб фронта. Он даже не подозревал, какие туг произошли изменения за несколько дней его отсутствия. А потому терялся в догадках, что могло от него понадобиться командующему? И вообще откуда этот бородатый дядька может знать о нем?

Едва только фронт стабилизировался, Шестаков засобирался за своими. Как там у них дела, он понятия не имел, поскольку все это время ему было не до оставшихся на вражеской территории товарищей. Пока шли бои, им приходилось добывать информацию за линией фронта, совершать диверсии на передовой и в тылу. Кстати, разнесли еще парочку гаубичных батарей.

Началова и Ильина он обнаружил в полном порядке. Раненый уже практически оправился, и они намеревались через день-другой выдвигаться к своим самостоятельно. Но в компании получилось куда веселее. Шестаков с удовольствием отметил тот факт, что очень скоро молодого человека можно будет использовать с полной нагрузкой. Да он и тут не бездельничал, приступив к физическим упражнениям и тренировкам с Началовым.

В общем, партизанская жизнь Ильину пошла на пользу. И главное — они тут не бедствовали. Вон какие ряхи наели. Началов, оказывается, повадился пробавляться воровством, отбегал от логова верст на тридцать, да и цапал, что плохо лежит. Конечно, у них имелись австрийские деньги, единственная добыча, которую себе позволяли разведчики брать с поверженного врага. Но больно уж Началов плохо говорил на немецком, а о венгерском так лучше и не вспоминать. Вот и приходилось воровать тихо, а главное — молча. Ну и охота с помощью петель давала немало. Те же косули и молодые кабаны попадались…

К своему удивлению, в приемной командующего Шестаков обнаружил капитана Рязанцева, адъютанта Брусилова, и только тут узнал, кто его вызвал. Вообще-то сам виноват. Если бы поинтересовался у любого солдата, тот бы ему все популярно объяснил. А так… Оказывается, в персоналиях произошли серьезные перемены.

Причем перемены к лучшему лично для Шестакова. Брусилов не забыл о намерении некоего прапорщика создать разведывательно-диверсионное подразделение. Как не забыл и того, благодаря кому удалось выстоять фронту во время двух весьма серьезных наступательных операций германцев. Иными словами, командующий решил создать настоящую фронтовую разведку. Ну и кому заниматься этим, как не тому, кто уже доказал, чего он стоит? Вообще-то вопрос чисто риторический.

Для начала Брусилов наградил прапорщика «Георгием» и, согласно статусу ордена, присвоил ему звание подпоручика. Без лишней огласки, в узком кругу. Он вообще не желал лишний раз распространяться по поводу нового подразделения. Именно подразделения, поскольку он приказал набрать целую роту и начать процесс подготовки бойцов. При этом Шестакову от широкой души было предоставлено для этого целых два месяца на подготовку бойцов. Мало того, подпоручик получил разрешение набирать добровольцев (а другим в разведке делать нечего) в любых частях и подразделениях фронта.

Вопреки предположениям командующего Шестаков не воспылал желанием набирать добровольцев из числа пластунов. Хотя, казалось бы, это готовые разведчики-диверсанты с надлежащей подготовкой. Причем свои непревзойденные способности они уже неоднократно доказывали, отправляясь на разведку в охотничьих командах. Однако Шестакова они не устраивали по нескольким параметрам.

Во-первых, казак — он даже на службе сам себе на уме и много о себе думающий. А ему нужна была своя команда, такая, что, когда страна рухнет, они не плюнут на все и не разбегутся, а сплотятся вокруг него. Во-вторых, куда проще учить неумеху, чем переучивать уже готового бойца. В-третьих, где те казаки, с которыми он в свое время бегал по горам? Нынешние казаки отличные кавалеристы, вот только ножками ходить по грешной земле не могут. В смысле, на долгие переходы у них силенок не хватит. А уж побегать ему с группой за последнюю пару месяцев пришлось изрядно. Чуть все здоровье не растерял.

Поэтому он решил искать себе бойцов в обычных частях. Причем брать не любого из числа добровольцев, а проводя тщательный отбор. И еще немаловажное требование — парни должны быть молодыми, с ветром в голове и не обремененными семьей. Хотел присмотреть и вольноопределяющихся, уж больно нужны специалисты. Коль скоро появилась возможность выбирать, Шестаков собирался использовать свой шанс на все сто.

И снова Брусилов был удивлен, когда подпоручик отказался набирать целую роту. Вместо этого он ограничился полусотней бойцов, мотивируя это необходимостью тщательной подготовки личного состава. Ну не было у него достаточного числа тех, кто мог бы занять унтерскую должность. Вот только пятерых и мог выделить. Причем никто из вольноопределяющихся должности командира не удостоился.

Пообижались, не без того. А то как же? По армейским положениям, да еще и в военное время, они уже вполне могли сдать зачеты и получить звание прапорщиков.

Пришлось проводить разъяснительную работу и объяснять георгиевским кавалерам, что звание прапорщика их ждет не дождется, но только не в его подразделении. Переводитесь в пехоту, и будет вам золотопогонное счастье.

Если же хотят остаться в разведке, то придется играть по его правилам и никак иначе. Ну не готовы они еще командовать разведывательно-диверсионной группой. Не весь ветер в голове еще растеряли. А это может стоить жизни их товарищам. Отношение Шестакова к подчиненным было им известно.

Но зато господа вольноопределяющиеся очень даже могли быть полезными в другом. А именно проводить занятия с бойцами по специальным дисциплинам. Подрывное дело, связь, артиллерийское дело, медицинская подготовка, немецкий язык, да много чего еще. Они ведь не крестьянские дети, а бывшие студенты университета, а потому и дополнительные знания осваивают куда легче.

Терять этих парней Шестаков не хотел, а потому и пряник подбросил. Мало того что всю группу представили к Георгиевским крестам, так он еще всех троих вольноопределяющихся с собой в Киев увез. А что? Одно дело красоваться наградой среди серой солдатской массы, и совсем другое — среди молоденьких барышень. А уж какое эта награда оказывает на них действие, Шестаков и сам прекрасно видел.

Опять же благодаря постоянным тренировкам и участию в боях парни возмужали, заматерели и стали куда более брутальными. Это выставляло их в девичьих глазах в гораздо более выгодном свете по сравнению со своими сверстниками. Словом, эти несколько дней в большом городе обещали им много приятного.

Ну а Шестаков-то, собственно, чем хуже? Подумаешь, он не любил Ирину. Тот, кто не сумеет оценить близость такой женщины, и не мужчина вовсе. А еще детвора. Эти два маленьких человечка вообще стоят особняком и достойны отдельного внимания. А еще именно дети напоминают ему о том, чего именно он хочет избежать, потому что при любых потрясениях в первую очередь страдают дети.

— Дядя Ваня! Дядя Ваня!

Едва только он сошел с пролетки, как к нему бросились мальчик и девочка, в один голос выкрикивая его имя. Шестаков присел, привычно прибрав шашку, чтобы не мешала, и, выставив руки, принял в объятия Сережу и Анечку. Горячие детские губки тут же приложились к его гладко выбритым щекам, обдавая все тело приятной теплой волной. Дети. Какое же это счастье!

Подарив поцелуй каждой детской щечке и зардевшись под улыбчивыми взглядами прохожих, Шестаков поднялся, взяв детей за ручки. Ирина стояла у каменной арки при входе в парк, от которой шла усыпанная красным песком дорожка аллеи, и со счастливой улыбкой наблюдала за этой душещипательной сценой. Весь ее вид сейчас являл картину счастливой матери.

— Кхм. Ириш, ну чего вы тут-то, на входе?

— Дети не захотели идти в парк без тебя.

— Это правда? — поочередно посмотрев на детей, все так же стоящих рядом, поинтересовался Шестаков.

— Правда! — в один голос ответили они.

Ирина же сделала в их сторону красноречивый жест, мол, а я о чем говорила? Война, кровь, грязь, грядущая революция и еще большая кровь. Да пошло оно все! Сегодня он не хочет больше об этом думать. Вот она — тенистая аллея, в глубине сада играет духовой оркестр, и где-то там, среди деревьев, прячутся карусели. Вот что его сейчас занимает больше всего.

— Ну что же, раз вы меня ждали, то я вот он. На карусели?

— На карусели! На карусели! — в один голос закричали мальчик и девочка под снисходительную и одновременно радостную улыбку матери и требовательно потянули Шестакова под арку входа в сад.

Глава 10

Новобранец

Нда. А ничего себе устроились цепные псы самодержавия! Очень даже приличное двухэтажное кирпичное здание с выдержанным в нужном стиле фасадом. Впрочем, учитывая то простое обстоятельство, что постройка эта казенная, не приходится сомневаться в том, что так выглядит далеко не только фасад. В городе хватает зданий, где уже боковые стены разительно отличаются от тех, что выходят на улицу. Порою они и вовсе сложены из того, что подвернулось под руку, и далеко не всегда это безобразие хотя бы упрятано под штукатурку.

А вот казенные здания в этом плане выгодно отличаются. Именно поэтому за подряды на подобные стройки идет нешуточная борьба. Тут ведь можно нажиться; не только на списании средств за счет превышения сметной стоимости, но и на закупке того же кирпича, достаточно дорогого, надо заметить. Ну и немаловажная деталь — не приходится опасаться, что, пока строится здание, у хозяина возникнут какие-то финансовые трудности. Государство — это всегда надежно и стабильно.

При входе — стойка, за которой сидит благообразный унтер, куда там гвардейцам! Впрочем, набор в жандармское управление в основном идет именно из их числа.

Надо заметить, жандармское управление в этом плане поступает вполне здраво. Для гвардейца стоять на страже интересов его императорского величества — вполне естественная задача. Опять же льготы и жалованье являются достаточным стимулом.

— Здравия желаю, ваше благородие. Вас вызывали?

— Нет, братец, сам сдаваться пришел, — вздохнув, произнес Шестаков.

— Кхм, — даже растерялся от подобных слов унтер.

— Прости, братец. Пошутил я. Мне бы к ротмистру Пескову. Не мог бы ты ему передать, что я к нему с весточкой с фронта, от ротмистра Рогозина Сергея Григорьевича?

— Минутку, ваше благородие.

Ого. Во как жируют жандармы! Дежурный взялся за телефонную трубку, что само по себе было уже показателем. Впрочем, чему тут удивляться, коль скоро они сейчас отдуваются, как говорится, за себя и за того парня. Жандармерия и контрразведка фактически находятся под одной крышей. Во всяком случае, в губернских и уездных городах. Это на фронте и в столице они сами по себе. Хотя… Вот не помешали бы контрразведчики хотя бы по одному на полк, ой как не помешали бы! Причем именно из числа жандармских кадров. Нда. Не научил ничему этих идиотов девятьсот пятый год.

— Ваше благородие, пожалуйте, ваши документы, — получив соответствующую команду, вновь обратился унтер.

Шестаков протянул ему свою офицерскую книжку и дождался, когда дежурный внесет его данные в толстую амбарную книгу. А то как же, порядок прежде всего. Вот странное дело, сколько всего Советы переняли у царской России и пронесли неизменным почти в течение века. Да и после распада Союза не больно-то все переменилось.

Пройдя церемонию регистрации, Шестаков поднялся на второй этаж в указанный кабинет. Хм. Хорошо живут душители свободы. По широкой лестнице и всему коридору расстелена ковровая дорожка. Внутренняя отделка явно говорит о недавно прошедшем ремонте. Причем довольно качественном. Еще лет двадцать пять назад, в слое Шейранова, такая отделка была бы совсем не зазорной даже для какого-нибудь горкома или райкома партии.

Нда. Опять не в пользу коммунистов. Нет, он, конечно, к ним с особыми чувствами. Но ведь их никто не заставлял душить любую инициативу, и уж тем более — предпринимательство. Хотя да. Были и положительные моменты. То же образование, стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Да много чего. Он вовсе не собирался утверждать, что все было плохо. Но дурости, пожалуй, все же имелось побольше, иначе советская империя не развалилась бы в одночасье.

Хозяином кабинета оказался молодой человек далеко не героических пропорций. Скорее даже щуплый. Ну, совсем непредставительный вид. Вроде и форма пошита на заказ, и все подогнано тютелька в тютельку. Но… Такого хоть измордуй на плацу, все одно никакого толку, наружу так и будет лезть гражданский шпак. Да еще эти очочки-блюдечки…

Хм. А вот взгляд умный, пронзительный и где-то ироничный. Но… Вот не цербер он, и все тут. Ну, представьте себе талантливого и подающего большие надежды студента-недотепу, обрядите его в форму и получите полную картину. Так и подмывает отпустить по его поводу какую-нибудь безвинную шутку или устроить розыгрыш. Но наверное, все же не стоит. Во-первых, в этом ведомстве простофили не выслуживаются в начальники управления даже по большому блату. Во-вторых, Рогозин, который и по виду, и по определенным повадкам самый настоящий волкодав, уж больно хорошего о нем мнения.

— Разрешите?

— Проходите, господин подпоручик, — поднимаясь со своего места, как радушный хозяин, пригласил Песков. — Значит, вы с приветом с фронта? Признаться, польщен, что Сергей Григорьевич не забывает обо мне.

— Ну, можно и так сказать, — дернув себя за нос, произнес Шестаков. — Хотя вообще-то я к вам по делу. И уж простите, но Сергей Григорьевич вспомнил о вас именно в этой связи. Если вас это не сильно расстроит.

— Ну что вы, какие расстройства. Наоборот, моему наставнику понадобилась моя помощь. Это, знаете ли, дорогого стоит.

— Наставнику? Вот уж не думал…

— Когда я только начал служить в корпусе, Сергей Григорьевич уже был поручиком, и меня, как подающего надежды недотепу, закрепили за ним, набираться ума-разума. Ох, и намучился он со мной!

— Возможно. Но ведь и результат налицо, — подыграл ротмистру Шестаков.

— Не буду спорить, результат получился неплохим. Но, признаться, тут уж скорее спасибо войне, которая призвала на фронт таких специалистов, как Сергей Григорьевич.

Нет, не играет, он и впрямь так думает. Хотя прекрасно видно, что цену себе знает. Вот так скромничают господа жандармы, миндальничают с потенциальными врагами государства, а потом те же их будут резать, вешать и расстреливать. Ну да Шестакову сейчас как-то не до этого.

— Если вы не против, господин ротмистр…

— Родион Константинович, если вас не затруднит. Я, знаете ли, остался все тем же гражданским, и если бы было дозволено, то непременно предпочел бы на службе гражданское платье. Но увы. Не положено-с.

— В таком случае, Иван Викентьевич.

— Очень приятно. Итак, Иван Викентьевич, что вас привело ко мне?

— Для начала, Родион Константинович, позвольте все же передать вам привет от вашего бывшего наставника.

С этими словами Шестаков достал из нагрудного кармана конверт и вручил адресату. Ротмистр тут же его вскрыл и быстро пробежал взглядом. Действительно быстро. Там читать-то всего лишь несколько строк, написанных убористым почерком. Отложив листок в сторону, ротмистр откинулся на спинку кресла и с любопытством посмотрел на подпоручика.

— Заинтриговал Сергей Григорьевич, нечего сказать. Он просит меня оказать вам всестороннюю помощь, каким бы вздором это ни выглядело. А еще говорит о том, что в моих руках, можно сказать, судьба фронта, если не всей войны. Весьма занятно. Может быть, объясните, Иван Викентьевич?

— Если в двух словах, то вы прекрасно знаете, что значит обладать нужной информацией в нужный момент.

— Намекаете на залог успеха?

— Именно. Так вот, успех Брусилова был основан на точной информации о действиях противника, добытых моей, если хотите, командой охотников…

При этих словах во взгляде ротмистра мелькнуло нечто, отдаленно походящее на обиду или задетое самолюбие. Как видно, ему пришлось не по душе то, что с ним не до конца откровенны. Нет, он, конечно, понимает, что означает доведение сведений в части, касающейся… И все же при его допуске и послужном списке, в серьезности которого сомневаться не приходилось, даже тень недоверия способна ранить.

— Хорошо. Эта команда создана по моей личной инициативе, за мои же личные средства. Но только, увольте, я буду краток, потому как рассказывать об этом можно долго. Уж поверьте, приключений мы хлебнули выше крыши…

Шестаков вкратце изложил ротмистру все, от начала и до конца, не стараясь ничего скрыть. Разве только опустил подробности, все же они не за рюмкой чая сидят, сейчас позднее утро и до вечера желательно разобраться с его вопросом. Но и без подробностей рассказ занял около получаса, потому как господин ротмистр не удержался от нескольких вопросов. Ну, коли уж рассказывают, отчего бы не полюбопытствовать. К тому же заметно, что он и сам рвался на фронт, но вместо этого получил по шапке, и вот он — начальник управления.

— Нда. Весьма занятно. И, признаться, довольно необычно, я бы сказал, разносторонне. Но как я понимаю, одобрением в офицерской среде вы не пользуетесь.

— Скажем так, они даже не подозревают, насколько низко я пал. Иначе уже давно заплевали бы меня так, что я захлебнулся бы.

— Понимаю. Надевать вражескую форму, воевать методами, порочащими честь офицера. А еще ведь наверняка и ко мне пришли не за тем, чтобы блистать в рыцарских доспехах.

— Вы правы. К вам я за красками.

— Чтобы ловчее было перекрашиваться? Чем смогу, помогу. У нас в жандармском корпусе, знаете ли, попроще смотрят на некоторые вещи.

— Не скажите. К примеру, поручик Чирков не одобрил ни наших переодеваний, ни использования яда.

— Ну, это он еще не обтерся. Наверняка он не из корпуса, а направлен сразу в контрразведку. Хотя не понимаю, как с такой рефлексией можно заниматься подобным делом. Ну да бог с ним. Итак, о каких красках идет речь?

— Мне нужен блинодел, сиречь, фальшивомонетчик. Лучший в своем роде.

— Хотите пробудить в нем патриотические чувства?

— Сомнительно, что из подобной затеи выйдет толк. Но если его упаковать должным образом и доставить на передовую, то у него, по сути, не останется выбора, кроме как смириться с рвущимся из его груди патриотизмом.

— Хм. Вообще-то это незаконно.

— Не сомневаюсь в этом. Но с другой стороны, он наверняка призывного возраста, а значит, вполне подлежит мобилизации. Нам необходим такой специалист. Эти проклятые австрияки и германцы повадились проверять документы у всех встречных-поперечных. Прямо напасть какая-то, да и только.

— Я вас понимаю. Как понимаю и то, что абы какой вам не подойдет.

— Нам бы самого лучшего. Сергей Григорьевич говорил, что эти ребятки у вас состоят на учете.

— Разумеется. Господа политические не умеют сами подделывать документы, а потому пользуются услугами блиноделов. А те, кто не пользуется, нередко оказываются в полицейском участке. Вот только вам не повезло. Лучшего в своем роде, я не побоюсь этого слова, на весь юг России, два дня назад задержала полиция, и он сейчас под следствием.

— Ого. Вот так сразу?

— А чему вы удивляетесь? Коль скоро они состоят у нас на учете, так мы и контролируем, кого взяли, а кто еще на свободе.

— Ясно. И ничего нельзя поделать?

— Вы же не хотите предавать этому делу хоть какую-то огласку?

— Мало того, я хочу, чтобы об этом знали только люди из моей группы, Рогозин и вы. Нам, знаете ли, приходится изрядно рисковать с этими переодеваниями, а австрияки и германцы за этот маскарад еще и вешают.

— Поэтому я и не могу действовать официально. Но выход есть.

— Какой?

— Делом занимается судебный следователь коллежский асессор Вольский. Весьма примечательная личность.

— И чем же он так примечателен?

— Ну а чем у нас примечательны чиновники? Взятками. У меня найдется человечек, который сможет занести ему посул. Но стоить это будет дорого.

— Сколько?

— Тысяч пять, никак не меньше. Все же фальшивомонетничество. Это, знаете ли, серьезно.

— Нда. Недешево у нас правосудие.

— Позвольте заметить, судебное следствие. Суд — это гораздо дороже. Но если у вас сложности со средствами, то я могу предложить другой вариант. Правда, он куда более рискованный.

— Только не предлагайте устроить ему побег или отбить у конвоя. С нас достаточно и того, что мы рискуем своими шкурами за линией фронта.

— Сожалею, но это все, чем я могу вам помочь, — давая понять, что именно этот вариант и имел в виду, развел руками Песков.

Деньги у Шестакова были. Оценив его инициативу, Брусилов взялся финансировать формирование разведывательно-диверсионного подразделения. Правда, о чрезмерных суммах речь не шла. Все же, как тут ни крути, а средства эти казенные и подотчетные. Так, к примеру, все закупки в этом своеобразном отпуске-командировке должны подтверждаться документально. Ну и какой документ оформить на дачу взятки? Опять же сумма намного выше, чем затраты на приобретение снаряжения. А закупаться он будет далеко не только в оружейной лавке. Коль скоро появилась такая возможность, пришла пора разнообразить свой арсенал.

Вот и получается, что платить господину коллежскому асессору придется из своего кармана, который, к сожалению, далеко не бездонный. А ведь Шестакову необходимо продержаться еще целых два с лишним года. Когда возникнет потребность в средствах после октябрьского переворота, будет куда проще. Те же банки можно будет грабить без зазрения совести. Все одно ограбят и без него. Разве только с людьми нужно будет поаккуратнее, ну да это они организуют. Зря, что ли, сейчас руку набивают.

Опять же блинодел этот. Он ведь сгодится не только для того, чтобы по тылам противника шастать с относительным комфортом. В конце концов, диверсантам можно и без него обойтись. Но Шестаков намеренно задирал планку все выше и выше. И мастер по изготовлению документов ему куда больше пригодится уже после переворота, чтобы подделывать всякие большевистские мандаты. Те же финансовые трудности можно будет поправить без особого труда, предъявив соответствующую бумажку.

Так что вложение, без сомнения, выгодное. Вот только удар по его карману выходит весьма ощутимый. Впрочем, другого варианта все одно нет. Уж лучше тишком да бочком. Подумаешь, отмазал кто-то, а потом прибрал умельца к рукам, отрабатывать должок. Это ни у кого не вызовет подозрений. Может быть, Шестаков сейчас и на воду дует, но он лучше перестрахуется, коль скоро речь идет о жизнях доверившихся ему людей.

— Засылайте своего человечка, — после короткой заминки произнес подпоручик.

— Вот и договорились. Вы приходите часам к четырем. Уверен, что к этому времени я уже смогу навести мосты.

Ротмистр не подвел. Все было организовано в лучшем виде. Правда, с суммой он несколько ошибся. Нет, с самой цифрой он угадал, а вот с номиналом. Господин коллежский асессор затребовал пять тысяч золотом, что на сегодняшний день составляло почти восемь с половиной тысяч ассигнациями. Хорошо хоть Шестаков еще зимой обменял ассигнации на золото. Иначе и без того серьезный удар по карману оказался бы более существенным.

Уже к вечеру ошарашенного и ничего не понимающего фальшивомонетчика Елкина, которого в известных кругах называли почти по фамилии Елкой, вышвырнули из полицейского управления пинком под зад. Никакой фигуры речи, в самом прямом смысле. Мужичок лет тридцати, довольно щуплого сложения, в обычном сюртучке и кепочке, покрывающей белобрысую голову, отряхнулся и, быстро глянув по сторонам, поспешил прочь.

Его испуганное поведение объяснялось очень легко. Он понятия не имел, что происходит. С одной стороны, его вроде бы приперли к стенке, и перед ним забрезжила далекая сахалинская каторга. С другой — следователь вдруг заявляет, что, мол, вскрылись новые обстоятельства дела. В этой связи уголовное преследование в отношении Елкина прекращено за отсутствием состава преступления.

Вообще-то для блинодела ничего еще не закончилось. Взяв огромную сумму, господин Вольский вовсе не гарантировал прекращение уголовного преследования. Время военное, инфляция и без того набирает рост, и дела о фальшивомонетчиках стоят на особом контроле. Поэтому, что бы ни сказал следователь подозреваемому, его выпустили только за недостаточностью улик А это означало, что улики могут появиться уже завтра и преступника вновь поместят под арест.

Пока же он получил лишь отсрочку, позволяющую разве только скрыться из города. Подпоручику сообщил об этом ротмистр, имевший весьма широкий круг осведомителей. И ведь ничего с этим поделать невозможно. Придется сворачивать свою деятельность в Киеве и отбывать из города в срочном порядке. Благо он успел закончить здесь все свои дела. Вот разве только сам отпуск… Ну так кому сейчас легко, йожики курносые…

Перестук копыт и колес по мостовой замер, и буквально в нескольких шагах от Елкина остановилась крытая пролетка. Едва завидев это, мужчина встал как вкопанный и невольно оглянулся на здание полицейской управы. Вроде бы и ничего подозрительного, да только на козлах отчего-то сидел больно уж молоденький извозчик. Редкость это большая в их среде. Опять же вопросов по поводу его освобождения — просто тьма, и ни одного ответа.

Из-под поднятого кожаного верха пролетки выскочили трое. Елкин не успел даже дернуться, как двое молодых людей перекрыли ему пути бегства, а третий остановился прямо перед ним. Высокий, крепкого сложения, из-под картуза выглядывают светлые волосы. Блинодел отчего-то сразу отметил для себя, что перед ним не урка. И от этого стало еще страшнее. С преступниками он хотя бы знал, как себя вести, а вот с этим неизвестным… Ладно, если окажется политическим, к ним власти относятся очень даже мягко. Но ведь может оказаться и из этих… Шпионов!!!

— Валентин Сергеевич, сейчас вы без лишних слов садитесь в пролетку, и мы отъезжаем, — как можно дружелюбнее произнес Шестаков.

— К-кт-то в-вы? Чт-то в-вам уг-годно? — едва проблеял Елкин, пятясь назад и остановленный одним из молодых людей.

— В пролетку, живо! — уже сквозь зубы процедил подпоручик, от былой дружелюбности не осталось и следа.

— Йа-а… — Хекк! Резкая боль в солнышке переломила бедолагу пополам, после чего сильные руки втолкнули его в пролетку.

Когда Елкин наконец пришел в себя и смог нормально дышать, он вдруг обнаружил, что сидит в экипаже, зажатый между двумя молодыми крепышами. Говоривший с ним находится на козлах, рядом с извозчиком. Обычная, в общем-то, картина. Ну не хватило места в пролетке, вот и сел пассажир к извозчику, благо не из благородных.

— Сидите тихо, и больно больше не будет, — задорно подмигнув, с улыбкой очень вежливо посоветовал один из молодых людей.

Хм. Почему-то не отпускает ощущение, что перед ним студент. Хотя, с другой стороны, этот взгляд, манера держаться, крепкие руки, придерживающие от совершения какой-либо глупости. Чисто волк в овечьей шкуре. Похоже, сбываются его самые худшие опасения. Политические, они все больше хлюпики, если только не с рабочей косточкой, а эти не из рабочих, точно. Получается… Господи, так каторга, эдак виселица, что же у него за судьба такая?

Дело было к вечеру, но и солнце еще не закатилось за горизонт, да и глаза ему никто не завязывал. Угу. Кто бы сомневался. Приехали они на окраину города. Доходный дом Качалова. Елкин знает это здание, не раз хаживал мимо. Так себе домишко, с дешевыми квартирами и минимумом удобств. Водопровода нет, отопление печное. В нем чаще всего снимают жилье либо мелкие чиновники, либо студенты в складчину.

Но преступный элемент тут точно не обретается. Потому как в наличии дворник, весьма представительный дядька, с тяжелой рукой и несносным характером. А дворники, они все на связи с околоточным состоят. Так что никому из лихих тут места нет, Захарыч не потерпит. Откуда Елкин все это знает? Так ведь Киев — это его родной город, он тут вообще много чего знает. Да и живет в трех кварталах отсюда.

— Сергей, вернешь пролетку владельцу и расплатишься с ним, — отдав распоряжение вольноопределяющемуся Репину, Шестаков соскочил с козел и подал знак охранявшим Елкина.

— Очень прошу, Валентин Сергеевич, не делайте глупостей. Вам ведь не нужны неприятности? Вот и ладно, — как можно более дружелюбно улыбнувшись, произнес Ильин, правда, в голосе его отчего-то ощущалась сталь.

— Да, да, конечно, — часто закивал Елкин, лихорадочно соображая, как ему поступить.

Они уже поднялись на третий этаж и вошли в одну из квартир, но путей решения проблемы он так и не нашел. Держали его плотно, куда там господам полицейским. Эти вроде и руки не выворачивают, а все одно понимаешь, что ни единого лишнего движения тебе сделать не дадут.

— Господа хорошие, а чего это вы? Зачем мы тут? А? — нервно сглотнув, бессвязно пролепетал Елкин.

Пытался было поупираться, даже руки расставил, хватаясь за дверной косяк. Вот только напрасно это. Руки его быстро прибрали, а самого легонько, но твердой рукой затолкнули в прихожую.

— Валентин Сергеевич, а не кажется ли вам, что с вашей стороны это откровенное свинство: отсиживаться в тылу в то время, когда родина в опасности? — после того как закрылась дверь, окинув его ироничным взглядом, задал чисто риторический вопрос Шестаков.

Уж кто-кто, а подпоручик знал точно, что для Елкина уже настал час, когда родина призвала его в ряды своих защитников. Более того, его уже переполняют патриотические чувства. Правда, для самого защитника отечества это пока было тайной. Ну так тем более настал момент его просветить по этому поводу.

— Простите, но я не могу быть призван на службу по состоянию здоровья. Болею я. У меня и документик соответствующий имеется, — силясь понять, что тут происходит, пролепетал фальшивомонетчик, поочередно бросая взгляды на своих похитителей.

— А бумажка, простите, собственного изготовления? — склонив голову набок, поинтересовался Шестаков.

— Что вы, как можно? За ко… го?.. — пролепетав это, Елкин замолчал.

— Мы принимаем вас за блинодела, сиречь, фальшивомонетчика. И хватит ломать комедию.

— Ну так и вам комедию не надо разыгрывать, господа хорошие. Защитники отечества, — прошипел Елкин.

— Ну, наконец-то, пришли в себя. Или до этого просто играли? Ладно, это не важно. Но вот чего вам не следует делать, так это иронизировать по нашему поводу. К вашему сведению, перед вами трое георгиевских кавалеров. А кресты в российской армии получают либо на могилу, либо за достойные деяния. И никак иначе. С этим, надеюсь, определились?

— Определились, — буркнул пленник.

— Вот и хорошо.

— Так, а от меня-то вам что нужно? — сложив руки на груди, поинтересовался Елкин.

— То, что я и сказал, отправитесь на фронт, защищать родину.

— У меня белый билет. Причем самый настоящий.

— Интересно, а при отправке на каторгу данное обстоятельство тоже учитывается?

— Но я чист перед законом.

— Пока чисты, Валентин Сергеевич. Пока. Вас отпустили за недостаточностью улик.

— Но господин следователь…

— А вам бы хотелось, чтобы он был с вами полностью откровенен? Или вы забыли, как работают наши следственные органы? Страна в состоянии войны, и следователь просто обязан раскрыть факт фальшивомонетничества.

— Ну да. Ну да.

— Вижу, вы все поняли. Вот и замечательно. Итак, хорошенько подумайте, что вам понадобится для вашей работы.

— И чем я должен буду заниматься?

— Странный вопрос. Фальшивые деньги, как вы понимаете, меня не интересуют. А вот изготовление документов очень даже.

— Не думал, что родине могут понадобиться подобные мои таланты.

— Могут. Родина, она вообще ничем не брезгует. Потому как на войне все средства хороши. Слышали, надеюсь, что германцы не брезгуют даже травить людей, как тараканов? Вот то-то и оно. Илларион, дай ему бумагу, перо, и пусть напишет список всего потребного. С утра пораньше пробежишься с этим списком по лавкам. Бери с запасом. Сам понимаешь, киевского ассортимента там не будет. С этим всегда должны оставаться минимум двое. Я буду к одиннадцати. В два часа дня у нас поезд.

— Ясно, Иван Викентьевич.

Вот и ладно, что ясно. А у него еще есть время, которое он может провести в кругу семьи. Пусть не своей. Но какое это имеет значение, если при виде детей у него становится тепло на душе, а прикосновения и забота Ирины доставляют удовольствие. Да, это не навсегда. Но…

Знаете, что такое курортный роман? Это, когда в омут с головой. И при этом оба знают, что все происходящее с ними — лишь иллюзия, которая совсем скоро развеется, как предрассветная дымка. Оба сознают, что просто играют, но при этом живут этой игрой, словно им жить осталось совсем немного.

Именно это и происходило с Шестаковым, а вернее, с Шейрановым. У его подопечного вообще ничего в душе не было, кроме цинизма и брезгливости по отношению к бывшей подруге, превратившейся в обычную домашнюю клушу. Что же до Ирины… Вот она не играла, а искренне надеялась, что обрела свое счастье, утраченное много лет назад из-за юношеских бредней, бродивших в их головах.

Нда. Конечно, Шейранова подтачивало чувство вины, да и не в его характере было бросать своих близких. Угу. Полюбить Ирину по-настоящему он не полюбил, но и чужими ни она, ни дети для него не были. Ну да, у него есть возможность и время позаботиться о них, даже если Шестаков погибнет раньше срока. Не дело это — отворачиваться от близких. Эдак останешься один по жизни, с пустотой в груди…

Шестаков открыл глаза и сладостно потянулся, ощущая боль во всем теле. Но это боль — такая, сладостная. Ирина, узнав о его внезапном отъезде, буквально измотала его за ночь. Не сказать, что его это расстроило, мало того, несмотря на практически бессонную ночь, он чувствовал себя отдохнувшим и полным сил. Вот только отчего-то тяжко подниматься с постели. Тело и болело, и одновременно стало ватным.

— Дядя Ваня!

— Дядя Ваня!

В комнату влетели дети. Шестаков, озарившись улыбкой и выставляя им навстречу руки, невольно взглянул на висящие на стене часы. Хм. Вообще-то для Сережи и Ани это неурочный час. В смысле, в это время они обычно спят. Не иначе как проделки Ирины. С кухни доносятся аппетитные запахи, хозяйка со служанкой колдуют у плиты, чтобы порадовать отбывающего перед дорогой, ну, и с собой собрать корзинку. Он собирался выйти в половине одиннадцатого и больше не возвращаться. Слишком много нужно еще успеть.

Шестаков все еще возился с детьми на кровати, когда раздался звонок телефона. В свое время подпоручик снял квартиру на окраине Киева, но при этом с телефоном, чтобы иметь какую-никакую связь. Конечно, местная телефонная линия — это не то что в его слое, но все же экономит время. Мелькнула надежда, что это не его. Уж лучше пусть Ирину вызовут в госпиталь. А то знаете, долгие проводы — лишние слезы.

— Ваня, тебя к телефону, — заглянув в спальню, сообщила Ирина с явно расстроенным видом.

— Кто?

— Твой вольноопределяющийся Ильин.

— Иду, — тут же отстраняя детей и сбрасывая ноги с кровати, ответил он.

Влезть в галифе. А то как-то неловко светить портками перед служанкой. Потом тапочки и быстренько в гостиную. Раньше телефон стоял в прихожей. Вернее, на стене висела эдакая громоздкая деревянная коробка с подвешивающейся на рычаг трубкой. Шестаков посчитал это неудобным и, избавившись от старья, приобрел новейший аппарат, который теперь стоял на комоде в гостиной.

— Слушаю.

— Викентий Иванович, Елкин сбежал, — послышался голос Ильина.

— Как это могло произойти?

— Ну… Словом, Потапенко задержался у своей пассии, мы с Репиным решили, что я побегу по магазинам. Да только я деньги забыл. Вернулся, а Сергей без сознания. Кто же думал. С виду рохля и трус, а тут…

— Как Репин?

— Пришел в себя. Только шишка на голове.

— Не стошнило?

— Нет. Но шишка на голове знатная.

— Ясно. Значит, так, дуй на квартиру и ждите меня там. Отставить. Вручишь список и деньги Репину, пусть отправляется за покупками. Потом обратно на квартиру и ждет нас там. Ты и Потапенко сидите и ждите меня.

— Так его еще нет.

— К моему прибытию вернется, герой-любовник, йожики курносые. Ну а с вами будем разбираться потом.

Ну вот. Теперь не до пирогов. Поезд в два часа. Вагон, в котором поедут они и закупленное ими снаряжение, уже практически готов, и его подцепят к воинскому эшелону. Конечно, можно и отложить отбытие. Не бесплатно, конечно, все же простой вагона получится, а транспорта и без того не хватает. Но сроки определялись этим самым Елкиным, которого в самое ближайшее время могут снова закрыть «по вновь открывшимся обстоятельствам». А он был Шестакову нужен.

До управления жандармерии добрался довольно быстро. И слава богу, ротмистр Песков оказался на месте. Мало ли куда его могло занести по делам службы, а времени как бы нет. То есть совсем нет. Шестаков буквально чувствовал, как струится песок в песочных часах.

— Признаться, не ожидал вас снова увидеть, Иван Викентьевич. Вы, кажется, отбываете сегодняшним двухчасовым воинским?

— Собирался. Вот только у меня обозначились кое-какие проблемы. Елка сбежал. Огрел моего человека по голове, хорошо хоть не насмерть, и сбежал.

— Елка? Признаться удивлен. Никак не ожидал от него такой прыти.

— Мы тоже. Но, как видно, он решил, что терять ему нечего, а в подобной ситуации человек способен на многое.

— А вы рассказали, для чего он вам понадобился?

— Только в общих чертах, но, должно быть, он все же принял нас за шпионов.

— Угу. Тогда все складывается. С политическими или урками ему еще светит каторга. А вот связь со шпионами — виселица. Тут уж без вариантов.

— Родион Константинович, мне больше не к кому обратиться.

— Я понял. Есть у меня один знакомый из сыскной полиции. Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь знает киевскую шушеру лучше его.

— Состоит у вас на связи?

— Верхолетов? Я вас умоляю, как бы мне не оказаться у него на связи, — ротмистр снял трубку и, дождавшись ответа на том конце провода, приказал: — Немедленно свяжитесь с коллежским секретарем Верхолетовым из третьего полицейского участка и передайте, что я просил зайти ко мне и что просьба безотлагательная.

— Вот так и приходится работать, все больше упрашивать и уговаривать, — положив трубку на рычаг, произнес ротмистр.

— Своенравный?

— Я бы сказал, профессионал, которого не ценит его руководство. По его годам и талантам он уже должен быть надворным советником и руководить всем киевским сыском. А то и столичным. Я не шучу. Двое моих предшественников и я грешным делом пытались его перетянуть в жандармерию, но ему его урки ближе, чем политические.

— И как же при таких талантах он не может искоренить преступность в Киеве под корень?

— А он чтит закон. И за это его весьма уважают в преступном мире. Вы не поверите, но при всем при том, что ему приходится порой действовать весьма жестко, даже с применением оружия, желающих ему мстить — нет. Да и сопротивление ему практически никто уже не оказывает, разве только какой дикий или залетный найдется.

Примерно через полчаса в кабинете появился мужчина лет сорока, крепкого сложения, с умным и пронизывающим взглядом. Впрочем, Шестакову показалось, что этот человек может быть любым в зависимости от ситуации. Эдакий хамелеон. Шейранов был далеко не мальчик, успел повидать много разного народа и в людях разбирался неплохо, поэтому и смог просчитать этого сыскаря.

— Здравствуйте, господа. Что случилось, Родион Константинович? Признаться, я уж и не упомню, когда вы в последний раз призывали меня, как на пожар.

— Присаживайтесь, Виталий Петрович. Иван Викентьевич, вам придется рассказать ему все как есть. И не сомневайтесь, скорее я сболтну чего лишнего, нежели он.

— Ой, не льстите мне! — как-то по-бабьи взмахнув рукой, промолвил сыскарь.

Это лишний раз подтвердило догадку Шестакова относительно способностей Верхолетова к перевоплощению. Занятный дядька. Вот только его пунктик относительно уважения к закону. Как бы он не встал на дыбы, ведь наверняка уверен, что Елкин виновен. Ну да ладно. Делать-то все равно нечего. Шестаков некоторое время собирался с мыслями и наконец заговорил…

— Понятно. Ну а как быть с тем, что он должен быть на каторге?

— Виталий Петрович, я понимаю, что он это заслужил. Но ответьте мне на один вопрос, где от него будет больше толку, на руднике или при мне, в действующей армии?

— Ну, при такой постановке вопроса, оно, конечно. Хотя заслужил шельма. Как есть, заслужил.

— Вы бы лучше озаботились господином Вольским, который отпускает преступников на свободу за денежку малую.

— А что Степан Иванович? — искренне удивился Верхолетов. — Он следователь знающий, толковый и цепкий. Ну да, имеется за ним грешок, не без того. Правда, и пользы от него поболее, чем от других. Да и Елку этого он все одно не отпустил бы окончательно. Уверен, что там не все завершено, потому и вы так спешите убраться из Киева с нужным вам человечком.

— Вы правы, не все так гладко, и, по сути, нам дали только отсрочку.

— Вот и я о том же. Итак, господа, относительно Елки, коль скоро его прижало, то он подастся только в одно место. Но сразу предупреждаю, место весьма прегадостное. Малина Пики, одного из авторитетных Иванов[5] Киева. Там с ним постоянно обретается человек шесть. Головорезы еще те. Я бы там без отделения городовых поостерегся появляться. Но с другой стороны, и улик в отношении его пока никаких, так что ходит Пика на воле. Он давно уже хотел подмять под себя Елку, но тот предпочитал держаться наособицу. Блиноделы вообще предпочитают быть сами себе на уме, свяжешься с урками, так и погоришь куда быстрее. Но сейчас, пожалуй, побежит к нему.

— А если вообще сбежит из Киева? — предположил Шестаков.

— Куда? Не побираться же на паперти. А домой ему точно ходу нет. Пика же — это какая-никакая защита. Ну а там уж как-нибудь извернется, чтобы выбраться из-под его руки. Такие, как Елка, ушлые и далеко не глупые. А Пика, тот просто упырь. Хитрый, изворотливый, но упырь, от которого трупами смердит. Ничего, дайте только срок, побегает он по Сахалину с тачкой. А то, может, и на виселице ногами взболтнет.

— Нам бы как-нибудь по-тихому Елку оттуда вытащить.

— По-тихому не получится. Пика не тот человек, что будет своим делиться. Городовых привлекать я не могу. Нет у меня против Пики ничего серьезного, а с несерьезным только себя на посмешище выставлять.

— А насколько высока вероятность, что Елкин окажется на этой малине?

— Очень высока.

— Еще вопрос, эти бандиты… Они все под стать своему главарю?

— А вы как думаете, станет Пика возле себя держать белошвеек? Не самому же ему все время грязную работу делать.

— Странно. Вы уверены, что он загубил уже не одну жизнь, и в то же время…

— Пика не оставляет свидетелей. Всех пускает под нож. Но это только оперативные данные от осведомителей, а для суда нужны доказательства.

— Ясно. А хозяин?

— Хозяйка. Верка. Красивая с-стерва. Тоже из воровской среды. На ее руках крови нет, хотя о том, чем живут ее постояльцы, она знает доподлинно.

— Угу. Адрес дадите?

— Адрес дам. Но на другую помощь не рассчитывайте.

— Даже и не думал.

Через полчаса Шестаков уже был на съемной квартире, где его дожидались… Хм. Все трое вольноопределяющихся. Вообще-то список Елкин составил знатный. Так что вот так с лету все и не закупишь. Надо было побегать по городу. Но Репин вручил список родителям и попросил закупить все необходимое. Молодой человек, сверкая новенькой шишкой, жаждал получить реванш. Ну что же, понять его нетрудно. Только бы не переусердствовал. А еще…

— Репин, встань. Закрой глаза.

— Зачем?

— Делай, что тебе говорят. Руки перед собой, расставь пальцы, указательным пальцем правой руки достань до кончика носа. Глаза не открывать. Так Теперь левой. Пятки, носки вместе, руки перед собой. Глаза, Репин. Сесть. Встать. Сесть. Встать. Открой глаза. Сколько пальцев?

— Два, — недоумевающе произнес молодой человек.

— Тошнота, головокружение есть? Запомни, нам предстоит самая настоящая боевая операция, и либо ты полноценный боец, либо потенциальная угроза для всей группы.

— Я в порядке, Иван Викентьевич. Разве только шишка болит. Ну а как ей не болеть-то.

— Хорошо. Так, парни. Наш Елкин скорее всего обретается на окраине Киева. Адрес есть. Это воровская малина. Собралось там сплошное отребье, на совести бандитов не одна загубленная душа. Поэтому валить всех без разбора.

— А если…

— Ильин, я сказал — всех! Кроме Елкина. Даже если там будут бабы — без разницы. Тут никогда не угадаешь, кто всадит тебе пулю в спину. Вы мне нужны живые и непотресканные. Мне и России. Именно благодаря вам выстоял фронт, вы сберегли десятки тысяч жизней. А эти же твари убивали невинных за пару грошей. И вы думаете, что я буду с ними разводить разговоры о законе?

— Но тех же хозяев могли запугать.

— Хозяйку. И никто ее не запугивал. И она, и те, кто могут там оказаться, знают, что эти подонки гуляют на кровавые деньги. Так что невинных там не будет. Но приказывать вам я не стану. Пойдут только добровольцы. Вот и ладно, — получив в ответ утвердительные кивки, подытожил Шестаков. — «Наганы» у всех с собой? Отлично. Ильин, отправляйся в оружейный, нам понадобятся глушители к револьверам. И попроси Василия Григорьевича, чтобы организовал доставку наших покупок на товарную станцию. Да не затягивай, поймай извозчика. Кстати, Репин, нам нужна пролетка.

— Я понял. Думаю, найду прошлого знакомца без проблем. А нет, так другого кого подряжу. Залоговые деньги при мне остались.

— Вот и ладушки. Поспешаем, ребятки, у нас поезд через три часа. Времени совсем не осталось.

Что правда, то правда. Времени и впрямь не оставалось. Они находились в таком цейтноте, что даже не успевали должным образом обследовать местность вокруг дома. Известно только, что дом частный, находится на окраине города, в рабочей слободке. Ориентироваться придется на месте. Ну да где их не пропадала.

На нужной улице они были уже через час. Обычные дома, нередко с покосившимися заборами и калитками.

Нужный дом находился посредине улицы. Во дворе раскидистое дерево грецкого ореха. Фасад дома в три окошка выходит прямо на улицу. Проемы занавешены глухими занавесками веселенькой расцветочки. Сбоку калитка и ворота. Причем это тот самый редкий случай — с высоким глухим деревянным забором. Во дворе здоровенный пес. Самого не видно, но размеры угадываются по гулкому лаю. Кстати, перед воротами видны следы колес и конский навоз наличествует. Получается, у банды имеется транспорт на конной тяге.

От соседей подворье также прячется за глухим забором. А вот соседские подворья просматриваются насквозь. За ними холм и пустырь. Дальше, если верить сыскарю, протекает небольшая речушка. Заросли высокого бурьяна подходят к самому огороду, да и сам огород изрядно зарос, отделенный от двора все тем же высоким забором. Угу. Оно надо хозяйке, в огороде возиться.

— Проезжай мимо, не останавливайся, — приказал Шестаков Репину. — Итак парни, диспозиция такая. Я и Ильин выдвигаемся на бережок речки и подбираемся к дому со стороны огорода. Репин, Потапенко, остаетесь в пролетке. Даете нам ровно двадцать минут, после чего подъезжаете прямо к воротам. Задача — отвлечь на себя псину. Мы подходим с тыла, должна же быть там калитка. Если нет, то перемахнем через забор.

— А если они начнут палить?

— Во-первых, не подставляйтесь. Во-вторых, им смысла нет вот так сдуру начинать палить. Попытаются выяснить, что к чему. На всякий случай смотрите на дом напротив и о чем-нибудь беседуйте. Но и за спину не забывайте поглядывать. Как только поймете, что началось, держите фасад и отходы через соседние подворья.

— Ясно, — дружно ответили парни.

— Ну вот и переулочек к речке. Готов, Илларион?

— Так точно.

— Пошли.

Они соскочили на землю и быстрым шагом направились по широкой тропе, вытоптанной в переулке. Не иначе как там, за возвышенностью, располагались мостки, где женщины стирали белье. Ну и ребятня купалась. Они любят такие места. Очень удобно, знаете ли. Бабам-то для стирки нужна чистая вода, а она тем чище, чем дальше от берега, то есть там, где поглубже, ну и раздолье для ребятни.

Шестаков не ошибся в своих предположениях. Едва только поднялись на небольшую возвышенность, как внизу стала видна речка, шириной метров в тридцать. Ну и мостки, как полагается. Именно к ним и ведет натоптанная тропа. В сторону, вдоль берега, отходит другая, уже не такая хоженая. Наверняка работа рыбаков. Их не так много, как баб с бельем, а потому и стежка узкая, в зарослях камыша.

Пройдя по тропе метров триста, они наткнулись на тропу, ведущую сквозь камыш с высокого берега. Где-то на этом же расстоянии должно находиться и нужное домовладение. Ну что же, спасибо тому, кто проторил проход в этих зарослях. А то пришлось бы самим проламываться, чтобы сориентироваться. Поднялись наверх и…

Хм. Если порыться в камышах, то наверняка еще и лодку можно будет найти. А возможно, бандиты собирались дальше уходить вплавь. Если не в ледяную воду, то до противоположного берега, также поросшего камышом, рукой подать. Несколько сильных гребков, и вот ты уже скрылся из виду. Сомнительно, чтобы полицейские устраивали заплывы даже на короткие дистанции и даже за самыми закоренелыми душегубами. За последними в особенности. Эдак засядет в камышах и расстреляет особо ретивых пловцов.

К чему это все? Так ведь тропка подготовлена наверняка на случай бегства самими бандитами. Она же, едва заметная, вьется через высокие заросли бурьяна на пустыре и по огороду. Рассмотреть ее довольно сложно, потому как бурьян стоит в человеческий рост и подходит прямиком к высокой ограде.

Шестаков глянул на часы. Осталось еще семь минут. Пока суд да дело, можно подтянуться поближе. Но не слишком. Так, чтобы собачку не сильно злить. Ничего страшного, если начнет брехать, к этому хозяева уже давно привыкли, коль скоро она облаяла проезжающую мимо пролетку. А вот если начнет лаять всерьез… Такой лай отличить довольно легко даже постороннему человеку. Так что вот так, остановиться в самом начале огорода и не отсвечивать лишний раз.

— Пошли, — едва только дворовый пес поднял лай, приказал Шестаков.

Однозначно это его парни появились перед двором. За них пока можно не волноваться. Но и слишком долго затягивать тоже не следует. Мало ли, как оно все обернется. Так что бегом.

Калитка в глухом заборе, из-за которого доносится лай. Шестаков быстро оглядел щель. Похоже, ни задвижки, ни крючка. Ничего. Впрочем, если сделано для побега, то и неудивительно. Вот он, дом, с задним крыльцом прямо напротив калитки. А от основного двора этот участок отделен таким же высоким забором. Причем без калитки. Похоже, специально, чтобы никто не мог помешать бегству.

Хм. Довольно неожиданно. Шестаков рассчитывал пристрелить отвлекшуюся собаку и ворваться в дом через дверь. А оказалось, что калитка ведет в этот внутренний дворик. Вон в стороне беседка, не иначе как для летних посиделок. Оно и верно, чего в душной хате сидеть. Но с другой стороны, вот она, дверь из дома, через которую попадают сюда, и пес никак не может помешать. Ну лает себе и лает.

Шестаков уже собирался открыть калитку и войти во двор, когда на крыльце появился какой-то здоровенный мужик, толкающий перед собой… Елку. И куда он его? А к калитке. Не иначе, как, заметив на улице двоих подозрительных, да еще и ни разу не похожих на деловых, решили перестраховаться. Против них-то у полиции ничего нет, а вот за Елкой очень даже могут пожаловать.

Шестаков отпрянул было в сторону, чтобы встретить дорогих гостей, но краем глаза заметил, что обстановка изменилась. Мужик с Елкой остановился, а из дома выходят еще двое. Какая-то довольно милая женщина выглядывает в окошко. Получается, в доме сейчас половина банды, и все они решили от греха подальше убраться восвояси.

И что, вот так попрут буром без разведки? Вряд ли. Но в любом случае, если выйдут за калитку, тут уж может случиться все, что угодно. Вокруг такие заросли… Тот же Елка может дать деру сквозь бурелом, пока они с Ильиным будут разбираться с бандитами. Опять же, если появится сначала разведчик, с ним может не получиться тихо, и тогда остальные укроются в доме. Устраивать тут войнушку в планы Шестакова не входило. Он рассчитывал на стремительную операцию, с коротким огневым контактом.

Взвел курок «нагана». Ильин, поняв, сделал то же самое. Подпоручик жестами показал, что он работает по тем, что слева, вольноопределяющемуся остается тот, что справа. Подтверждающий кивок, мол, все понял. Ну что же, дальше тянуть просто некуда.

Шестаков толкнул калитку ногой и тут же столкнулся почти лоб в лоб со здоровяком, который, оставив Елку, направился к калитке в одиночку. Не иначе, как та самая разведка. Расстояние метра три, мужик уже на прицеле. Щелчок курка, сдвоенный с легким хлопком, и опешивший было от неожиданности мужик начал оседать на траву.

Пара быстрых шагов, и два выстрела по следующему противнику. И снова в цель. Вот только, если первый не издал ни звука, поймав пулю в грудь, то этот закричал так, словно ему клещами отрывали мужское достоинство. Первая пуля попала в плечо, вторая куда-то в бок, похоже, доставила весьма болезненные ощущения.

Рядом хлопнул револьвер Ильина, и пуля ударила вскользь по дверному косяку, выбив мелкую щепу. Мужик, уже практически спустившийся с крыльца, попятился назад, сунув руку в карман, не иначе как за оружием. Но замешкался. Причем во всем. Ноги споткнулись о ступени, и он рухнул на пятую точку, так и не достав оружия — вынужден был использовать обе руки для опоры. Зато следующий выстрел Ильина снова ушел в белый свет, как в копейку. Мелко семеня руками и ногами, бандит быстро пополз спиной вперед, намереваясь скрыться в доме.

Еще один выстрел. Пуля ударила в крыльцо, рядом с бедром бандита, но не причинив ему вреда. Мужик быстро перевернулся и с низкого старта рванул в дверной проем. Еще два выстрела, один мимо, второй, наконец-то, в цель. Мужик взвыл белугой и перекатился в сторону, уходя с простреливаемого пространства.

Собака перебежала к месту, где на ее территорию вторглись чужаки. Не имея возможности до них добраться, она беспомощно лаяла из-за забора. Женщина, убралась от окна, едва только в калитке появились неизвестные. Елка, стоял, замерев, как статуя, не зная, как ему поступить. Добив третьим выстрелом подраненного им бандита, Шестаков, без лишних слов, врезал блиноделу по челюсти зажатым в руке «наганом» и, приняв на плечо бесчувственное тело, направился к калитке.

— Ларион, уходим.

— Понял. Прикрываю.

Уничтожать всю банду в планы Шестакова не входило. Нет, они, конечно, душегубцы и заслуживают, чтобы их спровадить на тот свет. Но с другой стороны, это лишний и неоправданный риск. Пока нужно было вырвать из их рук вот эту бесчувственную тушку, риск имел смысл. Теперь же его попросту не было.

Оказавшись за калиткой, они не стали уходить обратно по тропе. Оно бы, конечно, можно, но как ты сообщишь парням, что пора уходить. Они еще, чего доброго, попадут под раздачу. Поэтому Шестаков тут же повернул направо и попер бульдозером прямиком через бурелом. Ильин последовал за ним, держа «наган» наготове.

Хм. А ведь ему бы, пока суд да дело, перезарядиться. Сколько там в барабане осталось? И вообще нужно будет опять начинать тренироваться, причем со старым составом. Да и самому повкалывать, чего уж там. Сегодняшнее столкновение Шестакову очень не понравилось. Первого-то он уложил качественно. Но ты поди промахнись с четырех шагов. А вот со вторым, до которого было уже полтора десятка, вышло не очень. Нет, он ни разу не промазал, но поднял шум. А при таких раскладах пользы от глушителя ноль целых хрен десятых.

Ильин вообще устроил целую канонаду. Сколько раз он выстрелил? Шестаков не считал, но раза четыре или даже пять. Попал же только однажды. А ведь расстояние было всего лишь в пару десятков шагов. Нет, тренироваться им еще и тренироваться.

Когда появились в огороде соседнего подворья, их заметил Репин, приглядывавший за частью фасада и этой стороны. Правильно истолковав взмах руки Шестакова, подал знак Потапенко, и вскоре напротив дома появилась пролетка, а оба вольноопределяющихся взяли под прицел окна малины, выходящие на улицу. Даже пару раз стрельнули, чтобы никто не вздумал выглядывать или, что еще хуже, палить.

Под ноги Шестакову бросился хозяйский барбос. Явная дворняга, помесь неизвестно чего не пойми с кем. Но росточек приличный, да и клыки в ощеренной пасти очень даже внушают уважение. Раз куснет, и потом проблем выше головы. Бог с ним с укусом, а если столбняк? Ч-черт, как не вовремя-то!

Пара хлопков из-за спины. Фонтанчик выбитой земли, возле левой передней лапы. А вот второй выстрел попал в цель. Ну как в цель? Пуля ударила под лопатку и, судя по тому, как взъерошила шерсть, прошла вскользь.

Правда, барбосу этого хватило, заскулив, он тут же метнулся в будку.

Нда. Не боец. А вот для Шестакова еще один звоночек. Тренироваться. Двадцать шкур спустить, тридцать, пару цистерн пота слить. Тренироваться и еще раз тренироваться. А ведь он грешным делом рассчитывал… Да только куда там, с такими данными. Ведь Ильин далеко не из худших, в группе уверенно где-то в середине.

Вот и улица, забросил бесчувственное тело в пролетку, загрузились все вместе и ходу. Конечно, все прошло не так гладко, как ему представлялось. Ну да, не следует быть столь уж требовательным. Главное — это результат. А он был. Вот она тушка, мотает оглоушенной головкой. А что до остального? Он ведь сознает, где пробел? Сознает. Вот и будет работать над его устранением.

Шестаков взглянул на часы. До отправления эшелона еще полтора часа. Ничего. Успеют. Им и надо-то добраться до съемной квартиры, переодеться и на станцию. С вагоном вопрос решен, главное, чтобы они появились хотя бы за полчаса до отправления. Не то отцепят родимый, и это вновь болезненно ударит по карману. Сомнительно, чтобы командующий взялся оплачивать его нерасторопность. Оно, конечно, деньги будут вычитаться из жалованья, но ему и это ни к чему, Ирине с детьми они будут куда полезнее.

Глава 11

Партизаны

Максим взглянул на наручные часы со светящимися стрелками и циферблатом. Вообще-то редкость это и стоит дорого, но каждая группа, отправляясь за линию фронта, обязательно имеет минимум пять таких часов. Правда, после возвращения они должны их сдавать фельдфебелю под опись, и не приведи господи тебе их повредить. Хотя выплачивать за них тебе не придется, а то лучше бы и заплатить, благо у партизан с деньгами проблем не было.

Австро-венгерские кроны и немецкие марки, конечно, шли на обмен по просто грабительскому курсу. Но зато золотая монета, которая порою попадалась, — это уже совсем другое дело. Опять же трофеи, за которые выплачивали премии из фронтовой казны. Винтовки — это, конечно, мелочь, но вот, к примеру, за доставленный пулемет можно было получить премию в пару сотен рублей. А были и иные трофеи.

Да хотя бы те же карманные часы. Наручные все больше оставляли себе, даже если лишние, чтобы в запасе были. Вдруг разобьются. В разведке оно всякое бывает. Вот эти часы, его личные, он их с одного австрийского офицера снял месяц назад. Фосфор нанесли уже в их мастерской в Бабина. Там много чего делают для оснастки их партизанского отряда, но и частные заказы бойцов принимают, если те на пользу делу. А часы — это на пользу, еще как на пользу.

Прошло девять минут. Каждый раз перед делом вся группа обязательно сверяет часы и выставляет их до секунды. Так что у него осталась минута, нужно приготовиться. Максим приник к прицелу винтовки, и оптика исправно приблизила цель. Конечно, ночью видимость не очень, но для точного выстрела с расстояния в сотню метров вполне приемлемо.

— Фрол, минута.

— Понял, — отозвался товарищ.

У него тоже «манлихер» с оптикой, через которую он сейчас всматривается в свою цель. В каждую группу входят по два снайпера, прошедших тщательный отбор. В основном стараются брать охотников, но совсем не обязательно. Взять хотя бы Максима. Смешно сказать, но он за всю предыдущую жизнь ни разу не видел огнестрельного оружия. Разве только у их околоточного был большой револьвер, с которым он не расставался. Но тот все время был в кобуре, и максимум, что мог увидеть парень, — это часть рукояти с колечком, к которому крепился рев-шнур. А в армии выяснилось, что у него прямо-таки талант к стрельбе.

— Твой правый, мой левый, — распорядился Максим.

— Принял, — отозвался напарник.

Взгляд на часы. Еще несколько секунд. Оно, конечно, секунда в секунду не получится. Но хотя бы так, чтобы разрыв был самым минимальным. Пора. Обратный отсчет.

— Пять, четыре, три, два, один.

Два легких хлопка прозвучали практически одновременно. Часовые на вышке только дернули головами и тут же попадали на пол, как безвольные куклы. Один из них едва не свалился, но все же удержался, свесив только руку и ногу. А вот его карабин грянулся о землю, заставив двоих часовых у ворот оглянуться на шум. Правда предпринять они уже ничего не успели, потому что повалились, как снопы. Снайперы не слышали даже хлопков, потому как «наганы» с глушителями не идут ни в какое сравнение с «манлихерами».

Винтовки уже перезаряжены, и взгляд выискивает новые цели. Однако все уже кончено. Двое часовых на противоположной от ворот стороне также уже лежат бездыханные, А нечего нарушать устав гарнизонной и караульной службы. Там же кровью написано, что запрещается часовому. А несли бы службу как положено, еще и неизвестно, как бы все обернулось.

Конечно, партизаны проходят хорошую школу, и бесшумное оружие позволяет убирать часовых со значительного расстояния. Но с некоторых пор подходы к складам изобилуют малозаметными заграждениями, ловушками, и даже мины встречаются.

Угу. Австрияки и германцы совсем не дураки и с легкостью смогли повторить новинку русских. Да и вообще сегодня минами засеяно чуть не все пространство перед позициями. Еще бы. Уже почитай год, как фронт замер на одном месте, не двигаясь ни вперед, ни назад. Так что успели нашпиговать передовую до предела. Ну и для охраны складских объектов их используют. А почему нет, если получается так сердито?

Партизаны не бестелесные духи, и преодолеть все это нагромождение, не издав ни единого звука, просто неспособны. Если бы часовые внимательно несли службу на своих постах, глядишь, и заметили бы кого. Тут ведь много не надо, только шумни, хоть крикни, хоть стрельни, и все, противник постарается тут же убраться восвояси.

Конечно, партизаны — вояки не чета этим тыловым крысам. В том, что группа в состоянии разобраться с полуротой доходяг, обслуживающих этот склад, Максим не сомневался. Но ведь и сами они могут понести потери. А потом на стрельбу могут пожаловать те, кого ну никак не назовешь неумехами в военном деле. Германцы, так те и вовсе создали специальные части для борьбы с партизанскими отрядами. Мало того, кавалерия не отсиживается по местам дислокации, все время патрулирует прифронтовую полосу.

Словом, тактика партизан — в соблюдении тишины. Чуть только поднялся шум, все, пора уходить. Потому что очень скоро начнется загонная охота, а тогда только держись. Зайцу, и тому приходится куда легче, когда по его следу идет лисица, потому что она охотится в одиночку. Здесь же будут обкладывать со всех сторон.

Убедившись, что с часовыми разобрались, Максим перевел прицел на блиндажи личного состава, их два. Сейчас парни пробираются к складам боеприпасов с адскими машинками в руках. И появление посторонних во дворе артиллерийского парка им вовсе не улыбается. Вот он за этим и присмотрит. Фрол держит офицерский блиндаж.

В томительном ожидании проходит пять минут, пока наконец не звучит условный сигнал. Порядок. Его товарищи сделали свое дело, еще пять минут, и можно уходить к месту сбора. Ну что же, сегодня им повезло. Вообще, если адская машинка заняла свое место, это означает только одно — склад обречен. Либо выйдет время и мина взорвется, либо ее попытаются обезвредить, и тогда сработает запал на неизвлекаемость. Вынести же имущество со склада его владельцы просто не успеют.

Пара десятков тысяч снарядов уже не обрушатся на головы русских солдат. Надо ли говорить, каким уважением партизаны пользовались в войсках? Правда, теперь придется уходить из этого района со всей поспешностью. Не имеет значения, сработают их адские машинки или их сумеют каким-то образом обезвредить, во что откровенно не хотелось верить. В любом случае трупы часовых укажут на то, что где-то рядом бродят эти ненавистные русские призраки. Ну не любит их противник, что ты тут поделаешь.

Группа успела отбежать уже на пару километров, когда за спиной раздался оглушительный взрыв, от которого земля под ногами ощутимо вздрогнула. Ночь озарилась алым всполохом, вздувшимся, словно огромный шар, который тут же опал. Впрочем, на этом дело не закончилось. Вторя большому взрыву, стали раздаваться более мелкие, напоминающие канонаду массированной артподготовки.

— Ну, братцы, теперь начнется, — ухмыльнувшись в усы, вынес вердикт командир группы, старший унтер Бирюков. — Чего встали, православные? Порядок движения прежний. Бегом марш.

И то правда, изображать из себя статую сейчас совсем не ко времени. Нужно двигаться, и как можно быстрее. Ну и как можно тише и незаметнее. За ночь им придется отбежать верст на двадцать, никак не меньше. А потом еще и за день отмахать не меньше сорока. Сделав изрядный крюк, к ночи они должны выйти к линии фронта и дальше к своим.

Жизнь в партизанском отряде вольготная. В деревеньке с забавным названием Бабина на постое только их отряд, и никому другому туда ходу нет. Разве что начальству. Они прямо-таки жируют, обихоженные заботливыми бабьими руками. Живут по избам, потому и бабам отплачивают мужскими руками, где что подправить, где по хозяйству помочь, да тот же надел вспахать. А почему нет?

Но за все нужно платить. А уж за вольготную жизнь и подавно. Вот они и платят риском и постоянными нагрузками. По-настоящему ведь отдохнуть у них получается только пару дней после возвращения из боевого выхода. А потом начинаются плотные занятия по физической и боевой подготовке. Да и потери среди них не редкость. Бывает, от группы возвращается только половина, а порой так и вовсе никаких вестей.

Партизан русского Юго-Западного фронта германцы невзлюбили особенно. Поэтому не церемонятся и пули не тратят, а попросту вешают, поизмывавшись вволю. И плевать они хотели на всякие там конвенции, не военнопленные для них партизаны — и весь сказ. Так что о без вести пропавших товарищи молятся особо, чтобы в бою пали, а не угодили в лапы ворогу.

Следующей ночью группа пробиралась уже через прифронтовую полосу. Но и тут не смогли пройти просто так. В пути напоролись на полевую кухню, возле которой стояла большая водовозная бочка. С некоторых пор австро-венгры, по примеру германцев, начали использовать газы, ну и партизаны не оставались в долгу. Если раньше они травили только германцев, то теперь пользовали отраву без разбора. Конечно, после нескольких отравлений кухни стали брать под постоянную охрану. Но здесь часовой беззастенчиво дрых. Ну а коль скоро такое неуважение к своим обязанностям… Приятного, как говорится, аппетита.

Вышли к передовой в намеченном месте. А иначе-то и никак. Тут ведь просто так шастать туда-сюда через линию фронта не получается. Год назад все было более пристойно. Но сейчас войска стоят на одном месте уж давно, поэтому успели понатыкать передний край таким количеством сюрпризов, что мама не горюй.

Поэтому переход через линию фронта готовится заблаговременно и не одну ночь. Разминировать подходы, проделать проходы через заграждения и минные поля. Потом все это замаскировать, чтобы противник не догадался. И только когда все будет готово, группа отправляется на боевой выход. Муторно, долго, но зачастую проход работает только на один переход туда-обратно. Впрочем, далеко не всегда.

Случается, противник обнаруживает проход и готовит горячую встречу. Причем настолько горячую, что подчас вся группа погибает. Вот и их проход обнаружили. Пробираясь между ходами сообщения, бойцы группы заметили напротив прохода в заграждении троих часовых и пулеметный расчет из двух человек.

Ну правильно. А зачем больше-то? Тут главное — следить за проходом повнимательнее и, как только супостат появится, сади из пулемета. А там на шум сбегутся все. Наверняка уже и с артиллеристами все оговорено, и те выставили пушки, чтобы накрыть участок.

Как-то раз их группа угодила в такой мешок. Думали, все, смертушка пришла. Но Бирюков не растерялся, матюгами заставил парней отползти в сторону. Уж ползать-то их учили на славу. Потом нашли воронку из-под шестидюймового снаряда, да и скатились туда все вместе.

Целые сутки носа не высовывали, даже погадить было негде. Воронка-то одна, а их полный десяток, да они там чуть не друг на дружке сидели, затекли все, спасу нет. Как следующей ночью к своим вышли, так бегом кто в дальний окопчик, кто за бруствер, лишь бы под дурную пулю не попасть, а то такой нетерпеж, что до конфуза недолго.

Вот и тут их, похоже, встречают. Да только ждут не с той стороны. Будь иначе, уже навалились бы. А так часовые-то бодрствуют и внимательно всматриваются в темноту, один даже ладошку лодочкой к уху приставил, не иначе как что-то почудилось. Вот только все их внимание в сторону ничейной земли. Ошибочка.

Бирюков подал знак. Максиму и Фролу особо готовиться незачем. У них и без того на ствол глушитель наверчен. Унтер показывает снайперам, чтобы брали на прицел пулеметчиков. Переглянулись с Фролом, разобрали цели. И как только последовал сигнал, единым махом вынесли всех пятерых. Вот так, ребятки, не ройте яму другому, сами в нее попадете.

Ну что же. Можно сказать, им повезло, хотя бы на обратном пути. В этот раз с трофеями вообще как-то кисло получилось. Возвращаются с пустыми руками. Разве только сумели раздобыть кое-какие сведения да склад взорвать. Унтер говорит, что, когда отряд только сколачивали, они вообще брезговали обыскивать убитых. Нет, оружие, снаряжение — это да. А вот шарить по карманам…

Винтовки, револьверы и пистолеты — это так, не очень-то и серьезно. А вот пулемет, да еще и «максим», хоть и перестволенный под австрийский патрон, — это уже что-то. Конечно, ствол под русский стандарт уже не переделать, разве только заменить полностью. Но с другой стороны, были бы австрийские винтовочные патроны, а в остальном пулемет, как было и прежде, по своим боевым характеристикам превосходит австро-германский «шварцлозе». Как и своей массой — тоже.

Угу. Трофейные-то пулеметы полегче будут. Жаль, им ни разу не попался ручной пулемет. В отряде английских «льюисов», перестволенных под маузеровский патрон, уже три. Но они не являются инвентарным имуществом и принадлежат тем, кто их раздобыл. А станковые пулеметы партизанам ни к чему. Куда с ними? Разве только премия за доставленный пулемет составляет двести рублей, а это уже интересно.

Командир, конечно, старался подбирать таких, чтобы у них ни кола ни двора, но полных сирот в отряде, хорошо если четверть наберется. У остальных имеются как минимум родители, и помощь им никак лишней не будет. К примеру, у Максима мамка прачкой работает, сестренка тринадцати годков помогает ей. А заработок-то грошовый.

Пока он работал на заводе, еще нормально было, хватало и на медовые пряники, и на петушки, и на то, чтобы в воскресенье на каруселях покататься. Особо не разгуляешься, но все же. Он, конечно, не мастер, но и не бракодел какой, потому зарабатывал вполне пристойно.

А как его призвали, так и нужда в дом пришла. Поэтому отсылаемые им с фронта денежки очень даже к месту приходятся. Хотя и пишут ему, чтобы себя берег, не рисковал понапрасну, а уж они как-нибудь не пропадут. Чай, их германец снарядами не мордует и газами не травит. Мол, догадываемся, откуда могут быть у солдата деньги на фронте. Да только не может он иначе-то.

Трофеи очень быстро разместились на брезентовых носилках, и партизаны поспешили покинуть траншеи австрияков. Сегодня им повезло, их ждали не с той стороны. А удача, она такая, девка переменчивая, вот вроде и повезло, ан глядишь, с другой стороны беда подбирается.

В своих окопах их встречали как героев. Еще бы, пулемет у австрияков уволокли, это же не абы где, а на их участке. Значит, не будет паразит нервы трепать и ничью жизнь не заберет. А уж когда рассказали про взорванный артиллерийский склад, так их только ленивый с чувством в плечо не саданул. Полегче бы черти, чай, плечи-то не казенные. Опять же через недельку снова придется к австриякам прогуляться. А что? Дел там еще столько, что когда все и поспеть.

Когда появился командир роты, Бирюков честь по чести ему доложился, мол, вот они мы, герои, вышли в расположение вашей роты. Как, в общем-то, и обещали неделю назад. Тот скомандовал «вольно», поинтересовался, все ли вышли. Удовлетворился тем, что дебет с кредитом сошлись, и тут же навелся на пулемет.

— Ваше благородие, вы уж поймите правильно. Всем миром тащили через ничейную землю.

Ну вот как ему сказать, мол, плати две катеньки, и разбежимся по углам. Знает же, за каким лядом партизаны рискуют, ну к чему ставить в неловкое положение.

— Я это понимаю, унтер. Но может, что на обмен возьмешь. У нас много чего найдется. Как считаешь, Найденов, не поскупимся за пулемет?

— За нами не встанет, ваш бродь, — поправив усы, подтвердил фельдфебель. — Да только охота им связываться с нашими цацками? Их ить еще и пристроить надоть. А тут им без всяких хлопот две сотни целковых отсыплють. Так, что ли, служивый?

— Чего спрашиваешь, коль сам ответ знаешь, — пожал плечами Бирюков.

— Но и тащить эту тяжесть им тоже не с руки.

— А чего тащить, нам только в Санок добраться, а туда уж в каком эшелоне разместят или из Львова автомобиль пришлют.

— Даже так, — удивленно повел головой капитан. — Богато у нас живут партизаны.

— Так нас немного, а фронт, эвон, на полтыщи верст растянулся, нам без транспорта никак. Но бывает и к какому эшелону пристяжными идем.

— Да ты не виноваться, унтер. Польза от вас большая, не то что от других партизан, которые больше водочку привыкли хлестать да баб местных обижать. Найденов, а запрягай-ка ты подводу и помоги ребяткам добраться до штаба. Чай тяжеловато будет им свою добычу тащить. Да полевой граммофон прихвати, тот, у которого пружинка поломана. Починили?

— Ну-у… Ваш бродь, вы же понимаете…

— Понимаю. Граммофон трофейный, пулемет тоже. Откуда нам знать, что там да как. Может, этот ленты жует лучше, чем стреляет. И что там у граммофона внутри, нам тоже неизвестно. Пару пластинок-то прокрутит.

— Если только пару, — вздохнул фельдфебель.

Эта музыка у солдат уже все нервы вытрепала. Ну не было у них возможности найти и поставить нормальную пружину. Вот аппарат, что у господ офицеров, тот работал исправно. А интендант полка был известным меломаном и хотел приобрести себе полевой граммофон. Только, как все интенданты, вместо того чтобы покупать за свои, он предпочитал обождать. Вот, похоже, и дождался.

— Отдашь ему со всем нашим уважением.

— Пулеметик-то он нам отдаст. А потом-то не осерчает?

— Да с чего ему серчать-то? Это у нас в роте все криворукие, уж он-то найдет кого половчее.

— И то верно. Ну тогда я быстренько все и организую.

Фельдфебель не обманул, и через час они уже были в штабе полка. Как выяснилось, граммофон нужен был не только для того, чтобы выцарапать пулемет именно к себе в роту. Для начала требовалось выбить согласие на оприходование пулемета в полку. Все же полковая касса не так чтобы и велика, а сумма в две сотни рублей — не цацки-бирюльки. Средства-то подотчетные.

Из штаба полка до штаба корпуса предстояло добираться пешком. Конечно, имелся вариант на подводе, но это было настолько медленно, что предпочли вновь довериться своим двоим. Да, устали так, что спасу нет. Но с другой стороны, сообщат о себе во Львов, и можно будет отдохнуть. При штабе корпуса наверняка найдется местечко, чтобы разместить одно отделение. К партизанам вообще отношение в войсках неоднозначное, но конкретно к отряду подпоручика Шестакова очень даже теплое.

Решение о создании партизанских отрядов было принято после летнего отступления прошлого года. Кто-то вспомнил лихие рейды Дениса Давыдова в Отечественной войне восемьсот двенадцатого года. И скорее всего первопричиной этого стали несколько кавалерийских сотен, во время отступления оказавшихся в тылу противника.

Так уж случилось, что эти эскадроны наделали слишком уж много шума. Германцы даже были вынуждены приостановить наступление и выделить чуть не целую дивизию для охраны растянувшихся коммуникаций. Нда. Жаль только, командиры этих эскадронов так и не смогли выработать общий план действий и не оценили сложившуюся ситуацию. Они стремились только к одному, вырваться из окружения к своим. Вот и тыкались в тылу противника, все время нарываясь то на заслоны, то на какие-нибудь части. Отходили, пытались обойти вражеские порядки, и так трое суток кряду, пока, наконец, не перешли через линию фронта.

Надо заметить, что за эти дни кавалеристы не потеряли ни одного человека. Впрочем, сомнительно, чтобы они сами нанесли противнику сколько-нибудь ощутимый ущерб. Точно было известно о разогнанной группе обозников и уничтожении этого самого обоза. Вот, пожалуй, и все подвиги. Зато даже это бестолковое метание принесло реальную пользу и помогло стабилизировать обстановку хотя бы на одном участке фронта.

Этот случай запомнился особо ввиду большой численности отряда, или, вернее, сборной солянки. А еще потому, что как бы бестолково это ни выглядело со стороны, на поимку кавалеристов были отправлены значительные силы. Ну и движение на коммуникациях германцев временно было прекращено.

Однако эти эскадроны оказались отрезанными случайно, а были еще и охотничьи команды, которые намеренно оставались в тылу противника. Они вредили германцам на коммуникациях, помогая тем самым своему полку или дивизии.

Так что во время отступления партизанские отряды возникали явочным порядком, по инициативе командиров полков или дивизий. И толк от них был. Разве только масштабы смущали, поскольку эти отряды включали в себя от пятидесяти до ста кавалеристов. Почему именно конница? Потому что только она могла обеспечить достаточную мобильность.

В конце лета пятнадцатого года, когда фронт наконец стабилизировался, штаб главнокомандующего разослал по фронтам запросы с требованием доложить, сколько имеется партизанских отрядов и не стоит ли утвердить единообразный штат для этих подразделений. Вот под это партизанское поветрие Брусилов и подвел подразделение Шестакова и, пока не связали руки, предложил ему заняться формированием отряда. Не то, когда введут штаты, будет уже поздно.

30 октября 1915 года вышел приказ № 2 Походного атамана казачьих войск Великого князя Бориса Владимировича. В нем предписывалось формировать партизанские отряды, согласно специальному наставлению.

Прилагалось и это самое наставление, прочитав которое Шестаков прямо-таки взвыл. Князь и его помощники понятия не имели, о чем писали и чего хотели. Об этом он откровенно заявил Брусилову, а также помянул, что если его отряд будет действовать согласно этому наставлению, то пользы от них будет как с козла молока.

Дело в том, что, по мнению Великого князя, эти отряды должны формироваться на базе кавалерии и, желательно, казаков. Вот только их практическое применение оказывалось под большим вопросом. На Северо-западном фронте это еще было осуществимо. Во-первых, обширные болота, где отсутствовала линия сплошного фронта и, конечно же, имелись броды, известные местным. Во-вторых, эти самые местные — бывшие подданные Российской империи, оказавшиеся под пятой завоевателей.

Но что касается Юго-западного фронта, проходившего по вражеской территории и с враждебно настроенным населением, это было просто неприемлемо. Здесь нужны были именно разведывательно-диверсионные подразделения. А вот о них-то ничего и не говорилось ни в каких приказах. Однако…

Господи, все же хорошо, что он сделал ставку именно на Брусилова! Кто знает, как отнеслись бы к его задумке другие генералы. Кстати, такие продвинутые генералы, известные Шейранову по учебникам истории средней школы, как Деникин, Корнилов, Каледин, считали методы Шестакова неприемлемыми. Чего же тогда говорить о других.

А вот Брусилов его поддержал. Согласно приказу Великого князя, он, конечно, создал партизанские отряды, которые к тому же чуть не напрямую подчинялись Борису Владимировичу. Вот только толку от этих героев с гулькин нос. Чего не скажешь о создаваемых ими проблемах. Отношения с местными и без того были сложными, а тут еще эти ухари, которые, ошиваясь в тылу, частенько замечались в пьянках и бесчинствах. Двоих даже пришлось повесить за их художества, уже не укладывающиеся ни в какие рамки.

Командующий фронтом откровенно писал об этом главнокомандующему, то есть императору. Как сообщал и о том, что в нынешнем виде партизанские отряды попросту не нужны. Однако понимания не встретил. Брусилов хотел выйти с предложением о создании именно разведывательно-диверсионных подразделений, но Шестакову насилу удалось его отговорить. Конечно, можно раструбить на весь свет о своих успехах, создать штаты и расписать наставления. Как это уже произошло с партизанскими отрядами. Правда, толку от этого не будет, хотя бы потому, что никто не имеет реального опыта ведения подобных боевых действий. Именно этим они сейчас и занимаются, вырабатывают методы и тактику.

Кто-то скажет, что суждения Шестакова ошибочны. И скорее всего окажется прав. Но если взглянуть на ситуацию глазами самого подпоручика, то все сразу же предстанет в ином свете. Ведь он хотел не просто создать отряд диверсантов, а иметь под рукой единственное в своем роде подразделение. Великолепных бойцов с уникальным боевым опытом для борьбы с большевицкой верхушкой после октябрьского переворота. И в этой связи ему не нужны были конкуренты, так же как те, кто мог противодействовать его методам. К чему создавать себе трудности, а потом героически преодолевать их? Он всегда считал это отличительной чертой советского строя и, на секундочку, собирался противодействовать его возникновению…

Автомобиль, громыхая подвеской, подъехал ко двору особняка, в котором расположился штаб Двенадцатого корпуса, и замер перед закрытыми воротами. Хорошо, хоть весна и дороги до конца не просохли. Сейчас самая прекрасная пора, когда распутица уже позади, а пыли пока еще нет. Временами, конечно, случаются лужи, в которых вполне можно застрять, но это мелочи, их ведь и объехать нетрудно. А вот отсутствие пыли при наличии совершенно открытой кабины дорогого стоит.

Тут ведь сам автомобиль — тот еще агрегат. Был у него опыт управления «козликом», это тот, что «ГАЗ-69». Так вот он отличался от грузовика «Рено», которым Шестаков управлял сейчас, как небо и земля. Всего-то полторы сотни километров, пусть и не по асфальту, а руки, плечи, поясница, да и пятая точка, в конце концов, все болит так, что хочется выйти и обложить этого железного коня от всей широкой души. Как же ему не хватало авто из родного начала двадцать первого века!

Но с другой стороны, на сегодняшний день после поездов — это самый быстроходный транспорт. А еще его отличает намного большая маневренность. И вообще радоваться надо, что ему достался такой красавец. Новый, между прочим. Подарок Брусилова. Тот всячески старался поддерживать начинания подпоручика. А еще постоянно прислушивался к мнению этого не лишенного талантов дилетанта.

А может, все дело в том, что, буквально фонтанируя идеями, тот не стремился ни к известности, ни к признанию. Все его устремления крутились вокруг формируемого им отряда. Шестаков не станет бегать по округе и кричать, что это он придумал. Ну а коль скоро у идей нет автора, отчего бы ими не воспользоваться. Тем более что у подпоручика, по сути, имелась лишь общая задумка, которую еще следовало облачить в расчеты и конкретные выкладки.

— Что, братец, не пропустишь? — поинтересовался Шестаков у часового, застывшего возле калитки.

— Прошу прощения, ваше благородие, но не положено.

— Мне своих партизан забрать. Здесь, что ли, квартируют?

— Так точно, здесь. На заднем дворе казарма комендантского взвода, аккурат там их и пристроили. Но на автомобиле никак нельзя.

Угу. Это в штабе фронта уже привыкли к командиру партизан, разъезжающему на авто. А вот по ниспадающей… Даже в штабах армий и то не особенно разгуляешься. Ну и ладно. Не больно-то надо. Он вообще только «за», если не станет общаться с высоким начальством. С него и Брусилова более чем достаточно.

Развернувшись, Шестаков припарковался на дороге напротив усадьбы и направился в штаб на своих двоих. Ничего страшного, даже если парни вернулись потяжелевшими от трофеев. Сюда-то они их дотащили. Так что донесут и до машины. Пройти мимо часового так просто не получилось, пришлось показывать офицерскую книжку. Выяснилось, что в списке невозбранно допускаемых на территорию штаба его нет и нужно ожидать, пока подойдет вызванный по телефону помощник дежурного.

Шестаков наконец плюнул на все и попросил, чтобы из дежурки направили посыльного сразу в казарму комендантского взвода и вызвали его парней. У него и без того хватало дел, а тут еще ненужная волокита. Уж их-то выпустят куда быстрее. Он вообще не отправился бы в эту поездку, но так уж сложилось, что у шофера случилась беда с пятой точкой, где он умудрился отрастить серьезный чирий. Ну и как бы он добирался сюда? Не хватало еще заполучить осложнения.

Другого шофера в отряде попросту не было, как не было таковых и при штабе фронта. Шестаков, конечно, готовил замену шоферу. Опять же он собирался обзавестись еще несколькими единицами техники. Ну мало ли, как может обернуться дело? Поэтому новую специальность сейчас осваивали сразу четверо нестроевых из числа сообразительных солдатиков. Но им еще нужно было учиться и учиться. А сегодняшняя техника не всегда преодолевала сотню километров без поломок. В том, чтобы научиться рулить, ничего сложного, и этому, кстати, обучаются все бойцы, без исключения. Но ведь нужно еще и уметь производить ремонт, причем не только мелкий.

Пришлось ехать за парнями самолично. А что прикажете еще делать, если ближайший железнодорожный транспорт должен отправиться отсюда через сутки? Бойцы и без того больше недели мыкались по тылам противника. В отряде же был простой и понятный принцип — своих не бросать. Даже в таких житейских вопросах.

Едва только Шестаков решил вопрос с вызовом своей группы и хотел отойти к машине, как из здания штаба появилась целая процессия из генералов и полковников. Оно бы и ничего, за последнее время он вполне попривык к подобному обществу. И потом, признаться, он никогда не чувствовал себя неловко в присутствии больших чинов. Сказывалась закалка Шейранова из прошлой жизни. Но среди господ генералов Шестаков рассмотрел генерала Каледина. Должно быть, командующий Восьмой армией лично объезжал войска. Ведь не сегодня завтра… Что-то такое назревает.

Вот с ним у Шестакова отношения не сложились, хотя и виделись они всего лишь раз, после совещания у Брусилова. Это было в тот самый день, когда подпоручик, прикрываясь именем Каледина, обманным путем проник в кабинет командующего. Стоит ли говорить, что Алексею Максимовичу это пришлось не по нраву. Нда. Он тогда высказался по поводу выскочки со всей казачьей непосредственностью и от всей широкой души. Молодой офицер предпочел не усугублять ситуацию и молча проглотил весь тот поток негативных характеристик. Но повторять подобный опыт не было никакого желания.

Поскольку вопрос с вызовом его людей был решен, он предпочел отойти к своему автомобилю и вообще сделать вид, что его тут нет. Каледина отличала хорошая память, причем не только на лица. Как там говорилось в той известной поговорке: «Я не злопамятный, я просто злой, и память у меня хорошая»? Так что лучше бы не попадаться ему на глаза. Лишнее это.

Ворота распахнулись, и «Руссобалт» командующего покатил на выезд. Практически синхронно из-за угла показался его казачий эскорт. Во главе с пулеметной тачанкой. Угу. Шестакова-то Каледин, конечно, ненавидел, однако новинку, позволяющую в значительной степени усилить огневую мощь конницы, он очень даже принял. Впрочем, генерал и понятия не имел, что подобное было предложено Шестаковым.

Произошло это совершенно случайно. Прошлой осенью пятнадцатого года на должность командира Нерченского казачьего полка прибыл небезызвестный полковник Врангель, с которым Шестаков случайно столкнулся во дворе штаба фронта. Тот сам остановил подпоручика, признав в нем того самого франта, так знатно приложившего его на благотворительном ужине.

Разговорились, полковник удовлетворенно заметил, что он не ошибся в Шестакове. Мол, еще в первую встречу предположил, что молодой человек не просто наглец, бросающийся в лицо обвинениями, но непременно отправится на фронт. И, как выяснилось, был прав. Конечно, доволен он был вовсе не выбором подпоручика, а собственной прозорливостью.

Как это ни странно, полковник оказался отличным собеседником и особо не чинился. Для него доблесть вообще стояла на первом месте, и, коль скоро перед ним стоит офицер с Георгиевским крестом на груди, это самая лучшая рекомендация. Вот в беседе с Врангелем Шестаков и высказался по поводу того, как можно в значительной степени усилить огневую мощь кавалерии посредством усиления ее мобильным пулеметным расчетом. Да, это не броневик, но, с другой стороны, лучше, чем ничего, да и маневреннее тяжелой и неуклюжей машины. Вот так и появились на фронте «врангелевки», как, с легкой руки солдат и к удовольствию господина полковника, стали называть эти тачанки.

Практически сразу после отъезда высокого начальства показались партизаны, идущие в четком строю. Ничего удивительного, им собраться — только подпоясаться. А иначе никак, копаться в их отряде не принято, команда о боевом выходе может последовать в любой момент, и группа должна быть готова выступить буквально в пять минут.

Ну и передвигаться лучше так, как положено по уставу, в составе подразделения. Согласно приказу командующего фронтом, к ним, конечно же, отношение особое: и содействие оказывают, и размещают на постой. Но покажите того начальника, который отнесется спокойно к привилегированным нижним чинам. Вот именно. Нет таких. Так что лучше не раздражать лишний раз начальствующее око.

Подойдя к автомобилю, возле которого их уже ждал командир, унтер остановил группу и, печатая шаг, подошел с докладом:

— Ваше благородие, группа вернулась с боевого задания. Потерь нет. Больных нет. За время выхода уничтожен артиллерийский парк, захвачен пулемет, собраны разведданные, переданные в штаб посредством голубиной почты.

— Вольно.

— Вольно! — тут же продублировал команду унтер.

— Грузитесь, братцы! — партизаны, весело гомоня и пихаясь, тут же полезли в кузов, а Шестаков окликнул унтера: — Бирюков, пулемет-то где?

— Так это, ваш бродь… В полку сплавили и его, и несколько винтовок. Чего тяжесть такую таскать.

— Ясно. Ну, грузись.

Оно, конечно, рядом с водителем местечко имеется, но не стоит доводить общение с нижними чинами до неприличия и панибратства. Лишнее это и ведет к тому, что в какой-то момент те начинают чувствовать себя ровней командиру. А вот это уже вообще ни в какие ворота. Так что Шестаков всегда держал дистанцию, не непреодолимую пропасть, а именно дистанцию. Он мог даже позволить по отношению к себе легкую шутку, но ни в коем случае даже намека на издевку, пусть и невинную. Одно от другого сильно отличается, знаете ли. И эффект имеет совершенно иной.

Когда парни расположились в кузове, Шестаков с чувством потянулся, готовясь к новому витку издевательства. Ему предстояли четыре часа пути по шоссе, покрытие которого далеко от асфальта. Подвеска же у авто… В общем, ощущения такие, что едешь на бревне. Нет, определенно нужно будет хоть что-то придумать с этим чертовым сиденьем! Надо же хоть как-то компенсировать недостатки жесткой подвески.

Нда. До Санока он добрался куда веселее. А вот на обратном пути не обошлось без неприятностей. Едва только отъехали на полсотни километров, как встали. Техника тут вообще ломается часто. Так что приходится в кузове возить с собой большой ящик, длиной во всю ширину кузова. Бойцы его используют в качестве сиденья, а так там хранится инструмент, занимающий малую часть, и запчасти, съедающие львиную долю от объема ящика. И это новая машина!

Пришлось засучить рукава и устраивать срочный ремонт, раскидав чуть не половину двигателя. Хорошо хоть спохватился вовремя, не то запорол бы движок к нехорошей маме. Бойцы хотели было оказать помощь, да только… Ну не соха же это в самом-то деле. Привлек одного в качестве «принеси подай — отойди — не мешай». А все остальное своими ручками, с песенкой и матерком.

Во Львов прибыли, когда уже смеркалось. Шоферу, выбежавшему встречать свою ласточку, досталось сгоряча. Шестаков от души предупредил бойца, что, если тот еще раз позволит себе какую болячку на интересном месте, он его лично будет лечить. Казачьей нагайкой и как раз по этому месту. Солдат проникся и даже не подумал возражать. А уж когда ему рассказали, что их благородие битых три часа провалялся под машиной, он и вовсе постарался не отсвечивать.

Впрочем, сделать это было нетрудно. Справедливо рассудив, что до города тут всего лишь три версты, Шестаков вновь уселся за руль и поехал во Львов. После такой «веселой» поездки хотелось немного развеяться. А в городе имелось несколько приличных ресторанов.

Одно из таких заведений встретило его ненавязчивой музыкой, которая звучала тоже тихо, только чтобы обеспечивать некий звуковой фон. Это никак не могло помешать разговорам, чем и пользовались посетители заведения, в основном офицеры русской армии.

На каждом столе стояли заварные чайники, причем официанты меняли их с завидной регулярностью. Не сказать, что русский офицерский корпус так уж отличался любовью к чаепитию, но что ни сделаешь, коль скоро его императорским величеством принят наимудрейший сухой закон. Вот и приходится попивать «чаек». Многие из господ офицеров поглядывали друг на друга уже осоловевшими глазками. Угу. Появились новые сорта чая, такие как Смирновский, Анисовый, Абсолют, Ромовый, Коньячный.

Господи, какой идиотизм, ведь и без того в казне ощущается серьезный недостаток средств! Так еще и такую серьезную статью дохода, как торговля алкоголем, срезать под ноль. Да народ пил и пить будет, а в условиях войны так и подавно! Вот только казна при этом теряет, и теряет ощутимо. И это в то время, когда государственный долг растет как на дрожжах.

— Шестаков! Иван Викентьевич!

Подпоручик посмотрел в сторону штабс-капитана, старающегося привлечь его внимание. Помахал рукой в ответ и поспешил присоединиться к трем артиллеристам.

— Здравствуйте, господа голодающие боги войны! — Поздоровавшись, Шестаков опустился на стул.

— И тебе привет, рыцарь плаща и кинжала, — поддержал его шутку штабс-капитан Келер.

В настоящий момент Россию буквально захлестнула шпиономания. Любого немца обвиняют в пособничестве германцам. Прошли даже немецкие погромы, и поднявшуюся стихийную волну едва удалось утихомирить. Правда, слухи различного толка продолжали ходить по матушке России, так, к примеру, муссировалась тема шпионской деятельности императрицы, немки по происхождению.

Глупость, конечно. Но народ в нее верит и вполне серьезно воспринимает то, что царица якобы подслушивает под дверью разговоры царя с генералами. Потом бежит на крышу дворца, где у нее стоит радиопередатчик, и передает сведения германскому кайзеру. А распространяют эти слухи представители высших кругов общества. Идиоты.

В армии к офицерам, происходящим из немцев, также отношение зачастую негативное. Впрочем, сложно обвинять в чем-либо такого офицера, как Келер. И вряд ли у России найдется более преданный солдат. Тот, кто смел выказывать в этом сомнение, сильно пожалел о своих словах. Штабс-капитан попросту бил им морду. Имели место три суда чести, согласно приговорам которых Келер должен будет драться на дуэли с тремя офицерами. Разумеется, после победы российского оружия.

Услужливый официант поспешил поставить перед новым посетителем прибор и чашку. Коль скоро пить чай, так и посуда должна быть соответствующей. Конечно, об этом знали все, но никто не придавал происходящему значения. Приличия хоть как-то соблюдены, и ладно.

— С вашего позволения, я не имею ничего общего с господами шпионами, — возразил Шестаков. — Мое дело — разведка и захват языков.

— Ну, в таком случае и мы не так чтобы сильно голодаем, — возразил Келер. — За прошедшие месяцы наши склады в значительной мере пополнились снарядами. Так что мы уже не те нищеброды, какими были еще совсем недавно.

— Только ваши пушки по-прежнему продолжают отмалчиваться, — возразил Шестаков, обратив внимание на то, что официант, обслуживающий соседний столик, вроде бы тянет время, задержавшись больше, чем требуется.

Прислушивается к его разговору с артиллеристами? Очень может быть. Львов еще недавно входил в состав Австро-Венгерской империи, так что с вербовкой агентуры у австрияков особых проблем нет. А сведения ведь могут быть самого разного толка. Даже разрозненные факты и слухи можно свести воедино и получить достаточно стройную картину. Надо бы стукнуть насчет этого паренька Рогозину, которого Брусилов утащил с собой. Бывший ротмистр, теперь уже подполковник является заместителем начальника контрразведки фронта.

— Наращиваем жирок для наступления, — подмигнул артиллерист. — Вот как только государь император отдаст приказ, так и мы со всем нашим удовольствием. Жаль только большинство снарядов придется израсходовать впустую, чтобы разминировать минные поля и проделать проходы в проволочных заграждениях.

— Нда. В результате для поддержки царицы полей останется не так уж много, — поддержал его артиллерийский же поручик Ревельский.

Шестаков непроизвольно дернул себя за нос, что случалось с ним, когда у него в голове начинала витать какая-то мысль, которую никак не получалось ухватить. Ну вот что-то такое ведь мелькнуло. Проволочные заграждения, минные поля, и во всем этом нужно проделать проходы, а еще отчего-то ассоциация с Ревельским и Келером.

— Иван, ты чего, как пришибленный? — Штабс-капитан по-дружески хлопнул подпоручика по спине.

— Погоди, — остановил Келера Шестаков, медленно отведя в сторону его руку.

— Не мешай ему, Густав. Вот сейчас посидит, посидит, подумает — и к Брусилову, мол, так и так, есть одна интересная бяка, а не озадачить ли нам господина Келера, — хохотнул поручик.

— При чем тут, Густав, Брусилов и мои мысли?

— А с чьей подачи у нас народ начал мастерить мины? Вы, конечно, можете отнекиваться, но народная молва бает, что это все же ваша заслуга, Иван Викентьевич, — с наигранным почтением ответил Ревельский.

— Мало ли что я предложил. И какое отношение к минам имеет Густав?

— К минам никакого, — приложив руку к груди, со всей возможной искренностью ответил поручик, — а вот к допотопным ракетам, обнаруженным по кое-чьей наводке в недрах арсенальных складов, очень даже. Хотя, должен признать, получилось очень эффектно.

— Черт, ну конечно же!

Шестаков даже хлопнул себя по лбу. Потом вновь посмотрел на ошивающегося поблизости официанта и нахмурил брови. Паранойя? Возможно. Но вот не нравится он ему — и все тут.

— Нет, ну что ты скажешь? Он все-таки что-то придумал! — не выдержав, снова хохотнул Ревельский. — Ну все, Густав, теперь только держись.

— Почему именно он? А может быть, ты, — пожав плечами, возразил Шестаков.

— Нет уж увольте. Без меня. Я человек консервативных взглядов, мне нужна непременно пушка. И плевать, какой она будет конструкции, хоть дульнозарядная.

— Иван? — поинтересовался Келер, которому вообще было не чуждо все новое, хотя подчас оно и было хорошо забытым старым.

— Не здесь, Густав, — многозначительно поведя взглядом, возразил Шестаков.

— Ладно. Но ночуешь у меня.

— Договорились.

Шестакову принесли ужин. По чашкам разлили «чаек», который огненным комком прокатился вдоль пищевода и уютно разлился по желудку. Хорош «чаек», явно из довоенных запасов, потому как сейчас разную сивуху выдают за настоящие бренды. Ну а коли с качеством все в порядке, то не помешает и по второй. Нет, все же что-то недодумал государь император, когда вводил сухой закон. Ведь алкоголь в умеренных дозах только на пользу.

Хм. А порой случается, что совсем не вредно употребить его и в безмерных количествах. Потому как порою просто необходимо отрешиться от мира сего, иначе и свихнуться можно. Правда, некоторые предпочитают кокаин. Его здесь можно купить в аптеке как средство от насморка. Причем совершенно свободно и без рецепта врача. Да что там, можно и что посерьезнее, тот же героин от простуды. Дурдом!

На квартиру Келера они прибыли изрядно навеселе. Хорошо, хоть тут пока еще не было никакой дорожной инспекции, как, впрочем, и водительских удостоверений. В общем, доехали без приключений. Никого не сбили, ничью недвижимость не повредили, и то ладно.

— Так о чем ты там подумал, когда застеснялся официанта? — поинтересовался Келер, когда они расположились в креслах гостиной.

— Слушай, а ты хорошо устроился, — глядя по сторонам, вынужден был признать Шестаков.

— Хозяин доходного дома подался вместе с отступающей армией, ну наши квартирмейстеры и реквизировали его под временное жилье для командированных офицеров. Правда, злые языки поговаривают, что по бумагам вроде бы какие-то суммы отчисляются владельцу.

— А почему злые?

— Ну, хозяин находится за линией фронта, и получать арендную плату ему как бы проблематично.

— Согласен. Определенные проблемы у него должны возникнуть.

— Ну, ты свою мысль наконец озвучишь?

— Легко. Ревельский мне как-то рассказывал, что один воин придумал эдакий гибкий заряд, который можно подтаскивать под проволочное заграждение и подрывать.

— Ну да, был такой затейник, унтер Семенов. Впрочем, нечто подобное использовали еще в японскую. Только тогда использовали бамбук, набитый пироксилином. Но…

— Неудобно, опасно и малоэффективно.

— Нет, с эффектом все в порядке. Но вот с закладкой этого заряда возникают определенные трудности.

— А теперь представь себе эдакий шланг из брезента, набитый взрывчаткой в виде порошка. Далее — берем ракету и цепляем к ней этот самый шланг, а к нему веревку, которую якорим к земле. Ракета вылетает, веревка натягивается, и снаряд падает на землю. Где порох в его двигателе и прогорает. Заряд подтягивается за веревку и располагается в нужном месте, после чего детонирует.

— Ч-черт! Сразу получаем проход и в заграждении, и по минному полю, — воскликнул Келер. — Это же какая экономия снарядов. Да и проходы можно сделать одновременно с артиллерийской подготовкой. Тут ведь вплотную приближаться не понадобится. С расстояния в сотню сажен в любом случае можно запустить этого змея. И наконец, воронка в виде канавы будет четко указывать, где именно находится проход. Только и того, что знать, на какую ширину можно ничего не опасаться. Нужно все рассчитать.

— Угу. Но это без меня, — тут же открестился Шестаков.

— Даже не думай, — набросился на него Келер. — В смысле, я все рассчитаю и прикину, но двигать идею будешь ты. Я не знаю другого такого подпоручика, который был бы вхож к командующему.

На следующий день, как, впрочем, и предполагал Келер, командующий их принял. Штабс-капитану пришлось провести за расчетами чуть не полночи. Он-то, конечно, способный офицер и с любыми ракетами знаком не понаслышке, но ты поди рассчитай что-нибудь, когда у тебя в голове гуляет хмель. Однако он все-таки управился. Брусилов же, на удивление, возбужденно воспринял услышанное. Это подсказало Шестакову, что тут наверняка готовится какая-то бяка против австрийцев.

Правда, озвучивать свои мысли подпоручик не стал, предпочел сидеть молча все то время, пока его спутник докладывал о расчетах относительно идеи Шестакова. На данном обстоятельстве Келер делал особый упор. Мол, я не я и хата не моя, все ваш любимчик Яркий пример офицера, радеющего за дело, а не за личный интерес.

Словом, идея была одобрена. В качестве взрывчатки было принято решение использовать пироксилин, благо на складах имелось огромное количество его запасов.

Конечно, он был капризен и ввиду большой гигроскопичности требовал бережного обращения. Но лучше уж использовать его, чем заказать тротил и ждать у моря погоды. Последний шел и на изготовление снарядов, и на мины, а еще именно им пользовались саперы. Ну да чего теперь-то?

Брусилов тут же организовал командировку для штабс-капитана Келера в партизанский отряд Шестакова. Ничего удивительного. В Бабина уже действовала небольшая мастерская, удовлетворявшая потребности партизан. Соответственно, имелись и трое мастеров, у которых руки росли из нужного места. Ну и секретность поддерживалась на нужном уровне. А еще неподалеку располагался небольшой полигон со стрельбищем и тренировочной площадкой, предназначенный непосредственно для отряда. Заодно командующий утвердил список всего потребного для этого благого дела, который заблаговременно подготовил артиллерист.

Келер хотел было броситься на склады, дабы получить все по списку. Но Шестаков, зная, что подобный поход может превратиться в хождение по мукам, решил воспрепятствовать этому порыву. Вообще-то в этом была его вина. Не желая втягиваться в длительные баталии с интендантами, он просто совал мзду или подарок из трофеев и получал все необходимое. Но то для нужд и потребностей отряда. Однако от осуществления идеи с минным зарядом ему и его парням не было ни холодно ни жарко. Так что… Без него…

Но и Келера бросать на произвол судьбы он не захотел, поэтому увез его с собой в Бабина. Только сначала Шестаков заскочил к Рогозину пошептаться насчет официанта. Потом за вещами штабс-капитана. Да еще отправил весточку по команде, дабы начальство не потеряло артиллериста. Брусилов торопил с созданием заряда и настаивал на том, чтобы они немедленно приступали к работе, что не могло не внушать тревогу.

— Ну вот она, наша обитель, — с удовольствием потягиваясь после столь неудобной езды на допотопном авто и поведя окрест рукой, произнес Шестаков.

Келеру доводилось как-то бывать в расположении одного из партизанских отрядов. Так вот, той расхлябанности и разгильдяйства, что имели место там, здесь не было и в помине. Два отделения изнывали на самом настоящем плацу, чеканя строевой шаг и будучи при этом одеты… в австрийскую форму. Причем не меньше полудюжины щеголяли петлицами офицерского состава.

— Что это? — удивился Келер.

— Во-первых, у хорошего солдата должна быть соответствующая выправка, а у офицера и подавно. Во-вторых, форму не мешает пообмять, чтобы она не выглядела чужеродной, — пожав плечами, пояснил Шестаков.

Келер перевел взгляд с марширующих партизан и осмотрелся окрест. На околице был виден спортивный городок, там тоже не меньше двух отделений, одни отрабатывали приемы рукопашного боя, друг не занимались силовыми упражнениями. Вдалеке слышны разрозненные выстрелы, и… Взрыв? Ах, ну да, у них же здесь и небольшой полигон имеется.

И вместе с тем это ничуть не нарушает мирный сельский пейзаж. Разум сам собой оставляет армейскую составляющую за кадром. Возможно, сказываются полтора года войны и неодолимое желание оставить всю эту грязь и кровь позади.

— Хм. А хорошо у вас тут. Сразу вспомнилось лето в родительском поместье. — вдохнув полной грудью, произнес Келер.

— Окстись, Густав, кругом военные, красивые, здоровенные.

— И все же.

— Ну, в общем, согласен. Мне тоже нравится. Особенно вечерами, когда заканчиваются занятия и солдаты отдыхают.

В этот момент к ним подбежал с докладом дежурный по отряду. Выходило, что в отряде без происшествий, личный состав занимается по распорядку. Одна группа на боевом выходе. Одна отдыхает, сиречь, бездельничает, отъедается и отсыпается после боевого. Остальные на занятиях или при деле.

— Вот и ладушки. Веткин, а разбуди-ка мне Инютина. Пусть несется сюда скачками.

— Слушаюсь.

— Отставить. Забери вещи господина штабс-капитана и отнеси ко мне в комнату. Вот теперь все.

— Слушаюсь.

Солдат подхватил объемистый дорожный саквояж офицера и стремглав умчался в сторону дома, отведенного под штаб. Одну из комнат дома занимал Шестаков. Причем комната была не то чтобы маленькой, так что места для обоих хватит. Хозяев подпоручик без зазрения совести выпроводил проживать к родственникам. Ничего, в тесноте, да не в обиде. А с другой стороны, чего обижаться, коль скоро платит постоялец, не скупясь, и не только он, но и остальные бойцы. А незачем народ; обижать. Тем более что это для них серьезные деньги, а для партизан не очень. Они вообще народ зажиточный.

Определившись с размещением штабс-капитана, Шестаков потянул его с собой показывать свое хозяйство. Немаленькое, надо заметить, хозяйство. Коль скоро появилась возможность, то с попустительства командующего он тянул все, что только могло пригодиться. Даже если это был вопрос дальней перспективы. Ведь возможность-то есть сейчас.

Именно по этой причине у него в отряде появились два отделения, которые к разведке как таковой не имели никакого отношения. Их задачей были обеспечение потребностей отряда и охрана склада, под который был арендован большой бревенчатый амбар. В другом расположилась мастерская, куда, собственно, Шестаков и повел гостя.

И хвастовство тут ни при чем. Просто ввиду того, что артиллериста повесили на шею Шестакова, нужно было его познакомить с мастерами. В отряде их было четверо, и столько же помощников. Потребности отряда из восьми десятков бойцов они вполне обеспечивали.

— Здравия желаю, ваш бродь, — едва офицеры появились в мастерской, вытянулся один из работников.

Одет в старую, местами заплатанную, но все же чистую гимнастерку. Как видно, это была сменная одежда, специально для работы в мастерской. Ничем иным это объяснить нельзя, ибо мужчина вовсе не походил на босяка, скорее уж на умудренного жизненным опытом дядьку, знающего себе цену.

— И тебе не хворать, Акинфий Никитич. Ну, чем порадуешь?

— Все вышло, как вы и говорили. Мы еще вчера на полигоне проверяли. Запал срабатывает в лучшем виде. Мы десяток гранат извели, ни одной осечки.

— Порадовал ты меня, Никитич. Вот как есть порадовал.

Вчера ему некогда было уточнять, как там что прошло, поскольку злой был, как черт, и укатил в город. А оказывается, его оружейникам было чем похвастать. И это не могло не радовать.

— Ага. Только вот теперь, того… За коз, которых на растяжки засылали, хозяевам надо бы восполнить. Мы, когда забирали, от вашего имени обещались.

— А вы что же, на боевых испытывали? На пустышках потренироваться не додумались?

— Так на пустых оно, конечно. Да ведь так можно проверить только запал. А надо было глянуть, как будет в деле-то.

— А моему слову, значит, уже не верим?

— Как можно, ваш бродь. Мы вам, как себе, верим. Но ить…

— Ясно. Лучше один раз увидеть. Ну и как? Увидели?

— Ага. Раненых будет от таких мин куда более, чем убитых.

— Ну, на другое я и не рассчитывал.

Ручные гранаты были первым приветом от полковника Федорова. Нет, мины, конечно, тоже с его легкой руки появились в войсках. Те, что ваяли в частях, прямо на коленке, были самой настоящей кустарщиной, хотя и достаточно действенной. А вот благодаря полковнику, настоявшему на централизованных поставках, появились настоящие фабричные изделия.

И вот теперь настал черед ручных гранат. Причем, как Шестаков и описывал, двух модификаций, наступательной и оборонительной. В войска они стали поступать только сейчас. Но зато сразу много. Как видно, начальство по здравом размышлении решило побыстрее избавиться от сложных в обращении до безобразия гранат Рдултовского. Нда, вот уж намудрил, так намудрил: граната с тремя степенями защиты от дурака. Да вот только чем проще, тем оно и лучше. А что до дурака, то, как ты его ни оберегай, а он все одно подорвется.

— Ладно. За коз заплатим. Из общей кассы. А чего это ты на меня так смотришь? Иль недоволен чем-то? Запомни, Акинфий Никитич, я человек не жадный, но всякую глупость из своего кармана оплачивать не собираюсь. Одолевают общество сомнения, выставите вокруг щиты или бумажные плакаты и посмотрите, как там оно будет. И потом, мясо куда дели? В котел?

— Ну а куда же его еще.

— Вот-вот. С козами все. Давай дальше. Как с миной?

— Порядок. Корпус, как вы и сказали, выгнули из кровельного железа, осколки нарубали из толстой проволоки. Две мины уже готовы. К вечеру наладим еще десяток. Процесс уже отработан, так что будем клепать сколько угодно. Только подавай взрывчатку и запалы.

— А что за мины? — беря с верстака гнутый корпус, поинтересовался Келер.

— Я ее назвал «МОН». Мина осколочная направленного действия. Вот тут укладывается заряд. Перед ним в один слой рубленые куски проволоки…

— И при взрыве мина посылает осколки в нужном направлении, — закончил мысль штабс-капитан.

— Именно, — подтвердил подпоручик.

— И каков заряд? — прикидывая габариты мины, поинтересовался гость.

— Три фунта.

— Ого. Не слабо. Но позвольте вопрос, вам какие нужны характеристики?

— Ну, поражение саженей на двадцать — двадцать пять, — ответил Шестаков.

— И желательно по максимуму использовать осколки, чтобы они как можно меньше разлетались по вертикали. Во всяком случае, ничем иным я не могу объяснить подобную форму корпуса.

— Вы все правильно понимаете, — подтвердил Шестаков.

— Нда. Вот поражаюсь я вам, Иван Викентьевич. Насколько вы фонтанируете идеями, настолько же вы и безграмотны. Но признаться, по мне, это не главное. Куда важнее то, что вы способны задать направление, в котором можно думать специалистам. Если позволите, я подумаю над вашей миной, прикинем, какой изгиб окажется наиболее подходящим. Ну и заряд. По-моему, его можно будет значительно сократить.

— И насколько?

— Вот так сразу я сказать не могу. Но предполагаю, что примерно на фунт.

— На целый фунт! Было бы превосходно. Нам, знаете ли, все это богатство приходится таскать на своем горбу, так что мы вынуждены считать каждый золотник, — искренне обрадовался Шестаков. — Акинфий Никитич, отставить пока с минами, завтра продолжите с господином штабс-капитаном.

— Слушаюсь.

— Мастер — золотые руки. И еще трое таких же. На них молиться и пылинки сдувать, и пусть работают на заводе, учат молодежь, а их в окопы, — когда отошли от мастерской, посетовал Шестаков.

— Понимаю. Подобный подход — непростительное расточительство. И вообще в России настало время перемен. Так, как было до войны, оставаться и дальше уже не может.

— Уж не из революционеров ли ты, Густав? — вздернул брови Шестаков, вновь переходя на «ты», когда они остались одни.

— Боже упаси. Ты меня еще с бомбистами в один ряд поставь.

— А какая разница, бомбисты, социалисты или кто другой. По мне все они на одно лицо, потому что только полный идиот станет раскачивать лодку, попавшую в шторм, еще больше.

— Полностью согласен. Это самое настоящее предательство. И Россия прошла через подобное, когда проиграла почти выигранную войну с японцами.

— Выигранную войну с японцами? Да мы потеряли почти весь наш флот, Порт-Артур, практически всю Маньчжурию. А ты говоришь о почти выигранной войне.

— Мы понесли серьезные потери на море, это так. Но на суше от победы нас отделяло всего лишь несколько месяцев. Япония уже была на последнем издыхании, тогда как мы были полны сил. Удар в спину руками наших же соотечественников, предателей-революционеров, вот что помогло японцам. Я за перемены. Но только не тогда, когда страна находится в состоянии войны. Потому что это означает поражение. Миллионы жизней, загубленных впустую.

— А как же насчет войны, которую Россия ведет за чужие интересы?

— Сказки про белого бычка. Если Германия подомнет под себя Европу, то и нам это аукнется. Причем в условиях отсталости нашей промышленности и состояния таковой в Германской империи нам будет очень больно. Кайзеру, конечно, нет никакого дела до наших промышленных районов и того же Урала, но вот плодородные южные области империи очень даже пригодятся. Так что для нас война все одно неизбежна, и отстаиваем мы сейчас свои интересы. Другое дело, что воевать, спасая лягушатников, неправильно. Ну да, здесь мы ничего изменить не можем. Вижу, что ты со мной согласен.

— Да. Я думаю так же.

— А еще ненавидишь революционеров в любом их проявлении.

— И это тоже.

— Слушай, а неплохо живут твои партизаны. Квартируют по избам, сельские бабенки, своя мастерская, да еще какая. У нас, в артиллерийском парке, и то не так хорошо укомплектовано. Красота, да и только.

— Ваше благородие, фельдфебель Инютин по вашему приказанию прибыл, — доложился подошедший.

— Вяткин? — окинув взглядом сумрачную фигуру своего бывшего денщика, задал вопрос Шестаков.

— Так точно, — вздохнул Петр. — Они уж возвращались, когда их засекли на ничейной земле. Подробности нам не сообщили, но один раненый сумел выбраться к нашим. Остальные остались там.

— Где именно?

— На позициях Седьмого корпуса. Точнее не знаю.

— Началова и его группу в ружье. Ч-черт. У Федора же чирий. Ладно, сам поеду.

— Да ничего с ним не станется.

— Станется, не станется, не хватало еще из-за такой радости заражение получить. Ты вот что, фельдфебель, это господин штабс-капитан Келер, будет заниматься в нашей мастерской кое-какими поделками. Возьмешь у него список, запряжешь повозку и дуй на склады. Вытряси все, что нужно.

— Слушаюсь.

— Вот так, Густав. А ты говоришь: деревня, бабы, красота.

— Стоит ли, Иван? Я слышал, что ты за своих в огонь и в воду и что они на тебя разве только не молятся. Но к чему ехать за полторы сотни верст, коли они погибли?

— Во-первых, эти сведения не так уж точны. Во-вторых, там есть как минимум один мой раненый боец, которого я не доверю какому-то коновалу. И в-третьих, если имеется возможность вытащить своих и похоронить, а не оставлять гнить на ничейной земле, то я это сделаю.

Глава 12

Неожиданная встреча

Еще немного. Еще. И еще малость. А вот теперь в самый раз.

— Огонь!

Лес огласился короткими очередями и одиночными винтовочными выстрелами. Шестаков, удачно взявший на прицел сразу троих, вдавил спусковой крючок, выпуская длинную очередь на полтора десятка патронов. Все трое упали на землю изломанными куклами. Покончив с этими, подпоручик тут же нашел новую цель.

Тут ему повезло меньше. До солдата было порядка семидесяти метров, плюс он удачно укрылся за деревом, и пули только выбили кусочки коры. Однако в следующее мгновение, когда враг появился, чтобы сделать очередной выстрел, его голова резко дернулась, и он завалился набок. Шестаков даже отчетливо услышал металлический звон от ударившей пули. Нет, не его. Задача автоматчиков — нанести максимально возможный урон при внезапном нападении. Дальше им оставалось вести огонь на подавление и удерживать противника на дистанции, предоставляя возможность работать снайперам. Вот один из них и отработал по германцу.

Пуля ударила рядом с подпоручиком, взбив фонтанчик земли. Потом ударила еще одна. Шестаков откатился в сторону, приник к дереву и послал две короткие очереди в залегшего германца. Пули взбили фонтанчики земли и раскололи сухую хворостину перед солдатом. Но ни одна из них цели не достигла. Оно, конечно, солдат залег, и это тоже результат. Вот только в планы партизан никак не входит втягиваться в затяжной бой. Эти бультерьеры, если вцепятся, то уже не отпустят. Скоро к немцам подтянется и помощь. Стрельба слышна достаточно далеко, а эти ребятки далеко не одни. Так что заканчивать с ними нужно как можно быстрее.

Ну, наконец-то. Рябов и еще двое бойцов обошли германцев и ударили в тыл и во фланг. Тут уж не увлекайся, а то и своих задеть недолго. Минута, и бойцы уже обходят убитых и раненых, производя контроль. Сомнительно, чтобы подобное встретило одобрение даже в среде русских солдат. И очень может быть, что будет использовано германцами на фронте идеологического противостояния. Ну как же, эти русские варвары добивают раненых.

Вот только Шестакову плевать на возможную истерию, поднятую австрийцами и германцами. Ему нужно продержаться еще полтора года, до Октябрьского переворота. И желательно, чтобы его парни остались в живых. Да еще и набрались боевого опыта. Что с каждым разом становилось все сложнее.

Германцы и австрияки достаточно быстро реагировали на любую новинку, появлявшуюся в ходе этой войны. Еще зимой на участке русского Юго-Западного фронта начали появляться специальные охотничьи команды для борьбы с партизанами.

Коллектив там подбирался из серьезных мужчин, не понаслышке знакомых с лесом и охотой. Впрочем, были среди них и самые что ни на есть махровые городские жители. Тут важен сам подход германского командования, которое очень быстро организовало какую-никакую подготовку личного состава этих команд. Учили они своих солдат новой тактике и сами учились. Пока что отряд Шестакова их опережал за счет своих знаний и опыта, но этот отрыв понемногу сокращался.

Все же немцев отличает не только дисциплинированность, но и методичный подход к решению той или иной проблемы. В русской прессе германцев называют людьми-машинами. Что же, это не так далеко от истины, вот только они отнюдь не бездумны, как стараются преподнести это акулы патриотического пера.

Так вот. Шестаков занимается кустарщиной и готовит бойцов, опираясь на свои не столь уж обширные знания. Германцы же, а вслед за ними и австрийцы подошли к этому вопросу более основательно. А системный подход означал только одно — очень скоро разрыв в подготовке диверсионных и контрдиверсионных подразделений начнет сокращаться, а вскоре и вовсе сойдет на нет.

В ситуации, когда каждый вышедший из боя боец ягдкоманды является кладезем информации и опыта, оставлять в живых раненых неразумно. Во всяком случае, если есть возможность умертвить всех. Это не кровожадность, а простое чувство самосохранения. Именно поэтому на месте боя они и оставили после себя два отделения убитых бойцов ягдкоманды, добив всех до последнего.

— Группа, стой! — отбежав от места схватки версты на полторы, приказал Шестаков. — Рябов, ко мне.

— Тут я, ваш бродь, — сразу же подошел унтер.

— Ну что думаешь, Анисимыч?

— А что тут думать? Насели на нас серьезно. Шутка сказать, уж две молотилки им устроили. Патронов, почитай, не осталось. Кажись, это конец, ваш бродь.

— Вот и я так думаю. Значит, слушай мой приказ, — осматривая свои запасы, произнес Шестаков, — соберите четыре полных магазина к «ППФ», четыре «ФК», и кажется, у нас там должна была остаться одна «монка».

— Ясно.

Через минуту перед ним лежало все затребованное. Зная, в каком состоянии находится его боекомплект, подпоручик прекрасно сознавал, насколько сильно он сейчас ударил по арсеналу группы. Но и другого выхода он не видел. Чтобы сбросить погоню, им пришлось бы уничтожить чуть не всю вражескую армию, потому что по мере их перемещения в зону ответственности других частей в погоню включались все новые и новые подразделения. Вообще было чудом, что они до сих пор не понесли никаких потерь. Но все имеет свойство заканчиваться, и удача с чудесами в том числе.

Именно поэтому Шестаков решил воспользоваться другим способом. Выложив из подсумка пустые магазины, он быстро затолкал туда полные, получив штатный боекомплект. Далее дело дошло до гранат. Он выбрал русские по причине их компактности, да и удобнее они были, чем германские и австрийские, имеющие терочный запал. Кивнув на лежащую на траве «монку», он дал понять, чтобы ее пристроили у него в ранце. Снимать его из-за этого не было никакого желания.

— Не дело вы задумали, ваше благородие, — боднув подпоручика недовольным взглядом, произнес Рябов.

— Все нормально, Анисимыч, — подмигнув унтеру, ответил Шестаков. — Сам посуди, зажали нас на совесть, так что и вздохнуть не дают. Значит, их нужно увести.

— Но почему вам-то, ваше благородие. С этим, чай, и кто другой управится.

— Управится, я даже не сомневаюсь, и героически сложит голову. А я за вас перед богом в ответе.

— Вернемся обратно, хоть под трибунал отдавайте, а я вас не отпущу.

— Отпустишь. Еще как отпустишь. Если я выберу кого из вас, то обреку на смерть, тут без вариантов. А вот у меня есть шанс уйти, потому что на немецком я разговариваю чисто, да еще и на двух выговорах. А вы, кроме «стой здесь, иди отсюда!», да еще и с ужасным акцентом, ничего не знаете. Так что ты не ерепенься, Анисимыч, а слушай приказ. Сейчас уходите по вот этому ручью вниз по течению, находите норку и сидите там, пока не поймете, что погоня ушла в сторону. Потом тихонько, на цыпочках, бочком, через линию фронта. Понял? Не слышу ответа.

— Понял.

— Вот и ладушки. Напомнишь мне, когда вернусь, чтобы я тебя определил на гауптвахту за неподобающее поведение. А то мало ли, со всеми этими делами, еще забуду ненароком.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— Да не хорони ты меня раньше времени, Анисимыч. Покружу их малость, потом скину с себя комбинезон и растворюсь среди них. Документы у меня отличные и на все случаи жизни, спасибо Елке, так что прорвусь. Внимание всем! — возвысив голос, Шестаков обратился ко всей группе. — Если я вдруг не вернусь, не поминайте лихом, братцы! И еще. Я тут ожидал дружка моего Истомина Сергея Кирилловича, но тот где-то потерялся. Если появится, имейте в виду, человек он серьезный и мне ничем не уступит, мы с ним не один пуд соли вместе съели. Все, унтер, уводи людей.

Подпоручик смотрел вслед уходящим боевым товарищам с явным сожалением. Нет, смерти он не боялся. Вернее, сам Шестаков очень даже, его мелкая душонка так и подвывала где-то в глубине сознания. А вот Шейрановым владело только огорчение по поводу того, что, по сути, все придется начинать сначала. Подумаешь, он назвал своего друга и охарактеризовал его с положительной стороны. Конечно, это сыграет определенную роль, но авторитет у этих людей Истомину придется завоевывать по новой.

Конечно, оно было бы разумнее оставаться в тылу, заниматься подготовкой как старичков, так и пополнения и осуществлять командование. Но ему нужны были эти люди целиком, с потрохами. У человека, который все время ходит по краю, вырабатывается особый взгляд на окружающих: либо ты с ними одной крови, либо просто проходишь мимо.

Поэтому он считал необходимым время от времени участвовать в боевых вылазках. И надо же было случиться такому, что именно в этот раз в них вцепились мертвой хваткой. Они сделали все, что могли, чтобы сбросить погоню. Но результат выходил отрицательным. Оставалась только одна возможность, увести погоню за собой, дав тем самым возможность остальным уйти.

Он мог себе позволить такую роскошь — умереть, они — нет. Так что выбор очевиден. А то, что ему потом нужно будет опять начинать все с нуля… Ну не с такого уж и нуля. Десяток подготовленных мужиков с цельной натурой, без намека на гнильцу, стоили того, чтобы приложить кое-какие дополнительные усилия. И потом, даже если забыть о времени и силах, затраченных на их подготовку, они не были ему безразличны. А близких он никогда не бросал, ни в своей настоящей жизни, ни в иных ипостасях.

Шестаков глянул на карту в планшете, сориентировался, перехватил поудобнее пистолет-пулемет и побежал в противоположную сторону. При этом он не старался специально оставлять четкие следы, но и не пытался их скрыть. В каждой охотничьей команде имеется опытный охотник, который сможет рассмотреть оставленные знаки.

«ППФ», пистолет-пулемет Федорова, в войсках появился меньше месяца назад и сейчас, по сути, проходил боевые испытания. Ими вооружили две гвардейские роты. Оружие предназначалось для вооружения офицеров, унтеров и штурмовых взводов, образованных повсеместно. Слава богу, полковник не забыл о человеке, подавшем ему столь удачную идею, и сумел организовать партию в полсотни стволов для отряда Шестакова.

По сути, это был первый выход их группы с новым оружием, послуживший одной из причин, по которой здесь оказался подпоручик. Ну что сказать? Он остался доволен новинкой. Да, «ППФ» прожорлив, как сетовали бойцы, — патронов на него не напасешься. Но в то же время весьма эффективен на малых дистанциях. Именно благодаря ему они умудрились уничтожить около полусотни германских охотников.

Кстати, имелась и другая новинка, привнесенная в армию благодаря Федорову. В войска Юго-Западного фронта начали поступать минометы двух модификаций, сто двадцать и восемьдесят миллиметров в соотношении один к трем соответственно. Причем поступало не само оружие, а полностью укомплектованные батареи. Признаться, это сильно удивило Шестакова, уже привыкшего к тому, что все тут делается через одно нехорошее место.

Но похоже, минометы в русской армии займут достойное место. Во всяком случае, количество стволов обнадеживало. И скорее всего это было связано с более простым изготовлением боеприпасов. Здесь не нужны были токарные станки, достаточно было и качественной отливки из чугуна. Опять же в позиционных боях миномет куда предпочтительнее пушки.

Конечно, изобретение не так уж ново и сейчас применяется во всех армиях. Но концепция, предложенная Шестаковым и воплощенная Федоровым или же с его подачи, была совершенно отличной. Дело в том, что армии всех стран делали ставку именно на крупный калибр минометов или самих надкалиберных мин, чтобы забросить к врагу как можно больше взрывчатки. Сказывался опыт обороны Порт-Артура.

Шестаков же предложил использовать минометы для выполнения задач, свойственных артиллерии, делая ставку в первую очередь на крутую траекторию мины, скорострельность оружия, простоту обслуживания и мобильность. Правительство же скорее всего заинтересовали дешевизна, технологическая простота изготовления самого орудия и боеприпасов к нему…

Ну а что он говорил. Вот они, красавцы, идут четко по следу. В принципе он бы мог и оторваться, но такой цели перед собой не ставил. Поэтому, отбежав не дальше версты, он приготовился к встрече, установив пару растяжек по флангам и одну по фронту. Всего у него имелось шесть гранат, так что он вполне мог позволить себе подобную расточительность. Тем более ему нужно было как можно сильнее разозлить преследователей, а значит, укусить побольнее.

Растяжка по фронту сработала, когда до его позиции оставалось около семидесяти метров. Подпускать ближе было слишком опасно. Понятно, что он уже практически смирился с собственной гибелью, но и погибнуть следовало с толком. То есть дав возможность своим уйти. А это значит, что противник должен заполучить его не так просто и уж точно не так быстро.

Цепь залегла сразу же после взрыва. И как заметил Шестаков, пострадал только задевший растяжку, да и тот был жив. Его, конечно, посекло осколками, не без того, но несмертельно, он оказался на изрядном расстоянии от гранаты. Шестакову пришлось перекрывать слишком большое расстояние по фронту, отсюда и такой результат. Впрочем, захвати он меньший отрезок, и, глядишь, на растяжке подорвался бы разве только какой-нибудь лесной зверь.

Примерно с полминуты германцы всматривались в лес, пытаясь обнаружить хоть кого-то. Но подпоручик и не думал выдавать свое местоположение. Успеется. Чего сейчас палить в белый свет, как в копейку. Противник тоже не спешил переходить в атаку. Вот один из солдат переполз к раненому товарищу и начал оказывать ему первую помощь.

Угу. А он о чем? Ранен. И, судя по всему, легко. Тут не Голливуд, чтобы от одной-единственной гранаты враги ложились пачками, причем исключительно замертво. Разве только, кроме главного злодея, в которого главный герой отчего-то никак не мог попасть и расправлялся с ним лишь в конце фильма. В жизни все куда скромнее.

Итак. Кто кого пересидит. Минута. Другая. Не обнаружив ничего подозрительного, солдаты начали подниматься. Кто бы сомневался. У того, кто убегает, всегда есть фора перед тем, кто догоняет. Шестаков приник к прицелу и взял на мушку одного из солдат. Короткая двойка, и тот переломился пополам. Тут же перенести огонь на другого, и снова кроткая. Мимо. Солдат вовсе не собирался изображать из себя ростовую мишень. В ягдкоманды вообще набирают не зеленых юнцов.

В ответ тут же раздались хлесткие винтовочные выстрелы. Вокруг засвистели пули, одна ударила в дерево над головой, выбив труху. Шестаков не остался в долгу, послав еще одну короткую очередь. Потом еще. Еще. И еще. Он стрелял, менял позицию и снова стрелял.

Вот на фланге раздался очередной взрыв. Не ошибся он в преследователях. Германцы вообще не любят лобовые атаки и при любой возможности предпринимают обходные маневры. Значит, пора оттягиваться назад, иначе обойдут, зажмут, и закончится его отвлекающий маневр, так и не успев начаться.

Послав длинную очередь, Шестаков подскочил и побежал, петляя между деревьями. Смена магазина. Пустой не сбрасывать, а обязательно в подсумок. Если случится оказия, патронами можно будет разжиться у противника. Маузеровские вполне подойдут, а этот пистолет достаточно популярен в военной среде.

Федоров внял совету и спроектировал пистолет-пулемет именно под этот патрон. Разве только внес изменения, как ему и советовал Шестаков. И правильно сделал, ибо этому патрону еще было куда расти по мощности. Преимущество русских пистолетов-пулеметов во Вторую мировую перед остальными было очевидно. А все благодаря избыточно мощному патрону.

Перебежка с перезарядкой, и снова короткая очередь в сторону преследователей. Один из особенно зарвавшихся как-то смешно споткнулся, словно пританцовывая, и повалился на бок. Убит или нет, непонятно, но прилетело очень даже серьезно. Вторая очередь прошла мимо, хотя и достаточно близко, так как солдат поспешил укрыться за деревом.

И опять перебежка со смещением по фронту. И снова короткая очередь. На этот раз с результатом не очень. Но это и неважно. Ему главное — увлечь противника за собой. И похоже, с этим наметился явный прогресс. Вон как навалились. Пора уходить по-настоящему.

Дальнейшее помнилось плохо. Он бежал. Стрелял. И опять бежал. Перед глазами мелькают бесконечные стволы деревьев и разноцветные круги. Грудь горит огнем, и кажется, что вот-вот взорвется. Воздуха не хватает. Не раз и не два его одолевало желание бросить все и остановиться, а там — будь что будет. Но всякий раз упрямство брало верх, и он продолжал стрелять. Временами бросал гранаты. Вот так увлекся и не заметил, что остался без карманной артиллерии. Но все не зря. Он отметил, что смог подстрелить еще троих. А один точно нарвался на разрыв гранаты.

Нда. По всему выходило, что он очень уж переоценил свои силы. Или же за ним гнались бойцы из свежей ягдкоманды, а он уже сутки без отдыха. Во всяком случае, все его тренировки и закалка не давали положительного результата. Шестакова зажимали все теснее и теснее, и пока спасала только его несомненная огневая мощь. Впрочем, и она была далеко не бесконечной. В наличии оставалось только два магазина. Гранат не осталось ни одной. Была еще «монка», но ты попробуй ее примени, когда на тебя насели так, что ни вздохнуть, ни… Понятно, в общем.

Нет, он, конечно же, помнил, что здесь неподалеку проходит железная дорога, но все равно как-то слишком неожиданно выскочил на нее. Да еще в тот момент, когда мимо проходил эшелон. Шестаков даже опешил на пару секунд, а потом, сориентировавшись, заскочил на площадку товарного вагона, благо поезд ехал достаточно медленно.

Едва только устроился, как двое солдат в серой форме выскочили из леса. А вот вас на этом поезде быть не должно. Он тут же вскинул «ППФ» и нажал на спуск. Удачно получилось. Один из преследователей сунулся в траву и замер бездвижный. Второй отскочил за деревья, уходя из поля зрения. Еще пару очередей туда, откуда должны были появиться преследователи. В ответ прозвучали несколько выстрелов. Одна из пуль ударила в стенку вагона.

И все. Состав ушел в поворот, из-за которого и снижал скорость. А вот теперь, похоже, начал набирать ход. Просто замечательно. В смысле, низкая скорость эшелона перед поворотом, что позволило воспользоваться этим транспортом. А вот то, что скорость состава постепенно наращивается, уже не так весело. Поди потом с него соскочи, не свернув шею.

Нет, они, конечно же, тренировались. Но тут есть одно отличие, там партизаны знали каждый бугорок, а здесь непонятно, что может скрываться в траве. Опять же прыгать с поезда на сильном ходу — это всегда риск, зачастую сопряженный со смертельной опасностью. Шестаков взглянул на карту и попробовал сориентироваться. Хм. Если он прав, то на этом участке до самой станции дорога идет прямая и по относительно ровному участку. А значит, поезд наберет крейсерскую скорость и снизит ее, уже приближаясь к станции.

А вот это точно лишнее. Нечего ему там делать. Во всяком случае, пока. Конечно, обидно, проехал всего-то ничего. Ну да, чего уж там, спасибо и на том. Спустился на подножку, примерился. Сначала полетел ранец, потом «ППФ» и, наконец, сам Шестаков, резво оттолкнувшись по ходу поезда…

Ох-ох-ошеньки! А в кино все так красиво и легко. Но тут… Вроде и в перекат ушел, и трава рядом с насыпью достаточно густая и высокая, и что радует особо, никаких сюрпризов в виде сучков, булыжников и иных прелестей в ней не обнаружилось. Но тело все равно болит так, словно его избивали долго, тщательно и со знанием дела.

Поднялся на ноги, прошел немного назад. Хм. Вроде бы здесь должен быть. Нда. В этих местах животину держать — самое то. Надо же, какая трава высокая, а ведь только второе мая. Нет, эдак можно долго искать. Лучше действовать по-другому. Вон лежит ранец. Следом полетел «ППФ», значит, где-то в этом районе.

Пропажа нашлась довольно скоро. Относительно, конечно же. Если бы у него на загривке не висели германцы, то да, быстро. Но при таком раскладе… Не так уж и далеко он убрался от поворота, так что дорога каждая секунда. Опять же с некоторого времени и не без старания самого подпоручика железнодорожные пути постоянно патрулируются конными разъездами.

Собрав свое имущество, Шестаков побежал в противоположную от преследователей сторону. Ну да. Ему опять пришлось бежать, хотя с куда большим удовольствием он застрелился бы. Впрочем, уж эту-то мысль он отогнал сразу и безвозвратно. Стреляются-то обычно в висок, а у него в голове имплантат, и повредить его он желал меньше всего. Как-то не хотелось становиться чем-то вечным и неприкаянным.

Впрочем, уже через два часа, не так чтобы и отдохнув после забега, он начал думать, что не следует забывать о главном. Конечно, ему вроде бы удалось увести преследователей в сторону, но еще неизвестно, достаточно этого или нет. После недолгого раздумья Шестаков пришел к выводу, что шума было недостаточно.

Новая цель нашлась быстро: проселочная дорога. Если судить по карте, она проходила параллельно будапештскому шоссе. Вот только должна была оказаться менее загруженной. И как видно, этим обстоятельством пользовалось достаточно много народу. Во всяком случае, проселок был хорошо наезженным, причем нередко встречались и следы автомобилей. Идеальное место для засады. Опять же кругом лес, есть куда уйти.

Его добыча появилась, едва он закончил подготовку. Ну, прямо на ловца и зверь бежит. Правда, когда он рассмотрел, что в кузове небольшого грузовичка с комфортом расположилось целое отделение австрийских солдат, а рядом с водителем сидит бравый офицер, уверенности у подпоручика поубавилось. Но с другой стороны, а на что он, собственно, рассчитывал?

— Л-ладно. Глаза боятся, а руки делают. Давайте, ребятки, поближе. Ну, родимая, не подведи.

С этими словами, Шестаков дернул за шнур, прикрепленный к запалу «монки». И… Он уже подумал, что случилась осечка, когда раздался сильный хлопок, сменившийся перестуком железных роликов по дереву и металлу. А еще дорога огласилась криками раненых, которые, казалось, заполнили собой всю округу и звучали куда громче, чем взрыв. Словом, картина, противопоказанная неподготовленной психике.

Но у Шестакова с психикой все в порядке, поэтому он начал действовать незамедлительно. Держа «ППФ» на изготовку, он поспешил покинуть свое укрытие и двинулся к съехавшему на обочину автомобилю. Да, это было похоже на отчаянную решимость. Но с другой стороны, вполне соответствовало истине. Шестаков должен был отвлечь на себя ягдкоманду. Перебитое отделение австрияков лучше всего могло сказать, что здесь порезвился целый отряд, а не отчаянный одиночка.

Кабина, как и у большинства местных моделей, была открытая, поэтому прекрасно видно, что офицер мертв. А вот водитель ранен. Не сказать, что ему повезло, все же рана достаточно серьезная. Но в данном конкретном случае оставлять за собой раненых — не лучшая идея. Короткая двойка. Водитель дернулся в последний раз и затих.

Из-за кузова появился солдат. Нет, он не собирается стрелять, уж больно у него ошалелый вид. Еще одна двойка. Паренек рухнул на колени и начал заваливаться на бок. А тем временем взгляд выхватил какое-то шевеление в кузове. Еще три двойки.

Один из солдат с отчаянной решимостью соскочил на траву и ринулся на Шестакова с тесаком в руках. Вот так сразу и не поймешь, с какого перепуга он бросился врукопашную, хотя все они были вооружены винтовками. Держали незаряженными? Да бог с ними, некогда разбираться. Этого он снял очередью на четыре патрона.

Заглянул в кузов. Живых вроде бы нет. Двое улепетывают во все лопатки и уже приближаются к опушке леса. До них метров семьдесят, и расстояние довольно быстро увеличивается. Причем оба петляют, что твои зайцы, не иначе как на войне уже не первый день. С одной стороны, и бог бы с ними, но с другой — кровь бурлит от избытка адреналина, и остановиться невозможно.

Достреляв магазин, свалил того, что вырвался вперед. Тут же выронил «ППФ» и подхватил «маузер», который загодя подготовил к бою и повесил на плечо за ремешок, как раз на такой случай, если перезаряжаться будет некогда. Мало того, кобура с «наганом» открыта, и клапан заткнут за поясной ремень так, чтобы оружие можно было выхватить без каких-либо проволочек.

Выстрел. Еще один. Еще. Последний из оставшихся в живых все время дергался из стороны в сторону, не позволяя взять точный прицел. Но когда до спасительных деревьев оставалось не больше десятка шагов, нервы все же сдали, и он побежал по прямой, стремясь как можно быстрее оказаться в безопасности зарослей. Четвертый выстрел заставил его рухнуть в траву, изогнувшись дугой.

Шестаков быстро обежал взглядом представшую картину разгрома. Ну что тут скажешь? Чистая победа. Хотя и кровавая. Но не он эту войну начал, он всего лишь делает свою работу, вот и все.

Потом без особой надежды заглянул под капот. Все же отверстия на кожухе говорили о том, что осколки «монки» прошлись по этому месту. Но, как это ни странно, двигатель не пострадал, а просто заглох. Шестаков вооружился кривым стартером, то есть заводной ручкой, и без труда с первого же оборота завел двигатель, весело затарахтевший своими четырьмя цилиндрами.

Вот и ладушки. Нашумел он изрядно, теперь можно уйти в отрыв. И авто для этого подходит лучше всего. Пусть долго ехать не удастся, но уже пару-тройку километров отыграть всяко-разно получится. А он сейчас в таком состоянии, что и этому будет безмерно рад.

Освободил кузов от тел убитых, сбросил в траву офицера и водителя. Потом подстелил одну из солдатских шинелей, чтобы не изгваздаться в крови, и включил передачу. Машина без труда выехала на дорогу и развернулась, управляемая уверенной рукой. Все, теперь ходу отсюда — и чем быстрее, тем лучше.

Он проехал порядка пяти километров, повстречав при этом две одинокие машины и небольшую колонну из трех авто. А проселок-то используется куда активнее, чем он себе это представлял. Надо же. Получается, повезло. А ведь его на этой дороге очень даже могли прихватить. Нет, понятно, что с момента нападения и до его отъезда едва ли прошло больше десяти минут, скорее уж меньше. Но как вскоре выяснилось, это не такой уж большой промежуток времени.

Решив, что лимит удачи им уже исчерпан до дна, Шестаков свернул в первое же ответвление проселка. А вот здесь, похоже, ездит только гужевой транспорт. Может быть, какой хутор в лесу? Вполне возможно. Но ему до этого нет никакого дела. Проехав пару сотен метров, он вновь свернул, вломившись в подлесок Углубиться удалось не больше чем на пару десятков метров. Ну да и этого более чем достаточно.

Пришла пора разобраться с доставшимся ему имуществом. Заниматься трофеями на дороге было некогда, а вот теперь вполне можно. Перво-наперво «маузер» лейтенанта, который он сдернул с убитого. Нет, само оружие его не интересовало. А вот десяток патронов в магазине и столько же в скорозаряднике, находящемся в кармашке кожаной оправы кобуры, придутся очень даже к месту.

У него остался последний магазин на тридцать патронов к «ППФ», шесть в пистолете, и «наган» с двадцатью патронами. Прямо сказать, негусто. Гранат, кстати, ни одной. Ну да, в кузове, кажется, видел. Ему не нравились австрийские и германские гранаты с терочным запалом. Только что ты тут поделаешь, уж лучше они, чем вообще ничего.

Сразу же доснарядил свой «маузер». Оставшиеся шестнадцать патронов в пустой магазин. Мало, но приходится радоваться тому, что есть. И потом, не так уж все плохо. Сорок четыре патрона все же, а «ППФ» имеет режим одиночного огня. Случись надобность, можно будет принять бой. Хоть и недолгий, но все же.

Однако вопрос с боеприпасами почти снялся, когда Шестаков нашел парусиновый дорожный саквояж лейтенанта. У австрияков «маузеры» не были разрешены к замене, как в русской армии. Решивший пользоваться этой громоздкой бандурой должен был обеспечивать себя боеприпасами самостоятельно. Но в то же время обязан иметь при себе штатное оружие.

Да вот он, «манлихер» Ml901 и патроны к нему. Ну его к ляду, чрезмерно перегружать себя не хотелось категорически. А вот пяток коробок, по двадцать штук в каждой, маузеровских патронов порадовали по-настоящему. Только что он считал каждый патрон, и вуаля — почти полный боекомплект.

Не откладывая в долгий ящик, Шестаков поспешил затолкать патроны в магазины. Туда же отправились несколько банок консервов и хлеб. За пояс заткнул четыре гранаты «колотушки». Вот и это еще неудобство с их размещением. «Ф-1» и «Ф-2» помещались в брезентовые подсумки, и носить их было намного удобнее.

Вообще-то лично привезший пистолеты-пулеметы Федоров искренне повинился перед подпоручиком. Он пытался объяснить, что в разработке «ППФ» и гранат принимал участие некто прапорщик Шестаков. Но когда начальство выяснило, в какой мере тот принял участие в создании этих образцов, едва не подняли полковника на смех. Словом, гранаты и пистолет-пулемет получили имя своего создателя, «Ф» означает Федоров, «1» артикул оборонительной гранаты, «2» наступательной.

Впрочем, Шестакову его забвение было глубоко безразлично. Главное, что есть удобное и действенное оружие. Все остальное не имеет значения. И потом, он вполне мог потешить свое самолюбие хотя бы тем, что на фронте противопехотные мины, введенные им явочным порядком, носили его имя. Фугасные мины солдаты называли «шестаковками», а пулевые «шестаковскими самострелами».

А вообще ему до этого не было дела. Он просто шел к намеченной цели. И плевать, какое название получили созданные по его подсказке образцы. Да и что он сделал? Намалевал несколько рисунков? Вот уж где он был согласен с комиссией главного артиллерийского управления. Все это ерунда. Зато у него теперь есть приличное оружие ближнего боя. Что полностью отвечало его планам.

И кстати, Федорову удалось создать превосходный образец стрелкового оружия. «ППФ» зарекомендовал себя с наилучшей стороны в ходе полигонных испытаний, а уж Шестаков над ним поиздевался от души. Конечно, не «Калашников». Но во время этого боевого выхода оружие ни разу не подвело. Ни единого случая перекоса или закусывания как при досылании патрона в патронник, так и при экстракции стреляной гильзы.

Далее в саквояже нашлись деньги. Похоже, лейтенант был из зажиточной семьи, коль скоро носил с собой столько наличности. Нет, понятно, что в стране инфляция, но даже с учетом ее получалось не так чтобы мало. Две тысячи крон, что соответствовало примерно четырем сотням рублей. Жаль, что не прикупил патронов побольше.

Кроме названного, нашлось еще кое-что по мелочам. В том числе и в ранцах солдат, так и оставшихся в кузове. В результате Шестаков стал богаче еще на двести крон. Все остальное не представляло особой ценности, да и по большей части не интересовало его. Он не мог обременять себя лишним имуществом. Тут каждый лишний грамм на счету.

Закончив разбирать доставшиеся трофеи, Шестаков решил все же передохнуть и обдумать сложившуюся ситуацию. Итак, судя по всему, ему удалось-таки увести за собой погоню. Во всяком случае, он сделал для этого все, что было в его силах. Теперь пришла пора подумать и о себе. Пока ему удалось отыграть небольшую фору. Очень может быть, что совсем небольшую, в час или два.

Много ли это? Учитывая его состояние, скорее мало. Противник вполне способен вводить новые поисковые команды или чередовать их, и очень скоро его загонят в угол. Да, расставаясь с группой, он фактически себя похоронил и шел умирать. Но коль скоро появился вариант побарахтаться…

Где его точно не будут искать? В глубоком тылу. Ну и отчего бы не устроить себе небольшой отпуск? Кстати, он никогда не был в Будапеште. И город двадцать первого века интересовал его в последнюю очередь. Так в чем же дело? Тем более что для этого у него есть все необходимое.

Он вновь полез в свой ранец и извлек небольшой непромокаемый мешок из прорезиненной ткани. Такие были у каждого бойца, разве только с разной начинкой. Внутри находилась металлическая прямоугольная жестянка из-под конфет. В ней обнаружились триста крон в банкнотах, перьевая ручка в герметичной упаковке, на случай если прольется, целая стопка различных бланков, две армейские книжки нижних чинов и две офицерские книжки.

Елка работал и за страх и за совесть. Шестаков клятвенно заверил его, что если тот попытается еще раз бежать, то он оторвет ему ноги. Причем в прямом смысле этого слова. Благо подпоручику нужны были только глаза и руки блинодела. А вот если тот будет честно сотрудничать, то после войны получит достойное вознаграждение.

Но главное, был готов провернуть какую-нибудь аферу на территории Австро-Венгрии, буде таковая будет подготовлена Елкой. И судя по всему, тот активно начал к чему-то готовиться. Ну что же, Шестаков вовсе не против того, чтобы слегка расшатать финансовую стабильность вражеского государства. Вот еще одна причина посетить Будапешт. Все же столица Венгрии, а значит, здесь находятся крупные банки. Вот и присмотрит подходы. Сомнительно, чтобы, имея опору из таких орлов, как бойцы Шестакова, Елка стал бы размениваться на всякую мелочовку.

Шестаков отобрал книжку лейтенанта, выполненную весьма качественно. Мало того, она была слегка потертой и потрепанной. А как же иначе? Он ведь фронтовой офицер. Иные варианты попросту не рассматривались. С тыловыми подразделениями связываться не хотелось категорически. Гораздо выше шансы засыпаться.

После этого он взял в руки отпускное удостоверение с необходимыми штампами, печатью и подписью командира. С появлением в их отряде Елки бойцы группы стаскивали к нему все бумажки, какие только обнаруживались при убитых. Так что подделки являлись первоклассными копиями настоящих документов. Фальшивомонетчик учитывал даже огрехи как типографские, так и печатей.

Вооружившись нужными документами, Шестаков решил избавиться от ранца. Жаль, конечно, но офицер с дорожным ранцем… На передовой еще туда-сюда, но, отправляясь в отпуск, он непременно должен был выглядеть наилучшим образом. Нет у самого, одолжи у товарища. И ведь никто не откажет в таком благородном деле, как поспособствовать наиболее комфортному отдыху сослуживца. Завидовать будут, факт, но в помощи не откажут.

Часть вещей из ранца перекочевала в саквояж А вот вещи лейтенанта так и остались лежать на своем месте. Благо телосложением покойный был схож с подпоручиком. Туда же отправился и «маузер» лейтенанта. Тяжесть, конечно, но, с другой стороны, вещица может оказаться полезной. Вдруг придется кому-нибудь сделать презент.

Поднял саквояж и недовольно скривился. Нда. Как-то не очень удобно и тяжеловато. А ведь вес еще увеличится. Но придется потерпеть. Расставаться со своим арсеналом Шестаков не собирался.

Через два часа он вышел к намеченному перекрестку будапештского шоссе. В лесу скинул с себя маскировочный комбинезон, под которым обнаружилась австрийская форма. Конечно, вид далеко не бравый, несмотря на то что он успел побриться и относительно привести себя в порядок Но с другой стороны, офицер направляется с передовой, на перекладных, так что ничего удивительного в его помятом и потрепанном виде не было.

После этого разобрал «ППФ» и уложил его на дно саквояжа. Вот уж чего он не собирался делать, так это прощаться со своим оружием. Туда же лег комбинезон. Пригодится. Ему еще назад возвращаться, так что линии фронта не миновать.

На перекрестке он простоял совсем недолго. Движение по шоссе было оживленным, и даже очень. Уже через пять минут он смог остановить одну из машин, в кабине которой сидел улыбчивый старший лейтенант.

— Здравствуйте.

— Здравия желаю, господин старший лейтенант, — бросив руку к козырьку, поздоровался Шестаков.

— Бросьте, лейтенант, вы пока еще не в Будапеште, а я не тыловая крыса. Отправили в служебную командировку, кое-что получить в будапештском арсенале.

— Мы-то не в Будапеште, — расслабившись, с ухмылкой ответил Шестаков, — да только стоит кое-кому из нашего окопного брата податься с передовой, как в них тут же просыпаются гонор и спесь. Не хотелось бы обгадить себе отпуск из-за встречи с таким типом. Так что я лучше лишний раз козырну старшему лейтенанту, чем потеряю долгожданный десятидневный отпуск.

— Отпуск! — с явной завистью и восхищением произнес офицер. — Это просто везение. И я готов подписаться под каждым твоим словом, дружище. Уж лучше выглядеть немного смешным, чем лишиться такой прелести. Я вон в эту командировку вцепился, как только появился шанс. Ладно, чего это мы аут разговоры разговариваем. Запрыгивай в кузов. Бог даст, уже к ночи будем в Будапеште. Если только эта колымага не сломается, — покосившись в сторону шофера, с язвинкой произнес офицер.

В ответ солдат только вздохнул, выжал сцепление и включил передачу. Ну а какому водителю понравится, когда ругают его железного коня, даже если тот ломается через каждую пару верст пути.

Но еще до того как машина тронулась с места, старший лейтенант выскочил наружу и полез в кузов. Сразу видно, мужчина словоохотливый и жизнерадостный, а невольный попутчик ему пришелся по душе. Лучше уж сидеть с меньшим комфортом в кузове, зато провести время за живой беседой. Так и время в пути пролетит незаметно. С шофером особо не поболтаешь, все же рядовой. А вот со своим братом, окопным офицером, очень даже.

Шестаков понятия не имел, что уже через пятнадцать минут после того, как его подобрали, на перекрестке появилось отделение из ягдкоманды. Им пришлось изрядно погоняться за группой русских диверсантов, и, похоже, здесь они окончательно потеряли их след. Нет, поиски еще не закончены, но шансы на то, что удастся прихлопнуть этих неуловимых партизан, стали еще меньше…

Как видно, фортуна смилостивилась над старшим лейтенантом Кунцем, и авто добежало до Бухареста без поломок. Остановки делали только по естественным надобностям и чтобы заправить бак авто. Погода стояла прохладная, а потому даже двигатель ни разу не перегрелся. А это означало, что ему удалось отыграть целые сутки, которые он мог провести в Будапеште в свое удовольствие.

На поверку Кунц оказался не таким уж окопником, хотя и служил в передовых частях Пятой австрийской армии. Но ведь кто-то же должен тянуть лямку в интендантских подразделениях, и, кстати, к дружащим с совестью тыловикам отношение на передовой хорошее. Ехан был как раз из их числа. Случалось ему и в штыковой побывать, и отбивать атаки русских. Так что он с полным на то основанием именовал себя фронтовым офицером.

В Будапешт он прибыл за пулеметами для их полка. Оказывается, в мастерских будапештского арсенала перестволивали русские «максимы» под австрийский патрон, после чего отправляли их на фронт. Получить добро на десяток пулеметов и после этого ждать, когда их доставят, командир полка не собирался. Еще чего не хватало! Тут только зазевайся, сразу останешься ни с чем. Поэтому и командировали за ценным грузом машину с офицером.

Кстати, нашелся ответ на долгое время мучивший подпоручика вопрос, касающийся различий в калибрах стрелкового и артиллерийского оружия Австро-Венгрии и Германии. Ну, казалось бы, какая разница между семидесятишестимиллиметровым русским орудием и семидесятисемимиллиметровым германским и австрийским? Та же самая история со стрелковым оружием. Снаряд мощнее? Какая-то особенная баллистика?

Все просто и банально. Захватив трофейное оружие меньшего калибра, они могли себе позволить перестволить его под чуть больший калибр. Потом внести еще парочку незначительных изменений и — вуаля, получается оружие под их снаряды и патроны. А вот странам Антанты приходилось либо менять стволы, либо налаживать выпуск патронов под используемое трофейное оружие. В основном, конечно же, эти заботы доставались России, потому что только у нее наблюдалась столь катастрофическая ситуация с оружием.

Для Шестакова этот австрийский офицер оказался настоящим кладезем информации. В Будапешт они прибыли глубокой ночью и устроились в гостинице. Утром, практически не выспавшись, они покинули свой приют, договорившись встретиться в одной пивной. Кунц отправился получать свои пулеметы, а Шестаков, или фон Хайек, — к коменданту, чтобы встать на временный учет. Порядок прежде всего.

Старший лейтенант управился буквально за два часа. Признаться, Шестаков даже не ожидал, что у того все так быстро сладится, и приготовился сидеть в одиночестве. Но оказалось, что с порядком у австрияков куда лучше, чем у русских. Мало того, Кунцу даже пришлось отдать приказ водителю «сломаться» ровно на трое суток, что тот с удовольствием и сделал. При этом никто и ничему не удивился. Похоже, у командировочных с передовой подобные взбрыки были регулярным делом.

За парой-тройкой кружечек отличного пива, во время прогулок по старому доброму Будапешту и в компании с девочками, чего уж там, они вели непринужденную беседу с пользой дела друг для друга. Кунц наслаждался мирными пейзажами и отдыхом, Шестаков же черпал информацию, разумеется, не забывая и об отдыхе. Так что за трое суток, что они провели вместе, Шестаков сумел узнать много интересного о порядках тылового обеспечения австрийской армии.

Ему даже удалось раздобыть образцы накладных с печатями и штампами. Разумеется, старье, но тем не менее в качестве образцов для Елки они вполне годились. Нет, подпоручик ничего пока не задумал. Просто действовал по принципу — информация лишней не бывает, и в хозяйстве все пригодится. Он и свой отпускной с образцами штампов собирался доставить в руки блинодела. Мало того, когда оттиск штампа о постановке на учет оказался нечетким, он придрался к этому и потребовал сделать повторный. Это отнесли к обычной немецкой педантичности, понятия не имея, что оная педантичность вызвана совершенно иными предпосылками.

Через три дня Шестаков простился с Кунцем, оставшись полностью предоставленным самому себе. Не сказать, что это его так уж тяготило или у него возникли какие-либо сложности. Общительный старший лейтенант успел его свести с несколькими офицерами. Трое были из будапештского гарнизона, состоявшего из двух запасных батальонов. А еще двое — все из того же будапештского арсенала. Ну и девочки — из одного веселенького дома. Словом, скука ему не грозила.

Однако, простившись поутру с Еханом, Шестаков засобирался в Эстергом. Оказывается, в окрестностях этого небольшого городка, в тридцати верстах от Будапешта, располагалось большое количество лагерей с российскими и сербскими военнопленными. И снова никаких планов или задних мыслей. Шестакова влекло острое любопытство. Захотелось взглянуть на ситуацию своими глазами, вот и все.

Как ни странно, но его любопытство встретило понимание в глазах дежурного по комендатуре, делавшего соответствующую отметку. Оказывается, офицеры из числа отпускников нередко совершали подобные вояжи. Возможно, чтобы лишний раз удостовериться, что в их лагерях достаточно много русских, и этот зверь не так уж и страшен.

Этот же офицер предложил за отдельную плату в распоряжение лейтенанта автомобиль. Нда. Плата оказалась ну очень солидной. Сотня крон за полдня, как тут ни крути, двадцатка в рублях. Впрочем, Шестаков извлек бумажник без лишних разговоров. Тридцать верст в нынешнем времени — расстояние вовсе не пустяшное, и тут не помешает либо автомобиль, либо поезд. Но поезд — это привязка к жесткому расписанию, автомобиль же позволял иметь свободу маневра.

Подпоручик предполагал, что при виде пленных, а им, как выяснилось, предоставлялись увольнительные, ему станет не по себе. Кто такой пленный? По большей части — это сломленные люди. А такой человек априори являет собой безрадостную картину. И тем не менее он не мог не поехать. Дорога заняла час, и все это время мысли Шестакова крутились вокруг пленных.

Городок оказался весьма колоритным, чистеньким и опрятным. Он не мог не понравиться, потому что был каким-то нереальным, сказочным, что ли. В России таких городов нет. Узкие улочки между двух- или трехэтажными домами, базилика, королевский дворец, площадь Сеченьи. Словом, масса положительных эмоций и весьма приветливые жители.

Общее впечатление о городе не портили даже русские и сербские пленные, которых здесь можно было встретить повсеместно. В общем-то, ничего странного, если учесть, что в лагерях, располагавшихся в окрестностях города и за Дунаем, близ Штурова, соединенного с Эстергомом мостом, содержатся около трехсот тысяч военнопленных. Целая армия, йожики курносые! При этом им предоставляются увольнительные и разрешено посещение города. Разумеется, отпускают только малую часть пленных и не так чтобы часто. Но ведь население города едва достигает пятнадцати тысяч человек. Так что русских здесь можно встретить повсеместно. И выглядят они далеко не одинаково.

Вволю погуляв по городу и пребывая в хорошем расположении духа, подпоручик решил посидеть в корчме, благо в них тут недостатка не было. А почему бы и не пропустить кружечку пива, если все оказалось не так страшно, как он думал, направляясь сюда.

Заведение было с открытой верандой, что как нельзя лучше подходило для этого погожего майского дня. Сидеть в зале не было никакого желания. А вот так, когда веет легкий ветерок, деревья распускают листья, и зацветает вишня… Красота, да и только. Кстати, в заведении сидят русские. Да, да, те самые военнопленные. Оказывается, им еще и какое-то денежное довольствие положено.

Правда, деньги специальные, лагерные, которые принимают только в Эстергоме или Штурове. Те, с кем расплатились такими эрзац-кронами, потом могут их с легкостью обменять в банке, причем без процентов. А вот копить эти кроны или сложиться для побега не имеет смысла. Их попросту больше нигде не примут, вот и все.

Шестаков расположился за столом в гордом одиночестве. Вот вошли трое солдат, внешний вид которых оставлял желать лучшего. Шаромыги. Да, это слово как нельзя лучше охарактеризует их внешность. Пройдя к стойке, попросили три кружки пива. Корчмарь их обслужил с нескрываемым пренебрежением. Получив свое, они прошли в уголок, затравленно осматриваясь по сторонам.

Буквально через пять минут появились еще четверо русских солдат. Именно так, и никак иначе. Ну, не поворачивался язык назвать этих подтянутых мужчин военнопленными. В обвисших без поясных ремней, видавших виды, потертых гимнастерках, но даже в этой ситуации они оставались солдатами русской армии.

Один из них, с погонами старшего унтера, осмотрелся по сторонам и, подав своим знак, направился к столу, за которым сидели четыре русских офицера. Полковник, два подполковника и подпоручик. Сделав три четких строевых шага, солдат замер перед ними и кинул руку к обрезу видавшей виды фуражки. Тем временем его товарищи замерли при входе, вытянувшись в струнку.

— Ваше высокоблагородие, старший унтер-офицер Охримов. Разрешите присутствовать.

— Вольно, братец. Какой полк? — поинтересовался полковник.

— Сто семьдесят девятый пехотный Усть-Двинский, ваше высокоблагородие.

— Держи, унтер, выпейте по лишней кружечке, — протянул ему банкноты эрзац-крон полковник.

— Кхм. Это… Ваше высокоблагородие, я ить не за этим. Чай в плену-то всем несладко.

— Несладко всем, братец, да только не все помнят, что даже здесь они остаются русскими солдатами. К сожалению, это все, что я могу сейчас. Отдыхайте, братцы. И спасибо за службу. — Полковник едва не прослезился.

— Рады стараться, ваше высокоблагородие. — И голос старшего унтера дрогнул.

Хм. А вот этих хозяин обслужил с доброй улыбкой и с проявлением явного уважения. Впрочем, ну как таких не уважать? Потерять себя проще простого. А ты не сломайся и сохрани лицо. Не каждому это дано. Ох, не каждому.

Пока Шестаков думал об этом, на веранду поднялись еще двое. Эти оказались сербами, практически копией предыдущей четверки. Нет, внешне они, конечно же, отличались, тут и форма, и росточком не удались, что как говорится, метр с кепкой в прыжке. Роднило и делало их схожими нечто общее. Да, в плену, но солдаты, по-иному их назвать не поворачивается язык.

Нда. Если сравнить в процентном соотношении от общего числа вооруженных сил, то сербских военнопленных намного меньше, чем у других воюющих стран. Эти воевали с таким остервенением, что просто диву даешься. Бытовало даже мнение, что не ударь им предательски в спину болгары, и сербы показали бы австриякам, почем фунт лиха.

Ерунда, конечно. Что могла сделать Сербия с населением в четыре с половиной миллиона человек Австро-Венгерской империи? Ну да, она вполне успешно оборонялась и контратаковала какое-то время. Но силы были явно неравны. А уж когда в дело вступили германцы, так и подавно.

Ну а Болгария… Обиды, вызванные балканскими войнами, осознание того, что Сербии все одно не устоять, и желание урвать себе кусок, обещанный центральными державами. Вот, собственно, и все. Нет, Шестаков не пытался оправдать болгар, он просто хотел их понять. И потом, решение ведь принимает не народ, а правительство. Вот только болгарское… Ладно, не стоит о грустном.

При виде русских офицеров сербы также вытянулись в струнку и отдали честь. Те, в свою очередь, кивнули, обозначая, что увидели и оценили уважительный жест. А чем еще это могло быть, уж точно не выполнением буквы устава. И эти заслужили улыбку корчмаря так же, как любезное обслуживание. Угу. Пиво ведь тоже можно подать по-разному, выказав этим свое отношение к посетителю.

Данный факт заставил Шестакова повнимательнее присмотреться к четверым офицерам. Мужчины примерно одного возраста, тридцати пяти — сорока лет. Кителя явно старые, видавшие виды, но поддерживаются в чистоте и опрятном виде. Погоны потертые, с эдакими кисточками на уголках из торчащих ниток. Разве только подпоручик не вписывался в компанию. Ну что делать обер-офицеру в компании полковника и подполковников? Если только давнее и близкое знакомство.

— Господа офицеры, позвольте присоединиться к вам? — Получив в ответ недовольные и даже враждебные взгляды, не дожидаясь ответа, Шестаков опустился на скамью напротив подпоручика.

— Господин лейтенант, вы всегда столь беспардонны? — Отпив маленький глоток и промокнув губы платком, поинтересовался подполковник, глядя в одному ему ведомую точку.

Не иначе как боится, что если посмотрит на наглеца, то не сдержится и врежет от всей широкой русской души. Это, конечно, недостойно старшего офицерского состава, но какая разница, душа-то, она одна, русская, загадочная, непознанная и необъятная.

— Секачев, отставить, — а боковое зрение у полковника работает исправно. — Господин лейтенант, если вы еще не поняли, то вам тут не рады.

— Не надо говорить за всех, господин полковник, — ай, молодцы славяне, такие и в фашистском плену не дадут слабину, ну да, даст бог, не случится, а пока… — Знаменский? Виктор Юрьевич? — глядя прямо в глаза подпоручику, поинтересовался Шестаков.

Нельзя сказать, что офицеры опешили от подобного обращения. Но да. Удивились. А уж как был удивлен подпоручик, вглядываясь в сидящего напротив него австрийского лейтенанта до прищура глаз. Вглядывался и не узнавал. А вот Шестаков узнал. Не сразу. Все же фотография — это одно, а живой человек, да еще успевший хлебнуть в жизни лиха, совсем другое. А хлебнуть подпоручику довелось, только седина на висках и чубе чего стоит, да и морщины, избороздившие лицо. Его фотографию Ирина держит на видном месте, и дети точно знают, кто их отец.

— Мы зна