Book: Книжник



Книжник

Франсин Риверс

Книжник

Благодарность

Хочу сказать спасибо мужу, Рику Риверсу, за то, что на протяжении написания всей этой серии он выслушивал мои идеи, подбадривал меня и побуждал не останавливаться на достигнутом. Также благодарю Пегги Линч, умеющую задавать вопросы, которые заставляют меня исследовать Священное Писание, открывая в нем новые глубины. Особая признательность Кэти Олсон за ее редакторский профессионализм. И, наконец, моя искренняя благодарность всем сотрудникам издательства «Тиндэйл». Эта серия — плод наших совместных усилий.

И еще спасибо всем, кто молился за меня долгие годы и особенно во время работы над «Сынами ободрения». Пусть Господь использует эту повесть для того, чтобы люди стали ближе к Иисусу — нашему возлюбленному Господу и Спасителю.

Предисловие

Дорогой читатель!

Это первая из пяти повестей о библейских мужах веры, служивших в тени других. Это были люди Востока, жившие в древние времена, и все же их истории не так уж далеки от нашего сегодняшнего бытия и тех сложностей и вызовов, с которыми мы сталкиваемся в нашей жизни. Эти герои находились между жизнью и смертью. Были смелы и мужественны. Они рисковали. Совершали неожиданные, отчаянные поступки. Проявляли отвагу, но порой ошибались, допускали серьезные промахи. Они не были совершенны, и все же Бог, по Своей бесконечной благодати, использовал их в Своем совершенном плане, чтобы открыть Себя миру.

Мы живем в отчаянное, тревожное время, когда миллионы людей ищут ответы на множество вопросов. Эти мужи веры указывают нам путь. Уроки, которые они могут нам преподать, актуальны сегодня, как и в те времена — тысячи лет назад.

Герои повести — реальные исторические персонажи, люди, действительно жившие на земле. Их жизнеописания, сделанные мною, основаны на библейских текстах. Факты, известные нам о жизни Силы, можно найти в книге Деяний 15:22–19:10; Посланиях: 2 Коринфянам 1:19; 1 Фессалоникийцам 1:1; 2 Фессалоникийцам 1:1 и 1 Петра 5:12.


Эта книга — историческая художественная повесть. Главная идея и сюжет взяты из Библии. Я начинала с фактов, предоставленных Писанием, а потом, основываясь на них, воссоздавала действия, диалоги, описывала внутренние мотивации, рассуждения, а иногда и дополнительных персонажей, которые, как мне кажется, подходящим образом вписываются в библейскую канву. Я постаралась по всем аспектам придерживаться текста Писания, добавляя только необходимое — для лучшего понимания.

В конце каждой повести мы присоединили небольшой раздел изучения Библии. Когда мы говорим о библейских личностях, то главным документом и источником сведений является само Писание. Обязательно читайте его для лучшего понимания данной повести. Молюсь, чтобы, читая Библию, вы осознали целостность, последовательность и непреложность Божьего вечного плана, в котором Он задействовал и вас.

Франсин Риверс


Посвящается мужам веры, служащим в тени других.

Пролог

Сила подходил к дому, где скрывались Петр с женой, сгорбившись под бременем горестной вести, которую должен был им сообщить.

Осторожно стукнув три раза, он вошел в комнату, где они так часто собирались с братьями и сестрами во Христе, а иногда сами проводили долгие часы в молитве. Петр с женой молились и сейчас. Жена Петра подняла голову, и улыбка сбежала с ее лица.

Сила помог ей встать.

— Надо идти, — тихо произнес он и повернулся к Петру. — Павла взяли. Солдаты ищут вас по всему городу. Вы должны уйти сегодня.

Они двинулись к выходу. Сила продолжал:

— Со мной Апеллес. Он вас проводит.

— А ты? — Судя по голосу, Петр был серьезно озабочен. — Сила, тебе нужно идти с нами. Ты служил книжником при Павле и при мне. Тебя тоже будут искать.

— Я вас догоню. Когда Апеллес пришел меня известить, я работал над свитком. Надо вернуться и убедиться, что чернила просохли, прежде чем сложить его с остальными.

Петр мрачно кивнул, и Сила поспешно скрылся в доме, служившем ему пристанищем. Все папирусные свитки, кроме того, над которым он трудился, были свернуты и бережно хранились в кожаных чехлах. Сила знал, что настанет день, когда придется хватать их и бежать. Он поднял гирьки, удерживавшие новый свиток в развернутом виде, скрутил папирус и аккуратно убрал в футляр. Поднял мешок и ощутил на плечах весь груз ответственности за сохранность бесценных писем.

Опять оказавшись на улице, Сила увидел, что его дожидаются Петр с женой и Апеллесом. Сила подбежал к ним.

— Почему вы еще здесь?

Апеллеса трясло, как в лихорадке.

— Они наотрез отказались идти без тебя!

Раздираемый противоречивыми чувствами: признательностью верным друзьям и страхом за них, Сила снова заторопил:

— Надо спешить!

Когда они, наконец, тронулись с места, Апеллес, по-видимому, испытал явное облегчение. Он нетерпеливо зашептал:

— За городскими воротами ждет повозка. Мы решили: лучше дождаться темноты, когда разрешат въезд подводам. Так будет проще проскочить.

Петр был в Риме личностью известной, и его могли легко опознать. Под покровом тьмы, сгустившейся за стеной, в общей кутерьме, когда поставщики товаров ринутся в город, больше шансов ускользнуть незамеченными.

Петру было тяжело идти, он шагал, бережно обнимая рукой жену, будто хотел защитить.

— Когда пришли да Павлом?

— Его увели в тюрьму сегодня утром, — Апеллес поднял руку: они были уже в конце улицы. Заглянул за угол и жестом поманил за собой. Молодой человек изо всех сил пытался казаться спокойным, но Сила понимал, как ему страшно. И его собственное сердце сжималось от нехорошего предчувствия. Если Петра схватят, то бросят в темницу и казнят. Скорее всего, Нерон устроит очередное гнусное зрелище на потеху римской черни.

— Сила! — напряженно прошептала жена Петра.

Сила оглянулся и увидел, что Петр задыхается. Он поравнялся с Апеллесом и схватил юношу за плечо:

— Потише, друг, а не то мы потеряем того, кого хотим спасти.

Петр привлек жену к себе и что-то шепнул ей на ухо. Она прижалась к мужу и заплакала, уткнувшись ему в плечо. Петр улыбнулся Силе:

— Самое время, чтобы Бог дал мне крылья, как орлу.

Апеллес повел их медленнее: по узким улочкам, по темным переулкам. Под ногами сновали крысы, подбирая отбросы. Все явственнее доносился скрип колес. Пока город спал, в ворота вливался нескончаемый людской поток, неся с собой товары, которые наутро поглотят ненасытные римские рынки. Одни правили перегруженными обозами, другие толкали перед собой тележки. А третьи сгибались под тяжестью мешков на собственной спине.

«Свобода так близко», — подумал Сила, увидев впереди распахнутые ворота. Сумеют ли они пройти неузнанными?

Апеллес подозвал их ближе.

— Подождите здесь, я проверю, нет ли опасности, — и исчез за тележками и подводами.

Сердце Силы еще сильнее заколотилось. По спине стекали струйки пота. Пока Петр находился на людной улице, опасность возрастала с каждой минутой. Он высмотрел в толпе Апеллеса, тот пробирался между людьми. На его бледном лице застыл страх.

Юноша махнул им рукой.

— По этой стороне! Давайте! Быстро!

Сила шел первым. Его сердце замерло: один из римских стражников повернулся к нему. Брат, христианин. Благодарение Богу! Римлянин кивнул и отвернулся.

— Пошли! — Сила прокладывал Петру с женой путь в толчее народа. На них натыкались. Кто-то выругался. Колесо телеги чуть не переехало Силе ногу.

За воротами, как только стены города остались позади, он уступил первенство Петру. Теперь все приноравливались к шагу апостола.

Еще час шли по дороге, когда навстречу им появились двое друзей. Запыхавшись, один из них сказал:

— Мы ждем уже несколько часов! Думали, вас взяли!

Сила отвел его в сторону:

— Петр с женой выбились из сил. Попроси, чтобы подогнали повозку.

Один из друзей остался с ними, другой побежал вперед.

Подъехал крытый экипаж. Сила помог забраться в него Петру с женой, и сам последовал за ними. Плечи ныли. Он сбросил тяжелую поклажу и откинулся назад, обхватив себя руками. Тронулись. Быстрый перестук копыт успокаивал его издерганные нервы. Петр с женой в безопасности — хотя бы ненадолго. Сначала римляне будут обыскивать город. А они тем временем успеют добраться до Остии, а там втроем сядут на первый же корабль, выходящий из гавани. Куда дальше — одному Богу известно.

Петра, похоже, что-то беспокоило. Жена взяла его за руку.

— Что с тобой, Петр?

— Что-то не то происходит…

Озабоченный, Сила подался вперед:

— Тебе плохо? — Неужели поспешное ночное бегство оказалось почтенному апостолу не по силам?

— Нет, но нам надо остановиться.

Не успел Сила запротестовать, как подала голос жена Петра:

— Но, муж мой…

Петр взглянул на Силу:

— Как скажешь, — Сила выглянул из повозки, чтобы подать сигнал вознице.

Жена Петра ухватилась за него:

— Сила, не надо! Прошу тебя! Если Петра схватят, ты же знаешь, что они сделают!

Петр притянул ее к себе, крепко обнял.

— Бог не дал нам духа боязни, родная. А ведь именно этот дух гонит нас сейчас в темноту.

Сила ударил кулаком но стене повозки. Затем высунулся наружу и прокричал вознице, чтобы тот остановился. Повозка дернулась, несколько раз подскочила и встала на обочине дороги. Сопровождаемый рыданиями жены, Петр спустился на землю. Сила за ним. Лошади фыркали и беспокойно перебирали ногами. Сила пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд возницы и продолжал следить глазами за Петром. Тот сошел с дороги.

Из повозки выбралась его жена.

— Иди к нему, Сила. Поговори с ним! Пожалуйста… Он нужен Церкви.

Сила подошел к кромке поля и стал наблюдать за другом. Зачем Петр медлит? Что он здесь забыл?

Старый апостол стоял в лунном свете посреди поля и молился. По крайней мере, так казалось Силе, пока Петр не замер, слегка наклонив голову, как будто прислушиваясь. Сколько раз за долгие годы Сила видел это знакомое движение, когда кто-нибудь говорил с Петром! Сила придвинулся ближе. На долю секунды что-то слабо мелькнуло в лунном свете. Все его нервы напряглись. Он понял. Петр не один. С ним Господь.

Петр склонил голову и заговорил. Сила расслышал его слова так ясно, как будто стоял бок о бок со старым рыбаком.

— Да, Господи.

Петр повернулся, и Сила, дрожа, подошел к нему.

— Что будем делать?

— Я должен вернуться в Рим.

Сила видел: все планы спасти Петра рушатся.

— Если вернешься, то там и погибнешь.

Господи, только не он!

— Да. Я умру в Риме. Как Павел.

Глаза Силы наполнились слезами. Господи, они оба должны умереть?

— Нам нужен твой голос, Петр.

— Мой голос? — апостол покачал головой.

Сила знал: отговаривать Петра, если ему что-то велел Господь, не стоит.

— Пусть будет, как Богу угодно, Петр. Хорошо, мы вернемся в Рим.

— Нет. Я вернусь. Ты — останешься.

Сила почувствовал, как от лица его отхлынула кровь.

— Я не собираюсь спасать свою шкуру, когда моим лучшим друзьям грозит смерть! — у него сорвался голос.

Петр положил руку ему на плечо:

— Разве это твоя жизнь. Сила? Мы принадлежим Господу. Бог призвал меня вернуться в Рим. А тебе Он скажет, что делать, когда придет время.

— Я не пущу тебя одного!

— А я не один. Господь со мной. Что бы ни случилось, мой друг, мы одно во Христе Иисусе. Любящим Господа, призванным по Его изволению, все содействует ко благу.

— А если тебя распнут на кресте?

Петр покачал головой.

— Я недостоин умереть тою же смертью, что сам Господь.

— Они пойдут на все, чтобы сломить тебя Петр. Ты же знаешь!

— Знаю, Сила. Иисус давным-давно мне сказал, какой смертью я умру. Ты должен молиться за меня, мой друг. Молись, чтобы мне хватило твердости до конца. — Сила открыл было рот, чтобы заспорить, но Петр поднял руку. — Хватит, Сила. Друг, не наше дело — сомневаться в Божьем промысле. Наше дело — его исполнять. Я должен идти туда, куда ведет Бог.

— Я не оставлю тебя, Петр. — Сила изо всех сил старался, чтобы голос не дрогнул. — Перед Богом клянусь.

— Я когда-то тоже так клялся. — В глазах Петра блеснули слезы. — И не сдержал клятву.

Петр приказал развернуть повозку. Жена настояла, что поедет с ним.

— Куда ты пойдешь, туда и я пойду.

Петр подсадил ее в повозку и уселся рядом с ней.

Сила не собирался оставаться и полез было за ними. Петр сунул ему в руки мешок со свитками. Под тяжестью мешка Сила потерял равновесие, оступился. Свитки в чехлах раскатились по дороге. Сила бросился их подбирать, а Петр тем временем быстро захлопнул дверь экипажа. Стукнул кулаком по стене повозки. Возница стегнул лошадей.

— Подождите!

Петр бросил на него прощальный взгляд.

— Да благословит тебя Господь и сохранит тебя. Да призрит на тебя Господь и даст тебе мир!

Сила лихорадочно хватал свитки, заталкивал их в мешок.

— Подождите!

Перекинув мешок через плечо, Сила рванулся за повозкой. Почти догнал, протянул руку, чтобы ухватиться, но тут возница издал резкий крик и щелкнул кнутом. Лошади понеслись галопом, а Сила остался позади, задыхаясь от пыли.



ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сила сидел за рабочим столом. В душе раздавался немой крик: «Почему?!» Мечты рухнули, осталось только горе и ощущение, что все пропало. Сжимая кулаки, он пытался унять дрожь. Ему не хватало духу смешать чернила или взяться за перо: боялся испортить новый папирус. Он медленно сделал глубокий вдох, но и это не помогло справиться с бурей чувств.

— Господи, ну почему все непременно должно было закончиться именно так? — Облокотившись на стол, Сила закрыл лицо руками. Из памяти не выходили жуткие картины.

Как кричала жена Петра.

Как связанный Петр, не могущий сдвинуться с места, с мукой взывал к ней: «Помни Господа! Помни Господа!»

Как глумилась римская чернь над большим рыбаком из Галилеи.

Сила застонал. О Господи. Даже лишись я зрения, все равно бы слышал, как лютует враг рода человеческого там, на арене. Эта ненасытная жажда крови! Он истребляет людей, а они помогают ему своими руками!

Его пронзило другое воспоминание. Перед глазами снова встало распятие Христа. Сам Сила тогда не был уверен, что Иисус — и вправду Мессия, и все равно испытывал отвращение при виде жестокости иудеев, радовавшихся смерти своего соплеменника. Как могли они так сильно ненавидеть одного из своих же — чтобы стоять и насмехаться над ним, висящим на кресте, избитым до неузнаваемости? Ухмылялись, выкрикивали пренебрежительно: «Других спасал, а себя не может спасти!»

Теперь Сила пытался сквозь этот мир проникнуть взором в мир иной, как Стефан, когда члены Синедриона побивали его камнями за воротами Иерусалима. Но видел одну только тьму человеческую, только торжество зла. Я устал, Господи. Устал жить. Замучены все апостолы, кроме Иоанна. Остался ли на свете еще хоть кто-нибудь из тех, кто знал Тебя в лицо?

Господи, умоляю, забери меня домой. Не оставляй меня здесь, среди этого сброда. Хочу домой, к Тебе.

Глаза жгло, он зажал уши трясущимися руками.

— Прости меня, Господи. Прости. Мне страшно. Признаюсь честно. Я очень боюсь. Не смерти боюсь, а умирать. — Даже сейчас в ушах его отдавались отзвуки происходившего на Ватиканском холме, где находилась арена римского императора Нерона.

Когда жена Петра испустила последний вздох, апостол склонил голову и заплакал.

Вынесли крест, и в народе началось бурное ликование.

— Да! На крест его! Распни его!

Перекрывая гул толпы, прогремел голос Петра: «Я недостоин умереть, как Господь! Недостоин!»

— Трус! — кричали зрители. — Он просит пощады!

Римляне, так быстро возводившие в культ всякое проявление храбрости, не разглядели ее в стоявшем перед ними человеке. Они выкрикивали ругательства, призывая продлить его мучения.

— На кол его!

— На костер!

— Скормить львам!

Этот большой рыбак покинул берега родной Галилеи, чтобы сетью Божьей любви выловить из пучины греха великое множество утопающих в нем людей. Но народ продолжал плыть по течению, увлекаемый дьяволом. Не легкой смерти просил себе Петр, а лишь другой, не такой, как претерпел его возлюбленный Господь.

Петр никогда не забывал о своем падении и вновь и вновь пересказывал Силе его историю:

— Господь сказал, что я отрекусь от Него три раза, до того как пропоет петух. Так я и сделал…

Когда римляне прибивали Петра к кресту, Сила опустил голову. Он не в силах был на это смотреть.

Неужели и я предал его, как предал он Тебя, Господи? Неужели я покинул его в час нужды? Снова устремив взгляд на арену, он увидел, как центурион прислушивается, склонившись над Петром. Римлянин выпрямился, постоял минуту и подозвал еще двоих. Они приподняли крест с помощью рычага и привязали к нему веревки. Тело Петра корчилось в агонии, но он не издал ни единого стона.

Теперь солдатам пришлось потрудиться, чтобы перевернуть крест. Вниз головой.

Толпа притихла, и в этот миг Петр возвысил голос, и глубокий звук его разнесся по рядам зрителей.

— Отче, прости им; ибо не ведают, что творят!

Слова Учителя.

Глаза Силы налились слезами.

Ему потребовалось собрать в кулак всю свою волю, чтобы стоять в арке верхнего яруса, не сводя глаз со страдающего Петра. «Молись за меня, Сила, когда я буду умирать», — просил его Петр за несколько недель до ареста. — «Молись, чтобы мне остаться верным до конца».

И Сила молился — истово и упорно, сквозь тоску и ужас. Господи, если и мне предстоит такое, дай мне устоять в вере и вытерпеть все до конца, как Петр. Не дай отречься от того, что я точно знаю! Ты есть путь, и истина, и жизнь. Господи, утешь моего друга в его страдании. Дай возлюбленному рабу своему Петру крепко держаться в своем уповании на Тебя, Господи. Пусть он узрит Тебя, как видел Стефан! Пусть возрадуется, что возвращается домой. Говори с ним сейчас, Господь. Прошу Тебя, скажи ему те слова, что жаждет услышать каждый из нас: «Хорошо, добрый и верный раб!». Он точно был именно таким, Господи. Раб Твой Петр был верным.

Боже мой, умоляю Тебя, пусть это будет последняя казнь, которую видят мои глаза!

Прошлой ночью Сила проснулся в уверенности, что слышит голос Павла: тот диктует ему очередное письмо. Он вскочил с постели с облегчением и радостью: «Павел!» Сон был таким живым, что на какое-то мгновение Сила поверил в его реальность, прежде чем на него обрушилась истина. Тогда он ощутил удар — чуть ли не физически. Павел мертв.

Сила уронил руки на стол. «Ты есть воскресение и жизнь». Надо напомнить себе: «Воскресение». Что говорил Иоанн, когда они в последний раз виделись в Ефесе? «Верующий в Иисуса будет иметь…» Нет. Не так. «Верующий в Сына Божьего имеет жизнь вечную». В памяти эхом отдались слова Павла: «Когда мы были немощны, Христос умер за нас, нечестивых». Увещевание Иоанна. «Любите друг друга…»

Снаружи раздался крик, Сила застыл. Идут за ним? Снова тюрьма, опять побои, мучения? Будет ли малодушием, если, чтобы спастись от страданий, я скажу им, что я римский гражданин? Ведь так оно и есть. Но я же презираю эту империю до мозга костей! Мне отвратительно иметь с ней хоть что-то общее, даже такую малость. Господи, когда-то я был сильным. Был. Теперь — нет…

И снова голос Павла: «Когда я немощен, тогда я силен…»

Сила схватился за голову: «Да, ты, друг мой, силен, а я нет…»

Он неспособен сохранять ясность мысли здесь, в стенах Рима, в какофонии из людских голосов, топота ног, криков торговцев. Толпа, всегда ненасытная толпа, гонится за ним по пятам. Мне нужно выбраться отсюда! Бежать из этого места, и как можно дальше!

Он сгреб свои письменные принадлежности и немногочисленные пожитки. А как же свитки? Надо сберечь свитки!

С колотящимся сердцем Сила покинул свою маленькую душную каморку.

Хозяин увидел его сразу же, стоило переступить порог, как будто специально высматривал:

— Эй! — Он пересек узкую улочку. — Что, уезжать собрался?

— Я закончил свои дела.

— У тебя неважный вид. Может, задержишься еще на несколько дней?

Сила окинул его взглядом. Этому человеку нет никакого дела до его здоровья. Ему нужны только деньги — побольше денег.

Силе казалось, что вокруг нарастает шум толпы. Всюду волчьи лица. Потомки Ромула и Рема наводняли улицы. Под взором Силы они слонялись туда-сюда, переговаривались, кричали, смеялись, спорили. Здесь жили бедняки — скученные голодные орды, нуждающиеся в чем-то гораздо большем, нежели еда. Вот они, вечно всем недовольные, готовые наброситься друг на друга из-за любой мелочи. Это их умиротворяет Рим кровавыми развлечениями. Пусть лучше головы будут заняты ими, чем нехваткой хлеба.

Сила заглянул хозяину в глаза. Павел сказал бы ему слова жизни. Петр поведал бы о Христе.

— Что такое? — нахмурился хозяин.

Пусть погибает, — подумал Сила. — Зачем метать бисер перед свиньями?

— Видно, я подцепил лихорадку, — сказал он. — Был недавно в деревне, где она народ так и косила. (Что ж, похоже на правду. Это лучше, чем сказать: «Три дня назад я был на играх на арене и смотрел, как казнили двух моих самых близких друзей. И теперь все, что я хочу — так это как можно дальше убраться из вашего гнусного города. И провались Рим к чертям в преисподнюю вместе со всеми своими жителями до единого, я и пальцем не шевельну, только воздам Богу хвалу за его погибель!»).

Как и ожидал Сила, хозяин встревожено отпрянул:

— Лихорадка? Да, тебе необходимо уехать.

— Придется. — Сила выдавил улыбку. — В здешних переулках зараза распространяется особенно быстро, правда? — (Особенно зараза греха). — Я ведь заплатил за неделю?

Хозяин побледнел:

— Не помню.

— Так я и думал. — Сила забросил мешок на спину и зашагал прочь.

* * *

Через несколько дней пешего пути Сила добрался до Путеол. Ему недоставало прежней крепости. Да и отваги.

Он нашел гавань и стал бродить по рыночной площади. Куда же теперь, Господи? Сигнальные флажки показывали, что пришли корабли с зерном, по-видимому, из Египта. Мимо него спешили портовые рабочие, торопясь выгрузить мешки и отнести к менсорам для взвешивания. Дальше бросили якоря другие суда, посредники вели торговые переговоры с берегом. Чтобы насытить римские рынки, товары свозились со всех концов империи: Сицилия поставляла зерно, скот, вино и шерсть; Испания — лошадей; Британия и Германия — рабов; Греция — мрамор; Ассирия — разноцветные ковры. В порту можно было без труда затеряться — и в то же время найти то, что ему нужно.

Голова Силы кружилась от запахов: соленого морского воздуха, конского навоза, пряностей, вина и человеческого пота. Пронзительными голосами кричали чайки: на телеги грузили рыбу. Зазывалы громко выкрикивали названия товаров. В загонах блеяли овцы. Британские псы рычали в плетеных клетях. На помостах, обливаясь потом под жарким солнцем, стояли раздетые догола невольники-чужестранцы, выставленные на торги. Один попытался вырваться из оков, когда от него потащили прочь женщину с ребенком. Не надо было знать его языка, чтобы понять боль и муку, звучавшие в его крике. Рыдания женщины перешли в истерические вопли, когда ребенка выхватили у нее из рук. Она кинулась к нему, но ее поволокли в другую сторону. Ребенок плакал от ужаса, тянул ручонки к матери.

Сила отвернулся, почувствовав комок в горле. Никуда ему не деться от горя и несправедливости. Они окружают его со всех сторон и вот-вот задушат. Семя греха, посаженное тысячи лет назад в Эдемском саду, пустило корни и распространило побеги зла повсюду. И все вокруг вкушают его отравленный плод, несущий одну лишь смерть.

День клонился к вечеру, когда он увидел знакомый знак, вырезанный на столбе у лавки, внутри которой громоздились бочонки с маслинами, корзины с гранатами, финиками, смоквами и орехами. У него заурчало в животе. Рот наполнился слюной. Он ничего не ел уже два дня, с тех пор как покинул свое бывшее пристанище.

Он слушал, как хозяин торгуется с какой-то женщиной:

— Ты же прекрасно знаешь, госпожа, что лучше этих фиников не сыскать во всей империи.

— А ты прекрасно знаешь, что я не в состоянии так дорого заплатить.

Ни ругани, ни обмена колкостями, обычного на торгу. Она предложила цену, он возразил. Она качнула головой, предложила другую. Он со смехом назначил свою. Когда соглашение, наконец, было достигнуто, лавочник бросил на весы пригоршню сушеных фиников. Завернул в тряпицу, протянутую покупательницей, принял плату. Женщина ушла, и он переключился на Силу.

— Чего желаете? Маслины? Финики?

Сила потряс головой. Последнюю монету он отдал за кусок хлеба. Он опять посмотрел на знак на столбе. Неужели его вырезал этот ухмыляющийся пират? Не успел Сила придумать, каким образом об этом спросить, как лавочник вскинул голову и наморщил лоб:

— Мы где-то встречались, да?

— Нет, не думаю.

— Ты кого-то мне напоминаешь.

Сердце Силы громко застучало. Он хотел было отвернуться, но куда же ему идти?

— Я друг Феофила.

Взгляд собеседника просветлел.

— А! — Он расплылся в улыбке. — Как он поживает?

— Не очень хорошо. — Сила отступил на шаг, подумав, что, пожалуй, совершил ошибку: не надо было ничего говорить этому человеку.

Торговец огляделся по сторонам и жестом поманил Силу к себе:

— Ты — Сила. Так ведь тебя зовут?

Сила побледнел.

— Не пугайся, друг мой, — быстро промолвил собеседник. И добавил, понизив голос. — Однажды я слышал твою проповедь. В Коринфе. Несколько лет назад. Пять, а может, и шесть. У тебя усталый вид. Есть хочешь?

Сила не мог выдавить из себя ни слова.

Лавочник схватил несколько фиников и смокв и втиснул Силе в ладонь.

— Дойдешь до конца улицы, повернешь налево. Потом опять до конца. Там улица изгибается змеей. Пройдешь два фонтана. Сразу за ними первый поворот направо. Постучишь в дверь третьего дома. Спроси Епенета.

Умудрился ли он запомнить все правильно или обречен ночь напролет блуждать по Путеолам?

—Как сказать, от кого я?

—Извиняюсь! Я так разволновался, увидев тебя, что совсем позабыл представиться. — Лавочникзасмеялся. — Меня зовут Урбан. — Подался вперед и хрипло произнес:

— Ты — ответ на молитвы многих.

Сила почувствовал, что этот человек возлагает на него большие надежды.

—Петр погиб…

Урбан угрюмо кивнул.

—Нам это известно.

Так скоро?

—Откуда?

— Дурные вести не ждут на месте. Позавчера сюда прибыл наш брат Патробас. Он не нашел тебя в катакомбах.

Патробас. Его Сила хорошо знал.

— Я опасался, что меня выследят и возьмут остальных.

— Мы боялись, что ты в тюрьме. — Урбан сжал руки Силы в своих. — Бог ответил на наши молитвы. С тобой все в порядке. Но мы и не ждали вдобавок такого благословения — увидеть здесь тебя самого.

Благословения? Этот человек повстречал его раз в жизни — и запомнил в лицо. А что если и другие, враги, тоже узнают в нем писца, сопровождавшего Петра? Его присутствие может быть опасно для братьев и сестер.

Господи, неужели все, над чем мы трудились, будет потоплено в крови?

Урбан нагнулся к нему.

— Не тревожься так, друг мой. Путеолы — деловой город. Здесь каждый занят своим и помимо этого мало чем интересуется. Постоянно кто-то приезжает и уезжает. — Он снова повторил указания, на этот раз помедленнее. — Я бы сам тебя проводил, но не на кого оставить лавку. Все воруют… Сам был таким. — Он снова рассмеялся и хлопнул Силу по плечу. — Ступай. Мы еще увидимся. — И принялся зазывать шествующую мимо группу женщин:

— Подходите! Посмотрите на эти чудесные маслины! Лучше нет во всей империи!

Урбан говорил правду. Двух фиников и смоквы хватило, чтобы утолить острый голод, и ничего вкуснее Сила в Риме не ел. Он спрятал остальные в котомку на поясе.

День выдался жаркий, и Сила чувствовал, как на ходу но спине струится пот. Лавки торговцев сменились рядами доходных домов. Болели плечи, он немного передвинул мешок. За долгие годы ему случалось носить грузы гораздо тяжелее этого, но свитки, казалось, весили все больше с каждым шагом.

На стук вышел слуга. Непроницаемый взгляд эфиопа обшарил Силу с ног, обутых в сандалии, до покрытой пылью головы.

— Я ищу дом Епенета.

— Это и есть дом Епенета. Как доложить хозяину?

— Друг Феофила.

Слуга распахнул дверь шире.

— Я Макомбо. Заходите. Сюда. — Он плотно закрыл за Силой дверь. — Подождите здесь. — И удалился.

Это был дом богатого человека. Галереи с колоннами, фрески на стенах. Открытый внутренний дворик с беломраморной статуей женщины, льющей воду из кувшина. От звука воды Сила осознал, как его мучит жажда. Он тяжело вздохнул: скорее бы сбросить с плеч поклажу и сесть.

Приближались шаги — торопливый перестук сандалий. Через двор спешил высокий широкоплечий мужчина. Коротко стриженные седые волосы, чеканные черты лица.

— Я Епенет.

— Я от Урбана.

— От какого Урбана?

Подобной предосторожности и следовало ожидать.

— От того, что с агоры. — Сила раскрыл котомку и вытащил пригоршню крупных фиников.

Епенет рассмеялся.

— Ах да! «Лучшие финики и смоквы во всей империи»! — Он протянул руки. — Добро пожаловать!

Сила ответил на приветствие, сознавая, что сам выказал гораздо меньше энтузиазма.

— Идем! — Епенет тихо отдал Макомбо какое-то распоряжение и повел Силу через двор, через арку, в другую половину дома. В большой комнате сидели несколько человек. Сила узнал одного.

Патробас живо вскочил на ноги.

— Сила! — Широко улыбаясь, он заключил его в объятия. — А мы боялись, что тебя потеряли. — Он отстранился и, крепко сжав локоть Силы, обратился к остальным:

— Бог ответил на наши молитвы.

Его окружили. Поток сердечных приветствий снес последние, возведенные Силой стены самозащиты. Плечи его обвисли, и он, низко опустив голову, тяжело зарыдал.

На какое-то мгновение все умолкли, а потом разом заговорили:

— Налейте ему вина.

— Ты совсем обессилел!

— Садись. Поешь.

— Макомбо, ставь поднос сюда.

Патробас нахмурился и повел Силу за собой.

— Отдохни вот тут.

Когда кто-то хотел взять у Силы из рук мешок, тот инстинктивно вцепился в него еще крепче.

— Нет!



— Здесь ты в безопасности, — сказал Епенет. — Будь как дома.

Сила устыдился.

— Я должен беречь свитки.

— Положи мешок рядом с собой, — посоветовал Патробас. — Никто не тронет его без твоего разрешения.

Сила уселся в полном изнеможении. Окружавшие его лица выражали только любовь и сострадание. На него полными слез глазами смотрела какая-то женщина. Его тронуло ее участие.

— Здесь письма, — ему удалось, наконец, стянуть мешок с плеч и поставить рядом. — Списки с тех, что писал Павел Коринфской церкви. И Петр…

Голос сорвался. Закрыв лицо руками, он пытался справиться с собой — и не мог. Плечи содрогались от рыданий.

Кто-то стиснул его плечо. Они плакали вместе с ним, и его окружила такая любовь, что стесняться было совершенно нечего.

— Наш друг теперь с Господом, — голос Патробаса осип от горя.

— Да. Теперь им с женой никто ничего не сделает.

— Сейчас, когда мы говорим о них, они уже в присутствии Божьем.

И как же я жажду там оказаться, — хотелось вскричать Силе. — Снова увидеть лицо Иисуса! Чтобы настал конец испытаниям, конец страхам, конец сомнениям, настигающим его в самые неожиданные минуты. О, Господь, я проигрываю битву с самим собой!

— Нам надлежит твердо держаться того, что мы почитаем за истину.

Слова Павла — из такого далекого прошлого. Они сидели в темнице, их окружала тьма, боль раздирала избитые палками тела. «Держись!» — говорил он.

— Я стараюсь, — простонал Сила.

— Что он говорит?

— Иисус умер за наши грехи и был воскрешен из мертвых на третий день… — пробормотал Сила, уткнув лицо в ладони. Но все, что стояло перед его взором, — Господь на кресте, обезглавленный Павел, распятый Петр. Он прижал к глазам запястья.

— Он болен…

— Тише…

— Сила! — На сей раз твердая рука, рука римлянина. Перед ним поставили поднос с едой. Епенет и Патробас уговаривали его поесть. Трясущимися руками Сила взял хлеб и преломил. Сие есть тело мое… Он держал две половинки, руки дрожали.

— Смею ли я есть от Него?

Озабоченный шепот.

Епенет налил в чашу вина, протянул ему.

— Пей.

Сила уставился на красную жидкость. Сия есть кровь моя… Он вспомнил Иисуса на кресте: как из раны в боку, пронзенном копьем, текли кровь и вода. Вспомнил, как висел вниз головой Петр.

Боль сдавила грудь. Бешено застучало сердце: все быстрее, быстрее. В комнате потемнело.

— Сила!

Он услышал рев римской толпы. В него впились чьи то руки. Да будет так, Господь. Смерть — это конец страданиям. И покой. Прошу тебя, Господи. Дай мне покой.

— Сила… — Теперь голос женщины. Близко. Он почувствовал на лице ее дыхание. — Не покидай нас, пожалуйста…

Голоса над ним, вокруг него, а потом — полное безмолвие.

* * *

Сила проснулся в замешательстве. На подставке горел глиняный светильник. Кто-то подошел. На лоб легла прохладная рука. Сила застонал и закрыл глаза. Горло перехватило и обожгло.

Сильная рука скользнула за спину, приподняла.

— Попейте, — Макомбо поднес к губам чашку.

Что-то теплое, подслащенное медом.

— Еще немного. Будете лучше спать.

Сила вспомнил, попытался встать.

— Где они? Где? Рукописи!

— Здесь, — Макомбо поднял мешок.

Сила схватил его и, прижав к себе, со вздохом повалился на кровать.

— Никто их не отнимет, Сила.

Голоса являлись и уходили вместе со снами. Павел говорил с ним у походного костра. Лука перевязывал раны. Они шли по римской дороге и пели.

Его разбудил звук шагов, но он снова провалился в сон. И опять, взволнованный Павел мерил шагами комнату, а Сила тряс головой. «Если только ты придешь в покой, друг мой, и помолишься, слова найдутся».

Снова голоса, уже знакомые. Макомбо с Епенетом.

— С кем это он разговаривает?

— Понятия не имею.

— Сила…

Он открыл глаза. В лучах солнечного света стояла женщина. Она подошла ближе, и он нахмурился.

—Я не знаю тебя.

— Меня зовут Диана. Ты долго спал.

— Диана… — Он пытался припомнить. Он видел это лицо, но где?

Она положила руку ему на плечо.

— Я просто немного посижу рядом.

— Как он себя чувствует? — раздался где-то поблизости голос Епенета.

— Лихорадки нет.

— Ему больно?

— Его тревожат сны.

Прошло время: сколько, Сила не знал, да и знать не хотел. Его вновь разбудили голоса в коридоре за дверью.

— Такой долгий сон — не только из-за физического изнеможения. Это горе.

— Надо дать ему время. Господь вернет ему силы.

Невнятное бормотание, потом голос Макомбо:

— Видно, ему сейчас не до еды и питья.

— Я слышал его в Коринфе, — сказал Урбан, лавочник пиратского вида, тот самый, что продает лучшие во всей империи финики. — Он говорил потрясающе! Подумать только, какую честь оказал нам Господь, послав его сюда. Ведь Сила знал Иисуса во плоти…

— И своими глазами видел Его распятие на кресте, — тихо, но твердо добавил Патробас.

— И воскресение! Мы только слышали о Господе. Никогда не встречались с Ним лицом к лицу. Не делили с Ним пищу, не ходили по дорогам…

Сила прикрыл глаза рукой.

— Пусть отдохнет еще немного, потом попробуете разбудить. Всего три дня прошло, а он перенес столько, сколько никому из нас и не снилось.

Три дня! Как ни жаждал Сила покинуть эту юдоль скорбей, одного его желания оказалось недостаточно, чтобы очутиться на небесах. Он пошарил рукой. Мешок с драгоценными свитками лежал рядом. Он сел, тело заныло. Он потер лицо. Встал, и все его суставы и мышцы завопили от боли. Сила расправил плечи и медленно потянулся. Привычно воздев руки в хвале, стал молиться. «Этот день сотворил Ты, Господь, возрадуюсь я в оный…». Может, он ничего такого и не чувствует, но сделает это из послушания. Неохотного послушания.

С упрямой решимостью Сила поднял мешок и пошел на звук удаляющихся голосов. Вскоре он оказался под аркой, ведущей в просторный зал. Там за совместной трапезой собрались мужчины и женщины всех возрастов. Сила изучал их взглядом, стоя в тени галереи. Он видел мясо на прекрасном керамическом блюде и фрукты, передаваемые по кругу в простой плетеной корзинке. Каждый принес что-то свое, чтобы поделиться с другими.

Вечеря любви.

Силе вспомнились собрания в Иерусалиме в год после вознесения Христа: радостное волнение, веселье, широко распахнутые навстречу друг другу сердца братьев и сестер.

Иерусалим! Как хотелось ему возвратиться на родину, в те счастливые дни.

Но он знал: даже имей он возможность вернуться в Иудею, все будет по-другому. Гонения вынудили последователей Иисуса Христа разойтись по другим городам и провинциям, остались лишь группировки иудаистов, непрерывно воюющие между собой. Когда-нибудь Рим положит конец раздорам и установит мир с помощью армии — всегдашним римским способом установления мира. Если бы только они послушали!

Иисус предупреждал о разрушении Иерусалима. Иоанн пересказал слова Иисуса Луке, а Лука записал все в рукописи, которую тщательно составлял. Этот благословенный врач усердно трудился над ней в те годы, когда Сила его знал — в годы их совместных с Павлом странствий. Сердечный человек, пытливый, образованный. Даровитый врач. Не раз его помощь спасала Павлу жизнь. И мне тоже.

Бежал ли Лука из Рима? Вернулся ли в Коринф или в Ефес?

В последнем письме Тимофея говорилось, что Иоанн сейчас в Ефесе. У него жила Мария, мать Иисуса. Ее сыновья, Иаков и Иуда, уверовавшие после воскресения Христа, входили в Иерусалимский совет вместе с апостолами.

— Сила!

Очнувшись от грез, Сила увидел, как через комнату к нему идет Епенет.

— Пойдем. Присоединяйся к нам! — Патробас встал, с ним еще несколько человек.

Епенет провел Силу на почетное место. Диана поднялась и поднесла ему тарелку с едой. Он поблагодарил, и она улыбнулась, глядя ему в глаза. Подросток, сидевший рядом с ней, что-то шепнул ей на ухо.

— Это подождет, Куриат, — ответила она.

Все одновременно зашумели, в конце концов, Епенет рассмеялся и поднял руки.

— Тихо! Дайте Силе время поесть, прежде чем мы приступим к нему с расспросами.

Они снова заговорили между собой, но Сила ощущал на себе взгляды. Он про себя поблагодарил Бога за пищу, которая стояла перед ним. Свинина, и, судя по ее качеству, свинья хорошо откормилась в дубовых лесах. Для римлян — изысканное яство, а по Моисееву закону — нечистая еда. Вместо нее Сила положил себе фруктов. Ему, уже много лет свободному от закона Моисеева, свинина до сих пор не лезла в горло.

Пришли еще люди: многодетное семейство, молодая пара, два старика… Комната наполнилась народом. И каждый хотел поприветствовать его, пожать руку.

Среди них Сила чувствовал себя одиночкой, замкнувшимся в себе, пленником собственных мыслей, которые гудели в голове, как злые пчелы, не давая ему покоя. Он страстно желал уединиться и понимал, какой черной неблагодарностью будет встать и уйти. И куда? В ту тихую богато убранную комнату, где все напоминает ему о вещах, которые он так старательно пытался забыть?

Все уже поели, и он потерял аппетит. Он видел их нетерпение, чувствовал, как они жаждут услышать его слова.

Мальчик заговорил первым.

— Ты ведь знал Господа Иисуса, да? — Мать тронула его за руку, но он не обратил на это никакого внимания. — Ты расскажешь нам о Нем?

И началось:

— Сила, расскажи нам обо всем.

— Какой Он был?

— Как выглядел?

— Что ты чувствовал, находясь рядом с Ним?

— А апостолы? Ты ведь знал их всех? Какие они были? — И снова мальчик, весь обратившись в зрение, умоляет: — Ты будешь учить нас, как учил других?

Разве он не проповедовал сотни раз в десятках городов от Иерусалима до Антиохии и самой Фессалоники? Не пересказывал ли историю распятия и воскресения Христа небольшим группкам слушателей и толпам народа, вызывая у одних благодарение Богу, у других враждебность и насмешки? Не трудился в Коринфе вместе с Тимофеем, наставляя тамошнюю общину? Он прошел тысячи миль плечом к плечу с Павлом, основывая церкви — город за городом.

А здесь, в окружении этих отзывчивых и гостеприимных братьев и сестер — не знал, что сказать.

Сила переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь собраться с мыслями, обдумать, с чего начать, — а перед мысленным взором его стоила лишь одна картина: Петр висит вниз головой, и лужа крови растекается у подножия креста.

И все смотрели на него: в ожидании, в нетерпении.

— Я боюсь… — голос дрогнул, ему показалось, будто чьи-то сильные руки сдавили ему горло. Он судорожно сглотнул и подождал, пока пройдет это ощущение. — Боюсь навлечь на вас беду. — Он говорил правду, но сомнительно, чтобы она прибавила ему очков в глазах слушателей. — Павел обезглавлен, Петр распят. Апостолы рассеялись по свету, большинство из них замучены. Никто не заменит этих великих Божьих свидетелей. Никто не может с такой же силой нести слово о Христе.

— Ты сильно говорил в Коринфе, — сказал Урбан. — Каждое твое слово пронзало мое сердце.

— Это был Дух Святой, а не я. И это было давно, когда я был моложе и сильнее, чем сейчас. — Сильнее телом, сильнее в вере. Взгляд заволокло пеленой слез. — Несколько дней тому назад в Риме, на глазах у меня, умер дорогой друг — умер страшной смертью за свидетельство Христово. Я вряд ли смогу продолжать дальше…

— Ты был книжником у Петра, — сказал Патро бас.

Прозрачный намек. Они хотят разговорить его, во что бы то ни стало.

— Да, и, находясь здесь, подвергаю опасности вас всех.

— Мы рады такой опасности, Сила! — Остальные вполголоса поддержали твердое заявление Епенета.

— Ну, пожалуйста! Учи нас, — снова попросил мальчик.

Он был немногим младше, чем Тимофей, когда Сила повстречался с тем в первый раз. Диана глядела на него прекрасными темными глазами, исполненными сострадания. Сердце его сжималось от этого взгляда. Что же он может им сказать, чтобы помочь понять то, чего сам не в состоянии уразуметь? О Господи, я не могу говорить о распятии. Не могу говорить о кресте… Ни о Твоем кресте, ни о кресте Петра.

Он покачал головой, опустив глаза.

— К сожалению, сейчас я плоховато соображаю и вряд ли способен кого-то учить. — Он потеребил лежащий рядом мешок. — Но я принес с собой письма. — Сделанные им точные, слово в слово, списки с оригиналов. Он отчаянно обернулся к Епенету, как к хозяину. — Наверное, кто-нибудь мог бы их почитать.

— Да, конечно, — Епенет, улыбаясь, поднялся с места.

Сила вынул один свиток и дрожащей рукой передал римлянину. Епенет стал читать одно на Павловых посланий коринфской церкви. Завершив чтение, он какое то мгновение подержал свиток в руках, потом акку ратно скатал и возвратил Силе.

— Вот такая твердая пища нам и была нужна!

Сила бережно убрал свиток.

— А можно еще что-нибудь? — придвинулся ближе Куриат.

— Выбирай.

Патробас прочитал одно письмо Петра. Когда-то Сила сделал с него множество списков, чтобы разослать по церквям, которые прежде помогал основывать Петру.

— Петр ясно говорит здесь, каким ценным помощником ты был ему, Сила.

Силу тронула похвала Дианы, и эти чувства тут же его насторожили.

— Это слова Петра.

— Однако написанные на прекрасном греческом языке, — подчеркнул Патробас. — Вряд ли это родной язык Петра.

Что можно было сказать в ответ, чтобы это не показалось хвастовством? Да, он помогал Петру отточить мысли и правильно изложить их по-гречески. Петр раньше был рыбаком и трудился в поте лица, чтобы прокормить семью. А пока он надрывался на озере со своими сетями, Сила, удобно устроившись, учился, сидя у ног строгого равнина, который требовал запомнить наизусть всю Тору до последнего слова. Бог избрал Петра одним из двенадцати. А Петр избрал своим писарем Силу. По Божьей милости и благодати Сила сопровождал Петра с женой, когда те отправились в Рим. Всю оставшуюся жизнь он будет со смиреной благодарностью вспоминать проведенные вместе с ними годы.

Хотя основным языком в Иудее был арамейский, Сила умел говорить и писать по-еврейски, по-гречески и по-латыни. Мог довольно сносно объясниться с египтянами. Каждый день он благодарил Бога за возможность помогать служителям Господа теми дарами, что имелись в его распоряжении.

— Каково это — быть рядом с Иисусом?

Снова мальчик. Ненасытная юность. Совсем как Тимофеи.

— Я не сопровождал Его и не был в числе тех, кого Он избрал.

— Но ты же знал Его.

— Я знал про Него. Два раза встречался и говорил с Ним. А теперь я знаю Его. Я знаю Его теперь как Господа и Спасителя — так же как и вы. Он живет во мне, а я — в Нем, посредством Святого Духа. — Он приложил руку к груди. Господи, Господи, хватило бы мне веры, как Петру, до конца, если бы меня прибили к кресту?

— Что с тобой, Сила? Опять что-то болит?

Он покачал головой. Физическая опасность ему не грозила. Не здесь. Не сейчас.

— Кого ты знал из двенадцати учеников?

— Какие они были?

Сколько вопросов: в точности как те, на которые ему приходилось отвечать бесчисленное множество раз на стихийных собраниях от Антиохии до Рима.

— Он знал их всех, — нарушил молчание Патробас. — Он входил в Иерусалимский совет.

Сила заставил себя собраться с мыслями.

— В годы, когда Иисус проповедовал, я не был знаком с ними. — Ближайшие сподвижники Иисуса были не из тех, с кем Сила пожелал бы свести знакомство. Рыбаки, зилот, мытарь. Он избегал общества таковых, потому что иметь с ними дело, повредило бы его репутации. И только позже они стали дороги ему, как братья. — Я слышал проповедь Господа однажды на берегу Галилейского моря и несколько раз — в храме.

Куриат весь подался вперед, упер локти в колени, подбородок в ладони.

— Что ты чувствовал в Его присутствии?

— Встретив Его в первый раз, я подумал, что этот молодой раввин мудр не по годам. Но, взглянув Ему в глаза, когда Он говорил, я ощутил страх. — Призадумавшись на миг, он качнул головой. — Нет, не страх. Ужас.

— Но Он же был добрым и милосердным. Так нам рассказывали.

— Это так.

— Как Он выглядел?

— Я слыхал, что от Него исходило золотое сияние, а из уст Его — огонь.

Сила стал вспоминать:

— Однажды, на горе, Петр, Иаков и Иоанн видели его преобразившимся… Но Христос оставил Свою славу и явился нам в образе обычного человека. Я не раз видел Его. С виду в нем не было ничего особенно привлекательного. Но когда Он говорил, это было со властью самого Бога. — Он унесся мыслями в дни, когда сам он еще не повстречал Господа — дни, полные сплетен, перешептываний, вопросов, задаваемых вполголоса, когда священники недовольно обсуждали что-то, сбившись тесными кучками, в коридорах храма. По большей части из-за них Сила и отправился в Галилею, чтобы самому посмотреть, кто же такой Иисус из Назарета. Он чувствовал их страх, а позже — видел жуткую зависть.

Епенет положил руку Силе на плечо.

— Ну, хватит, друзья. Сила устал. Да и поздно уже.

Пока остальные собирались, мальчик протиснулся к нему между двумя мужчинами.

— Можно с тобой поговорить? Еще немножко?

Диана, покраснев, схватила его за руку, извинилась взглядом.

— Сынок, ты же слышал, что сказал Епенет. Пошли. На сегодня собрание закончилось. Дай отдохнуть человеку, — и потянула сына прочь.

— А можно мы завтра еще придем?

— Потом. Может быть. После работы.

Куриат обернулся к нему.

— Ты ведь не уедешь, правда? У тебя есть слова истины.

— Куриат!

— Он же писал все эти свитки, мама. Он мог записать все, что видел и слышал …

Диана обхватила сына за плечи, проговорила что-то тихо, но на этот раз с большей твердостью, и увела его прочь.

Епенет благополучно проводил всех гостей. Возвратившись в комнату, улыбнулся.

— А Куриат прав. Хорошо бы тебе все записать.

Сила писал письма чуть ли не всю свою жизнь: его перо наносило на свитки увещевания и наставления тех, кого вдохновлял Дух Святой. Иерусалимского собора, Иакова, Павла и Петра.

— Я по большей части помогал излагать мысли другим.

— Но ведь если бы ты так же упорядочил свои мысли и чувства, это помогло бы и тебе, разве нет? Ты же страдаешь, Сила. Это очевидно всем. Ты любил Петра и его жену. Любил Павла. Всегда тяжело терять друга. А ты потерял многих.

— Моя вера слаба.

— Возможно, это самая веская причина поразмыслить о прошлом, — Епенет посерьезнел. — Ты прожил жизнь, служа другим. Об этом говорят твои пальцы с въевшимися чернилами.

Наступил самый темный час ночи. Тьма, сокрушавшая дух Силы, сгустилась до предела. Он посмотрел на свои руки. Они выдают его. Они обязывают.

— Куриат очень любопытен, — мягко продолжал Епенет — Но может быть, это Бог привел тебя к нам и вложил эту идею в голову мальчишке. Или не может быть?

Сила закрыл глаза. Разве смогу я думать о прошлом так, чтобы оно не раздавило меня? Я полон сожалений, Господь, мне жалко потерянные годы. Это тоже грех?

Епенет развел руками.

— Так мало осталось тех, кто был в Иудее, когда Господь Иисус ходил по земле.

— Все это, увы, слишком похоже на правду, — Сила услышал горечь в своем голосе.

Епенет уселся, сжав руки, с напряженным лицом.

— Я не буду рассказывать свою историю, пока мы с тобой не познакомимся получше, но да будет тебе известно: не только твоя вера испытывается. И что бы ни печалило тебя вдобавок к смерти друзей, это не сокрыто от Господа. Мы с тобой оба знаем, что Христос умер за все грехи наши и воскрес из мертвых. Мы имеем обетование вечной жизни по вере в Него. Мы проведем вечность в присутствии Господа. И все-таки я, как этот мальчик, тоже жажду знать больше об Иисусе. Столько услышанного нами забывается! Взять хоть эти свитки. Мы с Патробасом прочитали целых два. Но если завтра ты покинешь нас, сколько из прочитанного сегодняшним вечером мы будем помнить через неделю? А через месяц? А наши дети?

— Есть другой, кто взялся писать историю. Врач Лука.

— Я слышал о нем. Это замечательно. Сила, но где он нынче? Он ушел из Рима после казни Павла, так? Ну, и сколько ждать, пока до нас дойдут его записи?

— Он не один. Многие принимались составлять повествования о событиях прошлого и о том, что есть сейчас.

— Может быть и так, Сила, только до нас никаких посланий не доходило, кроме этого письма Павла. Но у нас есть ты! Мы хотим знать, чему ты научился у Петра и Павла. Видеть этих мужей веры, как видел ты. Они прошли свой путь до конца. А ты проходишь сейчас. Раздели с нами свою жизнь.

— То, что ты просишь — неподъемный труд! — А я так устал, Господи. Пусть эту будет кто-нибудь другой.

— Тебе он по силам, — Епенет схватил его за руку. — Ты получишь все, что нужно — по первому требованию! Папирус, чернила, место, где можно работать спокойно, без помех. Бог благословил меня изобилием, чтобы я был в состоянии благословлять других. Благослови и ты меня, окажи мне честь, дай послужить тебе. — Римлянин встал. — И да будет с тобой мир, о чем бы ни попросил тебя Господь.

— Епенет! — окликнул Сила, прежде чем тот оставил его одного. — Нелегко оглядываться назад.

— Знаю. — Римлянин стоял в дверях, легкая улыбка коснулась губ. — Но, бывает, что не оглянувшись назад, невозможно двинуться вперед.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сила, ученик Иисуса Христа, свидетель распятия Его, служитель Господа и Спасителя воскресшего, Иисуса Христа, домашним Феофила. Благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа.

В первый раз услышал я имя Иисуса в Храме в Иерусалиме. Слухи о лжепророках и самозваных мессиях были обычны в те дни, и нередко священники призывались их расследовать. Незадолго до этих событий, некий Февда объявил себя Помазанником Божьим. Он собрал четыреста учеников, но впоследствии был убит римлянами, а остальные рассеялись. После него, во время переписи, восстал Иуда Галилеянин. Вскоре и он погиб, и слушатели его рассыпались. Отец мой предостерегал меня от людей, что растут, как дикие плевелы среди пшеницы: «Сын мой, уповай на Закон Моисеев. В нем светильник ноге твоей и свет стезе твоей».

Явился Иоанн Креститель, и толпы народа стали стекаться к нему на реку Иордан, крестясь в покаяние во грехах. Священники пошли расспросить его. По возвращении их мне случилось ненароком подслушать злые речи в уединенном месте храма.

— Это лжепророк, он пришел из пустыни и ест саранчу и дикий мед.

— Этот человек — безумец!

— Он носит одежду из верблюжьего волоса и кожаный пояс!

— Он посмел назвать нас порождениями ехидны! Змеиным отродьем!

— Безумец он или нет, но народ его слушает. И он говорил против нас во всеуслышанье, вопрошая, кто надоумил нас бежать от грядущего Божьего гнева. С ним нужно что-то делать!

И сделали, только не священники. Иоанн обличал царя Ирода за прелюбодеяние с Иродиадой, женой брата его Филиппа. Ирод взял его и заключил в темницу в своем дворце. Иродиада же устроила пиршество по случаю дня рождения царя и, воспользовавшись помощью своей дочери, побудила Ирода дать опрометчивую клятву: он обещал девице все, чего ни попросит, если та будет танцевать перед гостями. Ловушка захлопнулась. Девица потребовала подать ей голову Иоанна Крестителя на блюде и с великой радостью преподнесла страшный дар своей коварной матери.

Те, кто почитали Иоанна Крестителя Мессией, опечалились о смерти его и утратили надежду. Иные же говорили, что сам Иоанн указал на Иисуса из Назарета, и последовали этому Учителю. А кто-то, подобно мне, с осторожностью ожидал, что будет дальше. Иудеи все жили упованием на приход Мессии. Мы жаждали видеть, как падут оковы Рима, и притеснители будут изгнаны с земли, которую Бог дал праотцам нашим. Мы желали, чтобы народ наш снова возвеличился, как во дни царя Давида и сына его, царя Соломона.

Иные, похоронив надежду вместе с очередным лжемессией, воскрешали ее в тот же час, как на горизонте появится новый претендент. Надежда бывает подобна жестокому тюремщику!

В Иудее насчитывалось немало раввинов-учителей, и каждый из них имел учеников, преданных его учению. Одни собирались в галереях Храма, другие — в отдаленных синагогах. Прочие переходили из города в город, собирая учеников отовсюду. Обычным делом было видеть группу юношей, следовавших по пятам за своим учителем, ловя каждое его слово.

Я же полагал, что нет мудрее моего отца, который внушил мне всегда помнить и исполнять Закон. Думалось мне, что в Законе спасение, и что, исполняя заповеди и исправно жертвуя, я умножаю Божье благоволение. Потому я часто являлся в Храм с десятинами и приношениями. Закон и услаждал мою жизнь, и в то же время отравлял ее. Я исправно молился и постился. Соблюдал заповеди. И все же ощущал, что хожу по краю обрыва. Стоит раз оступиться, и я соскользну в пропасть греха и погибну навечно. Мне хотелось обрести уверенность.

По крайней мере, так мне казалось.

Слухи о Назарянине звучали все настойчивее и множились не по дням, а по часам.

— Иисус из Назарета отверз очи слепому!

— В Капернауме по слову его встал на ноги разбитый параличом!

— Он изгоняет бесов!

Были даже такие, кто утверждал, что Иисус воскресил из мертвых сына одной вдовы.

Главные священники, те, что ходили смотреть на Иоанна Крестителя, собрались на совет у первосвященника Каиафы. Мой отец, бывший давним другом семейства Анны, впоследствии рассказывал мне, как разгневались они, когда кто-то спросил, может ли статься, что Иисус Назарянин и есть Мессия.

— Мессия будет сын Давидов, рожденный в Вифлееме, а не какой-то жалкий плотник из Назарета, который ест вместе с мытарями и блудницами!

Ни им, ни мне в то время было неведомо, что Иисус и впрямь родился в Вифлееме от девы, обрученной мужу Иосифу. И Мария, и Иосиф были оба из колена Иуды и вели свой род от великого царя Давида. Еще одно доказательство состояло в исполнении пророчества Исаии, ибо Мария зачала от Духа Святого. Эти факты сделались известны мне позже и лишь подтвердили то, во что к тому времени я уже веровал относительно Иисуса. Между тем, я не знаю ничего такого, что переубедило бы Анну, Каиафу и прочих священников, изо всех сил цеплявшихся за власть, которую они, как себе воображали, удерживали в руках. Ныне Анна мертв. И Каиафы тоже давно нет в живых. Что так долго препятствовало моей встрече с Иисусом — это род людей, с которыми Он сообщался. Никогда не приходилось мне слышать о раввине, который бы ел с грешниками за одним столом, не говоря уже о том, чтобы водить с ними дружбу. Сам я учился у весьма уважаемого раввина и не был принят им, пока не показал себя достойным вступить в ряды его учеников. Иисус же шел и выбирал себе учеников из простых обычных людей. Я жил крайне осмотрительно, тщательно избегая всего, что Тора называет нечистым. Не разговаривал с женщинами и никогда не пускал на порог язычника. Я знал, что мой учитель даже имени Иисуса не желает слышать. Назарянин был отступником. Он касался прокаженных. Учил женщин, которые сопровождали его в путешествиях. Собирал на горах нищих, убогих и презираемых всеми — и кормил. И даже проповедовал ненавистным самарянам!

Кто же был этот Человек? И что хорошего видел Он в потрясении вековых устоев?

Я хотел обсудить все с отцом — и не мог. Он был уже тяжко болен и скончался в пик летней жары. Тогда я разыскал одного из его наиболее уважаемых друзей, Никодима, входившего в великий Синедрион.

— Этот Назарянин — пророк или опасный смутьян?

— Он говорит с большим состраданием и хорошо знает Закон.

Я изумился.

— Ты встречался с этим человеком?

— Как-то раз. Недолго. — Он сменил тему и больше уже не возвращался к этому разговору.

Я подумал, — интересно, сколько же прочих из высокопоставленных священников и книжников ходили послушать проповедь Назарянина? Всякий раз при упоминании имени Иисуса я весь обращался в слух. Я знал, что Он проповедует во многих синагогах, уча о Царствии Божием. Меня все больше захватывало желание презреть привычную осторожность. Мне хотелось увидеть Иисуса. Услышать Его проповедь. Я хотел знать, а вдруг Он — как раз Тот, кто сможет ответить на все мои вопросы.

Более всего, как и многие другие, я жаждал увидеть, как Он сотворит какое-нибудь чудо. Пожалуй, тогда я буду знать, принимать ли этого пророка всерьез.

Итак, я отправился в Галилею.

* * *

Народу в Капернауме собралось, как показалось мне, больше, чем случалось мне видеть даже в Храме, за исключением Пасхальных дней, когда к местным присоединялись иудеи, прибывавшие из Месопотамии, Каппадокии, Понта, Асии, Фригии, Памфилии, Египта и даже самого Рима. Люди, встреченные мной в тот день в Капернауме, повергли меня в испуг, ибо они были несчастны. Слепые в лохмотьях, одинокие адовы, матери, прижимавшие к себе плачущих детей, калеки, люди, волочившие на носилках больных родственников или друзей, прокаженные и отверженные, все они кричали и пытались пробиться к Иисусу поближе. Конечно же, мне и раньше доводилось видеть множество больных и нищих, просящих милостыню на ступенях Храма, и я нередко благотворил им. Но никогда не встречал их в таком количестве! Их толпы наводняли улицы и растекались по берегу Галилейского моря.

— Иисус! — воскликнул кто-то. — Иисус идет!

Вокруг все разом заголосили, обращаясь к нему.

Меня оглушили вопли, исполненные страдания, мольбы и надежды.

— У меня болен отец…

— Мой брат при смерти…

— Я слепой! Исцели меня!

— Помоги мне. Иисус!

— Моя сестра одержима бесами!

— Иисус!

— Иисус!!!

Я весь вытянулся, но не мог ничего разглядеть в толпе. Сердце готово было выпрыгнуть из груди от возбуждения — всеобщая лихорадка ожидания захватила меня. Взгромоздившись на стену, я сохранял шаткое равновесие, отчаянно желая узреть того, кого столь многие звали пророком, а иные признавали Мессией.

И тут появился Он, пробираясь сквозь людскую толчею. Сердце мое сжалось.

Назарянин не походил ни на одного известного мне раввина. Это не был седовласый ученый муж в струящихся белых одеждах, с лицом, изборожденным морщинами. Он был молод — лишь несколькими годами старше меня. Он носил простую домотканую одежду, и у Него были широкие плечи, сильные руки, загорелая кожа простого работника. В Его внешности не было ничего особенно выдающегося. Иисус смотрел на окружавших его людей. Некоторых даже касался. Один схватил Иисуса за руку, и, плача, стал ее целовать. Иисус пошел дальше сквозь толпу, а люди радостно закричали: «Чудо!»

Где? — подумал я. — Где же чудо?

Люди расталкивали друг друга. «Коснись меня, Иисус! Коснись меня!» Друзья Иисуса окружили его плотнее, пытаясь оттеснить толпу. Старший — Петр — прикрикнул, чтобы расступились. Иисус вошел в лодку. Меня охватило разочарование. Ужели я проделал такой путь, чтобы лишь мельком взглянуть на Него?

Ученики Иисуса взялись за весла, а Он сидел на носу. Они отплыли недалеко и бросили якорь. Иисус заговорил, и толпа затихла. Они сидели и слушали, а над водой разносился Его спокойный голос.

Не могу ни передать всего, что говорил Иисус в тот день, ни в точности воспроизвести Его слова, но учение Его вызвало в моей душе большое смятение. Он говорил, что главное в Законе — милость, а я всегда считал, что суд. Он говорил: надо любить врагов, а я не мог поверить, что Он разумеет римлян, которые принесли своих идолов в нашу землю. Он говорил: не надо беспокоиться о будущем, довольно для каждого дня своей заботы. Я же все время беспокоился о том, чтобы соблюсти Закон. Тревожился, оправдаю ли ожидания отца. Волновался о сотнях разных мелочей с утра до ночи. Иисус предостерегал о лжепророках, а книжники и фарисеи считали Его самого таковым.

Голос Назарянина был глубок, как шум многих вод. От звука его мое сердце исполнялось трепетом. Столько лет прошло с тех пор, а я все жду, когда же услышу Его снова.

Когда Он завершил свою речь, люди вскочили и принялись кричать, не прося еще послушать его мудрости, а требуя чудес. Они желали исцеления! Хлеба! Покончить с римлянами!

— Царствуй над нами!

Петр поднял парус. Андрей вытащил якорь. Народ кинулся было в воду, но ветер уже отогнал лодку от берега.

Мне тоже хотелось кричать, но не ради хлеба, которого у меня было в избытке, и не ради исцеления, в котором у меня не было нужды, но ради его толкования Закона. После слов Его у меня появилось вопросов еще больше, чем тех, что привели меня в Галилею. С детства я слушал книжников и сведущих в религии. Но никогда человек не говорил с такой властью, как этот плотник из Назарета.

Когда люди побежали по берегу, я подобрал одежды, стряхнул остатки собственного достоинства и пустился бегом вместе со всеми. Лодка повернула и устремилась к дальнему берегу. Остальные ринулись дальше, в надежде оказаться на другой стороне озера прежде Него.

А я, выбившись из сил и задыхаясь, сидел, уронив руки на колени, и смотрел, как уплывает прочь Иисус, и с ним — мои надежды.

* * *

Иисус переходил из города в город. Он говорил в синагогах. Проповедовал растущим толпам на горах. Он учил притчами, историями, которые простой народ разумел лучше меня: о почве, о семенах, о пшенице и плевелах, о сокровище, зарытом на поле, о рыбацких сетях, о вещах, незнакомых тому, кто вырос в Иерусалиме. Назарянин был постоянным предметом споров. Одни говорили, что Он пришел с небес, другие — отказывались даже признать его пророком. Книжники и фарисеи требовали чудесного знамения, а Он отказывался его дать:

— Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка.

Но что все это значило?

Многие ученики отошли от Иисуса: одни разочаровались, другие не понимали или не верили.

Я — потому что боялся, что сделают старейшины, если увидят меня среди последователей Иисуса. Я должен был оберегать свою репутацию.

— Ну что, нашел Мессию? — насмехался мой учитель.

— Нет, — отвечал я — и вскоре оставил его.

Иисус пришел в Иерусалим и учил в Храме, к вящему негодованию книжников и фарисеев. Они спрашивали — Его ответы загоняли их в тупик. Они расставляли сети — Он поворачивал все так, что они сами запутывались в них. Они задавали каверзные вопросы о Законе — а Он выводил на свет их неправду, озадачивал их знанием Торы и утверждал, что они служат не Богу, а отцу своему, дьяволу.

Город бурлил. Все только и говорили об Иисусе.

А потом Он снова ушел — в сельские края, в деревни, в народ. Он добрался до самой Кесарии Филипповой с ее идолами и Вратами ада, через которые, по языческому поверью, попадают в наш мир злые духи. Он ходил по Десятиградию, останавливался в Самарии. И хотя я не следовал за Ним, но постоянно размышлял об Его словах: «Царство Небесное подобно купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее!» Что это за жемчужина? И что мне нужно продать, чтобы ее приобрести?

Трижды в год Иисус бывал в Иерусалиме: на праздник опресноков, праздник жатвы и праздник кущей — как предписывает Закон. И с каждым разом, когда Он появлялся со Своими приношениями Богу, возрастала враждебность священников, их решимость настроить народ против Него. Они даже взяли в союзники презираемых ими иродиан, вопросы которых неминуемо должны были втянуть Его в конфликт с законами римлян.

— Скажи нам, позволительно ли платить подать кесарю или нет?

В ответ Иисус попросил монету. Когда Ему дали динарий, Он спросил книжников иродиан, чье на ней изображение и надпись. Конечно же, кесаревы.

— Так отдавайте кесарево — кесарю, а Божье Богу.

Саддукеи расспрашивали о воскресении мертвых, и Иисус указал им на ошибочное понимание Писания.

— Бог сказал Моисею «Я есмь Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова». Бог не есть Бог мертвых, но живых.

Слова Его повергли меня в изумление. Всякий иудей знает, что кости праотцов патриархов покоятся в пещере в Махпеле подле Хеврона. А они при этом живы? Его речения рождали больше недоумения, чем проливали света. Чем усерднее я пытался разобраться в том, что слышал, тем более запутывался.

В народе ходили разные толки. Одни утверждали, что Он праведник, другие — что Он вводит людей в заблуждение. Священники хотели схватить Его, но никто не смел поднять на Него руку. Он был со Своими учениками на Масличной горе, но я не пошел туда из опасения, что скажут люди, если меня заметят. Поэтому я ждал, уверенный, что Иисус появится в Храме рано утром.

Я был там, когда несколько книжников и фарисеев приволокли к Нему полуодетую женщину.

— Учитель, — сказали они, хотя, я знал, у них язык не поворачивался звать Его так, — эта женщина взята в прелюбодеянии, а Моисей в Законе заповедал нам побивать таких камнями. Что скажешь?

Дрожащая женщина пыталась хоть как-то прикрыться. Она поджала под себя ноги и закрыла голову руками. Мужчины смотрели на нее, перешептываясь, — она была красива. Некоторые усмехались. Я зашел за колонну и с отвращением наблюдал оттуда. Утром я видел ее с одним из книжников.

Иисус, низко наклонившись, писал что-то на земле. Писал ли, что согласно Закону должен быть побит и мужчина, деливший с ней ложе? Я не мог разглядеть. Когда Он выпрямился, я затаил дыхание, ибо Закон говорил недвусмысленно. Женщина должна умереть. Если Он велит отпустить ее, то нарушит Закон Моисея, подав повод к обвинениям. Велев же побить камнями — пойдет против римской власти, ибо только римский наместник имеет право осудить на смерть.

— Кто из вас никогда не грешил, пусть первый бросит в нее камень, — и Он снова, склонившись, принялся писать.

Никто не посмел поднять камня, ибо безгрешен один только Бог. Я притаился за колонной, чтобы увидеть, что Иисус будет делать дальше. Он посмотрел на женщину.

— Где твои обвинители? Никто не осудил тебя?

— Никто, господин мой, — по лицу ее заструились слезы.

— И я не осуждаю тебя. Иди и больше не греши.

Хотя его милосердие и тронуло меня, я был озадачен. А как же Закон?

В то время я не последовал Ему, хотя и ловил каждое Его слово. Даже когда многие начальствующие над священниками провозгласили Его лжепророком, презрев и отвергнув, Его учение притягивало меня к Нему.

— Какой-то плотник из Назарета — Мессия, помазанник Божий! Даже предположить такое — кощунство!

Никто из нас — включая Его ближайших друзей — не догадывался, что имел в виду Иисус, говоря: «Когда вознесете Сына Человеческого, тогда узнаете, что ЭТО Я».

* * *

В конце недели, полный тревог и надежд, я подошел к Иисусу. Я встречался уже с Петром, Андреем и Матфеем. Свел знакомство с Иоанном, и тот побуждал меня: «Поговори с Учителем». Я не смел поделиться с Иоанном своей самой сокровенной надеждой: сделаться учеником, быть признанным достойным сопровождать Иисуса в Его странствиях.

Несомненно, вся моя учеба, упорный труд и самопожертвование подготовили меня к тому, чтобы быть допущенным в число учеников. Я думал, что могу оказаться Ему полезен. В конце концов, у меня были связи. Мне хотелось, чтобы Иисус узнал, как усердно я старался блюсти Закон всю свою жизнь. Я ждал, что, узнав обо всем, Он даст мне ту уверенностъ, в которой я так нуждался. У меня было, что предложить Ему. Он примет меня с распростертыми объятиями. Так я думал.

Глупец!

Никогда не забуду глаза Иисуса, когда Он отвечал на мои вопросы.

Я искал Его одобрения — Он же показал мне, что я нахожусь во власти гордыни и самообмана. Я лелеял надежду стать одним из Его учеников. Но Он сказал мне, что я должен сделать, чтобы восполнить то, чего мне недостает. Я получил неоспоримое подтверждение, что Он Мессия. Он заглянул мне в самое сердце, обнажив такие глубоко запрятанные тайны, о которых я и сам не подозревал.

А потом Иисус сказал то, что так жаждал я услышать:

— Приходи и следуй за мною.

И я не мог Ему ответить.

Иисус ждал. В Его глазах светилась любовь.

Он ждал.

Бог ждал — а я молчал!

О, я верил в Него. Я не разумел всего, что Он творил, но твердо знал: Иисус — Мессия!

И все-таки я ушел. И вернулся к тому, что было мне так хорошо знакомо — к жизни, которая была пуста.

* * *

Шли месяцы. Как страдал я, терзаясь мыслями о Шеоле! Когда я поднимался по ступеням Храма, раздавая монеты нищим, внутри у меня все сжималось. Я знал правду. Не ради них то была жертва, а ради меня самого. Благословение — вот что мне было надобно! Чтобы было еще одно очко в мою пользу, поступок, который поможет укрепиться в уверенности, что можно надеяться на лучшее. Для меня.

То, что прежде я почитал за благословение и расположение Господа, превратилось в проклятие, в испытание для души моей. И я не прошел это испытание: моей веры недоставало, чтобы отречься от того, что обеспечивало почет, положение в обществе и приятную жизнь. Я снова и снова терпел поражение. День за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем.

Лучше бы я никогда не слышал имени Иисуса! Слова Его не принесли покоя моей растревоженной душе, напротив, огнем жгли мне совесть и разрывали сердце. Основания моей жизни Он превратил в руины.

Приближалась Пасха. Евреи стекались в Иерусалим. Я слышал, что Иисус въехал в город на молодом осле, а люди устилали Ему путь пальмовыми ветвями и пели: «Осанна сыну Давидову! Благословен грядущий во имя Господне! Осанна Богу в вышних!»

Иисус, Мессия, явился.

Я не пошел Его встречать.

Войдя в Храм, Он взял бич и изгнал оттуда меновщиков и торговцев, заполонивших двор, предназначенный для язычников, ищущих Бога. Он негодовал на тех, кто превратил дом Отца Его, дом молитвы, в разбойничий вертеп. Люди бежали от Его гнева.

Я не был там. Я узнал об этом позже.

Каждый день Он учил в Храме. Его притчи обличали лицемерие религиозных вождей, разжигая их ненависть, но те притворялись, что ничего не понимают. Они извращали Его слова, пытаясь обратить их против Него. Притесняли тех, кто Его любил, и даже пригрозили вышвырнуть из Храма бедного калеку за то, что он, исцеленный Иисусом в субботу, взял и понес свою постель.

— Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры!

Я дрожал при звуке Его голоса. Прятался при Его приближении.

— Все дела свои делаете с тем, чтобы видели их люди! Потому-то, когда молитесь, надеваете на лоб и на руку коробочки шире, чем у других, и кисти на одежде делаете длиннее. Любите на пиру сидеть на почетных местах и в первом ряду в синагогах! Горе вам! — Голос Его гремел, многократно усиленный эхом в коридорах Храма. — Пожираете имущество вдов и потом напоказ долго молитесь!

Книжники возмущались, но не в силах были заглушить поток истины, изливавшийся из Его уст. Он осуждал и священников, которые должны были пасти Божий народ, как пастыри, а вместо этого уподоблялись хищным волкам, не щадящим стада.

— Вы обходите море и сушу, дабы обратить хотя бы одного; и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас! Вожди слепые! Глупцы! Дотошно отсчитываете десятину с мяты, аниса и тмина со своего огорода, но оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру.

Стены храма дрожали от раскатов Его голоса. Голоса противников обращались в ничто перед Его гневом. Меня трясло от ужаса.

— Вы не увидите Меня отныне, доколе не воскликнете: благословен Грядущий во имя Господне!

Он ушел из Храма. Ученики следовали за Ним, как овцы за пастухом. Одни оглядывались назад с опасением, другие — с горделивым торжеством. Раздались злые голоса. Книжники, фарисеи, священники — все как один подняли крик. Выльется ли на улицы эта неприкрытая ненависть? Лица, искаженные яростью. Рты, изрыгающие проклятия в адрес Назарянина. Иные раздирали одежды.

Я бежал.

Я мало помню о своих переживаниях того дня — только то, что бежал от гнева, бушевавшего в Храме. Иисус удалялся прочь со своими учениками. Какая-то часть меня неудержимо влеклась к ним, в то же время практическая сторона моей натуры меня останавливала. Я сказал себе, что у меня нет выбора. То, что попросил меня сделать Иисус, обесчестило бы имя моего отца. Я знал, что к другим Он не предъявлял таких требований. Почему же хочет так много от меня?

Слова Его, как обоюдоострый меч, отсекали любой самообман. Я не был тем мужем Божьим, каким привык себя считать.

И тогда Иисус обернулся и посмотрел на меня. На какое-то мгновение я встретился с Ним глазами: Он не отвел взгляда, в нем читалось приглашение. Чего же я хотел? Вернуться в Храм — к моим молитвам и тихому созерцанию, не обращая внимания на то, что происходит вокруг? Или последовать за Человеком, который видел всю мою внутренность и все тайны сердца? Первое не требовало от меня ничего; второе — все.

Я потряс головой. Он ждал. Я отступил назад. Я видел, как в глазах Его мелькнула скорбь, и Он двинулся дальше.

Ныне я испытываю эту скорбь. Сегодня она мне понятнее, чем когда-либо раньше.

И еще раз я увидел Иисуса, когда Он висел на кресте меж двух разбойников на Голгофе. Над головой Его была прибита табличка с надписью по-еврейски, по-гречески и по-латыни: «Иисус Назарянин, Царь Иудейский».

Не могу описать, что пережил я при виде Иисуса, прибитого к римскому кресту за воротами города. Мои знакомцы швыряли Ему в лицо проклятия. Даже в час Его смертных мук они не знали милосердия. Я испытал гнев, разочарование, облегчение, стыд. Я пытался оправдать себя. Получалось, что я все-таки не отвернулся от Бога. Я лишь отверг очередного лжепророка. Ведь так?

Что же это говорило обо мне? Я почитал себя праведным человеком, всегда стремящимся служить и угождать Богу. А Иисус показал, что я не тот, за кого себя выдаю. Даже теперь, годы спустя, во мне живет то ощущение стыда. Как высокомерен я был! Как упорно закрывал глаза на истину! Мне было стыдно и за религиозных начальников. Люди, к которым я относился с почтением и трепетом, стоя у подножия креста, выкрикивали оскорбления, насмехались, издевались над умирающим. Они не ведали жалости, не выказывали милости. И даже рыдания матери Иисуса и женщин, которые плакали вместе с ней, бессильны были пробудить в них сострадание.

Среди них был и учитель, у ног которого я провел столько времени. Они напоминали мне стервятников, терзающих полумертвую жертву.

И мне было суждено стать таким же?

А где же были ученики Иисуса? Те, что провели с Ним последние три года жизни, оставив дом и ремесло ради того, чтобы последовать за Ним? Где были те, что, стоя вдоль дороги, махали пальмовыми ветвями и пели хвалу, когда Иисус въезжал в Иерусалим? Неужели все это происходило лишь неделю тому назад?

Помню, я подумал: Разве вина этого бедного плотника, что мы возлагали на него слишком большие надежды? Когда был дан выбор между мятежником Варравой и человеком, проповедавшим мир с Богом, народ просил свободы тому, кто убивал римлян.

В воротах стоял Никодим, по лицу его стекали слезы, теряясь в прядях бороды. Запрятав глубоко в рукава ладони скрещенных рук, он раскачивался взад и вперед в молитве. Я приблизился к давнему другу моего отца, встревоженный при виде такого горя.

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

— Скажи спасибо, Сила, что отец твой не дожил до этого дня. Они не слушали! Были готовы на все, чтобы осуществить свой замысел. Беззаконное судилище среди ночи, ложные обвинения, лжесвидетели — приговорили невинного. Прости нас, Боже!

— Ты честный человек, Никодим, — Я думал его оправдать. — Назарянина распяли римляне.

— Все мы Его распяли, Сила, — Никодим глядел на Иисуса. — Даже сейчас — в этот самый миг, когда мы смотрим, как Он умирает, — сбываются Писания.

Я оставил его наедине с его горем. Слова его напугали меня.

Я отметил Пасху, как того требовал Закон, но не испытал никакой радости, заново переживая избавление Израиля из Египетского рабства. Из головы не выходили слова Иисуса: «Блаженны нищие духом…». Те, кто осознает, как нуждается в Боге. «…ибо их есть Царствие Небесное».

В Египте, покарав Египтян, Бог сделал так, что смерть миновала жилища Его народа. Если Иисус и в самом деле был Мессией, как думал я какое-то время, и как до сих пор верил Никодим, какой же будет Божья кара? И какая остается для нас надежда, что Бог вмешается?

Ночью мне приснился Иисус. Я снова видел Его глаза. Он смотрел на меня и ждал, как в день, когда уходил из Храма. Когда я проснулся, город был тих и темен. Сердце мое тяжело стучало. Я чувствовал: что-то носится в воздухе.

— Я есмъ путь и истина и жизнь, — говорил Иисус. Утверждение Бога или слова безумца? Теперь я не знал.

Путь был потерян, истина — заглушена, надежда на жизнь, которую нес Иисус, умерла вместе с ним.

Казалось, все кончено.

* * *

— Ты давно не даешь себе отдыха, Сила, — в дверях стоял Епенет. — Когда мы попросили тебя записать свою историю, вовсе не подразумевалось, что ты должен превратиться в ее раба.

Сила вложил перо в футляр и подул на последние написанные им буквы.

— Я заблудился в прошлом.

— Это путешествие тебя утешило?

— Не особенно. — Он аккуратно скатал свиток. Мышцы затекли, болела спина. Он встал, потянулся. — Я был глух и слеп.

— И Христос отверз тебе уши и очи. Идем, друг мой. Прогуляемся вместе в саду.

Под солнечным теплом скованные напряжением плечи Силы расслабились. Он полной грудью вдыхал морской воздух. По саду порхали птицы, с шумным шорохом крыльев взлетая вдруг из укромных насиженных мест. Здесь он чувствовал себя в безопасности, будто за тысячу миль от Рима, от арены, от обезумевшей орущей толпы, — и все же недостаточно далеко, чтобы убежать от воспоминаний о случившемся там.

— О чем ты писал сейчас?

— О смерти Христа.

— Все отдал бы за то, чтобы увидеть Его лицо — хоть на миг.

Сила внутренне содрогнулся, подумав о потерянных годах, которые мог бы провести подле Иисуса.

— Что в Нем запомнилось тебе больше всего?

— Глаза. Когда Он смотрел на меня, я знал, что Он видит все.

Епенет ждал продолжения, но Сила вовсе не собирался удовлетворять любопытство римлянина, — что же такое это «все».

— Ты тоскуешь по Иерусалиму, Сила?

На этот вопрос ответить было довольно несложно.

— Иногда. Но не по нынешнему Иерусалиму. По тому, каким он был когда-то. — Да правда ли и это? Разве он тосковал по тем далеким дням, еще до пришествия Христа? Нет. Он тоскует по новому Иерусалиму, который будет в конце времен, когда вернется Иисус.

— У тебя там родные?

— Кровных нет. Но, возможно, есть братья и сестры. Христиане. — Может быть, кто-то все еще живет там, накрепко врос корнями, как иссоп между камнями городской стены. Он надеялся, что это так, и не переставал молиться, чтобы народ его покаялся и признал своего Мессию. — Не знаю, остался ли кто. Только надеюсь. Прошли годы с тех пор, как я покинул Иудею.

Пусть Господь всегда призывает туда проповедующего, чтобы дверь овчарни не затворилась перед Его народом.

— Может, ты вернешься.

Сила хмуро улыбнулся.

— Я бы предпочел, чтобы Бог призвал меня в небесный Иерусалим.

— Призовет. Когда-нибудь. Мы все молимся, чтобы твое время не настало так скоро.

Есть молитвы, которыми лучше не молиться, — подумал Сила.

— Останься я в Риме… Может, я уже был бы там. — Пожалуй, ему надо было остаться.

— Божья воля была, чтобы ты оказался здесь, Сила.

— Эти свитки драгоценны. Их необходимо сохранить. — Он остановился у фонтана, плеск воды действовал на него успокаивающе. — Мне бы сидеть и делать их копии, а не расписывать свои злоключения.

— Нам нужны свидетельства таких, как ты — тех, кто ходил с Иисусом, слышал Его учение, видел чудеса.

— Это не про меня. Я же говорил. Я уверовал слишком поздно.

— Но ты был при этом.

— В Иудее. В Иерусалиме. Однажды в Галилее. В Храме.

— Напиши, что помнишь.

— Помню скорбь. Помню радость при виде воскресшего Иисуса. Помню, как изгладились мой стыд и чувство вины. Помню сошествие Святого Духа. Помню тех, кто служил Христу и за это принял смерть. Их было столько, что я потерял им счет. Мои лучшие друзья уже с Господом, и я чувствую… — он стиснул и разжал кулаки.

— Зависть?

Он резко выдохнул воздух.

— У тебя слишком зоркий глаз, Епенет. — Он жалел, что сам не в состоянии сохранить подобную ясность взгляда, ощущая, как барахтается в тине собственных переживаний. — Меня переполняют чувства, и боюсь, ни одно из них не является отражением Духа Божьего.

— Ты не Бог, ты человек.

— Готовенькое оправдание, которое я, увы, не могу принять. Петр висел на кресте вниз головой, испытывая смертные муки, и все же молился за тех, кто пригвоздил его к этому кресту! Молился за всех, кто был там, на арене. Теми же словами, что наш Господь: «Отче, прости им». Прости — все это жалкое человеческое отребье. А я о чем молился? О суде! Чтобы они исчезли без следа! Я бы с великим удовольствием посмотрел, как Божий огонь испепелит каждого римлянина в отдельности и сам Рим со всеми ими вместе взятыми!

Епенет молчал, и Сила подумал, что понимает его.

— Ты все еще хочешь, чтоб я оставался под твоей крышей?

— В моих жилах течет римская кровь. Ты сейчас призываешь Божий суд на меня?

Сила закрыл глаза.

— Не знаю.

— Честный ответ, и за него я не выгоню тебя вон. Сила, я испытывал такую же горечь, когда несколько моих друзей погибло от рук зилотов в Иерусалиме. Я ненавидел всякого еврея, попадавшегося мне на глаза, и мстил, когда только представлялась возможность. Не знаю, сколько ваших я убил или арестовал. А потом встретил мальчика. По возрасту, примерно, как Куриат. И у него было мудрости побольше, чем у любого взрослого мужчины. — Епенет тихо рассмеялся. — Он сказал, что знает Бога всего творения, и что этот самый Бог тоже хочет познакомиться со мной. Так я в первый раз услышал о Христе. Чудо, что я послушал.

— Ты был мудрее меня.

— Ну, ты же пришел к вере, в конце концов. Это главное.

— Когда ты был в Иудее?

Что-то промелькнуло в глазах римлянина.

— Много лет назад. Ну и страна! Коварство и жестокость обитают не только в стенах Рима, друг мой. Люди везде одинаковы.

— И некоторые не меняются никогда. После стольких лет я нахожу, что вера моя не крепче, чем в первые недели по вознесении Христа.

— Ты страдаешь, потому что любишь Его, Сила. Любишь Его народ. Любовь приносит страдания. Бог направит тебя на путь.

К ним вышел Макомбо.

— Братья и сестры уже собираются.

Сила присоединился к общей молитве и пел хвалу Иисусу вместе со всеми. Когда Патробас стал читать письмо Петра, он закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях. Никто не просил его ничего сказать. Молчал даже Куриат, хотя и сидел рядом с Силой. Была там и Диана. Сила подумал о Петре и его жене. Они всегда подтрунивали друг над другом, как делают это люди, много-много лет прожившие бок о бок в любви.

Диана улыбнулась ему, и сердце его подпрыгнуло.

Ему случалось раньше переживать ощущение безграничного счастья. И всякий раз это было связано с Иисусом.

Он смотрел, как Епенет беседует с Макомбо, как Урбан пересмеивается с Патробасом. Эти люди пронзительно напоминали встретившихся ему в Иерусалимской горнице много лет тому назад — мужчины, женщины, рабы, свободные, богатые, бедные. Иисус объединил их в одну семью. Одно во Христе, одно Тело, один Дух.

Тьма, сгустившаяся вокруг него, немного отступила, появился какой-то проблеск уверенности. Уверенности не в себе, а в Том, кому он был обязан своим спасением.

* * *

Сейчас я не могу думать об этом без смеха. Как описать ту радость, что ощутил я в день, когда снова увидел Иисуса живым? Он смотрел на меня с любовью, а не с осуждением! Мой друг знал, где скрываются ученики, и мы поспешили туда — сообщить им радостную весть. Дрожа от усталости и возбуждения, мы постучали в дверь горницы.

Внутри послышались испуганные голоса, отзвуки спора. Твердый голос Петра скомандовал:

— Впустите!

Мой приятель громко зашептал:

— Впустите нас!

— Кто там с тобой?

— Сила! Мой друг. У нас есть вести об Иисусе!

Петр отворил дверь. Я увидел, что он не помнит меня, и порадовался этому.

— Иисус жив! — выпалил мой друг.

— Он только что был здесь.

Мы переступили порог, и сердце мое заколотилось. Я оглядел комнату. Я хотел, чтобы Иисус знал: я передумал. Теперь я исполню все, что только Он ни попросит.

— Где Он?

— Понятия не имеем. Он был здесь — и исчез.

— Мы все сидели в комнате, и вдруг — откуда ни возьмись — появился Он!

— Это был не призрак, — сказал я. — Это Иисус. Надо пойти в Храм.

Матфей усмехнулся:

— Чтобы нас взяли?

— Я пойду, — на мгновение я расхрабрился.

Петр положил руку мне на плечо:

— Каиафа и его приспешники не дадут тебе и слова сказать.

— Оставайся с нами, — предложил Иоанн.

— Мы здесь долго не задержимся. Идем с нами в Галилею.

Долгие месяцы я лелеял желание присоединиться к этой группе избранных, но теперь совесть не позволяла мне покинуть Иерусалим.

— Не могу! — Как я мог уйти, зная, что Иисус жив? — Другие тоже должны услышать эту радостную весть. Надо рассказать Никодиму.

Я знал, где найти старого друга моего отца. Завидев меня, Никодим вышел на галерею. Прижав палец к губам, он увлек меня в сторону.

— Вижу по твоему лицу, что за новость ты принес. Слухи множатся.

— Это не слухи, Никодим!

— Тело Иисуса пропало. Но это не означает, что Он вернулся к жизни.

Я наклонился к нему.

— Я видел его собственными глазами, Никодим. Он жив!

Глаза его засветились, но он опасливо огляделся по сторонам.

— Если Иисус сам не придет в Храм и не объявит о себе, все останется, как прежде.

— Как можно говорить так? Все уже никогда не будет, как прежде.

Пальцы его впились мне в руку, он вел меня к храмовой лестнице. Никодим зашептал, опустив голову:

— Каиафа и еще кое-кто разговаривали с римскими стражниками, которые караулили гробницу. И хорошо заплатили им, чтобы те говорили, будто ночью, когда они заснули, ученики Иисуса выкрали тело.

— Как только об этом услышит Понтий Пилат, их казнят за нарушение дисциплины!

— Тише, сын мой… За стражников, согласившихся участвовать в сговоре, вступятся священники. Возвращайся к ученикам Иисуса. Передай им, что сделали Каиафа и его сообщники. Они намерены распространить этот слух как можно скорее и как можно дальше, чтобы никто не поверил никаким заверениям, что Иисус жив. Иди же! Поспеши! Пусть убедят Иисуса объявиться в Храме.

Я поведал Петру о рассказанном мне Никодимом, но тот только покачал головой.

— Никто из вас не должен повторять моей ошибки. Однажды я пытался указать Иисусу, что Ему делать. Он назвал меня сатаной и велел отойти от Него.

— Но ведь правда: если бы Он пришел в Храм, Каиафа и Синедрион все бы поняли.

Тут поднялся Симон-зилот.

— Я слышал, как Иисус говорил, что если бы даже кто воскрес из мертвых, эти бы не поверили. Встань сам Иисус перед ними и покажи руки и ноги со шрамами от гвоздей — и тогда они не признают, что Он — Христос, Сын Бога живого!

Семеро из учеников Иисуса отправились в Галилею.

Позже Петр рассказывал мне, как Иисус развел костер, нажарил рыбы и встретил тех семерых на берегу моря Галилейского. Он явился еще пятистам — и я был среди них — а позже брату своему Иакову. Сорок дней Иисус ходил по земле и беседовал с нами. Мне недостает слов, чтобы повествовать о множестве дел Его, коих я был свидетелем, и о том, что Он говорил. Он благословил нас — а после ушел домой — туда, откуда пришел — на небеса.

Я видел, как Господь вознесся ввысь в облаке. Ученики и мы все с ними так и пребывали бы на той горе, если бы не предстали перед нами два ангела: «Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, однажды придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо!»

О, как я ожидаю этого дня!

Их больше нет, друзей, некогда столь дорогих моему сердцу. Никого не осталось. Из тех ста двадцати, что собрались в горнице молиться и славить Бога, ста двадцати, первыми принявших Духа Святого, который зажег нас огнем веры и послал возвещать о Нем, ныне живы только двое: Иоанн, последний из двенадцати, чья вера подобно маяку сияет с острова Патмос, и я, самый недостойный из всех.

Каждый день я поднимаю взор к небу в надежде однажды увидеть Иисуса, сходящего сквозь облака.

Каждый день я молюсь, чтобы «однажды» было сегодня.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

После того, как Иисус вознесся к Отцу своему, те из нас, кто последовал Ему, остались в Иерусалиме. Двенадцать — за исключением предателя Иуды, лишившего себя жизни — пребывали в горнице с прочими выходцами из Галилеи, в числе их был и мой друг Клеопа. Находились там и Мария, мать Иисуса, и братья Его — Иаков, Иосиф, Иуда и Симон, сестры Господа со своими семействами и сестры самой Марии. Заходили и Никодим, и Иосиф из Аримафеи. Мы молились за них, ибо Каиафа проведал о том, что они, взявши тело Иисуса, помазали его и положили в гробницу Иосифа, и теперь угрожал им изгнанием из Храма. Были с нами и Мария Магдалина, Иоанна, Мария, мать Иакова меньшего, Саломея и Матфий с Варсавой, следовавшие за Господом с того самого дня, как Иоанн крестил Его в реке Иордан. Матфия Господь избрал занять место Иуды в числе Двенадцати.

По прошествии пятидесяти дней по распятии Иисуса, сорока семи дней по воскресении и семи дней по вознесении Его к Небесному Отцу, в день Пятидесятницы, когда иудеи со всех концов империи стеклись в Иерусалим, в доме раздался шум, как от чрезвычайно сильного и стремительного ветра, подобного какому мне ни ранее, ни позднее не доводилось слышать. Он разнесся по дому, и на каждом из нас явились языки пламени. Дух Святой наполнил меня, и я ощутил сильное побуждение выбежать на улицу, как и все остальные. Страх перед гонителями нашими исчез без следа! Мы ринулись прямо в толпу, открыто возвещая Благую весть!

С нами произошло чудо. Мы говорили на языках, которых не ведали. Петр проповедовал великому множеству народа, изумляя книжников красноречием и познаниями в Писании. Где набрался такой мудрости простой рыбак? Мы знали: она исходит от Иисуса, и Дух Святой излил ее на Петра!

Я всегда был способен к языкам, но в тот день…! Я обращался к парфянам, мидянам, эламитам, жителям Месопотамии на языках, мне дотоле неизвестных. В сей день чудес Христос через нас говорил всем людям. Господь возвестил о Себе жителям Каппадокии, Понта, Асии и Фригии. Благая весть достигла семейств, пришедших из Памфилии, Египта, Киринеи, даже из далекой Лидии и самого Рима! Даже критяне и аравитяне услышали, что Иисус — Спаситель и Господь для всех!

Конечно же, многие ничего не поняли. Они насмехались, слыша лишь бессмысленный набор звуков. Разум их был закрыт и темен, сердца — ожесточены против истины. Но тысячи — услышали, и три тысячи исповедали Иисуса Господом и Спасителем. В один день к нашей маленькой общине из ста двадцати верующих присоединились более трех тысяч! С тех пор я все задаюсь вопросом: не на одном ли языке мы все говорили? Может ли быть, что мы все говорили на языке, который был некогда общим для всех людей — еще до Вавилонской башни? На языке, на котором будут говорить на небесах все верующие? Того я не знаю.

Когда праздник Пятидесятницы закончился, нам не хотелось расставаться, но большинство все же отправились по домам, неся с собой познание о том, что Иисус Христос есть воскресение и жизнь, Господь над миром всех своих творений. Позже, странствуя с Петром и Павлом, я встречал тех, в кого семена веры запали тогда в день Пятидесятницы, пустив побеги в сотнях различных мест.

Те же из нас, кто жил в Иудее, оставались в Иерусалиме. Мы были как одна семья, собирались слушать апостолов, и те передавали все, чему учил их Иисус. Вместе трапезничали и молились. Ни у кого не случалось ни в чем недостатка, ибо каждый делился с другим всем, что имел.

Господь продолжал являть свою силу через Петра. Он исцелил хромого. Тот самый Петр, что некогда трижды отрекся от Христа и вместе с другими учениками прятался, опасаясь за свою жизнь, теперь бесстрашно проповедовал в Храме вместе с юным Иоанном.

Саддукеи и священники под предводительством Анны и Каиафы отрицали Воскресение и сеяли ложь, за которую заплатили подкупленным римским стражникам. Но где же было тело Иисуса? Где было доказательство? На небесах! Слово распространялось, вызывая ярость Синедриона. Дух Святой, как пожар, охватывал улицы Иерусалима. Вскоре еще две тысячи признали, что Иисус Христос — путь, истина и жизнь.

Гонения и страдания не заставили себя долго ждать — Каиафа и его единомышленники попытались угасить огонь веры. Никодим и Иосиф Аримафейский были исключены из Синедриона, и члены его перестали даже здороваться с ними. Петра и Иоанна взяли под стражу.

Гамалиил, муж праведный и боящийся Бога, внес в Совете мудрое предложение — подождать, не утихнет ли новое движение само собой. «Если это от Бога, берегитесь, чтобы вам не оказаться богопротивниками». Синедрион постановил отпустить Петра и Иоанна, но прежде — бичевать.

Все мы надеялись, что совет Гамалиила возымеет действие на начальствующих священников. Мы молились, чтобы они обратились ко Христу во спасение и вместе с нами поклонились Мессии, на пришествие которого мы уповали много веков.

Но этому не суждено было сбыться. Они ожесточили свои сердца против верных доказательств, больше страшась потерять власть и положение, нежели провести вечность в Шеоле, куда не простирается милость Божья.

Воистину, за прошедшие годы я узнал, что люди в большинстве своем, отвергают дар спасения во Христе и упорно веруют, что могут спасти себя посредством добрых дел и приверженности законам и человеческим традициям. Это настоящее Божье чудо, что спасаются хотя бы некоторые.

Каждый день мы сходились в Храме. Группы поменьше собирались по домам по всему городу. Те из нас, кто были состоятельны, принимали к себе потерявших дома и имущество. Бог усматривал нужды. Несмотря на угрозы и избиения, мы продолжали учить и проповедовать.

Все мои сомнения развеялись, когда я увидел воскресшего Иисуса. Все мои страхи ушли в день Пятидесятницы. Меня переполняла радость спасения — и потому я свидетельствовал. Каждый мой вздох превращался в жертву благодарения спасшему меня Господу. Бог послал Сына Своего, Которого поставил наследником всего, через Которого сотворил мир. Иисус — сияние славы самого Бога, отпечаток всей Его сущности. Он держит все словом силы Своей, которую доказал крестной смертью и воскресением. Совершив очищение грехов наших, Он ныне восседает по правую руку Всемогущего Бога. Он — Царь царей, Господь господствующих!

Я не мог вдоволь наговориться о Нем. Не мог досыта насладиться общением с теми, кто любил Его также, как я. Не мог дождаться, чтобы возвестить заблудшим овцам: «Он есть Христос Божий, Спаситель мира, Пастырь, который приведет вас домой».

По-видимому, тем, что меня сделали членом первого Совета, я обязан своей способности к письму. Конечно же, я был недостоин считаться одним из них.

— Я был Его брат — и Его не знал, — сказал мне Иаков, когда я начал отнекиваться. — Он висел на кресте, а я даже не подошел, потому что стыдился Его. И все-таки после воскресения Он сам пришел ко мне и говорил со мной.

Иаков стал одним из наших руководителей, также как и Петр, сделавшийся непоколебимым камнем, столпом веры.

С каждой неделей все больше становилось верующих и росло число собраний. Мы множились числом — умножались и наши проблемы. Дьявол хитер — и одно из его многочисленных оружий — сеять раздор. Между иудеями, прожившими в Иудее всю свою жизнь, и пришлыми из Греции, начались споры. Большая часть времени апостолов теперь уходила на приготовления к вечере и улаживание разногласий, а на то, чтобы передавать учение Христа, его почти не оставалось. Они выбивались из сил. Нередки были вспышки раздражения — даже среди них.

— Иисус искал уединения для молитвы! — восклицал Матфей. — Ему нужно было остаться наедине с Отцом! А я не могу найти для себя ни одной свободной минуты!

— Мы остаемся одни только среди ночи, — стонал Филипп.

Иоанн откинулся назад.

— А я к этому времени так устаю, что не то, что молиться — думать не в состоянии.

— Господь всегда находил время, — Петр шагал взад-вперед. — И мы должны найти.

— У людей столько нужд!

Мы с Иаковом и Иудой немало говорили об этом и молились. Мы старались поддержать апостолов и помочь, как могли, но решение все не находилось.

Однажды кто-то сказал:

— Да сколько можно тащить все на своих плечах — до полного изнеможения? Даже у Моисея было семьдесят помощников!

И я задумался.

— У всякого землевладельца бывают управляющие, которые нанимают работников: пахать, сеять и собирать урожай.

— Да, а у войска есть полководец, и он отдает приказы сотникам, а те уже ведут в бой солдат.

Помолившись вместе, Двенадцать созвали всех учеников. Семерых выбрали печься о столах. С этого дня, к общему благу, Двенадцать целиком посвящали себя молитве и учению Слова.

На собраниях царили мир и радость.

Однако вне их стен, на улицах города, нарастали преследования. Высокопоставленные священники называли нас сектой, уводящей народ от поклонения Господу во святом Храме его. Мы же каждый день собирались в галереях Храма, и, бывало, нас оттуда гнали. Когда мы проповедовали на улицах, нас хватала стража. Стефан, один из семи избранных служителями церкви, совершал чудеса и знамения, которые привели многих к вере во Христа. Некоторые из Синагоги Вольноотпущенников стали с ним спорить. Не в силах же переспорить Стефана, они донесли членам Синедриона, ложно обвинив его в богохульстве. Схваченный, он предстал перед Синедрионом. Слова его возбудили в них такую ярость, что его выволокли за город и побили камнями до смерти.

Горе не остановило распространение Благой вести. Хотя апостолы оставались в Иерусалиме, многих верующих притеснения вынудили покинуть его, рассеявшись по Иудее и Самарии. Подобно семенам, гонимым ветром, слово о Христе прорастало во всяком новом месте их обитания.

Синедрион пытался заглушить свидетельство, но мы пламенели огнем Святого Духа. Каждый день мы шли в Храм, в соседние синагоги, от дома к дому, учили и проповедовали, что Иисус есть Христос-Мессия. Филипп отправился в Самарию. Когда мы услышали, сколько там уверовало во Христа, туда устремились на помощь Петр с Иоанном.

Я же не чувствовал Божьего призыва покинуть Иерусалим, даже после того как меня среди ночи стащили с постели и избили так, что выздоровление затянулось на долгие месяцы.

— Ты хулишь Бога, называя Иисуса Назарянина Мессией!

Шестеро фарисеев перебили вдребезги всю домашнюю утварь, сорвали занавеси, выпотрошили подушки, залили маслом персидские ковры — а тем временем я сносил обвинения, пинки и удары.

— Надо сжечь этот дом, чтобы они тут больше не собирались!

— Если подожжете дом, огонь может перекинуться на всю улицу — и дальше.

— Только заикнись еще о своем лжемессии, богохульник, и я прикончу тебя собственноручно!

Я хотел иметь веру, как у Стефана, и просить, чтобы Бог простил их, но не в силах был даже вздохнуть. Все, что я мог, — это взглянуть в лицо своему гонителю.

Раньше я видел его в Храме — среди учеников Гамалиила. Все мы уже знали это страшное имя — Савл из Тарса.

* * *

В последующие месяцы, пока я выздоравливал, служа тростниковым пером и чернилами, до меня дошла молва об обращении Савла. Я питал мало доверия к людским толкам — ведь я своими глазами видел его лицо, уродливо искаженное гримасой ненависти, и на собственной шкуре испытал тяжесть его кулака.

— Я слышал, он встретил Иисуса по дороге в Дамаск.

Я сразу же вспомнил о происшествии, некогда бывшем со мной, но отогнал эту мысль. Еще говорили, что Савл ослеп. Кто-то утверждал, что он все еще в Дамаске — у человека, который уверовал, что Иисус есть Мессия, в день Пятидесятницы.

Мы знали, что Савл отправился на север в Дамаск с письмами от Синедриона, в которых ему давалось разрешение найти всех приверженцев Пути Господнего, и, взяв под стражу, привести для суда в Иерусалим. Никодим и Иосиф из Аримафеи сообщили нам, что Савл был с убившими Стефана. Я писал письма, чтобы предупредить тамошних братьев об опасности, и уповал на то, что Бог защитит Своих.

Мы услышали, что яростный гонитель принял крещение. Потом пошли разговоры, что Савл проповедует Иисуса Христа в Дамасских синагогах. Был еще слух, что фарисей Савл направился в Аравию. Зачем, никто не знал.

Людям свойственно питать надежды на раскаяние своих врагов, а Савл из Тарса воистину был враг.

Все эти рассказы о преображении Савла вызывали у меня сильные сомнения. Я надеялся, что никогда больше не увижу его лица.

— Савл в Иерусалиме! — сообщил мне Иосия, левит родом с Кипра. Иосию мы прозвали Варнавой — «сыном утешения» — потому что он беспрестанно утешал, ободрял и увещевал в вере всех, даже тех. кто постоянно ныл по поводу обстоятельств.

— Он хочет с нами поговорить.

Ох уж этот Варнава, он всегда слишком хорошо думает о людях. Даже о таких, как Савл из Тарса! Помню, тогда я в первый раз на него разозлился. Я не забыл ни ночи, когда фарисеи ворвались в мой дом, ни боли, мучившей меня на протяжении нескольких недель, пока срастались переломанные ребра:

— Я ему не верю!

— Фарисеи отвратились от него, Сила. Он скрывается. Ты знаешь, что священники отправились в Дамаск на его поиски, и когда они обнаружили его, — он проповедовал в синагоге, что Иисус есть Христос? Они стали возражать, но он приводил доказательства из Писания. Никому не под силу тягаться с ним в знании Закона и Пророков!

Я заупрямился еще больше:

— Лучший способ найти и уничтожить нас всех — это притвориться одним из нас, Иосия.

Варнава изучал мое лицо глазами, которые слишком походили на глаза Иисуса.

— Ты все еще злишься на него за то, как он с тобой обошелся?

Слова его глубоко задели меня, и, стиснув зубы, я отвечал:

— У меня нет права осуждать другого. Как нет его ни у кого из нас. — «А теперь — получи!| — подумал я про себя. — Но мы должны уметь различать. Должны увидеть, какой плод приносит дерево.

Но Варнаву нелегко было провести.

— А как увидеть, если не посмотришь?

— Ты его видел.

— Да. Видел. Он мне понравился.

— Тебе все нравятся. Встреть ты царя Ирода — и он бы тебе понравился.

— Ты боишься Савла.

— Да, я боюсь этого человека. Всякий, кто в своем уме, боялся бы!

— Уверяю тебя, Сила, я — в своем уме, и нам необходимо встретиться с Савлом. Он — верующий. Таких ревностных еще поискать.

— Ну да, ревностный. Видел я, какой он ревностный. Ты сам-то был в Дамаске?

— Нет.

— Я не склонен так быстро, как ты, принимать на веру слова неизвестных мне людей. Что если все это — изощренный заговор, чтобы выследить и погубить Петра и всех остальных?

— Иисус говорил, что не стоит бояться смерти, Сила. Совершенная любовь изгоняет всякий страх.

Эти мягкие слова, сказанные мягким тоном — как ножом полоснули мне по сердцу.

— Ну, что ж, мы с тобой прекрасно знаем, что моя любовь далека от совершенства, верно?

Взгляд его был полон сострадания.

— Что кроется за твоими подозрениями, Сила? Страх или гнев?

Он спросил прямо, и я признался:

— И то, и другое.

— Тогда молись за него. Невозможно ненавидеть человека, когда о нем молишься.

— Это смотря какими молитвами.

Он расхохотался и хлопнул меня по спине.

Собрался Совет. Варнава рьяно защищал Савла. Слова его бросили вызов нашей вере в Бога. Мы не должны бояться людей — только Бога. А Бог Савла уже принял. Доказательство тому — как он изменился, как сильно он проповедует: и то, и другое — свидетельство действия Святого Духа.

И, конечно же, Варнава не прошел мимо меня!

— А ты как думаешь, Сила? Стоит ему доверять?

Еще одно испытание веры. Я хотел было сказать, что мое мнение будет слишком пристрастным. Трусливый выход. Иисус знал всю правду, и живущий во мне Дух Святой не дал бы мне покоя, не покайся я в обиде.

— Я доверяю тебе, Варнава. Если ты говоришь, что Савл из Тарса верит, что Иисус — Мессия, видимо, так оно и есть.

Когда человек, которого я надеялся никогда в жизни больше не видеть, предстал перед советом, я подумал: а так ли уж он изменился? Он больше не носил наряд фарисея, но глаза были те же — темные, горящие, лицо — искажено напряжением. Он обвел комнату пристальным взглядом, встречаясь глазами с каждым из присутствующих. Когда взгляд его уперся в меня, он нахмурился. Пытался вспомнить, где видел меня раньше. Как только ему удалось это, я тотчас же понял.

Савл залился краской. Глаза его наполнились слезами, что повергло меня и великое изумление. Но тут он удивил меня еще больше.

— Прошу, прости меня, — с болью вымолвил он.

Не ждал я, что он вообще когда-нибудь заведет речь о той ночи, и меньше всего — перед этими людьми.

Именно его полный стыда взгляд убедил меня окончательно.

— Мне следовало бы простить тебя давным-давно. — Я встал с места и шагнул к нему. — Приветствуем тебя, Савл из Тарса.

* * *

Савл недолго задержался в Иерусалиме. Горячность его навлекла на него беду — в лице грекоязычных иудеев, оказавшихся не в состоянии его переспорить. Варнава опасался за него.

— Они уже не раз пытались тебя убить. Если ты здесь останешься, им, в конце концов, это удастся.

— Умру — значит, на то Божья воля. — Он переменил веру, но нрав остался тем же.

— Божья воля или твое упрямство? — спросил я.

И снова заговорил Варнава.

— Не стоит искушать Господа.

Лицо Савла окаменело:

— Вы меня не понимаете!

— Да? — Я выдержал его пылающий взгляд. — А как, по-твоему, это называется, когда сам суешь голову прямо в пасть льву? — По-видимому, мы всегда слепы по отношению к собственным слабостям, зато быстро подмечаем их в других.

Мы отправили его в Кесарию и там посадили на корабль, который следовал в Тарс.

Апостолы то уходили, то возвращались, проповедовали в разных краях. Братья Иисуса и мы с Прохором, Никанором, Парменом и Николаем оставались в Иерусалиме, служа пастве, которую так стремились погубить Каиафа, Анна и иже с ними. Каждый день давался нелегко: приходилось ободрять упавших духом, наставлять новичков в вере, помогать изгнанным из дома. Милостью Божьей никто не оставался без крова и пропитания.

Иногда я с тоской вспоминал первые месяцы после Пятидесятницы, когда христиане открыто собирались в Храме и по домам — по всему городу. Вместе ели, вместе пели, жадно внимали учению апостолов. Радость переполняла сердца и рвалась наружу. Любовь наша друг к другу была очевидна всем окружающим. Даже те, кто не признавал Иисуса Господом и Спасителем, были о нас хорошего мнения! Конечно, не Каиафа. И не предводители религиозных партий, видевшие в Иисусе угрозу своей власти над народом. Я не бежал от страданий, но и не искал их. Я видел Иисуса на кресте. И спустя несколько дней — видел живым. Я не сомневался — Он Сын Божий, Мессия, Спаситель и Господь. Ах, если бы только весь Израиль принял Его!

* * *

Даже по прошествии нескольких лет, и после того как Филипп свидетельствовал об Иисусе евнуху-ефиоплянину, мы так до конца и не понимали, что весть Иисуса предназначалась всякому человеку, — как иудею, так и язычнику. Когда Петр окрестил шестерых римлян в Кесарии, некоторые из наших заспорили. Как может Бог принять римлянина-идолопоклонника? Иисус был наш Мессия, тот, кого испокон веков ждал Израиль. Иисус — Мессия для иудеев.

Какое высокомерие!

Клеопа напомнил мне, что и я — гражданин Рима. Я, обидевшись, возразил, что это лишь потому, что мой отец купил гражданство.

—И все же ты родился римлянином, Сила. А как насчет Раав? Она ведь не была еврейкой.

—Но стала ей.

И так рассуждал я, хотя бы и некоторое время. Кое-кто говорил, что людям, которых Петр привел с собой, прежде чем стать христианами, необходимо обрезаться.

Симону-зилоту хватило одного взгляда на Корнилия, римского сотника, чтобы побагроветь до самых корней своих черных волос.

— Закон запрещает нам сообщаться с иноплеменниками, Петр, — ты же вошел под кров необрезанного римлянина и ел за одним столом с ним и его домашними. — Он ткнул пальцем. — Это уж точно — не от Бога!

Он сверкнул глазами в сторону Корнилия, встретившего его взгляд со спокойным смирением: меч сотника по-прежнему покоился в ножнах.

Петр держался твердо.

— Господь три раза сказал мне: «Что Бог очистил, того не почитай нечистым».

Все зашумели.

— Как эти люди могут стать одним телом с нами?

— Они понятия не имеют ни о Законе, ни о нашей истории.

— Спроси римлянина, что значит Мессия!

— Помазанник Божий, — отвечал Корнилий.

Вместе с Корнилием и его семейством из Кесарии пришли двое евреев.

— Это человек весьма уважаемый у евреев Кесарии. Он муж благочестивый и боится Бога — и он сам, и домашние его. Всегда молится и щедро благотворит бедным.

— Будьте уверены, они все понимают не хуже нас с вами. — Петр рассказал, как Корнилию явился ангел и велел послать за Петром в Иоппию. — В тот же час, как ангел говорил с Корнилием, Господь показал мне видение. Трижды Господь сказал мне, чтобы я не почитал человека нечистым, из-за того, что он ест не то, что мы, или необрезан. Бог нелицеприятен. Это подтверждается Писанием. Такова великая тайна, веками сокрытая от нас. Господь объявил Аврааму, что сделает его благословением для многих народов. И это — ни что иное, как исполнение Божьего обетования. Спасение во Христе Иисусе есть для всех и повсюду — для иудеев и язычников.

Клеопа взглянул на меня, приподняв бровь. Я знал Писания и почувствовал обличение Святого Духа.

Петр распростер руки.

— К чему сомнения? Иисус же ходил к самарянам, верно? Посещал Десятиградие. Исполнил просьбу финикиянки. Что же тут удивительного, если Господь послал Святого Духа римскому сотнику, который молился и жил богоугодной жизнью?

Сеть благодати оказалась раскинута шире, чем мы думали.

Петр покинул Иерусалим и отправился путешествовать по Иудее, Галилее и Самарии. Куда бы он ни шел, Господь творил через него великие дела. В Лидде он исцелил разбитого параличом, в Иоппии — воскресил одну женщину из мертвых.

Некоторые христиане, спасаясь от гонений, добрались до Финикии, Кипра и Антиохии. Вскоре в Антиохии появились верующие с Кипра и из Кирен и начали проповедовать язычникам. Мы отправили Варнаву разузнать, что там происходит. Он не вернулся, зато слал письма: «Я увидел здесь благодать Божью». Варнава остался увещевать новообращенных. «Превеликое число обращается к Господу. Нужно здравое учение. Отправляюсь в Тарс искать Савла».

То были тяжелые годы — из-за засухи. Всходы гибли без дождя. Дорожало зерно. Все труднее становилось прокормить тех, кто оставался в Иерусалиме. Мы как-то справлялись и не просили ничего у неверующих, но молились, чтобы Бог дал мудрости, как лучше распорядиться тем, что имеем.

И тут явились Варнава и Савл с ящиком, полным монет, пожертвованных верующими из язычников.

— Агав пророчествовал, что будет голод по всему миру.

Язычник — пророчествует от Бога? Мы изумились.

— Христиане Антиохии посылают эти деньги в помощь братьям и сестрам в Иудее.

Все мы, иудеи и язычники, были связаны любовью, которая превосходила наше понимание.

Голод действительно наступил — в правление Клавдия.

* * *

Гонения усиливались.


Царь Ирод Агриппа арестовал нескольких апостолов. В угоду иудеям он велел предать смерти от меча Иакова, брата Иоанна. Когда схватили Петра, мы попытались раздобыть сведения в надежде освободить его, но узнали, что он прикован на цепь в самой глубине темницы, находящейся под царским дворцом, и охраняют его четыре четверки стражников.

Чрезвычайно встревоженные, мы тайком собрались у Марии. Сын ее, Иоанн Марк, тоже был в Антиохии с Варнавой и Савлом. Мы обсуждали всевозможные планы, отчаянные и безнадежные. Было понятно: при таком количестве стражников никому не удастся пробраться в темницу, освободить Петра и вывести его оттуда живым. Петр был в руках Божьих — нам оставалось одно — молиться. И мы молились, час за часом, на коленях умоляя Бога сохранить его жизнь. Петр был нам всем как отец.

Город наводняли паломники, явившиеся на праздник Пасхи. Царь Ирод обещал вывести к народу главного ученика Иисуса, «рыбака — здоровяка» Петра. Мы знали: если не вмешается Бог, Петра распнут, как распяли Иисуса.

Мы молились, чтобы если Петра казнят, Бог воскресил и его, как Иисуса. Кто тогда посмеет отрицать, что Иисус — Мессия, Господь и Спаситель мира?

Сознаюсь, что даже не надеялся снова увидеться с Петром.

В дверь постучали. Кто бы это ни был, он знал наш условный стук. Мы послали служанку открыть, но она метнулась назад.

— Там Петр.

— Рода, ты в своем уме?

— Я узнала его голос.

— Как он может стоять у ворот, когда сидит на цепи в темнице?

Стук повторился, на сей раз еще настойчивей. Открывать пошли мы с Клеопой. Это был Петр собственной персоной, все тот же бесстрашный здоровяк! Смеясь от радости, мы распахнули двери и готовы были во весь голос крикнуть остальным, но ему хватило ума остановить нас:

— Меня будут искать.

И что за историю он нам поведал!

— Я спал между двумя стражниками и внезапно проснулся, как будто кто-то толкнул меня в бок. И там, прямо посреди моей камеры, стоял ангел Господень. От него шло сияние. Цепи упали с рук, дверь открылась. А я сижу! — Он расхохотался. — Ему пришлось поднимать меня: «Вставай скорее! Одевайся и ступай за мною». Так я и сделал. Мы прошли через стражу, к никто нас не заметил. Никто! Он вывел меня к воротам. — Тут Петр широко раскинул руки. — И они отворились! Сами собой! Мы вышли, прошли одну улицу, и ангел исчез. Я думал, что мне это снится! — Он снова разразился смехом.

Мы все тоже рассмеялись.

— Если тебе снится, значит, нам тоже!

— Мы должны передать остальным, что ты в безопасности, Петр.

— Потом, — сказал я. — Сначала надо вымести его из Иерусалима, пока Ирод не послал солдат его искать.

Ирод и вправду искал Петра, но поиски не дали никакого результата, и вместо него распяли двух стражников — за нарушение служебного долга — и оставили их тела гнить на Голгофе.

* * *

В Иерусалим возвратился Иоанн Марк, и Мария пришла ко мне поговорить. Ее муж знал моего отца.

— Сила, ему стыдно. Он считает себя трусом. Не хочет рассказывать мне, что случилось в Пергии. Может быть, тебе скажет.

Когда я пришел к ним домой, Иоанн Марк прятал взгляд.

— Это мать тебя позвала?

—Она посчитала, что тебе проще будет поговорить со мной.

Он схватился за голову.

—Я думал, смогу — и не смог. Струсил — как в ту ночь, когда стражники пришли за Иисусом. — Он поднял глаза на меня. — Я ведь убежал тогда. Ты знал об этом? Меня схватили, и я так вырывался, что моя одежда осталась у них в руках. И я убежал. Бежал и бежал. — Он закрыл лицо руками. — Пожалуй, я до сих пор бегу.

— Все тогда оставили Его, Марк. Я отверг Его — помнишь? И признал, только когда снова увидел живым.

— Ты не понимаешь! У меня была возможность доказать свою любовь к Иисусу, а я не смог. Павел хотел идти дальше. Я сказал Варнаве, что с меня хватит. Павел меня до смерти перепугал. Я хотел домой. Не очень-то по-мужски, верно?

— Кто такой Павел?

— Савл из Тарса. Он называет себя греческим именем, чтобы греки его слушали. — Он встал и принялся ходить взад вперед. — Он вообще никого не боится! В Пафе у тамошнего проконсула, Сергия Павла, был волхв чародей, еврей по имени Елима. Проконсул к нему прислушивался, и тот ему на нас наговаривал. Я думал, нас посадят в тюрьму. Мне хотелось убраться оттуда подобру поздорову, но Павел и слышать об этом не хотел. Он настоял, чтобы мы вернулись. Не желал слушать никаких доводов.

— И что?

— Обозвал Елиму мошенником! Тот, конечно, и есть мошенник, но заявить такое перед проконсульским судом? И этого было мало. Он еще сказал, что Елима — отъявленный лжец и сын дьявола. И вот, значит, Елима призывает на нас всяческие проклятия, а Сергий Павел багровеет на глазах. — Он шагал по комнате туда-сюда. — Он уже кликнул стражу, и я подумал: Ну все. Вот мне и конец. И тут Павел указывает на Елиму и говорит, что рука Господа против него и поразит его слепотой. И тот вдруг ослеп! Стражники так и отскочили от нас. А Елима мечется и зовет на помощь. — Иоанн Марк на мгновение замолчал. — Проконсул так побелел, что мне показалось, он прямо там и помрет. Но потом он стал слушать Павла. Боялся не слушать.

Иоанн Марк расстроено всплеснул руками.

— Он даже устроил пир, и Павел с Варнавой всю ночь проговорили с ним об Иисусе и о том, как он может спастись от грехов. А у меня было одно желание — поскорее унести оттуда ноги и вернуться домой!

— Так что, Сергий Павел уверовал?

Иоанн Марк пожал плечами.

— Не знаю. Он пришел в изумление. Значит ли это «уверовал»? Одному Господу известно. — Он фыркнул. — Может, он решил, что Павел — чародей посильнее Елимы.

— А как ты добрался до дома?

Он снова сел и сгорбился.

— Мы отплыли из Пафа. Когда прибыли в Пергию, я попросил у Варнавы денег на обратный путь. Он пытался меня отговорить.

— А Павел?

— Он только посмотрел на меня. — Глаза Иоанна Марка налились слезами. — Он думает, у меня нет веры.

— Он так сказал?

— Он мог и не говорить, Сила! — Он сложил руки на коленях, повесил голову. — У меня есть вера! — Плечи его затряслись. — Есть! — Он поднял взгляд, сердито защищаясь. — Только не такая, чтобы делать то, что он. Я не умею вести споры в синагогах или проповедовать толпам людей, которых никогда в жизни не видел. Павел свободно говорит по-гречески, как ты, а я начинаю запинаться, когда меня забрасывают вопросами. Не успеваю даже вспомнить стихи Писания на еврейском, куда уж там на других языках! — У него был несчастный вид. — Потом-то мне приходит в голову все, что можно было сказать, что нужно было сказать. Но уже слишком поздно.

— Господу можно служить и по-другому, Марк.

— Назови мне хоть что-нибудь такое, что я могу, чтобы это было хоть кому-нибудь нужно!

— Ты три года следовал за Иисусом и апостолами. Был в Гефсиманском саду в ночь, когда схватили Иисуса. Напиши о том, что видел и слышал. — Я положил руку ему на плечо. — Ты можешь посидеть, подумать, а потом все записать. Ты расскажешь всем о том, что делал для людей Иисус, о чудесах, которые ты видел.

— Это ты у нас книжник.

— Ты был при этом. А я — нет. Твое свидетельство очевидца поможет другим поверить истине: что Иисус — Господь. Он — Бог с нами.

Иоанн Марк призадумался:

— Иисус говорил, что пришел не для того, чтобы Ему служили, а чтобы другим послужить и отдать свою жизнь для искупления многих…

Заговорив об Иисусе, молодой человек изменился в лице. Он знал Господа лично — это приносило ему успокоение. Никто бы не усомнился ни в любви Марка к Иисусу, ни в мире, который давали ему отношения с Ним.

— Напиши о том, что знаешь сам, чтобы и другие могли узнать Его.

— Это я могу, Сила, но я хочу делать не только это. Не желаю больше убегать и прятаться. Мне хочется говорить людям об Иисусе — людям, которые никогда даже представить не могли такого Бога. Только я чувствую, что пока… не готов.

Я знал: придет день, когда Марк будет твердо стоять перед толпой и бесстрашно проповедовать об Иисусе — Спасителе и Господе всего сущего. И уверил его в этом. Богу еще понадобится его пламенное сердце служителя. Жизнь Марка, подобно моей, проходила в синагогах, у ног учителей. Но его прежняя ученость была чужда миру рынков и площадей, не простиралась до Кесарии и за ее пределы.

— Если хочешь проповедовать язычникам, Марк, тебе мало просто говорить на их языке. Ты должен научиться думать по-гречески. Чтобы это было для тебя так же естественно, как на еврейском или арамейском.

— А ты мне поможешь?

— С этого дня мы с тобой будем говорить между собой по-гречески.

Так мы и делали, хотя его мать кривилась всякий раз, слыша, как сын говорит на языке необрезанных язычников.

— Знаю, знаю, — воскликнула она однажды, позволив себе перед тем усомниться в моей мудрости на этот счет. — Если они поймут, кто такой Иисус и признают его Господом и Спасителем, то перестанут быть гоями; а будут уже христианами.

Бывало, старые предрассудки пытались взять верх над верой в учение Христа.

— В глазах Каиафы и прочих, мама, мы сами гои, не лучше греков и римлян, — вступил в разговор Иоанн Марк.

— Ты подслушивал у дверей!

— Тебя и так везде слышно. Старое прошло, мама. Христиан не разделяют ни народы, ни культуры, ни сословия.

— Умом-то я это знаю, а вот сердце порой не поспевает. — Встав на цыпочки, она положила руки ему на плечи. Он наклонился, и мать поцеловала его. — Вот тебе мое благословение. Ну, идите.

Она помахала вслед нам обоим.

Павел и Варнава писали нам из Антиохии Писидийской, где проповедовали в синагогах. Некоторые иудеи слушали и уверовали, многие — нет. Несколько таковых подговорили набожных женщин из влиятельных семей и начальников города и устроили беспорядки. Павел с Варнавой были изгнаны прочь.

«Куда бы мы ни пошли, везде за нами следуют некоторые иудеи, твердо решившиеся воспрепятствовать нам проповедовать Христа Мессию в синагогах…»

Даже когда они отправились в Иконию и проповедовали язычникам, эти враги явились и там, чтобы отравлять умы, выступая против Слова. Павел, как всегда, уперся накрепко:

— Мы останемся, доколе Богу будет угодно, и будем проповедовать Христа распятого, погребенного и воскресшего.

Они пробыли в Иконии долго, пока иудеи и язычники, объединившись, не составили замысел побить Павла камнями. Павел с Варнавой бежали в Листру, потом в Дервию. Невзирая на риск, они продолжали проповедовать. В Листре они исцелили калеку от рождения, и греки сочли их богами. Павел и Варнава пытались удержать народ от поклонения им, а иудеи, пришедшие из Антиохии, воспользовались этой возможностью настроить толпу против них.

«Толпа побила Павла камнями», — писал Варнава. — «Иудеи из Антиохии вытащили его тело за городские ворота и там бросили. Мы все собрались вокруг него и стали молиться. Когда Господь воскресил его, наш страх и отчаяние улетучились. Мы вернулись в город, и ни иудей, ни язычник не смел Павла и пальцем тронуть. Слава Господу! Друзья перевязали раны Павла, и мы отправились в Дервию и проповедовали там, а потом возвратились в Листру, чтобы помочь укрепиться верующим, назначить старших и увещевать наших братьев и сестер твердо держаться веры пред лицом испыта ний…»

Следующее письмо пришло из Памфилии. Они проповедовали в Персии и Атталии. Писали и другие. «Павел и Варнава вернулись на корабле в Сирийскую Антиохию…»

Эти сообщения весьма воодушевили Иерусалимскую церковь.

Однако не обошлось без неприятностей. В среду учеников вкралось лжеучение. По возвращении в Антиохию Павел с Варнавой обнаружили, что вере и язычников, и иудеев грозит опасность. Они отправились в Иерусалим, чтобы обсудить вопрос, успевший уже внести разлад в отношения между братьями.

— Некоторые христиане из Иудеев учат, что язычники должны обрезаться, чтобы спастись.

Все члены церковного совета в Иерусалиме были иудеи по рождению и соблюдали Закон всю свою жизнь. Каждый был обрезан на восьмой день после появления на свет. Каждый следовал установленной Богом системе жертвоприношений. Даже в свете распятия и вознесения Христа нелегко было отринуть законы, на которых мы выросли.

— Это же печать завета!

— Ветхого завета! — возражал Павел. — Мы спасены благодатью. Если мы требуем от этих язычников обрезываться, то возвращаемся к Закону, который сами никогда не могли исполнить. Христос освободил нас от этого бремени!

Никто из нас в совете не мог бы похвалиться таким наследием, как у Павла. Чистокровный иудей, из колена Вениаминова, фарисей и один из лучших учеников Гамалиила, он жил, строжайшим образом исполняя закон отцов, будучи горячим его ревнителем, что доказывало рвение, с которым он преследовал нас, пока Иисус не преградил ему путь на дороге в Дамаск. И вот этот самый Павел теперь стоит и яростно выступает против того, чтобы наложить иго Закона на христиан, обращенных из язычников!

— Братья, это ложное учение! Дух Святой уже явил себя через веру этих язычников. Вспомните Корнилия! — Глаза всех обратились на Петра, тот задумчиво кивал.

Павел и Варнава рассказали о чудесах и знамениях, происходивших среди греков в Листре, Дервии и Иконии.

— Истинно, эти события — достаточное доказательство, что Бог почитает их Своими детьми. — Павел распалялся все сильнее. — Бог их принимает. Как же можно хотя бы помыслить о том, чтобы вернуться назад к Закону, от которого освободил нас Христос? Никак!

Мы попросили Павла и Варнаву удалиться, чтобы помолиться и дальше обсудить это дело. Павел сверкнул глазами, но промолчал. Позже он признавался мне, что ему хотелось продолжать спор, но он понял, что Господь желает, чтобы он возрастал в терпении. Меня это сильно насмешило тогда.

Решение далось нам нелегко. Все мы были иудеи, и Закон Моисеев впитали с молоком матери. И все же Петр высказался за всех нас: «Мы все — без различия — спасаемся благодатью Господа Иисуса: и мы, и они». Однако оставались и другие опасения. Надо было дать новообращенным из язычников указания, чтобы они не позволили снова увлечь себя ко всякого рода распутству, присущему их культуре. Мне довелось путешествовать более, чем многим членам совета, так что я знал, о чем веду речь. Я насмотрелся языческих обрядов не меньше, чем мой отец, побывавший в Асии, Фракии, Македонии и Ахайе, и рассказывавший мне об увиденном. Нельзя было просто утверждать, что мы спасены благодатью, и на этом остановиться!

Иаков предложил компромисс.

Пока шло обсуждение, я исполнял роль секретаря и записал самые важные пункты, по которым было достигнуто соглашение. Необходимо было уверить христиан из язычников, что спасение дается по благодати Господа нашего Иисуса, и предостеречь их от употребления пиши, посвященной идолам, мяса удавленных животных и крови. А также от блуда. Все это могло быть их обычаем, когда они поклонялись ложным богам. Все согласились, что составить письмо надлежит нам с Иаковом.

— Кто-то должен доставить его на север, в Антиохию. чтобы никто не смел сказать, что его написали сами Павел пли Варнава.

Паков нужен был в Иерусалиме. Вызвался Иуда (также прозванный Варсавой) и предложил, чтобы я присоединился к нему.

— Раз письмо будет написано твоей рукой, Сила, тебе и идти — засвидетельствовать это. Тогда никто не усомнится в его происхождении. — согласился Петр.

О, как возбужденно забилось мое сердце! И в то же время затрепетало. Десять лет уж минуло с тех пор, как я в последний раз отваживался покинуть пределы Иудеи.

Пришло время сделать это снова.

* * *

Когда я готовился к путешествию с Иудой, Павлом и Варнавой, ко мне пришел Иоанн Марк. Он сделал большие успехи в греческом, стал более уверен в себе и твердо веровал, что Бог снова призывает его в Сирию и Памфилию. Молодой человек просил меня замолвить за него словечко перед Павлом, и я согласился.

Не ждал я столь резкого отказа от рьяного защитника благодати!

— Пусть остается в Иерусалиме и служит там! Он уже однажды был призван и убежал от Божьего призвания.

— Призван, но не готов.

— Сила, у нас нет времени нянчиться с ним.

— Он и не просит, чтобы с ним нянчились.

— И на сколько его хватит, прежде чем он опять соскучится по матери?

Сарказм его действовал мне на нервы.

— У него были и другие причины, Павел. Не только тоска по родным.

— Ни одна из этих причин не убедит меня, что это надежный человек.

Я оставил его в покое, решив вернуться к этому разговору завтра, чтобы у него было время поразмыслить. Варнава пытался меня предостеречь.

— Но таить обиду — это же грех, Варнава! — Мы быстро подмечаем чужие недостатки, не видя их в себе самих.

— Да, но дело в том, что Павел, более чем кто-либо, кого я знаю, руководим решимостью нести повсюду слово о Христе. Поэтому, он не всегда понимает людей, не столь к этому устремленных.

Пропустив мимо ушей его мудрый совет, я сделал новую попытку. Я решил не ходить вокруг да около.

— Ты так красноречиво говорил о благодати, Павел. А для Иоанна Марка у тебя ее нет?

— Я простил его.

Тон его вызвал у меня раздражение.

— Очень мило с твоей стороны!

Как легко забыть, что едкие слова только разжигают пламя гнева.

Павел посмотрел на меня. Взгляд у него был мрачный, щеки пылали.

— Он бросил нас в Пергии! Я могу простить, но не могу позволить себе забыть его трусость.

— Иоанн Марк — не трус!

— Я бы больше уважал его, если бы он сам говорил за себя!

Что бы я ни делал, все становилось только хуже.

* * *

Сразу же по прибытии в Сирийскую Антиохию я зачитал письмо Церкви. Христиане из язычников вздохнули свободно, узнав о постановлениях Иерусалимского совета. Некоторые же христиане из иудеев принялись спорить. Когда семя гордости уже пустило корень, вырвать его непросто. Мы с Иудой остались проповедовать учение о благодати Христовой всем, уверовавшим в распятие, погребение и воскресение Иисуса. Некоторые иудеи не желали слушать и ушли. Мы же продолжали наставлять тех, кто не обманывался человеческой гордыней, внушаемой добрыми делами. Мы надеялись утвердить их в вере, чтобы им устоять перед лицом гонений: мы ведь знали, что они приближаются.

Я часто слышал проповеди Павла. Он был великолепным оратором, подкреплявшим свою речь доказательствами из Писания. С какой легкостью он переходил с греческого на арамейский. В спорах никогда не уступал, но с помощью своего выдающегося ума завоевывал новые души — или же возбуждал ярость толпы! Не существовало вопроса, который поставил бы его в тупик.

Я начал понимать затруднения Иоанна Марка. Рядом с человеком, пережившим столь драматичное обращение, обладающим таким могучим умом и образованием, даже самый ревностный христианин мог почувствовать себя совершенно не приспособленным к служению. Если бы не преимущества, полученные мною в юные годы, возможно, это смутило бы и меня. Я не боялся Павла, но его пылкость нрава и всегдашняя уверенность в собственной правоте нередко раздражали и меня. То, что он на самом деле всегда оказывался прав, вызывало у меня уважение, но не способствовало привязанности. Только позже, ближе познакомившись с ним, я полюбил его, как брата.

* * *

Из Иерусалима пришло письмо.


Павел наблюдал, как я читаю свиток.


— Что случилось?


— Ничего. — Я скатал его, внутренне удивляясь, почему известие о том, что пора домой, так расстроило меня. — Нас с Иудой вызывают назад в Иерусалим.

— Когда уладишь там свои дела, возвращайся в Антиохию.

Его приказ меня озадачил. Мы мало разговаривали после спора, касавшегося Иоанна Марка. Хотя оба мы относились друг к другу с уважением и были едины в вере в Иисуса Христа, между нами всегда оставалась преграда. К тому же, чтобы разрушить ее, ни один из нас не прилагал больших усилий.

— Ты хороший учитель, Сила.

В ответ на эту похвалу я приподнял брови и наклонил голову.

— Ты тоже, Павел. — Я не льстил ему. — Никогда не слышал, чтобы кто-либо так продуманно и убедительно защищал дело Христово. Если бы вера шла от разума, весь мир бы уже уверовал, что Иисус — Господь.

— Нужно делать то, что Иисус повелел! Мы должны идти и научить все народы!

— И научите — вы с Варнавой. — Я слабо улыбнулся. — И другие, — добавил я, имея в виду Иоанна Марка.

— Ты хорошо подходишь для этого, Сила. В совете двенадцать членов, и они могут избрать еще кого-нибудь из знавших Иисуса и сопровождавших Его три года, когда Он проповедовал. Пусть совет бросит жребий, кто будет вместо тебя.

Всякому нравится считать себя незаменимым…

— Я не думаю…

— Не думаешь, что можно решать, не спросив Божьей воли? Я прочел ее на твоем лице, когда ты читал письмо, которое держишь в руках. Тебе больше по душе учить, чем управлять.

— Но об управлении я знаю больше.

— Когда мы утешаемся Богом, Он исполняет желание нашего сердца. Так говорит Писание. А твое желание — идти в мир и проповедовать. Ты что, будешь это отрицать?

— У каждого из нас свое место в теле Христовом, Павел. Я должен служить там, где во мне нуждаются.

Он хотел сказать что-то еще, но сжал губы. Покачал головой, развел руками и удалился.

Мы с Иудой вернулись в Иерусалим и в Совет. Я беседовал с Иоанном Марком и видел его разочарование.

— Я сам пойду в Антиохию и поговорю с Павлом. Может, тогда он увидит, что я уже не боюсь.

Я подумал, что это мудро. Молодой человек приходился родственником Варнаве. Возможно, Варнава уговорит Павла дать ему еще одну возможность. Что до моего собственного желания вернуться в Антиохию, я предоставил это Господу. Я знал, что найдутся и другие, кто может сопровождать Павла, люди с большей мудростью, чем у меня, способные сносить его крутой нрав. Но мне этого хотелось. Он будоражил мою веру. В его обществе невозможно было закоснеть в самодовольстве.

Через некоторое время, после того как Иоанн Марк покинул Иерусалим, из Антиохии пришло письмо для Петра и Иакова.

— Сила, Павел просит освободить тебя от обязанностей в Совете, чтобы ты мог отправиться с ним в Сирию и Киликию. Он хочет посетить основанные им церкви и посмотреть, как там дела.

Такая просьба удивила меня.

— А Варнава? Он что, заболел?

— Они с Иоанном Марком отплыли на Кипр.

Можно было себе представить, что произошло между Павлом и Варнавой. Павел так и не смягчился, а Варнава не мог позволить юному родственнику окончательно упасть духом. И правильно сделал.

Петр посмотрел на меня:

— Павел говорил с тобой об этом в Антиохии?

— Да. — Я почувствовал на себе пристальные взгляды. — Я сказал Павлу, что буду служить там, где во мне больше нуждаются.

Иаков изучал мое лицо.

— Ты ведь молился об этом, верно?

— Не переставая.

Члены совета начали обсуждение. Некоторые не хотели отпускать меня из Иерусалима. Мои способности к управлению приносили пользу Церкви. Но я знал: Павел прав. Мое место могут занять и другие — люди, проявившие силу характера и веры, выстоявшие в гонениях.

— Ты провел много времени в путешествиях, больше других, Сила. Ты будешь Павлу хорошим спутником. Чувствуешь ли ты призвание от Бога на этот труд?

— Да. — Я просил Господа, если это Его воля, дать мне явную возможность, — письмо Павла и решение Совета лишали меня последних сомнений.

Другие вопросы подождут, пока мы не встретимся с Павлом в Антиохии.

Мы помолились и прибегли к жребию. На мое место был избран Варсава. Это был честный трудолюбивый брат, многократно доказавший свою любовь к Иисусу и Церкви.

На следующее утро я отправился в Антиохию.

* * *

Павел приветствовал меня холодно:


— Это ты его прислал, так ведь?


Можно было не спрашивать, что он имеет ввиду. Все читалось на его лице. Неужели гнев его так велик, что помешает нам трудиться вместе?

— Иоанн Марк сказал мне, что намерен поговорить с тобой. Он думал, что тогда ты увидишь: он уже не так робок, как раньше. Однако, я так понимаю, что у нас все сложилось плохо.

— Неплохо. Для других. Но брать его с собой я не хотел.

Под другими он, конечно, разумел Варнаву.

— Почему?

— Я не знаю заранее, на сколько мы уходим, Сила. По меньшей мере, на год, может быть, и больше. Я не уверен, достанет ли ему посвященности.

— А Варнава с этим не согласился.

— Я в первый раз в жизни увидел, как он рассердился. Он настаивал, чтобы мы взяли Марка. Я отказался рисковать.

Я криво улыбнулся:

— Откуда ты знаешь, что у меня хватит храбрости идти до конца?

Под правым глазом у него дернулась жилка.

— В ту ночь, когда я вломился к тебе домой, и по моему наущению тебя избили и переломали в твоем доме все, что попалось под руку, ты ни разу не обругал меня — и не закатил истерику, пытаясь меня остановить. — Он встретился со мной глазами. — Я шел с намерением тебя убить, но то, как ты себя вел, остановило меня.

— Это Бог тебя остановил.

— Жаль, что Он не остановил меня раньше…

Я знал — он говорит о Стефане.

— Наше прошлое — груз, который мы оставили у Креста. — Чтобы между нами не было секретов, я рассказал ему о том, что сделал я.

— Ты хотя бы… никого не убил.

Я не смог сдержать улыбки:

— Павел, твое здоровое честолюбие видно невооруженным глазом, но давай не будем состязаться, кто из нас больше нагрешил!

Он как будто удивился, потом побледнел.

— Да! Мы все согрешили и лишены славы Божьей. Это истина, которую люди должны знать, чтобы понять, насколько нуждаются в Спасителе нашем Иисусе Христе.

То, с какой мукой он выговорил эти слова, сказало мне, что его фарисейское прошлое до сих пор оставалось для него испытанием веры. Ему было о чем сожалеть. Но разве все мы не испытываем порой угрызений совести о том, что оставили за спиной — о своей слепоте, о потерянных днях и годах, которые могли быть прожиты для Христа? Мы должны постоянно напоминать друг другу: мы спасены благодатью, не по делам. «Нет осуждения тем, кто во Христе Иисусе». Павлу нужно будет приводить на память его же собственные слова — часто. «Благодатью мы спасены через веру. И это не наша заслуга, это Божий дар». Бог избрал этого человека нести свидетельство, и его бурное прошлое, когда он был так уверен в собственной праведности, служило доказательством того, что Богу под силу преобразить всякого в новое творение и направить на новый путь.

Глаза его заблестели от слез.

— Мы омыты Его кровью.

— И облеклись в Его праведность!

— Аминь! — произнесли мы в один голос. И рассмеялись счастливым смехом свободных людей, связанных одной целью.

Павел схватил меня за руку.

— Мы с тобой поладим, друг мой.

И мы, правда, поладим. Но в этот момент ни один из нас еще не знал, какие нелегкие дни ожидают впереди нас обоих.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Прежде, чем отправиться в совместное путешествие, мы с Павлом решили выработать стратегию.

— Греки не знают Писания, — сказал он, — поэтому надо обращаться к ним так, чтобы им было понятно.

Я вспомнил, что мой отец говорил о том же в свое время и сказал об этом Павлу:

— Отец заставлял меня изучать логику и греческую поэзию. — Чтобы торговать лучше, чем греки, мне надо было научиться думать, как они.

Важным вопросом было то, что мы не хотели обременять едва вставшие на ноги церкви заботой о нас. У меня были кое-какие сбережения, которые могли нас выручить, но Павел настаивал, что надо самим зарабатывать на жизнь.

— И чем мы займемся?

— Я могу делать палатки — это наше семейное ремесло. А ты что умеешь?

— Переводить и писать письма.

Мы решили придерживаться главных торговых путей и центральных городов, — так больше шансов, что Слово быстрее распространится по империи. Начинать будем с синагог. Мы ожидали, что там нам окажут гостеприимство, как странникам, дадут кров и возможность проповедовать. Договорились поддерживать связь с Иерусалимским советом с помощью писем и гонцов.

— Даже если иудеи примут Благую весть, не будем забывать и проповедовать язычникам на площадях.

Агора — рыночная площадь — средоточие всей общественной, политической и деловой жизни во всяком городе — от Иерусалима до Рима. Где еще можно встретить в таком количестве людей, никогда не слышавших вести, которую мы несем?

Выработав такой план, мы отправились на север, по пути останавливаясь в сирийских церквях. Идти было тяжело. Я не привык странствовать пешим ходом. Каждая мышца в теле причиняла мне боль, и с каждым днем боль становилась все сильнее, но Павла что-то гнало вперед, и он гнал меня. Я не противился: мы оба понимали, что время коротко, и Христос может вернуться в любое время. Я знал, что еще достаточно молод, и тело мое успеет приспособиться к тяготам путешествия. Мы несли в сердцах самое важное слово на свете: путь спасения для всего человечества. Никакие неудобства не могли остановить нас.

Зато остановили грабители.

Это было по пути на север, в Таврских горах. На нас напали шестеро. Когда нас взяли в кольцо, я засомневался, доберемся ли мы с Павлом до Исса или Тарса. Один прижимал мне к горлу нож, а другой и это время обыскивал. Еще двое копались в вещах Павла в надежде найти что-нибудь ценное. Мне не следовало удивляться, когда ничего подобного там не обнаружилось. Он с первого дня говорил, что уповает лишь на промысел Божий. Я был не таким зрелым в вере, хоть и уверовал раньше Павла, и носил за поясом набитый деньгами кошелек, который разбойник сразу же приметил. В остальном, — кроме плаща и подаренного отцом пояса, а также чернильницы, футляра с тростниковыми перьями, да маленького ножичка, которым я пользовался, чтобы подчищать написанное и резать папирус, — взять с меня было нечего.

— Смотри-ка! — Негодяй схватил мой кошелек и потряс им. Он перебросил его своему предводителю, тот развязал и высыпал на ладонь динарии. Ухмыльнулся при виде немаленькой суммы, которой хватило бы нам на много недель.

Другой обыскал Павла.

— Ничего! — он с отвращением оттолкнул свою жертву.

— Может, у меня и нет денег, — дерзко заявил Павел, — но есть что-то гораздо более ценное!

— И что же это за ценность?

— Путь вашего спасения!

Разбойники загоготали. Один, выступив вперед, схватил Павла за горло, приставив к нему острый клинок.

— А как насчет твоего спасения, недоумок?

Краска бросилась Павлу в лицо.

— Даже воры и разбойники будут желанными гостями на пиру Господнем, если покаются.

Я видел, как мало им понравилось это утверждение, и мысленно взмолился, чтобы нам не закончитьсвое странствие с перерезанным горлом на пыльной дороге в горах. Но если уж так суждено, я решил не сходить в могилу безгласно:

— Иисус умер за все наши грехи: и за ваши, и за мои.

— Это еще кто такой — Иисус?

Я вкратце рассказал им обо всем, молясь, чтобы мои слова оказались подобны семенам, упавшим на добрую землю. Возможно, суровая жизнь так перепахала их, что почва готова принять семя.

— Я видел Его распятым — и встретил снова через четыре дня. Он говорил со мной. Преломил хлеб. Я видел его руки со шрамами от гвоздей.

— Через несколько месяцев он встал передо мной на дороге в Дамаск, — продолжил Павел, не страшась кинжала у горла. Он схватил бродягу за запястье и пристально взглянул ему в глаза. — Если ты оставишь меня лежать мертвым на этой дороге, знай, что я тебя прощаю.

Это прозвучало с такой искренностью, что тот так и уставился на него. Павел разжал руку.

— Я молю, чтобы Господь не вменил тебе греха.

— Отпусти его! — прорычал главарь.

Разбойник отпрянул в замешательстве.

— Держи! — предводитель шайки швырнул кошель с деньгами. Я поймал его, прижав к груди.

— Что ты делаешь? — зашумели остальные. — Нам нужны эти деньги!

— Чтобы их Бог потом гнался за нами? Нет уж! Тут пройдут и другие.

Так верю ли я в Божий промысел?

— Лови! — Я кинул кошелек обратно. — Считай, что это подарок от Господа, Которому мы служим. Лучше возьми это, чем ограбишь кого-нибудь еще и навлечешь на себя больший грех.

— Поосторожнее выражайся! — Грабитель взмахнул ножом.

— Господь видит твои поступки. — Павел шагнул вперед, вперив взгляд во всадника. — Эти люди идут по твоим стопам.

Тот беспокойно заерзал на лошади, держа мой кошель, будто ядовитую змею и сказал: — Тем, кто вас встретит в следующий раз, не очень-то понравится состояние ваших карманов.

Неожиданная озабоченность головореза нашим благополучием несколько ободрила меня. Страх Господень — начало всякой мудрости. Однако последующие его слова предвещали мало хорошего:

— Уведите их!

Нас отвели в горы. Лагерь их напомнил мне пустыню Ен-гадди, где Давид скрывался от Саула и его армии. Обильные источники, стоянка под защитой скал, женщины и дети, высыпавшие навстречу. Я совсем обессилел. Павел же проговорил с ними ночь напролет и на третий день нашего пленения крестил двоих.

Они проводили нас до прохода в горах, именуемого Киликийскими воротами.

— Иувал велел передать тебе это, — разбойник бросил мне кошель.

Бог благополучно перевел нас через горы. Перед нами расстилалась Киликийская равнина, покрытая изобильной зеленью, питаемой водами Кидна.

* * *

В Гарсе мы гостили у родных Павла и проповедовали в синагогах. Павел пришел сюда после встречи с Господом на дороге в Дамаск и провел какое-то время в уединении, прежде чем начать проповедовать о Христе. Семена, посеянные им, дали добрые всходы. Евреи приняли нас с радостью.

Дальше мы отправились в Дервию, город в Ликаонии, названный так из-за можжевельников, во множестве росших в его окрестностях. И там мы проповедовали в синагогах и встретились с Гаем, который стал хорошим другом, а позже и спутником Павла в путешествиях. Гай хорошо знал Писание и принял Благую весть раньше других.

Листра будила во мне трепет. В прошлый раз, когда Павел проповедовал в этой римской колонии, расположившейся вблизи безлюдного южного хребта, его побили камнями.

— Бог воскресил меня, — рассказывал Павел. — Я своими ногами вернулся в город. Друзья омыли мои раны и помогли нам с Варнавой бежать. — Он рассмеялся. — Думаю, боялись, что если останусь, мои враги убьют меня еще раз.

Это вовсе не казалось мне забавным. Однако вызывало любопытство. Много ли найдется людей, которые умерли и воскресли… — и могут рассказать об этом? Я спросил, что он помнит, — если помнит хоть что-нибудь.

— Не могу сказать, что я видел. Вышла ли моя душа из тела или оставалась в нем — не знаю. Одному Богу известно, как там оно на самом деле — только я каким-то образом оказался на третьем небе.

— И видел Иисуса?

— Видел небеса и землю, и все, что под ними.

Взволнованный, я продолжал донимать его вопросами.

— Господь говорил с тобой?

— Он сказал мне то, что уже говорил раньше. У меня нет слов, чтобы описать увиденное, Сила, но что я могу точно сказать: я был не рад, что вернулся. Это я точно помню. — Он задумчиво улыбнулся. — Единственный, кто мог бы понять мои ощущения, — это Лазарь. — Он сжал мою руку, на лице его застыло напряженное выражение. — Лучше не будем говорить об этом, Сила. В Листре кое-что знают об этом, но я не смею добавить ничего.

— Почему? — Мне казалось, что пережитое им подтверждает, что после упокоения тела жизнь продолжается.

— Людей скорее больше заинтересуют небеса и ангелы, чем решение пребывать с Христом в этой жизни.

Как я уже упоминал, Павел был мудрее меня.

Мне хотелось расспросить его еще, вытянуть из него все, что ему запомнилось, но я уважал его соображения. И не хотел даже гадать, что он станет делать в Листре.

— Искавшие твоей смерти будут чрезвычайно озадачены, если опять столкнутся с тобой лицом к лицу. — Пройдет он через Листру просто так или останется проповедовать — это ему решать. Я знал, что Бог откроет Павлу свою волю. Этот человек непрестанно молился о Божьем водительстве.

— Они будут озадачены. Послушают ли и поверят на этот раз — посмотрим.

Листра — это римская колония в объединенной провинции Галатия. Захолустье, пропитанное предрассудками, оказалось твердой почвой. Однако в результате нашего пребывания посеянные семена и там дали несколько нежных ростков. И нам встретился тот, кому предстояло вырасти, укрепиться и стать истинным столпом веры — отрок по имени Тимофей. Его мать Евника и бабушка Лоида были верующими. Отец же, язычник из греков, оставался ярым идолопоклонником.

Евника пришла ко мне и попросила с ней поговорить.

— Я боюсь подойти к Павлу, — призналась она. — Он такой суровый.

— Что тебя беспокоит?

— Моего сына здесь любят, Сила, но, как ты, наверное, догадываешься, он не может называться истинным евреем. — Она опустила глаза. — Когда ему исполнилось восемь дней, я отнесла его к раввину, но тот отказался его обрезать, потому что кровь нечистая. И его не пускают в синагогу. — Она теребила платок. — Я была молода и упряма. Вышла за Юлия против воли отца. Я сожалею о многом, Сила, — Евника подняла голову, в глазах ее стояли слезы. — Только не о том, что родила Тимофея. Он — самое большое благословение в нашей с мамой жизни.

— Чудесный мальчик.

— Мы видели Павла в прошлый раз. Когда его побили камнями… — Она напряженно сжала руки. — Сын только об этом и говорил после ухода Павла. Тимофей сказал, что если Павел когда-нибудь вернется сюда, он пойдет за ним хоть на край света. И вот Павел вернулся — и Тимофей так надеется! — Глаза ее опять увлажнились. — Павел — фарисей, ученик великого Гамалиила. Что он скажет, если Тимофей подойдет к нему? Я не вынесу, если моего сына опять оттолкнут, Сила. Просто не смогу.

Я положил руку ей на плечо. — Такого не будет.

Павел, у которого не было ни жены, ни детей, полюбил этого юношу, как собственного сына.

— Мать и бабка хорошо его наставили. У него смышленый ум и сердце, открытое для Господа. Смотри, как жадно он впитывает Слово Божье, Сила. Богу он пригодится.

Я соглашался, но кое-что заботило меня.

— В свое время, Павел. Но пока ему всего тринадцать лет, и он от природы молчалив. — Я боялся, что Тимофей, подобно Иоанну Марку, окажется слишком юн, чтобы оторваться от семьи. — Он думает, прежде чем говорить.

— При людях он немного стесняется.

— Разве можно придумать лучший способ перерасти эти черты, чем пойти с нами по другим городам проповедовать Евангелие? Он научится смело разговаривать с незнакомцами.

Жаль, что Павел не поддержал таким же образом Иоанна Марка — но я не стал напоминать ему об этом. Оба юноши были чем-то похожи по складу, но Павел, казалось, упорно решил этого не замечать.

— Столкнувшись с преследованиями, он может смутиться еще больше. — И еще у меня не выходило из головы то, что рассказала Евника, но я не знал, насколько можно открыть это Павлу, не рискнув поставить ее в неудобное положение.

Павел твердо взглянул на меня. — Он моложе Иоанна Марка, зато покрепче в вере.

Опять этот сарказм. Я ощутил, как кровь бросилась мне в лицо, и с трудом удержал язык. Всякий раз, когда кто-нибудь вступал с Павлом в спор, это было обречено на заведомое поражение, в полемике ему не было равных. В нашем же случае это означало бы лишь сыпать соль на старые раны. В споре об Иоанне Марке пострадали бы мы оба.

Спустя несколько часов Павел заметил:

— Возможно, я несправедлив.

Возможно?

— Иоанн Марк с пользой употребил время, которое провел в Иерусалиме.

Какое-то время Павел хранил молчание, но я видел: его терзает наше несходство мнений.

— Пойдет ли Тимофей с нами или останется — в любом случае ему придется столкнуться с преследованиями, — наконец вымолвил он. — Может, с нами он будет в большей безопасности, чем дома. Кроме того, тут уже есть кому пасти церковь, Сила. От Тимофея будет куда больше пользы где-нибудь в другом месте.

Я понял, что мне все же придется высказать все свои опасения.

— Хоть он и замечательный юноша, Павел, у нас будут с ним одни неприятности. Ты же сам бывший фарисей. Ты так же прекрасно понимаешь, как и я, что ни один еврей его слушать не будет. Какая бы у него ни была здесь распрекрасная репутация, в любом другом месте они будут видеть в нем язычника — из-за отца. Тимофей не обрезан, поэтому нечист в их глазах. Мы с тобой оба согласились, что с людьми надо говорить понятным им способом. Как же можно брать его с нами? Его не пустят ни в одну синагогу! Ты не хуже меня знаешь, что если мы попытаемся провести его с собой, начнутся беспорядки. Если мы будем с Тимофеем, Благую Весть никто не услышит. Пусть он пообтешется здесь, уча язычников.

Павел прикусил губу, задумчиво прищурился:

— По-моему, надо напрямую выложить все Тимофею. Посмотрим, что он на это скажет.

Тимофей сам предложил решение.

— Так обрежьте меня. Тогда никто не сможет запретить мне ходить в синагогу.

Храбрость мальчика и его готовность преодолеть любое препятствие целиком и полностью склонили меня на его сторону. Павел все устроил, и через неделю, когда Тимофей выздоровел и был готов пуститься в путь, мы созвали церковных старейшин из Листры и Иконии. Все возложили руки на Тимофея и молились, чтобы Дух Святой наделил его дарами пророчества и руководителя. Его мать и бабушка плакали.

Я видел, как тяжело далось расставание обеим женщинам. Вместе они вырастили Тимофея в страхе Божьем, а теперь отдавали его Господу: это была их жертва благодарения Иисусу Христу. Тимофей служил им отрадой и утешением. Их любовь к Господу и Закону подготовила путь для того, чтобы все они с верой приняли Благую Весть.

— Бог пошлет тебя туда, куда Ему будет угодно, сын мой.

Тимофей выпрямился.

— Скажите отцу, что я буду продолжать молиться о нем, — голос его сорвался под напором чувств.

— Мы тоже, — Евника коснулась рукой его щеки. — Может быть, благодаря любви к тебе в один прекрасный день откроется его сердце.

Мы все надеялись. И молились.

* * *

Втроем мы путешествовали из города в город. Много часов провели у походных костров за разговорами об Иисусе. Я рассказывал Тимофею все, что знал сам, удивляясь, как ясно сохранилось в памяти учение Христа — это доказывало, что Святой Дух обновляет мой разум. Мы с Павлом проповедовали всегда и везде, при всякой возможности. Проповедовал и Тимофей, хотя порой так волновался, что при приближении к синагоге у него случалась рвота от нервного напряжения. Когда мы вместе трудились в Коринфе, я не раз замечал, что ему плохо, и позже слыхал от Павла, что даже после многих лет служения Тимофей все еще страдал желудком. Я уверен, что во многом такое недомогание было обусловлено его великой любовью к Ефесской пастве. Тимофей всегда до боли переживал за людей, вверенных его попечению, даже если это были волки в овечьей шкуре.

Однако я отвлекся.

Поначалу Тимофей просто стоял около нас, молчаливо поддерживая и вступая в разговор, только если ему задавали вопрос напрямую. В своих речах он обнаружил замечательную мудрость, дарованную ему Богом. Особенно он был полезен, когда надо было учить самых юных. Тогда как детей порой пугала горячность Павла и отталкивала моя серьезность, за Тимофеем они ходили по пятам. Мальчишки считали его храбрецом и бывалым путешественником, девочки — красавцем. Я посмеивался, видя, как они окружают его, сперва из любопытства, позже — из самого сердечного расположения.

Павел же беспокоился:

— Сила, это не смешно. Подобное восхищение рождает искушение и грех. — Он много наставлял Тимофея о том, как сохранять чистоту и взбегать соблазна.

— С молодыми обходись, как с сестрами.

— А со старшими?

— Со старшими? — Павел запнулся. Посмотрел на меня.

Я кивнул. Не раз я наблюдал, как какая-нибудь женщина приближается к Тимофею с явным намерением его обольстить.

— Никогда не оставайся наедине с женщиной, Тимофей. Ни с молодой, ни со старой. Женщина для мужчины — искушение. С теми, кто старше, обращайся почтительно, как с собственной матерью и бабушкой.

Павел продолжал в упор глядеть на меня.

— Ты еще что-то хочешь сказать?

— Нет.

Позже он отвел меня в сторону.

— Мне никогда не приходило в голову с просить: у тебя бывают проблемы с женщинами?

Я расхохотался.

— Павел, у всех мужчин бывают проблемы с женщинами. В той или иной форме. Но будь уверен — я следую своему собственному совету.

— Жаль, что он так хором собой!

Бог и впрямь одарил этого юношу красотой. Но насколько мне известно, Тимофей не забыл наши наставления. Никогда мне не пришлось слышать ни от кого ни единого слова, позволявшего усомниться в его благочестии.

* * *

Сила убрал тростниковое перо в футляр и стал думать о Диане. Стоило ей взглянуть на него, у него всякий раз перехватывало дыхание и замирало все внутри. Это что, влюбленность? Но разве мог он влюбиться, зная ее так мало? И этот мальчик, Куриат… Похоже, он привязался к нему, совсем как Павел — к Тимофею. Женщина и мальчик заставляли Силу задумываться о том, каково было бы иметь жену и собственных детей — сына, которого можно воспитать для Господа.

У многих учеников были жены и дети. Сыновья Петра остались в Галилее. Дочь вышла замуж, родила детей и вместе с мужем перебралась в другие края.

Павел решительно отвергал для себя всякую возможность женитьбы и воодушевлял других следовать его примеру.

— Надо оставаться в том положении, в Каком Бог нас призвал. Я был холост, когда Иисус избрал меня на служение Ему, таковым и останусь. И тебе то же скажу, Сила. Нам нельзя распыляться.

Сила с ним не соглашался:

— Петра жена никогда не отвлекала ни от любви ко Христу, ни от преданного служения Господу. Она разделяет его веру. Служит ему спутницей. Утешает его, когда он выбивается из сил. А Прискилла и Акила — ты только посмотри, как много они сделали. Они вместе несут иго Христово.

— Петр уже был женат, когда встретил Иисуса! И Акила с Прискиллой — тоже.

— Бог сказал: «Нехорошо человеку быть одному».

Павел сердито сверкнул глазами:

— Что, есть какая-то женщина, на которой ты хочешь жениться? Ты поэтому споришь?

Сила чуть не стукнул кулаком от досады.

— Нет!

— Тогда к чему этот разговор?

— Не каждый призван к безбрачию, Павел. — Сила говорил тихо, но твердо. — Ты сам себя не слышишь, но иногда в твоих устах это звучит так, будто безбрачие — новый закон для церкви.

Павел открыл было рот, чтобы возразить. Раздраженно фыркнув, вскочил на ноги и отошел от костра. Довольно долго он стоял в темноте и смотрел на звезды. Потом вернулся к костру.

— Кого ты имел в виду?

Сила назвал две пары, которые недавно подходили к нему.

— Они молоды. Их чувства пройдут.

— Ты имеешь ввиду, что они задавят их из послушания тебе?

Глаза Павла снова потемнели. Сила по-петушиному вскинул голову и с вызовом глядел на него.

— Время коротко, Сила, и нельзя терять его, пытаясь кому-то угодить.

— Я скажу это Тимофею в следующий раз, когда он постарается оправдать твои ожидания.

— Писание говорит, что женившийся должен целый год оставаться дома и угождать жене! А я говорю, что мы должны все время, какое только у нас остается, посвятить благовестию о Христе.

— Вот именно. Ты говоришь.

— Мы несем слово жизни! Что может быть важнее?

— Ничего. Но его не обязательно нести в одиночку.

— Мы и не несем в одиночку. Путешествуем по двое.

— Двое могут быть мужем и женой.

В глазах Павла полыхнул огонь.

— Может быть, Господь вернется завтра, Сила. Нам ли посвящать себя чему-то или кому-то помимо благовестия?

— Если мы никого не любим, Павел, что толку в наших расчудесных проповедях?

— Ты говоришь не о любви, а о похоти!

— Мы сейчас спорим ради победы в споре, или ради тех в теле Христа, кто ведет борьбу с самим собой? Это реальная жизнь, Павел. Кто-то призван жениться и завести детей. Будешь учить их, что этого нельзя, потому что ты сам признан остаться безбрачным и посвятить всю жизнь проповеди евангелия?

— Сейчас нет времени жениться!

— Так тебе известно, когда придет Христос? Ты это хочешь сказать? Сам Иисус говорил, что не знает! Знает один Отец!

Сила сделал глубокий вдох, осознав, что в гневе повысил голос. Гнев — никчемный помощник. Но Павел бывал таким твердолобым, таким категоричным!

— Павел, Бог призвал тебя быть странствующим проповедником. Позже он призвал и меня — сопровождать тебя. Каждый из нас призван к своему делу и на свое место. Ты же сам так проповедовал.

— Все — к созиданию Тела…

— Да. К созиданию! А если все откажутся жениться и иметь детей, даже если для них есть на это воля Божья, кто от нас останется через одно поколение?

Павел отодвинулся от огня и нахмурился.

Сила развел руками.

— Брак — Божье творение, Павел. Господь освятил супружеские отношения. — Он пожал плечами. — Наверное, вопрос не в том, вступать ли в брак мужчине и женщине, а в том, как им вести себя в браке. Что должен христианский брак показать миру? Любите друг друга. Что это означает помимо плотских отношений? Петр и его жена — такой хороший пример для многих…

Несколько месяцев они обсуждали вопрос супружества и молились, чтобы Бог наставил их, как учить об этом. Куда бы они ни шли, везде видели, как необузданные страсти могут сгубить жизнь. На таких страстях и строилось идолопоклонство.

Сила снова взял перо, покрутил его между пальцами. Когда умер отец, у него не было времени думать о женитьбе. Девушку, которая предназначалась ему в жены, отдали другому — с его благословения. Потеря не уязвила его сердца. Он почти не знал ее.

Диану же ему хотелось узнать ближе, и из-за таких чувств он изо всех сил старался ее избегать.

Но она была на каждом собрании, сидела неподалеку, такая внимательная… Он пытался не смотреть в ее сторону, но глаза сами искали ее. А ее улыбка…

Нельзя было позволять себе раздумывать о ней. Это навевало мысли о том, что могло бы быть — и было совершенно невозможно.

Смешав новую порцию чернил, Сила отложил свой свиток и допоздна переписывал письма Петра. Лишь потом он дал себе снова унестись в прошлое.

* * *

Мы с Павлом собирались идти в Асию, но в наши планы вмешались римские пехотинцы, остановив нас на дороге и заставив нести свою поклажу. На расстояние, положенное по римским законам, — сверх того они не требовали. Но мы усмотрели в этом возможность поведать им об Иисусе и проводили их до самой границы с Мисией. Мы молились, чтобы Бог указал нам, желает ли Он, чтобы мы направились в Асию через горы, но вместо этого Дух Святой увлек нас на север, а потом — на восток, — вдоль границы с Вифинией, и далее — в Троаду.

Мы понимали, что Господь привел нас в этот город. В Троаде, лежащей к юго-западу от древней Трои, сходятся все морские пути северо-западного побережья Асии. Эта римская колония выросла благодаря близости к устью Геллеспонта. Горожане устроили хорошую гавань, где суда находят укрытие от северных ветров. Троада — главный порт, откуда отплывают корабли в Македонию, в Неаполь: оттуда можно по суше добраться до Рима. Из Троады благая весть могла легко распространяться в любом направлении.

В Троаде мы познакомились с врачом Лукой. Павлу нужна была мазь, и нам посоветовали обратиться к нему. И какого же замечательного друга обрели в его лице не только мы с Павлом и с Тимофеем, но и прочие братья и сестры! Он оставил свою врачебную практику и стал нашим спутником. Едва он уверовал во Христа, как Дух Святой тут же вложил ему в сердце целенаправленно собирать факты и свидетельства о рождении, учении, чудесах, смерти, погребении и воскресении Иисуса. Но всякое время, если только Лука кого-нибудь не лечил, его можно было застать корпевшим над своими записями.

Во время нашего пребывания в Ефесе Лука часами беседовал с матерью Иисуса Марией и апостолом Иоанном, у которого она жила. Успел встретиться с Лазарем и его сестрами до отплытия в Тарс. В Иерусалиме расспрашивал Иакова и еще нескольких учеников. Если он, в конце концов, допишет свою историю, церковь может быть убеждена в ее достоверности.

В Троаде у Павла было видение:

— Мне является муж-македонянин и взывает: «Приди в Македонию и помоги нам!»

Вчетвером мы отплыли в Самофракию и на другой день достигли Неаполя. Остановившись там лишь на время, необходимое для еды и отдыха, мы направились в Филиппы.

Мы были взволнованы в предвкушении того, что намерен сотворить Господь: через Филиппы, процветающую римскую колонию, проходила знаменитая Эгнатиева дорога, стратегический путь, соединявший Рим с восточными землями. Именно по нему новости передавались с одного конца империи в другой. Из Троады весть разнесется по морю, из Филипп — по суше.

Несколько дней мы искали синагогу.

Павел приуныл.

— Наверное, мы единственные евреи во всем городе.

Ведь для того, чтобы основать синагогу, требовалось лишь десять почтенных отцов семейств.

В субботу мы вышли за город в поисках места для молитвы под открытым небом, у реки. Подходящее место обнаружилось на пересечении дороги с рекой Гангит. Но там уже молились несколько женщин. Пока мы с Лукой и Тимофеем медлили в нерешительности, Павел зашагал к берегу.

— Пошли, — махнул он нам.

Одна служанка при виде Тимофея шепнула что-то на ухо подруге, та захихикала.

Первой инициативу проявила женщина в народном платье с пурпурной отделкой. Шикнув на девчонок, она поднялась и смерила Павла властным взглядом.

— Мы — еврейки и ищем тихое место для молитвы нашему Богу.

Я воспринял эти слова как просьбу удалиться и оставить их в покое. Но Павла не так-то легко было поколебать.

— Мы тоже евреи — сказал он. — Эти двое — мужи, чтущие Бога. — Он представил каждого из нас. — Мы принесли вам Благую весть.

Женщина нахмурилась.

— Что за «благая весть»?

— Мы — последователи Мессии, Господа нашего Иисуса. Он был распят, погребен и по прошествии трех дней воскрес из мертвых. Этот человек, — он указал на меня, — много раз встречал Иисуса — и своими глазами видел, как Он вознесся на небо.

— Прошу вас, — она сделала жест рукой, усаживаясь на дорогое вавилонское покрывало, — присоединяйтесь к нам.

Лука с Тимофеем продолжали стоять.

— Вы все! — она улыбнулась. — Я Лидия из Фиатир. Торгую в Филиппах. Продаю пурпурные ткани. А это мои служанки — все достойные девушки. — Она зацепила острым взглядом ту, что украдкой придвинулась поближе к Тимофею, и постучала ладонью рядом с собой. Девушка повиновалась.

— Расскажите нам еще об этом Иисусе, — попросила Лидия.

Что мы и сделали с большим удовольствием. Она слушала очень внимательно и верила каждому слову, как и все ее спутницы.

— Что мешает нам креститься прямо здесь? — хотела знать Лидия. — Сегодня?

Павел рассмеялся.

— Ничего!

Молоденькие девушки веселились, плескали из реки друг на друга, а Лидия, исполненная величественного достоинства, стояла на берегу, ожидая, пока с нее стечет вода.

— Идемте ко мне домой. Там хватит места, живите у меня, сколько захотите.

Павел покачал головой.

— Спасибо за такое щедрое предложение, Лилия, но мы не хотим вас стеснять.

— Павел, у меня большой дом.

— Я уверен, даже здесь, в Македонии, соседей будет интересовать, что делают у вас дома незнакомые мужчины.

Лидия отмела это соображение одним взмахом руки.

— Если вы действительно признали меня верной Господу, приходите и живите в моем доме. Соседи меня знают, и я-то уж постараюсь, чтобы узнали и вас поскорее. И вы расскажете им, что рассказали мне.

У Лидии действительно был большой дом, и она обращалась с нами, как с самыми почетными гостями. Через несколько дней в доме у нее образовалась маленькая церковь. Часто мы возвращались на берег реки крестить новообращенных и проповедовать тем, кто останавливался, чтобы посмотреть на это зрелище.

А потом начались неприятности — как всегда бывало, когда к Христу обращались многие.

Однажды из города увязалась за нами молодая рабыня. Она выкрикивала каждому встречному:

— Эти люди — рабы Бога Всевышнего! Они возвещают вам путь ко спасению!

Павел остановился и в упор посмотрел на нее.

Лидия покачала головой.

— Оставь ее, Павел. Скажешь ей что-нибудь — нам всем будет плохо. Это известная прорицательница. Ее хозяева — люди влиятельные в этом городе, и ее прорицания приносят им немалый доход.

Я оглянулся на девушку.

— Сейчас она говорит правду.

— Но не в любви, — заметил Павел.

Рабыня сопровождала нас до самых городских ворот. Она корчила гримасы и дергалась всем телом, указывая на нас:

— Эти люди — рабы Бога Всевышнего…

Несколько человек, пошедших, было, за нами, побоялись пройти мимо нее и отстали.

На следующий день девушка появилась снова. На этот раз она вышла за ворота следом за нами и встала на дороге у берега. Павел пытался проповедовать, но она все кричала, не давая никому прислушаться ни к Павлу, ни к нам с Тимофеем. Все внимание присутствующих было занято ею — этой бедной одержимой девушкой.

Когда она в очередной раз увязалась за нами, мы все же попытались подойти и заговорить с ней. Она убежала в дом одного из своих хозяев.

— Хочешь встретиться с ней — плати, — заявил Павлу сторож.

— Я не прорицания слушать пришел, а с ней поговорить.

— Никому не дозволяется говорить с ней, не заплатив вперед господину.

Мы размышляли, что делать.

— Остается только не обращать на нее внимания, — предложил я, — и надеяться, что когда-нибудь ей это надоест.

— А тем временем наши братья и сестры остаются без назидания. — Давайте по-прежнему собираться у меня в доме.

— Там и так уже слишком тесно, Лидия. На реке может собраться гораздо больше народа.

— Если вы попробуете ее приструнить, это принесет нам всем одни неприятности.

Изо дня в день рабыня преследовала нас с громким криком. Я видел ее лицо, искаженное мукой и злобой, и вспоминал Марию Магдалину, из которой Иисус изгнал семь терзавших ее бесов. Я молился, но она продолжала неотвязно сопровождать нас.

Мне было жаль девушку — Павел же негодовал все сильнее.

— Эти крики и вопли портят все дело. Нечистый дух не дает нам учить, а остальным — слушать Божье Слово!

И однажды, когда она бежала за нами по пятам с яростными криками, Павел резко обернулся к ней.

— Молчи, бес! — Он ткнул в нее пальцем. — Именем Иисуса Христа повелеваю тебе выйти из нее и никогда не возвращаться!

На мгновение девушка застыла с широко раскрытыми глазами, потом издала глубокий вздох. Я успел подхватить ее, не дав ей рухнуть на землю. Люди подбежали, столпились вокруг.

— Она умерла?

— Он убил ее!

— Она жива, — возразил Лука. — Расступитесь, дайте ей побольше воздуха!

Она приподнялась, лицо ее разгладилось в удивлении.

— Он ушел, — детский голос звучал ошеломленно и с надеждой.

— Да, — я помог ей твердо встать на ноги. — Нечистый дух ушел.

Глаза ее налились слезами.

— Он вернется.

Павел положил ей руку на плечо.

— Нет. Если ты уверуешь и исповедуешь Иисуса своим Господом, он наполнит тебя Святым Духом, и никакой демон больше не сумеет тобой завладеть.

— А кто это — Иисус?

— Пропустите! — донесся до нас голос через толпу. — Прочь с дороги!

К нам протолкался мужчина. Одного взгляда на лицо девушки хватило ему, чтобы не на шутку встревожиться.

— Что вы натворили? — Он схватил девушку за руку и подтащил к себе. — Что вы с ней сделали?

Все разом зашумели.

— Они изгнали демона!

— Этот человек велел ей замолчать.

— Он вызвал из нее духа!

Мужчина толкнул девушку к Павлу.

— Зови его обратно!

— Иисус… — девушка зарыдала, закрыв лицо руками. — Иисус!

— Заткнись, девчонка. Не время. — Он обжег Павла взглядом. — Делай, что я сказал.

— Никогда.

— Ты испортил ее и заплатишь за это!

Появились и другие, заявлявшие своя права в рабыню, и вместе с ним накинулись на Павла.

— Сделай, как было, иначе подадим на тебя в суд!

— Мы жили на доход от нее!

С криками они схватили нас. Тычки и пинки свалили меня на землю. Меня куда-то потащили, краем глаза я увидел Павла, у него были в кровь разбиты губы. Тимофей и Лука пытались нас защищать. но их оттолкнули:

— Убирайтесь отсюда! Не лезьте не в свое дело!

Хозяева рабыни не слишком нежно приволокли нас на торговую площадь:

— Эти люди нанесли вред вашему имуществу!

Городские чиновники попробовали утихомирить наших недругов, во те распалялись все больше.

— Зовите главного магистрата. Он знает девицу. Она несколько раз делала ему благоприятные прорицания. Скажите ему, что из-за этих евреев она утратила пророческий дар! Он рассудит в нашу пользу!

Когда появился магистрат, они завопили еще громче, и в чем только они нас ни обвиняли!

— Эти евреи возмущают наш город! Вы знаете, сколько от них бед, и вот они еще явились сюда и насаждают обычаи, которых нам, римлянам не следует ни принимать, ни исполнять!

— Неправда! — выкрикнул Павел.

Я рванулся из рук, цепко державших меня.

— Дайте нам объяснить дело! — Меня тут же ударили по голове.

Тот, кто первым пришел за девушкой, крикнул:

— Это запрещено, ибо римским гражданам не позволяется следовать никакой религии, не разрешенной императором!

— Император Клавдий изгнал евреев из Рима, потому что они приносит несчастья…

— Они говорят плохо о наших богах!

Их ненависть к нам перекинулась на всех евреев.

— Мы говорим только о Господе Иисусе Христе, Спасителе… — крикнул Павел.

— Они сеют смуту!

Магистрат приказал нас бить.

Я воззвал к толпе:

— Господь прислал нас к нам с Благой вестью…

Никто не слушал.

— Покажите им, что будет с евреями, которые чинят беспорядки!

В меня вцепились руки. Они тащили, толкали, дергали, сорвали со спины одежду, меня растянули и привязали к столбу. От первого же палочного удара тело пронзила дикая боль, и я закричал.

Раздался голос Павла.

— Господь послал нас к нам с Благой вестью! Иисус есть Господь! Он дает спасение… — на него посыпались удары.

Второй и третий удары чуть не вышибли из меня дух. Я впился ногтями в столб, извиваясь на веревках, но спасения от боли не было. Мы с Павлом висели бок о бок, тела наши корчились при каждом ударе. Хватая воздух разинутым ртом, я вспомнил Иисуса на кресте. «Отче, прости им», — молился Иисус. — «Они не ведают, что творят».

Я изо всех сил зажмурил глаза, стиснул зубы и стал молиться, чтобы все поскорее закончилось.

Я потерял счет ударам, так что не знаю, сколько нам досталось, прежде чем магистрат приказал отвязать нас и отвести в темницу. Павел был без сознания. Я испугался, что они его убили. Мне захотелось умереть. Боль раздирала тело при каждом движении.

Нас притащили к тюремщику.

— Стереги их крепко! Если сбегут, головой ответишь!

Тот приказал спустить нас во внутреннюю темницу. Нас швырнули на холодный камень и забили ноги в колодки. В нос ударил отвратительный запах человеческих нечистот, мочи, липкого пота — спутника страха. Запах смерти. Я ощутил спазм в горле. Попытался приподняться, но снова лишился чувств. В спине пульсировала жгучая боль. Ослабев, я не в силах был пошевелиться и лежал в луже собственной крови.

Рядом неподвижно распростерся Павел.

— Павел! — Он пошевелился. Я со слезами возблагодарил Бога. Протянул руку и осторожно взял его за запястье.

— Это закончилось!

Он со стоном повернул ко мне голову.

— Когда-то тебя избили из-за меня. Может, это мой случай искупить вину.

— Пожалуй, я бы с тобой согласился, если бы со мной самим не обошлись точно также. — Я с трудом ухмыльнулся. — И, насколько я помню, ты всего лишь пару раз пнул меня ногой. Никаких деревянных палок вроде не было.

— Не стану с тобой спорить.

Я издал смешок и сморщился:

— Это большое облегчение.

Сжав зубы, я втянул в себя воздух и постарался сесть. Звякнули цепи — это Павел медленно следовал моему примеру. Наклонившись вперед, обхватив руками колени, мы дождались, пока боль в израненных спинах не утихла до такой степени, что можно было нормально дышать.

— Благодатью Божьей мы участвуем в страданиях Христа. — Павел поднял голову. — А у нас тут компания…

Сквозь решетку нашей камеры я увидел других узников темницы — безмолвных людей с темными пустыми глазами, без всякой надежды ожидающих конца своих испытаний.

Павел улыбнулся мне.

— Даже в темнице Бог открывает нам возмож ности.

И он стал проповедовать.

— По великой Божьей милости, Он омыл наши грехи, даровав нам возрождение и новую жизнь посредством Духа Святого, который Он излил на нас обильно через Спасителя нашего Иисуса Христа.

Я почитал за честь страдать за имя Христово, сделавшись, в какой-то мере, причастным к страданиям, которые мой Господь претерпел за меня. И считал честью страдать вместе с Павлом.

И мы пели песни избавления — в темноте — и смеялись, потому что эта мрачная дыра, обитель горя человеческого, наполнялась их звуком. Мы радовались своему спасению, избавлению от греха и погибели, уверенности в Божьих обетованиях и в вечной жизни. Наши голоса взлетали и крепли, доносились к стражникам через каменные коридоры. Те не приказывали нам замолчать. Здесь, в темнице, мы обрели слушателей. Пусть их сковывали цепи, зато не отвлекали крики одержимой. Жадно и сосредоточенно внимали они единственной надежде для заживо погребенных в этом земном аду.

Один признался, что участвовал в убийстве. Павел сказал, что он — тоже — и рассказал, как Бог простил его, изменил и направил по новому пути.

Другой утверждал, что невиновен. Когда-то я мнил себя невиновным и безупречным. Я сказалему, что все люди — грешники, и каждому нужна благодать.

А в полночь случилось землетрясение, поколебавшее основание темницы. Камни заскрежетали друг об друга, нас окутала пыль. Люди завопили от ужаса. Темничные двери распахнулись. Цепи сами собой упали у нас с ног, как будто их разорвала незримая рука.

— Что это? — кричали люди в замешательстве, боясь на что-то надеяться.

— Это Господь! — отвечал Павел. — Оставайтесь на месте. Только доверьтесь Ему!

Раздался топот бегущих ног, и моему взору предстал тюремщик. Лихорадочно оглядевшись, он с ужасом разглядел отворенные решетки и извлек из ножен меч. Когда он стащил нагрудник, мы поняли, что он хочет сделать. Он предпочитал лучше умертвить себя собственноручно, нежели быть распятым за неисполнение служебных обязанностей. Он думал, что все мы бежали!

— Стой! — громко воскликнул Павел. — Не губи себя! Не причиняй себе вреда! Никто не убежал! Мы все здесь!

Опустив меч, тюремщик кликнул стражу, потребовал огня. Стражники, подбежав к нашей камере, озарили ее факелами. Тюремщик упал перед нами на колени.

— Встань! — велел Павел. — Мы не боги, чтобы нам кланяться. Мы возвещаем путь спасения.

— Они говорят о Боге, который умер и воскрес, — подал голос один из узников.

— И жив по сей день, — добавил другой.

— Идемте! — поманил нас тюремщик, весь трясясь и вытаращив глаза от страха. — Выходите!

Он вывел нас из темницы и отвел в свое жилище. Крикнул, чтобы принесли воды, мази, бинтов. По комнате металась женщина, за нее цеплялись несколько детей. Прижав их к себе, она обратилась к тюремщику.

— Я боялась за тебя, муж мой. Боги гневаются. Они потрясли основание нашего дома!

— Все в порядке, Лавиния. Тише! Эти люди служат какому-то очень могущественному богу.

— Он — единственный Бог! — возразил Павел. — Нет других богов.

Тюремщик уставился на него.

— Господин мой, что мне делать, чтобы спастись?

— Веруй в Господа Иисуса Христа, — отвечал ему Павел, — и спасешься.

— Ты и все твои домашние, — улыбнулся я женщине и детям.

— Землетрясение, возвратившее вам свободу, доказывает Его великую силу. — Тюремщик взял чашу с водой из рук слуги и принялся сам омывать наши раны. — Расскажите мне об этом Боге, который открывает тюремные двери и разбивает оковы.

Тюремщик — как узнали мы позже, звавшийся Димитрием — и все его семейство поверили каждомунашему слову. Мы окрестили их. Свет Иисуса Христа не угасал даже в темнице!

Накрыли стол, и мы преломили хлеб.

— Как же я верну вас в тюрьму, когда вы подарили нам жизнь? Я извещу ваших друзей. Помогу вам выбраться из города. Они встретят вас со всем необходимым…

На миг я поддался было искушению. К счастью, Павел оставался тверд.

— Мы не собираемся бежать. Мы послушны закону. Бог способен защитить нас от ложных обвинений, из-за которых мы попали в тюрьму.

Стражники отвели нас назад, в темницу.

Через несколько часов возвратился Димитрий.

— Я послал к городским начальникам и передал им, что случилось ночью. Они тоже слышали землетрясение. Когда я рассказал, как тюремные двери открылись и цепи спали у вас с ног, они решили вас отпустить. Вы можете свободно идти с миром!

— Можем идти? — переспросил я. — Или нам приказано идти?

— Они хотят, чтобы вы покинули город.

Меня охватило разочарование. Мы так много сделали. Но сколько еще оставалось! Господь спас этого человека и его домашних, а теперь он, сам того не ведая, служит орудием сатаны, чтобы заглушить наш голос.

Павел сложил руки на коленях.

— Мы не уйдем!

— У вас нет другого выбора! — снаружи ожидала стража, чтобы вывести нас из города.

— Нас, римских граждан, без суда всенародно избили и бросили в темницу. А теперь тайно выпускают? Ну уж нет! Пусть придут сами и выведут нас!

Димитрий побелел.

— Так вы — граждане Рима? Отчего ж вы сразу не сказали?

Я криво улыбнулся.

— Нам не дали ничего сказать.

Димитрий опять послал к начальству. Вернулся с магистратами. Тот, кто отдал приказ бить нас, стоял бледный, как полотно, страшась возмездия.

— Умоляю вас, простите! Если бы мы знали, что вы — римские граждане, никогда бы не дали никому поднять на вас руку, не говоря уже о том, чтобы бить на площади принародно!

— Очень просим, поверьте нам!

— Вы вынесли нам приговор без судебного разбирательства на основании лжесвидетельства, — отчеканил Павел. — А теперь изгоняете вон из города.

— Нет-нет, что вы! — магистрат развел руками. — Это Крисп, Понт и другие сбили меня с толку своими обвинениями. Они все еще злятся из-за той рабыни. И тому есть причина. Девица теперь ничего не стоит.

Что же теперь будет с бедной девушкой? — подумал я.

— Если она ничего не стоит, передайте владельцам, пусть продадут ее Лидии, которая торгует пурпурными тканями. — Она освободит девушку.

— Если вы останетесь в Филиппах, начнутся беспорядки — предостерег другой.

Уговоры продолжались.

— Если вы останетесь, мы не можем обещать вам безопасность.

— Мы принимаем ваши извинения, — отвечал им Павел.

— И вы уйдете? — Было ясно, что они хотят избавиться от нас как можно скорее.

Павел кивнул. Я хотел было возразить, но он взглядом велел мне молчать.

— После того, как встретимся со своими единоверцами.

Мы отправились к Лидии, где обнаружили Луку с Тимофеем. Они молились всю ночь.

— Бог ответил на ваши молитвы, — сказал я, смеясь, хотя раны причиняли мне боль.

Лука осмотрел повязки.

— Этого мало.

Когда он стал сыпать на раны соль, чтобы предотвратить заражение, я потерял сознание.

Павел поднялся раньше меня и попросил созвать верующих. Когда все пришли, мы наставили их, как могли, за то короткое время, которое еще оставалось.

— Укрепляйтесь Господом и могуществом силы Его, — напутствовал Павел.

Я обещал, что мы будем им писать.

Вечером мы с Павлом, Лукой и Тимофеем покинули Филиппы.

Из всех церквей, к основанию которых мне довелось быть причастным за эти годы, церкви в Филиппах пришлось претерпеть самые большие лишения. Иные из тамошних верующих потеряли жизнь; многие — кров и заработок. И все же они остались непоколебимы. Обнищав из-за гонений, они взамен обогатились от Бога верой и любовью.

Благодать Господа нашего Иисуса Христа да пребудет с ними и да подкрепляет их до дня Его пришествия.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Дальше наш путь лежал через Амфиополь и Аполлонию — до Фессалоники. Там мы обнаружили синагогу и остановились в доме у Ясона — иудея, уверовавшего во Христа много лет назад — во время Пятидесятницы в Иерусалиме. Нам не хотелось его обременять. Павел нашел заказы на изготовление палаток, я писал письма и документы. Каждую субботу мы шли в синагогу и разбирали Писание с иудеями, приводя им оттуда доказательства, что Иисус есть Мессия, Помазанник Божий, Христос, посланный Богом исполнить Закон и искупить нас от греха и смерти. Но уверовали немногие.

Больше всего уверовавших было из богобоязненных греков, чтущих Единого Бога и соблюдающих Тору. Они со всем пылом приняли Христа и взялись распространять по городу весть об Иисусе. Многие же иудеи разгневались, видя, как растет число верующих. Прихватив с собой всяких негодяев из городской черни, они собрали толпу и подступили к дому Ясона, ожидая найти там нас с Павлом. Павел тем временем работал за пределами города, а я был у одного чиновника, которому помогал с письмом. Поэтому вместо нас они схватили Ясона с несколькими братьями и потащили этих несчастных к городским властям.

Все происходило в точности, как в Филиппах!

Они обвинили Ясона и остальных схваченных ими верующих, что те вызывают беспорядки, и уже весь город перевернули вверх дном. По их утверждениям, мы учили, что Иисус — другой царь вместо кесаря, и подбивали народ на восстание против Рима!

Я отыскал друзей моего отца и с их помощью устроил так, что братьям удалось откупиться, внеся залог. Ясона и остальных отпустили. Но на этом беды не закончились.

Ясон убедил нас с Павлом покинуть город.

— Иудеи намереваются убить Павла. Тебя, Сила, они тоже ненавидят, но считают греком. А Павел для них — предатель своего народа и вероотступник. Каждое его слово для них — богохульство, и, останься он здесь, они не остановятся ни перед чем, чтобы его погубить. Вам нужно уходить. Сейчас же!

— Я с вами, — Тимофей был готов пуститься в путь хоть в ту же минуту.

— Ты остаешься с Лукой. — Невзирая на мольбы Тимофея, Павел был тверд, как камень. — Мы встретимся позже.

Я знал: Павел боится за мальчика и не хочет подвергать его опасности, и потому доверил его Луке.

Под покровом темноты мы выбрались из города и направились в Верию. Там мы пошли прямиком в синагогу. Я ожидал новых неприятностей, однако верийские евреи оказались более открыты умом и сердцем. Они слушали — и тщательно исследовали Писания, чтобы убедиться в истинности наших слов. Тело Христа в Верии быстро росло — уверовали многие: и иудеи, и знатные эллины — мужчины и женщины.

Вскоре к нам снова примкнули Лука с Тимофеем, горя желанием помочь. За ними по пятам следовали некоторые религиозные деятели из Фессалоники, из иудеев, которых так раздосадовало наше учение. Они намеревались уничтожить Церковь.

— Вам надо идти на юг, — предупредили нас верийские верующие.

Павлу не хотелось уходить.

— Сила, мы не можем бросить этих новорожденных агнцев.

Я же опасался за его жизнь. К уговорам присоединились Лука с Тимофеем, но Павел не сдавался.

— Это упрямство и гордыня не дают этим фессалоникийцам оставить меня в покое. Я не собираюсь им уступать.

— А что, как не гордыня, сейчас говорит в тебе самом, Павел? — Я знал, это жестокие слова, но иногда до Павла доходило только так. — Не давай места греху. Если мы уйдем, то и они разойдутся, решив, что овцы не смогут выжить без пастыря.

— А они смогут?

— Посеянное в них пустило корни, Павел. Они познали истину, и истина сделала их свободными. Их будут направлять Святой Дух и Писание. Мыдолжны уйти — и не только ради тебя, но ради них.

Тяжелее всего далось прощание на берегу. Денег на корабль до Афин хватило лишь на двоих.

— Ты был болен. С тобой должен ехать Лука.

— Сила, ты знаешь, с какой любовью и уважением отношусь я к Луке, но я выбираю тебя.

— У тебя до сих пор гноятся раны на спине. Врач необходим тебе больше, чем соработник.

— Со мной все будет в порядке!

— Да, при надлежащем лечении, которое предусмотрел для тебя Бог.

— Но…

Тут моему терпению пришел конец.

— Да не спорь ты! Ну почему тебе надо все время спорить, даже с теми, кто с тобой одной веры! Давай, укроти язык — и лезь на палубу!

Павел рассмеялся. Я тут же устыдился, что вышел из себя.

— Есть и другие заблудшие овцы, Павел. Подумай о них. И не забывай, что Бог призвал тебя быть Его избранным сосудом, чтобы возвещать имя Его народам, царям и сынам Израилевым. Ты не можешь остаться здесь и дать им тебя прикончить. Царям, Павел! Так сказал Господь Анании! Может, однажды ты предстанешь перед кесарем, и, если будет на то Божья воля, император будет слушать тебя. Ты должен ехать. Так хочет Бог!

Ом расплакался. Я обнял его.

— Ты самый убедительный проповедник — нам всем до тебя далеко! — Я нисколько ему не льстил. Отступив на шаг, я сжал его руки в своих. — Твоя жизнь не должна оборваться здесь.

— А как же вы с Тимофеем?

— Вернемся в Верию и будем сидеть тихо. Станем наставлять и увещевать братьев и сестер, а позже присоединимся к тебе.

Павел обнялся с Тимофеем. Мальчик плакал.

— Пошли, Павел! — заторопил Лука. — Нам пора!

Я твердой рукой взял Тимофея за плечо. Двое друзей поднимались на корабль.

— Бог сохранит его, Тимофей. Давай подождем, пока корабль не выйдет из гавани. А то вдруг нашему другу взбредет в голову выпрыгнуть за борт.

Тимофей издал сдавленный смешок.

— Он может. Он тревожится обо мне.

— Ты должен научиться жить без него, Тимофей. Он призван нести Благую весть дальше. А задача других — оставаться после него и учить.

Он поднял на меня взгляд.

— Еще рано.

— Скоро. — Так сказал мне Бог.

У Павла никогда не будет легкой жизни.

Как и у всякого его спутника.

* * *

В ожидании известий от Луки с Павлом мы с Тимофеем нашли себе работу, позволявшую обеспечивать себя, и каждый вечер встречались с верующими. Я учил, Тимофей — ободрял.

Павел с Лукой часто писали, как идут дела в Афинах. Наш друг не собирался скрываться.

«Я говорил в синагогах, но у афинских иудеев оказались каменные сердца. Теперь я проповедую на площади, где люди слушают охотнее».

Однако Афины огорчали его дух.

«Не могу и шагу ступить, чтобы не наткнуться на какого-нибудь идола, олицетворение нечистоты и распутства. Толпы народа стекаются к этим богам».

На агоре ему встретилось несколько философов: эпикурейцев и стоиков.

«Для афинян нет большего развлечения, чем узнавать новейшие идеи, и слово о Христе пробудило в них любопытство. Меня пригласили выступить перед советом в Ареопаге. Я пошел, молясь, чтобы Господь дал мне слова, способные коснуться сердец этих людей. Бог ответил на мою молитву: я увидел жертвенник с надписью «Неведомому Богу». Иисус и есть тот самый неведомый Бог. Почти все за исключением немногих сочли меня пустословом, проповедующим о странных божествах. Когда я рассказал о воскресении Иисуса, они посмеялись. Тем не менее, некоторые спаслись. Здесь вы познакомитесь с Дионисием. Он — член Ареопага. Еще уверовала Дамарь, достойная женщина, известная своей добродетелью. Каждый день мы собираемся в доме Дионисия. Он живет рядом с Ареопагом».

Следующее письмо было от Луки.

«Мы перебрались на юг, в Коринф».

Он не объяснил, по какой причине, но я легко мог представить, что Павла опять выдворили из города иудеи или члены Ареопага.

«Мы встретили двоих иудеев, изгнанных из Италии эдиктом императора Клавдия. Прискилла и Акила шьют палатки и пригласили Павла войти в дело. Я тоже с ними. Павел выбивается из сил, но я не могу его остановить. Он постоянно в трудах: или сшивает кожи, или ведет споры с иудеями и эллинами в синагоге. Ему необходима помощь. Я врач, а не проповедник. Приезжайте как можно скорее. Вы с Тимофеем нам очень нужны».

Мне удалось заработать только-только на дорогу для себя, но верийцы, узнав о положении Павла, собрали средства, чтобы оплатить путь Тимофею. Тимофей написал им в ободрение прекрасное исповедание веры. «Если мы с Ним умерли, то с Ним и оживем. Если терпим, то с Ним и царствовать будем. Если отречемся, и Он отречется от нас. Если мы неверны, Он пребывает верен, ибо Себя отречься не может». Я сделал список для Павла.

Позже Павел теми же словами воодушевлял Тимофея, когда тот стал пастырем в Ефесе — месте, исполненном такого зла и непотребства, что оно казалось нам самим престолом сатаны.

Сегодня слова Тимофея ободряют меня.

Всем нам предстоит переносить гонения, ибо мир лежит во зле. И все же Иисус Христос — Господь! Я знаю: мы можем быть спокойны за свое будущее! И еще я знаю: Христос царствует в наших сердцах, умах и душах. Наши жизни — живые свидетельства истинности Иисуса Христа — распятого, погребенного и воскресшего.

Однажды Иисус вернется, и дни испытаний останутся позади.

Гряди, Господь Иисус. Гряди скоро.

* * *

— Не пора ли тебе немного отдохнуть, Сила? Сердце его подпрыгнуло от звука голоса Дианы.

Он обернулся — она стояла в дверях.

— Что ты здесь делаешь?

— Меня прислал Епенет. — Она смутилась. — Не знаю, почему, но он подумал, что я смогу вытащить тебя из комнаты.

— Куриат с тобой?

— Он в саду.

Сила вложил тростниковое перо в футляр и поднялся.

— У тебя что-то болит? — Она шагнула к нему.

Он выставил вперед руку.

— Нет. Просто сидел слишком долго — мышцы затекли.

— Слишком долго сидеть — нехорошо для здоровья, Сила.

В голосе ее звучала такая забота, что сердце его заколотилось еще сильнее. Он искал способ построить стену.

— Я уже старый.

— Не старше, чем был бы мой муж сейчас, будь он жив.

В голосе ее не было слышно ни тоски, ни печали. Тогда он посмотрел на нее.

— Давно он умер?

— Пять лет назад.

Мгновение затянулось: они долго молча глядели друг на друга. Она тихо вздохнула. Он почувствовал, как у него запылало лицо.

— Мне жаль, — хрипло сказал он.

Она продолжала смотреть ему в глаза.

Он сглотнул комок в горле и отвел взгляд.

— Пойдем к остальным.

* * *

Путешествие до Афин прошло без особых затруднений, хотя я, не будучи опытным мореплавателем, провел большую часть его, перевесившись головой через борт.

Прискилла и Акила нам сразу понравились. Они обратились к Христу всего через несколько часов после знакомства с Павлом в синагоге. «Павел очень убедителен». Они стали хорошими друзьями своему наставнику.

Лука возвратился к написанию своей истории и заботе о тех, кто нуждался во врачебном уходе, в особенности, о Павле, которого мучили старые раны. Избиения сказались на его здоровье, и у него ухудшилось зрение. Он больше не мог писать, только крупными буквами. «Теперь я больше, чем когда-либо нуждаюсь в книжнике», — поведал он мне. Я рад был послужить ему в этом качестве.

Мы с Тимофеем вскорости нашли работу в Коринфе. Она давала нам достаточно средств к существованию, чтобы обеспечить и самих себя, и Павла. Это оказалось большим благословением, потому что Павел опять мог полностью посвятить себя проповеди. Мы помогали ему, наставляя обратившихся ко Христу.

Из Фессалоники стали приходить письма с нападками на Павла и проповеданное им слово. Порядочность его ставилась под вопрос. Нескольким драгоценным братьям пришлось заплатить за веру в Христа собственной жизнью, и их родные и близкие теперь сомневались в учении Павла. Они не ожидали смерти верующих до явления Господня. Были люди, воспользовавшиеся их замешательством. Они объявили Павла лжецом, который проповедует только ради собственной выгоды.

Мне никогда не доводилось видеть, чтобы Павла так глубоко задели обвинения. Как он был опечален! Я негодовал не меньше него. Кому приходилось учить с большим риском для собственной жизни, нежели Павлу? Никому!

По щекам его текли слезы.

— Вот как действует сатана!

Мне казалось, что все пропало. Все наши труды! Все молитвы! Обращенные позабыли всякое здравое учение и внимали лжи!

— Мы должны вернуться туда и противостать этим лжеучителям, пока те не отвратили наших братьев и сестер от Христа!

Я ощущал себя обломком кораблекрушения, швыряемым туда-сюда волнами прибоя. Пойдет Павел — и я пойду. Захочет остаться — останусь. Я пустился в это путешествие, чтобы быть рядом с ним, невзирая на риск. Сам по себе я, возможно, отплыл бы в Кесарию первым же кораблем!

Мы добрались до Афин и вынуждены были задержаться. Павла снова свалил недуг. Я ухаживал за ним, как мог, но необходим был врач.

— Я пошлю за Лукой.

— Нет! — Павел лежал бледный, но, как всегда, в решениях был непреклонен. — Через несколько дней я встану на ноги. Лука нужен там. Бог исцелит меня, если Ему угодно. А если нет, значит, это бремя, которое мне суждено нести.

Как только Павел в достаточной мере оправился от болезни, мы снова тронулись в путь, но неподалеку от порта подверглись нападению грабителей, которые отобрали у нас все деньги, припасенные на дорогу. Нас выручила Дамарь, однако случалось то одно, то другое, что по-прежнему не давало нам отправиться на север.

— Возможно, это Господь не пускает нас туда, Павел, — заметил я.

Павел, который так и не выздоровел до конца, становился все более нетерпелив.

— Это сатана нам препятствует! Ждать больше нельзя! Кто-то должен идти в Фессалонику и рассказать им правду, пока ложь не убила в них веру.

Идти вызвался Тимофей. Возложив на него руки, мы с благословением отослали его, горящего желанием защитить Павла и подробнее разъяснить суть обетования о возвращении Христа. Признаюсь, я боялся, что природная застенчивость молодого человека может помешать ему успешно исполнить поручение. Павел же опасался за его жизнь. Мы оба непрестанно молились.

Для нас это было нелегкое время.

Здоровье Павла снова ухудшилось, и он впал в глубокую тоску.

— Боюсь, как бы все наши труды не пошли прахом.

Мы ничего не могли поделать — оставалось только молиться и уповать на Господа. Ожидание оказалось для нашей веры более тяжким испытанием, чем побои и темница!

Но Бог был верен!

Тимофей вернулся весьма воодушевленный и принес хорошие вести. Возрадовавшись, мы втроем возвратились в Коринф, наша вера и силы были обновлены. Однако, воспрянув было духом, спустя несколько недель мы получим новый удар: коринфские иудеи упорно не верили ни одному слову, сказанному Павлом или мной. Сколько бы мы ни приводили доказательств из Писания, они оставались в ожесточении сердца и не принимали Христа. В последнее появление Павла в синагоге разразилась настоящая буря, его ненавистники открыто бросали ему в лицо проклятия и оскорбления в адрес Иисуса.

— Ваша кровь — на ваших головах! — воскликнул Павел и покинул синагогу. Выйдя из нее, он торжественно отряс одежды. — Отрясаю прах этого места от ног своих! — Он воздел руки к небу. — Ты, ты и ты! — Он указал на некоторых. — Моя совесть чиста. Вы сами повинны в своей погибели, ибо отвергли Господа Иисуса Христа. Я ухожу проповедовать язычникам!

Волнения в округе не утихли ни в этот день, ни в последующие.

Может, Павел и заявил во всеуслышание, что предает их гневу Божьему, но в душе он не оставлял надежды на лучший исход. Сейчас мне смешно, потому что Павел перебрался к Титу Юсту, верующему из язычников. А Тит жил как раз напротив синагоги!

Ни дня не проходило, чтобы иудеи не видели, как Павел принимает у себя посетителей. Крисп, один из их старейшин, пошел поговорить с ним. И таким образом, не стесняемый давлением и ревностью прочих, обратился к Христу. Вскоре Крисп привел всех своих домашних послушать об Иисусе. Недруги наши скрежетали зубами и шипели на приходящих. Иудеи с язычниками под одной крышей вместе преломляют хлеб? Божий Мессия для всех людей? Ожесточенные сердца отказывались этому верить.

На Павла постоянно сыпались угрозы, как и на меня, Тимофея и прочих его друзей. Но ему доставалось больше всех. Он начал бояться. Я убежден, что страх был результатом физического истощения. Павел трудился, не покладая рук, с раннего утра до поздней ночи. Даже человек его невероятной выносливости нуждается в отдыхе. Я точно нуждался. Но Павел чувствовал, что не может себе позволить не проповедовать, не дать ответа на каждый вопрос, сопроводив его убедительными доказательствами. Он изливал свою жизнь на алтарь, как жертву перед Господом. В свободное от проповеди время он корпел над имеющимися у нас свитками, приготовляясь к новой битве. Допоздна диктовал письма.

Усталого человека легче поколебать.

— Мне страшно, — признался он мне как-то вечером. — Одно дело, когда нападают на меня, но мои друзья… — Глаза его налились слезами. — Я боюсь думать, на что еще способны пойти мои враги, Сила, и кому они могут причинить вред из-за моих речей.

Я понимал, что Павел страшится за Тимофея — и не без причины. Но ведь Тимофей пылал такой же страстью к Христу, как и он сам. Этот юноша принес свою жизнь на алтарь Господа.

— Ты должен делать то, к чему Бог призывает тебя, Павел. Что бы это ни было. Если Господь велит тебе говорить, ты знаешь, что имеешь благословение Тимофея. Равно, как и мое.

Тит Юст сомневался, стоит ли Павлу продолжать.

— Ему есть чего бояться, Сила. — Тит рассказал мне, что Павлу угрожают всякий раз, когда он выходит из дома. Днем раньше, на площади, ревнители иудейства приперли Павла к стене и обещали убить, если он не замолчит. Когда я прямо спросил об этом Павла, он признался, что так и было.

— Пожалуй, нам опять пора двигаться дальше. Мы посеяли семя. Бог будет поливать его, и оно возрастет.

Павел улыбнулся безрадостной улыбкой.

— Куда бы мы ни пошли, везде будет одно и то же, Сила. Тебе это известно не хуже меня.

Всюду Павла подстерегали опасности — как когда-то Иисуса.

Сколько раз приходилось мне видеть, как Благую весть встречают гневом или насмешками! Большинство людей не хочет и слышать об истине, не говоря уже о том, чтобы последовать ей. Принять дар Христов означает признать, что все, на чем мы строили свою жизнь до сих пор, не имеет никакой ценности. Предаться силе, большей, чем наше «я».

И немногие готовы полностью отдаться чему либо, кроме собственных похотей. Мы цепляемся за свое тщеславие и продолжаем упорно искать собственный путь, тогда как путь есть только один.

Я восхвалял Бога всякий раз, видя, как в чьих-то глазах загорается свет истины, как рассеивается пелена дьявольской лжи, и каменное сердце начинает биться новой жизнью. Человек, обретший веру, стоит на вершине горы, и взору его открывается необъятная ширь, великая надежда, пожизненное и вечное странствие рука об руку с Господом. Теперь он — живой, дышащий храм, в котором обитает Бог. Каждое рождение свыше было огромным чудом, сравнимым с тем, когда Иисус накормил многотысячную толпу несколькими хлебами и рыбами. Оно доказывало, что Он жив, и день ото дня обетования Его исполняются.

Но страх так легко проникает в душу.

Мы решили, что будем осторожны. Мы почитали это мудростью, но на самом деле это означало, что Павел позволил заглушить свой голос. И я тоже. Мы позабыли, что необходимо шагать вперед с верой, а не сидеть в тени и ждать, пока она умножится.

По милости Божьей, Иисус явился Павлу в ночном видении.

— Не бойся! Говори и не умолкай! — Господь уверил, что у Него много людей в этом городе. Нужно только найти их!

Мы повиновались. Можно ли было поступить иначе, получив столь замечательное подкрепление?

Мы выступили с новой верой и пылом.

Так прошло полтора года.

А потом в Ахаию прибыл новый проконсул и все опять изменилось.

Вскоре после того, как Галлион вступил в должность, Иудеи, сговорившись, поднялись против Павла, схватили его и привели на судилище, обвиняя в том, что он учит людей почитать Бога не так, как велит закон. Однако Галлион не был подобен Понтию Пилату, легко подпавшему под влияние толпы. Павел не успел и рта открыть в свою защиту, как Галлион уже покончил с этим делом.

— Раз речь идет только о словах, об именах и о вашем еврейском законе, разбирайтесь сами. Я не хочу быть судьею в этом. — Он дернул головой, и стража принялась разгонять иудеев с места судилища.

Греки набросились на старейшину синагоги Сосфена и стали его бить. Галлион же продолжал заниматься своими делами, не желая обращать внимание на происходящее. Какой-то язычник ударил Сосфена кулаком, свалил на землю и начал пинать ногами прямо перед судейским помостом.

Павел попытался пробиться к нему.

— Стойте! — он невольно перешел на арамейский.

Я прокричал то же по-гречески, потом по-латыни. Они разошлись, оставив Сосфена в полубессознательном состоянии истекать кровью на каменных плитах мощеного двора. Друзья раввина не показывались. Мы пришли ему на помощь, но он отпрянул в страхе.

— Мы хотим помочь!

Почему вы это делаете? — прохрипел Сосфен. — Не кто-нибудь, а вы…

— Потому что так сделал бы Иисус, — проговорил Павел, помогая ему подняться.

Сосфен нетвердо держался на ногах, но мы поддерживали его. Всю дорогу до дома Прискиллы и Акилы он плакал. Лука перевязал его раны. Мы послали в синагогу, но за ним никто не явился. Они не пошли бы в дом язычника.

У Сосфена началась лихорадка, и мы по очереди ухаживали за ним. Мы рассказывали ему об Иисусе.

— Он открывал очи слепым и уши глухим. Он воскресил сына вдовы и вызвал своего друга из гробницы, где тот пролежал четыре дня.

Я поведал ему о суде перед Пилатом, о том, как Иисус умер на кресте в праздник Пасхи, а через три дня воскрес. О своей жизни в Иерусалиме и Кесарии и о том, как изменилась она на дороге в Эммаус. Павел — о том, как встретил Иисуса по дороге в Дамаск.

Сначала Сосфен не хотел слушать. Плакал и затыкал уши. Но постепенно стал внимать.

— Не слова ваши убедили меня, — признался он нам, — а ваша любовь. Павел, я был твоим врагом, а вы с Силой протянули мне руку помощи.

Мы окрестили его.

Он вернулся в синагогу, решившись убедить других. И не смог.

— Не твои или мои слова спасают людей, — сказал ему Павел, когда он пришел к Титу, — но сила Святого Духа.

— Это же мои друзья, — рыдал Сосфен. — Мои родные.

— Люби их по-прежнему. И продолжай молиться.

* * *

Через несколько месяцев Павел решил отправиться в Кенхреи и принести обет в благодарение Господу.

— Иисус сохранил меня в Коринфе.

По обету он должен был остричь волосы и обриться.

Я помог ему собраться.

— Сколько ты пробудешь в уединении?

— Тридцать дней.

— Ты вернешься или хочешь, чтобы мы пришли к тебе?

— Вы с Тимофеем остаетесь здесь. Тут еще много надо потрудиться. Когда время обета исполнится, ко мне присоединятся Акила и Прискилла, и мы вместе поплывем в Сирию.

Я был поражен. И уязвлен.

— Ты хочешь сказать, что больше не нуждаешься в моих услугах?

Он болезненно поморщился.

— Не смотри на меня так, Сила. Я должен идти туда, куда ведет меня Господь, даже если ради этого приходится расставаться с любимыми друзьями.

На следующий день Павел покинул нас. Тяжелее всех расставание далось Тимофею, которому Павел велел оставаться со мной в Коринфе.

Церковь собиралась в доме Хлои. И что это была за церковь! Собрание бывших воров, пьяниц, идолопоклонников и прелюбодеев. Они стекались к Христу, Он очищал их от греха, и они делались подобными новорожденным младенцам. Отвергнув прежние дела: блуд, мужеложство, распутство — посвящали себя Христу и жили отныне святой богоугодной жизнью. Они сами стали чудом — живым свидетельством того, как Бог меняет людей изнутри.

Прибыл с письмом от Прискиллы и Акиллы александрийский еврей Аполлос. В письме они хвалили его и просили хорошо принять. Мы последовали их совету, и он оказался проповедником не хуже Павла. Он сильно опровергал иудеев с помощью Писания.

Церковь в Коринфе укреплялась и продолжала расти.

Когда Павел написал, что собирается посетить церкви, основанные нами во Фригии и Галатии, я решил, что пришла пора воссоединиться с ним. Стефан, Фортунат и Ахаик проявили себя способными руководителями, равно как и Сосфен. Мы послали известие о наших планах, но в Ефесе нас встречал не Павел, а Акила с Прискиллой.

— Он отправился на Пасху в Иерусалим.

Новость встревожила меня.

— Мне следовало приехать раньше и переубедить его! Синедрион ухватится за любую возможность его уничтожить!

Тимофей был страшно огорчен и разочарован.

— Почему он не подождал?

— Сила, мы все пытались его разубедить, но ты же знаешь, каков бывает Павел, если решился на что-то. Его невозможно остановить.

Когда они рассказали, что Павел не взял свои книги и бумаги, я понял, что мой друг прекрасно сознавал, что ожидает его в Иерусалиме.

— Павел скорее пойдет на смерть, чем позволит иудеям сидеть во тьме.

Я было думал последовать за ним, но после многих молитв уразумел, что Божья воля мне остаться в Ефесе.

Тимофей был еще не готов устоять в одиночестве.

* * *

Итак, мы высадились в Ефесе. Он находится на скрещении прибрежной дороги, ведущей на север, в Троаду, и западного пути в Колоссы, Лаодикию и далее. В гавань заходят корабли со всех концов Римской империи. Ефес со своей великолепной мраморной колоннадой, театром, банями, агорой, библиотекой и мощеными улицами соперничает с самим Римом в величии — и разврате. Город пожалован почетным титулом хранителя трех огромных храмов, сооруженных в честь императоров. Однако, первенство принадлежит храму Артемиды. Он в четыре раза больше, чем Афинский Парфенон и каждый год привлекает тысячи паломников, жаждущих отдать дань наиболее разнузданному из установленных человеком культов. К этому следует добавить корабли, ежедневно поставляющие африканских диких зверей и гладиаторов для игр.

Пребывание в Ефесе было для меня великим испытанием. Повсюду взгляду моему представали изумительные красоты, но я знал, что они скрывают страшные грехи. Я истосковался по благочестивому Иерусалиму, где человек стремится следовать законам нравственности, в уединении ища премудрости.

Прискилла и Акила, уже известные здесь своим ремеслом, собирали верующих у себя в доме. Они пестовали и наставляли уверовавших. Мы с Тимофеем проповедовали на агоре. Аполлос, возвратившись, блистал в речах логикой римлянина и поэтичностью эллина. Послушать его сходились толпы, и многих его учение обратило к Христу.

Тимофей стал хорошим учителем. Иных смущала его молодость, однако в Господе он достиг большой зрелости и готов был возглавить церковь. Гай был ему хорошим помощником. Очень полезным оказался и Ераст. В Коринфе он был эдилом, городским казнохранителем, и его способности управителя сослужили хорошую службу Коринфской церкви. Никто не испытывал недостатка ни в чем.

Собрание наше состояло из народа самого разношерстного, как и в Коринфе. Раскаявшиеся идолопоклонники, блудники, прелюбодеи, мужеложники, пьяницы и мошенники всякого рода — все жили теперь беспорочно, поддерживая друг друга. В Ефесе я за короткое время узрел больше чудес, чем за три года служения Христа в Израиле. Господь был жив, и Дух Его вершил великие дела посреди прекрасного и жалкого Ефеса.

Получив письмо от Совета, призывающее меня вернуться в Иерусалим, я понял, что пришло время уступить место Тимофею.

Тимофей, при всей его вере в Бога, очень мало верил в себя.

— Сила, я еще не готов.

Ефесяне были не слишком послушны, и всегда находились волки с намерением повредить стаду.

— Ты готов, Тимофей. У тебя есть знания — и сердце. У каждого из нас свое признание. Я должен уйти. Ты — остаться.

— Но смогу ли я?

Я, как мог, напутствовал его:

— Бог снарядил тебя всем необходимым. Помни: мы всегда можем просить мудрости у Бога, и Он дает ее без всяких упреков. Но когда будешь просить, проси с верой в одного только Господа. Не сомневайся, Тимофей. И не пытайся все делать сам. Доверься Христу, пусть Он покажет тебе правильный путь. И тогда иди по нему! Когда Он дает тебе, что сказать, говори. Поступай так, и Бог будет делать свое дело здесь, в Ефесе.

С ним оставались хорошие друзья — Акила и Прискилла, Аполлос, Гай — все служители, преданные Господу. Я расстался с Тимофеем с грустью в сердце, но с полной уверенностью, что Господь через Тимофея сильно утвердит Ефесскую церковь.

Я уже много лет не видел Тимофея, хотя мы продолжали писать друг другу. У него все такое же смиренное сердце, хотя Господь весьма укрепил его за эти годы и посылал других ему на подмогу, в том числе и апостола Иоанна, и с ним Марию, мать Иисуса.

Мария уже отошла к Господу, Иоанн же все еще с нами.

* * *

Со временем и с возрастом приходит склонность все больше погружаться в себя. Я не помню уже ни времени некоторых внешних событий, ни последовательности, в которой они происходили.

Павлу тогда еще не пришло время покинуть этот мир. Пробыв немного в Иерусалиме, он вернулся в Антиохию, где рассказывал о своем путешествии. После того отправился обратно в Ефес. Я в то время уже находился дома, в Иерусалиме. Но услышав об этом, обрадовался — я знал, что Тимофею возвращение его наставника принесет огромное облегчение, и что благодаря примеру и наставлению Павла он укрепится еще больше.

Лука продолжал сопровождать Павла и часто писал мне. Бог наделил Павла чудотворной силой, которая отвратила многих от идолопоклонства. Те же, кто зарабатывал себе на жизнь изготовлением идолов, подняли смуту. Опасаясь за жизнь Павла, церковь отправила его в Филиппы. Тимофей пошел с ним, но вскоре возвратился.

Позже Павлу сопутствовали другие. Кто-то отстал от него, утомившись. Иные не уживались с ним из-за его нрава. Павел шел дальше. Я не встречал в жизни человека, более преданного своему делу. Однажды он сказал мне: «Вера подобна забегу на состязаниях, и нужно бежать изо всех сил, так, чтобы в конце получить награду». Я верю, что сейчас его голову венчают лавры победителя.

Мне его не хватает.

Останься я с ним, мои страдания бы уже закончились. Но Бог уготовал мне иную стезю, более протяженную и извилистую, чем и мог предположить.

Я, подобно множеству прочих, когда то считал, что до возвращения Иисуса остаются считанные дни или недели. Потом мы ожидали Его возвращения через несколько месяцев, затем — через несколько лет. Он же сказал, что будет ждать до тех пор, пока весь мир не получит возможность услышать о Нем. А мир оказался больше, чем нам представлялось.

Павел думал достичь Галлии — но так туда и не добрался.

Но я опять отвлекаюсь. Это думы усталого чело века. Я понапрасну трачу папирус.

* * *

Силе хотелось бросить задание Епенета. Ныли плечи, шея, спина. Немели пальцы. Но то была не физическая боль от долгих часов, проведенных за письменным столом. То были воспоминания: годы и версты, друзья — спасенные и потерянные.

Макомбо принес поднос.

— Ты закончил?

— Нет.

— Ты прожил богатую жизнь.

Сила закрыл лицо руками.

В ту ночь он уснул крепким сном, и ему приснился Иисус. Руки Господа, со шрамами от гвоздей, были полны зерна. Он разбрасывал его во все стороны. Семена пустили корни — крошечные побеги пробивались сквозь почву — в пустынях, на горах, в больших городах и маленьких деревнях. Некоторые упали в море, и волны понесли их к далеким берегам.

Иисус вложил Силе в ладонь свиток и улыбнулся.

* * *

Павла тянуло в Иерусалим. Для него, как и для меня, этот город был родным, сосредоточием всего, что мы знали и любили. Храм по-прежнему оставался Домом Божьим. Я не мог подняться по его ступеням или пройти галереями без того, чтобы не вспомнить Иисуса, мысленно услышать Его голос. Сердце ныло всякий раз, когда нога моя ступала на это место, которому надлежало быть святым, и которое ныне было так осквернено.

До нас дошли вести, что Павел в Кесарии. Он остановился в доме, где жил Филипп-благовестник со своими четырьмя дочерьми, незамужними пророчицами. Они, как и многие прочие, включая меня, приняли решение не вступать в брак, ожидая возвращения Господня. К Павлу пришел Агав. Ему приснилось, что если Павел придет в Иерусалим, то окажется в тюрьме.

Но Павел отказался прятаться.

Когда они с Лукой явились в Иерусалим, их принял у себя Мнасон. Я бы с радостью предложил им свое жилище, но времена изменились, и теперь я больше не владел собственным домом ни в Иерусалиме, ни в Кесарии. Я не виделся ни с Павлом, ни с Лукой до самого их появления на Совете, но когда мы встретились, стало ясно, что в наших отношениях все как раньше.

— Сила! — обнял меня Павел. От радости я прослезился. Его присутствие в Иерусалиме вызывало у меня противоречивые чувства. Я истосковался по задушевным разговорам с ним, но в то же время боялся, что его выследят и убьют. Фарисеи так и не простили ему, что он покинул их ряды.

Иаков и все члены совета тепло приветствовали Павла.

Он дал подробный отчет о своих путешествиях. Нередко он обращался ко мне, прося добавить что-то такое, что сам мог позабыть, о городах, которые мы посетили вместе. Забывал, впрочем, он мало.

Конечно же, Павел захотел пойти в Храм. Мы с Иаковом обсудили с остальными, насколько это возможно, и сочли, что беду удастся отвратить, если с Павлом пойдут четверо взявших на себя обет. Если он вместе с ними совершит обряды очищения и оплатит за них расходы, чтобы они обрили голову, иудеи, пожалуй, увидят, что он продолжает соблюдать закон.

Человек предполагает — Бог располагает.

Павел отправился в Храм. Семь дней он поклонялся там, радуясь в Господе. А потом его увидели некоторые евреи из Асии и выступили против него.

— Куда бы ни пришел этот человек, он настраивает всех против нас!

Я попробовал его защитить.

— Вы сами настраиваете против себя, возбуждая толпу и устраивая беспорядки!

Когда отвечаешь гневом на гнев, ничего хорошего не предвидится.

Посыпались обвинения. Некоторые утверждали, что Павел привел в Храм язычников, чтобы осквернить святое место. Накануне рядом с Храмом видели Трофима из Ефеса и решили, что Павел взял его с собой. Зачинщики схватили Павла и потащили из Храма. Его вышвырнули вон и заперли двери. Прочие принялись его бить. Я с криками пытался остановить их — и сам очутился посреди свалки.

Ни разу в жизни вид римских солдат и центурионов не обрадовал меня так, как в тот день! Не вмешайся они, нас бы не было в живых. Римляне взяли Павла в кольцо и оттеснили толпу щитами. Предводитель отряда выхватил меч и ударил им но щиту.

— Тихо! Всем молчать! — крикнул он по-арамейски с сильным акцентом, а потом по-гречески скомандовал своим подчиненным. — Заковать его в цепи, пока я не разобрался, что тут происходит!

Павел стоял, шатаясь под тяжестью оков, а командир, тем временем, пытался выяснить обстоятельства дела.

— Кто этот человек, которого вы чуть не убили? Что он такого сделал?

— Он сеет смуту!

— Он осквернил Храм нашего Бога!

— Это Савл из Тарса, и его обвиняют ложно… — попытались мы выступить в его защиту. Меня тут же стукнули по голове. Слава Богу, я превозмог искушение ответить тем же.

— Он главарь секты, которая против Рима!

Кричали все: одни одно, другие — другое. И ничего близкого к истине.

Двое воинов поволокли Павла вверх по ступеням крепости, остальные сдерживали толпу, стеной сомкнув щиты. Павел каким-то образом убедил командира позволить ему обратиться к народу.

Когда Павел заговорил по-еврейски, иудеи утихли.

— Я иудеянин, родился в Киликийском городе Тарсе, и был воспитан здесь, в Иерусалиме, у ног Гамалиила. Будучи учеником его, я был тщательно наставлен в иудейском Законе и традициях. Я крайне ревностно исполнял все обязанности перед Богом, чтобы почтить Его, как и все вы ныне. И рьяно боролся с приверженцами нового учения. — Он признался, что повинен в крови: караулил одежды побивавших Стефана камнями и люто преследовал прочих последователей Христа, даже отправился в Дамаск, чтобы привести тамошних христиан в Иерусалим для наказания.

— И вот, в пути, когда я уже приближался к Дамаску, около полудня, вдруг осиял меня великий свет с неба. Я пал на землю и услышал голос: «Савл, Савл, что ты гонишь Меня?»

Толпа напряженно слушала, пока он не рассказал, как Бог призвал его нести слово о Христе язычникам. И тогда вновь мгновенно разгорелась злоба.

Люди в негодовании рвали на себе одежды и вздымали пыль.

— Стереть такого с лица земли!

— Убить его!

— Он не должен жить!

Друзья схватили меня и притянули к стене, на наших глазах толпа ринулась наверх, в крепость, чтобы достать Павла. Командир громко отдал приказ. Воины сдвинули щиты. Люди хлынули назад, сбивая друг друга с ног. Иные падали, и их топтали те, кто продолжал напирать сзади. Крик сделался оглушительным. Лица побагровели и исказились от ярости.

По приказу командира Павла втащили в крепость. Решетки замкнулись.

Я бросился за Лукой. Когда мы вернулись к римской крепости, толпа уже разошлась. Я потребовал командира и известил его, что Павел — гражданин Рима. Нас провели к нему.

Павел сидел, привалившись к стене, сильно избитый. Рот у него был порван и кровоточил.

— Во всяком случае, я избежал бичевания.

Лука осмотрел его раны. Я осторожно положил руку ему на плечо и заметил, что даже это прикосновение причинило ему боль.

— Все молятся.

Я принес с собой хлеба, миндаля, виноградных лепешек, вина, разбавленного водой.

По щекам Павла потекли слезы. Плечи поникли.

— Если бы только они послушали!

—Они слушали — какое-то время, — мягко заметил Лука.

—Господь дает им возможности день за днем, Павел. Мы будем продолжать молиться и говорить всякий раз, как только представится случай. В Иерусалиме остается много последователей Христа, не один Анания со своей кликой владеет городом.

Лука покачал головой.

— Павел, опухоль скоро спадет. Но зрение могло ухудшиться от ударов.

Стражник объявил, что нам пора уходить.

Павел вздохнул.

— Может, хоть римская стража будет слушать.

Я не мог сдержать улыбку.

Тысяченачальник доставил Павла в синедрион, и мы слышали, как Павел внес раскол в ряды совета, заявив, что его судят за веру в воскресение мертвых. Спор между фарисеями и саддукеями так накалился и вышел из-под контроля, что римские воины опять взяли Павла под охрану и вернули в крепость.

Я знал, что этим все не кончится. Город бурлил. Ходили слухи, что на жизнь Павла замышляется покушение. Я молился, не переставая.

Господь напомнил мне, что другу моему суждено очутиться в Риме.

Когда я явился сказать ему об этом, мне преградил путь римский стражник.

— Его здесь нет.

— Куда его повели?

Стражник отказался отвечать.

Я пошел к сестре Павла. Она виделась с ним. Сын ее — тоже.

— Я слышал, как несколько человек сговаривались в храме, — рассказал мне мальчик. — Они собирались вместе с другими убить дядю. Клялись, что не будут ни есть, ни пить, пока не увидят его мертвым. Их сорок человек, Сила! Я предупредил Павла, а он велел мне рассказать обо всем главному начальнику.

Путем расспросов нам вскоре удалось установить, что этой ночью из Иерусалима вышли две сотни пеших воинов под командой двух центурионов.

— У меня есть друг среди солдат, — сообщил один брат. — И он говорит, что их сопровождали семьдесят всадников и две сотни копьеносцев.

— А Павел?

— Он точно не знает, но они вели какого-то узника в цепях к римскому прокуратору в Кесарию.

Я усмехнулся. Даже римское войско покоряется Божьей воле и охраняет избранного Божьего слугу!

Лука без промедления отбыл в Кесарию, меня же срочные дела, одно за другим, удерживали в Иерусалиме.

— Первосвященник отправился в Кесарию, — известил меня Иаков. — И взял с собой Тертулла.

— Может, Тертулл и славится умением жонглировать иудейским законом и римским нравом, только даже все адские силы, вместе взятые, не смогут помешать Божьему замыслу относительно Павла осуществиться.

* * *

Лука писал мне, и я постоянно держал Совет в курсе состояния Павла, телесного и духовного. К тому времени, как мне представилась возможность повидать его, Анания, иудейский первосвященник, и Тертулл давно уже потерпели неудачу в своих попытках убедить прокуратора Феликса выдать им Павла. Полагаю, что на самом деле Феликс нашел некоторую приятность в том, чтобы отказать им. Сам он был вольноотпущенником императора Клавдия, притом снедаемым честолюбием. Он женился на Друзилле, правнучке печально известного Ирода Великого, посчитав, что такой союз поможет ему снискать расположение евреев. У него ничего не вышло. Иудеи ненавидят потомков Ирода за их идумейскую кровь. Его женитьба лишь сделала ее еще более нечистой.

Павел выглядел неплохо, но я понимал, что он досадует на свое положение, позволявшее проповедовать лишь немногим.

— Ах, Сила, ты мой друг — и ты меня знаешь. Павел приветственно схватил меня за руки, очень довольный, что я принес ему письменные принадлежности. — Мне нужно ответить на дюжину писем — а было нечем.

— Что-нибудь указывает на планы прокуратора в отношении тебя?

— Ничего. Он вызывает меня, и я беседую с ним об Иисусе. Живу в надежде, что он послушает.

Я провел в Кесарии несколько недель, написал письма под диктовку Павла и вернулся в Иерусалим. В следующий раз я посетил его после Пасхи и застал в крайнем раздражении.

— Прокуратор мной развлекается! — Он метался по комнате, снедаемый нетерпением. — Надеется, что я захочу его подкупить. Пусть не мечтает! Даже будь у меня деньги, я не дал бы ему ни монеты!

Сердце прокуратора Феликса оказалось каменным.

— Почему Бог держит меня здесь?

— Может быть, чтобы очистить тебя и подготовить к встрече и разговору с тем, кто гораздо выше прокуратора: с самим кесарем.

Он все время молился — не за себя, а за основанные им церкви. Я не знаю другого человека, который так хорошо помнил бы имена — сотни имен — и обстоятельства спасения каждого. Любовь его росла, и ее не могли удержать каменные стены. Она преодолевала их на крыльях молитвы. Он писал бесчисленное множество писем, некоторые предназначались мне, хотя у меня и не сохранились: одни были переданы дальше, другие — сожжены врагами. Те, что со мной — останутся жить. Я сделал с них списки, чтобы оставить после себя. Павел слал слова от Господа, советы и наставления собраниям верующих, сражающихся с дьяволом, который не перестает рыскать в поисках жертв. Мы должны уповать на Господа, Его Слово и могущество силы Его, чтобы победить и выстоять до конца.

Я ожидал перемен, когда Рим отозвал Феликса. В Иудее ты либо сделаешь карьеру, либо испортишь ее на всю оставшуюся жизнь. Третьего не дано. Позже, уже в Риме, мне привелось услышать, что Феликс был с позором выслан из столицы — на мой взгляд, вполне подходящая участь для человека, державшего Павла в заключении только лишь затем, чтобы угодить его врагам. Может быть, ссылка смягчит сердце Феликса.

Прокуратором стал Порций Фест. Явившись в Иерусалим, он был встречен первосвященниками и знатными жителями Иерусалима. Те не забыли Павла и просили прокуратора перевести его в город для суда. Фест не поддался на их требования. Он стремился угодить иудеям ради сохранения мира, но в то же время крепко держал власть в своих руках. Фест велел иудеям, чтобы они, если имеют что-то против Павла, явились в Кесарию и предъявили ему обвинение перед римским судом.

Перед отъездом Феста в Иерусалим, Господь в видении открыл мне будущее, и я немедленно поспешил в Кесарию.

— Павел, ты ни в коем случае не должен соглашаться идти на суд в Иерусалиме.

— Я иду туда, куда меня ведут.

— Если вернешься в Иерусалим, это не Бог ведет тебя, а сатана! Послушай меня! Тебя вызывают не для суда, а чтобы убить по дороге. Тебя заставят замолчать.

— Никто никогда не заставит замолчать Христа.

— Если не хочешь считаться с тем, что я видел, вспомни, что сказал тебе Господь много лет назад. Ты будешь говорить с царями! Стой твердо, друг мой, и Господь будет вести тебя верным путем. Ты будешь свидетельствовать перед кесарем!

Когда Фест приказал Павлу предстать перед иудеями и дать ответ на их обвинения, Павел сослался на свое право быть судимым по римским законам. Фест спросил, не хочет ли он отправиться для рассмотрения дела в Иерусалим — Павел отказался:

— Я требую суда кесаря!

Фест и его советники тут же согласились, будучи несомненно счастливы снять с себя ответственность за узника, причиняющего им столько хлопот. Возможно, Фест полагал, что отослав Павла, обеспечит более мирную обстановку в Иерусалиме.

В Кесарию прибыли засвидетельствовать уважение новому прокуратору царь Агриппа с сестрой его Береникой. Фест воздал им пышные почести и вызвал Павла для беседы с царем.

Один брат из римлян рассказывал мне:

— Павел обращался к царю без всякого смущения, как будто он с ним на короткой ноге. Спрашивал, верит ли тот иудейским пророкам. Я в таких вещах ничего не смыслю, но вопросы Павла явно обеспокоили царя. Он вышел. Фест и Береника — за ним. Говорят, Павла вполне могли бы освободить, не проси он суда кесаря.

Вскоре я получил письмо от Луки.

— Прокуратор отдал приказ под охраной отправить Павла в Рим. Можешь ли ты сопровождать нас?

Я всей душой желал отправиться с ними и горячо молился о Божьем изволении. Поговорил об этом с Советом. Мы молились вместе. И никто не почувствовал, что можно отпустить меня с миром, хотя меня и послали в Кесарию благословить Павла и передать ему кое-что в дорогу.

При виде меня на глаза у Павла навернулись слезы. Наверное, он прочел у меня на лице, что я не могу ехать с ним.

— Я знал, что слишком много прошу, но надеялся…

— Я нужен здесь, по крайней мере, сейчас. Когда вы отплываете?

— На неделе. — Он крепко сжал мои руки. — Мы хорошо потрудились вместе, друг. Подумать только — сколько миль пройдено — от Антиохии до Афин и обратно. — Он вздохнул. — Жаль, что ты не едешь со мной. Мне бы пригодилась твоя помощь.

Я попытался, как мог, смягчить его разочарование.

— Пара писем получилась у тебя довольно сносно и без меня.

Он рассмеялся.

Все то малое время, что мы провели вместе, ушло на письма.

Я проводил его. Прощание было тягостным. Мы не надеялись больше увидеться друг с другом.

Но годы научили меня помнить, что у Бога всегда свои планы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кто-то кашлянул. Сила обернулся.

В дверном проеме, скрестив руки на груди, стоял Епенет.

— Никогда не видел, чтобы человек так самоотверженно исполнял чужое поручение. — Прислонившись к косяку, он изучал глазами лицо Силы. — Я не хотел прибавить тебе огорчений.

— У меня больше хороших воспоминаний, чем плохих, Епенет. — Сила задумчиво улыбнулся. — Когда Павел отплыл из Кесарии, я думал, что никогда больше его не увижу.

— Ты потерял многих друзей.

Сила встал из-за письменного стола.

— Как и все мы. — Он потянулся. — К счастью, мы теряем их не навсегда.

Римлянин улыбнулся:

— Господь обновляет твою веру.

— Даже собака устает зализывать раны.

— Патробас говорит: молва, что ты здесь, разнеслась далеко. Многие просятся прийти. Ты не против поучить?

Учить было его второй натурой, однако он боялся, что если соберется много народу, это может повредить маленькой местной общине. И высказал свои опасения.

— Пожалуй, мне не следует здесь задерживаться.

— Я всю жизнь рисковал головой, Сила, но никогда в этом не было столько смысла, как сейчас. Впрочем, дело твое. — Он усмехнулся. — Куриат просто рвется поговорить с тобой. С тех пор, как ты появился, он приходит сюда каждый Божий день. Сегодня опять стучался ко мне ни свет ни заря.

— Он напоминает мне Тимофея. — Сила подумал о Диане и о том, каково было бы иметь жену и детей — и еще о том, почему это желание посещает его именно сейчас, когда время для этого уже прошло.

— Так что скажешь?

— О чем?

— Интересно, о чем это ты так замечтался, Сила. — Епенет, казалось, развлекался. — Мне послать за Дианой, чтобы она привела Куриата?

Сила отвернулся, покрутил пальцами перо.

— Просто пошли за мальчиком.

Явился Куриат, и Сила целый час отвечал на его вопросы, пока не собрались остальные.

Пришедшие сидели тесно, чтобы всем хватило места. Сила глядел в их жаждущие лица — большинство из них были ему незнакомы, но всех скрепляли узы любви Христовой.

— Я слышал Господа в Галилее, — сказал он. — Он стоял в лодке недалеко от берега, а на склоне сидели тысячи людей и слушали. Голос его доносился до края толпы, где, на самом верху, находился и я. — Он скривил рот в улыбке. — Я понял тогда не все из Его слов, но то, что понял, сильно встревожило меня. Слова его, как меч, проникали в мою душу, круша все привычные понятия о том, кто я есть, и что мне делать со своей жизнью. Чтобы последовать за ним, надо было все менять. Это напугало меня. И я ушел.

Сложив руки на коленях, Сила подался вперед, сцепил перед собой пальцы. Сквозь слезы он не мог разглядеть лиц.

— Оглядываясь назад, я вижу, как много Господь давал мне возможностей, как часто я сознавал, что Он говорит о поработивших меня грехах, как долго не давал Ему избавить меня от сетей, в которые я сам себя загнал… — Он закрыл лицо руками. — О, как глупы мы, цепляясь за то, что имеем в этом мире, и полагая, что в этом наше спасение.

— Но ты же не цеплялся, Сила. Ты посвятил свою жизнь Христу. Иначе бы ты не был сейчас здесь с нами.

Куриат со своим сострадательным сердцем. Опять совсем как Тимофей. Сила опустил руки.

— Не могу сказать, что мне далось это без борьбы. Что я никогда не думал, о том, как могла бы сложиться моя жизнь. — Он посмотрел на Диану. — Или о том, от чего я отказался.

Лицо ее смягчилось.

Мы все с чем-то боремся, Сила. — У нее был такой нежный изгиб губ. — Каждый день несет с собой свои испытания.

— Да, — вздохнул он. — Каждый день — это борьба за веру. — Особенно, когда видишь, как убивают людей только за то, что они следуют учению Христову: любить Бога, любить друг друга, проявлять милость и сострадание ко всем, никого не обманывать, даже если знаешь, что тебе не ответят тем же. — Иисус велел нам не заботиться о завтрашнем дне, ибо завтрашний день принесет свои заботы. Как нам всем хорошо известно, для нынешнего дня довольно сегодняшних забот. Иисус учит нас искать прежде всего Царствия Божьего и жить праведно, а Он Сам позаботится о нас. Я видел Иисуса. Слышал его слова. Но вы, те, кто сейчас здесь, со мною… Вам всегда нужно будет иметь веру в то, чего вы не видели собственными глазами, доверяя свидетельству таких людей, как Петр, Павел, Иоанн Марк…

— И ты, — сказала Диана. — Мы верим твоим словам, Сила.

У него перехватило горло. Ему тяжело было смотреть ей в глаза.

— Этот мир — поле битвы с дьяволом, но если мы живем во Христе, то мы — победители — через смерть Его и воскресение. Верить — вот что самое трудное, когда весь мир ополчается против тебя.

— Я слышал христиан, которые говорили, что воскресения не было.

Сила резко поднял взгляд и увидел, как отступил назад Урбан.

— Уверяю тебя, Иисус жив.

— А эти толки про то, что тело Иисуса спрятали, чтобы ученики могли лгать, что он воскрес?

— Это не новость, Урбан, — покачал головой Сила. — Такие слухи ходят уже много лет. Вожди иудеев заплатили сторожившим гробницу за их распространение. Может, я и поверил бы им, если бы сам не встретил Иисуса. Но мы с учениками — лишь немногие из видевших его. Он беседовал с сотнями своих последователей. Он провел с нами сорок дней после воскресения, уча нас и приготовляя идти и нести истину: чтобы все могли примириться с Богом через Него. А позже он явился Павлу. — Он развел руками, пожал плечами. — Мир всегда будет говорить неправду об Иисусе.

— И ненавидеть тех, кто идет за ним, — добавил Епенет.

— Если бы Он остался с нами, весь мир узнал бы…

Сила улыбнулся:

— Настанет день, и перед именем Иисуса преклонится всякое колено, и всякий язык исповедует, что Иисус Христос — Господь.

Куриат оглянулся на остальных.

— Это доказывают чудеса.

Диана положила руку на колено сыну.

— Чудеса не меняют людей. Помнишь, Сила рассказывал про десять прокаженных, которых исцелил Иисус? Только один вернулся с благодарностью.

— Пусть даже пятьсот человек засвидетельствовали бы о воскресении Христа в суде по закону — что с того? Такова жизнь, друзья мои, что некоторые не хотят верить, и никакими доказательствами их не убедить, — поддержал ее Епенет.

Сила ощутил их уныние. Когда он пришел сюда, у него почти не осталось надежды. Но эти недели, пока он трудился над воспоминаниями, вдохнули в него новые силы, достаточные, чтобы их ободрить.

— Доказательство — в этой комнате. — Он медленно оглядел каждого. — Мы меняемся, когда приходит Христос. — Он улыбнулся, воспрянув сердцем при мысли о других известных ему людях. — Я видел, как воры становятся честными и щедрыми. Встречал храмовых блудниц, которые вышли замуж и верны своим супругам. Знал мужеложников, ныне ведущих непорочную жизнь Божьих служителей.

— Пусть даже так, Сила, — голос Патробаса звучал без особой радости, — но разве тебе не хочется на небо? Разве не ждешь ты конца всем страданиям? Конца страхам?

Сила осторожно выдохнул. Уперся взглядом в свои стиснутые руки. Потом заговорил.

— Последние месяцы я каждый день задавал Господу один вопрос: почему я все еще здесь, когда почти все мои друзья уже с Ним — осталась только горстка. — Он задержал взгляд на лицах слушателей. — Я не одинок в своих переживаниях. Жизнь — это борьба. Даже в лучшие времена приходится сражаться, если хочешь жить ради Христа в этом падшем мире. — Разве сам он не ощущал пустоту и тщетность жизни, обладая всем, чего мог желать человек? — Как легко было бы сегодня обратиться к Христу, а завтра уже оказаться с Ним на небесах!

По комнате прокатилась волна негромкого смеха.

О, Господи, я так долго жил бессильной жизнью. Помоги мне говорить истину, которую я твердо знаю, и исцели мое сердце от гнева и сомнений.

Сила посмотрел на внимательно слушавших его людей.

— Но что тогда будет с погибающими? — Он невесело улыбнулся. — Помните, Иисус назвал нас солью земли. Наше присутствие в этом мире хранит жизнь и дает другим время познать истину. Господь придет, когда Богу будет угодно. А пока будем крепко держаться веры. И среди скорбей уповать на обетования Христа.

Иногда скорби приносит даже Церковь, тело Христово. Вместе с Петром и Павлом ему приходилось писать церквям бесчисленные письма, предостерегающие от лжеучений, увещевающие верующих обратиться и последовать примеру Иисуса. Любите друг друга! Стойте в истине! Живите чисто и беспорочно! Будьте верны!

Скорби одолевают, когда теряешь из виду Христа и начинаешь смотреть на этот неспокойный падший мир. Петр шел по воде, пока не отвел взгляд от Иисуса.

Все сидели безмолвно, не было слышно ни звука. Только плескалась вода в фонтане.

— Я пришел к вам, сломленный духом, почти утратив веру. Мир — это море отчаяния, и я тонул в нем. А сейчас я говорю вам то, что сам тогда позабыл. — Он поднял глаза на Епенета, стоявшего в углу. — Спасибо, что вы помогли мне вспомнить.

* * *

Вернувшись в Иерусалим, я получил от Совета письмо, оставленное Петром, который ушел на север в Антиохию послужить тамошней церкви. Я с трудом разбирал его почерк. Его сопровождали жена и несколько братьев. Теперь, как стало известно из письма, он послал четверых своих спутников дальше на север: двоих — проповедовать в Каппадокию, двоих — еще дальше, в Парнас Галатийский. Сам Петр намеревался посетить церкви и Памфилии и Фригии, добраться до Ефеса и отплыть оттуда в Рим. Несколько человек из Антиохии предлагали себя ему и попутчики, но Петр заверил их, что они нужны в Сирии. В этих словах мне почудился намек.

«Я отправляюсь в путь в Новомесячие и молюсь чтобы Господь дал мне помощника, умеющего писать по-еврейски, по-гречески и по-латыни. Господь призвал меня быть ловцом человеков, но не призывал быть писцом писем».

Я представил, как Петр улыбается, посмеиваясь над собой, и не сдержал ухмылки.

— Ему нужен книжник.

— Да. Верно.

Иаков произнес это с такой интонацией, что я поднял глаза. Он улыбнулся мне.

— Павел и Петр — в Риме. Только подумай, Сила.

Я уловил его волнение.

— Господь нацелился в самое сердце империи.

— Кого же мы пошлем? — спросил кто-то.

— Кто-то должен отправиться на помощь Петру.

Прочитав первые строки, в тот же миг я уже знал, чего Бог хочет от меня. С улыбкой я скрутил свиток и поднял его наподобие эстафеты.

— Пошлите меня.

Так они и сделали.

Я взял с собой Иоанна Марка.

* * *

Я распродал последнее имущество, принял воспомоществование от братьев и сестер и направился на север. Порывистый характер Петра был хорошо известен. Он мог и не дождаться. Когда я достиг места назначения и меня привели к нему, я увидел, что на сей раз чуть не опоздал в Антиохию.

— Ох уж вы, малотерпеливые, — ухмыльнулся я.

Петр уже закончил сборы. Он со смехом повернулся ко мне.

— Сила! Я не смел даже надеяться!

Мы обнялись. Хоть он и был гораздо старше меня, я по-прежнему не мог сравняться с ним силой. На лице его жены отразилось облегчение.

— Бог благ — он послал моему мужу тебя!

Я поцеловал ее в щеку.

— Мне посчастливилось больше.

Петр изо всей силы хлопнул меня по спине.

Я расхохотался. Мне приятно было видеть его. Из всех учеников Петр оставался моим любимцем. С того раза, когда он впервые рассказал мне, как трижды отрекся от Иисуса перед распятием, я знал, что у нас много общего.

— Утром мы отправляемся в Тарс, — объявил мне Петр.

— Ты даже не дашь Силе как следует отдохнуть? — забеспокоилась его жена.

— У нас мало времени, дорогая. К тому же старею с каждым днем!

Может, он и старел, но крепости ему было не занимать. Он был старше меня на четверть века, но я с трудом поспевал за ним. Были дни, когда я не мог дождаться заката солнца, зная, что тогда он остановится, и я смогу перевести дух!

Жена же его, по-видимому, справлялась без особого труда.

— Господь пятьдесят лет учит меня идти с ним в ногу, Сила. — Она даже успевала готовить нам еду на привалах!

Мне никогда не надоедало слушать, как Петр рассказывает об Иисусе. Чье слово более весомо, как не того, кто был призван одним из первых? В Капернауме Иисус жил в доме Петра. Петр был очевидцем того, как его теща исцелилась от болезненной лихорадки. На его глазах на свадьбе в Канне Иисус превратил воду в вино. Петр был на горе, когда явились Моисей и Илия и беседовали с Иисусом. Петр видел Иисуса поистине таким, какой Он есть: Сын Божий, Свет миру. Этому простому рыбаку с упрямым и вспыльчивым характером Бог открыл, что Иисус — Мессия. Петр находился в Гефсиманском саду, когда Иисус молился в преддверии распятия. И когда остальные растворились в ночи, Петр последовал за Иисусом и уводившей его толпой и подобрался так близко, что был свидетелем допроса. Петр слышал Марию Магдалину и вошел в пустую гробницу. И был в горнице с учениками, когда Иисус своим приходом к ним доказал, что смерть не имеет над ним власти.

Перед вознесением Господь поручил Петру: «Паси овец моих». Исполняя это повеление, Петр никогда не забывал о собственной слабости. Он не скрывал своих падений.

— Иисус просил меня молиться, а я заснул — в час, когда Он нуждался во мне больше всего. Когда Иисуса схватили, я пытался убить Малха, — который теперь был братом, одним из тех, кто отправился с Петром на север. Мне доводилось слышать их шуточки по поводу того, что Петр тогда промахнулся.

— Я отрекся от Иисуса, сказал, что вообще не знаю Его — и не один раз, а целых три. — Часто, когда он говорил, по щекам его текли слезы. — Иисус дал мне имя Петр, «камень», но вера моя рассыпалась, как песок. А Он все равно любил меня, как вас любит. Простил меня, как вас прощает. Восстановил меня — и вас восстановит. Иисус три раза спрашивал меня, люблю ли я Его — по разу на каждый, что я от него отрекся. Иисус нас знает лучше, чем мы сами себя знаем…

Временами я задавался вопросом: почему это в городах, которые мы проходили, не было волнений. Почти не случалось покушений на Петра. Он говорил то же, что Павел, — и в силе Святого Духа. И все же иудеи не обращали на него особого внимания. Могу лишь предположить, что их вожди почитали ниже своего достоинства связываться с каким-то рыбаком. Павел славился ученостью, Петр — нет. Павел был одним из них — и притом на голову выше многих, благодаря своему уму и воспитанию, полученному у ног Гамалиила, внука самого Гиллеля, учениками которого могли сделаться только лучшие из лучших. Петр же учился у Иисуса, распахнувшего дверь всякому желающему примкнуть к Его пастве.

Тысячи людей познакомились с Иисусом благодаря свидетельству Петра. Сколько глаз, загоревшихся светом, видел я!

Мы шли потому же пути, как некогда с Павлом, и я снова встречал дорогих моих друзей — и знакомил их с Петром. В Ефесе нас приняли у себя Акила и Прискилла. Мы с Тимофеем провели вместе чудесные часы. Ему не хватало Павла, но он сам стал умелым пастырем. Тимофей любил Павла, как отца, и сильно горевал по поводу его заточения.

— Боюсь, он погибнет в Риме.

Так и будет. Я все время знал это, но не сказал Тимофею, чтобы не подорвать его уверенность. Его до сих пор волновало, справляется ли он с задачей, порученной ему Павлом.

— Павел не вернул бы тебя в Ефес разбираться со сложностями здешней церкви, не будь он уверен в твоей крепости веры и способности учить. Крепко держись того, что знаешь, Тимофей. Помнишь, чему учил тебя Павел?

— Он учил меня многому.

— А что говорил он о Писании?

— Оно богодухновенно и полезно: учит нас различать истину и обличает в том, что неверно в нашей жизни. Исправляет нас, когда мы допускаем ошибку, и наставляет, как поступать правильно.

— И посредством Писания Бог снаряжает Своих людей и приготовляет ко всякому доброму делу.

— Да, — добавил Петр, — но помните еще, друзья: спасаете не вы. Это Господь завоевывает сердца. Если Господь не призовет, никто не придет.

— Я учусь этому каждый день, — печально произнес Тимофей. — Мои слова часто неубедительны…

— Твое дело — веровать, сынок, — твердо продолжал Петр. — И свидетельствовать об истине Христовой. Иисус есть единородный Сын Божий, распятый за грехи наши, умерший и погребенный, и на третий день воскресший. Так учи, и дай Духу Святому довершить остальное.

Петр говорил простые слова, и Бог брал их и открывал самые затверделые сердца.

И все же я убедился, что не в природе некоторых просто дать Богу делать Свое дело. Люди — хотя бы и с самыми благими намерениями — пытаются спасти других своими собственными усилиями, полагая, что слова их сами по себе способны кого-то убедить и изменить сердца. Таковые нередко подвергаются Божьему вразумлению. Молюсь, чтобы Тимофею никогда не свернуть на этот путь.

Мы отплыли из Ефеса. Петр стоял у руля, наслаждаясь морским путешествием, а я тем временем вздыхал по ощущению твердой земли под ногами. Благополучно достигнув берегов Греции, мы встретились с Аполлосом.

Люди нередко трепетали перед Петром, и он умел быстро разрядить обстановку. Он не скрывал своих недостатков и неудач:

— Все мы обыкновенные люди, служащие необыкновенному Богу.

Прискилла и Акилла передали Аполлосу приветствия.

— Я перед ними в долгу, — признался Аполлос. — У них хватило смелости поговорить со мной наедине и исправить мое учение. Я понятия не имел о Духе Святом.

Я рассмеялся.

— Прискилла похожа на маму-наседку.

Аполлос ухмыльнулся.

— Точно. Она взяла меня под крылышко — и весьма твердо.

В Коринфе было предостаточно проблем.

— Многие вернулись к старым привычкам. — Аполлос хотел услышать совет Петра. — Похоже, люди не в состоянии порвать с грехом.

— Без Бога это невозможно. Даже тем, кто уверовал во Христа и принял Святого Духа, приходится сражаться со старой природой. Я каждый день бьюсь с плотскими помышлениями. — Петр похлопал Аполлоса по плечу. — Вопрос не в том, мой юный друг, как разорвать эти цепи: это уже сделал Бог. Вопрос вот в чем: готовы ли мы стать рабами Христа, который нас освобождает?

— Великий парадокс.

— Наша вера — сплошные парадоксы. Уразуметь их можно только умом Христовым. — Петр засмеялся. — Затем Бог и дал нам Духа Святого. Чтобы понимали.

Господь обещает мир сердцам и умам верующих, и в то же время христианская жизнь — это поле неутихающей битвы, ибо мир всегда враждует с Богом. Мы сражаемся против силы греха. Боремся с греховными желаниями. Воюем с собственным эгоизмом. И даже когда все делаем правильно, гордыня человеческая стремится приписать славу Божью на свой счет. Парадокс за парадоксом. Победить можно, только сложив оружие. Чтобы жить, надо умереть — отказаться жить собственной жизнью, принести ее к ногам Христа. Иисус — единственный победитель, и лишь полностью отдаваясь Ему, мы получаем завоеванную Им победу.

Петр говорил просто:

— Уповайте на Господа и Его силу и могущество…

Старейшины церкви каждый день забрасывали его вопросами, и этот, когда-то вспыльчивый, порывистый рыбак, горячая голова, отвечал на них с долготерпением, присущим его Учителю.

Часто мы слышали вопрос:

— Как нам избежать преследований?

— Иисус не бежал от креста, — говорил Петр. — Он положил жизнь за нас и призывает нас полагать свои жизни за других. — Он никогда не бросался словами. — Испытания покажут, что ваша вера — настоящая. Радуйтесь, когда вас гонят. Не просите от этого избавить, просите силы перенести.

Братья и сестры проводили нас через Коринфский перешеек. Петр не терял ни минуты, учил:

— Вместе, во Христе, мы одно тело. Ничто не может разделить нас. В испытаниях не теряйте трезвости ума. Следите за собой. Господь дал нам все потребное, чтобы себя блюсти. Не ропщите. Живите, как послушные чада Божьи. Не возвращайтесь на старые пути. Помните, Отец небесный, которому вы молитесь, нелицеприятен. У него нет любимчиков. Каждого из вас он будет судить или вознаградит по его делам. Веруйте в Него и живите достойно Господа.

Прежде чем подняться на корабль, он подозвал их ближе:

— Твердо держитесь упования своего, дети. Живите в страхе Господнем, почитайте Господа, возлюбившего вас и пославшего Сына Своего умереть за грехи ваши. Уклоняйтесь от зла и любите друг друга всей душой. Молитесь…

Как же хотелось мне развернуть свиток и записать его слова! Но в тот момент это было невозможно. Однако я помню их до сих пор. Он диктовал прекрасные короткие письма. Списки у меня с собой. Написанное в них — мой щит веры, который отражает все стрелы сомнения. Воистину, всякий раз из уст Петра исходили слова, которые можно уподобить перлам из сокровищницы Божьей.

— Если мы с Ним умерли… — говорил он.

И они отвечали, как учили их мы:

— …с Ним и оживем.

— Если терпим…

— …с Ним и царствовать будем.

— Если мы неверны…

— …Он пребывает верен, ибо себя отречься не может.

Петр по очереди обнял и расцеловал каждого из них, как целовал на прощание собственных детей, с верой, что Бог будет вести и хранить их в тяжелые дни, предстоявшие нам. Я часто думаю об Аполлосе, Акиле и Прискилле, и многих, многих других, кого встретил по дороге.

И молюсь о них, зная, что они, если живы, тоже молятся за меня.

* * *

Мы надеялись сесть на корабль, направляющийся в Рим, но, в конце концов, отплыли в Тарент. Пожалуй, я привык к плаванию… Я пересекал залив Сароникос уже не бесформенным кулем, валявшимся подле вонючего ведра в трюме или свесившимся за корму. Я даже вышел на нос судна постоять рядом с Петром, хотя позже у меня была причина пожалеть об этом. Когда корабль вдруг ухнул вниз с вершины водяного вала, меня окатило волной с головы до ног, и, не ухвати Петр меня за пояс, я соскользнул бы по палубе прямо под ноги занятых делом корабельщиков. Петр раскатисто хохотал. Как я любил этого человека! Он нимало не напоминал моих знакомых ученых мужей и все же был мне как отец.

С тех пор я не был в море, но стоя у окна здесь, в Путеолах, и вдыхая соленый морской воздух, я думаю о Петре и его жене. Не о том, как они умерли, а о том, как жили и живут сейчас в присутствии Господнем. Нет больше страданий и боли.

Для них.

Пока мы были в пути, Петр перезнакомился со всеми моряками. Он разбирался в ветрах и парусах, и для них он был свой человек, морская душа. Когда иным слишком сильно мешало его галилейское произношение, я приходил на помощь и переводил. Он рассказывал им морские истории. Про потоп и Ноев ковчег! Про то, как Моисей перешел море посуху! Про Иону, которого проглотила огромная рыба! Про бурю на море Тивериадском и про то, как Иисус, Бог-Сын, ходил по воде! Иисус, распятый, погребенный, воскресший — обещающий вечную жизнь всякому верующему в Него.

Когда корабль приближался к Таренту, к Петру подошел Юнон, помощник капитана.

— Я решил сойти на берег и следовать за Господом. Как только будем в порту, попрошу Асинкрита отпустить меня и пойду с вами в Рим.

Петр обхватил его за плечи рукой, развернул лицом к морю.

— Я рассказывал тебе, как на море Галилейском мы попали в страшный шторм — а Иисус спал? Как мы разбудили Его, и Он велел ветру и морю успокоиться?

— Да.

Петр взялся за поручни.

— Мы поплыли в землю герасинцев. Не успели выбраться из лодки, как откуда-то из могильных склепов выскочил буйный сумасшедший. Он побежал к нам. Тамошние жители его много раз ловили и сковывали цепями, но ничто не могло его удержать. Я тогда был много моложе и гораздо сильнее, чем теперь, но боялся, что он повредит Иисусу. Он бранил нас с пеной у рта. Стал хватать камни. Я думал, он будет бросать их в нас. Но он принялся бить ими себя по рукам и ногам, до крови. Иисус велел: «Дух нечистый, выйди из этого человека». Всего несколько слов, негромким голосом — бесноватому, несущемуся прямо на нас. Я думал, тот бросится на Иисуса, и стал у него на пути. — Он ухмыльнулся, подсмеиваясь над собой. — Я часто пытался заслонить Его собой. Видишь ли, я тогда еще не до конца понимал, с Кем имею дело.

Петр схватил Юнона за руку.

— Иисус отстранил меня и шагнул вперед. И пошел навстречу одержимому. — Голос Петра сделался хриплым. — А тот упал на колени и принялся кланяться и кричать: «Умоляю, не мучь меня!» Имя было «Легион». Вот сколько в нем жило бесов! — Петр отпустил Юнона. — Они начали говорить. Мы все ужаснулись. Они на разные голоса устами этого несчастного упрашивали Иисуса не отсылать их далеко. Бесы знали, кто такой Иисус и откуда Он пришел. Иисус изгнал их, когда они попросились войти в стадо свиней, которые паслись на горной круче.

Он боком облокотился на поручни и посмотрел на Юнона.

— Пастухи все видели не хуже нас и убежали. Привели с собой людей из города. К этому времени мы того человека уже отмыли и окрестили. Нафанаил дал ему рубаху с поясом, Иоанн — верхнюю одежду. Когда все горожане увидели, что он в здравом уме, они еще сильнее испугались. Стали умолять Иисуса убраться из Десятиградия подальше.

— Что за глупцы!

— Не суди так поспешно, Юнон. Есть люди, не готовые принять Иисуса сразу после первой встречи.

Эта истина была известна мне слишком хорошо.

— И что, Иисус сказал или сделал что-нибудь такое, чтобы они передумали?

Петр улыбнулся.

— Нет. Он сел в лодку.

— И отплыл?

— Да.

Внезапный хлопок паруса заставил Юнона резко вскинуть голову. Он рявкнул на корабельщиков, несколько человек рванулись исполнять его приказание. Юнон снова переключился на Петра.

— Так Иисус взял этого человека с собой.

— Нет. Не взял. Тот очень просился с нами. Иисус велел ему идти домой и рассказать всем, что для него сделал Господь. «Расскажи им, какую милость явил тебе Бог».

Юнон нахмурил брови.

— Ты же говорил, что Иисус звал людей следовать за Ним.

— Да, Юнон, но иногда следовать — значит оставаться, где ты есть. — Петр накрыл руку Юнона своей и улыбнулся. — Оставайся помощником капитана на этом прекрасном судне. Служи ему, как Господу. Куда бы ты ни отправился, Бог будет с тобой везде. Тебе теперь доверен драгоценный груз, дороже всего золота империи: Благая весть — Евангелие Иисуса Христа. Вези его к далеким берегам. Неси Слово каждому, кто встретится на твоем пути. Помни, что сказал Иисус бесноватому: «Расскажи им все, что сделал для тебя Господь и какую милость явил тебе».

— Понимаю, — мрачно сказал Юнон, — но я бы лучше пошел с тобой и с Силой.

— Ну да, а я бы лучше — сразу к Господу. — Он развел руками. — Но вот они мы: ты, я, жена моя, Сила — все служим Господу, который спас нас и призвал к Себе. Наше дело — исполнять Его волю, а не свою.

Мы пробыли в Таренте несколько недель. Петр часто виделся с Юноном. С ним приходили еще двое моряков.

— Господь — твой кормчий, — благословил Петр Юнона на прощание.

Мы двинулись по горной дороге. Сделали передышку в Помпеях, поговорили с людьми на площади. И продолжали путь на север — в Рим.

Разнеслась молва о прибытии Петра, и его пришли повидать верующие из иудеев. Были среди них и те, кто находился в Иерусалиме на Пятидесятницу, когда сошел Дух Святой.

О Павле ничего не было слышно.

Рим — город одновременно и величественный, и до крайности развращенный, высший предел того, чего способны достичь человеческие усилия и безграничное тщеславие. Мы без затруднений передвигались по городу и узнали много от евреев, возвратившихся из изгнания после смерти кесаря Клавдия. Иные говорили, что Агриппина отравила супруга вскоре после того, как он усыновил ее сына Нерона. Британник, родной сын и наследник Клавдия, скончался на пиру при загадочных обстоятельствах, оставив бразды правления Агриппине. Она воспользовалась этим и позже провозгласила императором Рима Нерона. Многим было известно, что она не выпускает власть из рук. На римских монетах ее изображали наряду с Нероном, лицом к лицу, что должно было означать их равенство.

Пришли письма из Путеол. В Италию прибыл Павел — под охраной римлян, после трех месяцев, проведенных вместе с Лукой, на острове Мелит, куда их забросило кораблекрушение. «По дороге он остановится на Аппиевом Форуме, следом — в Трех Гостиницах…

Мы с Иоанном Марком поспешили навстречу, и при виде старых друзей меня переполнила радость. Павел со смехом обнял меня.

— Даже не думал, что доведется еще раз увидеться с тобой! И вот ты очутился в Риме впереди нас! А Иоанн Марк! — Он заключил в объятия молодого человека: прошлое недоразумение было давно забыто.

— Я так понял, вы натерпелись в дороге, — покачал головой Иоанн Марк.

— Это была долгая, темная и мокрая дорога, однако полная благоприятных возможностей!

Он познакомил нас с Юлием, римским сотником, которому было поручено его охранять, потом стал приветствовать остальных, пришедших со мной. Я тем временем разговаривал с Лукой. Его больше всего заботило здоровье Павла.

— Юлий сказал, что в ожидании суда Павлу можно жить отдельно. Ты можешь это устроить, Сила?

— Да. Петр знает нескольких людей, которые предоставят жилье вам обоим. — Я улыбнулся. — Так Павел сделал христианином собственного стражника!

— Юлий этого прямо не говорит, но относится к Павлу с великим уважением, и Бог с его помощью защитил нашего друга от большой опасности. Когда корабль сел на мель недалеко от берега, воины хотели перебить всех узников, чтобы не пришлось отвечать головой, если те разбегутся. Но Юлий приказал их пощадить — ради Павла.

Лука рассказал, как Павел с самого начала предостерегал, что судно потерпит крушение, и весь груз будет потерян.

— Никто и слушать не хотел. Много дней мы шли под ураганным северо-восточным ветром. Звезд не было видно, и нельзя было понять, куда нас несет.

Чтобы облегчить судно, они сбросили за борт груз, потом частью — корабельные снасти.

— Некоторые боялись, что мы разобьемся у берегов Африки. По правде говоря, Сила, я думал, нам конец. Лишь Павел надеялся. Бог сказал ему, что он будет стоять перед кесарем, только на корабле ему ни один человек не верил. Корабль застрял между двух скал. Мы видели отмель. Кто умел плавать, поплыли на берег. Остальные цеплялись за все, что может держаться на плаву. Я наглотался соленой воды на всю оставшуюся жизнь. Павел тоже.

— Как вас приняли на Мелите?

— Весьма хорошо. Было холодно, и шел дождь. На берегу развели костер. Павла укусила ядовитая змея, и он стряхнул ее в огонь. — Лука издал сдавленный смешок. — Все думали, что он, должно быть, убийца, и получил судьбу по справедливости. Сидят вокруг и смотрят, ждут, когда умирать начнет. А он не умирает. Тогда они передумали, решили, что он бог, и отвели нас к Публию, а тот нас еще больше стал почитать, когда Павел исцелил его отца — старик был при смерти от дизентерии. Весь Метит понес к Павлу своих больных, и он их исцелял. — Он покачал головой. — Я часто задаюсь вопросом: почему же он себя самого не может исцелить: от плохого зрения и этой болезни, которая его преследует.

— Как-то он сказал мне, что это ему дано, чтобы он во всем полагался только на Божью силу.

Я отправил известие в Рим. Павел хотел повидать Петра и всех старейшин иудейской общины, кто сможет прийти.

Через несколько дней по прибытии Павла в Рим, знатные иудеи собрались в снятом им доме, послушать, что он имеет им сказать.

— Я нахожусь в узах за то, что верю, что надежда Израиля — Мессия — уже пришел.

Они покачали головами.

— Мы не получали о тебе никаких писем из Иудеи, и никто из приезжавших сюда ничего не говорил о тебе. Знаем об этом учении одно — что его повсюду осуждают.

Это была правда. Нас осуждали многие, чьи сердца так затвердели, что в них невозможно было заронить семя истины. И иудеи, и язычники. Мы беспрерывно молились, чтобы нам было дано время проповедовать Благую Весть в Риме, ибо все дороги ведут в этот великий город. Эти же дороги поведут христиан во все станы мира.

Назначили еще встречу. Явилось много больше слушателей. Павел проповедовал целый день, с утра до вечера, приводя доказательства из Пятикнижия Моисеева и Пророков.

Когда он закончил, старейшины иудеев встали.

— Мы обсудим это между собой.

Безразличие, прозвучавшее в этих словах, повергло меня в отчаяние. Я понимал, что вера тех, кто поверил сейчас, не настолько сильна, чтобы они вернулись еще послушать. Прочие же в своей упрямой высокомерной гордыне не допускали мысли, что Мессия предпочел умереть, а не призвать ангельское воинство, чтобы избавить Израиль от римских угнетателей. Они не удовлетворялись меньшим: их Мессия должен был восстановить их царство, как во времена Соломона. Им нужен был воин, царь Давид, а не Князь мира, Царь Иисус.

Поднялся и Павел, лицо его пылало, глаза метали молнии.

— Дух Святой правильно сказал отцам вашим: «огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули…»

Они ощетинились.

Он успокоился, но продолжал возвещать истину с дерзновением, безо всякого намека на компромисс.

— Да будет вам известно, что спасение Божье послано язычникам, и они услышат.

Они удалились. С самого начала Писание провозглашало Иисуса Господом всей земли. Всякий, кто обратится к нему, будет принят. Бог обещал праотцу Аврааму, что сделает его благословением для других, что благословит через него все племена и роды земные. Мессия же придет из иудеев.

Если бы только они приняли Его!

Я часто плачу о своем народе. Молюсь, чтобы они обратились сердцами к Богу, возвратились к Нему. И буду молиться об этом до последнего вздоха.

Конечно же, Павел продолжал принимать посетителей и учить в снятом нами для него доме. Он радушно принимал всякого, кто приходил к нему, говорил истину и обратил ко Христу многих, включая и Юлия, которого, в конце концов, перевели на новое место, нам неизвестное. Каждый день мы молились, чтобы Бог сохранил его. Случился пожар, и большая часть Рима выгорела. Явились римские стражники с предписанием отвести Павла в императорскую темницу. Мы знали, что конец близок.

Нерон, дорвавшийся до власти, вел себя, как взбалмошный ребенок, и приговаривал к смерти всякого, кого заподозрит в заговоре против него. Эта участь постигла и его собственную мать, Агриппину, хоть я и считаю, что это справедливый исход для женщины, столь же порочной, как жена царя Ахава, Иезавель, склонившая к идолопоклонству такое множество израильтян. Она провозгласила своего убитого мужа Клавдия богом, а себя — его верховной жрицей, хотя после ее смерти этот культ быстро сделался в Риме предметом шуток.

Погибли Сенека и Бурр, а вместе с ними — надежда на справедливость. Ныне Нерон прислушивается к советам Тигеллина, возродившего закон об измене. Многие знатные римляне казнены по подозрению в заговоре против императора. Никто не может укрыться от опасности. Лишена жизни даже Октавия, отвергнутая Нероном жена благородных кровей, а новая императрица Поппея тем временем тешит свое раздутое тщеславие.

Истину говорит пословица: «Когда на престоле восседает зло, добрые люди укрываются».

Только христиане имеют уверенность в небесном.

Император возложил вину за пожар на христиан ввиду того, что Павел и Петр пророчествовали о суде огненном, который будет в последние времена. Ходят слухи, что Нерон сам приказал поджечь город, чтобы расчистить место для нового Рима (перестроенного по его собственному плану), который будет переименован в город Нерона, Нерополис. Одному Богу известно, кто и почему это сделал, но страдаем мы. Нас выслеживают. Нас привязывают к столбам на арене, обливают смолой и поджигают, чтобы живые факелы освещали Нероновы игры.

Мы теряем своих любимых.

Павел обезглавлен. У меня остался присланный им плащ, драгоценный дар, переданный мне Иерусалимским советом.

Петр и его жена умерли на кресте.

Сотни христиан вынуждены скрываться, собираясь в катакомбах и храня веру во тьме.

Лука покинул Рим.

Мой дом — не в этом мире. Каждый день, прожитый мной здесь, — это сражение. Я напоминаю себе, что битва выиграна, победа обеспечена, и моя жизнь в безопасности в руках Иисуса, и Он приведет меня в мой дом на небесах. И все же каждый день приходится бороться за то, чтобы удержаться в истине, которая мне хорошо известна.

О, как я ожидаю дня, когда Христос позовет меня домой, и эта война с самим собой окончится навсегда!

Но вот что я точно знаю сейчас, сидя в тихой комнате в Путеолах: Господь не случайно оставил меня в этом мире. Я должен двигаться дальше. Должен до конца пробежать дистанцию, о которой так часто говорил Павел. Мой друг достиг финишной черты и увенчан лавровым венцом победителя. Я воображаю, как сейчас он там, на небесном стадионе, болеет за меня.

Для Петра жизнь была, как путь по морю, и паруса его наполнял Дух Святой. Господь привел их с женой к желаемой пристани.

Те, кого я так сильно любил, не потеряны — лишь недосягаемы моему зрению.

Я не могу сдаться!

Я не могу потерпеть поражение!

Я должен идти вперед!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Сила отложил в сторону перо и аккуратно отрезал остаток папируса, чтобы не тратить зря. Скатал пустой кусок и засунул в свой мешок. Подул на последние буквы, написанные его рукой. Убрав гирьки, дал свитку своих воспоминаний закрыться самому собой. С глубоким вздохом удовлетворения облокотился на стол и провел рукой по лицу. Поручение Епенета и остальных было выполнено.

Списки посланий Петра отправлены верным друзьям в пять Асийских провинций, каждому блюстителю церкви, взращенному Павлом. Он несколько раз переписал и письмо Павла римским христианам, один список отдал Патробасу.

— Отнеси это на север Иоанну Марку. Если его нет в Риме, передай Амплию. Он будет хранить письмо, как зеницу ока.

Он сделал список и для Епенета. Это поможет ему учить вверенных его заботе.

И еще он переписал письмо, которое Павел когда-то попросил его составить для всех христиан из иудеев, разбросанных по свету. Перед тем, как сесть за то письмо, он постился и молился. Господь показал ему, как заповеди, обряды и пророчества отображают Божьи обетования и показывают путь к прощению и спасению посредством Иисуса Христа, долгожданного Мессии. Он прекрасно знал, что такое борьба старой веры и новой жизни во Христе, потому что прошел это сам. Изливая свое сердце в послании, он жаждал, чтобы все иудеи познали, что Иисус превосходит ангелов, правителей и священников. Древний завет в Нем исполнился, а новый — даровал свободу во Христе. Святилище уже не в Иерусалимском Храме — Господь обитает в сердце каждого, кто признает Его своим Господом и Спасителем. Христос, совершенная жертва, освободил их. В письме братьям и сестрам было заповедано крепко держаться новой веры, увещевать и поддерживать друг друга, и ожидать возвращения Христа. В нем содержалось и наставление, как жить благочестивой жизнью.

Павел, когда прочитал, улыбнулся ему довольной улыбкой:

— Хорошо написано, друг!

Воистину, это была высокая похвала — от человека, которым Сила искренне восхищался. Но он не мог отнести ее на свой счет.

— Это Господь дал мне слова.

— В этом, Сила, я не сомневаюсь.

Как тосковал Сила по разговорам с Павлом о Божьем Слове! Ему не хватало Павловой страстности, преданности делу, непоколебимой настойчивости. Силе довелось быть свидетелем того, как с годами Павел менялся, возрастая в смирении, и к концу жизни видеть его столь же исполненным любви и сострадания к окружающим, как сам Христос. Прикосновение Павла исцеляло многих, слова его возвещали истину. Бог в своей бесконечной мудрости избрал врага и превратил его в ближайшего друга.

Сила выложил перед собой свитки. Дело его жизни. Он не расстанется с ними, будет хранить оригиналы писем, продиктованных ему Павлом, и те, что помогал писать Петру, и то, что написал сам и оставил неподписанным. Он взвесил на руке письмо Павла к римлянам, держа в другой несколько свитков поменьше, и улыбнулся. Ученому Павлу надо было говорить часами, а рыбак Петр мог изложить вековую мудрость за пару минут. И оба посрамляли величайшие умы империи, — ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом.

Его переполняли радость и боль. Прижав свитки к груди, Сила склонил голову, по щекам заструились слезы благодарности.

— О, Господи, какая же мне выпала честь…

Как мало тех, кому досталась возможность сопровождать великого мужа Божьего, не говоря уже о двух сразу! Господь дал Силу в соратники Павлу, когда тот отправился возвестить Благую Весть грекам, а потом — Петру на его долгом пути в Рим. Он служил писарем и тому, и другому. Тысячи миль прошел с Павлом и проплыл с Петром. Своими глазами видел чудеса, которые творили оба. Они были его друзьями.

— … что Ты взял меня, самого недостойного, и…

Я ИЗБРАЛ ТЕБЯ. Я УСТРОИЛ ВНУТРЕННОСТИ ТВОИ И СОТКАЛ ТЕБЯ ВО ЧРЕВЕ МАТЕРИ ТВОЕЙ. ТЫ МОЙ.

— Да будет так всегда, Господи. Испытай меня, Боже, и узнай сердце мое. Испытай меня и знай помышления мои. И зри, не на опасном ли я пути, и направь меня на путь вечный.

Он осторожно сложил свитки, чтобы не повредились в дороге. Один из них остался на столе. Он прочтет его вечером, когда все соберутся.

Он почувствовал, будто у него гора свалилась с плеч. Слишком долго он сидел один в добровольном заточении. Пора выбраться за стены Епенетова дома-крепости.

Во дворе стоял Макомбо с кувшином.

— Передай Епенету, что поручение исполнено.

Макомбо выпрямился, прекратив поливать растение.

— Ты выглядишь лучше.

— Да. — Вернулась вера, утихло горе. — Пойду прогуляюсь, посмотрю Путеолы. Давно пора, верно? — Он рассмеялся. — К собранию вернусь.

Весь день Сила бродил по улицам. Беседовал с незнакомцами, разгуливал в порту. Морской воздух навеял поток воспоминаний.

— Сила?

Сердце встрепенулось при звуке знакомого голоса. Он обернулся, пульс бешено забился.

— Диана.

Она несла на бедре корзину с рыбой, Сила поискал глазами Куриата.

— Сын не с тобой? — он никогда не видел их по-одиночке.

— Он работает. Вон там. Ныряет. — Она махнула рукой. — Вот он, между двух кораблей.

Что-то прокричали мужские голоса. Куриат скрылся под водой. Вынырнул около ящика, качающегося на волнах рядом с кораблем, и принялся обвязывать его веревкой.

— Он хороший пловец.

Она подошла ближе, подняла взгляд на него.

— Я никогда не встречала тебя здесь.

Он ощутил, как тонет в ее глазах.

— Я не выходил из дома с тех пор, как впервые переступил порог Епенета. — Смутившись, он тихо усмехнулся и отвел взгляд. Не слишком ли он на нее уставился? — Сегодня вот брожу весь день.

Старый дурак. Но он ничего не мог с собой поделать.

Ее лицо оживилось.

— Ты дописал, да?

Он кивнул, потому что боялся, что его выдаст голос; Скоро его здесь не будет. Он больше никогда ее не увидит. Почему же от этого так больно? Он едва с ней знаком. Он не давал себе чересчур сблизиться ни с кем в Путеолах, и меньше всех — с этой красивой вдовой.

— Мне так много хочется узнать о тебе, Сила. — Она покраснела и застенчиво засмеялась. — То есть, мы все хотим услышать твою историю. — Куриат крикнул, чтобы поднимали ящик, и она оглянулась. — Мой сын донимает тебя с первого дня…

— Он помог мне вернуть веру, Диана. — Ох, не надо было называть ее по имени.

— Мы видели, как ты страдал, когда пришел к нам.

— Все страдают.

— Одни сильнее других. Я никогда не видела ни Петра, ни Павла. Никого, кто ходил с Иисусом. Только тебя.

Сила внутренне вздрогнул. Всколыхнулись старые сожаления.

— Я не ходил с Ним. Не так, как ты думаешь. Только раз прошел вместе с Ним несколько миль по дороге, уже когда Он воскрес. — Он не смотрел на нее из страха увидеть разочарование в прекрасных темных глазах.

— Пора возвращаться. — Он улыбнулся, глядя поверх ее волос. — А то Епенет еще подумает, что я снова сбежал.

Макомбо отворил по первому стуку:

— Слава Богу! Заходи. Епенет места себе не находит.

— Ну, наконец то! — Римлянин вышагивал по двору. — Тебя не было так долго, что за это время можно было добраться до самых Помпей!

Сила промолчал про Диану.

— Я оставил свитки.

— И закончил тот, который все ждут услышать.

— Я видел. — Епенет казался серьезно озабоченным.

— Что случилось?

— Многое изменилось. — Нерон свирепствует. Он расширил поиски христиан. Некоторые из знатнейших сенаторов умерщвлены исключительно по причине своего благородного происхождения. Их казнил Тигеллин, сицилийский выскочка, при Калигуле находившийся в изгнании.

— Тигеллин подогревает в Нероне тщеславие и страх одновременно. Если кто-нибудь задремает на одном из Нероновых выступлений, он поплатится жизнью! Одно хорошо: если у императора не остается времени на то, чтобы править страной, он будет править недолго.

Андроник, Юния, Руф и его милая матушка, все, кто были так добры к Павлу — замучены.

— Они с Господом, — сказал Сила.

— Хотел бы я видеть своими глазами, как умрут их убийцы! — яростно воскликнул Епенет.

Сила с некоторым удивлением осознал, что не испытывает подобной ненависти.

— Я не желаю смерти никому, кто не спасен.

Епенет повернулся к нему.

— Даже Нерону?

— Даже ему.

Римлянин какое-то мгновение изучал его взглядом.

— Юлий говорил мне, что Павел тебя очень любил и уважал. Павел рассказывал ему, что ты человек большого ума и сердца и оставался ему другом при всех обстоятельствах.

При этих словах у Силы защипало в глазах.

— Откуда ты знаешь того, кто охранял Павла?

— Мы служили вместе в Иудее перед тем, как я сбежал.

— Сбежал?

— Скажем так, я еле унес оттуда ноги и до сих пор озираюсь через плечо. — Он огляделся вокруг. — Этот дом мне не принадлежит.

Сила подавил желание разузнать больше.

— А где сейчас Юлий?

— Не знаю. От него уже несколько недель нет известий. Патробас его не нашел.

Сила боялся, что знает, что это означает.

— Тебе грозит опасность?

— Не от Рима. По крайней мере, пока. — Римлянин немного расслабился и поманил его жестом. — Идем. Тебе надо поесть до прихода остальных. А то потом ведь не дадут.

— Должен поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал, — сказал Сила, следуя за ним по пятам.

Епенет фыркнул.

— Я боялся, что приковал тебя к письменному столу.

— Это укрепило меня. Когда я переступил твой порог… — Он покачал головой, — у меня было мало надежды.

— Я знавал людей, повредившихся в уме из-за меньшего, чем то, что довелось пережить тебе, друг. Тебе просто нужен был покой. И время — вспомнить.

* * *

Тем вечером Сила прочитал им свиток с начала до конца. Сворачивая его, он знал, что многое осталось недосказанным — вещи, гораздо более важные для них, чем события его жизни.

Не изобразил ли он себя с лучшей стороны, написав о себе только самое хорошее? Он знал: так оно и есть. У ног его сидела Диана, рядом с ней — Куриат. В Иерусалиме люди знали о нем все. А эти двое, которые стали значить для него так много — ничего не знали.

— Ты ничего не упомянул о своей семье, Сила.

— Да. Пожалуй, пора это сделать. — Он не включил в воспоминания постыдную истину о том, каким человеком был, когда впервые встретился с Христом. Сердце его дрогнуло, когда он заглянул в глаза Дианы. — Есть вещи, о которых я должен вам сказать. — Он отвел взгляд от нее, обращаясь ко всем. — Вещи, о которых не сказано в свитке. Я пытался забыть их и, может быть, загладить… — Сила запнулся. — Я… — Он не смотрел ни на ее лицо, ни на Куриата.

— Моя мать умерла, когда я был еще младенцем, отец — когда мне исполнилось двадцать два года. Я был единственным сыном и унаследовал богатство, накопленное отцом, и отцом моего отца, и отцом моего деда. С первых моих шагов со мной обращались, как с принцем крови. Я обладал любыми преимуществам и, которые можно купить за деньги: образование, удобства, положение в обществе. Мы владели домами в Иерусалиме и в Кесарии. При всем моем уважении, Епенет, — я вырос в доме пороскошнее этого. Слуги исполняли каждый мои каприз по мановению руки.

Он не нервничал так сильно, даже когда проповедовал в Ликаонии.

— Мой отец много путешествовал и всякий раз брал меня с собой. Я оказался способен к языкам и к ведению дел, и он всячески поощрял меня, с юных лет доверяя мне многое. — Он крутил в руках свиток. — Меня учили, что мы лучше других, и я верил этому, потому что, где бы мы ни появлялись, с нами обращались лучше, чем с другими. Наше богатство свидетельствовало, что Бог благоволит к нам, и все это признавали. Даже ученики Иисуса полагали, что богатство означает Божье благоволение, пока Иисус не научил их другому. Не всегда это так.

Он оглядел комнату. Прости меня, Господи. Я позволил им составить слишком хорошее мнение обо мне.

Диана взяла у него свиток.

— Я подержу, пока ты говоришь. А то ты его испортишь.

Он тяжело сглотнул.

— Я слышал об Иисусе и Его чудесах и верил, что Он — Божий пророк. Мне хотелось познакомиться с ним. И вот я облачился в лучший наряд, уселся на лучшего мула, призвал стражей и свиту, обеспечивавших мне безопасность и удобство, и отправился к Нему навстречу.

Он никогда не слышал такой тишины.

— Его ученики вызывали у меня недоумение, потому что были людьми такого сорта, каких отец учил меня избегать. Простые работники, необразованные — или, по крайней мере, не такие образованные, как я. — Такие же, как те, что смотрели сейчас на него. — Один из них был известным мытарем. Я держался поодаль от толпы, чтобы не коснуться кого-нибудь из них даже краем одежды, полагая, что это осквернит мою чистоту.

Он потряс головой, на глаза навернулись слезы.

— Вот какой была моя гордыня, когда я направлялся встретиться с Господом. — На миг он лишился дара речи. — Я стоял так далеко, что не мог расслышать каждое слово Иисуса, да и вообще почти не слушал. Меня слишком занимали мысли о том, что и как скажу я, когда я приближусь к Нему, чтобы начать разговор.

Сила закрыл глаза.

— Он увидел меня и что-то сказал другим. Они расступились, пропуская меня. Я не обратил на них никакого внимания. Мне всю жизнь оказывали такое почтение. Люди всегда расступались передо мной.

Голос его вдруг охрип.

— Я подошел к Иисусу. Я назвал его «Учитель». Хотел оказать ему честь, понимаете ли. Может быть, даже польстить. А потом я спросил… — Комок в горле мешал ему продолжать, он сглотнул. — Я спросил: «Что мне делать, чтобы наследовать вечную жизнь?»

Он почувствовал, как кто-то осторожно коснулся его ноги. Диана глядела на него снизу вверх полными слез глазами.

— Видите. Как я гордился собой. Я давал деньги нищим всякий раз, когда входил в Храм. Всегда приносил десятину по Закону. Когда-нибудь я буду править в народе Божьем. Благодаря богатству… Я думал, что я настолько хорош, что Иисусу придется ответить: «Сила, тебе больше ничего не нужно. Господь доволен тобой». Я ждал похвалы! Того, что привык слышать всю жизнь. Глупец! Я хотел чтобы Бог заверил меня при всех, что уж я-то имею право жить вечно.

Он медленно выдохнул.

— Иисус смотрел на меня с такой любовью. «Если хочешь наследовать вечную жизнь, — сказал Он, — соблюдай заповеди».

— Какие? — спросил я, полагая что одни важнее других, и Иисус перечислил: «Не убивай. Не прелюбодействуй. Не кради. Не лжесвидетельствуй. Почитай отца и мать. Люби ближнего как самого себя».

Всего этого я придерживался. Я даже считал, что исполнил и последнюю из них, подавая несколько монет голодным вдовам и сиротам, сидящим на ступенях храма, нищим и убогим, которых я удостаивал ничтожной милостыни на улицах! Я был настолько самоуверен, что заявил, что соблюдаю все заповеди, и спросил, что еще мне нужно делать. Я мечтал услышать в ответ: «Больше ничего». Но Иисус не сказал так.

Он бросил взгляд на Епенета.

— Иисус посмотрел мне в глаза и промолвил: «Если хочешь быть совершенным, продай все, что имеешь, и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах. И тогда приходи, следуй за Мною».

— Мне показалось, что кто-то вышиб из меня дух. Уверенность, с которой я жил до сих пор, улетучилась. Если недостаточно просто поступать по Закону, если богатство — не признак спасения, то я погиб. Безнадежно! «Тогда приходи», — сказал Иисус. Если я захочу отказаться от всего, что приобрели мой отец, и отец моего отца, и отец моего деда, и от того, что сейчас стараюсь приумножить я сам, тогда только я смогу стать Его учеником.

Сила невесело рассмеялся.

— В первый раз в жизни мое богатство и положение не отворяло передо мной двери, а закрывало их. Я ушел, смущенный и опечаленный, потому что знал, что не в силах ни от чего отказаться.

— Но ты ведь вернулся!

— Нет, Куриат. Не вернулся.

— Но ты должен был!

— Я больше никогда не подходил к Нему. По крайней мере открыто. Когда Иисус посмотрел на меня в тот день, я знал, что Он заглянул мне в самую глубину сердца. Я был наг перед Ним. Ничего невозможно было скрыть. Ему было ясно даже то, чего я сам о себе не подозревал. Я думал, дело в деньгах, но ведь у Него было немало богатых друзей… Одного из них Он поднял из могилы! Я не понимал, почему Он сказал все это мне, а не другим. И много воды утекло, прежде чем я полностью осознал свой грех.

Деньги были для меня богом. Поклонение Господу превратилось всего лишь в ритуал, необходимый, чтобы сохранить их. «Оставь это», — сказал Иисус, — «и тогда сможешь придти ко Мне». А я не хотел. Цеплялся за свое наследство. Продолжал его умножать.

О, как Сила жалел о потерянном времени!

— Я желал поклоняться Богу, ничем не жертвуя. И стал дальше жить, как жил всегда. Работал. Приходил в Храм. Исправно приносил десятины и пожертвования. Щедро давал милостыню нищим. Читал Закон и пророков. — Он сжал кулаки. — И ничто из этого не приносило мира моей душе, потому что теперь я знал: всего моего состояния никогда не хватит, чтобы меня спасти. Слова Иисуса заставляли меня алкать и жаждать праведности. Мне хотелось угодить Богу. Я не мог жить без Иисуса, но не в силах был смотреть Ему в лицо.

Он печально улыбнулся.

— Всякий раз, когда Иисус появлялся в Иерусалиме или его окрестностях, я ходил Его слушать. Я старался затеряться в толпе или встать за кем-нибудь повыше и пошире. Стоял в тени, думая, что скроюсь от Него.

— И обнаружил, что спрятаться от Бога нельзя, — заключил Епенет.

Сила кивнул.

— Иногда я разговаривал с учениками — не с двенадцатью ближайшими, потому что боялся, что они могут узнать меня, а такими, как Клеопа. Мы с ним подружились.

Он зажмурился.

— А потом Иисуса распяли.

Никто не шевелился. Сила со вздохом оглядел комнату. Нахлынули воспоминания.

— Среди тех, кто устроил незаконное судилище среди ночи и приговорил Его, было несколько друзей моего отца. Казнить Иисуса самим было нельзя, поэтому для этого дела они прибегли к помощи врагов, римлян. Я понимал этих людей. Я знал, почему они так поступили. Богатство и власть! Они любили то же, что и я. Вот и весь суд. Иисус перевернул мир. Они думали, что когда Его не станет, все вернется на круги своя. Каиафа с Анной, и с ними многие священники и книжники, воображали, что еще могут удержать все в своих руках.

Он взглянул на свои ладони и вспомнил руки Иисуса со шрамами от гвоздей.

— На самом деле, они были бессильны.

— Ты был у креста?

— Нет, Куриат. Я стоял поодаль. Мой друг Клеопа подошел ко мне и сказал, что Иисус умер. Помню, я подумал: хорошо, что Его страдания не затянулись на несколько дней.

Сила покачал головой.

— В ночь, когда Иисуса схватили в Гефсимании, ученики разбежались. Клеопа не знал, что теперь делать. Я предложил ему пожить у меня. Через несколько дней он пошел искать остальных и вернулся. Тело Иисуса перенесли в гробницу, но теперь Его там не было. Одна из женщин утверждала, что видела Его живым, стоящим в саду около склепа. Но это была та самая, из которой изгнали семь бесов, и я решил, что она опять не в себе.

— Мы с Клеопой оба хотели убраться подальше из этого города, подальше от Храма. Он боялся ареста. Я не желал видеть самодовольства книжников и священников, фарисеев, затеявших гнусный сговор и преступивших Закон, чтобы уничтожить Иисуса. И не хотел смотреть, как они выследят учеников — одного за другим — и сделают с ними то же, что с Иисусом. — Рот его скривился. — Я даже не взял своего прекрасного мула, и мы отправились в Эммаус пешком.

Сила сцепил пальцы, но это не помогло унять внутреннюю дрожь.

— По дороге мы говорили об Иисусе. Он был пророк, в этом я не сомневался. Но у нас обоих оставалось так много вопросов!

«Я думал, Иисус — это Он», — настаивал Клеопа. — «Думал, Он — Мессия». Раньше и я так считал, но искренне верил, что если бы это был Мессия, Его бы не убили. Бог бы не допустил.

«А как же чудеса и знамения!» — продолжал Клеопа. — «Он исцелял больных! Возвращал слепым зрение, глухим — слух! Воскрешал мертвых! Накормил тысячи людей какой-то лепешкой и несколькими рыбками! Как Он мог творить такое, если не был Божьим помазанником?»

У меня не было ответов, одни вопросы, как и у него. Клеопа печалился. Я тоже. Какой-то незнакомец приблизился к нам и пошел рядом. «О чем это вы рассуждаете между собой по дороге?» — осведомился он. Клеопа ответил нашему попутчику, что он, наверное, единственный во всем Иерусалиме, не знает о том, что произошло на днях. «А что произошло?» — спросил тот. Клеопа не слишком терпеливо поведал ему об Иисусе. Мы рассказали, что верили: этот человек — пророк, который творит великие чудеса. Это был великий учитель, которого мы почитали Мессией, но наши старшие священники и члены синедриона осудили Его на смерть, и римляне Его распяли.

Сила потер ладони друг об друга и снова крепко сплел пальцы.

— А потом Клеопа рассказал ему о женщинах, которые пошли к гробнице и обнаружили, что она пуста, и о Марии Магдалине, утверждавшей, что видела Иисуса живым. Никогда не забуду слова этого человека. Он говорил с нами, как с перепуганными детьми — каковыми мы и были на самом деле.

Он со вздохом сказал нам, что мы неразумные! «Как туго дается вам вера во все, что предсказали пророки в Писаниях! Разве не ясно сказано, что Мессии предстояло претерпеть все эти страдания, чтобы достичь Своей славы?» Он напомнил нам пророчества, которые так не хотелось вспоминать. Мессия будет презрен и отвергнут, муж скорбей, изведавший глубокое горе. Народ от Него отвернется. Враги будут его бить, плевать на него, осмеивать, хулить — и распнут вместе с преступниками. Его одежду будут делить по жребию.

Незнакомец привел место из Книги Исаии, которое я раньше слышал, но никогда не понимал: «Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас».

Сила ощутил, как снова подступают слезы.

— Пока этот незнакомец, голова которого была покрыта молитвенным покрывалом, говорил, во мне все трепетало. Я знал, что каждое слово — истина. Сердце горело уверенностью, что все это так. День клонился к вечеру, когда мы достигли Эммауса, и мы попросили его остаться с нами. Он колебался, но мы с Клеопой стали настойчиво его уговаривать.

Он вошел с нами и дом. Вместе мы сели за стол. Незнакомец взял хлеб, преломил и протянул по куску. И тут я увидел Его руки и шрамы на запястьях. — Сила сморгнул, чтобы сдержать слезы. — Тогда я посмотрел на Него. Он откинул покров, и мы оба увидели Его лицо. Впервые с того дня, когда Он сказал мне пойти и раздать все, что я имел, бедным, я взглянул Ему в глаза, а потом… Он пропал.

— Как пропал?

— Он исчез.

Все зашептались.

— И что же ты увидел в глазах Иисуса, Сила? — тихо проговорила Диана.

Он посмотрел на нее.

— Любовь. Надежду. Исполнение всех обетований, о которых читал в Писании. Увидел возможность изменить образ мыслей и последовать за Христом. Увидел свою единственную надежду на спасение.

— А все твои деньги, дома, земли? — спросил Урбан.

— Я стал вкладывать свое имение: распродавал его по частям, по мере необходимости, — чтобы покрыть нужды церкви. Пища, жилье, проезд на корабле, снаряжение в дорогу — все, что требовалось. Последние остатки семейных владений продал, когда Петр попросил отправиться с ним в Рим.

— Ты отдал все свое богатство на распространение Слова о Христе! — улыбнулся Епенет.

— Я получил гораздо больше, чем отдал. Меня принимали как дорогого гостя в сотнях домов, и у меня был кров в каждом городе, где мне приходилось жить. — Сила обвел комнату взглядом, останавливаясь на каждой паре глаз. — И братья и сестры, отцы и матери, и даже дети — столько родных, что не сосчитать. — Он раскрыл ладони. — И вместе с этими благословениями я обрел и желание моего сердца: уверенность, что буду вечно жить в присутствии Божьем.

Он тихо рассмеялся, покачал головой.

— У меня не осталось в собственности ни динария, но сейчас я много богаче, чем когда был почитаем всей Иудеей как богатый и знатный молодой начальник.

* * *

Только в поздний час завершилось собрание. Расходились кучками, не сразу, а через промежутки времени, разными выходами, чтобы раствориться в городе, не будя подозрений. Диане и Куриату пришлось уйти в числе первых. Кое-кто задержался.

— Написанное тобой будет передаваться из поколения в поколение, Сила.

Сила мог лишь уповать на то, что копии писем Петра и Павла будут сохранены.

— Эти письма будут направлять вас…

— Нет, я говорю про твою историю.

Женщина отвернулась прежде, чем Сила успел открыть рот. Он остался стоять с противным тошнотворным чувством внутри, а тем временем последние посетители исчезли в ночи.

Рассказ одного-единственного человека не дает полного представления о важных событиях! Он всего лишь погрузился в собственные воспоминания, выразил свою точку зрения. Позволил себе копаться в собственных переживаниях.

Сила не сопровождал Иисуса в те годы, когда Он проповедовал от Галилеи до Иерусалима, не путешествовал с Ним ни в Самарию, ни в Финикию. Не был очевидцем чудес. Не сидел у ног Иисуса. А когда Иисус прямо сказал, что ему нужно сделать, он отказался!

Я пришел к вере поздно, Господи. Я медлил услышать, медлил увидеть, и, увы, медлил послушаться!

Сила взял свиток и ушел в свою комнату. Что ценного в этом свитке, если он введет в заблуждение кого-нибудь из Твоих детей? Он подбросил полено в огонь, разведенный в жаровне Макомбо. Да будет это моя жертва Тебе, Господь. Моя жизнь. Вся, без остатка. Все дела мои бывшие и будущие. Пусть дым от нее будет Тебе приятным благоуханием. Зажги мое сердце новым огнем, Господи. Не дай провести остаток жизни в бесплодных грезах!

— Что ты делаешь! — Епенет широкими шагами кинулся к нему через комнату.

Когда он попытался вытащить из пламени свиток, Сила перехватил его руку.

— Оставь!

— Ты потратил несколько недель на эту рукопись, а теперь сжигаешь ее? Почему?

— Ей будут придавать слишком большое значение. А я не хочу оставить после себя ничего, что может увести детей от истины.

— Но ведь здесь все истина, разве нет? Все, что ты написал, до последнего слова!

— Да, как я ее видел. Но мы служим истине более великой, чем мои мысли, чувства или переживания, Епенет. Она в других свитках — в тех, что я переписал для тебя. Петр и Павел говорили слова Христовы, и эти слова останутся жить.

Он отпустил Епенета. Свиток быстро догорал.

— То, что написал я, сделало свое дело. Теперь это больше не нужно.

Епенет сверкнул на него глазами.

— Разве и ты не ученик Иисуса? Почему бы и тебе не записать то, что тебе известно, чтобы сохранить для будущих поколений?

— Потому что я не был очевидцем самых важных событий в жизни Иисуса. Я не ходил с Ним по дорогам, не жил, не ел, не слушал все, что Он говорил с утра до вечера. Меня не было рядом с Ним, когда Он шел по воде или воскресил сына вдовы. Л Петр был.

— Павел не был!

— Не был. Но Павел — избранный сосуд Христов, который был призван возвестить Его слово народам и царям, и сынам Израиля. И Господь дал тому подтверждение, когда говорил к Анании и когда открыл это мне.

— Иисус призвал и тебя, Сила. Ты тоже Божий пророк!

— Он призвал меня — отрешиться от того, что для меня было дороже Бога, вернуть Тому, от Кого это все на самом деле. Господь посылал мне Слово, чтобы я мог поддерживать Петра и Павла в труде, к которому были призваны они. Иисус призвал тебя, друг мой. Призвал Урбана, Патробаса, Диану, Куриата. Призовет тысячи других. Но ни мы с тобой, ни остальные — не напишем ничего такого, что выдержит испытание временем, как богодухновенное Слово.

Лицо Епенета все еще пылало.

— Церкви нужно знать свою историю, а ты ее сжег!

Сила усмехнулся.

— Друг мой Епенет, я всего лишь книжник. Я записываю чужие слова и иногда помогаю людям лучше изложить то, что они хотят сказать. Я помогал Павлу, потому что он плохо видел. Петру — потому что он не умел писать ни по-гречески, ни по-латыни. — Он качнул головой. — Только раз я написал письмо сам, и то лишь потому, что так мне было велено. И слова дал мне Дух Святой. Это подтвердил Павел.

— Но верующие хотят слышать обо всем, что произошло от рождения Иисуса до вознесения!

— И Бог призовет кого-нибудь написать об этом. Но я — не историк, Епенет!

Бог знает, кто это будет. Это нередко обсуждалось Иерусалимским советом. Может быть, врач Лука. Он беседовал со знавшими Иисуса и постоянно записывал заметки. В Ефесе он провел много дней с Марией, матерью Иисуса, и Иоанном, который был Иисусу как младший брат. Лука сопровождал Павла дольше и дальше, чем Сила, и был человек ученый, глубоко преданный истине. А может, Иоанн Марк когда-нибудь закончит то, что вознамерился после первого своего возвращения в Иерусалим.

Сила с уверенностью кивнул головой.

— Бог призовет нужного человека, чтобы изложить факты.

Епенет смотрел, как свиток съеживается и чернеет.

— Весь твой труд обратился в пепел.

Не весь. Есть послания Петра и Павла.

— Лучше сжечь на огне всю свою жизнь, чем оставить хоть слово, хоть фразу, способную ввести в заблуждение тех, что подобны младенцам во Христе. Читай письма, которые я оставляю тебе, Епенет. Христос — в них. Им вдохновлено каждое слово Петра и Павла.

— Теперь у меня нет другого выбора.

— Нет. И слава Богу! — Сила чувствовал, что должен его предостеречь. — Ты должен быть очень внимателен к тому, что почитать за Слово Божье, Епенет. Многие будут составлять свои собственные повествования о событиях прошлого. Как я в этом свитке. Обязательно соизмеряй все, что слышишь, с посланиями, оставленными мной. Рассказ может превратиться в легенду, легенда — в миф. Не позволяй себя обмануть! Иисус Христос — Бог-Сын. Он есть путь и истина, и жизнь. Не отступи от Него.

— Ты уходишь, — нахмурился Епенет.

— Пора.

— Куда?

— Пожалуй, на север.

— В Рим? Через неделю тебя не будет в живых!

— Не знаю, куда Бог пошлет меня, Епенет. Он еще не сказал мне об этом. Сказал только то, что я должен идти. — Он издал смешок. — Когда тратишь столько времени, оглядываясь назад, нелегко понять, что впереди.

Было поздно, оба устали. Попрощались и собрались разойтись по комнатам.

В коридоре Епенет задержался.

— Кто-то спрашивал меня, была ли у тебя жена. И дети. Может быть, в Иерусалиме…

— У меня не было на это времени.

— А намерения были?

— Ты хочешь сказать, любил ли я? Нет. Собирались ли меня женить? Да. Отец подыскал невесту, девочку вдвое моложе меня, из хорошей семьи. Ее отец был почти так же богат, как мой. Со смертью моего отца мне стало не до женитьбы. Я был слишком занят заботами о наследстве, доставшемся мне от него и его предков. И потом, она была слишком молода. — Он улыбнулся и пожал плечами. — Она вышла замуж за другого, родила детей. Они с мужем уверовали в день Пятидесятницы.

Когда начались гонения, они потеряли все, и он купил им дом в Антиохии. Были времена, когда он задумывался, как сложилась бы его жизнь, женись он на ней.

— Что-то ты, похоже, затосковал.

Сила поднял глаза.

— Может быть. Немножко. Мы все считали, что Иисус вернется через пару недель — или месяцев. Самое большее — через год или два.

— Тебе не хватает семьи.

— Иногда. Но будь у меня жена и дети, я не мог бы делать то, что делал. А я бы ни на что не променял годы, когда путешествовал вместе с Павлом и трудился с Тимофеем.

— Ты путешествовал и с Петром. А у него была жена.

— Это уж как кого Бог призвал, Епенет. Петр уже был семейным человеком, когда Иисус призвал его в ученики. Признаюсь, когда я сопровождал Петра с женой, мне часто хотелось иметь то, что было у них. Но Бог этого для меня не предназначил.

— У тебя еще есть время.

Сила подумал о Диане, и жар бросился ему в лицо. Он затряс головой.

Епенет загадочно улыбнулся.

— Мужчине никогда не поздно обзавестись женой, Сила.

— Можно — не значит нужно.

Епенет задумчиво кивнул.

— Ну, конечно, это должна быть особенная женщина, как я себе представляю.

— У меня есть на примете несколько подходящих — для тебя, Епенет.

Епенет расхохотался. Хлопнул Силу по спине.

— Спокойной ночи, Сила.

* * *

Силу разбудил голос Куриата за дверью.


— Но я должен увидеться с ним!


— Он еще спит, — приглушенно возражал Макомбо.


— Ни свет, ни заря, — донесся издалека голос Епенета. — Чего ты так рано?

— Сила уходит.

— А ты откуда знаешь?

— Мама сказала. Она видела сон, что он уплывает на корабле.

Сила услышал в голосе мальчика неподдельное страдание и поднялся со своего ложа.

— Я здесь, Куриат. Никуда не ушел. — По крайней мере пока. — Это был только сон.

И этот сон отозвался в нем трепетом, затронув какие-то внутренние струны.

Мальчик подошел к нему.

— Когда ты уходишь?

Он посмотрел на Епенета с Макомбо и опустил глаза, встретив расстроенный взгляд Куриата.

— Скоро.

— Как скоро?

— Через три дня, — ответил Епенет, сурово глядя на Силу. — Не раньше.

— Я с тобой!

Епенет шагнул вперед.

— Это ты так спрашиваешь разрешения?

Сила поднял руку.

— Я не знаю, куда иду, Куриат.

— Ты пойдешь, куда пошлет тебя Бог, и я хочу с тобой! Ну пожалуйста, Сила, возьми меня с собой! Учи меня, как вы с Павлом учили Тимофея! Если надо, я обрежусь! Я хочу служить Господу!

Сила ощутил комок в горле. Именно мысль о том, что придется идти одному, удерживала его так долго, но значит ли это, что ему следует взять мальчика?

— Тимофей был старше тебя, когда покинул мать и бабушку.

— Подумаешь, всего на год!

— Для Иоанна Марка год значил много.

— Я достаточно взрослый, чтобы понять, когда Бог меня призывает!

Сила сочувственно улыбнулся.

— Да уж, кто может на это возразить? — Можно ли принимать всерьез слова пылкого мальчугана?

Куриат явно упал духом.

— Ты мне не веришь.

Давид был помазан на царство еще отроком. Сила положил руку мальчику на плечо.

— Мне нужно помолиться об этом, Куриат. Я не могу сказать ни да, ни нет, пока не буду знать Божью волю.

— Он же сказал тебе идти.

— Да, но не сказал, куда.

— Он посылал учеников по двое. Ты пошел с Петром. А я пойду с тобой!

— А как же твоя мать, Куриат? Кто о ней позаботится?

— У Тимофея тоже была мать. Она же его отпустила!

Спорить с мальчишкой было бесполезно.

— Если Бог действительно призвал тебя сопровождать меня, Куриат, Он даст мне подтверждение. — Что скажет Диана на то, чтобы расстаться с сыном и, возможно, никогда его больше не увидеть?

Куриат подошел ближе.

— Я знаю, Бог тебе скажет. Я точно знаю.

— А теперь, может, пойдем еще поспим? — сухо проговорил Епенет. — По крайней мере, до восхода солнца?

* * *

Весь день Сила постился — и не получил ответа. Он постился и молился второй день.

Епенет нашел его сидящим в дальнем конце сада.

— Опять пришел Куриат. У тебя уже есть, что ему сказать?

— Бог молчит.

— Может, это означает, что решение за тобой. Хотя Куриат нимало не сомневается, что для него это Божья воля.

— Иоанн Марк слишком поторопился.

— Тимофей был моложе его — и ни разу не оглянулся назад.

— Я думал, все утряслось…

— Ну да, мешок со свитками на плечо — и потопал прочь — и больше ничего тебе не надо.

Сила наградил его мрачным взглядом. Почему этот римлянин находит какое-то непонятное удовольствие в том, чтобы подсмеиваться над ним?

Епенет ухмыльнулся.

— Я так полагаю, решить еще сложнее, когда нельзя взять одного без другого?

Сила сверкнул на него глазами, сердце тяжело забилось.

— Так вот он, ответ… — При этих словах он что-то почувствовал в духе, но решил не обращать внимания. — Если мальчик не готов оторваться от матери, я не смею брать его с собой.

Епенет застонал от досады.

— Это не то, что я хотел сказать. И даже если так, есть решение! Ты мог бы…

Сила резко встал.

— Я не знаю, куда поведет меня Бог, и вернусь ли я сюда еще когда-нибудь. — Миновав Епенета, он направился в дом. — Когда я уйду, уйду один.

Почему он не испытал облегчения при этих словах?

— Ты опять убегаешь, потому что трусишь! — бросил ему вслед Епенет.

Сила не остановился.

На этот раз Епенет крикнул.

— Возьми с собой Диану!

Лицо Силы запылало. Он повернулся.

— Понизь голос!

— Надо же; какой повелительный тон. Частенько слыхивал такой от римской знати! Я просто хотел, чтобы ты меня услышал.

— Я не могу взять с собой женщину! Ее репутация будет загублена, а мое свидетельство — бессмысленно!

Епенет фыркнул.

— Я же не говорю, чтобы ты взял ее в наложницы. Женись на ней!

Сила вспомнил, как Петр, связанный и беспомощный, кричал жене, когда ее истязали римские солдаты: «Помни Господа! Помни Господа!»

Он почувствовал мучительный спазм в горле.

— Да простит тебя Бог, что ты предлагаешь мне такое! — голос его сорвался.

На лице Епенета отразилось искреннее сострадание.

— Сила, я же видел, как ты смотришь на нее, и как она смотрит…

— Я бы предпочел лишить себя жизни прямо сейчас, чем когда-нибудь увидеть, как любимую женщину терзают у меня на глазах.

— Понимаю, — медленно промолвил римлянин. — Но хочу задать тебе один вопрос: когда ты тут молился и постился, ты спрашивал Бога, что Он от тебя хочет дальше, или упрашивал Его согласиться с решением, которое ты уже принял сам?

* * *

Когда Сила сообщил о своем решении Куриату, мальчик расплакался.

— Прости. — Сила с трудом выдавливал слова пересохшим горлом. — Может, через несколько лет…

— Ты больше не вернешься в Италию.

— Мне лучше идти одному.

— Нет, не лучше.

— Куриат, будь мужчиной.

— Я мужчина — не меньше, чем был Тимофей, когда вы взяли его с собой.

— Это другое.

— Почему другое?

Сила умолял Господа помочь все ему объяснить, но слова не приходили. Куриат ждал, просительно глядя на него. Сила развел руками, сказать было больше нечего.

Мальчик изучал его лицо.

— Ты просто не хочешь брать меня с собой. В этом все дело, да?

Сила не мог вынести его взгляда. Куриат медленно поднялся и, сгорбившись, зашагал прочь.

Сила закрыл лицо руками.

До него донесся голос Епенета, слова звучали тихо и неразборчиво, но по тону все было ясно. Тот утешал мальчика. Сила ждал, что хозяин явится в триклиний и начнет ему выговаривать. Но его оставили в одиночестве.

Вечером на собрании Сила читал послания Петра к пяти провинциям. Дианы с Куриатом не было. Сила почти обрадовался этому. Он прощался с людьми и старался не думать о мальчике и его матери. Для него собрали пожертвование, чтобы поддержать в пути — выражение любви. Братья и сестры со слезами возложили на него руки и молились, чтобы Бог благословил и сохранил его везде, куда бы он ни пошел. Он тоже плакал, но по причинам, о которых ему не хотелось слишком глубоко задумываться.

— Мы каждый день будем молиться за тебя, Сила.

Он знал: они сдержат обещание.

Рано утром он проснулся с уверенностью, что знает, если не куда, то хотя бы каким образом ему двигаться. Ему приснилось, что Господь жестом зовет его на корабль. Он облачился в новую тунику — подарок Епенета. Затянул пояс, заткнул за него кошелек с монетами. Прикрепил серебряное кольцо и завязал узлом кожаные ремешки, на которых держался футляр, где лежали его тростниковые перья и ножичек для исправлений и резки папируса. Пристегнул чернильницу. Взял плащ, подаренный Павлом, надел, вскинул на плечо мешок со свитками.

Во дворе ждал Епенет.

— У тебя есть все, что нужно в дорогу?

— Да. Спасибо. Мне случалось брать с собой гораздо меньше. Ты и другие обошлись со мной более чем щедро.

— Для меня было честью принять тебя в этом доме, Сила.

Он крепко пожал Епенету руку.

— Для меня это тоже честь.

— Ты пойдешь на север в Рим по дороге или отправишься морем?

— Морем.

Епенет как-то странно улыбнулся.

— В таком случае, я тебя провожу.

Они вышли из дома и двинулись по извилистым улицам. На агоре было полно народу. Урбан кивнул им, когда они проходили мимо его лавки. В порту взгляд Силы перескакивал с одного юноши на другого.

— Ищешь кого-то? — спросил Епенет.

— Куриата. Надеялся попрощаться.

Вон они.

Сила повернулся, и сердце, подпрыгнув, забилось где-то в горле. К нему шли Диана и Куриат, оба с какими-то узлами. Он поздоровался.

— Рад вас видеть! Вчера мне вас не хватало!

Диана опустила свою поклажу.

— Нам надо было собраться.

Собраться?

Куриат обозревал пристань.

— Так какой корабль наш?

Сила уставился на него.

— Что?

Епенет, смеясь, взял его за плечо.

— Идем, мой мальчик. Посмотрим, где есть место.

Сила перевел взгляд с них на Диану.

— Он не может ехать со мной.

— Мы должны.

Мы?

Она серьезно посмотрела на него.

— Сила, мы всю ночь молились, чтобы Господь нам ясно показал, что делать. Вся церковь молилась за нас. Ты знаешь, что на сердце у моего сына. Мы отдали все в руки Бога. Если ты пойдешь на север, значит, тебе идти одному. Если придешь в порт — то нам ехать с тобой. — Она улыбнулась, глаза ее сияли. — И вот — ты здесь.

Он изо всех сил пытался сдержать слезы.

— Я не могу взять вас с собой, Диана. Не могу.

— Потому что боишься за меня. Я знаю. Епенет мне сказал.

— Ты не понимаешь.

— Мое тело могут разорвать, меня могут убить, но это не причинит мне вреда, Сила. И Куриату тоже. И потом, не говорит ли Писание, что трое сильнее, чем один? Господь не даст нам больше, чем мы способны понести, а впереди нас ожидают Небеса. И Он будет с нами везде, куда мы ни пойдем.

— Подумай, как посмотрят на это люди, Диана. Женщина путешествует с мужчиной. Ты же знаешь, что подумают. Как я буду учить святости, если будет казаться, что… — Он отвел взгляд. — Ты понимаешь, что я хочу сказать.

Она кивнула.

— Что мы живем во грехе?

— Да. Это решает все.

Взгляд ее стал нежен.

— Разумеется. Нам нужно пожениться.

Он покраснел.

— Тебе нужно остаться здесь и выйти замуж за кого-нибудь помоложе.

— С чего бы это, когда я люблю тебя? — Она приблизилась к нему вплотную и, привстав на цыпочки, взяла его лицо в ладони. — Сила, я с первого взгляда знала, что хочу стать твоей женой. А когда Куриат так решительно вознамерился уговорить тебя взять его с собой, для меня это было просто подтверждение: Бог направляет твои шаги. Господь привел тебя сюда не только отдохнуть, но обрести семью, которую Он для тебя приготовил. — Она смотрела на него блестящими глазами. — Мы так долго ждали.

Сердце его колотилось.

— Я не смог бы вынести ваших страданий.

— Если ты не возьмешь нас с собой, разобьешь сердце нам обоим.

— Я не заслуживаю этого.

— Почему? Сам Бог сказал, что нехорошо человеку быть одному. Все эти годы ты жил для того, чтобы помогать другим — Павлу, Петру, Тимофею, Иоанну Марку, церквям, где служил. А теперь Господь дает тебе собственную семью. Я знаю — это то, чего тебе не хватает. То, чего ты хочешь. — Она подняла глаза, в них отражалась ее душа. — Господь изливает свои благословения на тех, кто служит Ему, Сила. Ты сам так учил. Ты знаешь — это правда.

Это был Божий дар, незаслуженный, так же, как и Божья благодать, — оставалось только его принять.

— Диана… — Он нагнулся и поцеловал ее. Руки ее обхватили его, скользнули за спину. Он шагнул к ней и крепко прижал к себе. Она словно была создана для него.

— И Господь отверз очи слепому! — провозгласил Епенет.

Сила отступил назад, но не мог отвести глаз от лица Дианы, зарумянившегося от удовольствия, от ее сияющих счастьем глаз. Он никогда не видел никого красивее. Он взял ее за руку и улыбнулся Епенету.

—Воистину, это так. И спасибо Тебе за это, Господь.

Епенет подбоченился.

— Как ты говорил, Сила — человек предполагает, а Бог располагает, — и подмигнул Диане.

Она радостно рассмеялась, и у Силы захватило дух. Благодарность переполняла его, как источник живой воды. Она любит его! Она действительно любит его! Я никогда даже не мечтал о таком благословении, Господи. Никогда в жизни!

С причала послышался крик Куриата, и мальчик устремился к ним. Подбежал, задыхаясь. Увидел, как Сила держит руку матери в своей, и лицо его просветлело. Он показал:

— Вон на том корабле есть место.

Епенет похлопал мальчика по спине.

— Это не последний корабль. И не последний день. Будут еще. Сначала надо подготовиться к свадьбе.

* * *

Ветер наполнял паруса, и корабль несся по волнам Средиземного моря. Когда нос уходил вниз, над палубой поднималось облако соленых брызг, водяные капельки несли прохладу, такую желанную в час жаркого полуденного солнца.

Сила поговорил с корабельщиками и подошел к Диане. Встал рядом, взявшись за поручни. Она улыбнулась ему.

— Где Куриат?

— Помогает одному моряку переносить груз.

Она снова устремила взор вдаль. Лицо ее светилось от восторга.

— В жизни не видела такой зелени и голубизны! — дивилась она, как ребенок. Диана прислонилась к его плечу. — Сила, никогда еще я не была так счастлива. Куда бы мы ни направлялись, я знаю, это Божий ветер в парусах.

— Мы поплывем на Корсику, — сказал он. — А оттуда — в Иберию.

Она удивленно взглянула на него.

— В Иберию?

Он не увидел страха в ее глазах.

— Да.

(Оказавшись в Риме, Павел сразу же начал излагать свои замыслы.

— Здесь есть Петр, — говорил он, не находя себе покоя в заточении, — и ты. Мы утвердим церковь в Риме, и дело будет продолжено. Если кесарь выслушает меня и снимет с меня обвинения, я отправлюсь в Иберию. Надо идти, Сила! Там еще никто не проповедовал. Мы должны донести Слово до каждого!

Мы.

Даже находясь под домашним арестом, продолжал дело, доверенное ему Богом. Продолжал мечтать и строить планы.

— Здесь есть сильные в вере братья и сестры, Сила! Они выстоят. Но есть еще другие, которым нужно услышать Благую Весть Иисуса Христа. И когда-нибудь я пойду дальше, если будет на то Божья воля, а если не я, так Бог пошлет другого, способного учить и проповедовать…)

Широко расставив руки, Сила оперся на поручни. Над головой вздымался бело-голубой свод небес.

Может быть, оттуда, с высоты, наблюдает за ним облако свидетелей: молятся за него, подбадривают. Павел, Петр, все друзья, которых он знал и любил.

И Иисус тоже смотрит. Идите и научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Епенет и остальные будут молиться за них.

— Да, Господи. — Сначала — в Испанию, а потом, если Богу угодно — дальше. Они с Дианой будут идти вперед и вперед, пока тело способно двигаться, до последнего вздоха.

Откуда-то сверху донесся крик Куриата, и Сила поднял голову. Мальчик взбирался на мачту.

Диана рассмеялась.

— Он видит, что впереди.

Когда жизнь оставит тело, когда Сила испустит последний вздох, дело его будет готов продолжил другой. Будет возвещаться Слово истины. Будет сиять неугасимый свет.

И Господь введет своих овец в Небесные врата.

Ищите и найдете

Дорогой читатель,

Вы прочли историю Силы, служившего в ранней церкви книжником и сопровождавшего в путешествиях Петра и Павла, в изложении Франсин Риверс. И, как всегда, пожелание Франсин — чтобы ее читатели самостоятельно окунулись в Священное Писание и сами открыли для себя истину, обнаружив, что сегодня хочет сказать нам Бог, и как это можно применить, чтобы наши жизни изменились в соответствии с Его вечным предназначением.

Хотя Писание почти ничего не сообщает о личной жизни Силы, мы находим в нем доказательства того, что он был очень преданным человеком. Сила был одним из выдающихся руководителей Церкви и одаренным пророком. По собственному выбору он отказался от того, что мир почел бы многообещающей карьерой, и добровольно занял место писаря, секретаря, благодаря которому дошли до нас письма Петра и Павла.

Интересно отметить, что хотя история богатого молодого человека рассказывается во всех трех синоптических евангелиях, только в Евангелии от Луки говорится, что он был «из начальствующих», иными словами, одним из религиозных лидеров. И один лишь Лука рассказывает о двух учениках, встретившихся с Иисусом по дороге в Эммаус. Сила был ученым книжником и путешествовал вместе с Лукой. Поэтому допущение автора, что Сила и был тем самым молодым человеком из начальствующих и, одновременно, спутником Клеопы, не является чем-то невозможным.

Каковы бы ни были реальные обстоятельства жизни Силы, мы наверняка знаем о нем то, что он презрел земные соблазны, такие, как власть и положение, и последовал за Господом. Жизнь его — отражение другого Автора Писаний, начальника и совершителя нашей веры, Живого Слова Божьего — Иисуса Христа.

Да благословит и вас Господь найти свое призвание. И пусть в вашей груди бьется послушное Ему сердце.


Пегги Линч

Избрание

Ищите истину в Божьем Слове

Прочитайте следующий отрывок:

По прибытии же в Иерусалим они были приняты церковью, Апостолами и пресвитерами, и возвестили все, что Бог сотворил с ними и как отверз дверь веры язычникам. Тогда восстали некоторые из фарисейской ереси уверовавшие и говорили, что должно обрезывать язычников и заповедовать соблюдать закон Моисеев.

Апостолы и пресвитеры собрались для рассмотрения сего дела. По долгом рассуждении Петр, встав, сказал им: «мужи братия! вы знаете, что Бог от дней первых избрал из нас меня, чтобы из уст моих язычники услышали слово Евангелия и уверовали; и Сердцеведец Бог дал им свидетельство, даровав им Духа Святого, как и нам; и не положил никакого различия между нами и ими, верою очистив сердца их. Что же вы ныне искушаете Бога, желая возложить на выи учеников иго, которого не могли понести ни отцы наши, ни мы? Но мы веруем, что благодатию Господа Иисуса Христа спасемся, как и они».

…После же того, как они умолкли, начал речь Иаков и сказал: «…Посему я полагаю не затруднять обращающихся к Богу из язычников, а написать им, чтобы они воздерживались от оскверненного идолами, от блуда, удавленины и крови, и чтобы не делали другим того, чего не хотят себе».

…Тогда Апостолы и пресвитеры со всею церковью рассудили, избрав из среды себя мужей, послать их в Антиохию с Павлом и Варнавою: Иуду, прозываемого Варсавою, и Силу, мужей, начальствующих между братиями…

Итак, отправленные пришли в Антиохию и, собрав людей, вручили письмо. Они же, прочитав, возрадовались о сем наставлении.

Иуда и Сила, будучи также пророками, обильным словом преподали наставление братиям и утвердили их…

По некотором времени Павел сказал Варнаве: пойдем опять, посетим братьев наших по всем городам, в которых мы проповедали слово Господне, как они живут. Варнава хотел взять с собою Иоанна, называемого Марком. Но Павел полагал не брать отставшего от них в Памфилии и не шедшего с ними на дело, на которое они были посланы. Отсюда произошло огорчение, так что они разлучились друг с другом; и Варнава, взяв Марка, отплыл в Кипр; а Павел, избрав себе Силу, отправился, быв поручен братиями благодати Божией.

(Деяния 15:4-11, 13, 19–20,22,30–32,36-40)


Чем руководители ранней церкви были озабочены до такой степени, что созвали общий совет?


Какие известные церковные деятели присутствовали на нем?


Кто был избран, чтобы вместе с Павлом и Варнавой доставить письмо в Антиохию? Какими особенными дарованиями обладали эти двое?


Какова была их миссия? Как их приняли?


Какие события разлучили Павла с Варнавой?


Кого избрал Павел себе в спутники и куда они направились?

Найдите Божий путь для себя

Пробовали ли вы когда-нибудь ограничить в чем-то других? Каков был результат?


Вспомните, как вас пытались в чем-то ограничить. Расскажите, что из этого получилось.


Кто нуждается в вашем наставлении и воодушевлении? Мешает ли вам что-нибудь послужить таким образом?

Остановитесь и поразмышляйте

Будем держаться исповедания упования неуклонно, ибо верен Обещавший. Будем внимательны друг ко другу, поощряя к любви и добрым делам. Не будем оставлять собрания своего, как есть у некоторых обычай; но будем увещевать друг друга, и тем более, чем более усматриваете приближение дня оного.

(Евреям 10:23–25)

Обличение

Ищите истину в Божьем Слове

В этой повести Силу приводит в смятение учение Христа. Прочитайте слова Иисуса и постарайтесь отметить, почему видному человеку из начальствующих, возможно, было трудно услышать и принять это:


А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас… Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

(Матфея 5:44,46–48)


Чего ожидает Иисус? Почему?


Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною… какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?

(Матфея 16:24,26)


Чем ожидания Иисуса могли обеспокоить Силу?


Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или, дочь более, нежели Меня, не достоин Меня… Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее.

(Матфея 10:37,39)


Почему эти словаИисусамогли вызвать у Силы внутреннюю борьбу?


Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного…

И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны; не уподобляйтесь им, ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него!

(Матфея 6:1,3–8)


Чему учит здесь Иисус? От чего предостерегает?


Сила мог подумать, что Иисус говорит о конкретном человеке. О ком? Что могло его встревожить?

Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут… ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше… Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне.

(Матфея 6:19,21,24)


Чего ожидает Иисус и почему?


Чем могли эти слова беспокоить Силу, пока он не принял решение последовать за Христом?

Найдите Божий путь для себя

Что в этом учении плохо вписывается в современную культуру? Что может показаться несправедливым?


Какая тема, как вам кажется, здесь повторяется?


Что из этого учения затрудняет вас лично? Почему?

Остановитесь и поразмышляйте

Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте.

(Иоанна14:1)

Побуждение

Ищите истину в Божьем Слове

Прочтите эти стихи:

При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать.

В Иерусалиме же находились Иудеи, люди набожные, из всякого народа под небом. Когда сделался этот шум, собрался народ, и пришел в смятение, ибо каждый слышал их говорящих его наречием.

И все изумлялись и дивились, говоря между собою: сии говорящие не все ли Галилеяне? Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились… слышим их нашими языками говорящих о великих [делах] Божиих? И изумлялись все и, недоумевая, говорили друг другу: что это значит?

А иные, насмехаясь, говорили: они напились сладкого вина.

Петр же, став с одиннадцатью, возвысил голос свой и возгласил им: мужи Иудейские, и все живущие в Иерусалиме! сие да будет вам известно, и внимайте словам моим… это есть предреченное пророком Иоилем: И будет в последние дни, говорит Бог, излию от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; и юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут. И на рабов Моих и на рабынь Моих в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать.

И покажу чудеса на небе вверху и знамения на земле внизу…прежде нежели наступит день Господень, великий и славный. И будет: всякий, кто призовет имя Господне, спасется.

Мужи Израильские! выслушайте слова сии: Иисуса Назорея, Мужа, засвидетельствованного вам от Бога силами и чудесами и знамениями, которые Бог сотворил через Него среди вас, как и сами знаете, Сего, по определенному совету и предведению Божию преданного, вы взяли и, пригвоздив руками беззаконных, убили; но Бог воскресил Его, расторгнув узы смерти, потому что ей невозможно было удержать Его… чему все мы свидетели.

Услышав это, они умилились сердцем и сказали Петру и прочим Апостолам: что нам делать, мужи братия?

Петр же сказал им: покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов; и получите дар Святаго Духа. Ибо вам принадлежит обетование и детям вашим и всем дальним, кого ни призовет Господь Бог наш.

Итак охотно принявшие слово его крестились, и присоединилось в тот день душ около трех тысяч.

И они постоянно пребывали в учении Апостолов, в общении и преломлении хлеба и в молитвах.

(Деяния 2:1–8, 11–14, 16–24,32,37–39,41-42)


Рассмотрите молитвенное собрание, о котором идет речь в этом отрывке. Кто в нем участвовал и почему? Опишите то, что произошло.


Как отреагировали люди?


Что сделал Петр?


Каковы ключевые пункты проповеди Петра?


К каким результатам привела проповедь Петра? Как вы думаете, почему?

Найдите Божий путь для себя

Где и с кем вы проводите время? Почему?

Какое влияние оказываете вы на других? А какое — они на вас?


Что надолго останется после вас в этом мире? Какой плод оставит ваша жизнь? Какой плод бы вы хотели надолго оставить после себя?

Остановитесь и поразмышляйте

…и не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная.

(Римлянам 12:2)

Подтверждение

Ищите истину в Божьем Слове

Прочтите следующие стихи:

Дошел он до Дервии и Листры. И вот, там был некоторый ученик, именем Тимофей, которого мать была Иудеянка уверовавшая, а отец Еллин, и о котором свидетельствовали братия, находившиеся в Листре и Иконии. Его пожелал Павел взять с собою…

Пройдя через Фригию и Галатийскую страну, они не были допущены Духом Святым проповедывать слово в Асии…

И было ночью видение Павлу: предстал некий муж, Македонянин, прося его и говоря: приди, в Македонию и помоги нам.

Итак, отправившись из Троады, мы прямо прибыли в Самофракию, а на другой день в Неаполь, оттуда же в Филиппы: это первый город в той части Македонии, колония. В этом городе мы пробыли несколько дней.

В день же субботний мы вышли за город к реке, где, по обыкновению, был молитвенный дом, и, сев, разговаривали с собравшимися там женщинами. И одна женщина из города Фиатир, именем Лидия, торговавшая багряницею, чтущая Бога, слушала; и Господь отверз сердце ее внимать тому, что говорил Павел. Когда же крестилась она и домашние ее, то просила нас, говоря: если вы признали меня верною Господу, то войдите в дом мой и живите у меня. И убедила нас. Случилось, что, когда мы шли в молитвенный дом, встретилась нам одна служанка, одержимая духом прорицательным, которая через прорицание доставляла большой доход господам своим. Идя за Павлом и за нами, она кричала, говоря: сии человеки — рабы Бога Всевышнего, которые возвещают нам путь спасения.

Это она делала много дней. Павел, вознегодовав, обратился и сказал духу: именем Иисуса Христа повелеваю тебе выйти из нее. И дух вышел в тот же час.

Тогда господа ее, видя, что исчезла надежда дохода их, схватили Павла и Силу и повлекли на площадь к начальникам. И, приведя их к воеводам, сказали: сии люди, будучи Иудеями, возмущают наш город и проповедуют обычаи, которых нам, Римлянам, не следует ни принимать, ни исполнять.

Народ также восстал на них, а воеводы, сорвав с них одежды, велели бить их палками, и, дав им много ударов, ввергли в темницу, приказав темничному стражу крепко стеречь их. Получив такое приказание, он ввергнул их во внутреннюю темницу и ноги их забил в колоду.

Около полуночи Павел и Сила, молясь, воспевали Бога; узники же слушали их. Вдруг сделалось великое землетрясение, так что поколебалось основание темницы; тотчас отворились все двери, и у всех узы ослабели. Темничный же страж, пробудившись и увидев, что двери темницы отворены, извлек меч и хотел умертвить себя, думая, что узники убежали. Но Павел возгласил громким голосом, говоря: не делай себе никакого зла, ибо все мы здесь.

Он потребовал огня, вбежал в темницу и в трепете припал к Павлу и Силе, и, выведя их вон, сказал: государи мои! что мне делать, чтобы спастись?

Они же сказали: веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой. И проповедали слово Господне ему и всем, бывшим в доме его. И, взяв их в тот час ночи, он омыл раны их и немедленно крестился сам и все домашние его. И, приведя их в дом свой, предложил трапезу и возрадовался со всем домом своим, что уверовал в Бога.

(Деяния 16:1–3,6,9,11–34)


В Листре Павел и Сила познакомились с Тимофеем. Обсудите их встречу и ее результаты.


Почему они шли через Фригию и Галатию? Почему не пошли в Асию?


Опишите встречи в Филиппах.


Почему Павел и Сила оказались в темнице? Как они проявили свой мир?


Порассуждайте о землетрясении и о том, как двое миссионеров отреагировали на него.


К чему привело то, что они смогли держать себя в руках в бедственных обстоятельствах?

Найдите Божий путь для себя

Как вы реагируете на неожиданности?

Расскажите о каком-нибудь случае, когда Бог сохранил вас.


Какие «цепи» сковывают вас?

Остановитесь и поразмышляйте

Ибо только Я знаю намерения, какие имею о вас, говорит Господь, намерения во благо, а не на зло, чтобы дать вам будущность и надежду.

(Иеремия 29:11)

Конфликт

Ищите истину в Божьем Слове

Силе доводилось сопровождать и Петра, и Павла. В этой повести ему приходится решать вопрос брак или безбрачие — в контексте служения Богу. Отрывки, приведенные ниже, могут пролить свет на то, почему это был сложный вопрос для Силы.

Апостол Павел писал:


А о чем вы писали ко мне, то хорошо человеку не касаться женщины. Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа.

Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться.

Только каждый поступай так, как Бог ему определил, и каждый, как Господь призвал.

Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие;

А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене. Есть разность между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу. Говорю это для вашей же пользы, не с тем, чтобы наложить на вас узы, но чтобы вы благочинно и непрестанно служили Господу без развлечения.

(1 Коринфянам 7:1–2, 8–9, 17, 29–30, 32–35)


Чему Павлу приходилось учитъ относительно брака? Относительно безбрачия?


По каким причинам Павел считал, что не время отягощать себя заботами о семье?


Чем это учение Павла могло смущать Силу? Есть ли что-то, что Павел предлагает считать «официальным разрешением» для желающих вступить в брак? Что это?


Апостол Петр писал:


Также и вы, жены, повинуйтесь своим мужьям, чтобы те из них, которые не покоряются слову, житием жен своих без слова приобретаемы были, когда увидят ваше чистое, богобоязненное житие.

Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом. Так некогда и святые жены, уповавшие на Бога, украшали себя, повинуясь своим мужьям. Так Сарра повиновалась Аврааму, называя его господином. Вы — дети ее, если делаете добро и не смущаетесь ни от какого страха.

Также и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь, как сонаследницам благодатной жизни, дабы не было вам препятствия в молитвах.

Сие кратко написал я вам чрез Силуана, верного, как думаю, вашего брата, чтобы уверить вас, утешая и свидетельствуя, что это истинная благодать Божия, в которой вы стоите.

(1 Петра 3:1–7; 5:12)


Обсудите взгляды Петра на хорошую жену.


В чем Петр видит роль жены? Как сказывается на муже его обращение с женой?


Что думал Петр о Силе? Какое ободрение содержится в его письме?

Найдите Божий путь для себя

Как вы видите свое место в жизни? Какие роли вы играете в отношениях с людьми? В организациях?


Что Бог говорит вам о ваших личных взаимоотношениях? Будьте конкретны.


Вы используете свое положение или роль, чтобыпомогать или препятствовать другим? Чтобыограничивать или ободрять окружающих?

Остановитесь и поразмышляйте

Наконец будьте все единомысленны, сострадательны, братолюбивы, милосерды, дружелюбны, смиренномудры…

(1 Петра 3:8)

Признание

Ищите истину в Божьем Слове

Прочтите эти стихи:


И спросил Его некто из начальствующих: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?

Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? никто не благ, как только один Бог; знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, почитай отца твоего и матерь твою.

Он же сказал: все это сохранил я от юности моей.

Услышав это, Иисус сказал ему: еще одного недостает тебе: все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах, и приходи, следуй за Мною.

Он же, услышав сие, опечалился, потому что был очень богат.

Иисус, видя, что он опечалился, сказал: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие! ибо удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие.

Слышавшие сие сказали: кто же может спастись?

Но Он сказал: невозможное человекам возможно Богу.

Петр же сказал: вот, мы оставили все и последовали за Тобою.

Он сказал им: истинно говорю вам: нет никого, ктооставил бы дом, или родителей, или братьев, или сестер, или жену, или детей для Царствия Божия, и не получил быгораздо более в сие время, и в векбудущий жизни вечной.

(Луки 18:18–30)


На какую первую проблему Иисус указал начальствующему? Почему?


Какую вторую проблему хотел показать этому человеку Иисус? Как тот отреагировал?


Какой урок преподал Иисус своим ученикам? Какова была их реакция?


Как вы думаете, что имел в виду Иисус, когда сказал: «Невозможное человекам возможно Богу»?


Что ответил Иисус Петру? Что могли почерпнуть отсюда Петр и остальные ученики?


Что важнее в Божьей экономике: вещи или люди?

Найдите Божий путь для себя

От каких «крючочков» вам необходимо отцепиться?


Каквы ответите Иисусу? Когда?

Остановитесь и поразмышляйте

Сам же Бог мира да освятит вас во всей полноте, и ваш дух и душа и тело во всей целости да сохранится без порока в пришествие Господа нашего Иисуса Христа. Верен Призывающий вас, Который и сотворит сие.

(1 Фессалоникицам 5:23–24)

Посвящение

Многие детали в этой повести вымышлены, однако нам известно, что исторический Сила был состоятельным, образованным и одаренным человеком. Он был пророком и одним из признанных руководителей церкви. Он сделал сознательный выбор полностью посвятить себя Христу — оставить то, что имел, и стать сподвижником и секретарем Павла и Петра. Ради Царства Божьего Сила принял роль писца, запечатлевающего чужие слова. Служению себе он предпочел путь служения другим. Он откликнулся на Божий призыв и помогал нести слово о Христе. И таким образом приобрел нетленное наследие.

Иисус был единородным Сыном Божьим. Он оставил Свой небесный престол, царственное священство, собственное удобство и благополучие ради того, чтобы придти на землю. Он так же избрал путь посвящения, посвятив Себя вечному Божьему замыслу спасения человечества. Иисус тоже пишет, запечатлевая Свои слова на скрижалях наших сердец; Он сам — Живое Слово.


В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

(Иоанна 1:1–5)


Возлюбленные, пусть вашим сознательным выбором будет посвятить себя Иисусу и ходить в Его свете.

ОТ РЕДАКЦИИ

«Книжники»… Мы привыкли употреблять это слово в нелестной комбинации со словом «фарисеи». Тот факт, что Франсин Риверс для заключительной повести «Сынов ободрения» выберет образ книжника, был сюрпризом для нас. После прочтения, однако, мы убедились, что слово «книжник» может ассоциироваться с прекрасными словами: друг апостолов, ученик Христа, герой веры.

Франсин Риверс, несомненно, близок образ Силы. Посвятив свою жизнь Христу, она отдала свой писательский талант Богу, отказалась от славы признанного автора и приготовилась ждать, куда же призовет ее Господь идти. Однако, как мы видим, Господь призвал ее стать Его «книжником», человеком, который будет приближать людей ко Христу через «притчи» нового времени.

Художественные книги похожи на притчи. Очень важно, увлекаясь интересным сюжетом, не пропустить Божье послание, заложенное в них. Мы, работая в христианском издательстве, тоже являемся своего рода «книжниками», и наша задача предупредить, чтобы добрые «семена» Божьего слова не были унесены из сердца или убиты суетой (см. Лк, 8:11–14), Иисус говорил: «…наблюдайте, как вы слушаете: ибо, кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь» (Лк. 8:18). Слушать можно по-разному: слушать и не слышать, или же, наоборот, хранить Божьи Слова в сердце, в терпении принося плод от услышанного (см. Лк. 8:15).

Мы рекомендуем читать христианские книги неспешно, с молитвой; если нужно, возвращаться назад либо откладывать чтение, пока не будет возможности подумать о прочитанном.

В качестве иллюстрации (одной из очень многих!) покажем такое «доброе «семя» из книги — мысль о благовестии. Она не развивается детально, но дает повод хорошо подумать: «Сколько раз приходилось мне видеть, как Благую весть встречают гневом или насмешками! Большинство людей не хочет и слышать об истине, не говоря уже о том, чтобы последовать ей. Принять дар Христов означает признать, что все, на чем мы строили свою жизнь до сих пор, не имеет никакой ценности…».

Замечание краткое, но емкое. Принять дар спасения — означает отказаться от всех ценностей, на которых была построена наша жизнь. Стоит взять паузу, чтобы попробовать применить сказанное к самому себе. Действительно ли так? А если это правда, то все ли ценности прошлой жизни остались позади? Не оставили ли мы парочку сувениров в кармане, как говорил К.СЛьюис?

Думая об этом, полезно вспомнить результаты многих евангелизационных кампаний и число новообращенных, которые потом возвращались к прежней жизни. Если человеку непонятен смысл признания Иисуса Господином своей жизни, то, о каком обращении идет речь? Если он пытается пронести тайком в новую жизнь ценности из прошлой, то разве не произойдет с ним предсказанное в Писании, когда новое вино разрывает старые мехи и пропадает и то, и другое? (Из уст книжника Силы звучит призыв и к современным христианам: невозможно совмещать плотские интересы и духовные. Что-то одно будет брать верх и, к сожалению, это будет плотское).

Передача благой вести язычникам предполагала, что Закон должен быть отменен как инструмент для спасения. Павел подчеркивал, что никакое соблюдение Закона не спасает, только благодать Божья может спасти. С другой стороны, Иисус утверждал, что никто не отменял требования Закона, скорее наоборот, праведность новозаветных христиан должна была превзойти праведность фарисеев. Приводим фрагмент из книги: «Павел распалялся все сильнее… Как же можно хотя бы помыслить о том, чтобы вернуться назад к Закону, от которого освободил нас Христос? Никак!.. Однако оставались и другие опасения. Надо было дать новообращенным из язычников указания, чтобы они не позволили снова увлечь себя ко всякого рода распутству, присущему их культуре… Нельзя было просто утверждать, что мы спасены благодатью, и на этом остановиться!»

Решение этого противоречия было в том, что Закон потерял свою карательную силу и превратился в учение (Еф. 2:15; Кол. 2:14). Бог, живущий в сердцах поверивших язычников, побуждал их к праведной жизни гораздо больше, чем страх перед Законом побуждал к этому иудеев. Однако, без знания о том, что же есть та праведность, которую любит Бог, обращенным язычникам было затруднительно следовать за Иисусом. Многие языческие обычаи и жизненные привычки стали органической частью их существа, и они не видели в этом никакого греха. (Сказанное справедливо и для большинства из нас, ведь мы тоже являемся язычниками, привитыми по вере к иудейскому дереву. Возьмем, к примеру, заповедь о почитании отца и матери и сравним представления древних иудеев с нашими современными. Верим ли мы, что за непочтительное слово к матери у нас «выклюют глаза», а оскорбительное замечание в адрес родителей должно повлечь за собой неминуемую смерть? Разумеется, нет. Требование Закона о безусловном подчинении детей родителям не было передано нам как наследие и практика многих поколений. Для этого и требуется Закон — не как способ наказания — но как руководство к действию, как возможность узнать характер нашего Господа и постараться быть на Него похожими.)

Можно найти очень много такого типа «семян» в этой повести. Если прислушаться…


Ф. Риверс задумала серию «Сыны ободрения» для возможности показать уникальные образы героев Библии, которые находились в тени признанного лидера, — чтобы мы могли лучше понять характер Господа. В повести «Книжник», как всегда, ее писательское мастерство делает библейские сцены до такой степени близкими, что мы буквально чувствуем морские брызги на коже, путешествуя с Силой и Павлом; слышим гортанную речь на площадях городов; вдыхаем запахи восточной кухни. Сердце замирает, когда мы вместе с учениками садимся у ног Иисуса…

В своем сознании мы привыкли ставить апостолов очень высоко, на пьедестал. И хотя нет ничего плохого в этом почтении, но слишком большая дистанция иногда мешает рассмотреть то, что Бог предназначил для нашего научения. Рассматривая происходящее глазами книжника Силы, мы как бы придвигаем объектив поближе.

Апостол Павел был выдающимся Божьим воином. Его слова долетают до нас из тьмы веков, как огненные кометы. Но он был также и обычным человеком, имел проблемы со здоровьем, служил постоянной мишенью для недругов. Что делало его особенным — это редкостная отвага и вера в свое призвание, сосредоточенность на цели, поставленной перед ним. То, что делал Павел, было примером повторения жизненного пути его учителя, Иисуса. Именно поэтому, зная, что это доступно каждому из нас, он и говорил уверенно: «умоляю вас: подражайте мне, как я Христу» (1 Кор.4:16).

Ф. Риверс показывает не только силу и величие такого призвания, но и неизбежные сопутствующие проблемы. Так, например, Сила отмечает, что доказать Павлу что-либо, с чем он не был полностью согласен, было невозможно — в силу его огромных знаний, а также мастерства оратора и полемиста:

«Всякий раз, когда кто-нибудь вступал с Павлом в спор, это было обречено на заведомое поражение, в полемике ему не было равных…». Но возможность непременно доказать свое мнение — это далеко не лучший способ заводить друзей, и нередко победа в споре осложняла человеческие отношения Павла с близкими ему людьми. Одним из примеров, когда бескомпромиссный характер Павла и его уверенность в правоте собственного мнения стали причиной разрыва человеческих отношений, был отказ в служении Иоанну Марку. Горячо уверовавший юноша последовал за Павлом, но был не в состоянии выдерживать долгое время напряжение такой жизни, которой жил Павел. Он вернулся назад, в Иерусалим. Спустя несколько лет он был готов продолжать служение. На этот раз у него было больше опыта и решимости. Однако, для Павла это был уже «отрезанный ломоть».

Логически нельзя не согласиться с Павлом: «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия» (Лк. 9:62). Так учил Христос. Но Он также учил, что «усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его» (Лк. 6:40). Возможность распознать слабость в человеке, которую можно исправить, и потратить время на то, чтобы дать ему новый шанс, не всегда присутствует в нужной мере в человеке, положившем всю жизнь ради благовествования и ожидающем такой же отдачи от окружающих. Примечательно, однако, что Сила впоследствии замечает развитие христианского характера Павла, появление мягкости и необыкновенной любви. (Вскоре Бог дал Павлу нового ученика, Тимофея, с которым у него сложились истинно родительские отношения. Впрочем, сам за себя говорит и тот факт, что Иоанн Марк стал одним из убежденных последователей Христа, не говоря уже о Евангелии, написанном этим молодым в ту пору человеком).

Второй сильной личностью, повлиявшей на Силу, был апостол Петр. Образы Петра и Павла и схожи, и противоположны. Обоих отличает преданность Господу, энергичный характер, убежденность и прямота суждений. Но у бывшего рыбака Петра другой способ достижения людей, чем у бывшего фарисея Павла: «Ученому Павлу надо было говорить часами, а рыбак Петр мог изложить вековую мудрость за пару минут. И оба посрамляли величай шие умы империи, — ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом».

Можно только позавидовать Силе, который жил бок о бок с такими людьми. Если одни из них был постоянным детонатором веры и миссионерского посвящения, то второй повлиял на Силу в тех вопросах, в которых имел больше жизненного опыта.

Пример Петра и его жены, всю жизнь отдавших Господу и прославивших Его даже своей смертью, повлиял на Силу существенно. С одной стороны, такая пара — это пример удивительной благодати, удесятеренной отдачи и энергии в служении. С другой, видя мучения Петра, на глазах которого распинали его жену, Сила с ужасом думает о возможности попасть в подобную ситуацию. Тем не менее, он скорее склонен считать, что христиане в браке являются уникальным свидетельством для окружающего мира, — не менее, а иногда и более мощным, чем одинокий служитель. Если мы призваны к единству и по любви будут узнавать нас, то где найти лучшую площадку для этого, чем в браке? Как отмечал Иоанн Златоуст: «В том состоит крепость жизни всех нас, чтобы жена была единодушна с мужем; этим поддерживается все в мире… Если бы… брак и воспитание детей были препятствием на пути добродетели, то Создатель всяческих не ввел бы брака в жизнь нашу, дабы мы не терпели вреда в вещах нужных и самых необходимых…».

Подобный взгляд на супружество, на первый взгляд, не встречает особенного одобрения у апостола Павла. Через диалог Силы с Павлом Ф. Риверс показывает вполне современный вопрос: благо ли для верующего искать спутника жизни? Вот как выглядит эта полемика между Павлом и Силой в романе:

«—Мы несем слово жизни! Что может быть важнее?

Ничего. Но его не обязательно нести в одиночку.

Мы и не несем в одиночку. Путешествуем по двое.

Двое могут быть мужем и женой.

В глазах Павла полыхнул огонь. — Может быть, Господь вернется завтра, Сила. Нам ли посвящать себя чему-то или кому-то помимо благовестия?…»

Примеры, которые приводит Сила, не убеждают Павла, потому что многие христианские пары: и Акилла с Присциллой, и Петр с женой — уже были женаты, когда их призвал Иисус. Но Сила ставит Павла перед реальной проблемой в Церкви: " … Не каждый призван к безбрачию… Наверное, вопрос не в том, вступать ли в брак мужчине и женщине, а в том, как им вести себя в браке. Что должен христианский брак показать миру?». Логическим финалом темы, которую разбирает Ф. Риверс через эти беседы, можно считать вывод, сделанный Павлом в 1 Кор.7:7: «Ибо желаю, чтобы все люди были, как и я; но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе». Апостол пришел к выводу, что оба этих состояния — это дар от Бога. Как справедливо заметил один наш брат на молодежном служении: «похоже, что для духовных людей есть два разных дара — брачия и безбрачия».

Основа образа Силы построена автором на допущении, что он был тем самым «богатым юношей», с которым беседовал и которого полюбил Иисус (Мк. 10:17–23). Приняв это как возможный вариант жизни Силы, мы видим настоящую проблему. У Силы, в отличие от многих пришедших к Иисусу, жизнь складывалась очень благополучно. По сути, кроме духовных исканий, ничто не заставляет Силу искать встречи с Богом. Единственное, что смущает его — это необходимость постоянно быть начеку: «Закони услаждал мою жизнь, и в то же время отравлял ее. Я исправно молился и постился. Соблюдал заповеди. И все же ощущал, что хожу по краю обрыва. Стоит раз оступиться, и я соскользну в пропасть греха и погибну навечно. А мне хотелось обрести уверенность».

Сила ищет встречи с Иисусом. Но многое в поведении этого Учителя не укладывается в понимании и побуждает к сомнениям. Может ли быть Божьим посланником тот, кто касается прокаженных, учит женщин, проповедует самарянам, ест с грешниками? И все же Сила отправляется искать встречи с Иисусом и слушает Его учение. Интересно видеть, насколько оно было несовместимым с Законом. Логика нового учения противоречила установкам Закона и не отвечала на вопрос о том, как связать между собой два разных, на первый взгляд, мировоззрения. Основной проблемой, как описывает автор, была несовместимость проповедуемого Иисусом прощения и милости Божьей со справедливостью и требованиями Закона. Или прощать — или наказывать. И это было камнем преткновения вплоть до распятия и воскресения Христова, примирившего между собой требования Закона и полное прощение, дарованное Богом.

Встреча с Иисусом оказалась совсем не такой, как ожидал Сила. Он пришел к Иисусу с несокрушенным сердцем и духом. Он был праведен в своих глазах и верил, что имеет много ценного в себе, достойного уважения и похвалы: «Несомненно, вся моя учеба, упорный труд и самопожертвование подготовили меня к тому, чтобы быть допущенными в число учеников… Он примет меня с распростертыми объятиями…». Однако, Иисус прочел сердце Силы, в котором жили гордыня и самообман. Более того, Иисус полюбил его и предложил отказаться ради Него от мешающих Силе цепей знатного положения. Сила не смог принять этот вызов. Жизнь его наполнилась постоянными терзаниями.

(Эти чувства не чужды и многим из нас. Если Господь указывает на то, что мешает Его присутствию в нашем сердце, а мы отказываемся удалить этот соблазн, то жизнь действительно теряет всякую радость по причине нечистой совести. Вроде бы делаешь то, что раньше доставляло удовольствие; занятие это и сейчас приятно; но дух осуждает, совесть свидетельствует и радость пропадает. И тяжело, и наслаждаться больше невозможно).

Замечательным развитием сюжета служит полное обращение Силы ко Христу. Читая Евангелие, наверное, многие из нас задавались вопросом о том, как закончилась жизнь этого «богатого юноши». Неужели он так и не смог отказаться от своего богатства и потерял спасение? Ведь и апостолы ужаснулись от слов Иисуса, когда Он сказал, что трудно войти богатому в Царство Небесное. Мы можем уверять себя, что мы не богатые, не какие-то там миллионеры… Но к кому относится призыв Иисуса оставить все и пойти за Ним — только к богатому юноше или ко всем?

Ф. Риверс обнадеживает, что с Иисусом всегда есть шанс для победы. Пусть обращение Силы произошло не сразу, пусть он потерял возможность стать учеником Христа при жизни, но благодать Божья поистине велика, и сердце Силы изменилось. Он пережил встречу с Иисусом по Его воскресении и сошествие Духа Святого в день Пятидесятницы. Никто, кроме него самого, не упрекает его за упущенные возможности. Скорее, напротив, большинство верующих видят его как одного из корифеев христианства, человека, лично общавшегося с Иисусом, лично пережившего Пятидесятницу вместе с апостолами. Благодаря его твердой позиции, посвящению и знаниям, Сила становится незаменимым в Иерусалимском совете. Все свое время он посвящает созиданию церкви. И это не легкая работа: ему приходилось «ободрять упавших духом, наставлять новичков в вере, помогать изгнанным из дома». Затем он отправляется на служение благовествования в другие страны вместе с Павлом и Петром.

Здесь Ф. Риверс показывает, как различные духовные дары служат на благо создающихся церквей. В начале, с точки зрения Силы, его участие не может идти ни в какое сравнение с тем, что делают апостолы. Он не может зажигать толпы народа словом, ему не хватает храбрости идти наперекор властям, он не имеет той решимости, которая движет Павлом. Однако, именно Павел просит Совет дать ему в помощники Силу, как человека непоколебимого и разумного, того, на кого можно положиться в трудную минуту. Для Павла, при таком огромном напряжении и сложной задаче, требуется полностью доверенное лицо. Он простил Иоанна Марка за отступление, но прощение еще не означает возвращение доверия. Павел считает, что миссия, которая ему поручена, пострадает, если он будет иметь рядом не помощника, а ненадежного ученика. Именно поэтому ему так хорошо работать с Силой. Этот помощник хотя и не ищет сам опасности, но и не избегает ее, когда это надо. Он здраво взвешивает ситуацию и не боится идти наперекор Павлу тогда, когда этого требует здравый смысл. В то же время, здравый смысл не блокирует способность Силы слышать голос Святого Духа и различать приоритеты. Если Дух Святой ведет Павла, то и Сила с ним заодно. Эта способность учителя и помощника служит созиданию церквей не меньше, чем деятельность Петра и Павла. Дарования разные, но Дух один.

Получая многократные свидетельства важности его труда, Сила и сам начинает видеть, насколько необходима Церкви его работа. Для многих верующих он — единственный живой свидетель, видевший своими глазами Христа, ходившего по земле. (Мы должны помнить, что в те времена, Нового Завета в письменной форме, как мы его знаем, еще не было). Сила смиренно признает, что ему далеко до апостолов, но в новых церквях никто не знал и сотой части того, чему он научился и был свидетелем. Кроме того, он понимает, что скоро все живые очевидцы Иисуса исчезнут, и что тогда останется в назидание церквям? Сила приобретает уверенность в своем духовном призвании и старается распространить учение, принятое от апостолов.

Ф. Риверс отмечает любопытный момент в поведении настоящего учителя. Сила передает учение Святого Духа, но отказывается записывать собственные наблюдения и воспоминания, считая, что они не могут претендовать на универсальное откровение, которое понадобится впоследствии церкви Божьей. Натуральным образом, человек, богатый таким опытом служения, общением с Иисусом и учениками должен быть очень искушаем передать, что знает. Но Сила внимательно слушает голос Божий. Он уничтожает свои записи и говорит, что при всей достоверности написанного им, это не более, чем его частное мнение. А раз так, он не может гарантировать полезность этих записей для каждого верующего. Одно дело — воспоминания и личный опыт, другое — дополнение к Божьему слову для всей Церкви. (Можно поучиться этому смиренному подходу, который не только говорит о замечательно измененном характере Силы, но и служит защитой от многочисленных разделений в Церкви, когда личный духовный опыт отдельного человека или группы людей превращается в обязательную для исполнения норму в поместной церкви).


Ф. Риверс показала непростой путь обращения к Господу праведного когда-то в своих глазах человека, который смог измениться и принести много плода. Он — один из тех, кто записал Божьи слова для нас с вами. И мы так благодарны ему! Он научился «внимательно слушать голос Божий». А ведь это самое главное. Слушать и слышать Божьи слова. Мы начинали разбор книги с этой темы. Так начинается и первая повесть серии «Сыны ободрения» — «Священник». Помните? Аарон, брат Моисея, слышит голос Божий…

Не так важно, кем тебя Бог поставил, лидером или помощником. Важно слышать голос Господа. «Овцы Мои слушаются голоса Моего, и Я знаю их; и они идут за Мною. И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек; и никто не похитит их из руки Моей» (Ин.27–28). Вечная слава Ему!


Валентин и Нина Жаровы

CER-PXO

Об авторе

Франсин Риверс начала свою писательскую карьеру в Невадском университете Рено, где получила степень бакалавра искусств в области английского языка и журналистики. Она успешно подвизалась на поприще светской литературы и завоевала множество призов и наград. Хотя Франсин выросла в религиозной семье, по-настоящему она встретилась с Христом, уже будучи женой и матерью троих детей и признанной писательницей. В 1986 г. Франсин родилась свыше и вскоре написала книгу «Любовь искупительная» — как свое исповедание веры. Роман, вышедший в середине 1990-х, — «американская версия» библейской истории Осии и Гомерь, события которой разворачиваются на «диком» Западе во время Калифорнийской золотой лихорадки. Сегодня он признан многими классикой христианской художественной литературы. «Любовь искупительная» до сих пор занимает первые места в реестре продаж, публикуемом Ассоциацией христианских книгораспространителей, и уже почти десять лет удерживается в «Списке христианских бестселлеров».

С тех пор Франсин опубликовала немало христианских книг (все их смело можно отнести к разряду бестселлеров), снискав неизменное профессиональное признание и верность читателей во всем мире. Ее книги неоднократно были удостоены многих престижных наград. Среди них премия «Рита», присуждаемая американским романистам, золотая медаль Евангельской христианской издательской ассоциации и награда «Холт» за выдающееся литературное дарование. Получив в 1997 г. третью «Риту» за вдохновляющую литературу, Франсин была зачислена в Зал Славы американских романистов. Романы Риверс переведены на двадцать языков и пользуются огромной популярностью во многих зарубежных странах.

Франсин проживает со своим мужем Риком в Северной Калифорнии, любит проводить время с тремя взрослыми детьми и радуется всякой возможности побаловать четверых внуков. Писательский труд для нее — способ приблизиться к Богу, служение Христу и благодарность за все, что Он уже сделал и продолжает делать для нее.


Книги Франсин Риверс, переведенные на русский язык:


Роман «Любовь искупительная»;

Роман «Дитя примирения»;

Роман «Последний пожиратель греха»;

Роман «Алая нить» (изд-во «Шандал»);

Роман «Сад Лиоты» (изд-во «Шандал»);

Роман «Звуки Шофара» (изд-во «Шандал»)


Серия «Под знаком Льва»:

(изд-во «Библия для всех»)

«Веяние тихого ветра»

«Эхо во тьме»

«Рассвет наступит неизбежно»


Серия «Родословная Благодати»:

(изд-во «Шандал»)

«Фамарь»

«Раав»

«Руфь»

«Вирсавия»

«Мария»


Серия «Сыны Ободрения»:

«Священник»

«Воин»

«Царевич»

«Пророк»

«Книжник»


home | my bookshelf | | Книжник |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу