Book: Скандальная связь



Скандальная связь

Дженет Маллани

Скандальная связь

Пролог

Пансион благородных девиц мисс Льюишем, 1799 год


Вцепившись в стремянку, Софи подняла голову — лицо ее в темноте казалось лишь бледным овалом — и посмотрела на окно, из которого выглядывали две девушки.

— Обещайте, что мы останемся подругами навсегда!

— Да-да, но поспеши же!

Капитан Уоллес отбросил сигару, и та пролетела по воздуху, как маленькая комета. Он небрежно растер ее носком военного сапога.

— Софи, любовь моя, будь хорошей девочкой — пойдем.

— Тс-с, — одновременно зашикали Клер и Лиззи.

Им двоим был прекрасно слышен шум внизу: вот кочерга лязгнула о каминную решетку, вот скрипнули ножки стула по дощатому полу.

Клер с саквояжем Софи в руках оттеснила Лиззи.

— Капитан, ловите!

Софи пискнула: увесистый саквояж с пожитками угодил ее возлюбленному прямо в грудь. Капитан тяжело плюхнулся на землю и выдал пылкую тираду, в которой не было ни одного известного трем юным леди слова.

Софи поднялась на ступеньку выше и потянулась к окну изящной рукой.

— Ты что творишь?! — Клер попыталась спихнуть ее обратно, вниз. — Ты же дала ему слово! Ты не можешь…

— Моя шляпка! Ты забыла мою новую шляпку!

Клер моментально окинула комнату взглядом, схватила шляпную коробку и швырнула ее в окно.

В этот момент внизу на земле появилось пятно теплого желтого света, а это означало, что некто, возможно даже, мисс Льюишем собственной персоной, зажег светильник, дабы выяснить, что это за странный шум на улице. Ко всему прочему в нем теперь отчетливо слышались проклятия испачкавшегося, но до беспамятства влюбленного капитана.

— Навсегда! Обещаете? спросила Софи.

— Да, мы всегда будем подругами. Но пожалуйста, Софи, поторопись.

Она спустилась на одну ступеньку:

— И через пять лет?

— Да.

— И через десять? И через пятнадцать?

— Проклятие, — выдохнула Клер. Такое дерзкое слово использовалось только в исключительных случаях. Она высунулась из окна и зашептала: — Сюда идет Льюишем. Мы всегда будем тебя любить, Софи, и всегда будем лучшими подругами. А теперь, пожалуйста, иди! — Она повернулась к Лиззи и шепнула: — Леди Макбет!

Скрипнула лестница. Мисс Льюишем поднималась наверх.

— Что-что?

— Мы же все обсудили! Леди Макбет! Ты будто бы ходишь во сне, Лиззи.

— Я не умею! А почему ты сама не ходишь во сне?

— Но мы же договорились, что в случае крайней нужды, если Льюишем проснется…

— Нет!

Тогда выбеги из комнаты, и пусть тебя вырвет в коридоре!

— Ни за что на свете!

— Но ты ведь обещала, что отвлечешь ее, если понадобится, — прошипела Клер. — Ты должна была узнать у Тощей Летиции, как вызвать рвоту по желанию. Ты…

Снаружи раздался визг. Лиззи и Клер бросились к окну и увидели, что капитан закинул Софи в двуколку, и та, распростершись на ворохе белья, лихорадочно вцепилась в шляпку. Сам он вскочил на козлы, щелкнул хлыстом — и лошади сорвались в галоп.

Лиззи воспользовалась замешательством подруги, захлопнула окно и задернула шторы. Внизу, на улице, в луже валялась позабытая шляпная коробка, а капитан Уоллес и его нареченная уже мчались в Гретна-Грин.

Из коридора доносился звук открываемых и закрываемых дверей — это мисс Льюишем проверяла комнаты. Клер и Лиззи забрались в постели и худо-бедно изобразили здоровый девичий сон. На кровати Софи лежала Обманка: ночной чепец на подушке и свернутые под одеялом плащи.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась мисс Льюишем во всем своем ночном великолепии, с накрученными на разноцветные папильотки волосами — именно так достигался дневной эффект тугих локонов. Девушки дышали нарочито медленно. Наконец свет от свечи мисс Льюишем померк: она закрыла за собой дверь и двинулась дальше по коридору, дабы выяснить все-таки, кто из ее птенчиков этой ночью покинул гнездо.

— Через пятнадцать лет, — прошептала Клер, — мы будем такими же старыми… Подумать только — нам будет по тридцать!

Они обе в ужасе захихикали.

— Но все равно мы останемся подругами, — сказала Лиззи.

— Ага, — Клер зевнула, — если Софи сдержит слово и расскажет-таки нам про свою первую брачную ночь.

Они полежали без сна еще немного. Обе знали, что, вероятнее всего, их с позором отошлют домой, как только откроется побег Софи и их участие в заговоре.

Через несколько лет, миловидные, со скромным приданым, сомнительной родословной и обрывками несовершенного образования, они явились на ярмарку невест. Клер вступила в блестящий брак, а Лиззи — в скромный, но респектабельный. А Софи… Софи выбрала иной путь.

Глава 1

Мистер Гарри Бишоп

Норфолк, 1814 год

Имение виконта Шаддерли, куда я поступил управляющим, пребывает в ужасающем состоянии.

Лакеями служат три отставных моряка. Даже вместе взятые, они не заменят одного здорового человека, потому что у одного недостает глаза, у другого ноги, а у третьего — руки. О том, что будет, если им понадобится подать суп, я и думать боюсь. Старшего лакея, ныне главного над слугами, зовут Джеремая, и он горько сокрушается о моем предшественнике — правда, главным образом горюет о том, что у того неестественно большие ступни, а он, Джеремая, является прямым наследником стоптанных сапог мистера Робертса. Он скептически оглядывает мои ноги.

— Делу это не поможет, сэр, правда не поможет, но я вам желаю самой большой удачи, сэр, — говорит Джеремая.

Это его последний день в поместье, потому что они с молодой женой, бывшей горничной леди Шаддерли, отбывают в другое поместье вслед за Робертсом, и там он, конечно же, сможет и дальше донашивать пресловутые сапоги.

Я согласен, что удача мне тут не поможет, но по другим причинам. Двое малышей в рубашках сидят за кухонным столом и набивают рты тестом, старший, мальчуган лет четырех, — наследник виконта Шаддерли, или лорда Шада, как его с огромной любовью именуют между собой слуги. Так как я встречался с его сиятельством всего один раз, когда передавал ему рекомендательные письма, то у меня сложилось впечатление, будто слуги любят его главным образом за то, что он прощает им их вольности.

Я не уверен, какого пола второе чадо, но ребенок явно на пару лет помладше первого, и сейчас он как раз начинает медленный, полный опасностей спуск по ножке стола. В его руке зажата огромная деревянная ложка. Я кидаюсь крошке на помощь, и крошка вознаграждает меня пронзительным визгом и ударом ложкой по носу.

— Ах ты, светик мой! — восклицает кухарка, миссис Доусон, в ответ на мой незаданный вопрос и подхватывает малыша на руки. — Не серчайте на юного мастера Саймона, мистер Бишоп, он милейший мальчуган на свете.

У меня слезятся глаза, но я благоразумно киваю.

— А где их няня? — интересуюсь я.

— Няня? О, леди Шад не доверяет няням. Мы и сами всегда рады посидеть с крошками. Не надо, мастер Джордж, не дергайте кошку за хвост, она вас поцарапает. Хотя хозяевам все же придется нанять гувернантку для мисс Амелии, ведь она уже юная леди.

Я сгоняю кошку со стола. Теперь тесто украшено кошачьими следами и не только тесто, но и мастер Джордж. Он буравит меня взглядом.

— Я к маме хочу, — провозглашает он, когда я ставлю его на пол.

— Лорд Шад приехал, — объявляет однорукий лакей, ставит на стол кружку с элем и надевает крюк, а потом спешит открывать двери.

Мастер Джордж дотягивается до кружки и выливает эль на себя.

На кухне все приходит в движение: тесто выкладывают в форму для пирога, мальчишка у вертела с мясом просыпается и проворачивает его, а одна из девушек хватает двух маленьких грязнуль и тащит наверх, чтобы передать родителям с рук на руки.

— А мисс Амелия — это?.. — интересуюсь я.

— Подопечная лорда Шада, — твердо отвечает миссис Доусон. Тон ее явственно говорит о том, что дальнейшие расспросы не приветствуются. — Она очень умная молодая леди, ей почти семнадцать.

Она отворачивается и приказывает своим помощникам принести угля и капусты. Я отмечаю, что китайский фарфор весь в трещинках, серебро не чищено, и вообще повсюду царят беспорядок и грязь.

— А семейство всегда ужинает так рано? — спрашиваю я. Сейчас примерно три часа дня.

— Нет, обычно все как у всех, но сегодня вечером в деревне будет цирковое представление: танцующие собачки и говорящая лошадь, и лорд Шад разрешил нам сходить посмотреть.

— Понятно.

Вот я бы не дал этим неряхам лишнего выходного, и мне плевать, что сия мысль у меня на лбу написана.

Возвращается лакей и говорит, что господа велят подать чаю наверх и приглашают меня с ними откушать. Я в шоке от такой демократичности, но это, в конце-то концов, не столица.

Надо будет предупредить хозяина и его жену, чтоб не прикасались к пирогу.


— Пирога, Бишоп? — Леди Шад поднимает кусочек пирога на потемневшей серебряной ложке.

— Благодарю, мэм, я…

Она кидает пирог на мою тарелку:

— В плане выпечки у миссис Доусон самая легкая рука из всех, кого я знаю.

И может статься, самая грязная, добавляю я мысленно. Хотя надо признать, сероватое тесто прямо-таки чудесным образом превратилось в воздушный пирог с румяной хрустящей корочкой.

— Дорогая, не надо человека кормить насильно. Как я уже сказал, Бишоп, после отъезда Робертсов нужно будет разобраться с кучей дел, — говорит виконт Шаддерли, красивый мужчина лет тридцати пяти, то есть примерно на десять лет старше меня. — Поэтому, увы, завтра мне нужно ехать в Лондон.

— Нужно? — Леди Шад, привлекательная, прямодушная женщина на сносях, вскакивает, опираясь рукой о стол.

Мы оба смотрим на нее с трепетом. Однако хоть она и выглядит так, словно готова разродиться в любой момент, на этот раз просто тянется за очередным куском ветчины.

— Да, любовь моя. У меня дела с Чарли… У племянника сейчас финансовые трудности, — поясняет он мне.

Мы садимся.

— Он тебе не племянник, а троюродный брат, насколько я помню, — замечает леди Шад. — И он спутался с какой-то престарелой вертихвосткой, из-за которой погряз в долгах. А ему ведь всего двадцать… Но я думаю, ты никуда не поедешь.

— Это еще почему? — Он смотрит на нее, прищурившись.

Она выразительно кладет руку на огромный живот.

— Да, это так. Бишоп, пожалуйста, передайте красное вино.

— Что?! — Лорд Шад стремительно вскакивает. Тарелка летит на пол. — Мэм, у вас схватки?

Она пожимает плечами:

— Не забивай себе голову ерундой.

— Давно?

— Примерно с одиннадцати утра.

— Но, мэм, большую часть времени мы тряслись в двуколке по бездорожью. Вы в своем уме?

— Я думала, это поможет делу. К тому же мне хотелось посмотреть новую кобылу Хопкинсов.

Лорд Шад бормочет какие-то проклятия в адрес кобылы Хопкинсов, а я ищу способ, как бы поделикатнее удалиться. Лорд Шад разворачивается ко мне и приказывает:

— Живо миссис Симпкинс сюда!

— Простите, сэр, но кто такая?..

Леди Шаддерли наливает себе бокал вина.

— Шад ну ты что, он и понятия не имеет, кто такая миссис Симпкинс. Это повитуха, — поясняет она мне.

— Мэм, сколько раз я вам говорил, что нужно рожать в городе, с акушеркой, а не с этой беззубой сплетницей…

Леди Шад встает. У меня проскакивает мысль, что она намеревается швырнуть что-нибудь в своего благоверного, но мы, естественно, тоже встаем. Леди кладет руку на огромный живот и издает звук, отдаленно напоминающий рычание, точнее описать не могу. Мы с ее мужем стоим, прикованные к месту. Она испускает долгий вздох:

— Ого, какая… Когда я в последний раз с ней виделась, у нее было целых шесть зубов.

— Мэм, это несущественно. Сейчас важно только то, успеет ли Бишоп привезти ее вовремя. Голубчик, поспешите же!

— Прошу прощения, милорд, — я уже иду к двери, — но где именно я смогу найти миссис Симпкинс?

— Проклятие! По дороге в деревню, не доезжая до нее самой, есть перекресток, так вот, по правую руку растет большой вяз…

— Пошлите лучше лакея, — вставляет леди Шад.

— Отличная идея, — соглашается лорд Шад.

— Прошу прошения, милорд, но они все в деревне на ярмарке.

— Кто, черт возьми, их отпустил?! — орет лорд Шад.

— Ты. — Леди Шад облокачивается о спинку своего стула. — Бишоп, будете там — обязательно посмотрите на русалку.

— На какую такую русалку? — недоумевает лорд Шад.

— Там русалку привезли… — Следует долгая пауза. Леди Шад упирается лбом в кулаки. — А еще на танцующих собачек и говорящую лошадь.

— Бога ради! — Лорд Шад залпом выпивает бокал вина и со стуком ставит его на стол. — Бишоп, в путь!

— Да, милорд.

— Не глупи, — говорит леди Шад. — Он же заблудится. Поезжай сам, Шад.

Лорд Шад переводит взгляд с меня на жену и обратно. Качает головой:

— Я так понимаю, выбора у меня нет. Что ж, хорошо. Бишоп, делайте все, что она скажет. Дорогая, умоляю, попытайся не родить в ближайший час.

Они нежно целуются, и мне становится неловко, потому что они явно без ума друг от друга, а я будто бы подглядываю за ними.

— Шад, иди же! — Леди Шад отталкивает его. — И не забудь про русалочку.

Он выбегает из комнаты, а я остаюсь и чувствую, как от страха по спине бегут мурашки. Леди Шад снова склоняет голову на спинку стула. По-моему, кроме нас, в доме есть только дети, которые спят наверху. Да уж, не думал, что моя служба в этом доме начнется с такого. Я-то грезил о тихом вечере в доме управляющего (ныне моем собственном), о том, что пораньше отправлюсь ко сну и высплюсь за те две бессонные ночи, которые провел в пути: сюда я ехал из Северной Англии.

— Мэм, могу ли я чем-то помочь? — спрашиваю я, когда она снова выпрямляется.

— Дайте руку, я хочу пройтись.

Это так отличается от того, что я знаю о родах — а знаю я очень немного, роженица в моем представлении часами, если не днями, только и делает, что кричит, вцепившись в простыни… В общем, я, как дурак, вздыхаю от облегчения. Леди Шад опирается на мою руку, и мы прохаживаемся по комнате туда-сюда и останавливаемся, когда она крепче сжимает мое предплечье и, тяжело дыша, облокачивается на меня. Леди Шад то и дело бранится.

— А как вы думаете, русалка — это девушка с рыбьим хвостом? — спрашивает она.

— Может, наоборот?

Она смеется, а потом со стоном хватается за мою руку.

— Бишоп, миска, в которой капусту подавали, пустая?

— Хотите еще капусты, мэм?

— Нет. Дайте мне эту проклятую миску!

Не дожидаясь моих действий, она кидается к столу, хватает миску, и ее, к моему ужасу, рвет. Выглядит леди Шад не очень, лицо у нее раскраснелось и покрылось испариной, но она смотрит на меня с бледной улыбкой:

— Не тревожьтесь, Бишоп. Осталось уже недолго. В этот момент меня всегда тошнит.

— Звучит неутешительно, мэм. — Я забираю у нее миску и подаю салфетку. — Что мне делать?

Она качает головой и снова берет меня под руку. Мы возобновляем променад по комнате. Я молюсь про себя, чтобы ее муж поскорее вернулся с повитухой, которая снимет с меня, невежественного мужчины, эту тяжкую ответственность. Как там он говорил, через сколько будет? Через час? Часов в столовой нет. Мы ходим и останавливаемся на каждой схватке, и мне уже кажется, что остановок теперь больше, чем хождения.

— Мэм, разве вам не следует лечь в постель? По-моему, женщинам полагается делать это именно там.

— Нет, не хочу пачкать простыни. — Леди Шад останавливается у дивана. — Мне нужно присесть.

Я пытаюсь ей помочь, но на нее вдруг находит какое-то помешательство, она отталкивает меня, как сумасшедшая, и бранится на чем свет стоит. Я пугаюсь, что от родовых мук и присутствия постороннего в такой момент она повредилась в уме.

— Не трогайте меня! — визжит она. И добавляет, уже вполне спокойно: — Вам уже случалось принимать роды?

— Только у кошек. — Должен отметить, это дело будет почище и поаккуратнее: мама-кошка знай себе мурчит да каждую минуту производит на свет по котеночку.

— Как же больно! Где Шад?! — Она извивается и соскальзывает с края дивана на пол.

Я, совершенно не зная, что делать, смачиваю салфетку водой и протираю ей лоб. Она даже не кричит на меня, из чего я делаю вывод, что салфетка помогает.

— Мои юбки… — Она раскачивается из стороны в сторону и пытается вытащить юбки из-под себя. Что ж, видно, ничего уже не попишешь, и мне таки придется побывать в шкуре повитухи, хочу я этого или нет. А страшно.

— Умоляю, мэм, не спешите…

— Ах ты, сукин сын! — вопит она, имея в виду то ли меня, то ли отсутствующего мужа, то ли вообще непонятно кого. — Задери мне юбку, дурачина. Это ты умеешь делать, правда же? Сейчас не время скромничать.

Это я и сам вижу.

— Если честно, мэм…

— Заткнись! — А потом очень громко, сходя на оглушительный визг: — Сделай же что-нибудь!!!

Я срываю с себя сюртук, чтоб сподручней было добраться до нижней части тела ее сиятельства.

— Сейчас кончусь! — стонет она.

В этом случае ее муж меня убьет. Впрочем, он так и так может это сделать.

Одной рукой она вцепляется в мое ухо, другой — в диван, старая парча расползается под ногтями — и Боже правый, в этот момент нас в комнате становится уже трое. В потоке теплой жидкости некто появляется на свет. Я так понимаю, это человечек, но только до ужаса перепачканный кровью и чем-то наподобие воска, весь сморщенный, страшненький и скользкий. Я держу его в руках.



Вопли леди Шад прекращаются. В комнате повисает оглушительная тишина.

— Кто?

Ну как ей сказать, что она только что произвела на свет маленькое чудовище? Перевитая голубая веревочка скрывает пол существа.

— Не знаю. Мальчик? Нет, девочка. Да, девочка.

— Дайте ее мне! — стонет она, но это стон ликования.

Странное существо в моих руках уже сучит крохотными ручками и ножками, из сероватого становится красненьким и орет почти так же громко, как и его мать. Как все изменилось в считанные секунды!

— Бишоп, да вы плачете, — замечает леди Шад и тянется к малышке, которую мы только что произвели на свет.

К своему удивлению, я и правда плачу. Кажется, я забыл, как дышать, и почему-то очень плохо вижу. Мать и дитя, столовая с паутиной в углах, и потемневшими картинами на стенах — все куда-то падает, уплывает, а я совершенно не по-мужски грохаюсь в обморок.


— Бишоп? — Лорд Шад стоит на коленях рядом со мной. Он улыбается, хотя глаза у него подозрительно влажные, и держит в руке стакан бренди. — Извините меня за то, что бросил вас в такой затруднительной ситуации, — и сердечное спасибо вам за то, что благополучно приняли мою дочь. Леди Шад уже минут пятнадцать поет вам дифирамбы. Мы решили, что будет лучше, если вы поспите.

— Как малышка, — хриплю я, — с ней все хорошо? А леди Шад? Мне так неловко, что я заснул. Я был вконец измотан.

— Они обе в полном порядке, и все благодаря вам. Идемте выпьем за здоровье моей дочери. — Он треплет меня по плечу и уходит.

Комната преобразилась. Ранее я видел слегка обшарпанную столовую с грязноватыми выцветшими стенами, равнодушные, потемневшие от времени портреты на них. А теперь все кажется золотистым в свете лампы, и леди Шад сидит на диване с дочерью у груди, и ее мальчишки, преисполненные благоговения и обожания, рядом с ней. Сцена, достойная кисти лучшего портретиста. Незнакомая женщина, судя по недостатку зубов во рту, миссис Симпкинс, кудахчет над ними и требует, чтобы леди Шад выпила эля.

— О, мой акушер-спаситель! — Леди Шад протягивает мне руку и смеется над собственной шуткой. — Ой, зря я смеюсь, болит… ладно, не важно, что именно у меня болит, Бишоп. Посмотрите, какое чудесное дитя мы с вами произвели на свет.

— Простите, мэм, но, кажется, еще раньше участие в этом деле принял я, — вставляет Шад. — Так как мы ее назовем? Бишоп, как ваше имя?

— Генри, милорд. Родные зовут меня Гарри, но умоляю, не трудитесь…

— Гарри! Значит, она должна быть Гарриет, — авторитетно заявляет леди Шад. — Да, Бишоп, мы задолжали вам сюртук: боюсь, что ваш уже ни на что не годится.

Дитя, хоть до сих пор немного сморщенное и красное, вытерли начисто, и оно уже чуть меньше походит на гоблина. Меня охватывает чувство любви и гордости за нее, как будто это мой собственный ребенок, да и за леди Шад тоже — кажется, я уже наполовину влюблен в нее, несмотря на все неприглядные стороны нашего недавнего сотрудничества. И я гораздо больше чем наполовину влюблен во все семейство, если это, конечно, возможно. Теперь-то я понимаю, почему Шада (как легко и естественно называть его так!) настолько любят слуги. Этот человек принял меня в своем доме с теплотой и доверием, а теперь сидит, держа на коленях сыновей, и с обожанием смотрит на жену и новорожденную дочку.

Шад поднимает бокал, глядя на меня:

— Ваше здоровье, Бишоп. Жаль, что придется вам самому ехать в Лондон улаживать дела моей семьи, но по крайней мере в спешке нет нужды. Если Чарли обанкротился, то еще одна неделя погоды не сделает. А вот вам обязательно нужно присутствовать на крестинах тезки.

Мы чокаемся. Я твердо намерен сделать все возможное для семьи, которая теперь мне как родная.

Глава 2

Миссис Софи Уоллес

— Прости, дорогая, но тут либо ты, либо лошади.

Мы оба жмемся к перилам: судебные приставы, обливаясь потом, тащат мимо нас здоровенный буфет, который Чарли выбрал, но так и не оплатил. Буфет, кстати, являет собой настоящий шедевр мебельного искусства: инкрустация, позолота, витые ножки.

— По крайней мере так сказал человек моего дяди, тот, что внизу, — добавляет он и улыбается той самой улыбкой, которая до сих пор заставляет меня трепетать, — чуть кривоватой, обворожительной, печальной. Он ерошит светлые волосы. Мне приходится напомнить себе, что Чарли Фордему, моему покровителю, который в самом ближайшем будущем приобретет статус бывшего, всего-то двадцать лет, то есть он почти на десять лет моложе меня. Это первый его год в Лондоне, и он проявил себя восхитительным компаньоном. Уверена, теперь, когда Чарли попал в беду и позорно погряз в долгах, его семейство обязательно женит его на какой-нибудь богатенькой наследнице, и все.

А на мне он не женится никогда. Такие мужчины, как Чарли, не женятся на женщинах вроде меня.

Чарли бросает взгляд на буфет, который в этот самый момент намертво застрял, высунув витую ножку за кованые перила. Приставы тщетно толкают его и ругаются. Чарли рассеянно почесывает подбородок.

— Как думаешь, Софи, может, мне побриться?

— Если только они еще не забрали твои помазок и бритву.

Раздается громкий треск, свидетельствующий о том, что буфет сильно упал в цене, грохот — это ножка приземлилась на мраморный пол внизу — и проклятия приставов.

— Ну я же должен предстать перед семьей в лучшем виде…

— Чарли, твоя семья может подождать. Что будет со мной? Куда мне идти?

Он раздумывает над моим вопросом. Его-то самого отсылают в деревню — поостыть, подумать над своим поведением… Пока он не дорастет до совершеннолетия.

— Спросим у Бишопа.

— О, прошу тебя, не глупи. — Милый, славный Чарли, ты всегда думаешь о людях самое лучшее! — К тому же, Чарли, меня содержать дешевле, чем лошадей. Всем известно, как дорого сейчас обходятся конюшни в городе.

Он чешет подбородок. Щетина мерцает золотом, и я вдруг с болью осознаю, что больше никогда этого не увижу. Ну по меньшей мере именно эту щетину на этом лице.

— У тебя же очень много платьев, Софи, и шляпок, и перчаток, и что там еще бывает…

— Ну разумеется. Одеваться по моде — моя обязанность. Разве ты захотел бы ходить под руку с замарашкой? И я действительно нерасточительна: я ведь не просила у тебя собственный экипаж и выезд, правда ведь? — Тут я вцепляюсь в одного из приставов — он как раз спускается по лестнице с охапкой платьев: — Нет, погодите, кое-что из этого я покупала сама. Я сейчас покажу чеки. — Я роюсь в ридикюле.

— Не стоит, мисс, мы забираем их все.

— Миссис Уоллес, если позволите.

Пристав ухмыляется и идет дальше как ни в чем не бывало.

— Чарли, останови его! Он уносит мои платья!

Чарли снова обворожительно улыбается — эта его улыбочка позволяет ему выпутываться из многих щекотливых ситуаций.

— Любезный, разве так уж необходимо их забирать?

— Да, сэр, боюсь, что так.

Чарли огорчается до глубины души — Боже мой, разве он может кому-то не понравиться! Мне даже хочется поцеловать его в утешение.

— Мой дядя — очень славный малый, — виновато говорит Чарли.

— А я думала, ты говорил, что он старый скупой содомит.

— Ну и это тоже. Софи, как мой галстук?

Я начинаю его перевязывать. С моим знанием мужского туалета я могла бы сделать карьеру камердинера.

— О, Чарли, — я заправляю концы галстука ему под жилет, — мы же были так счастливы вместе, разве нет?

Он моргает.

— Ну да, конечно, ты роскошная женщина, Софи. Первоклассная.

Никогда еще он не подходил так близко к объяснению в любви — те нелепости, что он говорил в постели, я в расчет не беру. Его красивое лицо словно бы расплывается — это слезы затуманивают мой взгляд.

— Я буду скучать по тебе.

— Я тоже.

Я целую его — просто для того, чтобы увериться: он станет скучать по мне так сильно, как и должно. Чарли отвечает с обычным для него энтузиазмом.

— О Господи, Софи, они уже забрали кровать? — хрипло стонет он мне в ухо, задирая мои юбки.

Двое приставов со стульями в руках, проходя мимо нас, хмыкают. Один, уже спустившись, добавляет:

— Спальню почти всю вынесли, сэр, но кровать осталась.

Я отталкиваю руку Чарли.

— Они не могут забрать кровать, она моя!

— Разбирать ее будем часа два, мисс, но ее тоже нужно увезти, — отвечает пристав, с удовольствием разглядывая мои обнаженные щиколотки.

— Нет. Абсолютно исключено. Кровать с украшениями — моя, вот, у меня есть документы. — Я вырываюсь из объятий Чарли и иду вслед за приставами вниз. — Где мистер Бишоп? Мне нужно с ним поговорить.

Передняя загромождена мебелью, скульптурами, портьерами. Серебряный чайный сервиз и прекрасный китайский фарфор тоже здесь. Фарфор выбирала я, Чарли выбирал скульптуры, большинства которых представляют обнаженных женщин. В наших трех комнатах — столовая, гостиная и спальня на втором этаже — скопилось много вещей, а теперь мы теряем их все. Из деревни прибыл мистер Бишоп, чтобы проследить за вывозом мебели в уплату долга.

Я знаю мужчин — по крайней мере мне нравится так думать. Правда, если бы это было так, я бы не стала настолько доверять Чарли, я бы спросила его о содержимом его карманов, которые казались бездонными. Я должна была догадаться. Теперь я вижу, что виной всему глупость, точнее, два вида глупости: Чарли очень небрежно обращался с деньгами, а я — с собственным сердцем.

— Полагаю, вы миссис Уоллес?

Я поворачиваюсь и приседаю в реверансе:

— Сэр.

Мистер Бишоп, явившийся из-за одной из скульптур, возможно, чуть-чуть моложе меня, но, конечно, старше Чарли. У него тонкая кость, он худощав и носит очки в золотой оправе. Волосы у него заурядного каштанового цвета, глаза темно-серые, а костюм, кажется, чуточку великоват. Значит, вот он каков, доверенный слуга дядюшки-людоеда. Интересно, что из нашего разговора он слышал?

— Сэр, мне необходимое вами поговорить. Речь идет о моей кровати.

Гарри

Эта коварная соблазнительница опровергает все мои ожидания. Я-то думал увидеть крашеную в рыжий проститутку не первой свежести, хотя нет, я вообще надеялся ее не увидеть, чтобы она уже переметнулась к новому покровителю и тем самым избавила меня от возможности неприятной встречи. На самом же деле миссис Уоллес оказалась изящной молодой особой — разумеется, однако, старше мистера Чарли Фордема. У нее ярко-алые губы (подозреваю, что не только благодаря матушке-природе) и копна темных кудрей, собранных алой лентой. В данный момент ее глаза подозрительно влажные — чувствую, она намеревается апеллировать к лучшим качествам моей натуры или же, если принять во внимание ее первое заявление, к моим низменным инстинктам.

— Мэм, если ваши дела здесь закончены, может, я поймаю для вас извозчика?

— Нет, спасибо, извозчиков я не ем, — улыбается она. — Простите, мистер Бишоп. Это была ужасная шутка. Кровать, сэр. Она моя. У меня есть документы, подтверждающие это. — Держа тонкий палец между сложенными листами, дна сует мне под нос кипу шуршащих бумаг, с которых свисают кроваво-красные печати. — Вот, здесь написано. В этом параграфе завещания говорится, что покойный лорд Рэддинг оставляет кровать мне.

Я читаю соответствующий абзац. Она продолжает придерживать пальцем листок, и это придает моменту странный оттенок интимности. Ну конечно же. Старый развратник лорд Рэддинг отписал кровать со всеми принадлежностями своей любовнице. А ведь она моложе его… ну по меньшей мере на полвека.

— Это очень красивая кровать, — предельно искренне говорит она, складывая завещание. — Хотите взглянуть?

Я уверен — почти уверен, — что под этим предложением она не имеет в виду ничего дурного; кроме того, мне необходимо поговорить с ней, чтобы удостовериться, что юный мистер Фордем не давал ей никаких наивных обещаний.

— С большим удовольствием, мэм, — отвечаю я.

— О, сэр, капитель! — восклицает она и взлетает — не подберу другого слова, так быстра она и легка, — по мраморной лестнице. Приставы в этот момент сносят вниз массивные напольные часы. Она ловко уворачивается от этой громадины и хватает мистера Фордема за руку. — Пойдем, надо показать мистеру Бишопу мою кровать и решить, что с ней делать.

Мистер Фордем плетется за ней. Я покашливаю, чтобы привлечь его внимание, и шепчу, тяжело вздыхая:

— Сэр, мне представляется, что будет лучше, если я поговорю с миссис Уоллес наедине. Лорд Шаддерли должен быть уверен, что в дальнейшем она не станет предъявлять вам каких-то претензий.

Он кивает и отпускает ее руку. В этот момент она видится мне брошенной и одинокой, но уже в следующее мгновение миссис Уоллес исчезает за углом, сопровождаемая шорохом муслина.

Я иду за ней.

Я не верю ей ни на йоту.

Другой мебели, кроме кровати, в комнате уже не осталось — голый пол украшают только несколько клочков пыли да маленькая деталь туалета, подозреваю, забытая подвязка. Кровать действительно впечатляет: старинная, огромная, столбики с прихотливой резьбой из листьев и цветов потемнели от времени, полог — из темно-красного шелка. Кровать, созданная для греха.

Миссис Уоллес поднимается по ступенькам, необходимым, чтобы забраться на эту махину, и устраивается на темно-красном покрывале, выставив на мое обозрение лодыжки.

— Мистер Бишоп, вы только взгляните, какая красивая роспись на балдахине! — Она указывает пальцем наверх и похлопывает по кровати ладонью, словно приглашая меня прилечь рядом.

Я делаю шаг вперед и заглядываю под балдахин, мельком обозреваю изображение толстомясых богов и богинь. Они скачут и так и эдак, и крошечные облачка едва-едва прикрывают их богатые телеса, а вокруг порхают довольные толстые купидончики.

— Очень мило. А когда вы намерены вывезти кровать, миссис Уоллес?

Она опирается на один локоть.

— Говорят, на ней спала сама королева Елизавета.

— Вам придется спать на ней где-нибудь в другом месте, мэм.

Она накручивает локон на палец.

— К сожалению, в данный момент я не могу себе позволить вывезти эту кровать.

— Я так полагаю, следующий покровитель это исправит?

— Именно так. — Она улыбается, не то чтобы как-то бесстыдно, скорее так, как будто это для нее только бизнес, и все. Я так думаю. Мне не нравится мысль о том, что эта женщина может только по легкомыслию броситься в объятия того, кто больше предложит: слишком уж она мила и свежа.

— Если бы вы были моей сестрой… — начинаю я.

— Если бы я была вашей сестрой, сэр, вы выдали бы меня замуж за ровню, нет, за кого-то ниже себя по положению, и тогда у меня за всю жизнь не было бы ничего своего, тем более — такой кровати. — Она поглаживает покрывало — на этот раз так, как будто ласкает любимую собаку.

Я отступаю к окну и опираюсь на подоконник. Я хочу лишь одного — очутиться как можно дальше от нее и этой проклятой кровати.

— Да, мэм, у вас не было бы ничего, кроме чести, — говорю я.

— Легко говорить тем, кто может ее себе позволить, а для меня честь — слишком большая роскошь.

Интересно, какова история жизни этой женщины и что привело ее к нынешнему положению? Еще мне любопытно, что представляет собой мистер Уоллес и где он сейчас — если таковая личность вообще существует. Она не раскаивается, не прибегает к слезам и угрозам, она принимает удары судьбы стоически, по крайней мере внешне.

— Чарли мне очень нравился, — заявляет она, чем шокирует меня еще больше.

— Правда?

— О да. Знаете, мистер Бишоп, так бывает: знаешь, что человек тебе не пара, а все равно любишь его. Вы женаты, сэр?

— Нет, мэм. — Философский диспут с этой женщиной, пожалуй, последнее, что мне нужно. Или же она рассматривает меня как потенциального покровителя? — Я так понимаю, нам не стоит беспокоиться о возможных плачевных результатах этой связи?

— О, сэр! — На лице ее отражается потрясение. — Вы, сэр, о детях говорите? Плачевные результаты, нечего сказать.

Я игнорирую ее сарказм:

— Так будут они или нет?

Она с вызовом смотрит мне в глаза:

— Нет, сэр. Я об этом позаботилась.

— Мистер Фордем должен вам какие-то деньги?

— Нет, сэр. Он не должен мне ничего.

— Очень хорошо. Тогда, миссис Уоллес, вы заберете эту кровать, и, я надеюсь, в дальнейшем вы не будете иметь никаких дел с мистером Фордемом.

Она улыбается:

— Разумеется, сэр, но разве это не от мистера Фордема зависит? По-моему, через несколько месяцев он станет совершеннолетним.

— Хочется верить, что он образумится.

Она надувает губки и теребит локон:

— Не очень лестные слова, сэр. Но я женщина здравомыслящая, и что бы вы ни думали о моей профессии, у меня есть честь. Со мной ему будет лучше, чем с кем бы то ни было, к тому же в следующий раз я прослежу за его счетами.

— Миссис Уоллес, я не собираюсь вам льстить. Я получил указания удостовериться, что в будущем вы не станете предъявлять мистеру Фордему претензий финансового характера, короче говоря; что вы исчезнете из его жизни раз и навсегда. А что касается вашей чести, я думаю, общество на этот счет другого мнения, так что я рекомендовал бы вам, мэм, освоить другую профессию.



Эта комната с огромной кроватью и моей прелестной собеседницей вдруг становится, на мой вкус, чересчур мала. Мне здесь тесно.

— О, сэр, превосходная идея! — Она сияет улыбкой. — Знаете, мне всегда нравилась юриспруденция. Или, может быть, мне поступить на службу в один из самых престижных полков его величества? Военная форма мне очень пошла бы.

Естественно, ее фривольность призвана меня шокировать. Я должен был бы поклониться с видом оскорбленного достоинства и покинуть комнату. И уж точно мне не стоило бы воображать ее в черной судейской мантии, с открытой шейкой, в парике из конского волоса или, упаси Боже, в гвардейской форме, затянутую в узкие леггинсы как какая-нибудь бесстыжая лицедейка. Господи эта женщина просто невыносима — и, возможно, она гораздо искушеннее в своей профессии, чем мне сначала показалось.

— А возможно, продолжает она, — мне стоит вернуться на сцену? Когда-то я была довольно хороша.

«Хороша» — нет, я бы выбрал другое слово. Я откашливаюсь — звук получается оглушительно громким в тишине пустой комнаты.

— Довольно, миссис Уоллес. Могу я узнать, где пребывает мистер Уоллес?

Она приподнимает одну ножку на несколько дюймов — ткань платья скользит по лодыжке — и поправляет шелковую туфельку.

— Так как вам, очевидно, нужно это знать, сэр, то я скажу: покойный мистер Уоллес пребывает в аду, и я желаю вам поскорее очутиться там же.

В мгновение ока мы перешли от добродушных в принципе пререканий к неприкрытой враждебности. И последнее слово осталось за ней, и мы оба это знаем.

Я кланяюсь со всей любезностью, на какую способен. Проходя мимо, я улавливаю аромат ее духов, сладких, дурманящих, знойных — и наверняка дорогущих и еще не оплаченных, напоминаю я себе.

Мистер Фордем затаился на лестнице. Он тяжело вздыхает.

— Пойдемте, мистер Фордем, вам пора ехать. Я позову для вас извозчика. Ваши матушка и сестры ждут не дождутся вашего возвращения домой.

— А Софи? Бишоп, вы должны помочь ей с кроватью, она славная женщина.

— Да, разумеется. Миссис Уоллес больше не побеспокоит вас. — Я беру его под локоть.

Его губы дрожат.

— Но мне бы очень хотелось, чтобы она меня побеспокоила…

Я прикусываю язык, чтобы не сказать ему какую-нибудь колкость.

Мистер Фордем благополучно отбывает в экипаже. Проследив за этим, я спешу решить проблему несносной миссис Уоллес и ее кровати.

Глава 3

Гарри

Она восседает на огромной стопке аккуратно сложенных подушек и простыней. Кровать оголена до матраца.

— По просьбе мистера Фордема я нашел место, где вы можете пожить и на время разместить свою кровать. Повозка скоро прибудет.

— Это очень мило с вашей стороны. — Она поднимается и берется за матрац, на котором лежит еще и перина, с явным намерением его снять.

Я бросаюсь ей помочь.

— А могу я узнать, что это за место? — спрашивает она.

— В «Бишопс-отеле».

— «Бишопс-отель»? Он принадлежит вашей семье?

— Да, мэм.

Она смотрит на меня и саркастически улыбается:

— О, представляю, какие мысли бродят у вас в голове. Уверяю вас, я умею вести себя прилично. И как чудесно, что вы сможете повидать свое семейство!

Я с досадой понимаю, что все мои дурные предчувствия по этому поводу ясно отражаются у меня на лице.

— Ой, извините, я не хотела… — искренне говорит она, чем меня сильно удивляет.

Она развязывает веревку, которая фиксировала матрац, и аккуратно сматывает ее.

— А кучер на той повозке сильный?

Я фыркаю — она как-никак задела мое мужское достоинство.

— Могу заверить вас, я и сам достаточно силен, чтобы разобрать и погрузить вашу кровать, миссис Уоллес.

— Ах, ну разумеется. — Она подходит к окну и опирается на подоконник. — Тогда, прошу вас, поспешите. Вот здесь, — она указывает на ступеньки, — я еще храню инструменты, там вы найдете молоток и лом. Во всей конструкции, за исключением балдахина, нет ни одного гвоздя, ни одного болта. Кровать сделана на совесть.

Я обхожу кровать, мысленно проклиная свою заносчивость. Не уверен, что даже мой зять, здоровяк Томас Шиллинг, бывший боксер, гора мышц, или даже два Томаса Шиллинга, если бы таковые существовали, сумели бы разобрать эту махину разврата. Рядом с ней я как килька под боком у кита. Я с мрачным видом принимаюсь расстегивать сюртук.

Сколько еще мужчин расстегивали сюртуки (и не только) в присутствии миссис Уоллес и ее кровати?

Мне не приходится додумывать эту пренеприятную мысль, потому что прибывают Томас и его сын Ричард, тощий, как жердь, паренек, который сложением очень напоминает столбик кровати. Ричард завороженно таращится на миссис Уоллес. Она вознаграждает его ослепительной улыбкой.

— Ну что, за дело, дружок, — говорит ему Том. — Смотри в оба. Гарри, там уже закололи откормленного тельца, и все такое. Миссис Бишоп проветривает простыни, поставила всю кухню на уши. Тебя ждут не дождутся. Ага, кровать. Ну ладно. — Он неспешно обходит ее по кругу, как соперника на ринге.

— Отец, я думаю, надо начать с балдахина, — замечает Ричард.

— Одну минутку, джентльмены, — выступает вперед сияющая миссис Уоллес. — Если позволите. — Она взбегает по ступенькам и, встав на цыпочки, тянется к балдахину. — Мне пришлось предпринять некоторые меры предосторожности. Если не возражаете, поймайте то, что я буду сбрасывать.

Боже правый! Она сбрасывает вниз полдюжины шляпок, пару шалей и охапку чулок.

— Они забрали часть моих вещей, так что я позаботилась о том, чтобы сохранить оставшееся. Мистер Бишоп, пожалуйста, не помните цветы на этой шляпке.

— Дядя Гарри, а что нам теперь с этим делать? — спрашивает Ричард.

— Снять! — сердито говорю я, потому что он, дурачась, нацепил на себя шляпку миссис Уоллес. Чулки свисают с его плеч, как гирлянды, а на лице красуется дурацкая улыбка.

— Завернем в полог, а шляпки понесу я, — заявляет миссис Уоллес. Она стоит на одной ножке, как канатоходец, и, глядя на нас, смеется.

Я не удерживаюсь и улыбаюсь ей в ответ, так она очаровательна и хороша.

Но вперед неуклюже выкатывается Том и подает ей руку, помогая спуститься. Она сходит с помоста грациозно, как королева, а я стою и чувствую себя последним дураком, а почему — сам не знаю.

Итак, работа кипит. Балдахин, который, по сути, представляет собой огромную картину в деревянной раме, закреплен на перекладинах, которые, в свою очередь, держатся на столбиках. Мы спускаем его не без труда — он большой и громоздкий — и прислоняем к стене. Том открепляет перекладины, и мы с Ричардом бросаемся ему на помощь — и запутываемся в длинных полотнищах парчи. Мы выбираемся оттуда, чихая, и складываем полог под руководством миссис Уоллес.

Томас берется за молоток и лом, а миссис Уоллес бегает, и ловит деревянные клинья, и складывает их в одну из шляпок. Мы с Ричардом тем временем подхватываем детали кровати по мере их освобождения и сносим в сторону. Миссис Уоллес непринужденно расспрашивает Томаса о внуках и вгоняет Ричарда в краску вопросом о том, есть ли у него девушка. Меня она игнорирует, и я не знаю даже, рад я этому обстоятельству или, напротив, опечален. Однако в конце концов кровать превращается в груду парчи и деталей из резного дерева.

Мы сносим вниз первую партию, и тут выясняется еще одно пренеприятное обстоятельство. Томас поручил мальчугану подержать лошадь и пообещал ему за это шестипенсовик, и вокруг повозки собралась уже кучка зевак. Малыш лет шести, который с гордостью исполняет возложенную на него обязанность, пожалуй, может и не справиться с охраной повозки и ее содержимого.

Я предлагаю Ричарду взять это дело на себя и говорю, что сам помогу Томасу снести все вниз.

— Разумеется, нет, — заявляет Том. — Будет неправильно, если благородный человек станет носить тяжести и делать работу, за которую Ричарду вообще-то платят.

— Ой, правда?! — Миссис Уоллес треплет Ричарда, залившегося краской, по плечу. — Кто бы мог подумать, что он такой сильный!

Так что я остаюсь стоять на страже. Зеваки громко и не стесняясь в выражениях комментируют мое происхождение и личную жизнь.

— Не обращайте на них внимания, мистер Бишоп, — шепчет мне миссис Уоллес, уходя вместе с Томасом и Ричардом. — Они не имеют в виду ничего дурного.

Я не уверен в этом, хотя и подозреваю, что все эти оскорбления и грубости по своей сути, так сказать, самодостаточны и основываются не столько на моем внешнем виде (кстати сказать, весьма респектабельном), а только на страстном желании переплюнуть друг друга в остроумии и живости воображения. Я и сам под впечатлением от оригинальности и богатства их домыслов. Кроме того, я замечаю, что при появлении миссис Уоллес они все как один замолкают и снимают шляпы — лишь для того, чтобы после ее ухода возобновить свои нападки.

— Сэр, а как же мой шестипенсовик? Мне его все равно дадут? — ревниво интересуется малыш. Как будто оскорбления — это самая важная часть его работы, и он жалеет, что публика нашла для насмешек новый объект.

Я заверяю его, что денежку он получит всенепременно. За несколько ходок разобранную кровать погружают на повозку, и вот мы готовы к отбытию. Не успеваю я об этом подумать, как Томас уже подает миссис Уоллес руку и она легко и грациозно усаживается на сиденье, а мы с Ричардом — на запятках, свесив ноги вниз. Мы отправляемся в «Бишопс-отель», и я снимаю шляпу перед толпой зевак. В ответ раздается «ура», перемежаемое отборными ругательствами.

Софи

Выходит, этот мистер Бишоп имеет непосредственное отношение к «Бишопс-отелю»! Я удивлена, но, признаться не очень. Хотя он и выглядит как джентльмен, некоторые детали — специфический акцент, плохо подогнанный сюртук — выдают в нем слугу, и мои соседи раскусили его в мгновение ока. Да, образованный, хорошо воспитанный… слуга, вот кто он такой. Однако этот человек поднялся по скользкой социальной лестнице, опираясь только на собственный ум и талант, а это немаловажно. Неудивительно, что он нервничает в моем присутствии — не хочет связываться с женщиной дурной репутации.

Я очень подружилась с мистером Шиллингом (под сердитым взглядом мистера Бишопа) и даже немного пококетничала с Ричардом (чтобы увидеть, как мистер Бишоп сердится еще сильнее), но это было так просто, что я быстро потеряла к этому всякий интерес. Мне очень любопытно, почему мистер Бишоп не горит желанием воссоединиться со своей семьей — и мне вскорости предстоит это выяснить.

Я никогда не останавливалась в «Бишопс-отеле», потому что Чарли, его друзья и родные не посещают мест подобного рода: оно не модное, не элегантное и расположено вне фешенебельного центра города. Это небольшое убогое местечко, где коротают время мужчины, задолжавшие ростовщикам, торговцы снадобьями и вдовушки сомнительной репутации. И хотя я сама принадлежу к последним, я все-таки светская дама,»я ворочу нос от мест, подобных «Бишопс-отелю». По крайней мере раньше бы воротила, однако теперь мои обстоятельства изменились.

Мы въезжаем во внутренний двор, где стоит прибывший до нас экипаж, который спешно покидают пассажиры. Конюхи уже распрягают лошадей, и вокруг царит деловитая суетливость.

Улыбчивый человек цветущего вида, похоже, хозяин отеля, смотрит на часы с толстой золотой цепочкой и закладывает большие пальцы за борта жилета. Пассажиры разминают затекшие ноги, потягиваются и отряхивают помятые в пути шинели и юбки. Нескольких он приветствует, пожимая руку, и я отмечаю, что он делает это как равный. Он являет собой постаревший портрет мистера Гарри Бишопа, только более веселый и дружелюбный. Хозяин отеля придерживает дверь и, поклонившись, провожает пассажиров во внутрь.

И тут появляется смуглая, броская женщина в сапфирово-синем платье и дорогой кашемировой шали и кидается к нашей повозке.

— Гарри! Боже мой, ты совсем про нас забыл. Давай же, проходи.

К моему большому изумлению, она стискивает Бишопа в объятиях и смачно целует в щеку. Он вырывается, как мальчишка:

— Мэм! Ну не при всех же!

Как приятно видеть мистера Бишопа снизошедшим до обычных человеческих эмоций! Женщина направляется ко мне. В этот момент Томас Шиллинг как раз помогает мне спуститься.

— Миссис Уоллес, добро пожаловать в «Бишопс-отель»! — восклицает она.

Я приседаю в реверансе и бормочу приветствие.

Миссис Бишоп достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто я есть на самом деле. Она знает, чем я зарабатываю на жизнь, знает, сколько стоит моя шляпка и, весьма вероятно, знает даже, что Чарли меня бросил. Она приветлива, но в то же время осторожна, и ее проницательный взгляд явно говорит о том, что она не до конца доверяет мне.

Она переключается на содержимое повозки:

— Кровать! Огромная, ух, старинная… Том, Ричард, я настаиваю, чтобы вы собрали ее для леди.

Я хотела было сказать, что в этом нет никакой необходимости, но тут в разговор вмешивается мистер Бишоп-младший и начинает протестовать так, что я вынуждена в пику ему согласиться и поблагодарить ее за доброту.

— Нам с вами нужно выпить чаю, миссис Уоллес, — заявляет миссис Бишоп и ведет меня в гостиницу.

Мы идем по коридорам, сворачиваем несколько раз, поднимаемся по лестнице, снова идем по коридору, спускаемся и попадаем в уютную гостиную. Я вижу забытое на диване шитье и брошенную на стол газету и понимаю, что это, должно быть, частные покои семейства Бишоп.

Миссис Бишоп вызывает горничную и велит ей принести чашки и блюдца, но чай заваривает сама — берет заварочник с каминной полки, снимает чайник с огня. Горничная появляется и исчезает, чай уже дымится в чашках, и миссис Бишоп со вздохом откидывается в кресле — занятая женщина, которая наслаждается возможностью посидеть спокойно и посплетничать.

Правда, сплетничать миссис Бишоп не спешит — она переходит прямо к делу:

— Я знаю, кто вы, миссис Уоллес. Я имею некоторое пристрастие к скандальным газетам. Не могу сказать, что мне очень приятно ваше присутствие под крышей моего дома, однако на этом настоял Гарри.

— Не извольте беспокоиться, мэм. Это временная мера — до тех пор, пока я не найду другую работу. — Она иронично изгибает брови, и я продолжаю: — Я собираюсь вернуться в театральную труппу моего отца.

Она добродушно посмеивается:

— Что ж, очень хорошо. Только прошу вас, не разбивайте сердце моему сыну.

Разбить сердце мистеру Бишопу? Не уверена, что у него вообще оно есть.

— Его сердце в полной безопасности, — отвечаю я.

«Помимо всего прочего, он просто не может себе позволить меня содержать».

— Только не говорите, что не видите, какие взгляды он на вас бросает. Еще чаю, миссис Уоллес?

— Уверяю вас, вы заблуждаетесь, миссис Бишоп.

Она качает головой:

— Уж кого-кого, а сына своего я знаю. Однако полагаю, что пути ваши больше не пересекутся. А вот и мистер Бишоп.

И правда, в гостиную входит мистер Бишоп-старший. Он кланяется мне и с чувством целует жену.

— Миссис Уоллес, моя жена ваша большая поклонница. Она недавно прочла в газете о вашей шляпке и всех на уши поставила в поисках такой же отделки для своей.

Миссис Бишоп хмурится, однако наливает мужу чашку чаю.

— Я интересуюсь модой, дорогой, как и любая женщина.

— Я уговорил Гарри остаться на ночь, — говорит ее муж. Он переливает чай в блюдце и дует на него, чтобы остудить.

Распахивается дверь.

— Гарри, дорогой, а мы только что говорили, что ты выглядишь уставшим. И похудел изрядно. Ты нормально питаешься?

Входит Гарри. Судя по всему, он не ожидал меня здесь увидеть.

— Разумеется, мэм, — отвечает он матери.

— Сегодня у тебя будет прекрасный ужин, мы об этом позаботились, — восклицает миссис Бишоп. — Мы готовим пудинг с изюмом — в детстве это было его любимое блюдо, миссис Уоллес. Он вынимал все изюминки и аккуратно складывал на краю тарелки, оставлял напоследок, так они ему нравились.

— Несколько лет назад я с огромным трудом избавился от этой привычки, — говорит Гарри, и сперва мне кажется, что он абсолютно серьезен. Но нет.

Как это ни странно, в его глазах горит веселый огонек.

Но миссис Бишоп не останавливается на достигнутом. У нее есть я, подневольная слушательница, и хоть она и предупреждала меня насчет своего сына, она не может удержаться, чтобы не похвастаться им.

— Гарри, дорогой мой, принеси, пожалуйста, карандашный рисунок. — Она поворачивается ко мне: — Когда Гарри был совсем крошкой, у нас останавливался один художник и любезно нарисовал наших детей.

— Вместо того чтобы заплатить по счету, как положено, — добавляет Бишоп-старший, наклоняясь к камину, чтобы зажечь глиняную трубку.

— Нет, ну вечно он о своем! — восклицает миссис Бишоп. — Прошло уже больше двадцати лет, а он до сих пор жалуется. Но я бы не продала этот рисунок за все золото мира.

Гарри протягивает мне рисунок в рамке. Это очаровательный карандашный набросок группки малышей. Они сгрудились все вместе — калейдоскоп пухлых щечек, кудряшек и озорных глазенок.

— Никогда не видела более красивого ребенка, чем наш Гарри, — с гордостью заявляет его любящая мать.

Гарри выразительно закатывает глаза.

— Какие чудесные дети. А где тут он, мэм?

— О, да это же очевидно! — Миссис Бишоп склоняется надо мной и тычет пальцем в стекло: — Вот он!

— Ага, вот как. — А я-то думала, что это девочка длинные локоны и рубашка. — А другие, мэм? Что с ними?

Миссис Бишоп счастлива засыпать меня историями о брате и сестрах Гарри, правда, я и сама с удовольствием выслушиваю анекдоты и славословия. Я узнаю, что брат Гарри служит во флоте, одна сестра — экономка, другая замужем, за лавочником и живет в Бристоле, а третья вышла за мистера Шиллинга, носильщика, и у них четверо детей, один из которых — юный Ричард.

— Вы же поужинаете с нами, мэм? — спрашивает мистер Бишоп, когда миссис Бишоп замолкает, чтобы перевести дыхание.

На лице Гарри отражается ужас.

— Очень любезно с вашей стороны предложить мне это, сэр, но я не могу вам мешать. Я уверена, что вам хочется заполучить сына в свое полное распоряжение. Так что прошу меня извинить.

— Мы пришлем вам обед в комнату, — говорит миссис Бишоп. — Вам нельзя ужинать в общей зале, так не подобает.

Гарри

Боже правый, кто бы мог подумать, что шлюху будут принимать у нас как светскую даму! И все же мой отец, который все это время глаз не сводил с ее щиколоток — да, надо признать, очень красивых щиколоток, — только и твердит о том, как вежлива эта молодая леди и что у нее манеры как у лучших людей королевства. Понятия не имею, как он пришел к такому выводу. Опыт подсказывает мне, что чем более высокое положение занимает человек в обществе, тем хуже его Манеры, особенно это проявляется в быту.

Мать восторженно трещит о том, какие прелестные у нее платье, шляпка и что, возможно, ее присутствие сделает «Бишопс-отель» популярным.

— Но, Гарри, держи себя в руках, — замечает она, — ты не можешь в нее влюбиться. Она не чета таким, как мы, она гораздо выше нас.

— Не волнуйся, мам. Я не могу ее себе позволить.

— Какие ужасные вещи ты говоришь! — морщится мама. — Чудовищно! Ты меня шокируешь.

— Это та самая леди, про которую пишут в газетах? — интересуется наш официант, который в данный момент стоит у буфета и ковыряется в зубах.

— Выпрямись и займись своим делом, — наставляю я его. — Да, у нее дурная репутация, но ее бывший покровитель, увы, не смог обеспечить ее иным жильем.

— Но мы же не собираемся брать с нее денег, — говорит отец. — Может, если в газетах напишут, что она здесь…

— Абсолютно исключено! — протестую я.

Мать хмурится:

— Не думаю, что это уместно, мистер Бишоп. Ясно ведь, что у бедняжки разбито сердце.

— Кому это ясно, мэм?

— Ох, перестань! — Мать замахивается на меня салфеткой. — Она очень смелая девушка, но вам, мужчинам, не понять, как умеет страдать женское сердце.

У моего отца случается отрыжка. Я борюсь с искушением повторить этот звук.

— Пап, хочешь, я посмотрю счета? — Я извлекаю волосок из подливки в моей тарелке.

Отец так и светится:

— Ты сделаешь это, мой мальчик? А то у меня возникли кое-какие проблемки…

О нет! Во что я ввязываюсь? Ведь я не понаслышке знаю, какого рода «проблемки» бывают у моего отца с гроссбухами.

* * *

Несколько часов спустя цифры уже пляшут у меня перед глазами, расплываются и таинственным образом скачут из столбца в столбец. Я снимаю очки и тру глаза.

— Пап, тут сам черт ногу сломит.

— Боже правый, неужели дела настолько плохи? Она ж с меня шкуру спустит. — Отец вновь закуривает трубку и опирается локтями на кухонный стол. У очага на теплых плитах спит поваренок, и несколько кошек уютно устроились подле него.

— Тогда пусть мама сама ведет бухгалтерию.

— Нет, я так не могу.

Я не спорю. Я по опыту знаю, что это дело безнадежное.

— Думаю, что кухарка заказывает больше масла, чем нужно, и продает излишек. В прошлом месяце они купили его столько, что можно было бы сплавить этот отель по маслу до самой Темзы, а в кухне все равно его кот наплакал. Тебе нужны счеты, пап. Ты до сих пор делаешь ошибки в сложении и вычитании.

— Мне, сынок, вполне достаточной десяти пальцев. Мой папаша прекрасно обходился только ими.

— У него не было большого пальца на одной руке.

— Что правда, то правда. — Отец кивает сквозь облако дыма.

Я дую на свежие чернила в гроссбухе, чтобы они поскорее высохли. Некоторые из проблем я решил, но я точно знаю, что стоит за бухгалтерию взяться отцу, как там снова воцарится математический хаос.

Над нашими головами звякает колокольчик.

— Это из шестнадцатой комнаты, — говорит отец, не глядя на ряд колокольчиков. Он узнает каждый из них по звуку, точно так же, как другие различают голоса. — Миссис Уоллес что-то понадобилось.

— Я схожу.

Мне не нужна свеча — я могу пройти по этим коридорами лестницам с закрытыми глазами, ведь я знаю их с детства. В гостинице уже все стихло, и я недоумеваю, что могло понадобиться миссис Уоллес в такой поздний час. Впрочем, вполне возможно, в ее жизни в это время балы и развлечения только начинаются.

Я стучу в дверь. Она открывается со скрипом, и на пороге стоит миссис Уоллес. Лицо ее подсвечено огоньком свечи.

— О, мистер Бишоп…

— Вы ожидали увидеть кого-то другого, мэм?

— Я надеялась, что придет служанка, хотя не важно, я и сама справлюсь.

В моей голове проносятся непристойные мысли о корсетах, чулках и прочих женских секретах.

— Не забивайте голову. Лучше входите, выпьем вина.

— Ну, я… — Вряд ли я могу сослаться на то, что «Бишопс-отель» — респектабельное заведение, ибо таковым он никогда не был, а теперь и подавно.

— Входите! — Она улыбается и тянет меня за рукав. — Попробуем начать знакомство заново, мистер Бишоп. Хочу, чтобы вы поняли: я не настолько ужасное создание, как вы обо мне подумали.

— Я такого никогда не говорил.

— Это и не нужно было говорить.

Она открывает дверь пошире, и я вхожу в ее спальню. В полумраке кровать кажется еще огромнее.

Перед камином стоит небольшой стол с остатками трапезы и полупустой бутылкой вина. Огонь почти погас, и только угли тлеют красным.

— Но у вас только один бокал, — говорю я. — Я принесу…

— Ах, чепуха. Выпьем из одного. Вот, я буду пить с этой стороны, а вы с другой. — Она наполняет бокал. — Ваше здоровье, сэр.

Она делает глоток и протягивает бокал мне. Я борюсь с искушением коснуться губами того места, где еще остался след ее губ.

— Мистер и миссис Бишоп очень милы, — замечает она.

— Что?! — восклицаю я. У меня перед глазами проносятся образы того, как мой отец хлебает чай из блюдца, а мать трещит без умолку, припоминая смешные случаи из моего детства, отчего я прихожу в жуткое смущение.

Она улыбается:

— О, я понимаю, вы не хотели меня сюда привозить, но нищие не выбирают, правда ведь? Если бы я заранее знала о планах семьи Чарли, то позаботилась бы о том, чтобы не попасть в такое затруднительное положение. Вот что, мистер Бишоп, я продам одно из платьев и верну вам долг.

— Уверяю вас, мой хозяин может…

— Я же знаю, что у Чарли нет ни гроша.

— Я настаиваю. Вы ничего мне не должны, мэм.

— Спасибо. — Она кивает. — Пудинг с изюмом пришелся мне по вкусу.

— О да, очень вкусный. — Мне не по себе, да еще и язык начинает заплетаться. — Что ж, спасибо за вино, миссис Уоллес. Завтра я выезжаю рано, так что мне надо… надо…

— Мистер Бишоп, вы очки снимаете когда-нибудь?

— Только в постели.

Она улыбается, приподнимается на цыпочки и… снимает мои очки.

Глава 4

Гарри

О откровение! О Господи, если бы я только знал… Восторги минувшей ночи оставили далеко позади самые дикие, самые чувственные мои фантазии. Красота ее тела, изысканный аромат кожи, нежность прикосновений рук и губ… Я сражен, я потрясен! Теперь я понимаю, о чем все эти стихи, вся эта музыка (за исключением грубых уличных баллад, хотя я и к ним теперь подхожу с новым пониманием)! О богиня! Прелестное, божественное создание!

Софи

Я впервые задумываюсь о том, что мистер Бишоп не так уж плох…

Глава 5

Софи

Новая профессия. Слова Бишопа эхом отдаются у меня в голове. Я не могу податься в клуб и там за рюмочкой бренди и партией в покер признаться друзьям, что мне нужно новое место, эдакая синекура для джентльмена, где не нужно будет ни торговать, ни прилагать физических усилий. Возможности женщины, тем более женщины невысокого происхождения и с испорченной репутацией, катастрофически ограниченны. Взяв ссуду в банке, я могла бы открыть магазин, при некоторой удаче могла бы сменить имя, сфабриковать кое-какие рекомендации и подать себя как служанку с хорошим образованием. Мои опыт брака таков, что я категорически не желаю его повторить, даже если бы нашелся джентльмен, который предложил бы мне руку и сердце. Однако все вышеперечисленные профессии закрыты для женщины в моем положении. Впрочем, всегда остается театр!

Все утро я прячусь в спальне, избегая проницательных глаз миссис Бишоп. Она, несомненно, уже знает, что я всю ночь прелюбодействовала с ее сыном (на самом деле я боюсь, что она станет меня за это благодарить). А потом я отправляюсь с визитом в фешенебельную часть города.

Самое время спросить совета у старой подруги.


— Миссис Уоллес? — Брови дворецкого показывают настоящий балет: тут вам и презрение, и удивление, и тонкий намек, выраженные одним движением. Как досадно, что он читает «желтые» газеты — нужно будет сказать графине, что ее слуги сидят без дела.

— Ее сиятельство дома? — Я заглядываю за его спину, пытаясь рассмотреть сияющий позолотой и отделанный мрамором холл дома графа Дэхолта. Интересно, случится ли мне пройти по нему или меня так и не пустят дальше порога?

— Нет, мэм.

— Тогда будьте любезны, узнайте, дома ли она для миссис Уоллес, урожденной Софи Марсден.

— Софи Марсден, — повторяет он.

Я топаю ногой:

— Прощу вас. Мы вместе учились в школе. Ах, сколько прелюбопытных историй я могла бы рассказать о том времени…

Дворецкий явно встревожен, но он приоткрывает дверь чуть шире, и я вхожу в мраморный холл.

— Пожалуйста, подождите здесь, миссис Уоллес.

Я остаюсь стоять в прихожей, размером напоминающей приличную церковь. Мраморные колонны тянутся к расписанному потолку. Против него балдахин моей кровати кажется скромным. Повсюду сверкает золото, от души веселятся херувимчики, и лакей стоит на страже — пройти дальше он мне не даст точно, хоть у него и нет пламенеющего меча.

Я слышу звук неторопливых шагов, многократно отраженный гулкими коридорами, и ко мне подплывает дворецкий, преисполненный осознанием собственного величий.

— Ее сиятельство примет вас… мэм. — Он выдерживает совсем крошечную паузу — удивительно, как можно вместить столько неодобрения и презрения в такой краткий отрезок времени.

Я вознаграждаю улыбкой его и лакея, и тот медленно заливается румянцем, который по цвету дивно гармонирует с его ливреей. Я следую за дворецким. Мы поднимаемся по мраморной лестнице, проходим мимо портретов важных леди и джентльменов в париках, а на втором этаже — по роскошной галерее. Дворецкий открывает дверки, провожает меня в комнату, отделанную по последнему слову моды: здесь царит сдержанность классического стиля, из высоких окон льется свет. Ко мне тут же бросается стайка маленьких собачек — очень несдержанно и в совершенно не классическом стиле, громко тявкая и виляя хвостами. Их владелица восседает на диване и с удивлением разглядывает меня.

— Софи, это и вправду ты? — говорит она.

Это Клер, графиня Дэхолт. Она чуть поправилась с тех пор, как я видела её последний раз высовывающейся из окна спальни в школе мисс Льюишем пятнадцать лет назад. Она щелкает пальцем, и собачки бегут к ней Клер всегда любила, чтобы другие выполняли ее требования по щелчку пальцев.

— Дворецкий сказал, что ты явилась шантажировать меня, — добавляет она. Один из спаниелей запрыгивает на колени.

Я делаю реверанс. Голос Клер звучит не очень-то дружелюбно, но она впустила меня в свой дом, а это хороший знак. Думаю, что насчет шантажа она шутит, хотя не стану утверждать наверняка. Рядом с ней сидит леди, одетая поскромнее, и сердито хмурится.

— Как поживаешь, Клер? — спрашиваю я и сама дивлюсь: неужели мне и впрямь трудно называть ее по имени? — Выглядишь чудесно.

Тут до меня доходит, что вторая леди — это Лиззи, которая некогда клялась мне в вечной дружбе, однако сейчас смотрит волком.

— Кто бы мог подумать, что ты станешь так популярна! — продолжает Клер.

«Недостаточно популярна, точнее, чуть более популярна, чем нужно, чтобы получить приглашение на суаре ее сиятельства», думаю я, но держу язык за зубами. Клер продолжает разглядывать меня, а я — ее. Определенно я чуть лучше одета, но у нее есть некоторые преимущества, такие как крыша над головой, муж и титул.

— Выпьем чаю, — говорит Клер. — Проходи, садись. Не обращай внимания на собак, они рычат только для виду. Итак, рассказывай, чем ты намерена меня шантажировать? Лиззи, в чем дело?

— Прошу прощений. — Лиззи встает, проходит мимо меня и покидает комнату, громко хлопнув дверью.

Отлично.

— Полагаю, она до сих пор дуется на тебя за то, что ты не написала нам о своей первой брачной ночи. Мы очень надеялись.

— Правда? — Я хихикаю. — Надо же, а капитан и не знал, на что подписывается. Имела место весьма забавная сцена, и он пришел в скверное расположение духа, когда я засмеялась, и напился.

Клер берется за чайник.

— Ох, а мне пришлось объяснять Дэхолту, что делать. Очевидно, его матушка дала ему очень странный совет насчет того, как наверняка зачать сына.

— Да? А что за совет?

— Ну, речь шла о припарке ему на… Ладно, Софи, ты же не собираешься и в самом деле шантажировать меня?

— Господи, конечно, нет! — Я принимаю чашку из ее рук. — Я это сказала, только чтобы дворецкий впустил меня.

— Ну я, конечно, очень рада тебя видеть, однако почему ты пришла только сейчас? Столько лет прошло… пятнадцать? Да, пятнадцать…

Я делаю глоток, обдумывая ответ. Я могла бы сослаться на то, что мы когда-то поклялись в вечной дружбе, но рано или поздно пришлось бы признать, что у моего визита есть весьма меркантильные или по меньшей мере приземленные причины. Кроме того, ни Клер, ни Лиззи не искали встречи со мной ранее, хотя Клер занимала столь высокое положение в обществе, что могла якшаться с кем угодно вне зависимости от репутации. Лиззи, насколько я помню, замужем за каким-то священником и поэтому, возможно, больше озабочена внешними приличиями.

И я решаю перейти прямо к делу:

— Я ищу покровительства вашего сиятельства.

— Моего покровительства? Зачем? Я думала, ты неплохо обходишься… м-м… покровительством мужчин. Даже Дэхолт сказал, что не мог бы позволить себе тебя содержать. Нет, конечно, я бы ему не дала — я слежу за тем, чтобы он занимался домом.

Мне вовсе не хочется рассказывать ей про Бишопа и про то, что его слова не дают мне покоя. Клер, вне всяких сомнений, знает про нас с Чарли, потому что нас нередко видели вместе в разных фешенебельных местах и в газетах писали о «широко известной миссис У. и юном мистере Ф.»

— Понимаешь, Клер, дело в том, что мои лучшие дни миновали, а так как вопрос о замужестве не стоит, то мне нужно искать другую работу.

— Ага. — Она воодушевленно улыбается. Я вспоминаю, что она всегда любила строить планы — это же она организовала мой побег. Она делает знак лакею, который стоит у двери.

На миг меня пронзает страх: неужели она хочет вышвырнуть меня из дома?! Но нет.

— Питер, пожалуйста, спросите у миссис Баглглос, не желает ли она к нам присоединиться. И принесите с кухни лук.

— Как его приготовить, миледи?

— Просто нарезать. И горячей воды принесите, нам нужен еще чай.

Она что, свихнулась?

— Ты должна раскаяться, — заявляет она, когда лакей уходит, — а Лиззи сделает все остальное.

— Но я не чувствую раскаяния! Почему-то Чарли никто не предлагал раскаяться, а я должна о чем-то сожалеть? Слушай, а Баглглос — это новая фамилия Лиззи? Смешная какая, и она явно не благоволит ко мне, так что я лучше не буду ее трогать.

Клер поглаживает спаниеля, который, забравшись ей на колени, не сводит с нее влюбленных глаз.

— Лиззи овдовела и теперь служит у меня секретарем. Она проявляет изрядное рвение, помогая благородным дамам, которые попали в затруднительное положение, — она же сама такая.

— Ну, не думаю, что у меня подходящий случай, говорю я с сомнением, — я ведь не благородная Дама. Мне, наверное, лучше податься к отцу и выклянчить роль в его труппе.

— Как хочешь, — пожимает плечами Клер, ясно давая понять, что ждет, что я сделаю все, что мне скажут. — Однако немного раскаяния в своей порочной жизни — и Лиззи станет гораздо сговорчивей. Она такая поборница добродетели… Тебе лучше начать представление.

— Очень хорошо, я ведь актриса! А зачем тебе лук?

Она бросает на меня пристальный взгляд, словно бы спрашивая: «Давно ли ты выходила на сцену, Софи?»

Как ни странно, от дальнейшего представления я получаю удовольствие. Единственный минус в том, что Клер залила меня розовой водой с ног до головы, чтобы скрыть запах лука, а собаки принялись громко чихать.

Когда Лиззи входит в гостиную, я полулежу на диване, а Клер суетится рядом и сует мне под нос флакон нюхательной соли.

— Боже, она не в себе! — восклицает Клер.

— Ах, какой же я была порочной, распущенной! — заливаюсь я «луковыми» слезами.

Собаки, кажется, решили, что розовая вода испортила все удовольствие от мягкого дивана, и бегут к Лиззи, чтобы выяснить, как пахнет она.

— Это еще что такое? — с подозрением спрашивает Лиззи.

— Лиззи, ты и сама прекрасно понимаешь, о чем мы говорили, — замечает Клер.

— Да?

Я украдкой бросаю взгляд на Лиззи. Она стоит почти так же далеко, как лакей. Она скрестила руки на груди, и на лице ее выражение недоумения. Что ж, могло быть хуже.

— Как мне вернуть потерянную честь?! — рыдаю я. — Ведь это невозможно!

— Лиззи, мы должны ей помочь, — заявляет Клер.

— Да, но… — Лиззи приближается, сопровождаемая собаками. — Софи, дорогая моя, мне жаль, что ты в таком положении. И что это мы подтолкнули тебя на путь падения, когда в юности помогли тебе бежать. — Собака чихает, а вслед за ней и Лиззи. — Фу! Откройте окно! Ты ведь плачешь от лука.

Я откладываю зловонный овощ и сморкаюсь.

— Нам никогда не удавалось обвести тебя вокруг пальца, Лиззи. Боюсь, я в самом деле не чувствую раскаяния, но я не хочу больше быть куртизанкой. Я для этого слишком стара.

Лиззи подходит к письменному столу и достает увесистый томик в кожаном переплете, распухший от вложенных в него листочков и закладок-ленточек. Они с Клер склоняются над книгой.

— Что думаешь насчет этого? Нет, не пойдет. Софи слишком хорошенькая, а у его светлости блудливый взгляд.

— О чем вы говорите?

Как это на них похоже! Типичная сцена: Клер и Лиззи обсуждают мою судьбу поверх моей головы.

— Ты умеешь шить? — спрашивает Лиззи. — Любишь детей?

— Да, конечно, умею, Льюишем учила нас. А детей — нет, не люблю.

На меня устремлены два ледяных взгляда. Я понимаю с запозданием, что это было чересчур смелое заявление в обществе двух гордых матерей.

— Но я встречала детишек, которые мне очень нравились, — примирительно добавляю я. — Вы же понимаете, в моих кругах дети рассматриваются как нежелательное явление, и их редко встретишь.

— Как ужасно, — говорит Лиззи.

— Ну вы же не предлагаете мне стать гувернанткой! — Я от души смеюсь, хоть глаза у меня до сих пор слезятся от лука.

— Ты после школы прочла хоть одну книжку? — уточняет Лиззи.

— О, и не одну. Куртизанкам часто приходится коротать часы ожидания.

— Пожалуйста, избавь нас от этих деталей, — кривится Лиззи. Она вновь оседлала любимого конька.

— У тебя всегда был очень красивый почерк, — одобрительно вставляет Клер. — Ты пела, и на фортепьяно ты играла хорошо.

— Я до сих пор пою.

Хоть и не те песенки, которые могли бы прозвучать в гостиной графини Дэхолт.

— Если ты устроишься гувернанткой, тебе понадобятся хорошие скромные платья. — Лиззи с отвращением разглядывает мое самое целомудренное дневное платье. — И придется прикрывать грудь. Ну хотя бы одно хорошее платье, — конечно, не такое, как это, оно слишком открытое, — на случай, если тебя пригласят отобедать с семьей. Ты должна выглядеть респектабельно, Софи.

— И еще мне кажется, что будет лучше, если она воспользуется девичьей фамилией, а ты как думаешь, Лиззи? — спрашивает Клер.

— Но я же была замужем! Бог свидетель, у меня нет никакого желания чтить фамилию покойного (и неоплаканного) капитана Уоллеса, но мне кажется, что вот так взять и вычеркнуть его из жизни несправедливо.

— Это не совсем честно, но… — начинает Лиззи.

— Тебе лучше представиться вдовой, — добавляет Клер.

— Но я и есть вдова! По крайней мере я так думаю.

— Ага! — Клер вытаскивает письмо, лежавшее между страницами. — Вот это нам подойдет. Лорд Шаддерли ищет леди, которая сопровождала бы его подопечную на ассамблеи и другие мероприятия и учила ее музыке. Леди Шаддерли, насколько я помню, занимается детьми и не интересуется светской жизнью.

Лиззи хмурится:

— А разве виконт не родственник этого… э-э… мистера Фордема?

— Ай, не бери в голову, у них очень дальнее родство, — говорит Клер. — Я полагаю, что это Бирсфорд, глава семейства, велел Фордему бросить тебя. Так, в общем, они ищут не гувернантку, а скорее компаньонку. Мне кажется, это будет прекрасно. Они живут в Норфолке.

— Я не уверена…

Звучит ужасно. Некий виконт жаждет продвинуть свою незаконную дочь повыше по социальной лестнице, его жена страшно этим недовольна, потому что считает, что он должен все внимание уделять их родным детям, и долгие часы за деревенскими развлечениями…

— Решено, — объявляет Клер. — Я напишу им письмо и представлю тебя, Софи. Давайте выпьем за успех Софи.

Мы с Лиззи, которая, кажется, немного смягчилась, обмениваемся выразительными взглядами. Хоть и прошло пятнадцать лет, а все осталось по-прежнему: Клер до сих пор указывает нам, что делать, Лиззи наша совесть, а я… я даже не знаю точно, чего хочу. Я счастлива вновь быть со своими дорогими подругами, но мне не по себе от мысли о том, что придется жить в глуши (коровы! грязь!) и строить из себя образец добродетели.

Глава 6

Софи

Покинув дом графини, я ловлю извозчика и велю ему ехать в театр, где в последнее время дает представления труппа моего отца. На Пасху они, играли пантомиму — не самое успешное мероприятие, надо признать. Это ветхий театрик в том же захудалом районе, что и «Бишопс-отель». Он носит звучное имя Королевский театр, но, кроме имени, в нем нет ничего благородного. Вульгарность, да и только.

— О да, мэм, пару недель назад, как съехали, — сообщает мне привратник. Он вынимает изо рта трубку и помешивает табак огрызком карандаша.

Я ослепительно улыбаюсь ему, а про себя кляну своего недальновидного папашу, который не удосужился черкнуть мне пару слов. С другой стороны, я и сама не навещала его полгода — не хотела, чтобы Чарли положил глаз на какую-нибудь другую актрису.

— А мистер Словен на месте, он арендовал театр на все лето. — Привратник снова сжимает трубку желтыми зубами и выпускает облачко едкого дыма.

Джейк Словен! Управляющий среди актрис известен тем, что добавил к обычному составу труппы еще шесть вакантных мест, а прослушивания проводит в горизонтальном положении.

— Боже правый, в самом деле? Пожалуйста, передайте мистеру Словену мои наилучшие пожелания.

— Не так быстро, — рокочет Джейк Словен, появляясь из-за спины привратника. На его груди салфетка в жирных пятнах: еда — это его второй интерес в жизни. — Софи Уоллес, дорогая моя! Я слышал, твой юнец тебя бросил.

— Мистер Словен, мне жаль, но…

Дверь открывается шире, и Словен втаскивает меня внутрь.

Неспешно оглядев мой бюст, Словен хватает меня за зад и трется о меня всем телом.

— Нет-нет, дорогая, ты обязана мне почитать. Всего за пару дней до своего отъезда из города твой отец сказал, мне: «Непременно посмотри мою малышку Софи. Никто другой так не поет и не танцует, как она, а какой у нее голос! Она может прошептать слово на сцене — и галёрка будет рыдать!»

— Прелестно! — Я ловко уворачиваюсь от толстой руки, которая ложится мне на талию, но тут же другая пытается схватить меня.

— А как насчет поцеловать старого друга? Я ведь тебе почти что второй папочка.

Это утверждение настолько нелепо, что я немею от удивления.

— Сэр, а вы не знаете, куда направлялся мой отец? — спрашиваю я, придя в себя.

— На север. То есть нет, он, кажется, говорил про Бат и Бристоль. — Он плотоядно пялится на мою грудь — видимо, хочет таким образом освежить воспоминания. — Или про Бери-Сент-Эдмундс?

Его губы приближаются к моему лицу. Похоже, на обед он ел лук.

— Ах! — Я роняю ридикюль и нагибаюсь за ним — большая ошибка с моей стороны. — Что ж, я, конечно, почитаю вам. Что бы вы хотели услышать?

К этому времени, танцуя своеобразный балет (он наступает, я — ускользаю), мы уже сошли со сцены.

— В моем кабинете, — говорит он, тяжело дыша.

— О нет, здесь, и только здесь. Тут больше места для танцев. — Я подхватываю юбки, и он начинает дышать еще чаще при виде моих щиколоток. Я снимаю шляпку. Он облизывает губы.

Я опрометчиво позволяю ему выбрать пьесу, и он бросает мне «Отелло».

— Прекрасная Дездемона. — Он снимает повязанную вокруг шеи салфетку и промокает толстые губы. — А я сыграю Отелло.

На сцене стоит диван. А как же без дивана? Благородный мавр подтягивает штаны и жестом велит мне ложиться.

— А может, мне лучше начать с молитвы?

Не уверена, что мне хочется встать на колени перед Джейком Словеном — по крайней мере я не собиралась переходить к этому так быстро, — и вообще-то говоря, у меня мелькает мысль, что мне лучше бы с криками выбежать отсюда. Но я же актриса! У Словена нет оснований, чтобы не принять меня в труппу (да и к тому же у него наверняка найдется с десяток женщин покрасивее меня).

Мне удается его перехитрить: я стою, сложив молитвенно руки и воздев очи к небу. Разумеется, так я не вижу, что он замышляет — для такого крупного человека он двигается на удивление тихо, наверное, сказываются годы практики, и я громко визжу, когда толстая лапища ложится мне на бедро. Я отбрасываю книгу.

— Смерть шлюхе![1] — ревет он мне в ухо.

Я падаю на колени и шарю по полу в поисках книги. Мое лицо оказывается на уровне его пояса — зрелище не из приятных, скажу я вам, все эти пятна от подливки, пуговицы, которые того и гляди оторвутся, так сильно натянута ткань… Найдя нужное место в тексте, я отвечаю с душещипательной мольбой в голосе:

— Подожди хотя б до завтра.

— Так вырываться… — Отелло изо всех сил рвется облапать мою грудь.

— Полчаса хотя бы! — Наверное, я единственная Дездемона в истории, которой искренне хотелось, чтобы сцена эта длилась не дольше полминуты.

Словен рывком поднимает меня на ноги (при этом держит он меня за грудь и бедро).

О нет! Я, с трудом удержав равновесие, забегаю за диван.

— Хотя б одну молитву!

Словен топает за мной, и от прилагаемых усилий у него начинается одышка. Я хватаю подставку, крепкую деревяшку в два фута длиной, покрашенную под дерево, и наставляю на него.

— Слишком поздно! — смачно произносит Словен — и отступает от шекспировского текста. Вряд ли великий драматург планировал, чтобы Отелло повалил Дездемону на диван и стал задирать ей юбку…

Я хорошенько замахиваюсь — и подставка с глухим звуком бьет его по виску.

Он падает на диван как подкошенный. Диван трещит под тяжестью его туши — и медленно оседает на пол грудой бархата и крашенного под золото дерева. По дощатому полу расплывается темная лужа крови.

Я стою потрясенная. Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь. Он что, мертв? Нет, наверняка без сознания. Проверять не хочется — чего доброго, он еще воспрянет духом и в отместку изнасилует меня прямо на полу.

Какой же я была дурочкой! Мне не впервой отваживать от себя любвеобильного управляющего. Неужели нельзя было пофлиртовать, улыбнуться, подразнить его немного? Нет, мне пришло в голову, что Словен всерьез угрожает моей добродетели (ха-ха). Я же актриса. Дела делаются так. Словен — похотливая скотина, но я всегда это знала.

Подставка падает на пол, и тут я понимаю, какая мертвая тишина стоит в театре.

Боже. Я погибла. Я убийца. Я хватаю шляпку и на бегу, завязывая дрожащими руками ленточки, покидаю театр тем же путем.

— С мистером Словеном приключилось несчастье, — сообщаю я дремлющему привратнику. Тот вздрагивает, просыпаясь, и пепел из его трубки сыплется ему на жилет. — Прошу вас, помогите ему.

Я останавливаю извозчика и падаю без сил на сиденье экипажа. Нужно бежать из города. Я буду сидеть в своем номере в «Бишопс-отеле» тихо, как мышка, поступлю на службу гувернанткой-компаньонкой и стану добродетельной женщиной.

Я собираюсь в одиночестве предаться размышлениям о двух своих ролях, новоприобретенной роли убийцы и более привычной — совратительницы честных мужчин. Кстати сказать, я жажду сменить амплуа полностью… Но все мои планы летят в тартарары под натиском матери честного человека, которого я совратила несколько дней назад.

Она перехватывает меня, когда я спускаюсь вниз с письмом для Клер, в котором выражаю свою горячую благодарность и истовую заинтересованность в должности гувернантки-компаньонки. Я даже, стиснув зубы, добавляю пламенный привет Лиззи…

— Ах, миссис Уоллес! Хотите отправить письмо? — Она выхватывает конверт из моей руки и внимательно изучает имя и адрес. — Ну конечно же! Я немедленно отправлю одного из мальчишек к графине Дэхолт. А вы должны выпить со мной чаю, пойдемте.

Она уверенно хватает меня под руку — этот жест навевает неприятные ассоциации с арестом — и препровождает меня в свою гостиную.

Заваривая и разливая чай, миссис Бишоп посматривает на меня выжидательно, и я уваживаю ее, описывая дом графини Дэхолт.

— Жаль, что Гарри не смог с вами попрощаться, — говорит она, наливая мне еще чаю. — Он уехал в деревню рано утром. Вы знаете, он получил новое место управляющего, и это большая удача, если учесть, что всего три года назад — ему было двадцать три — он начал службу дворецким. Он очень умный и невероятно способный молодой человек, и я говорю так не потому, что я его мать. А, мистер Бишоп! Хотите чаю, или мне послать за элем?

Мистер Бишоп-старший в льняном фартуке усаживается в кресло напротив меня и соглашается выпить чаю.

Услышав, что мистер Гарри Бишоп вернулся в деревню, я чувствую облегчение, хотя мысль о том, что он моложе меня, почему-то кажется пугающей. В последний раз я видела его сегодня рано утром — когда засыпала, утомленная его энергичными стараниями…

— Миссис Уоллес как раз говорила, что эта комната напоминает ей гостиную графини Дэхолт, — заявляет миссис Бишоп мужу.

— Правда? — Мистер Бишоп не меньше моего ошарашен этой наглой ложью.

— О да, чистая правда, — мямлю я. — Мода и элегантность в сочетании с комфортом.

— Приятно слышать. — Мистер Бишоп прихлебывает чай. — Обставляя комнату, мы ориентировались на гостиную графа Эдминстера — мы ж как-никак оба там служили. Я около десяти лет был у его сиятельства дворецким, а миссис Бишоп…

Она хмурится, и он прочищает горло. Я понимаю, что надо бы сменить тему, и потому спрашиваю, давно ли они были в театре. Они с радостью принимаются рассказывать о спектаклях, которые им удалось посмотреть. Меня удивляет, что они так стыдятся того, что были слугами, — и при этом раздуваются от гордости из-за должности сына. Время от времени я ловлю на себе пристальный взгляд миссис Бишоп, но так как она не спешит меня обвинить в том, что я бесстыжая шлюха, и выгнать взашей, чтобы не позорила ее дом, меня в принципе все устраивает. Кроме того, наглядевшись на других обитателей «Бишопс-отеля», я понимаю, что такие, как я, тут бывают нередко.

И все-таки я единственная, кому удалось пробить брешь в непоколебимой добродетели мистера Гарри Бишопа. Эта мысль доставляет мне неудобство, причин которого я до сих пор не понимаю и о котором не желаю размышлять. Кроме того, в ближайшие дни у меня дел по горло: нужно продать старые платья и найти им замену, что-нибудь приличное и отвратительно скучное — из тех платьев, что не продаются, потому что предыдущая владелица скончалась от ужасной болезни.

Спустя три дня я получаю письмо, в котором говорится, что я получила должность. К моей великой радости, в газетах ничего не пишут о внезапной и страшной кончине мистера Джейка Словена.

Как бы я хотела, чтобы мне перестала сниться его смерть и кровь на подмостках.

Гарри

— Какие облака, — мечтательно произносит лорд Шад. — Бишоп, вы только посмотрите. — Он осаживает лошадь и опускает руки на луку седла, любуясь небом.

— Очень красивые, милорд.

— Вон то похоже на собор.

Из «собора» сеется морось.

Интерес лорда Шада к облакам восходит отнюдь не к дням его службы во флоте — это его тонкая душевная организация проявляет себя в любви к родным и необычном хобби. Он рисует пейзажи. По всему дому висят его прозрачные нежные акварели. Поначалу я думал, что это творения леди Шад, но когда отметил ее вкус и мастерство, она громко расхохоталась и сказала, что сама навряд ли отличит один конец кисти от другого.

Я понимаю, что он имеет в виду. Небо в этих краях просто огромное, потому что земля совсем плоская, а облака, подгоняемые ветром с моря, до которого всего полдня езды, беспрестанно бегут по небу и меняют форму. Вокруг раскинулись зеленые луга, и по морю травы ходят волны. Неподалеку от нас в воздух с тяжелой грацией поднимается цапля. Ландшафт исчерчен канавами и небольшими каналами, а в каждом доме на втором этаже есть дверь — это суровое напоминание о том, что при неблагоприятном стечении обстоятельств — я имею в виду приливы и ветер — может случиться наводнение.

Лорд Шад рассказывал, что последнее крупное наводнение произошло примерно двадцать лет назад, незадолго до того, как он ушел во флот. Он воспринимал его как некое приключение, хотя несколько арендаторов расстались с жизнью, а урожай и собственность понесли немалый урон.

— Люди считали, что во всем виноват старый виконт, мой отец. Поговаривали, что он заключил сделку с дьяволом.

На кухне мне довелось услышать немало сплетен о старом злодее виконте, его жестокостях и прочих прегрешениях. Судя по всему, его старший сын, к которому ненадолго отошел титул после смерти старика, недалеко ушел от папаши.

— Пора домой. — Лорд Шад выпрямляется в седле и разворачивает свою гнедую кобылу. — Я обещал Шарлотте выпить чаю с ней и компаньонкой, которую мы наняли для Амелии. Полагаю, она уже прибыла.

Не много найдется таких господ, которые пригласят слугу прокатиться с ними только ради удовольствия пообщаться. У меня не много обязанностей касательно поместья: лорд Шад предпочитает сам следить за делами с землей. Правда, когда в конце лета начнется очередная сессия парламента, он будет проводить в Лондоне больше времени и передаст основную часть дел в мое ведение. Мы иноходью едем через его земли. Лорд Шад смотрит на облака и время от времени сообщает мне что-нибудь об арендаторах и скоте. И вдруг спрашивает:

— Бишоп, а вы не думаете жениться?

Я нечаянно дергаю поводья, и серый мерин, на котором я еду, переходит на рысь. Я что, вернулся из Лондона с особенным голодом в глазах?

Я придерживаю коня.

— Нет, милорд.

— Позвольте мне высказаться без обиняков: это было бы кстати человеку на вашей должности. Но предупреждаю: на мою подопечную заглядываться не стоит.

— Но ей же всего шестнадцать! — И она красавица, хотя мне кажется неподобающим произносить это вслух. Более того, брак между незаконной дочерью хозяина и управляющим, даже незнатного происхождения, не такая уж плохая вещь.

— Вот именно. Она слишком юна, и мне бы хотелось, чтобы Амелия сначала повращалась в обществе, а уж потом рассматривала какие-то предложения. С другой стороны, я уже понял, что женщины, так или иначе, получают желаемое, так что если она сделает ставку на вас — удачи вам, Бишоп.

— Уверяю вас, милорд, у меня нет никаких намерений касательно мисс Амелии, и я уверен, что и она ко мне равнодушна.

— Что ж, хорошо. Тогда не будем больше говорить об этом. — Он бросает на меня дружелюбный взгляд. Неловкости удалось избежать. Тут его глаза начинают сиять — он видит приближающуюся двуколку и в знак приветствия, приподнимает шляпу.

— Легка на помине.

Мисс Амелия и ее брат Джон, двое подопечных лорда Шада, — это кучер и пассажир соответственно. Они неимоверно похожи на его сиятельство — те же самые острые скулы, те же красиво изогнутые брови и темные волосы, но для меня остается величайшей загадкой, почему с такими исходными данными мисс Амелия обладает неземной красотой, а господин Джон представляется нескладным и угловатым.

— Сэр! — кричит Джон опекуну. — Амелия не дает мне править, это нечестно!

Амелия пихает его локтем:

— Где твои манеры? Дядя, сэр, надеюсь, ваша прогулка удалась? А Джону я не даю вожжи потому, сэр, что не хочу очутиться в Канаве.

Брат буравит ее взглядом. Она легонько дружески толкает его, и мы направляемся в дом.

Дневник мисс Амелии Прайс

Понятия не имею, почему решение вести дневник влечет за собой столько проблем. Сначала тебя так и переполняют благие намерения, но потом, когда несколько дней подряд пишешь только о погоде, становится до смерти скучно. Кроме того, затруднительно выбрать правильное время, чтобы делать записи. Например, если я стану писать с утра, как сейчас, то это будет удобно, однако как же быть с тем, что какие-то важные вещи могут случиться позже? Ведь если я буду писать о них на следующий день, я могу упустить важные детали.

Что, если я, например, повстречаю джентльмена? (Что вряд ли, так как мы редко выводим в свет и принимаем гостей.)

Может быть, стоит потренироваться и влюбиться в мистера Бишопа? Он довольно красив и хорошо воспитан.

Но тетя Шад говорит, что у него все симптомы мужчины, влюбленного в другую. Не знаю, с чего она это взяла, ведь вчера, когда она за ужином — перед тем, как попросить его подать рыбный пирог, под хихиканье лакея — спросила, есть ли у него возлюбленная, он с вежливой улыбкой ответил, что нет.

В тот же день, одеваясь к ужину:

Миссис Марсден — само очарование, и у нее блестящие манеры, но зачем она повсюду возит за собой кровать? Мистер Бишоп был вне себя, увидев это. Наверное, потому, что это отвлекло лакеев от рутинной работы.

Глава 7

Гарри

Кошмар. Сначала я решил, что распущенность до добра не доводит и вот я тронулся умом.

Холл завален кусками резного дерева и увязанными в тюки вышитыми постельными принадлежностями. И все это богатство мне хорошо знакомо. Я уже видел этих богов, хоть и без очков, и потому нечетко, — они улыбались, глядя на мою неопытность. За эти столбики я хватался в самые интимные моменты своей жизни. Короче говоря, я думал, что больше никогда в жизни не увижу эту кровать — кровать, принадлежащую женщине, которой в этом доме делать решительно нечего.

— Милорд, мне срочно нужно с вами переговорить…

— Позже, Бишоп! Боже правый! — восклицает лорд Шад. — Она что, думала, у нас не найдется для нее кровати? Это ведь кровать, я не ошибся?

— Никак нет. — Я разворачиваюсь к одному из лакеев — малый так и застыл, глазея на этот бардак. — Марк, что это?

— Прощения просим, мистер Бишоп. Вы поймите, нам ведь нужно сначала вынести старую кровать из комнаты юной леди, а уж потом… — Он пожимает плечом и ворошит своим крюком груду деревяшек.

— Отличная работа. Я со времен своей службы не видывал такой искусной резьбы, — замечает лорд Шад. Он рассматривает один из столбиков злополучной кровати. — Взгляни-ка, Джон, не напоминает тебе резьбу в соборе Эли[2]?

Его подопечный, прищурившись, изучает резьбу.

— Так и есть, сэр, смотрите, вот лиса среди виноградных лоз, а здесь вот лилии и яблоки.

— Как вы, наверное, уже заметили, мотивы резьбы взяты из Песни песней Соломона, — произносит знакомый голос.

Голос-то, конечно, мне хорошо знаком, но вот женщина, которая в этот момент спускается по лестнице, преобразилась до неузнаваемости. Непокорные черные кудри убраны под чепец, платье и короткий шерстяной жакет обозначают грудь разве что намеком. Сама скромность и благородный шарм.

Она делает реверанс лорду Шаду, который представляет ее сначала своим подопечным, а потом и мне. Меня она удостаивает вежливой улыбки и реверанса, как будто мы видимся впервые в жизни.

Джон кланяется и смотрит на нее с благоговением. Она ласково улыбается ему, потом разворачивается к его сестре и берет ее за руки:

— Ах, лорд Шаддерли не говорил, какая ты прелестная юная леди. А какая высокая! Но леди Шаддерли упоминала, что ты поешь и любишь музыку. Я буду тебе аккомпанировать — леди Шаддерли сокрушалась, что совсем разучилась играть.

Оживленно о чем-то болтая, они удаляются рука об руку.

— Какая она красивая! — восклицает Джон и заливается густым румянцем.

— Что правда, то правда. — Лорд Шад провожает долгим взглядом волчицу в овечьей шкуре. — Но боюсь, тебе придется заниматься с преподобным отцом Диммоком.

— Без Амелии с ним будет вообще скукота, — жалуется Джон. — Все равно не понимаю, почему она не может ходить со мной на уроки?

Мы входим в гостиную.

— Викарий Диббл, — говорит леди Шад. Она сидит на диване, а новорожденная Гарриет сосет грудь.

— Что викарий Диббл? — спрашивает Амелия.

Лорд и леди Шад переглядываются. Миссис Марсден (миссис Марсден, ха!) взяла на себя обязанности хозяйки и теперь разливает чай. Мне кажется, или ее рука дрожит, когда она подает мне чашку? Моя, когда я принимаю ее, дрожит точно.

— Викарий Диббл посвятил тебе любовное стихотворение на латыни, — говорит лорд Шад, помешивая ложечкой чай. Джон нашел его в своем экземпляре Светония. Это неприлично. Какое счастье, что ты его не видела, а Джон — не понял.

— Нет, сэр, я понял, хотя он и налепил грамматических ошибок. Я его перевел для вас.

Амелия морщится:

— Викарий Диббл? Он похож на рыбу, у него такие же вывернутые губы. И насколько я помню, он ни разу в жизни мне и слова не сказал.

Малышка Гарриет с громким чмоканьем отрывается от материнской груди, и леди Шад тянется за куском хлеба с маслом.

— Сомневаюсь, дорогой, что викарий намеревался развратить ее.

— В таком случае ему следовало обратиться к ней как к честной девушке, — заявляет лорд Шад. — Ты роняешь крошки ребенку на голову.

— А вдруг мисс Прайс горит желанием изучать классическую филологию? — вопрошает миссис Марсден. — Увы, мои познания в этой области крайне скудны.

— Джон и сам может ее обучать. Ему это пойдет на пользу, — говорит лорд Шад.

А почему никто не спрашивает меня, хочу ли я учить латынь и греческий? — подает голос Амелия. — Я даже не знаю, зачем они мне, более того — зачем они Джону, хотя, очевидно, джентльмену они необходимы, чтобы преуспеть в профессии. Но я бы с удовольствием позанималась с Джоном.

Она выглядит обеспокоенной. Амелия может сидеть в гостиной, но ее положение в доме, так же как и положение ее брата, очень неопределенное. Она молода и красива, у нее есть карманные деньги — она подрабатывает птичницей, — и хотя официально является дочерью кучера мистера Прайса и его супруги, всем известно, что она незаконнорожденная дочь — и чья именно, тоже все знают. Брак е викарием или управляющим вроде меня — это предел мечтаний для нее, если только лорд Шад не назначит ей какое-нибудь приданое. А что до профессии… Я вспоминаю собственную высокопарную речь, обращенную к Софи, и ерзаю на месте.

— А вы, Бишоп, что думаете? — долетает до меня вопрос лорда Шада.

— Простите, что?

— Я спросил, какого вы мнения насчет образования для женщин?

Должно быть, это самый подходящий момент, чтобы загладить свою вину перед Софи, хотя я ума не приложу, как это сделать, не краснея и не выставляя себя полным идиотом или и того хуже — лицемером.

— Я к нему очень положительно отношусь, милорд. Моя матушка говорит, что, научившись читать и писать, она стала той, кем она сейчас является, что именно знания дали ей возможность подняться по служебной лестнице. Но она получила образование не потому, что таково было ее право или желание, а потому только, что ее отец хотел видеть дочь просвещенной.

— Я так понимаю, ваш дед — выдающийся человек, — говорит лорд Шад. — Он, наверное, и сам был образованным человеком?

— Он был благородного происхождения. Мать моей матери была его рабыней.

Ну вот, в порядке искупления мне пришлось открыть постыдные тайны своего происхождения.

За столом воцаряется молчание. Его со странной смесью теплоты и неловкости прерывает леди Шад:

— Бишоп, подержите малышку? Хочу выпить чаю. — Она передает мне Гарриет и смотрит на меня с нескрываемым любопытством. — А по вам не скажешь, что вы черный.

Я беру на руки прелестную Гарриет. Она нежно воркует.

— Я пошел в отца, мэм, — признаюсь я.

— А, тогда понятно. А знаете, Бишоп, вам самое время заводить своих — я имею в виду детей. Вероятнее всего, не все они будут черными.

— Мэм, — вмешивается лорд Шад, — оставьте человека в покое, и Бога ради, хватит рассуждать о его будущих отпрысках. У вас что, совсем нет чувства такта?

— Если и есть, Шад, то совсем чуть-чуть, вы должны были уже это понять. Я вспомнила о котах с кухни. У нас был рыжий кот, который устраивал засады на дверях, прыгал оттуда на голову и таким образом сильно нас пугал. Не все его котята были рыжими. Вот я и подумала, что у Бишопа…

— Но моя мать не «синий чулок». — Леди Шад уже рассуждает обо мне, как о племенном жеребце, и я спешу это прервать. — Она не умеет вести бухгалтерию и читает только модные журналы, но она очень решительная, энергичная и здравомыслящая женщина. Я списываю это на счет образования.

— Надеюсь, я вас не обидела. — Леди Шад накрывает ладонью мою руку.

— Не сильно, мэм. Мы обмениваемся улыбками.

Гарриет у меня на руках громко рыгает.

— Я не желаю выставлять себя последним дураком, вызывая на дуэль собственного управляющего, — заявляет лорд Шад. — Поэтому прошу вас, мэм, хватит нежностей. — Он обращается к миссис Марсден (теперь я думаю о ней как о миссис Марсден, по крайней мере пока она находится в этом доме, что, я надеюсь, продлится не дольше часа) и, к моему ужасу, говорит: — У Бишопа с леди Шад в некотором роде отношения интимные. Он принимал у нее роды.

— И грохнулся в обморок. — Леди Шад легонько пихает меня локтем.

Господи, будь милосерден!

Софи

Я точно знаю: Бишоп раскроет мою тайну. Я уверена, он подозревает, что я специально последовала сюда за ним, и страшно жалею, что не додумалась заранее уточнить у его матери, в каком именно поместье он служит. (Хотя если бы я стала ее расспрашивать, разве она не решила бы, что я им заинтересовалась?)

Я сижу в обшарпанной гостиной, и хоть я и провела в этом доме неполный час, мне уже совсем не хочется уходить. Мне очень, по душе пришлась эта семья. Дети очаровательны, лорд Шад очень добр, а от леди Шад я вообще без ума. Прямолинейная и несколько приземленная, она очень остроумна и мудра, и к тому же красива, хотя явно не особенно следит за своей внешностью. Вместе они вызывают восхищение. Ясно, что этот брак был заключен по любви, и ни рождение троих детей, ни частые отлучки лорда Шада по делам в Лондон не притупили остроты их чувств.

К моему удивлению, Амелия вовсе не деревенская клуша. Она скромна и очаровательна, и я искренне надеюсь, что поет она так же красиво, как говорит.

Мне нельзя уезжать. Я вижу, как нервничает Бишоп, как силится перехватить взгляд хозяина дома. Его откровенная исповедь и уважение к матери вызывают у меня восхищение, а мысль о том, что ему довелось выступить в роли повитухи, интригует. Подозреваю, что он немного влюблен в леди Шад — они так уютно себя чувствуют в обществе друг друга, что она даже ребенка при нем кормит — и я уверена, что лорду Шаду об этом известно.

Гарри ставит блюдце и чашку на небольшой столик, откашливается и встает. Я, готовая держать оборону, тоже встаю.

— Если позволите, милорд, — начинает он, — я…

— Ну конечно же, проследите, чтобы миссис Марсден устроилась с комфортом. И приглашаю вас обоих на ужин.

Гарри с деревянной спиной направляется к двери и открывает ее. Я киваю ему и улыбаюсь.

Едва дверь закрывается за нашими спинами, мы резко разворачиваемся друг к другу, как готовые сцепиться псы.

— Какого черта вы здесь делаете?! — возмущается он.

— Я получила это место при посредничестве графини Дэхолт.

Похоже, мои слова его не впечатлили.

— Вы должны немедленно уехать.

— Разумеется, я этого делать не стану.

— Вы воспользовались вымышленным именем. Разве так поступают честные женщины?

Я пожимаю плечами:

— Ничего я не выдумывала, Марсден — моя девичья фамилия.

— Мэм, вам не следует здесь находиться. Это неприлично. Вы что, и вправду считаете, что лорд Шад приютил бы у себя скандально известную миссис Уоллес?

— Нет, сэр, но эту роль я уже отыграла, а теперь поменяла амплуа. К тому же именно вы предложили мне сменить род деятельности. Так что я последовала вашему совету. И у меня не меньше прав здесь находиться, чем у вас.

Мы проходим через холл и поднимаемся по лестнице.

— Зачем вы за мной идете? — спрашиваю я.

— Я должен дать указания лакеям, чтобы он и разобрали вашу проклятую кровать, мэм, потому что вам нельзя здесь оставаться.

— Не очень-то благородно с вашей стороны.

— Если бы я был благородным человеком, мэм, я сам покинул бы этот дом. — При этих словах на его лице отразилось горе.

— Это уж как пожелаете, сэр. Но единственный человек, который вправе указать мне на дверь, — это лорд Шад, однако если я узнаю, что вы раскрыли ему мое прошлое, я скажу ему, что в Лондоне вы воспользовались своим положением хозяина отеля и совратили меня.

— Что?!

Мы уже стоим на верхней площадке, и я опасаюсь, что если мы все-таки вцепимся друг в друга, то неизбежно скатимся по ступенькам вниз.

Мы сверлим друг друга взглядами. И я борюсь с искушением дать ему пощечину.

— Мэм… я… вы… это же вы меня совратили!

— Ах, ну да, конечно. А еще я могу проговориться насчет того, что вы питаете нежные чувства к леди Шад. Она очень красивая женщина, и я вас не виню. Ее муж, может, и посмеется над этим, но будь я мужчиной, не стала бы перебегать дорогу лорду Шаду…

— Довольно. — Он разворачивается и, чеканя шаг, идет к моей спальне.

Я, чуть медленнее, следую за ним.

— Что, вы еще не закончили? Ну же, Мэтью, пошевеливайтесь. Марк, деталь, которую ты держишь, сюда не подходит, это любому понятно. Ужин через час, а вам еще нужно переодеться в ливреи…

Кажется, я остаюсь. Но должна признаться, это пиррова победа.


На следующее утро мы с Амелией приступаем к занятиям, но сначала она ведет меня знакомиться с ее родителями, кучером мистером Прайсом и его женой. Они явно очень любят ее и друг друга и гордятся, что их дочь занимает более высокое положение в мире, чем они, а Джон, их младший сын, явно пойдет по ее стопам. У них есть и третий ребенок — прелестная светловолосая девочка Эмма лет шести на вид. Уж она-то точно не может быть внебрачной дочерью лорда Шада. Она не похожа на старших детей, но я припоминаю, что леди Шад рассказывала про рыжего кота. Удивительно, как сумел измениться лорд Шад. Я видела, что хоть он и смотрит на меня оценивающе (пусть бы даже и в таком убогом наряде), однако в его жизни есть только одна женщина, и это его жена.

— Нужно пойти в птичник и собрать яйца! — восклицает Амелия. Она повязывает фартук, надевает широкополую соломенную шляпу, берет корзину и тащит меня на улицу. — Вы любите кур, миссис Марсден?

— Жареных, — отвечаю я.

— На редкость глупые создания.

Она отпирает калитку, и мы оказываемся в закутке, где во множестве прогуливаются птицы и клюют зерно.

На нас с шипением бросается гусь.

Я визжу.

— Он вас не обидит. Хватит, Оберон! — Она машет на него фартуком, и гусь удирает.

С величайшей гордостью она знакомит меня с птичником. У меня голова кругом идет от шекспировских имен, которые она дала своим подопечным. Вот петух, такой же злобный, как и Оберон, его зовут Тит Андроникус. Она грозит свернуть ему шею. Куры суетятся у моих ног и, принимая шнурки моих ботинок за червячков, пытаются склевать их. У них есть уютный закуток с корытом, полным сена, и Амелия предлагает мне согнать кур, чтобы забрать яйца.

Куры теплые и мягкие и издают нежные воркующие звуки, чем напоминают мне маленькую Гарриет.

Утки плещутся в грязном пруду и вразвалочку ходят вокруг. Амелия ищет еще яйца. Она уверяет меня, что утки гораздо умнее кур, но мне что-то в это не верится.

— Выходит, ты большая поклонница Шекспира? — замечаю я после того, как мне представляют лучшую несушку, Порцию[3], и главную утку по имени Джульетта.

— О да, больше всего на свете мне хотелось бы выступать на сцене.

Интересно, какого мнения на этот счет лорд Шад?

— А мистер Марсден, театральный управляющий, случайно, не ваш родственник? Прошлым летом здесь гастролировала его труппа. Прекрасное представление!

Я уже уяснила, что самая лучшая ложь — та, которая ближе всего к правде, и поэтому отвечаю Амелии, что да, мол, мистер Марсден мой родственник, но подробности не вдаюсь. Мало кто знает, что скандально известная миссис Уоллес — дочь этого человека, но я предпочитаю не рисковать.

— Это очень рискованная профессия, — сообщаю я ей. И впрямь рискованная — никто не знает, когда в очередной раз придется отбиваться от любвеобильного Отелло. — И конечно, истинной леди она не подходит.

— Но, миссис Марсден, — она умолкает, пересчитывая яйца в корзине, — я не леди и никогда такой не стану. Должность птичницы — это большая милость, за которую я очень благодарна, потому что на кухне мне платят за яйца и птицу. Но я вовсе не уверена в том, что хочу всю жизнь ходить за птицей и висеть на шее у дяди Шада. Возможно, мне удастся удачно выйти замуж, хотя я на это не очень рассчитываю. Как вы думаете, может, мне стать женой мистера Бишопа?

— Мистера Бишопа? А ваш… то есть я хотела сказать, лорд Шад вам это уже предлагал? — Почему-то мне до крайности не по себе от этой мысли.

— Нет-нет, но мистер Бишоп рядом, и это вполне реально.

— Разумеется, эти факторы добавляют джентльмену очков.

— Знаете, я бы с радостью вышла замуж за Бенедикта из «Много шума из ничего». Или за Генриха Пятого. Только не за Гамлета, он слишком занудный. Мне бы не хотелось быть женой человека, который столько времени тратит на разговоры с самим собой.

Мы возвращаемся в дом. Амелия несет корзинку с яйцами и оживленно рассуждает о том, каково было бы иметь в мужьях того или иного шекспировского героя.

— Миссис Марсден, простите, что спрашиваю, но сами вы когда-нибудь выступали на сцене?

Я готова надавать себе оплеух: это ж надо было так себя выдать!

— Всего пару раз, в любительских спектаклях. Все было до крайности прилично.

— И мистер Марсден не предлагал вам играть?

— Он очень дальняя родня.

Хоть мы и недалеко отошли от птичника ни один петух не закричал, когда я отреклась от отца. И то, что любовь к нему измеряется милями, которые нас разделяют, ничего не меняет.

К счастью, в этот момент мы входим в кухню, и мне не приходится дальше запутываться в собственной лжи, ибо на кухне бушует буря. Кухарка и мистер Бишоп стоят по разные стороны кухонного стола и сверлят друг друга глазами, а остальные слуги, разинув рты в благоговейном ужасе, жмутся по стеночкам, и вид у них как у детей, которые наблюдают ссору родителей.

Посреди стола стоит большой котел, и спор кипит вокруг него.

— Уверяю вас, мистер Бишоп, в этом доме всегда так было, и мистер Робертс ни разу не потрудился вмешаться.

— Черви! — Гарри достает нечто из котла и швыряет на пол.

— Его сиятельство привык к заморской кухне.

— Даже в заморских странах никто не ест гнилое.

— Нет, сэр, едят, иначе с чего бы они клали в пищу столько специй? — На лице кухарки написано такое презрение со смесью ужаса, будто мясные черви воплощают собой все лучшее, что только есть в Англии, в то время как специи — это символ чуждого ее сердцу варварства.

— Вот уж не соглашусь. Они добавляют специи, потому что любят острое.

— Быть такого не может!

— И часто вы подаете на стол мясо, кишащее червями? Удивительно, что семейство лорда Шада до сих пор живо. Одумайтесь, мэм, иначе кончите на виселице. Слуг вы тоже этим кормите?

Выражение ее лица красноречиво говорит о том, что его она накормила бы червяками без мяса. Она сжимает деревянную поварешку так, что белеют костяшки пальцев.

Гарри кивает одному из лакеев:

— Унеси это и скорми свиньям.

Лакей осторожно выдвигается вперед и, не сводя напряженного взгляда с кухарки — как будто она вот-вот бросится спасать свое злополучное мясо! — берет котел. Из глубин его поднимается кислая вонь.

— Ну в таком случае не моя вина, что стол сегодня будет полупустой.

— Можно поджарить курицу! — предлагает Амелия и бросается к двери.

Через пару минут она возвращается и бросает на стол две безжизненные тушки. Малышка, которая играла со своими птицами, как с котятами, явно и слезинки не проронила.

— Розенкранц и Гильденстерн. Эти двое мне никогда не нравились. Я подумала, что их все равно рано или поздно придется съесть.

— Лорд Шад ждет на ужин ростбиф, — заявляет кухарка, словно предлагает кому-нибудь забить взамен быка. Но в следующую минуту она уже подгоняет одну из служанок, чтобы та вскипятила воды и ощипала кур. Она все время бросает на Гарри испепеляющие взгляды. Ясно как день, что она с большим удовольствием сунула бы в кипяток не курицу, а его.

— Мисс Амелия. Миссис Марсден. — Гарри кланяется нам. — Могу я чем-нибудь помочь?

— Я хотела показать миссис Марсден кухню, — сообщает Амелия, игнорируя подтекст, который Гарри вложил в свои слова: мне не следует нарушать границы сферы влияния Гарри Бишопа.

— Вы также могли бы показать ей кладовую и прачечную, — говорит он. — Уверен, миссис Марсден очень интересуется домашним хозяйством. И не забудьте про пивоварню и ледник.

Амелия, озадаченная его едким тоном, переводит взгляд с меня на него и обратно, но я горячо благодарю его за возможность посмотреть кухню и выдаю пылкую тираду насчет того, как здесь все чисто и грамотно устроено. Ну да, я немного преувеличила, но зато кухарка раздувается от гордости, а Гарри хмурится.

При первой возможности я сбегаю с Амелией прочь. И стараюсь не думать о том, почему теперь про себя называю мистера Бишопа Гарри.

Дневник мисс Амелии Прайс

Никак не возьму в толк, почему мистер Бишоп так настаивал, чтобы я показала миссис Марсден все хозяйственные постройки. Маслобойня ей понравилась. Мне, правда, странно, что человек может не знать про то, как делают сливки и масло, но она уверяла меня, что уже видела коров. Я предложила научить ее доить коров, но как только мы начали наш «урок», пришел мистер Бишоп и сказал, что миссис Марсден наверняка преуспеет в этом деле, потому что набила руку в подобной работе.

Она рассмеялась, а он, кажется, смутился, а потом корова лягнула подойник и перевернула его.

Думаю, все дело в лондонских манерах, ведь они оба родом из столицы.

Глава 8

Софи

Амелии предстоит впервые сыграть мне что-нибудь. Она комок нервов. Я никогда не видела, чтобы кто-то в обычной жизни заламывал руки (это делают на сцене, ну и я, когда общаюсь с мужчинами, прибегаю к этому довольно часто).

— Я не очень хорошо играю, — говорит она с таким видом, будто вот-вот расплачется.

— Успокойся и выбери, пожалуйста, тот фрагмент который тебе на самом деле нравится.

Я надеюсь, что она и вправду не сильна в музыке, потому что в противном случае мне нечему будет ее учить. Вопрос не в том, смогу ли я заработать себе на жизнь, — то, что я делаю сейчас, намного легче, чем быть содержанкой, по крайней мере не приходится по ночам мириться с храпом и другими неприятностями. Мне по-настоящему нравится эта девушка, ее невинность и очаровательная неловкость. И я очень хочу ей помочь.

— Понимаете… — Она истово роется в сборнике нот. — Я не умею… В общем, я этому никогда не училась.

— Ты хочешь сказать, что не умеешь читать ноты?

— Не умею. Тетя Шад пыталась меня научить, но тут же убежала, потому что ее вырвало.

— Что?! Ты так ужасно играла?

Она качает головой, приняв мою шутку за чистую монету:

— Нет. Она ждала ребенка. Кроме того, ей не очень нравится играть, она гораздо больше любит детей и лошадей.

— Но играть ты умеешь?

— О да. Это же просто. — Она усаживается за фортепьяно и тихонько напевает себе под нос. — Это «Суссекский вальс».

И она играет, играет очень просто и мило мелодию, под которую, наверное, когда-то танцевала. Ее движения легки и осторожны, и она хорошо чувствует, когда музыка должна звучать тише, а когда громче. Я очарована.

— Где ты это слышала? — спрашиваю я, когда она прекращает игру.

— О, эту мелодию все знают. — Она смотрит на меня изумленно, как будто то, что сделала она, под силу каждому.

— Ладно. Хочешь мне спеть?

Мы вместе листаем песенник в поисках песни, которую она знала бы, и находим. Разумеется, из Шекспира, из финала «Двенадцатой ночи». Меня поражает ее невинность (в конце концов, это двусмысленная и грубая песня), а еще больше — ее чистый голос и то, как она произносит слова.

— Я знаю, что умею очень мало, — произносит она, когда я беру последний аккорд.

— Напротив, ты умеешь гораздо больше, нежели думаешь. Боюсь, тебе придется научиться читать ноты, но твоя манера игры уже очень хороша, а пение — восхитительно!

— О, большое спасибо. Как вы думаете, моих умений хватит, чтобы выступать на сцене?

— Сложно сказать, Амелия. И потом, не думаю, что лорд и леди Шад хотели бы, чтобы я поощряла у тебя подобные желания. Одно дело — играть в красивой гостиной для благородных гостей, и совсем другое — выступать на сцене перед сотнями зрителей, которые готовы освистать тебя, если то, что ты делаешь, не придется им по нраву…

Я обрываю себя. Мне совсем не хочется открывать свое театральное прошлое, но, похоже, уже слишком поздно.

— Да? — Амелия выглядит взволнованной. — А что нужно делать на сцене?

Я закрываю песенник.

— Нужно научиться говорить так, чтобы тебя слышали на последнем ряду, и дышать правильно, и… в первую очередь помнить, что ты — леди.

Как по подсказке суфлера в комнату входит Гарри Бишоп. Он хмурится, глядя на нас.

— Ах, как кстати! — восклицаю я. — Мистер Бишоп с тобой потанцует. Я сыграю сельский танец, посмотрим на твои манеры.

Он кланяется Амелии, но не мне.

— Значит, сделаем вид, что мы на ассамблее, мисс Амелия?

— О, да! — улыбается она ему.

— Леди Шад посылала за вами, но дело несрочное. Прошу вас, миссис Марсден, напутствуйте вашу ученицу.

Ах, будь он проклят. Я в жизни не бывала на сельской ассамблее. Не помню ни одного раза, когда бы мне приходилось танцевать в приличном обществе. На столах — танцевала, в тавернах — танцевала. На сцене. Но на сельском вечере?!

Я быстро прихожу в себя.

— Джентльмен пригласит вас на танец, мисс Амелия. — Как по мне, так очень логично, однако его циничная ухмылочка говорит об обратном. — Разумеется, вы уже представлены друг другу.

Он кланяется, Амелия делает реверанс, а я занимаю место за фортепьяно, нахожу подходящий танец в нотной тетради — переписанный с ошибками, подозреваю, дело рук леди Шад. Я наблюдаю, как Гарри и Амелия танцуют, точнее, играют, будто бы танцуют. Время от времени они воображают рядом другие пары, делают переходы, сжимают невидимые руки и улыбаются несуществующим партнерам. Все очень мило и невинно. Гарри, поборов первую неловкость, отлично справляется с отведенной ему ролью, вдохновленный обаянием и веселостью Амелии. Могу сказать наверняка — она любит танцевать, но разве найдется молодая девушка, которая этого не любит? Они переступают, кружатся… Красивая пара. Я сбиваюсь, поправляюсь, они снова подхватывают ритм, смеются и, очевидно, ничего вокруг не замечают.

— По-моему, достаточно. — Я беру громкий аккорд и завершаю этим танец.

Они замирают. Гарри смеется и качает толовой, Амелия чуть раскраснеласъ.

— Почему вы остановились, миссис Марсден?

И правда почему? Сама не знаю точно. Мне не очень понравилось то, что я только что наблюдала, хотя я и говорю себе, что в Их поведении не было ничего предосудительного. Их танец был наполовину игрой, но они ни в чем не преступили границу приличий, и я не могу сказать, что именно меня так раздосадовало. Я гляжу на Амелию. На Гарри Мне смотреть совсем не хочется.

— Ты прекрасно готова к выходу в свет, Амелия. — Голос мой звучит немного нервно, и Амелия бросает на меня удивленный взгляд. — Я хочу сказать, ты ведешь себя очень естественно, и я уверена, что ты прекрасно справишься с… с…

— Миссис Марсден, вам нехорошо? — подходит ко мне Гарри.

— Нет-нет, все в полном порядке, здесь немного душно, только и всего. Пойдем, Амелия, нам нужно к леди Шад, и… — Мне не удается закончить и эту фразу, и я просто хватаю Амелию под руку и сопровождаю ее в утреннюю гостиную, где леди Шад на диване кормит малышку Гарриет, а сыновья ее играют на полу с потертыми оловянными солдатиками.

— У Амелии огромный талант к музыке, — сообщаю я леди Шад и вижу, как Амелия краснеет от гордости.

— Я всегда так считала, хоть сама с трудом отличаю одну мелодию от другой. У нее такой чудесный голос. Шад говорил, что нам нужно с вами посоветоваться насчет нового платья для Амелии. — Она вытаскивает потрепанную лондонскую газету, которой примерно с полгода. — Вы ведь хорошо разбираетесь в столичной моде, не так ли?

— Немного разбираюсь.

К моему ужасу, леди Шад раскрывает газету на странице с изображением непревзойденно элегантного платья миссис Уоллес.

— Думаю, тут подойдет муслин в горошек или хлопок в полоску. Что скажете, миссис Марсден?

Я помню это платье — светлый муслин с золотой отделкой, с шокирующе глубоким декольте и почти без рукавов. Чарли все не терпелось снять его с меня.

— Возможно, декольте слишком… — осторожно начинаю я.

— Да, мне тоже так кажется. — Леди Шад смотрит вниз на собственный пышный бюст, который от прилива молока стал еще пышнее. — Не всем так везет.

— А кто такая миссис У.? — спрашивает Амелия, разглядывая набросок. — Она немного похожа на вас, миссис Марсден, только вы гораздо красивее.

— Это леди определенной репутации, Амелия, и если бы мы были в приличном обществе, тебе нужно было бы притвориться, что ты не понимаешь, о чем идет речь.

Совет леди Шад явно ошарашил Амелию.

— Но почему, тетя Шад?

— Мама, нам нужна эта газета, — говорит юный Джордж, решительно нахмурив брови. Он присаживается на диван и смотрит на сестренку, сосущую грудь. — А когда она вырастет и сможет со мной играть?

— Еще не скоро, — отвечает леди Шад, ероша ему волосы — А зачем вам газета?

— Долго объяснять, — отвечает малыш.

Леди Шад отрывает кусок с рисунком и отдает остаток газеты сыну. Тот вытаскивает из шкатулки с шитьем ножницы и возвращается к брату на пол.

— Амелия, поедешь в деревню к портнихе, — отвечает леди Шад. — Миссис Марсден может дать совет насчет ткани и кроя, но я не думаю, что миссис Хенни разбирается в столичной моде даже полугодичной давности. На следующей неделе мы приглашены к капитану Карстэрзу с супругой, и я полагаю, там будут танцы. Это наши соседи, миссис Марсден, она очень дружелюбна, а у него всего одна нога, и он до смерти застенчив. А потом мы едем в Брайтон, потому что нас пригласили Бирсфорды — лорд Бирсфорд кузен Шада, а леди Бирсфорд — моя близкая подруга. Вы бывали в Брайтоне, миссис Марсден?

Брайтон! Ну разумеется, бывала. Мне нельзя там появляться, даже если я оденусь, как «синий чулок». Господи, что же мне делать?

— Джордж снова стрижет Саймона, — объявляет Амелия. Она тянется к ножницам, и после недолгой борьбы Джордж уступает.

И действительно, волосы Саймона теперь подстрижены пучками. На всеобщее внимание он отвечает восторженной улыбкой.

— Ах вы, маленькие чудовища, — с огромной любовью произносит леди Шад. — А когда ты, Джордж, такой большой мальчик, наденешь штанишки?

Джордж сует в рот большой палец и задумчиво хмурит бровки.

— Ну ладно. — Леди Шад пожимает плечами. — Но если вы хотите поехать с двумя леди в деревню, к вам придется надеть штаны.

Малыши хихикают и влезают на диван к матери. Они весело возятся друг с другом, и это проявление родственной любви меня завораживает.

Лорд Шад входит в гостиную с ботинком в руке.

— Друзья мои, кто из вас сегодня утром пописал в мой ботинок? — Он устремляет указующий перст на Джорджа: — Ты? И опять ты постриг братика! Мэм, я был бы вам чрезвычайно благодарен, если бы вы не давали детям ножницы, и умоляю, научите их отличать ботинок от ночного горшка.

— Папа, это сделал я, — признается Саймон. — Меня Джордж подучил.

— Это заговор! Так, оба пошли со мной.

Он уходит вместе с сыновьями. Они веселятся и, кажется, совсем не боятся.

— Ой, он их выпорет? — Амелия выглядит очень расстроенной.

— Нет, что ты, он слишком добр. Уверена, он преподаст им на кухне урок с мылом и щеткой, и, увы, больше всего на свете они любят мыльные пузыри и ходить мокрыми. Но по крайней мере хоть какое-то время побудут чистенькими. — Она бросает на меня взгляд. — Миссис Марсден, мои извинения за беспорядок в доме. Бишоп отвезет вас в деревню, я знаю, у него там какие-то дела.

Дневник мисс Амелии Прайс

Я, пользуясь моментом, пишу эти строки в большом волнении. Я поднялась наверх за жакетом. Сейчас мы едем в деревню, чтобы заказать мне новое платье! А еще сегодня я танцевала с мистером Бишопом, и мне очень понравилось, он прекрасно танцует. Я подумала, что миссис Марсден это показалось неприличным, но если бы это было так, она наверняка сказала бы. А пока мы танцевали, он часто посматривал на нее. Теперь мне пора.

Гарри

Я не очень-то обрадовался приказу леди Шад отвезти Софи и Амелию в деревню, но мне необходимо купить кое-что по хозяйству, чай и сахар, а еще забрать мешок муки с мельницы, и мне не удалось найти ни одной причины, почему им нельзя поехать со мной. Обе женщины тратят уйму времени на сборы — мои мать и сестры такие же, — и я минут десять стою нервничаю, а лошадь дремлет.

И вот они появляются, и обе кажутся мне прехорошенькими — до тех пор пока я не напоминаю себе, что Амелия — подопечная моего нанимателя, а Софи — миссис Марсден — продажная девка в образе добропорядочной дамы. Как только они усаживаются в двуколку, лошадь оживляется, задирает хвост и роняет на булыжники, которыми вымощен конюшенный двор, огромную кучу дымящегося навоза. Я чувствую себя ужасно неловко, но и вполовину не так неловко, как несколько минут спустя, когда мы с лошадью начинаем выяснять, кто тут главный и что будет, дальше: поедем ли мы по дороге, как этого хочу я, или свернем, как этого хочет она.

— Там живет ее друг.

— Ее друг, мисс Амелия? Разве у лошади могут быть друзья? — Я натягиваю вожжи и щелкаю языком.

— Ее друг ослик. Хотите, мистер Бишоп, я буду править?

— Нет, мэм, благодарю вас. — Мы возвращаемся на дорогу. Сегодня очень тепло, и будь я один, я бы непременно снял сюртук, но в обществе двух дам это, разумеется, невозможно.

Амелия, которая сидит рядом со мной, роется в ридикюле, вытаскивает обрывок газеты и разворачивается к Софи, которая сидит сзади. Я бросаю на газетный листок небрежный взгляд — и роняю кнут.

— Зачем вам это? — спрашиваю я.

— Это рисунок платья, — поясняет Амелия. — Последний писк моды.

— Но это же…

— Скандально известная миссис У., — бормочет себе под нос Софи, и я украдкой оглядываюсь на нее. Из-за полей шляпки не видно, но готов поклясться, она смеется надо мной.

Я нашариваю на полу коляски кнут и водружаю его на место, где он никому не причинит вреда. Уверен, он понадобится теперь только на обратном пути, когда лошадь, вне всяких сомнений, снова захочет нанести приятелю визит, Я учился управляться с лошадьми не по праву рождения и не как уроженец сельской местности, а из чистой необходимости, и вот результат.

В этой деревне я впервые и потому с любопытством разглядываю вековой дуб на центральном кругу, под сенью которого мальчишки играют в мяч. В маленьком грязном пруду плавает выводок уток — не сомневаюсь, Амелия оценивает их профессиональным взглядом. Я высаживаю дам у магазинчика, в витрине которого виднеются шляпки и рулоны тканей, а вывеска гласит, что сие заведение принадлежит некоей миссис Хенни. Какое-то время я провожу у бакалейщика, который обращается со мной с превеликим почтением, а потом вдруг бросается восхвалять моего предшественника мистера Робертса.

После недолгой борьбы с лошадью, которая почему-то решила, что нам нужно, ехать домой немедленно, я возвращаюсь к портнихе. Когда я вхожу, звякает колокольчик, и я живо вспоминаю, какое это таинственное и утомительное занятие — сопровождать дам к портнихе (мне не раз приходилось составлять компанию матери и сестрам). Амелия и Софи внимательно изучают тюки тканей и мотки, отделочных шнуров на прилавке.

Я слышу негромкий голос миссис Хенни:

— И полугода после свадьбы не прошло, как родила чудесного здорового мальчика, правда, с ярко-рыжими волосами. Что ж, думаю, больше ничего говорить не нужно. А недавно я слышала, что служанка викария уехала к матери погостить, а в последние недели она жуть как располнела Я конечно, не сплетница, но…

— Мистер Бишоп! — восклицает Амелия, услышав звон колокольчика и узнав меня. — Вы должны помочь нам выбрать. Голубое или кремовое? Боюсь, если будет кремовое, мои перчатки к нему не подойдут, они будут выглядеть грязными, А может, розовое, вы как думаете?

— О, ну разумеется, розовое. — Честно говоря, я понятия не имею, но очевидно, что им сейчас Необходимо решительное мужское слово.

— Розовое? — Она поворачивается к Софи: — Ах, но я думала, вы говорили…

— Говорила. Не обращай на мистера Бишопа внимание. Он так ответил только для того, чтобы мы поскорее закончили и он бы смог покинуть место, где чувствует себя так неуютно. Нет, я настаиваю на голубом. Миссис Хенни, я уверена, что из обрезков ткани вы сможете пошить для мисс Амелии красивую ленту на волосы…

И они снова углубляются в свои дамские разговоры.

Миссис Хенни делает реверанс и предлагает мне чаю, пока леди заняты. Кажется, они наконец-то пришли к соглашению, хотя замечание насчет ленты для волос повлекло за собой продолжительную дискуссию вокруг декоративных шелковых цветов, коими миссис Хенни располагает в пугающем количестве.

— Миссис Марсден, а в чем же вы пойдете? — вопрошает Амелия, и я рычу про себя, потому что боюсь, что весь процесс начнется сначала.

— Не беспокойся, Амелия, у Меня есть подходящее платье. Кроме того, мне предстоит играть на фортепьяно, пока гости будут танцевать, и я не должна их затмевать.

— Как и подобает вдовствующей особе, мэм, — добавляет миссис Хенни, судя по всему, сама вдовствующая особа. Она щеголяет накрахмаленным чепцом с кружевами и какими-то висящими по бокам штуками — в общем и целом этот фасончик придает ей удивительное сходство с овцой. — Так, что у нас тут, посмотрим…

Судя по тому, что она начинает что-то царапать на клочке бумаги, прижимая локтем вырванный из газеты набросок — наверное, для вдохновения, — дело сделано.

Софи замирает, разглядывая яркую кашемировую шаль с прихотливым узором.

— О, вы должны непременно ее купить! — восторгается Амелия.

Миссис Хенни отрывается от подсчетов:

— Чистая правда, мэм, купите. Не многие леди могут позволить себе носить такие яркие вещи.

Софи набрасывает шаль на плечо и смотрится в зеркало:

— Очень красивая. — Она качает головой. — Но нет, не нужно.

Она возвращает шаль на место, провожая ее печальным взглядом, а потом начинает вдохновенную дискуссию с Амелией по поводу одной шляпки на витрине. С таким рвением члены Королевского общества могли бы обсуждать доселе неведомый науке вид. Теперь мой черед — я подхожу к стойке и улаживаю вопрос с оплатой и доставкой платья и всего, что к нему прилагается. Миссис Хенни выписывает счет для лорда Шада.

— А сколько стоит шаль, которую примеряла миссис Марсден? — спрашиваю я у миссис Хенни.

Она называет сумму, которая заставляет меня моргнуть от удивления, и добавляет:

— Такой очаровательной молодой леди незачем хоронить свою красоту.

— Что верно, то верно, мэм. Прошу вас, добавьте шаль к списку покупок и подпишите сверток для миссис Марсден. — Я кладу на прилавок гинею. — И давайте не будем обременять лорда Шада расходами.

— Понимаю, сэр, — со значением произносит она, и тут я понимаю, что мой план уже имеет последствия, которые мне лучше бы учесть заранее. Судя по тому, что я наблюдал, миссис Хенни держать язык за зубами не станет, и вскорости вся округа будет знать, что мистер Бишоп имеет виды на прелестную миссис Марсден. Я отмахиваюсь от сдачи. — Пусть это останется между нами, хорошо, миссис Хенни?

Монета исчезает в ее руке.

— Ну конечно, сэр. Всенепременно.

Глава 9

Софи

Следующая неделя проходит в довольно приятных занятиях. Я очень редко вижу Гарри, чье серьезное лицо меня порядком беспокоит. Я знаю, что он замыслил что-то недоброе, и скорее всего это что-то направлено против меня, но мне некогда раздумывать о его намерениях. Полдня я, как правило, провожу с Амелией, обучая ее музыке. Она, кажется, несколько расстроена, что у фортепьяно есть не только белые клавиши, но еще и черные, и с ними тоже приходится иметь дело, по этому поводу она чуть-чуть ворчит. Она уже выучила пару песенок, которые год назад были очень популярны в Лондоне, — выудила их из пожелтевшей от времени газеты, которую еще не стащили малыши.

Время от времени она задается вопросом, почему его сиятельство с таким вниманием отнесся к этому приглашению, ведь она уже десятки раз бывала у Карстэрзов. Мы обсуждаем разные версии: возможно, там будет присутствовать приезжий молодой джентльмен или целая делегация из Лондона, а может быть, лорд Шад рассматривает этот выход как репетицию перед светскими мероприятиями в Брайтоне.

— Как вы думаете, может, мне поучиться кокетничать? — спрашивает Амелия абсолютно серьезно.

— Думаю, ты легко разберешься, как это делается.

— Или лучше потренироваться с мистером Бишопом?

— С мистером Бишопом?! — эхом повторяю я. — Нет, конечно же, нет.

— А мне кажется, он бы не возражал. Он очень добрый. Вчера он по просьбе Джона весь вечер мастерил клетку для кроликов.

— Не думаю, что это будет прилично. Флиртовать — это тебе не доски строгать.

Сослаться на приличия — это лучший способ прекратить спор с Амелией, особенно тот, где я сама не знаю, какой позиции мне подобает придерживаться.

Мистер Бишоп добрый… Да, мне он тоже таким представляется. Однако в те редкие моменты, когда мы видимся, он сама сдержанность. Пару раз на этой неделе он ужинал вместе с семьей лорда Шада — безукоризненно вежливый, он принимал шутливые замечания леди Шад с легкой иронией и обсуждал дела по дому с лордом Шадом.

Вечером я выглядываю из окна и вижу, как он, закатав рукава, играет в крикет с Джоном и двумя малышами. Он хранит мою тайну, но в общем и целом я чувствую себя в этом доме куда менее уютно, чем он. Я вынуждена тщательно обдумывать каждое слово, каждый шаг. Я вздыхаю и наблюдаю за тем, как Гарри аккуратно пропускает очень легкий пас и бежит следом за мячом вместе с маленьким Саймоном. Юный мастер Джордж прыгает на месте от возбуждения и криками подбадривает братишку. Саймон, конечно же, загоняет мяч в ворота.

В день приема у Карстэрзов, всего за пару часов до выхода, мы получаем готовое платье от миссис Хенни.

Леди Шад руководит распаковкой свертков со своего обычного места на диване. Крошка Гарриет лежит у нее на коленях. Леди Шад аккуратно сворачивает коричневую упаковочную бумагу.

— Даже жаль, что я не смогу пойти, — бормочет она себе под нос. — Если бы только эта маленькая злодейка не отнимала у меня все время и силы…

В комнату входит лорд Шад, пальцы его перепачканы красками. Он наклоняется поцеловать жену.

— Мы наймем кормилицу. — Он щекочет пальцем животик дочери. — Ой, она смеется!

— Да ты что! Решительно нет — нет, не наймем, и нет, не смеется, это газики, мог бы уже понять.

— Ах! — Амелия прикладывает к себе платье и смотрится в зеркало над камином.

Я с радостью отмечаю, что не зря выбрала голубой — это ее цвет.

— Дядя Шад, это самое прекрасное платье, которое у меня было в жизни! Спасибо, сэр!

— Пожалуйста, моя дорогая, ты делаешь мне одолжение. — Лорд Шад усаживается на диван рядом с женой и берет дочку на руки.

— Подождите-ка. Что это здесь? — Леди Шад вытаскивает из-под вороха упаковочной бумаги небольшой сверток. — Ого, миссис Марсден, а это вам.

— Мне? Но я ничего не покупала.

Я принимаю из ее рук коричневый сверток и тут же с горечью понимаю, что единственный человек, который мог позволить себе такой жест, — это мой наниматель. Все это время он обращался со мной крайне учтиво, хотя он явно большой ценитель женской красоты. Временами я замечала восхищение в его взгляде, обращенном на меня… однако гораздо чаще я видела безграничное обожание, направленное на жену и детей. Но это… Я привыкла жить в мире, где джентльмены, и женатые, и холостяки, делают женщинам вроде меня подарки с одной-единственной целью. А что еще мне остается думать? Он красивый мужчина, и как бы сильно он ни любил жену, она недавно родила, а мне прекрасно известно, что в подобной ситуации мужчины часто ищут наслаждений на стороне.

А я-то думала, что он совсем другой!

Мое лицо пылает.

— О, открывайте же скорее, — подгоняет меня Амелия.

Я делаю глубокий вдох.

— Нет, здесь наверняка какая-то ошибка. Это, должно быть, тоже тебе, Амелия, в благодарность за то, что воспользовалась услугами миссис Хенни.

Амелия смеется:

— Но тут ведь значится ваше имя.

— Ах вот как…

Леди Шад смотрит на меня с живейшим интересом, и мне невыносимо думать, какой позор и крах иллюзий ей вот-вот предстоит пережить.

И мне совсем не хочется, чтобы Амелия видела то, что последует дальше; судя по всему, ее вечер в этом случае будет безнадежно испорчен.

— Амелия, ты можешь пойти в мою комнату и попросить кого-нибудь из горничных помочь тебе переодеться в новое платье? Мы будем рады посмотреть, как оно сидит, и останется время, чтобы подрубить край в случае нужды.

— Спасибо, миссис Марсден. — Она бросает еще один взгляд на сверток, который прожигает дыру в моей совести. Ведь я же не давала его сиятельству повода! Или я так вжилась в роль шлюхи, что теперь даже неосознанно подчеркиваю свой намерения и род занятий?

Амелия уходит. Гарриет тихонько гулит.

— Что-то не так, миссис Марсден? — спрашивает лорд Шад.

Я качаю головой, надеясь, что ошиблась.

— Миссис Марсден? — Леди Шад с улыбкой протягивает мне ножницы.

Поборов искушение вонзить эти самые ножницы в грудь ее неверного супруга, я перерезаю бечевку и разворачиваю сверток. Переливы алого, синего и кремового бросаются в глаза, яркая ткань складками спадает с моих колен. Это та самая кашемировая шаль, которая мне так понравилась. Но как лорд Шад узнал о ней? Неужели Гарри ему рассказал?

Я встаю, перебрасываю шаль через руку. Не удерживаюсь — и глажу роскошную ткань.

— Милорд, простите, я не могу принять такой подарок.

Я готова к тому, что сейчас мне велят собирать вещи и проваливать к черту.

— А? — Лорд Шад, играющий с крошечными ручками дочери, поднимает на меня глаза. — Это прекрасно, миссис Марсден, но я ничем не могу помочь, если вам не нравится. Верните, если хотите, хотя эти цвета вам очень идут. Кроме того, вам что-то такое понадобится в Брайтоне, правда, дорогая?

— Ну конечно, оставьте ее. — Леди Шад трогает шаль. — Какая красота. Я бы тоже такую хотела, но на мне она была бы вечно испачкана срыгнутым молоком — или мальчишки соорудили бы из нее палатку. Так кто же вам ее купил, Софи? Неужели у вас появился тайный поклонник?

Лорд Шад зевает.

— Полагаю, это Гарри Бишоп.

Гарри Бишоп? Не могу поверить, что мой хозяин оказался настолько низким человеком, чтобы впутывать в это дело еще и своего управляющего!

— Уверяю вас, милорд, у меня нет никаких видов ни на мистера Бишопа, ни на какого-либо другого джентльмена.

Он пожимает плечами:

— Думаю, вам стоит сегодня ее надеть, мэм.

Я не осмеливаюсь смотреть в глаза леди Шад, которая наверняка понимает, куда клонит ее муженек, и в очередной раз поражаюсь ее бесстрастности. Она снова, как ни в чем не бывало, берет ребенка на руки.

К моему огромному облегчению, в этот момент входит Амелия, ослепительная в новом наряде, и мы все охаем и ахаем, восхищаясь ее красотой, но для меня этот вечер испорчен безнадежно.

Гарри

За прошедшую неделю я уже раз десять пожалел о своей неосмотрительности. Впрочем, мне было некогда особенно углубляться в размышления, слишком много дел по дому, и самое важное из них — лорд Шад решил перестроить гостиную, снести часть стены, чтобы обеспечить место для оранжереи, построить крыльцо и клумбы по пути в сад. Он собственноручно сделал несколько набросков, и мы оба горим желанием снести стену так, чтобы не обрушить весь дом. Я поклялся хранить тайну, потому как эта реконструкция готовится как подарок для леди Шад и должна быть завершена, пока все семейство будет в Брайтоне.

Я готовлюсь к этому ужину гораздо тщательнее, нежели подобает разумному человеку. Дело происходит в деревне, поэтому короткие шелковые штаны мне не понадобятся (а это большая удача, потому что у меня их и нет), однако я аккуратно повязываю галстук и чищу сюртук. Я не стремлюсь произвести впечатление на Софи, просто хочу сохранить достоинство, в случае если она отвергнет шаль. Действительно, чем я думал, когда выбирал такой роскошный подарок? Впрочем, это для меня он роскошный, а у нее наверняка дюжина таких же шалей, если не лучше.

Все три лакея, Мэтью, Марк и Лука, жаждут нас сопровождать, потому что у них есть друзья среди слуг Карстэрзов, но идти туда с милю, и я выбираю одноглазого Мэтью, у которого целы обе руки и обе ноги. Марк, который нацепил свой лучший протез руки, кое-как натянул на этот нелепый обрубок перчатку, особенно расстраивается, что его не берут.

Лорд Шад и мы с Мэтью ожидаем Софи и Амелию в холле. Лорд Шад поглядывает на часы:

— Ну что за народ эти женщины! Вечно опаздывают…

Тут его лицо расцветает в улыбке, от которой женщин, я полагаю, обычно бросает в дрожь. Его подопечная и ее компаньонка спускаются по лестнице.

Да, Софи надела шаль, и у меня дух захватывает от ее красоты.

Софи

Мне совсем безразлично, какими глазами Гарри Бишоп смотрит на Амелию, пока мы с ней спускаемся по лестнице. Это непристойно. А на лорда Шада мне вообще смотреть не хочется — я в нем разочаровалась. Сочувствую его жене.

Так как дом Карстэрзов находится недалеко, то мы идем пешком, а лакей несет наши бальные туфли в холщовом мешочке. Здесь все всё делают в одно время, поэтому ужин начинается в четыре. Солнце светит ярко, и над головой плывут огромные облака.

— Сэр, а что мне делать, если меня попросят спеть или сыграть что-нибудь? — спрашивает Амелия у своего опекуна.

— Если хочешь — соглашайся. — Он с любовью улыбается ей. — Надо же когда-то начинать, так почему бы не здесь и не сейчас, среди друзей?

— Полагаю, вы правы. — Закусив губу, она поворачивается ко мне: — А вы что думаете, миссис Марсден?

Я думаю, что она затмит всех провинциальных девиц, которые там будут, но не хочу, чтобы она волновалась еще сильнее или становилась самоуверенной.

— Думаю, что лорд Шад прав, — отвечаю я.

Она сияет:

— А еще там будут танцы!

Вскоре мы доходим до дома капитана Карстэрза, и хозяин, морской офицер в отставке, тепло нас приветствует. Его жена, очень приятная дружелюбная женщина, берет Амелию под руку, и туг я понимаю, поскольку все гости живут по соседству, им было известно, что Амелия? явится в новом платье — и они ждали этого момента с нетерпением. Несомненно, это миссис Хенни растрезвонила новость на всю округу. Молодые джентльмены поглядывают на Амелию с интересом.

А им известно, какие планы на меня у лорда Шада?

Некоторые дамы одарили меня любопытными взглядами, оценивая мой наряд и прическу. Платье, которое прежде казалось мне таким скромным и простым, явно выглядит чересчур откровенным. На нем буквально написано, что оно пошито по последней лондонской моде, и вырез слишком глубок, а подол слишком короток и открывает щиколотки. Шаль представляется мне кричащим символом моей репутации, а жалко — в эту вещь я влюбилась с первого взгляда. Но я ведь не единственная женщина, на свете, способная сразу и навсегда влюбиться в кусок красивой материи, и это гораздо безопаснее, нежели чем внезапно вспыхнуть страстью к мужчине. Так ты по крайней мере точно знаешь, что выбираешь.

Так как Амелия давно знакома с большинством присутствующих, моя опека ей не нужна, и хозяйка дома берет ее под свое крыло. Лорд Шад и капитан Карстэрз увлечены беседой.

К моему изумлению, Гарри Бишоп подходит и представляет меня преподобному Диммоку и его супруге, а также их викарию мистеру Дибблу, автору злополучного любовного стихотворения. Мистер Диббл таращится на мою грудь, но я не обращаю на это внимания: к подобному обращению я давно привыкла. Преподобный Диммок и его жена вовсю расхваливают Джона и Амелию, а заодно и все семейство лорда Шада. Я напускаю на себя дружелюбно-вежливый вид и отвечаю на их вопросы. Да, это действительно очень красивый край (скучная, грязная равнина, в общем и целом слишком много неба и воды), а семья Шаддерли очень гостеприимна (настолько гостеприимна, что его сиятельство ожидает, что я в ответ буду принимать его в своей постели).

Амелия присоединяется к другой молоденькой девушке, дочери Уилтонов, как мне сообщают Диммоки. Мисс Джейн Уилтон — очаровательная хохотушка с копной упругих золотистых кудряшек, и мне очень радостно видеть, что рядом с ней Амелия и сама становится игривой и смешливой. Я вспоминаю, как мы впервые встретились с Клер и Лиззи — и сразу же поняли, что станем лучшими подругами.

После краткого разговора с подругой Амелия подходит ко мне:

— Миссис Марсден, Джейн, то есть мисс Уилтон, пригласила меня поехать на лето в Бат вместе с ее семьей! Прошу вас, помогите мне уговорить дядю Шада, чтобы он меня отпустил. Я знаю, что Бат не такой фешенебельный, как Брайтон, но мы с мисс Уилтон уже так подружились…

— Конечно, помогу.

А что еще мне остается? В некотором смысле я чувствую облегчение, потому что если мне предстоит сопровождать Амелию, то в Бате вряд ли я встречу кого-то из старых знакомых. Теперь, когда принц-регент выбрал своей летней резиденцией Брайтон, Бат не в моде.

Амелия хватает меня под руку и тащит к Уилтонам — знакомиться. На вечере в ряду прочих гостей присутствует брат миссис Уилтон, военный, который явно чувствует себя неловко в новехонькой форме. Зовут его капитан Дин.

— Мэм, я очарован. — Он смотрит на меня с одобрением, и на мгновение — поистине ужасное мгновение! — мне кажется, что он меня узнал, потому что с первого взгляда ясно: он из тех мужчин, с которыми я так часто имела дело в прошлой жизни, — щеголеватых и беспутных, свято уверенных, что женщины обязаны падать к их ногам. Но нет, просто этот юноша считает, что военная форма обязывает его флиртовать со всеми хорошенькими женщинами, эдакий своеобразный долг перед отечеством. Он склоняется над моей рукой, сопровождая эго движение скрипом и звоном.

— О, Эдвард, фи! — Сестра игриво бьет его веером. — Не обращайте внимания, миссис Марсден, он неисправимый повеса. Кроме того, на следующей неделе его полк выдвигается в Ноттингем, и мы лишимся его общества. Ах, миссис Марсден, как прелестно наши юные леди ладят друг с другом! Подумать только, лорд Шаддерли… Что ж, должна сказать, Амелия очень нежна и женственна и в огромном долгу перед ним. И перед вами, конечно, тоже.

— Увы, не могу с вами согласиться — Амелия талантлива от природы, я тут ни при чем.

То, как миссис Уилтон одной тирадой убивает всякий интерес, который я могла бы испытывать к ее брату, вызывает у меня восхищение. Меня не только поставили в известность, что этот джентльмен в округе надолго не задержится, но еще и намекнули, что его ухаживания не стоит принимать всерьез. Чтобы досадить ей, я добавляю со вздохом:

— Как приятно среди моряков повстречать офицера в кавалерийской форме.

Она со щелчком захлопывает веер, но в этот момент нас приглашают к столу. Это очень неофициальное мероприятие, и потому все рассаживаются, кто куда хочет. Я оказываюсь рядом с капитаном Дином. Напротив меня сидит Гарри и увлеченно беседует с соседями о пивоварении.

Капитан Дин смотрит на меня из-под полуопущенных век и сладко улыбается улыбкой мужчины, который мнит себя Божьим даром для женщин.

— Вы очень интересная особа, миссис Марсден, — говорит он. — Оранжерейный цветок, завезенный в деревню.

— Ах, сэр! — Я напускаю на себя кокетливый вид и бью его ложкой по костяшкам пальцев — чуть сильнее, чем следовало бы в порядке игры. — Передайте мне, пожалуйста, вон тот пирог.

Тяжело дыша, капая соусом на скатерть, он передает мне кусок пирога, и делает это как-то двусмысленно, словно пирог вдруг стал предметом плотского интереса и я к нему вожделею.

— По душе ли вам военная жизнь, сэр? — интересуюсь я, щедро накладывая ему в тарелку морковь. — Моркови, Бишоп? — спрашиваю я у Гарри, который смотрит на меня с неодобрением.

Капитан Дин ерзает на стуле и краснеет:

— Мне еще только предстоит вступить в полк, мэм.

— Значит, вы еще не настоящий солдат, а вроде как куколка солдата?

Гарри Бишоп шлепает мне на тарелку большой кусок ростбифа. Горе-вояка обдумывает мои слова. Видимо, ему не по себе при мысли о том, что в ближайшем будущем он станет солдатом-бабочкой.

— Вы любите прогулки, миссии с Марсден?

Естественно, мы с Амелией подолгу бродим по лужам. Она читает облакам Шекспира на память, а я спасаю подол платья от грязи. Но я-то понимаю, куда клонит капитан. Вне всяких сомнений, ему уже видятся густые заросли, поросшие травой берега, уединенные уголки — и я, потерявшая голову от его чар и потому готовая на все. Но что ему ответить? Благовоспитанные леди любят гулять. Я благовоспитанная леди, значит…

— О да, очень, но…

— Лорд Шад не желает, чтобы женщины, за которых он несет ответственность, выходили из дому, пока не будет пойман великий норфолкский рогатый зверь, — встревает в разговор Гарри.

— Великий норфолкский рогатый зверь? — Капитан смотрит на него с изумлением, равно как и я, хотя меня удивляет больше, с чего это вдруг Гарри вздумал мне помогать. — А что это за зверь?

— О, огромный зверь, — сообщаю я. — С гигантскими зубами и когтями. Размером со слона. А еще у него рога, как вы, наверное, уже поняли.

— Миссис Марсден преувеличивает, он размером с небольшую корову, — поправляет меня Гарри. — За последний месяц он задрал дюжину овец.

Те, кто услышал наш разговор, подхватывают тему. Кто-то выдвигает версию, что чудище это привезено из Америки, сбежало из частного зверинца, другие предполагают, что оно охотилось на болотах от начала времен. Я, завороженная, наблюдаю за тем, как вяжется сложное кружево беседы, тема обрастает деталями и красками и в конце концов достигает ушей лорда Шада — тот смеется и заявляет, что это все полнейшая чушь.

Ужин продолжается. Сбоку от меня — любвеобильный капитан, напротив — внимательный Гарри, и я чувствую себя не в своей тарелке. Я искренне радуюсь, когда хозяйка поднимается, и вслед за ней под грохот отодвигаемых стульев встают все остальные. Дамы развязывают шали, разворачивают веера, и джентльмены, Кланяясь, провожают нас из комнаты. Из всех присутствующих леди я одна, наверное, имею представление о том, чем мужчины будут заниматься дальше. Портвейн, табак и острые шуточки — это настоящий мужской ритуал.

Когда мы выходим из столовой, хозяйка сообщает, что в ее доме дамы могут воспользоваться туалетом. Она розовеет от гордости, расхваливая это нововведение. Миссис Уилтон сокрушается, что теперь слуги обленятся, но миссис Карстэрз заверяет ее, что в спальнях по-прежнему пользуются ночными вазами. Удовлетворившись тем, что социальный порядок соблюден, мы переходим в гостиную и располагаемся на диванах и стульях. Смешливая миссис Уилтон что-то делает с волосами Амелии. Я восхищаюсь фортепьяно, которое, по признанию миссис Карстэрз, купили почти одновременно с унитазом.

— Вы в Лондоне посещали много концертов? — интересуется миссис Уилтон. Очередной ход в ее игре — ее брат уделял за столом мне столько внимания, что ей теперь просто необходимо выяснить обо мне что-нибудь еще.

— Все, какие могла, мэм, — уклончиво отвечаю я.

— Ах, Лондон… — вздыхает миссис Карстэрз. — Сама я никогда не заезжала дальше Норвича. Я так вам завидую, миссис Марсден. Но прошу вас, скажите, как поживают Шарлотта и малышка? Я ужасно по ней соскучилась. Мы ведь крестные Гарриет и мальчиков.

Я знаю, что нормальная благородная леди провела бы в постели еще недельку-другую, а не валялась бы, счастливая, на диване с детьми, полуодетая, вся выпачканная молоком, и не спускалась бы в кухню, чтобы поучаствовать в приготовлении клубничного джема. Я заверяю миссис Карстэрз, что с ними все хорошо.

— Я так полагаю, это платье от лондонской портнихи, миссис Марсден, — вклинивается в наш разговор миссис Уилтон. — Весьма элегантное. У кого вы прежде служили?

Она заметила, что женщина моего положения навряд ли сможет позволить себе такое дорогое платье. У меня темнеет в глазах. Разумеется, у меня заготовлена вымышленная история моей жизни, но какая, однако, наглость, — спрашивать меня, где я прежде служила! Как будто она раздумывает, стоит ли нанять меня горничной или все-таки нет. У меня дыхание перехватывает от возмущения, и выдуманная история куда-то улетучивается. Миссис Карстэрз, прижимая к груди нотную тетрадь, переводит обеспокоенный взгляд с миссис Уилтон на меня и обратно.

Появление джентльменов освобождает меня от необходимости отвечать. Во главе них капитан Карстэрз и лорд Шад, увлеченные разговором друг с другом. Как и остальные дамы, миссис Уилтон переключает внимание на мужчин. Комната наполняется смехом, добродушными шутками и густым ароматом виски. Миссис Карстэрз, которая вклинилась между мной и миссис Уилтон, посылает мне улыбку и принимается разливать чай, поданный одним из лакеев.

Амелия поглядывает на фортепьяно. А я-то думала, что она будет волноваться! Напротив, я вижу, как ей не терпится выступить, и у меня мелькает мысль, что, может, быть, Она и впрямь создана для сцены. У нее есть талант, амбиции и то, чего всегда недоставало мне: острая тоска по сцене, наполовину страсть, наполовину стальная решимость. Я полагалась только на свое хорошенькое личико, влияние семьи и весьма скромный талант и использовала сцену как ступеньку к тому, чтобы стать куртизанкой. Кроме того, у меня было езде юношеское бесстрашие — нечто, что роднит меня с Амелией.

Правда, в ее возрасте я уже состояла в любовницах престарелого, но не растерявшего пыл лорда Рэддинга. До сих пор вспоминаю его добрым словом — когда ложусь на кровать, завещанную им. Амелия буквально землю роет, как породистая лошадка перед линией старта на скачках. В конце концов хозяйка, сжалившись над ней, спрашивает, не желает ли она что-нибудь сыграть. Она колеблется, и я предлагаю аккомпанировать ей, пока она будет петь. Боюсь, моя наука в плане чтения нот немного отбросила ее назад в искусстве игры. Мы совещаемся, и она выбирает оперную арию, которую мы разучили на этой неделе.

Амелия выходит вперед, и внутри у меня что-то сжимается при виде ее красоты и невинности. Я буду защищать ее и наставлять во всем, я бы сказала, что она мне как сестра, но на самом деле моим сестрам не нужны были ни защита, ни наставления. Они начинали карьеру с незначительных ролей в театре, продолжали ее в постелях джентльменов, в конце концов достигали положения уважаемых замужних дам и на этом успокаивались (не повезло только бедняжке Кейт, она умерла в родах).

Амелия поет. Джентльмены, задремавшие было в ожидании музыкальных развлечений, садятся прямо и удивленно моргают. Лица дам выражают самые разные чувства: от черной зависти до неподдельного восхищения. Лорд Шад слушает с гордой улыбкой.

Жаль, даже это не изменит моего к нему отношения.

Но я сосредоточиваюсь на игре, чтобы Амелия могла блеснуть в полную силу, и когда я отнимаю пальцы от клавиш, аудитория взрывается аплодисментами. Амелия смотрит на меня улыбаясь, и в ее глазах я читаю немой вопрос — спеть ли еще? Я качаю головой: нет, пусть они желают большего. Эта мудрость сослужила мне неплохую службу как на сцене, так и вне ее.

Амелия делает прелестный реверанс, а я остаюсь за фортепьяно — на случай, если какая-нибудь еще молодая леди захочет спеть. Новоявленная подружка Амелии весьма посредственно исполняет шотландскую народную песенку, ей вежливо хлопают. А потом начинается главное развлечение вечера — танцы.

Бабочка-военный подлетает ко мне и устраивается по другую сторону инструмента.

— Вы так и собираетесь весь вечер просидеть за этим треклятым, пардон, инструментом, а, миссис Марсден? Я-то надеялся, что вы окажете мне честь, мэм, и потанцуете со мной.

Я выражаю очень неискреннее сожаление по поводу того, что меня пригласили сюда играть и мне не нужно, чтобы кто-то переворачивал для меня страницы нотной тетради. Сестра неодобрительно смотрит на него и берет под свое крылышко, чтобы он мог топтаться по ногам и оставлять следы грязных сапог на подолах других, более достойных, дам.

Глава 10

Софи

— Миссис Марсден, вам, должно быть, наскучило играть, пока все вокруг танцуют. Вы провели за инструментом не меньше часа. Моя дорогая, я настаиваю: последний танец играю я, а вы потанцуйте.

— Вы очень добры, миссис Карстэрз, но, уверяю вас, не нужно…

И все же хозяйка дома сгоняет меня со скамьи и сама занимает место у фортепьяно. На другом конце комнаты это замечает неугомонный капитан и направляется ко мне с таким видом, как будто я осажденная крепость, которая не выдержит этой последней атаки. Хуже того, лорд Шад поднимается с дивана, где сидел вместе с Амелией, и тоже идет ко мне. Я оглядываюсь и вижу путь к спасению прямо под боком.

— Гарри! Вы мне нужны!

— Прошу прощения, миссис Марсден?

Я хватаю его под руку, улыбаюсь и бормочу сквозь стиснутые зубы:

— Потанцуйте со мной.

Он удивленно поднимает брови.

— Пожалуйста, сэр. — Моя гордость летит в тартарары. Но оба моих кавалера уже в опасной близости от нас.

— Миссис Марсден, окажите мне честь, потанцуйте со мной. — Краем глаза он замечает приближающегося капитана и кланяется мне. К счастью, глаз на затылке у него нет и он не видит, что обошел еще и своего нанимателя.

— С большим удовольствием, сэр, — отвечаю я.

Я, конечно, видела в тот раз как он танцевал с Амелией. Сегодня, к моему удивлению, он был очень популярен как партнер. Двигался он грациозно и не оттаптывал дамам ноги.

Я понимаю вдруг, что единственный раз, когда мы с Гарри выступали как партеры, если не считать нашего шаткого перемирия, имел место при самых интимных обстоятельствах. И тогда он вел себя немного неуклюже, но с подкупающей искренностью и желанием доставить наслаждение, ах да, и по мере того как проходили долгие часы той памятной ночи, он становился все искуснее и искуснее, чем несказанно меня радовал. Именно того Гарри я вспоминаю во время танца. Он ведет меня и кружит, и я безотчетно, беззаветна вверяю ему себя. Танец превращается в своего рода флирт, каждое прикосновение, каждый взгляд несут огромное значение — чувственное значение, а другие танцующие словно исчезают для нас, пока мы вместе плетем этот дивный узор страсти.

Когда смолкает музыка и Гарри кланяется мне, а я делаю реверанс, мы на мгновение замираем, глядя друг другу в глаза, и я вижу печать удивления на его лице. Неужели я выгляжу так же? Впервые с той самой ночи, если не вообще, мы обмениваемся улыбками. А потом мы оба словно пробуждаемся, резко приходим в себя, посмеиваемся над тем, что остались последние на площадке, а все остальные уже давно разошлись по сторонам комнаты. Вечер подходит к концу, и гости движутся в одном направлении — к хозяину и хозяйке, прощаться. Время разъезжаться по домам.

— Миссис Марсден?

— Милорд? — Я поворачиваюсь, потому что лорд Шад деликатно трогает меня за плечо.

— Простите, что помешал, но я хотел сообщить вам с Бишопом, что Уилтоны предложили подвезти нас с Амелией до дома, она порядком устала, и я решил, что лучше не отказываться. Вы с нами?

— Нет, спасибо, сэр. Я предпочту пройтись пешком.

Разумеется, я не собираюсь рисковать и предоставлять миссис Уилтон прекрасную возможность для допроса, а лорду Шаду — для того, чтобы в тесноте экипажа прижиматься бедром к моей ноге.

— Места много, но если вы так хотите, то конечно. Бишоп проводит вас до дома.

Меня посещает мысль, что он, возможно, шел ко мне, чтобы предложить вот это, а вовсе не для того, чтобы приглашать на танец. Даже если и так, он, по всему видать, совсем не сердится, что пришлось ждать. Амелия оживленно болтает с новой подружкой, они липнут друг к другу, как будто много лет знакомы.

И так мы с Бишопом оказываемся наедине в свете почти полной луны. В полях мерцают нежно-зеленым светлячки, в воздухе витает душистый аромат жимолости. Он хвалит мою игру. Я — его танец.

Он откашливается.

— Вам понравилось, как пела Амелия?

— Очень. И лорд Шад тоже был доволен.

— Я, наверное, не задержусь на этом месте надолго.

— Правда? А что же так?

— Думаю, Амелия проведет лето с Уилтонами, и мне не следует ее сопровождать.

По крайней мере после того, как миссис Уилтон взялась втаптывать меня в грязь, а Брайтон я и подавно не поеду.

— А капитан?

— О, да он просто тупица. По-моему, миссис Уилтон вбила себе в голову, что он питает ко мне какой-то интерес, а я — к нему, что, конечно же, неправда. Еще раз благодарю, что пришли мне на помощь. Боюсь, что шпорами он разорвал бы мне платье. Он ищет развлечений на то время, пока будет в округе, но поразвлечься за мой счет ему не удастся.

— Рад слышать это. — Гарри поворачивается ко мне и берет меня за руку.

В этот момент неподалеку разливается трелью соловей — даже я узнаю эту птицу, ее часто упоминают в опере. Луна светит так ярко, что на земле видны наши тени.

— Мне очень жаль, что я был несправедлив к вам, Софи. Я делал кое-какие поспешные выводы касательно вашего характера, однако судя по тому, что я видел… и, черт подери, Софи, с тех пор как мы с вами…

Он умолкает, и на то есть веская причина — он меня целует.

Неужели во всем виноваты только танцы, прекрасный пунш, который подавали у Карстэрзов, лунный свет и пение соловья? Не думаю. Это нечто гораздо более глубокое и мощное, истинное притяжение, и хотя я отлично понимаю, что мне нужно отстраниться и прекратить это безобразие, я не в силах это сделать. Еще чуть-чуть, и еще — я хочу ощущать его запах, вкус его губ, восхитительную силу. В этот момент я испытываю к Гарри Бишопу самые романтические чувства, и судя по выражению его глаз — я впервые замечаю, как красивы его глаза за стеклами очков, — он поддался тому же безумию.

Но спустя несколько божественно прекрасных мгновений — или недель — я прихожу в себя. Я отстраняюсь от него, хоть мне и не хочется, Да, многому пришлось мне его учить, но вот целоваться. Гарри умел с самого начала и до сих пор не разучился.

— Простите, нам не стоит… Это неприлично.

К моему облегчению, он не поднимает меня на смех, просто отступает, легко кивнув, и выдает свое волнение лишь тем, что снимает очки и очень тщательно их протирает.

— Конечно же. Вы правы, и я должен извиниться.

— Не вижу оснований, вам не за что извиняться. Давайте просто забудем этот прискорбный инцидент?

— Не уверен, что смогу, более того — что хочу забывать.

— Очень любезно с вашей стороны так говорить. Отнюдь, Софи, любезность здесь совершенно ни при чем, это чистая правда.

И хотя мы вполне способны извиняться — или препираться друг с другом, я не знаю, что именно сейчас происходит, — до рассвета, мы отправляемся домой, и он время от времени самым пристойным образом берет меня под руку, помогая перебираться через рытвины и ямки.

Он провожает меня домой. Один из лакеев, зевая, открывает парадную дверь и с любопытством смотрит на нас. Уверена, наше прохладное вежливое прощание разочаровывает его, и пока я тащусь наверх, в спальню, я осознаю, что и сама разочарована. Но я же теперь другой человек, благовоспитанная и уважаемая миссис Марсден, и единственное, что мешает мне сейчас делать карьеру, — это мой наниматель.

Я лежу в постели и смотрю на резвящихся над моей головой богов — по правде сказать, все никак не привыкну смотреть на них, будучи в одиночестве, — и размышляю о поцелуе Гарри Бишопа. Это была большая ошибка, причем не первая моя ошибка с ним, и впредь ничего подобного не должно повториться. Мне определенно нужно избегать Гарри, лунного света и соловьев, по крайней мере всех их, вместе взятых.

По зрелом размышлении я встаю и подпираю дверную ручку стулом — на случай, если меня решит навестить лорд Шад, мужчина, которому луна и соловьи ни к чему.

Дневник мисс Амелии Прайс

Какой чудесный вечер! Милая Джейн восхищалась моим платьем и прической, она просто чудо, и хотя у меня порвался новый чулок и я натерла ногу, пока танцевала, это совсем не важно. Им понравилось, как я пою! Мое первое публичное выступление состоялось!

Однако Джейн шепнула мне на ушко большую глупость: она считает, что миссис Марсден и Гарри Бишоп — любовники! Какая чушь! Они даже не ладят друг с другом. Хотя танцевали они красиво.

Софи

На следующее утро я собираюсь заявить о своем уходе. Мне до ужаса не хочется этого делать, но что еще остается? Я не могу поехать ни в Бат вместе с Амелией и несносной миссис Уилтон, ни в Брайтон, где соберется весь свет.

Кроме того, вопрос с моим любвеобильным нанимателем, в котором я разочарована до глубины души, остается открытым. Естественно, я оттягиваю неприятный момент как могу, но потом нас с Амелией вызывают в кабинет его сиятельства — простую, по-мужски аскетичную комнату, которую оживляют акварели морской тематики и карандашные наброски детей, я так полагаю, исполненные лордом Шадом.

— Итак, — начинает лорд Шад, — речь идет о твоей поездке в Бат, Амелия. Ты, как я понимаю, хочешь ехать туда с новой подругой, а не в Брайтон вместе с нами? Потому что мистер и миссис Прайс и миссис Марсден отправляются с нами на море. Миссис Уилтон ясно дала понять, что она приглядит и за Джейн, и за тобой, так что в услугах миссис Марсден в Бате не будет необходимости.

— О да, сэр. Я буду очень скучать без вас. Но мне так нравится мисс Уилтон. Если, конечно, вы согласны, сэр.

— Что ж, хорошо. — Он встает и начинает ходить туда-сюда по комнате, заложив руки за спину. Будь на его месте другой человек, я бы истолковала это как проявление душевного волнения, — Естественно, денег на карманные расходы мы тебе дадим. Леди Шад говорит, что тебе там понадобятся платья и все такое. Но…

Если бы Амелия была чуть помладше, она, наверное, запрыгала бы на месте от восторга, а так она только крепко сжимает лежащие на коленях руки и сияет счастливой улыбкой.

— Ты очень молода, — продолжает лорд Шад, — и я не жду, что ты вернешься помолвленной или с полудюжиной кавалеров на хвосте. Просто проведи время хорошо. Однако… — Он снова умолкает, и я понимаю, что он и впрямь очень волнуется. — Хотя ты еще так юна, я думаю, пришло время тебе узнать тайну твоего происхождения. Нет, миссис Марсден, можете остаться.

Это я начала вставать, не желая вмешиваться в семейный разговор.

— Если вы уверены, сэр.

— Уверен. Амелия, ты что-нибудь помнишь о своей матери?

Она качает головой:

— Вы, я так понимаю, имеете в виду не миссис Прайс. Мама… Я смутно, помню ее голос. Она дала мне игрушку, маленького деревянного барашка, и сказала, чтобы я вспоминала о ней и гладила его по шерстке. Я так часто его гладила, что шерсть вытерлась и женщина, у которой я служила, бросила его в камин. А потом вы, сэр, нашли меня. — Она смотрит на него доверчиво, с любовью, и у меня возникает предчувствие, что Амелия вот-вот понесет тяжкую утрату.

— И ты больше не получала от нее вестей? Ни от нее, ни от отца?

— Нет, сэр. О, сэр, неужели она вернулась?

— Нет, увы, нет. Боюсь, она уже умерла.

— Да, сэр, я тоже так думаю, — произносит Амелия, удивляя меня самообладанием. — Но ведь у меня есть мистер и миссис Прайс, сэр, и вы. И еще тетя Шад. Мне очень повезло.

— Дело в том, Амелия, — лорд Шад останавливается перед ней, — что у нас с тобой общий отец. Я твой единокровный брат.

Ее руки, сжатые в момент радости, напрягаются так, что белеют костяшки. Так как я сижу рядом, то накрываю, ее руки ладонью.

— Вы хотите сказать, что я… отпрыск старого злого лорда?

— Да. Как и я сам.

— Но… но я думала…

Я чувствую, как она дрожит.

— Я думала, это вы мой отец!

— Амелия, милая моя. — Он придвигает стул и усаживается рядом с ней. — Я ушел в море совсем мальчишкой и вернулся в Англию лишь много лет спустя, когда умер мой брат — наш брат — и титул перешел ко мне. Тогда-то я тебя и нашел — избитую маленькую девочку, с которой очень жестоко обращались и заставляли работать. И я понял, что обязан забрать тебя к себе.

— Из чувства долга? — Ее голос дрожит.

— Из чувства долга и любви. Я бы хотел, Амелия, чтобы ты взяла нашу фамилию и я мог признать тебя официально.

Она сбрасывает мою руку и вскакивает.

— Чтобы все узнали, что я ублюдок вашего отца?!

— Нет, Чтобы все узнали, что ты моя сестра и уважаемый член семьи. Я намерен отписать тебе кое-какие деньги в приданое, не очень большую сумму, потому что не хочу, чтобы ты стала жертвой какого-нибудь альфонса, и вообще мне не хотелось бы в ближайшие несколько лет думать о твоем замужестве. Ты…

— Нет! — Она пятится от него.

Я подхожу к ней и беру ее за руку, но она отталкивает меня.

— Мистер и миссис Прайс мои настоящие родители. Вам доставляло удовольствие, сэр, держать меня при себе… как игрушку! Почему вы мне раньше не сказали?!

— Ты права, зря я так долго откладывал этот разговор.

— Джон вправду мой брат?

— Он мой племянник, и твой тоже. Сын моего покойного брата.

— Я вас ненавижу! — в сердцах говорит Амелия.

Лорд Шад вздрагивает, как от пощечины.

— Я уезжаю. Я еду в Бат, и у меня есть собственные деньги, сэр, вашего мне ничего не нужно, ни денег, ни фамилии.

Она разворачивается и убегает, хлопая дверью.

Я остаюсь один на один с лордом Шадом.

Он падает в кресло и закрывает лицо ладонями.

— Боже правый… Что я сделал не так, миссис Марсден?

— Трудно сказать, милорд.

Я действительно не знаю, как нужно сообщать и как воспринимать такие новости. Мир Амелии рухнул. Я уверена, все это время она считала своим отцом лорда Шада. Чего греха таить, я и сама думала точно так же — слишком уж велико внешнее сходство между ними.

Я колеблюсь, но недолго. Не хочется бросать Амелию в такой момент, но мне категорически нельзя в Брайтон.

— Сэр, я увольняюсь.

— Что?! — Он откидывается на спинку кресла. — Но зачем? Почему вы нас покидаете?

— Я думаю, вам это хорошо известно, милорд.

— Что? — Он смотрит на меня изумленно, но в этот момент в кабинет входит лакей с охапкой писем для его сиятельства, и я сбегаю с поля боя.

Я поднимаюсь наверх и стучусь в спальню к Амелии. Из-за двери слышны приглушенные рыдания, но она не впускает меня. Внизу леди Шад задремала на диване с малышкой Гарриет. Юных господ Саймона и Джорджа я обнаруживаю в кухне. Кажется, уже всем слугам известно о том, что случилось с Амелией, и все заняты приготовлением угощения для нее: тут тебе и пирожные, и поссет, и стакан вина, и цукаты.

Джон тоже здесь, сидит за кухонным столом и уплетает за обе щеки хлеб с вареньем.

— Я так и знал, — говорит он, демонстрируя барское чувство собственного превосходства. — Она просто глупая девчонка. Разумеется, дядя Шад ей не отец. Я слышу в его голосе самодовольство: он явно мнит себя родным сыном лорда Шада. У меня сердце сжимается при мысли о том, что еще одному ребенку придется пережить острую боль разочарования. Как бы там ни было, это дело лорда Шада, а не мое.

В доме царит переполох: слуги закрывают комнаты, пакуют вещи для отъезда в Брайтон. Я увожу троих мальчишек на улицу и разрешаю им играть с камушками, палками и шлепать по лужам. К нам присоединяется пара собак, которые благожелательно позволяют нам всякие непотребности, например подергать себя за хвост, и любезно бегают за палкой. Меня переполняет сочувствие к Амелии и грусть из-за расставания с этим семейством и домом. Мне тут делать нечего, надо возвращаться в Лондон и искать своего бродягу-отца. Я положусь на его душевную щедрость и снова взойду на подмостки. Перспектива эта меня не греет, но что мне остается…

Когда мальчишки уже основательно запачкались и устали, мы возвращаемся. На кухне прислуга отмывает их ладошки и мордашки и потчует нас отменными яствами. Вскоре малыши начинают зевать и становятся вяленькими. Мы вместе идем наверх, в гостиную, где царит тепло и уют; Саймон и Джордж сворачиваются калачиком перед камином вместе с собаками. Леди Шад с дочерью нигде не видно.

Джон приходит с книжкой, укладывается на диван и тоже засыпает.

К моему облегчению, в ответ на стук в дверь Амелия меня впускает. Она по уши занята сборами и изо всех сил делает вид, что все в порядке: оживленно щебечет о балах, концертах и о том, распознают ли в ней по платьям деревенскую клушу.

— Жаль, что вы поедете не с нами, а в Брайтон, — говорит она.

— Нет, Амелия, боюсь, что нет. Я увольняюсь.

— Но почему? — Она садится на кровать с парой чулок в руках. Ее губы дрожат. — Я… я думала, вы будете здесь, когда я вернусь.

— Меня наняли тебе в компаньонки и еще чтобы передать тебе те скудные знания по музыке, коими я располагаю. Я считаю, что я свою роль выполнила, хотя мне безумно жаль расставаться с тобой.

— Куда вы пойдете?

— Найду другое место.

По крайней мере я на это очень надеюсь.

— Но… вы так нам нравитесь. Мы хотим, чтобы вы остались. Я очень хочу видеть вас здесь, когда вернусь. — Она заливается слезами.

— Амелия, пожалуйста, прости меня. — Я обнимаю ее за плечи.

Она вытирает слезы.

— Я не поеду в Бат. Тогда вы останетесь? Мы все поедем в Брайтон, хотя он такой весь из себя модный и там не будет Джейн.

— Нет, это невозможно. — Я сама того и гляди расплачусь. — Амелия, ты должна ехать в Бат со своей новой подругой. Я только прошу тебя, пожалуйста, ни в чем не бери пример с миссис Уилтон, леди так себя не ведут, на самом деле она очень грубая женщина. Подумай только, как весело вы с Джейн проведете там время! Поезжай, а когда вернешься, вы с лордом Шадом снова станете лучшими друзьями. Тебе нужно время, чтобы все обдумать и простить. Я понимаю, каким потрясением для тебя стало то, что ты узнала сегодня.

Она пожимает плечами:

— Ладно, я думаю, быть его сестрой ничуть не хуже, чем дочерью. Жалко только, что мне раньше не сказали.

Она сворачивает чулки и кладет их в саквояж рядом с книгой в кожаном переплете.

— А что ты читаешь?

— Ничего. Это мой дневник. — Она ревнивым жестом кладет на него руку. — Уверена, они возьмут вас в Брайтон с собой. Вы могли бы присматривать за мальчиками.

— Нет, нянька из меня никудышная. Кажется, я сегодня дала им слишком много воли.

Она складывает нижнюю юбку и делает вид, что очень занята.

— Мы будем очень скучать по вас. Мистер Бишоп точно будет.

— Сомневаюсь. — Я встаю. — Ладно, мне тоже нужно собирать вещи.

Я спускаюсь вниз. В столовой Гарри Бишоп с лакеями укрывает мебель полотняными чехлами.

Я замираю в дверях и смотрю на него. Его сюртук расстегнут, в одной руке у него пачка бумаг, в другой — карандаш, и перепачкана левая скула. Волосы взъерошены, и у меня возникает порыв пригладить их.

Я делаю шаг вперед.

Глава 11

Гарри

— Сэр, мне необходимо с вами поговорить. Речь идет о моей кровати.

Господи, пожалуйста, только не это.

— В чем дело, миссис Марсден?

— Я увольняюсь, сэр.

— Что?! — Софи уезжает? Я велю лакеям продолжать без меня и вывожу ее из комнаты, чтобы поговорить с глазу на глаз. — Но… но почему?

— Я думаю, вам это известно.

— Нет. Я думал, вы здесь счастливы. Я что-то сделал не так? Дело в… — Я ощущаю, как пылает мое лицо. — Умоляю вас, скажите, если наше… кхм… Если есть последствия.

— Нет, какая глупость, я не беременна. Я уже, помнится, говорила вам, что в состоянии проследить за этим.

— Мне очень жаль, что вы уезжаете. Что вы станете делать?

У меня голова идет кругом. Как бы сильно я ни любил семейство Шад, я не в силах представить этот дом без Софи.

— Разыщу отца и вернусь на сцену. Очевидно, я не создана для уважаемых профессий. — Она улыбается, полная иронии, красивая и нежная, и мне до боли хочется ее поцеловать. — Так вот, кровать. Не могли бы вы немного подержать ее у себя, пока я не найду для нее новое место?

— Конечно же. Но зачем вам уезжать? И могу ли я чем-то помочь вам?

Она качает головой:

— Вы славный человек, Гарри Бишоп.

— Его сиятельство желает вас видеть, мистер Бишоп. — Из глубин дома является еще один лакей.

Я колеблюсь, и Софи полает мне руку:

— Лучше простимся сейчас, Гарри, потому что вряд ли нам выпадет другой шанс поговорить наедине. Завтра я отбываю в Лондон.

— Но… — Я беру ее за руку. — Это из-за капитана?

— Из-за кого?

— Из-за капитана. Ну, помните, вчера вечером… Он каким-то образом?..

— Ах нет. — Она смеется. — Уверена, его сестра отпугнула его всерьез и надолго. Нет, это из-за… Да не важно. Вам нужно идти к его сиятельству. Ему лучше всех в этом доме известно, почему я должна уехать. Стойте. — Она слюнит палец и трет мою щеку. — Так-то лучше. Прощайте, Гарри.

Ее рука безвольно выскальзывает из моей, и она уходит. Я смотрю ей вслед. Она поднимается по лестнице, понурив голову, без тени обычной грации и живости.

Лорд Шад! Неужели она о нем говорила? Нет, она, разумеется, ошиблась. Я с десяти лет на службе и повидал самых разных господ. Я прекрасно знаю, почему женщины, особенно хорошенькие, бывают вынуждены оставить место. Такое случается сплошь и рядом.

Лорд Шад у себя в кабинете, по уши в бумагах. Впрочем, в данный момент он пакует свои рисовальные принадлежности.

— Бишоп, ну что я такого сделал? Мой дом поел он плачущих женщин, и ни одна из них не желает со мной разговаривать. Ладно Гарриет, она пока не умеет, только кричит ночи напролет. Итак, он указывает на кипу бумаг, — это документы по перестройке дома. Строитель Булмерш со своими людьми будет здесь завтра. Пожалуйста, проследите, чтобы они снесли стену именно в той гостиной, и никакую другую. И что, черт подери, вы сделали миссис Марсден?

— Простите, сэр?

— Вы ее совратили?

— Милорд! Определенно, нет. Она боится домогательств другого человека, того, против кого она совершенно беззащитна.

Я жду, готовый к тому, что его сиятельство вышвырнет меня из дома, но вместо этого он кладет охапку кистей на стол и ледяным тоном приказывает:

— Сядьте.

Я сажусь. Он падает в кресло напротив меня и долго пристально меня изучает. Мне неуютно под его взглядом, а времени вполне хватает на то, чтобы живо представить свое позорное возвращение в Лондон, замешательство и разочарование родителей…

— Из ваших слов я могу сделать вывод, — начинает он после того, как я уже вообразил худшее, — что миссис Марсден решила, будто та самая нарядная шаль — это подарок от меня. Как так получилось, Гарри? Нет, не отвечайте, это я вам скажу как: вам не хватило ни мужества, ни здравого смысла признаться ей в своих чувствах.

Я крепко сжимаю кулаки. Впервые в жизни мне хочется кого-нибудь ударить.

— Я… я думал, она все поняла.

— Очевидно, нет, хотя все остальные поняли. Но кто я такой, чтобы вас судить? Все, кроме бедняжки Амелии, знали, кто ее настоящий отец, а теперь у меня по дому ходит еще одна несчастная особа женского пола и смотрит на меня исподлобья. Так что вы станете делать, Гарри?

— Не знаю, милорд. Она полна решимости уехать завтра.

Он стучит кулаком по столу.

— Так объяснитесь с ней! Назначьте помолвку. Вы, я так полагаю, намерены жениться?

— Разумеется, милорд. — Кажется, намерен. Я не задумывался об этом, делая ей такой подарок. — Я купил ей шаль, повинуясь минутному порыву, потому что она ей понравилась и еще потому, что подумал, что ей нужно что-нибудь нарядное, милорд. Я…

— Вы влюблены.

— Я…

— Идите, Бишоп, расхлебывайте кашу, которую заварили. Скажите, что она может отправиться с нами в Брайтон, если решит остаться у нас на службе. А это вот — свадебный подарок, на случай, если она откажется… — Он достает кошелек из мягкой кожи и вкладывает его в мою руку. — Пожалуйста, передайте это миссис Марсден, я не хочу, чтобы она уехала без гроша в кармане, если вы снова сделаете какую-нибудь глупость. Она может отказать вам потому, что вы не признались раньше. Я не очень богат, но я честен. Обо мне она может думать что хочет, но вы должны очистить свое имя.

— Благодарю, милорд.

Он обходит стол и хлопает меня по плечу:

— Я рассчитываю, что к моему возвращению все разрешится и дом останется цел.

Софи

— Что мы будем без вас делать? — Леди Шад в слезах. Она устроилась в постели с детьми и зачитанными до дыр «Путешествиями Гулливера». Когда я постучалась в спальню, она как раз читала вслух.

— Простите меня, — мямлю я, задавленная чувством вины.

Снова стук в дверь. Сгорбившись, входит Джон, за ним — собаки.

— И я не хочу, чтобы вы уходили.

Он падает на кровать. Собаки не отстают. Одна из них дотягивается до крошки Гарриет и тщательно вылизывает ее личико. Леди Шад прогоняет нахалку.

— Я надеялась найти здесь хоть немного покоя. — Леди Шад с ужасом обводит взглядом кровать, полную детей и собак. Она шумно сморкается. — Дело в том, дорогая моя Софи, что я не из тех женщин, которые предаются фантазиям о своих болезнях, но после рождения Гарриет я никак не оправлюсь. Надеюсь, морской воздух поможет мне восстановиться. Я думала, вы поедете с нами в Брайтон. Но если уж вы решили покинуть нас, то обязательно напишите, дорогая, сообщите, где вы будете, чтобы мы могли отписаться о том, как дела у Амелии в Бате.

— Боюсь, мэм, у меня нет никакой возможности остаться.

— Мне очень жаль. Полагаю, мне известно, что вас беспокоит.

Спокойствие, с которым она говорит о неверности мужа, меня поражает.

— Мэм, уверяю вас, я не давала ему никакого повода.

— Естественно, в этой ситуации вам нелегко. Жалко, что вы не поговорили со мной об этом раньше.

— Как я могла?

— Легко, я думаю. Гарри мне очень нравится, но ему следовало вести себя приличнее. Я или Шад переговорили бы с ним, если бы вы попросили.

— Гарри! — повторяю я.

— У него безукоризненный вкус. Шаль, должно быть, обошлась ему недешево, но она замечательно вам идет.

Господи, какая же я была дура! Гарри!

— Вы помолвлены? — продолжает леди Шад дружелюбным, но очень твердым тоном.

— Нет-нет, он ничего мне не предлагал.

— Я переговорю с ним об этом.

— Мэм, прошу вас, не нужно.

— Мама, почитай нам, — Джордж дергает ее за рукав.

— Где твои манеры, Джордж?! — Я делаю ему замечание, в точности как гувернантка.

— Мама, будь любезна, почитай, пожалуйста, — послушно поправляется Джордж и добавляет: — Мам, а миссис Марсден разрешает нам пачкаться. Она мне нравится. Скажи ей пусть останется.

Леди Шад протягивает мне книгу:

— Прошу вас, миссис Марсден, у вас такой приятный голос. — Она сталкивает собак с кровати и берет Гарриет на руки, чтобы мне хватило места на кровати.

Мы ужинаем в спальне, так как это одна из немногих комнат, не затронутых приготовлениями к отъезду. Джон уходит поужинать с Шадом и Гарри в кабинете его сиятельства. Амелия ужинает с мистером и миссис Прайс и их младшей дочкой.

После ужина слуги приносят наверх несколько ведер горячей воды, и леди Шад тщательно отмывает сыновей в лохани. После этого она дает им побегать по комнате голышом, а потом одевает в чистые ночные рубашечки, и они, похожие на двух маленьких ангелочков, забираются обратно в постель.

Гарриет просыпается и что-то тихонько воркует. Ей меняют пеленку, и она, будучи в добрейшем расположении духа, позволяет братишкам себя пощекотать.

— Это ненадолго, — вздыхает леди Шад. — В час ночи она проснется и будет вопить до рассвета. Вам повезло, что в том конце дома этого не слышно. Давайте-ка пошлем за другой бутылочкой вина.

Так под красное вино и главу-другую из «Путешествий Гулливера» мы по примеру детей засыпаем. Нас будит внезапное появление лорда Шада.

— Боже правый! — Он ставит подсвечник на комод и разглядывает оккупантов брачного ложа. — Все, брысь отсюда!

— Даже я, дорогой? — сонно бормочет леди Шад.

— Думаю, вы с детьми можете остаться. Миссис Марсден, мне, конечно, очень приятно обнаружить вас в своей постели, но я прошу вас забрать собак и уйти. Простите, если моя просьба показалась вам невежливой.

От его сиятельства слегка пахнет виски. Произнося свою краткую речь, он снимает фрак и жилет.

С тревогой понимая, что мой наниматель вот-вот разденется передо мной, я нашариваю туфли на полу возле кровати.

— Я поговорил с Бишопом начистоту, миссис Марсден. Надеюсь, вы передумаете увольняться. Желаю вам счастья и спокойной ночи!

Собаки зевают и потягиваются и решают проводить меня в спальню. Там они устраиваются на простынях и оставляют мне немножко места у края кровати. Они очень большие и беспокойные компаньоны (им снится погоня, и они часто скребут лапами одеяло), но в целом с ними уютно и спокойно, и в эту ночь — редкое дело! — мне не снятся кошмары о том, как я убила Джейка Словена.

* * *

На следующее утро мы с Гарри Бишопом стоим на парадном крыльце дома и провожаем экипаж семьи Шад. Я немножко завидую им: они едут на море, а мне предстоит возвращение в Лондон, где летом вонь становится нестерпимой. Вещи мои собраны, и я намереваюсь пешком дойти до перекрестка в деревне, а там сесть на дилижанс.

— Миссис Марсден?

Гарри стоит передо мной, протирая очки, и загораживает мне путь в дом.

— Да, мистер Бишоп?

К моему величайшему изумлению, он встает на одно колено и водружает очки обратно на нос.

— Мадам, станьте моей женой.

— Что?! Ох, Гарри, вставайте же, вы выглядите нелепо.

— Я думал, это делается так, — говорит он, но встает.

— Вы же на самом деле не хотите на мне жениться.

— Нет, хочу, конечно. Лорд Шад сказал, я должен это сделать, и уверяю вас…

— Лорд Шад не имеет к этому никакого отношения. Почему вы ничего мне не сказали? Зачем позволили думать, что это лорд Шад подарил мне шаль, что он имеет на меня какие-то виды?

Гарри чешет затылок.

— Я считал, вы знаете, что это подарок от меня. Кто еще мог вам подарить эту шаль? И меня удивляет, что вы могли так плохо подумать про лорда Шада.

— Он мужчина. Я невысокого мнения о вашем брате.

— Лорд Шад посоветовал мне жениться на вас, мэм. В конце концов, с вашим скандальным прошлым вы не можете рассчитывать на более уважаемую партию.

— Да как вы смеете?! — Я даю ему пощечину.

Гарри отступает на шаг. Он выглядит шокированным и уязвленным, и я вижу, что мой отказ задел не только его тщеславие.

— Прошу прощения. — Он достает из кармана кожаный мешочек. — По крайней мере, пожалуйста, возьмите это.

Я выбиваю мешочек у него из рук, и гинеи со звоном рассыпаются по ступеням, сверкая на солнце.

— Сэр, вы не могли придумать ничего более оскорбительного?

— Это от его сиятельства. Когда кто-то из слуг уходит, ему делают подарок — таков обычай.

— Ах, ну да.

Рядом с нами раздается чей-то кашель. Мы оба оборачиваемся и видим приехавших на телеге людей с плотницкими инструментами. Они с живейшим интересом наблюдают за нами, и я задаюсь вопросом, а давно ли они тут стоят.

— Мистер Бишоп, сэр, доброе утро! — кричит их главный. — Простите, что помешали, сэр, но с чего нам начать работу?

— Мэм. — Гарри кланяется мне и спускается с крыльца, чтобы показать строителям боковую стену дома.

Последнее, что я вижу — надеюсь, это и впрямь последнее, что касается Гарри Бишопа, — это как он собирает на лестнице монеты.

Я захожу в дом.

Я чувствую, что вот-вот расплачусь, и не хочу, чтобы он видел мои слезы. Если честно, наше знакомство было не очень приятным, но недавно я пришла к мысли, что мы прекрасно понимаем друг друга и неплохо ладим. Не говоря уже о том потрясающем, чудесном поцелуе. Он в любой момент мог пойти к лорду Шаду и рассказать ему, кто я такая, и сколько бы я ни угрожала, после такого вряд ли кто-то поверил бы мне.

Хуже того, я думала, что нравлюсь ему. То, что он хотел на мне жениться для того, чтобы продвинуться по службе, да еще из жалости ко мне, ранило меня до глубины души.

Мой саквояж стоит посреди холла — это все мое имущество, печальное зрелище. Я поднимаюсь наверх и стучусь в комнату к Амелии, но никто не отвечает, а когда я открываю дверь, я вижу, что комната пуста. Значит, она уже уехала. Меня здесь больше ничто не держит.

Ногой я задеваю что-то в тени кровати. Я наклоняюсь и поднимаю знакомую книжечку в кожаном переплете — это дневник Амелии. Я протираю обложку от пыли и открываю дневник.

От переживаний ее обычно аккуратный почерк стал неровным, а строчки так и разбегаются по странице.


Мне так плохо, что я, кажется вот-вот умру. Не знаю, почему так. Как говорит лорд Шад, я остаюсь членом семьи, и он сам — сын этого старого чудовища, но я всю жизнь слышала о человеке, который, как выяснилось теперь, является моим родным отцом, только дурное: как он сек собак и запугивал крестьян, а его жена умерла от разрыва сердца. Говорят, он продал душу дьяволу. Лорд Шад забрал меня от хозяйки, которая меня била, и спросил, хочу ли я жить у мистера, и миссис Прайс. Я решила, что он и есть мой папа. Мне было шесть лет отроду, и все люди делились для меня на детей вроде меня и взрослых. Я не имела ничего против того, чтобы быть внебрачной дочерью лорда Шада. Ну почему он не сказал мне раньше?

Это все ложь. Я лгала сама себе, но никто и не подумал открыть мне правду.

Подумать только, еще вчера вечером я мечтала о новых платьях, о Бате и о том, как чудесно мы с Джейн, моей новой подругой, проведем там время. Теперь все рухнуло.

Я — бастард старого злого лорда, и я не могу оставаться с теми, кто знает об этом, даже если они меня любят.

Я решила отправиться в Лондон и стать актрисой. Миссис Марсден говорила, что голос у меня не хуже, чему многих, кто выступает на сцене. Ия так давно мечтала об этом! Это мой шанс. Остается только рано утром поехать к Уилтонам, как и было запланировано, и сказать им, что я уезжаю в Брайтон с семьей — предлог я придумаю, — а потом сесть на дилижанс до Лондона.

Я буду прилежно трудиться. Я стану хорошей актрисой. Миссис Марсден будет мной гордиться.


Меня охватывает такой ужас, что я, кажется сейчас упаду в обморок. Я падаю в кресло, сжимая дневник в руках, и перечитываю последнюю запись. Амелия уверена, что она явится в Лондон и вот так запросто преуспеет на сцене? Но хотя у нее и неплохие шансы, я очень боюсь, что ей придется заплатить за это своей невинностью и честью.

Это моя вина. Я думала, что говорила о своем прошлом очень осторожно. Я не хотела ее подталкивать к этому пути, но, очевидно, где-то допустила ошибку.

С дневником в руках я опрометью спускаюсь вниз по лестнице.

Глава 12

Гарри

— Гарри!

Я оборачиваюсь, и все рабочие вместе со мной. Мы стоим посреди разваленной каменной кладки и облаков пыли. Не ожидал увидеть ее так скоро — признаться, я думал, что вообще ее никогда не увижу.

— Боже милостивый, что вы тут делаете?

— Строим зимний сад, это сюрприз для леди Шад.

Она чихает и оглядывает место, некогда бывшее гостиной.

— Да уж, сюрприз получится знатный. Гарри, мне надо с вами поговорить.

Я кое-как отряхиваюсь от пыли и надеваю сюртук. Разрушение, как я и предполагал, оказалось крайне приятным делом, но грязи мы развели порядочно. На полу остаются пыльные отпечатки моих ног.

Теперь я вижу, что Софи до крайности взволнована. В одной руке она держит шляпку и мантилью, в другой — какую-то книжицу.

— Мне нужно в Лондон, немедленно!

— Ну конечно. Я пошлю одного из лакеев…

— Пожалуйста, дайте мне те деньги.

— Вы имеете в виду деньги, которые оставил вам лорд Шад? — Я вынимаю из-за пазухи кожаный кошелек. — Но что стряслось?

Влажный блеск ее глаз вызывает у меня кое-какие подозрения.

— Амелия!

— Что — Амелия? Рано утром она отбыла в Бат. Мэтью на двуколке отвез ее к Уилтонам.

— Она не поехала в Бат, она сбежала в Лондон! Вот, смотрите! — Она сует мне под нос книгу, раскрытую на странице, исписанной неровным быстрым почерком.

Я читаю, и в сердце моем разрастается ужас.

— Это я виновата, — с горечью говорит Софи. — Если я ее не спасу, ее репутация погибнет. Если мне удастся нанять экипаж, возможно, я сумею перехватить ее на одной из остановок. Но мне нужно выехать прямо сейчас.

— С другой стороны, виноват во всем я. Если бы я сразу открыл его сиятельству, кто вы такая, он бы выставил вас из дома и ничего этого не случилось бы.

Она бросает на меня испепеляющий взгляд:

— Очень любезно с вашей стороны так говорить.

— Я еду с вами. — Я открываю дверь на черную лестницу и кричу, чтобы готовили двуколку.

— Я и сама отлично справлюсь, — упирается она с подлинно ослиным упрямством.

— Нет, не справитесь. Я управляющий его сиятельства, и я не должен отпускать вас одну. Это неправильно.

— Вы ужасный кучер.

— А что, вы обращаетесь с лошадьми лучше?

— Если честно, да. Один из моих… один джентльмен меня научил.

— Не сомневаюсь. Ждите здесь.

Я велю мистеру Булмершу и его людям продолжать работу и объясняю, что меня вызывают по срочному делу, но я вернусь сегодня, если получится, или через день-другой. Потом я мчусь к себе домой и наспех бросаю в сумку кое-какие дорожные принадлежности. Вернувшись, я вижу, что Софи уже восседает в двуколке на козлах и держит вожжи прямо-таки профессионально, чему я, честно сказать, завидую. Я забрасываю саквояж назад, а сам взбираюсь на козлы и усаживаюсь рядом с Софи. Она щелкает языком, свистит кнут, и мы срываемся с места. Взлетают из-под колес брызги гравия.

Одному Богу известно, что произойдет в этом доме в мое отсутствие.

Дилижанс останавливается у гостиницы примерно в десяти милях от дома Шадов. Там нам Амелию не перехватить, потому что у нее фора как минимум в час, но с Божьей помощью на лошадях его сиятельства (лорд Шад часто ездит в Лондон, а потому держит по пути своих лошадей) мы наверстаем это время позже.

Понятное дело, в гостинице говорят, что дилижанс останавливался здесь вовремя, и конюх вспоминает хорошенькую юную леди, которая путешествовала одна. Мы меняем лошадь и несемся дальше. Мы почти не разговариваем, но спустя несколько миль Софи останавливает двуколку.

— Лошадь потеряла подкову. — Она спрыгивает вниз и осматривает левую переднюю ногу лошади.

— А как вы узнали?

Она странно на меня смотрит:

— По походке. — Она подвязывает поводья. — Мы потеряем еще больше времени, потому что надо ее подковать, а пока придется идти пешком.

Мы идем пешком в следующую деревню. От всей души надеюсь, что там будет кузница. Тут до меня доходит, что с Софи не все в порядке. Время от времени она кашляет и часто сморкается.

— Боюсь, вы заболели, миссис Марсден.

— Не извольте беспокоиться, сэр. — Она с отвращением смотрит на мокрый платок.

Я протягиваю ей свой, относительно чистый.

Мы идем дальше. Лошадь и Софи хромают (она стерла ногу). Мне кажется, что это длится уже несколько часов. Солнце уже висит низко, когда мы видим на горизонте дымок, свидетельствующий о том, что деревня близко. Прибываем мы туда на закате.

Кузница в деревне имеется, но выясняется, что кузнец уже ушел домой ужинать. Пивная, жалкое место с грязными окошками и ранним Посетителем, заснувшим прямо на бочонке снаружи, — единственное место, где можно переночевать. Хозяин сего заведения, очевидно, под впечатлением от нашего платья, провожает Софи в гостиную, единственное украшение которой — дохлые мухи на подоконнике, а я остаюсь договариваться о ночлеге для нас и нашей лошади.

Софи

— Что вы сказали? — спрашиваю я у Гарри с возмущением.

— У них здесь только одна комната. Разумеется, я сказал, что мы женаты. Ваша репутация…

— Моя репутация? Моя репутация в Аппер-Дангхилле, или как там называется эта дыра?! — Я чихаю, невольно прерывая собственную возмущенную речь.

— Если бы он подумал, что мы не женаты, он бы не пустил нас вовсе. Или запросил бы вдвое дороже.

Мы оба умолкаем: в гостиную входит официант, тощий, неряшливый человек, местами даже более грязный, чем салфетка, переброшенная через его руку, и спрашивает, закончили ли мы с ужином. Он бросает вопросительный взгляд на пожилую и явно недожаренную птицу и странные тушеные овощи, которыми здесь угощают.

— Принесите нам чаю, — говорит Гарри. — На этот раз, пожалуйста, заварите его кипятком и вымойте чашки в чистой воде, а не в той, в которой драили чугунки.

— Да, сэр. — Он уносит поднос, роняя капли подливки.

— Я не собираюсь спать с вами в одной постели, — выпаливаю я, как только официант уходит.

Гарри достает дорожный сундучок и раскрывает его. Внутри выстроилась маленькая армия пузырьков и бутылочек.

— У меня есть микстура от простуды, — заявляет он. — Или можете попробовать полечиться бренди.

— Наверняка местным бренди можно отравиться.

— Бренди — это бренди. Если оно окажется разбавленным, я откажусь платить по счету.

Когда возвращается официант с чаем, Гарри требует чистую салфетку и с величайшим тщанием протирает чашки и ложки. Молоко чуть подкисло, но так как я почти не чувствую вкуса, то маленькие белые хлопья в чашке меня совсем не волнуют.

Я отправляюсь спать, и горничная, особа без переднего зуба, с жидкой прядкой волос, выбившихся из-под чепца, поднимается наверх, чтобы помочь мне с корсетом. Кровать тут не очень большая, но в комнате едва хватает места для нее, нашего багажа и умывальника. Пусть Гарри спит на полу, если поместится, ха-ха. Я забираюсь в постель. У меня все болит, чувствую я себя ужасно, и мне снова нужен чистый платок. Мои лежат на дне саквояжа, но у меня нет сил их оттуда доставать.

— Миссис Марсден? — Гарри сует мне в руку носовой платок. — Мэм, сядьте, пожалуйста, я принес вам бренди. — Он ставит на умывальник сальную свечу. — Они постелили простыни, которые я привез?

— Должно быть, постельное белье чистое. — Я делаю большой глоток бренди. — Доброй ночи, Гарри.

Однако он почему-то не уходит. Я слышу, как он раздевается. Закрываю глаза.

— Я не стану спать вместе с вами, разве вы не можете лечь в гостиной?

— Лучше я буду спать с вами, чем с тем грязным официантом.

— Ах, как лестно это слышать. — Но я его прекрасно понимаю. Я двигаюсь на кровати и оказываюсь в опасной близости от края. — Надеюсь вы проявите себя как благородный человек.

— Всегда мечтал стать благородным человеком. — Кажется, он надо мной издевается.

— Вы отлично поняли, что я имею в виду. — Я трубно сморкаюсь, чтобы сделать в нужном месте акцент. — Мы спим вместе из чистой необходимости.

— Мэм, ну я же не животное, могу себя контролировать. Вам нечего опасаться.

Он ложится в постель. Я чувствую его голые волосатые ноги.

— Что на вас надето?

— Рубашка.

А на мне — ночная сорочка. Единственное, что нас разделяет, — это два слоя тоненькой материи.

— Прекратите! — визжу я в следующую секунду.

— Я бы хотел тоже накрыться одеялом, мэм. Могу ли я просить вас не отодвигаться так далеко? Вы ведь забираете одеяло с собой.

— Ну хорошо. — С величайшей осторожностью я пододвигаюсь на пару дюймов к центру кровати, чтобы поделить одеяло по справедливости.

Некоторое время я лежу без сна и периодически сморкаюсь в платок.

— Гарри?

— М-м-м?

Господи, он что, и впрямь собрался спать? Да как он может?!

— Она уже, должно быть, в Лондоне. Хоть бы с ней все было в порядке.

— Мы найдем ее и вернем домой. Не бойтесь. — Он сжимает мою руку.

К несчастью, это та самая рука, в которой зажат мокрый платок.

— Спокойной ночи, миссис Марсден. Надеюсь, к утру вам станет лучше.

— Спокойной ночи, мистер Бишоп.

Я все жду, когда же он на меня набросится, но его дыхание постепенно замедляется, и он засыпает.

В конце концов засыпаю и я.

* * *

Среди ночи я просыпаюсь оттого, что Гарри пытается столкнуть меня с кровати. Мы некоторое время боремся за одеяло и место в постели, оба полусонные, и по крайней мере один из нас — в очень скверном расположении духа, с болью в горле и заложенным носом. Платок, как назло, куда-то подевался.

— Какого черта вы творите? — хриплю я.

— Вы храпите, я пытаюсь вас перевернуть.

— Что? Чушь собачья! Я никогда не храплю!

— Вы простужены, от этого иногда начинают храпеть.

— А я не храплю! Никто никогда не жаловался.

Я натягиваю на голову одеяло и поворачиваюсь к Гарри спиной. И тут понимаю, что на мою половину кровати вторглось некое… затруднение очень личного характера.

— Гарри? А, Гарри?

— Да?

— Кровать слишком узкая. Мы не можем позволить этому занимать драгоценное место.

— Прошу прощения, мэм.

— Это извращение. Я больна! — С этими словами я вытираю нос простыней и снова засыпаю.

Когда на следующее утро я просыпаюсь, солнце уже стоит высоко. Гарри, в брюках и в рубашке с закатанными рукавами, бреется. На него приятно посмотреть. Он хоть и худощав, но хорошо сложен, и в нем есть некая грация, и будь я здорова и если бы он не обвинил меня в храпе… Я сурово приказываю себе выбросить подобные мысли из головы.

— Доброе утро, миссис Марсден. — Он вытирает лицо салфеткой и водружает на нос очки. — Как вы себя чувствуете? Сможете продолжить путешествие?

— Конечно, смогу.

— Прекрасно. Тогда я спущусь и распоряжусь насчет завтрака. — Он надевает жилет и сюртук и выходит из комнаты.

Я размышляю над его нелепым ночным обвинением. Я — храплю? Да как бы я, скажите на милость, преуспела в роли куртизанки, если бы храпела (спать, конечно, при таком роде занятий много не приходится, но все-таки)? Я бодро вскакиваю с постели, хоть здесь и нет никого, кто мог бы по достоинству оценить мое представление, и несколько раз звоню в колокольчик; Является служанка. При свете дня видно то, что скрылось от моего взгляда вчера вечером, а именно усы и корка грязи на лице.

Я спускаюсь вниз и вижу Гарри, который воздает должное тостам и ветчине. Я съедаю тост, предварительно обследовав его на наличие отпечатков грязных пальцев, и выпиваю чашку чаю. Все улажено. Гарри договорился, чтобы лошадь подковали и вернули вместе с двуколкой обратно в поместье, а сами мы поедем в соседний городок вместе с одним человеком, у которого там дела. В городке мы сможем сесть на дилижанс до Лондона.

Гарри роется в своей походной аптечке и предлагает мне мазь для носа (который стал ярко-красным и очень чувствительным). Мазь пахнет остро и неприятно, жирная на ощупь, но действительно помогает. Мы отправляемся в путь.

Мужчина, с которым мы едем, кроме нас, везет в телеге поросенка и пса. Оба страсть как хотят с нами подружиться. Поросенок — маленькое черно-белое существо с нежными копытцами и прелестным хвостиком-крючком — понятия не имеет, что в ближайшем будущем станет обедом у двоюродного брата нашего возницы. Малыш более чем бодр и весел.

Пес, не менее веселый и бодрый, большую часть времени чешется, и я опасаюсь, что многие его блохи уедут на нас.

На почтовой станции выясняется, что в почтовом дилижансе нет сидячих мест внутри.

— Что думаете, миссис Марсден? — спрашивает Гарри. — Вы не здоровы, а скоро, кажется, пойдет дождь. А я, увы, забыл зонтик. — Последнее он произносит потрясенным шепотом, как будто сам не в силах поверить, что поддался такому низменному человеческому пороку, как забывчивость.

— Хотите, продам вам свой, сэр? — предлагает юноша, торгующий билетами.

Он задумчиво грызет кончик карандаша и заламывает невероятную цену за ветхий зонт, который едва раскрывается. Наверняка предыдущий владелец его попросту выбросил. Мы отклоняем его щедрое предложение.

Дилижанс прибывает под вой рожка, и пассажиры высыпают во двор станции, чтобы с пользой для себя провести те пятнадцать минут, пока будут менять лошадей, а заодно и перекусить в трактире. Мы погружаем наш скромный багаж, и Гарри галантно помогает мне забраться на крышу дилижанса, где мы располагаемся настолько удобно, насколько это вообще возможно. К вечеру мы уже будем в Лондоне. Дилижанс рывком, трогается с места. Наши попутчики, молодые ребята, свистят и гикают, как на охоте, впрочем, начавшийся дождь утихомиривает их.

Я раскрываю шаль и закутываюсь в нее. Украдкой взглянув на Гарри, я вижу, что он поднял воротник сюртука и сидит, ссутулившись, спрятав руки в карманы. Я опять разворачиваю шаль.

— Вы ее купили, значит, тоже имеете на нее право. — Я накидываю шаль на плечи нам обоим, и мы оказываемся еще ближе, чем в постели прошлой ночью. Нам тепло и уютно, бедром я чувствую его бедро, он обнимает меня одной рукой. Я кладу голову ему на плечо и засыпаю, хоть нас и трясет на ухабах неимоверно. Надеюсь, я не храплю.

Меня будит шум Лондона. Удивительно, как быстро я отвыкла от этого грохота, будучи в деревне. Гремят на узких улочках повозки, слышатся крики уличных торговцев, все куда-то спешат. Дождь прекратился, и я этому очень рада: в Лондоне дождь — сплошная неприятность, сырость и грязь.

От простуды я, кажется, отупела, потому что очень смутно представляю, что делать теперь, когда мы прибыли в столицу. Я думала, что мы станем таскаться от театра к театру, пока не найдем Амелию, но Гарри рассудил по-другому. Он останавливает извозчика и велит везти нас — куда бы вы думали? — конечно, в «Бишопс-отель».

Гарри

Мама ахает и падает на стул, точнее, она оседает, а я предусмотрительно пододвигаю ей стул.

Она прижимает руку к груди и жадно ловит ртом воздух.

— Только не говори, что тебя уволили.

— Нет, мэм.

— И не говори, — она бросает взгляд в другой конец гостиной, где Софи греет руки у очага, — что ты женился.

— Нет, мэм.

— Ох… — Она хмурится. — А знаешь, Гарри, тебе самое время остепениться, твой отец все чаще и чаще повторяет, что хочет уйти на покой, а тебе понадобится женщина с головой на плечах, которая поможет тебе управлять гостиницей.

— Сомневаюсь, что Софи это заинтересует.

— Жаль, очень жаль. А недомогание бедняжки связано исключительно с простудой?

Неужели она намекает, что Софи может быть беременна?!

Софи, оказывается, обладает куда более острым слухом, чем я думал. Она поворачивается к нам с ослепительной улыбкой:

— С очень легкой простудой, мэм. Прошу вас, не извольте беспокоиться. Я согреюсь и буду в полном порядке.

— Ах, дорогая моя миссис Уоллес — ой, простите, Гарри сказал, что теперь вас нужно называть миссис Марсден, — я и слышать ничего не желаю о том, чтобы Гарри таскал вас по Лондону, когда вы в таком состоянии. Оставайтесь здесь, выпьем чаю.

— Простите, мэм, но дело у нас неотложное. — В двух словах я описываю матери поспешное исчезновение Амелии.

— Святые угодники, если девочка до сих пор не совершила ничего непоправимого, то вполне сможет подождать еще несколько часов или ночку! — восклицает моя практичная матушка. — Я настаиваю. Вы обязаны поужинать перед уходом. Миссис Уоллес, то есть миссис Марсден, у нас сегодня баранья лопатка и сырные пироги, а еще салат. Голову даю на отсечение, вы проголодались.

— Мэм, вы очень добры, — отвечает Софи. — Гарри, то есть я хотела сказать, мистер Бишоп, я бы правда с удовольствием поужинала бы. Кроме того, в этот час в театрах еще никого не будет.

— Что ж, прекрасно! Значит, решено. Пойду проверю, как там дела на кухне. — Мама хватает меня под руку и тащит вон из комнаты. У нее такой цветущий вид, разве что нос немножко покраснел. Ты уже сделал ей предложение? — вопрошает она, как только мы оказываемся наедине.

— Мэм, при всем моем уважении могу ли я просить вас… не совать нос не в свое дело?

Она взрывается хохотом и отвешивает мне подзатыльник, как мальчишке.

— Готова поспорить, эту шаль подарил ей ты. Она кутается в неё изо всех сил, но, клянусь честью, она бы предпочла, чтобы ее обнимал ты.

— Мэм, ей нездоровится.

Мама подмигивает мне и удаляется на кухню.

Я возвращаюсь в гостиную. Софи сидит у камина и смотрит в огонь.

— Миссис Бишоп права, — говорит она. — Амелия покрыла себя позором. Единственное, на что мы можем надеяться, — это сохранить все в тайне.

— Ну же, может быть, не все так плохо.

— Это театр, Гарри. Все очень плохо.

Меня охватывает острое желание встать рядом с ней на колени, обнять ее и защитить от всех жестокостей мира, но в этот момент отец, прослышавший, что мы снова принимаем у себя миссис Уоллес, влетает в гостиную и начинает суетиться вокруг нее.

— Пунш! — провозглашает он и звонит в колокольчик.

Когда входит официант, отец велит принести лимоны, кипяток и спиртное. Он мнит себя алхимиком по части пунша. Он без конца что-то отмеряет, переливает, помешивает и пробует — исключительно для пользы Миссис Уоллес, точнее, миссис Марсден. Софи выпивает стакан его дьявольского зелья, кашляет, чихает и говорит, что теперь ей неизмеримо лучше. Естественно, теперь у нее ярче горят глаза и она больше похожа на себя прежнюю, но все равно выглядит подавленной, и я подозреваю, что причина ее дурного настроения кроется не только и не столько в простуде. Она, должно быть, и впрямь чувствует себя ответственной за побег Амелии, но есть наверняка и еще кое-что. Может быть, она думает о своем бывшем любовнике, мистере Фордеме? Или о других любовниках? Интересно, станет ли она искать нового покровителя теперь, вновь оказавшись в Лондоне, где на каждом шагу — напоминания о прошлой жизни? Эта мысль так тревожит меня, что я залпом выпиваю стакан отцовского варева — и мне приходится сесть, потому что алкоголь мигом ударяет в голову.

Отец хлопает меня по плечу. Кажется, мои родители сегодня склонны проявлять любовь тумаками. Они до невозможности рады видеть Софи и самую чуточку меньше — меня.

Нужно отдать матери должное, как хозяйка она превосходит сама себя — это если не обращать внимания на то, что она ворчит, будто бы я отощал, и впихивает в меня две порции добавки, а Софи настоятельно советует «накормить простуду». Разгорается оживленная дискуссия с участием моих родителей и двух официантов, которые нас обслуживают, насчет того, что же на самом деле значит это выражение. Софи тепло улыбается и нахваливает ужин.

Когда в конце концов нам удается вырваться из-за стола и приступить к делу, ради которого мы и приехали в Лондон, я чувствую огромное облегчение. Отец настаивает, чтобы мы взяли его двуколку, а кучером Ричарда Шиллинга, моего племянника, который вместе со своим отцом, Томом, помогал грузить кровать Софи в первый раз. Нам ведь все равно понадобится кто-то, кто будет держать лошадь, пока мы станем обследовать театры, и потому мы соглашаемся.

— Ричард, хотите, я возьму поводья? — спрашивает Софи, после того как он роняет кнут, путает вожжи и выезжает прямо навстречу приближающемуся экипажу. — Кстати, как поживает ваш отец?

Надеюсь, у него все хорошо.

— Нет, мэм, большое спасибо, но я справлюсь сам. — Голос у него ломается. Он отчаянно краснеет и роняет шляпу. — А отец жив-здоров, передавал вам сердечный привет, мэм.

Я спрыгиваю на мостовую, чтобы поднять шляпу, потому что одному Богу известно, что случилось бы, попытайся он сделать это сам. Скорее всего запутался бы в вожжах и удавился.

— Ричард, — шепчу я ему, подавая шляпу, которую ему теперь все равно не надеть, слишком уж она грязная, — она женщина, как и твои мать и сестры. Миссис Марсден тебе не родственница, но ради нашего благополучия, прошу тебя, думай о ней как о родной тете. Иначе двуколке конец, и нам вместе с ней.

— Да, дядя. — Он смотрит на новоиспеченную тетушку с трогательным обожанием.

В ответ Софи ему улыбается, и я подхватываю вожжи — пока они не исчезли под копытами лошади.

— Ричард, пожалуйста, давайте поедем дальше, — с подкупающей мягкостью просит Софи. Она поворачивается ко мне и шепотом добавляет: — Ого, а он еще худший кучер, чем вы, я-то думала, такого в природе не бывает.

— Вы меня раните, мэм.

Первую остановку мы делаем у «Друри-Лейн»: Софи считает, что Амелия по своей наивности могла сразу податься в известный театр. Она проходит по узкому переулку сбоку от Здания театра и о чем-то разговаривает с привратником. Разговор получается короткий.

— Ага, а я царица Савская, — изрекает привратник и хлопает дверью.

Она возвращается ко мне:

— Я ему говорю: я Софи Уоллес. А он — представляете — не поверил мне! Наверное, я выгляжу ужасно. Ой, подождите.

Она бросается в сторону и перехватывает пару вычурно одетых дам, и я вижу Софи-актрису в действии.

Она делает реверанс и разливается соловьем о своей бедненькой кузине Амелии, которая, правда, могла явиться сюда под другим именем, у нее такой чудесный голос, не знают ли любезные дамы, где малышка сейчас? Ах, Боже мой, а какая красивая шляпка, в деревне такого не увидишь… И далее в том же духе. Притворство и лесть — чего только ни сделаешь, чтобы разговорить двух сплетниц.

Они по-доброму улыбаются, но говорят, что новичков в труппе нет и ни одна юная леди, исполненная надежд, в последнее время не пытала тут счастья.

Так проходит несколько часов. Пора прекращать поиски на сегодня: занавесы уже подняты, наступает вторая ночь Амелии в Лондоне. Придется ли ей спать на чьем-нибудь крыльце, как тем шлюхам, которых мы видели на улице? Или ее обманом заманили в дом сомнительной репутации? Город может поглотить, пожрать человека, особенно женщину, и она канет в его недрах навсегда.

— Вспомните, может быть, она хоть как-то намекала на то куда могла пойти?

Софи качает головой:

— Я рассказывала ей, что начинала с небольших ролей в крохотной труппе, но Амелия так уверена в своих способностях…

— Мэм, вы дурно поступили, подталкивая ее к такому решению.

— Роль проповедника вам не идет, Гарри.

— Ричард, поехали домой.

Ричард щелкает вожжами по лошадиной спине, и мы покидаем фешенебельную часть города и направляемся к отелю.

— А я был в театре только однажды, — говорит Ричард.

— Правда? А что вы смотрели?

Вопрос Софи его здорово смущает.

— Не настоящий спектакль, ну, не в полном смысле этого слова. Дело было на Пасху. Там пели и танцевали, и была еще девушка такая красивая, в чулках.

— Вы имеете в виду пантомиму?

— Да, мэм. Прямо рядом с домом.

— Рядом с домом? — Я на секунду задумываюсь. — Случайно ли, не в Королевском театре на Уэллклоуз-сквер?

— Может, и там, сэр.

— Что скажете, Софи? Сделаем последнюю остановку на Уэллклоуз-сквер? Это в районе Поплера, недалеко от отеля.

Она бледнеет как полотно.

— Что-то не так? — Я боюсь, ей совсем плохо.

— Нет-нет.

Лошадь тащится по улице с оживленным вечерним движением, но так как мы едем навстречу основному потоку, то терпеть можно. Я очень сомневаюсь, что этот театр вообще будет открыт: это дешевое заведение без лицензии на спектакли, которое обычно предлагает развлечения самого низкого сорта.

Мы останавливаемся перед театром крайне унылого вида, обвешанным афишами прошлых представлений, выцветшими и потрепанными.

— По-моему, тут закрыто, — говорю я. — Ричард, поезжай домой.

Но одна из высоких парадных дверей распахивается, как будто только нас здесь и ждали, и мы с Софи выбираемся из двуколки.

Из дверей выходит огромный, как глыба, человек в одежде, которая ему чуточку мала, и тянет к Софи мясистую руку.

— Нет! — кричит она.

— Моя малышка Софи! — замогильным голосом приветствует ее незнакомец.

— Вы что, и у него были в любовницах? — Я, честно сказать, в ужасе.

— Нет. — Она так бледна, что нос ее, кажется, светится ярко-красным, а под глазами залегли темные тени. — Нет. Я его убила.

Глава 13

Гарри

Убила? Этот неприятный человек точно не призрак. Он громко рыгает и почесывает внушительных размеров живот.

Софи хватается за мою руку, и я обнимаю ее — боюсь, что она грохнется в обморок.

— Дорогая моя! — рокочет покойничек. — Сэр, уберите руки от моей нареченной.

Я, поддерживая Софи, проталкиваюсь мимо него в театр. Дверь в зрительный зал открыта, на сцене суета: мальчик отрабатывает кульбиты, несколько человек разбирают декорации.

Я усаживаю Софи на одну из деревянных скамеек.

Тут ко мне кто-то подскакивает и хватает меня за грудки. Моя шляпа летит прочь.

— Какого черта вы с ней делаете?

Должно быть, я угодил в сумасшедший дом. Я отталкиваю второго джентльмена и оказываюсь лицом к лицу с первым, который смотрит на Софи с удивительно сентиментальным и глупым выражением лица.

— Мой цветочек, — грохочет он.

— Ваша нареченная?

— В переносном смысле слова, сэр. Она мое солнце, моя радость и надежда.

— Она ни то, ни другое, ни третье, сэр, и, уж конечно, она не ваша! Да, сэр, чем могу помочь? — обращаюсь я ко второму джентльмену, который приближается ко мне с воинственно сжатыми кулаками.

— Руки прочь от моей кровиночки!

Кровиночки?

— Ох, пап, — слышится слабенький голосок. — Придержи язык.

— Она жива! — восклицает мистер Марсден, потому что это именно он, и теперь я замечаю их сходство: у отца Софи такой же, как у нее, цвет волос и такие же красивые глаза.

— Разумеется, я жива, папа. Удивительно другое — что мистер Словен тоже жив. Я-то думала, что убила его. А что касается тебя, пап, то где тебя чертит носили?

Он прижимает руку к груди.

— Дитя мое, как счастлив я, что снова ты в моих объятиях! Дорогая, у нас были очень прибыльные и целительные гастроли: Портсмут, Саутгемптон, деревеньки на побережье. Но потом у нас кончились деньги и мы вернулись, а мистер Словен, раз уж вы помолвлены, был так добр, что профинансировал наши представления здесь.

— Я с ним не помолвлена.

— Ах да, я понял, — говорит ее любящий родитель и обращается ко мне: — Вы, сэр, приятель моей дочери? Вы, наверное, уже знаете, как сильно она любит красивые шляпки? Сомневаюсь, что она надолго задержится у вас, если вы не в состоянии купить ей ничего получше этой. Боже мой, Софи, как ты опустилась… Как грустно мне лицезреть тебя в таком плачевном состоянии…

— С моей шляпкой все в порядке. Я теперь уважаемая женщина, сэр. И уж конечно, ни о какой помолвке с мистером Словеном и речи не идет.

— Но, Софи, любовь моя! — Словен с глухим звуком падает на колени. По жирным складкам пробегает дрожь. — Софи, разве не здесь мы поклялись друг другу в вечной верности?

— Вы имеете в виду, что распустили свои грязные руки и за это я вас огрела деревяшкой по башке? Да. — Она садится прямо и гневно смотрит на нас.

— Боюсь, что это правда, — вздыхает Джейк Словен. — Однако в тот момент я, как апостол Павел на пути в Дамаск, изменился и стал другим человеком. Я увидел белое свечение, и ангельские голоса сказали мне: «Она твоя. Софи Уоллес твоя, она обязательно вернется под твое крыло». И потому я ждал тебя. — Он раскрывает объятия.

— Сожалею, но у меня нет никакого намерения возвращаться под ваше крыло. — Она развязывает ленты шляпки. — Я, напротив, всецело стремлюсь к тому, чтобы избежать и крыльев, и всех других частей вашего тела, Словен.

— И ты готова ради этого даже отказать своему несчастному старому отцу в возможности снискать сценическую славу? — Мистер Марсден выглядит обеспокоенным.

— Да, папа. Почему ты мне не сказал, куда уезжаешь?

Он встает.

— Дорогая, мы с тобой не виделись полгода. Твой старый отец был для тебя недостаточно хорош. Ты ранила меня в самое сердце, вот сюда. — Он бьет себя кулаком в грудь.

— Пап, ты прекрасно знаешь, почему я так поступила. Чарли только и делал, что пожирал глазами бюсты твоих актрис. Она бросает взгляд на Словена, который то же самое в этот момент делает с ней, и встает.

— Но приди же в объятия своего отца, дитя мое! Дай мне прижать тебя к груди!

Несмотря на всю театральность его речей и жестов, я вижу, что между мистером Марсденом и дочерью существует искренняя сердечная привязанность.

Подозревая, что счастливое воссоединение семейства может затянуться, я иду сказать Ричарду, чтобы ехал домой. Полмили до отеля мы и пешком пройдем.

Вернувшись, я вижу, что к группе присоединился новый персонаж — красивая женщина с каскадом длинных темных локонов, сияющими глазами и богатым телом, затянутым в атласное платье с блестками. Ее поднятые юбки открывают розовые чулки и ботиночки из мягкой кожи. Роскошная черная борода, спадающая на грудь, только оттеняет ее необычную красоту. Уперев руки в бока, она смотрит на объятия отца и дочери с явным подозрением.

Марсден отстраняется от Софи.

— Ах, дорогая. Это моя дочь Софи.

— Твоя дочь?! — Она обводит ее взглядом с головы до ног и поджимает губы. — Ах, ну конечно же, она твоя дочь. Знаю я тебя, Билли Марсден. Она такая же твоя дочь, как та племянница, что сейчас сидит за кулисами.

— Мэм, — кланяюсь я ей, — позвольте представить вам миссис Софи Уоллес. Она действительно дочь мистера Марсдена.

— Это не может быть Софи Уоллес! Самая популярная женщина Лондона, по крайней мере по данным двухмесячной давности. — Она поглаживает бороду. — А вы кто такой, сэр? Принц Уэльский?

— Гарри Бишоп, ваш покорный слуга, мэм.

— Хм…

Софи протягивает ей руку:

— Очень рада с вами познакомиться.

— Да, дорогая моя, — говорит Марсден. — Фатима, Бородатая женщина из Константинополя. Я от всей души надеюсь, что ты полюбишь ее и станешь звать мамой.

— На самом деле — Сильвия Купер из Уэппинга, — представляется бородатая женщина. Она смотрит на Софи уже с меньшим подозрением.

— Ты бы видела ее на трапеции! — продолжает мистер Марсден. — Богиня, чтимая всеми. Какая грация, какая легкость, какое совершенство тела…

— Чушь. Им интересно поглазеть на мои ноги и бороду. Пойду принесу нам что-нибудь выпить.

— Прелестная девушка, — вздыхает Марсден, глядя ей вслед. — К бороде, признаюсь, пришлось долго привыкать, но у нее золотое сердце. Золотое, сэр. Кстати говоря… — Он бросает тревожный взгляд на Словена. — Видишь ли, Софи, тут его слово против твоего, и если вы не помолвлены, то тебе в скором времени предстоит увидеть папочку на паперти.

— Чепуха.

Софи

Полагаю, мне стоит счесть за комплимент то, как Гарри Бишоп вышел из себя при появлении Словена. Меня саму это порядком выбило из колеи, в особенности предположение, что мы пришли к какому-то соглашению. Вначале он является как привидение — этот момент наверняка очень понравился бы Амелии, ибо он подлинно шекспировский, — и пугает меня до полусмерти, а потом еще и заявляет, моему отцу, что мы с ним помолвлены! Я почти пожалела, что не довела тогда дело до конца.

А мой папочка завел себе любовницу с бородой. Странно, но она мне кажется гораздо симпатичнее всех предыдущих дам, с которыми он имел связь. Впрочем, ею вкус по части особ женского пола, с бородой или без, не главное для меня сейчас — я имею все основания опасаться, что он продал меня Словену за право представлять пантомиму в этом театре.

Сильвия, верная данному слову, возвращается с бутылками и бокалами. Ей помогает мальчик, который делал кульбиты на сцене.

— Дорогая моя, ты простужена, — констатирует отец. — Не хочу, чтобы ты перезаразила всех моих артистов, поэтому, пожалуйста, не подходи ко мне слишком близко.

— Пап, — я отступаю так далеко, как только возможно, чтобы сохранить при этом шанс переговариваться шепотом, — прошу тебя, скажи, что за договор вы со Словеном заключили насчет меня.

— Дорогая моя! Надеюсь, ты не станешь обвинять меня в сводничестве?

— Я тоже на это надеюсь, папочка.

Интересно, что там поделывает Гарри? Я оборачиваюсь и вижу, что он с неподдельным восхищением разглядывает бороду Сильвии.

— Дело в том, дорогая моя, что еще месяц назад я не назвал бы Словена своим близким приятелем, однако с ним приключилось какое-то несчастье, и он несколько дней лежал с перевязанной головой, а потом стал прямо другим человеком — и, если верить его словам, обрученным человеком. Обрученным с тобой. Последнее, что он помнит, это то, что ты приняла его предложение. Естественно, я дал согласие — пустая формальность, потому что ты совершеннолетняя. Я удивился. — Отец бросает взгляд на отталкивающую фигуру Словена. — Он, может быть, и не красавчик, зато у него доброе сердце, а тебе, дорогая, пора бы и остепениться, да? Хватит уже разодетой в пух и прах фланировать по столице под ручку с благородными молодчиками. В твоем преклонном возрасте…

— Сэр, мне двадцать девять лет!

— И я о том же!

Я плюхаюсь на скамью и хватаюсь за голову:

— Пап, я не могу в это поверить!

— Ну сама подумай, дорогая моя. Когда потеряешь привлекательность — точнее сказать, выйдешь из моды, то поймешь, что будущее твое весьма неопределенно. Да что говорить, уже несколько недель о тебе в газетах не пишут ни слова. Куда ты катишься?

— Я была в деревне, служила учительницей пения.

— Ого! — Он смотрит на меня с отеческой гордостью. — А зачем тогда вернулась?

Я пожимаю плечами и рассказываю ему все, опуская только самые интимные подробности наших с Гарри отношений. Он качает головой:

— Милая, милая моя Софи, зря ты решила, что каждый встречный мужчина непременно станет за тобой ухлестывать. А кто, скажи, на милость, подарил тебе эту шаль?

— Мистер Бишоп. — Я говорю шепотом, но Гарри все равно бросает на меня взгляд.

— Значит, он твой поклонник?

— Да. Нет. Не знаю. Он сделал мне предложение, а я ему отказала.

— В твоем возрасте, да еще с твоей репутацией ты поступила неосмотрительно, но так как у тебя есть другой кавалер, с которым ты разве что не обвенчана, то ничего страшного. Я тогда скажу Словену, что можно назначить оглашение помолвки.

— Нет! — Мои слова повергли отца в уныние, и я чуть легче добавляю: — Дай мне время привыкнуть к этой мысли, папа. Не хочу расстраивать твои финансовые дела, но я категорически не желаю выходить за Словена.

— Уверяю тебя, рядом с тобой он начнет расти.

Я умолкаю. В голове моей роятся самые неприятные образы. Словен, конечно же, и без моего участия достиг немалых высот отвратительности, но этот «обновленный» Словен, сентиментальный, обожающий воздыхатель с глазами голодного спаниеля — нет, не хочу я, чтобы он или какая-то его часть росли в моем присутствии.

— Моя дорогая, а у меня между тем есть еще один сюрприз для тебя, — говорит мой любящий родитель. — Пойдем. Я хочу тебе кое-кого показать.

— Ты продал меня еще кому-то?

— Сколько же в тебе яда! — восклицает отец. — О, Софи, ты ранишь меня в сердце.

— Что же ты сам не подумал о моих чувствах, прежде чем продавать тому, кто больше предложит? — С ума сойти, мы и четверти часа вместе не провели, а я уже вне себя от гнева.

Мой склонный к театральным эффектам отец бросает на меня полный скорби взгляд, но меня это не трогает.

— Мистер Бишоп, сэр, будьте добры, пойдемте с нами, — говорит отец.

Гарри, которому Сильвия в этот момент как раз дает урок жонглирования, поворачивается к нам, и деревянные шарики падают на пол вокруг него.

— Билли, ну что ты наделал, — возмущается Сильвия. — У него так хорошо получалось.

Отец ведет нас за сцену и в предвкушении потирает руки.

— Что он задумал? — шепотом спрашивает у меня Гарри, пока мы идем через сцену. Он в мгновение ока распознал в моем отце корыстолюбца, и это меня приводит в бешенство (хотя я и сама согласна с этим вердиктом).

Я пожимаю плечами и страстно мечтаю о стаканчике пунша, посиделках у камина с миссис Бишоп, которая будет суетиться вокруг меня… и еще о чистом носовом платке.

— Вуаля! — Отец распахивает дверь.

В гримерке Амелия сидит и штопает чулки. Увидев нас, она вскакивает и с радостным воплем бросается мне на шею.

Глава 14

Софи

— Ох, слава Богу, ты жива и невредима! — восклицаю я, а потом облегчение уступает место гневу и слезам: — Ну как ты могла так поступить, глупая, глупая девчонка?! Мы до смерти перепугались за тебя!

— Простите меня, миссис Марсден, мне так жаль. Я знаю, что допустила ошибку и что мне очень повезло, что все обернулось так. Теперь я понимаю, что была не права. — Она отстраняется от меня. — А как вы меня нашли?

— По чистой случайности. — В том единственном столичном театре, который я надеялась обойти стороной. — К тому же ты забыла свой дневник.

Она краснеет от обиды:

— Там было кое-что очень личное.

— Но как ты попала сюда? — интересуется Гарри.

— Очень просто, — поясняет Амелия. — По пути в Лондон в одной из гостиниц мне попалась в руки газета двухдневной давности, и я прочла, что мистер Марсден готовит новое представление в Королевском театре в Поплере. Поэтому я приехала сюда и сказала мистеру Марсдену, что знакома с вами, миссис Марсден. Я не знала, что вы на самом деле отец и дочь…

А откуда ей было это знать? Я сама ей говорила, что мы с Билли Марсденом — отдаленная родня, и сейчас мне искренне хочется, чтобы так оно и было.

Я поворачиваюсь к отцу:

— А ты и не подумал никому сообщить?

— И это вся благодарность, которую я получаю? Она здесь в полнейшей безопасности. К тому же это настоящее сокровище, находка для нашей труппы. Какой у нее голосок! — Отец посылает ей лучезарную улыбку. — Разве тебя не обрадовал этот сюрприз? Она мне все про тебя рассказала, и мы ждали тебя со дня на день. Да, ведь около часа назад мы сообщили в «Бишопс-отель» — прекрасное заведение, сэр, — что если кто-то станет искать мисс Амелию, он может обращаться прямо сюда.

— Час назад?! — спрашиваю я с возмущением.

— А лорд Шад знает? Боюсь, он будет страшно зол, — говорит Амелия.

— Еще не знает, — отвечает Гарри. — Кому-то, мисс Амелия, придется ему об этом сказать.

Я поворачиваюсь к нему:

— Если об этой истории узнает кто-то, кроме нас троих, Амелия погибла.

— Но… но я собираюсь остаться здесь! — возражает Амелия. — Миссис Марсден, это то, чем я хочу заниматься в жизни, да и разве вы сами не говорили, что я могла бы стать актрисой?

Гарри смотрит на меня, подняв брови, потом вновь переводит взгляд на Амелию:

— Вы подопечная лорда Шада, мисс Амелия. Я доверенное лицо его сиятельства, и я нарушу свои прямые обязанности, если позволю вам тут остаться. Миссис Марсден, надеюсь, вы не хотите, чтобы я солгал лорду Шаду?

— Можно было бы и соврать, — встревает Софи.

— Миссис Марсден, боюсь, вас это дело уже не касается, так как вы службу в доме лорда Шада оставили.

— Мисс Амелия, ваш опекун не знает, что вы здесь? — вопрошает отец. — Боже, Боже, как нехорошо! Придется мне отослать вас домой, несносная девчонка. — Правда, он улыбается, говоря это.

— Я никуда не поеду. — Амелия решительно усаживается на свой стул и берется за штопку.

— Что еще ты тут делала? — спрашиваю я.

— Вчера я подшивала костюмы, — с гордостью провозглашает она.

— А мистер Марсден предлагал тебе контракт? Какие-то деньги?

Она качает головой.

— Считай это периодом ученичества в театре, — говорит отец. — В конце концов, мы с Сильвией обеспечиваем ей еду и кров, а это чего-то да стоит. Ты, дорогая моя Софи, провела в театре годы, ты всосала сценическое искусство с молоком матери, да упокоит Господь ее душу, как же мне ее не хватает. Тут то же самое.

— Ах, ну да, конечно. За исключением того, что она не твоя дочь, а ученикам полагается контракт и какая-то протекция. Откуда нам знать, что Амелии не придется штопать тебе чулки еще лет десять?

— Дорогая моя, я думаю, Что у меня рука набита, нет, что у меня дар к взращиванию юных талантов. Ах, как она напоминает мне тебя в юности, Софи! — Он отцовским жестом кладет Амелии руку на голову, и та светится от счастья.

— М-да? Ты собираешься и ее продать, когда ее лучшие дни минуют, чтобы ставить представления?

— Софи, низко с твоей стороны так говорить. — Отец тяжело вздыхает. — Это дитя со временем дорастет до маленькой роли, а потом и до больших ролей, а пока будет постигать сценическое искусство под чутким руководством Сильвии и меня. И, Софи, если не возражаешь, пожалуйста, запомни: Амелия моя племянница. Сильвия, понимаешь ли, по натуре очень ревнива, а я ценю тепло семейного очага и домашний уют. Точнее сказать, уют в нашей квартире.

— Миссис Марсден, — говорит Гарри, — Амелия должна пойти с нами. Она член семьи виконта Шаддерли, родственница графа Бирсфорда, и ей не подобает здесь находиться.

— Шаддерли… Бирсфорд… Так-так, а эти джентльмены интересуются театром, мистер Бишоп?

Я отвечаю за него, безошибочно распознав алчный огонек в глазах отца:

— Нет, ни капельки. Его сиятельству нисколько не интересно видеть свою подопечную на сцене, равно как и занятой в театре какой-то сомнительной деятельностью. Она не подписывала никаких договоров, папа. Ты не имеешь права ее здесь удерживать. — Я обращаюсь к Амелии: — Возможно, мистер Марсден не обмолвился о том, что у этого театра нет лицензии на постановку спектаклей. В лучшем случае ты станешь в чулках и короткой юбке показывать пантомиму.

— Но мистер Марсден говорил… — Амелия переводит взгляд с меня на моего отца и обратно. — Миссис Марсден, вы же сами говорили, что я достаточно хороша, чтобы играть и петь профессионально.

— Ну вот… — бормочет отец.

— Я такого не говорила. Я говорила, что если будешь усердно трудиться, то станешь равной тем, кто выступает на сцене в Лондоне. Разумеется, я не думала, что ты совершишь такой необдуманный шаг, сбежишь от тех, кто любит тебя и печется о твоем благополучии. И ради чего? Не для того, чтобы стать уважаемой шекспировской актрисой, но для того, чтобы представлять низкопробную комедию… — Я умолкаю, видя маску презрения на лице Гарри.

Он явно думает, что это я вдохновила Амелию на этот «подвиг», и боюсь, я действительно могла набить ее голову привлекательными картинками. Разве я не говорила ей, что можно быть актрисой и оставаться при этом уважаемой леди?

— Мы расстраиваем юную леди, — говорит отец. — Пойдем Софи, дорогая моя, близятся сумерки, этот час фей, призраков и волшебства, а свечи стоят непомерно дорого. Мистер Бишоп сумеет дать мисс Амелии наилучший совет. — Он вздыхает. — Такое сокровище ускользает из рук. Трудно на это смотреть, моя дорогая Софи, очень трудно.

Мы все возвращаемся на сцену — странную же процессию мы являем собой. Амелия прижимает к груди свое шитье, как будто это не дырявые чулки, а трагедия Шекспира. Гарри, пряча от меня глаза, идет следом за ней. К своему удивлению, я вижу в зрительном зале Ричарда. На лице его отражается смесь восторга и ужаса, как часто бывает с непривычными к театру людьми, когда они попадают туда не во время представления.

— Дядя Гарри! — Он подходит к нам, сжимая шляпу в руке, и неуклюжесть его как рукой снимает. И хотя он выглядит как кролик, к которому бежит очень большая и очень голодная собака, он невероятно спокоен и уравновешен. — Дядя, вы должны вернуться домой.

— Что случилось? По-моему, я велел тебе ехать обратно в отель.

— Я поехал, сэр, и меня послали за вами. — Он сглатывает. — Дела плохи, сэр. Очень плохи.

— Что-то с мамой? — потрясенно шепчет Гарри.

Ричард качает головой. Гарри расправляет плечи и обращается к моему отцу:

— Вы сообщили в отель ваш адрес, Марсден? Очень хорошо. Я приеду к вам за мисс Амелией, как только смогу. Ваш покорный слуга. — Он кланяется, безукоризненно вежливый, как всегда.

Отец легонько пихает меня локтем в бок:

— Иди с ним, девочка. Ты нужна ему, это ясно как день.

Я делаю шаг по направлению к Гарри, но он смотрит на меня с таким презрением, что я даже не знаю, что он сделает или скажет, если я подойду ближе. Он наклоняет голову в некоем подобии поклона и уходит с Ричардом.

— Ну? — Отец потирает руки. — Что ты сделала этому славному молодому человеку, Софи? Очевидно, что ты очень глубоко его ранила.

— Он считает, что это я виновата в том, что Амелия сбежала в Лондон, пап.

— А я-то думал, что он умнее.

— Понимаешь, велика вероятность, что его теперь уволят, и это точно целиком и полностью моя вина. Я попросила его поехать со мной искать Амелию. А еще, когда я только поступила на службу, он уже знал, кто я такая, но ничего никому не сказал. Он винит в этом себя: мол, я дурно на него повлияла.

— Чепуха какая! — говорит мой отец. — Ты? Дурно повлияла? Конечно же, он мог бы рассказать лорду Шаду про твой предыдущий род занятий, но не сделал этого, и я, кажется, знаю почему.

— Нет. — Я качаю головой. — Ты ошибаешься, папа.

Я утыкаюсь головой ему в плечо в поисках какого ни есть утешения, потому что оно, мне сейчас остро необходимо. Я чувствую себя вымотанной, и на сердце у меня ох как тяжело.

У меня заложен нос, и я очень хочу прилечь.

— Амелия, дорогая моя, ты не против, если я вернусь в отель?

Она улыбается:

— Конечно, нет, Софи. Я уверена: если там какие-то семейные неурядицы, то мистеру Бишопу будет приятно ваше присутствие. И еще, миссис Марсден, мне очень жаль, правда жаль, что я доставила вам с мистером Бишопом столько неприятностей. Вы были ко мне так добры. Пожалуйста, поблагодарите его за меня.

— Хорошо. И я очень рада, что с тобой все в порядке.

— Мне очень нравится ваш папа, он такой добрый.

Ну конечно, и ее можно понять, бедняжку: она недавно лишилась отца, который, как она думала, у нее есть, и с ужасом узнала, кто на самом деле дал ей жизнь. По сравнению со старым злым лордом даже Билли Марсден покажется образцом родительской добродетели.

Я тепло прощаюсь с отцом и отправляюсь в отель пешком — идти-то тут всего с полмили.

Придя туда я вижу только что прибывший дилижанс, из которого высыпаются пассажиры. Они толпой вваливаются в гостиницу, чтобы заказать себе еду и напитки. Хотя бы здание не сгорело, уже легче. Но мистера Бишопа во дворе не видно, вместо него гостей встречает один из официантов.

Я тоже вхожу и нахожу дорогу в частные покои хозяев гостиницы. Я стучу в дверь гостиной.

Мне открывает женщина с густыми темными волосами и глубокими карими глазами. По лицу ее видно, что она только что плакала.

— Мэм, эта часть отеля закрыта для посетителей.

— Я Софи Уоллес.

— Ах. — Она смотрит на меня с внезапным пониманием. Что-то в ее облике напоминает мне о Гарри, может быть, острые скулы и форма подбородка. — Матушка про вас говорила.

— А вы сестра Гарри?

Она кивает:

— Я Мэри Шиллинг, вы, кажется, знакомы с моим мужем и сыном.

— Не хочу вмешиваться, но, может быть, я сумею чем-то помочь?

Она силится улыбнуться:

— Вы очень добры, миссис Уоллес. С отцом приключился апоплексический удар, у него сейчас доктор.

— Это Софи? — доносится голос из глубины гостиной.

— Да, мам.

— Хорошо, впусти ее. — Голос миссис Бишоп потерял свою звучность и стал хриплым, как будто она тоже только что плакала.

Мэри открывает дверь шире, и я вхожу. Миссис Бишоп сидит на диване, и слезы льются из ее глаз.

— Дорогая моя Софи, как я надеялась, что вы придете! — восклицает она.

— Миссис Бишоп, мне так жаль.

— Милая, ты посидишь с нами немного? Мэри, будь добра, налей Софи чаю. Гарри будет рад вас видеть.

В этом я сомневаюсь, но все же беру ее за руку.

— Мы с мистером Бишопом сидели тут, пили чай, — начинает миссис Бишоп, и я догадываюсь, что эту историю она будет пересказывать много раз, осознавая все больше и больше всю глубину и горечь постигшей ее утраты: — И он сказал: «Миссис Бишоп, какая вы сегодня красивая», — а потом его лицо приняло странное выражение. Я спросила: «В чем дело, дорогой? Ты выглядишь не очень». А он начал что-то говорить и тут камнем упал вот сюда. — Она показывает пальцем на пол. — Повалился, как срубленное дерево. Это было ужасно. Я бросилась на колени рядом с ним, схватила его за руку и сказала: «Питер, дорогой мой, — знаете, я называла его по имени только в самые интимные моменты жизни, — поговори со мной». Но рука у него была холодная-холодная, как камень, и я послала служанку за горячими кирпичами, но он больше не сказал мне ни слова и ни разу не открыл глаз. — Она умолкает, кусая губы. — Все думаю теперь: что же он пытался мне сказать? Почему он вот так оставил меня?

— Мама, он еще не умер, — говорит миссис Шиллинг. — Она протягивает мне чашку чаю и усаживается рядом с миссис Бишоп. — Доктор говорил, что некоторые поправляются после подобных случаев. Посмотрим, что он скажет, когда они с Гарри спустятся вниз.

И мы ждем. Через какое-то время в комнату входят Гарри и незнакомый мужчина, должно быть, доктор. Лица их мрачны.

Гарри смотрит на меня с легким удивлением, но сознание его как будто затуманено, словно он готов был увидеть сколько угодно народу на этом диване, и мое появление его ничуть не тронуло.

Я встаю и отхожу в сторону. Гарри берет мать за руки и что-то тихо ей говорит.

Она всхлипывает и, сбрасывая его руки, твердит, что этого не может быть, так нельзя. Миссис Шиллинг обнимает ее, и они раскачиваются взад-вперед.

— Мама, иди поговори о ним, — предлагает Гарри. — Может быть, он услышит тебя и твой голос успокоит его.

Она кивает и вместе с дочерью уходит в спальню, где умирает отец Гарри.

Гарри обменивается парой слов с врачом и звонит в колокольчик. Одна из служанок, такая же бледная, как и хозяйка, с красными от слез глазами, приносит перчатки и шляпу доктора, он уходит, и мы с Гарри остаемся они.

— Гарри, мне так жаль.

Он кивает. Он выглядит старше, серьезнее, и плечи его поникли, как будто на них возложили непосильное бремя. Впрочем, так оно и есть.

— Мне нужно написать письма остальным сестрам и брату. Одному Богу ведомо, когда они их получат. Мы не слышали вестей от Джозефа уже полгода — тогда его корабль стоял в порту, и он написал нам, а потом ничего. Моя сестра, та, которая экономка, живет в Йоркшире, а у Элизы в Бристоле со дня на день родится третий ребенок. Нет времени на… — Он моргает, снимает очки и начинает рассеянно тереть их об обшлаг рукава. — Спасибо, что посидели с матерью и сестрой, миссис Уоллес.

Меня так давно не называли миссис Уоллес, что я вздрагиваю от звука собственного имени.

— То есть миссис Марсден, простите меня. У меня к вам есть еще одна просьба: пожалуйста, останьтесь с ними и на этот вечер.

— Конечно же.

Он продолжает:

— А еще я должен написать лорду Шаду… Господи, хоть бы никто из соседей не прознал о побеге Амелии. Ее репутацию еще можно спасти. Но… — Он смотрит на меня, смущенный. — Я сожалею, что мы не можем отправиться в Брайтон прямо сейчас. Простите за задержку.

— Гарри, присядьте. Вам нужно выпить чаю.

Он садится и помешивает ложечкой чай, будто во сне, но, сделав глоток, становится больше похож на себя прежнего. Мне так хочется коснуться его, утешить, но я понимаю, что его официальность, его страсть к порядку — это единственная защита и поддержка, которую он может предложить своей семье в этот час.

— Доктор сказал, что отец вряд ли переживет эту ночь, — говорит он и снова умолкает.

Я поднимаюсь наверх, в спальню, где лежит отец Гарри. Жена и дочь стоят рядом. Только слабое движение его груди свидетельствует о том, что в нем еще теплится жизнь.

Ричард, очень серьезный, как будто за пару часов повзрослевший и переросший неуклюжесть, вместе с Томом приходит проститься с дедом. Оба, и отец и сын, плачут.

Гарри, закончив писать письма, приходит и молча садится возле сестры, обнимает ее за плечи.

Миссис Бишоп держит мужа за руку и говорит о том, как идут сегодня дела в отеле, как кухарка с горя спалила несколько кур и выпила аж кварту портера, о комплиментах, которые делали отелю приезжие, и как те, кто уже останавливался здесь прежде, желали мистеру Бишопу скорейшего выздоровления. Миссис Бишоп говорит, что уверена, что он придет в чувство, и она выходит его, и они поедут в отпуск — отпуск, которого у него никогда не было. Она считает, что морской воздух пойдет ему на пользу. Она прижимает его ладонь к своему лицу и говорит о ярких солнечных бликах на морской глади, о плеске волн и о криках чаек, которые парят над головой.

Постепенно ее голос становится тише, и, по-моему, она говорит о временах их ухаживания, о тех годах, что они прожили вместе, о детях и внуках.

Часы отбивают время, дилижансы прибывают и уезжают, а ночной караульный объявляет, который сейчас час, и сообщает, что в городе все хорошо.

Возможно, да, но только не для семьи Бишоп. Незадолго до рассвета мистер Бишоп умирает.

Я оставляю семейство, чтобы они могли погоревать спокойно, и нахожу слуг гостиницы внизу у лестницы. Они ждут. Многие плачут. Мне нет нужды рассказывать им, что произошло. Они смотрят на нового хозяина — Гарри проследовал вниз за мной.

— Мой отец и ваш хозяин мистер Бишоп умер. — Его голос тих и добр. — Я благодарю вас за заботу и хлопоты. Дилижанс из Норвича приезжает через пятнадцать минут, пожалуйста, убедитесь, что все готово. И будьте добры, принесите миссис Бишоп в гостиную чаю. — Он поворачивается ко мне: — Могу ли попросить вас остаться е моей матерью? Ей нужно поспать. Я распорядился, чтобы для нее подготовили комнату. А Мэри должна вернуться домой к детям.

Я не могу ему отказать. Приходит женщина, которая будет обряжать покойного. Миссис Бишоп спускается вниз. Она пребывает в состоянии сильнейшего нервного возбуждения и никак не может усидеть на месте, а потом начинает плакать. Она говорит нечто бессвязное о покойном муже и том, что теперь ее ждет.

В припадке истерики она хватает меня за руку:

— Вы должны помочь Гарри. Теперь ему понадобится жена. Мы всегда думали, что гостиница перейдет к нему, но не так быстро. Софи, обещайте мне.

Я призываю ее успокоиться.

— Он уже сделал вам предложение? — спрашивает она, и я вижу в ее глазах отблеск былой энергичности.

— Да, мэм.

— О, слава Богу! — Но потом она видит выражение моего лица. — Вы отказали ему, моя дорогая Софи? Как это возможно? Но не важно, скоро он снова предложит вам руку и сердце, и на этот раз вы скажете «да».

— Мэм, я, увы…

— Обещайте!

— Если он предложит, я подумаю, — осторожно говорю я. Не следует ей знать, как маловероятно, что он попросит меня стать его женой еще раз.

Я не могу открыть ей, что ее сын утратил все уважение ко мне, все доброе отношение, потому что, если я это сделаю, я, кажется, сама расплачусь. Но мой ответ, по-видимому, удовлетворяет миссис Бишоп, потому что она немного успокаивается и выпивает чаю. В конце концов она позволяет мне увести ее в спальню.

— В этой комнате Гарри спал, будучи мальчишкой, — говорит она, — вместе с другим нашим сыном Джозефом. Видите, вон там, на косяке они отмечали свой рост.

И правда, я вижу там два столбика зарубок, над одним значится «Г.», над другим — «Дж.».

— Гарри так злился, потому что Джозеф всегда оказывался выше. — Она улыбается через силу. — Дорогая моя, он вам так понравится, когда вы познакомитесь, я уверена. И мои дочери Сара и Элиза. Подумать только, они так и не успели попрощаться с папой!

Она почти не спорит, когда я предлагаю ей выпить настойки опия, и скоро засыпает.

Я иду в свою комнату и ложусь на кровать. Я собираюсь поспать совсем чуть-чуть, но, открыв глаза, понимаю, что уже давно миновал полдень. Снаружи слышится гудок дилижанса, цоканье подков и грохот колес по мощенному булыжником двору. Подойдя к окну, я вижу Гарри. Он, в длинном фартуке, с черной повязкой на рукаве, встречает пассажиров, как до вчерашнего дня делал это его отец. Он улыбается и разговаривает с ними, и я дивлюсь, как ему удается делать это так легко и естественно.

Некоторые, заметив траурную повязку, останавливаются и жмут ему руку или о чем-то с сочувствием расспрашивают.

Во двор входит знакомое трио: мой отец, Сильвия и Амелия. Я приглаживаю юбки, споласкиваю лицо водой и спускаюсь к ним.

Глава 15

Софи

— Какой ужас, мистер Бишоп, какой, кошмар. — Отец промокает глаза огромным платком, который больше всего напоминает театральный реквизит. Впрочем, это и есть театральный реквизит. — Ваш покойный батюшка пользовался широкой известностью и большим уважением в округе. Это тяжелая потеря, сэр. Невосполнимая утрата для всех нас. Мои глубочайшие соболезнования, сэр. — Он терзает руку Гарри.

— Папа, ради всего святого, ты его даже не знал, — бормочу я и оттаскиваю его в сторону.

Последние из прибывших пассажиров скрылись за дверьми гостиницы, и Гарри приглашает всех нас в семейные покои, где миссис Шиллинг и миссис Бишоп заседают за чаем. Несколько дам представленных как друзья семьи, потрясенно смотрят на бороду Сильвии, а потом заводят громкий разговор о погоде.

Миссис Бишоп, затянутая в черное, как вдовствующая королева, вежливо принимает соболезнования новоприбывших. Кажется, цветистая речь моего отца вводит ее в замешательство. Она почти не замечает того, что Сильвия бородата, и слабо улыбается прелестной юной Амелии.

Через какое-то время входит Гарри. Он уже снял фартук. Он объявляет, что его матери необходим отдых, и с огромным тактом, но очень твердо выпроваживает всех посетителей. Гарри просит остаться только нас с Амелией.

Теперь, когда все ушли, он выглядит измотанным, как актер, сошедший со сцены. Подозреваю, что примерно так оно и есть — ведь он мастерски сыграл роль дружелюбного хозяина гостиницы.

Он падает в кресло и принимает чашку кофе. Он выглядит печальным и бесконечно усталым. Жаль, что я не могу предложить ему ничего больше. Как бы мне хотелось согреть его, утешить словом…

Амелия достает из кармашка нитку и иголку и пришивает к шляпке оторвавшуюся ленточку.

— Какая красивая получилась у тебя шляпка, — говорю я, когда она перекусывает нитку.

— О, а вы разве ее не видели раньше?

Я качаю головой. Она трудилась над ней всю последнюю неделю. Обдумывала ли она тогда побег в Лондон?

— Миссис Хенни она тоже понравилась. Я у нее покупала ленты.

— А когда миссис Хенни ее видела? — Гарри резко выпрямляется в кресле.

— Незадолго до того, как я села в дилижанс до Лондона.

— Что?!

— Мистер Бишоп, а почему вы на меня так смотрите? — Она переводит взгляд на меня в поисках поддержки. — Миссис Марсден, я встретила ее, когда ждала дилижанс. Она ехала на своей повозке, запряженной осликом, и предложила меня подвезти, но я отказалась.

— Значит, она знает, что ты поехала в Лондон? Одна? — спрашиваю я.

— Да.

— А о чем вы говорили? — спрашивает Гарри.

— Ой, да мы почти и не разговаривали. Она стала меня дразнить любовником, который якобы у меня есть в Лондоне, а я ей сказала, что она заблуждается. Она любезно предложила подождать вместе со мной прибытия дилижанса. — Амелия смотрит на нас обоих. — Я что-то сделала не так?

— Амелия, дорогая моя, миссис Хенни — самая большая сплетница во всем Норфолке. — Я пытаюсь открыть ей правду самым деликатным образом. — Единственная надежда сохранить твою репутацию была на то, что никто, кроме нас, не узнает о твоей эскападе. А теперь все в деревне, все соседи, которым лорд Шад хотел представить тебя как равную, — все-все знают, что ты покрыла себя позором.

— Позором? — Она в ужасе смотрит на меня. — Что же мне делать?

Гарри ставит чашку на стол и встает.

— Мы должны отвезти тебя в Брайтон как можно скорее. Там вы броситесь в ноги лорду Шаду и попросите его о снисхождении. Думаю, что ему уже стало известно о последних событиях, и лучше всего будет, если он услышит эту историю от вас самой. Завтра мы хороним моего отца. — Он говорит это ровным, лишенным эмоций голосом, но руки его плотно сжаты в кулаки. — А пока нам с вами, мисс Амелия, нужно поговорить. Я провожу вас до дома, где вы расположились. Миссис Марсден, я буду вам очень признателен, если вы до моего возвращения побудете здесь на случай, если моей матери потребуется ваша помощь.

— А миссис Марсден не может пойти с нами?

— Нет, мисс Амелия, не может.

Он кланяется, и мне остается только восхищаться красноречием его поклонов, потому что от надменной официальности вот этого у меня сводит зубы.

Амелия, выходя с ним из гостиной, бросает на меня лихорадочный, полный слез взгляд.

День клонится к вечеру. Я сижу в гостиной и размышляю о том, стоит ли мне съехать на квартиру к отцу и Амелии, потому что близость Гарри причиняет мне боль. Однако покидать миссис Бишоп мне совсем не хочется. Я наклоняюсь к камину, чтобы зажечь свечу, и в этот момент в комнату входит миссис Шиллинг.

— А где Гарри?

— Он пошел проводить Амелию до дома.

— А, понятно. Миссис Марсден, могу ли я просить вас остаться завтра с нами? Состоятся похороны отца, а мы, женщины, будем тут. Нам так приятно ваше общество, вы для нас большое утешение, а Гарри в вас… впрочем, мне нет нужды говорить вам о том, что чувствует Гарри.

Странно, но, по-видимому, ей тоже кажется, что Гарри высоко меня ценит. Несомненно, они с матерью планируют сделать меня следующей хозяйкой «Бишопс-отеля».

Вернувшись, Гарри выглядит еще более напряженным и обеспокоенным, чем прежде. Он надевает фартук, расправляет плечи и изображает приветливую улыбку для следующей группы путешественников. Мне так хочется облегчить его бремя, но я не в силах. Я помогаю его семье, потому что эти люди мне глубоко симпатичны и я сочувствую их горю. Особенно я сблизилась с его матерью, хоть она и считает, что я должна выйти за ее сына. И если эта вера станет для нее утешением, то пусть верит сколько угодно. Впрочем, я понимаю, как огорчит ее мой отказ (а точнее, нежелание Гарри делать мне повторное предложение). Но скоро мне предстоит покинуть «Бишопс-отель» и вернуться в труппу отца — если я сумею сделать это в обход Словена, а если не сумею, то отправлюсь куда-нибудь еще.

Следующий день — это день похорон, и впервые за всю историю своего существования «Бишопс-отель» закрыт с самого утра. В гостиной миссис Бишоп, Мэри Бишоп, их подруги и родственницы прислушиваются к мерной поступи мужчин, несущих гроб вниз по лестнице. Гарри и Томас Шиллинг, а заодно с ними и мой отец, идут за гробом и несут покров. Папа мой рыдает в уже другой платок размером со скатерть. Конюший двор пуст, за исключением кареты, запряженной двумя вороными лошадьми с плюмажами.

Миссис Бишоп всхлипывает и прижимает ладонь к окну, как будто пытается в последний раз коснуться мужа.

Гроб погружают в катафалк, и во двор высыпают слуги-мужчины, торжественные и мрачные, некоторые из них плачут, и у всех на рукавах траурные повязки. Они выстраиваются за Гарри, и процессия отправляется на кладбище. Миссис Бишоп, прижавшись лбом к стеклу, смотрит в окно на пустеющий двор. Никто не осмеливается ее побеспокоить.

— Что нам делать? — шепотом спрашивает у меня Амелия, они с Сильвией пополнили ряды скорбящих женщин.

— Ничего, — также шепотом отвечаю я. — Она даст нам знать, когда будет готова.

В конце концов она шевелится.

— Принесите красного вина, — велит она, и одна из служанок спешит исполнить поручение.

— Но, кузина, — возражает какая-то родственница, — так нельзя, это неприлично.

— Мой Питер, упокой Господь его душу, любил пропустить стаканчик винца, и если тебе что-то не нравится, кузина Летиция, тебя никто здесь не держит.

— Ну хорошо! — Кузина Летиция и бледная тощая девочка, я так и не поняла, служанка ее или дочка, уходят, высоко задрав нос.

Как ни прискорбно об этом говорить, но мы все напиваемся: из погреба приносят не одну, а много бутылок красного вина, и атмосфера улучшается на глазах. В гостиной царит лихорадочное веселье, звучат истории о родах, чудачествах мужей в спальне, и не только, и о других женских делах, и миссис Бишоп все еще роняет слезы, но время от времени даже она смеется. Амелия густо краснеет, но явно мотает на ус услышанное.

От дверей слышится покашливание. Сильвия, которая только что жонглировала пустыми бутылками, сгребает их в охапку, и те из женщин, кто поднял юбки, чтобы в полной мере насладиться прелестью посиделок у камина в такой промозглый, дождливый день, поспешно приводят себя в порядок.

Там стоит Гарри с полупустым стаканом вина в руке и нюхает его.

— Богом клянусь, мам, это превосходное красное.

— Ну конечно. Твой папа хотел бы, чтобы так и было.

— Разумеется, хотел бы. А дамы останутся на ужин?

Дамы всячески показывают, что останутся с удовольствием, и убеждают Гарри, что даже те две женщины, которые заснули, тоже желают отужинать.

Гарри улыбается и чихает.

— Миссис Марсден, пожалуйста, можно вас на пару слов?

— А то! — отвечаю я смело.

Моя бравада отчасти вдохновлена обильными возлияниями. Он же не думает сделать мне предложение прямо сейчас?

Он предлагает мне руку и отводит в небольшой кабинет напротив кухни. Там он вешает шляпу на колышек в двери.

— Миссис Марсден, — говорит он самым официальным тоном, и я жду, что он грянется на одно колено.

Вместо этого он снова чихает.

— Ох, Гарри, простите. Вы от меня заразились?

— Боюсь, что да, но это пустяки.

— Надеюсь, вы в порядке. Я вот уже почти поправилась.

— Рад слышать.

Но выглядит он скверно, усталый и напряженный, и очень бледный — за исключением красноты вокруг глаз. Голос у него хрипит.

— Как вы уже поняли, теперь мне придется взять управление «Бишопс-отелем» на себя. Мои родители уготовили мне это дело, и хотя я не собирался брать на себя такую ответственность в ближайшие несколько лет, обстоятельства… — Он умолкает и трогает трубку, лежащую на столе. Это трубка его отца — красивая, выточенная из дерева и слоновой кости вещь. Гарри стоит недвижимо.

Я кладу руку на его плечо.

— Итак, — он стряхивает мою руку, но не сердито, а рассеянно, как будто это муха, присевшая на рукав, — я осознаю свой долг. Вы, возможно, заметили уже, что моя мать жаждет, чтобы я женился, потому что заведениями подобного рода традиционно управляют муж и жена…

Он портит эффект своей в высшей степени рациональной речи тем, что громко сморкается в платок.

— Конечно же, вам нужно жениться! — восклицаю я, чуть-чуть перебарщивая с энтузиазмом.

— Ну хорошо. — Он аккуратно откладывает трубку в сторону. — Думаю, вы меня понимаете.

И это — предложение руки и сердца? От Гарри Бишопа, который целуется (и не только), как падший ангел?

— Да-а, — отвечаю я с некоторым сомнением в голосе.

— Так, по-моему, будет лучше со всех сторон.

— Да, естественно. — Я смотрю на него, но он на меня не смотрит, он складывает бумаги стопкой: — Когда вы намерены сказать миссис Бишоп?

— Очень скоро, но сначала я должен препроводить мисс Амелию в Брайтон и переговорить с лордом Шадом.

Я нервно и неприлично хихикаю:

— Ах, ну да. Что ж, это… — А я-то почти забыла про Амелию. Как глупо с моей стороны. — И когда мы едем в Брайтон?

— Мы?

— Да, разумеется, я буду вас сопровождать. И еще мне нужно извиниться перед лордом Шадом за то, что недооценила амбиции Амелии.

— Не думаю, что это так уж необходимо, миссис Марсден. Вы все-таки уволились. — Он таращится на другую стопку документов: — Господи Боже мой, еще счета…

— Но… но я бы хотела увидеть их семью. — А как уважаемая помолвленная женщина я абсолютно защищена на случай, если нам встретится кто-то из моих прежних знакомых. — Думаю, Амелия будет рада моей компании. Я уверена, она очень волнуется перед встречей с лордом Шадом при подобных обстоятельствах.

Он отрывается от чтения документов.

— Да, думаю, это имеет смысл. К тому же будет более прилично, если Амелию станет сопровождать дама старшего возраста.

— Вы не очень-то галантны, сэр.

Вместо ответа он сморкается.

— Гарри, по-моему, вам очень нездоровится. Может быть, принести вам какое-нибудь лекарство?

— Нет-нет, миссис Марсден.

Неужели я и впрямь слышу в его голосе раздражение? Что ж, мне уже несколько лет не делали предложение, за исключением первой неловкой попытки Гарри, так что, может быть, я и запамятовала, как это делается. К тому же он болен, и, более того, только что похоронил любимого отца, и, вероятнее всего, беспокоится о том, подхожу ли я на роль помощницы в ведении гостиничных дел. Да, верно, у него много хлопот.

— Кто будет вести дела в гостинице в ваше отсутствие? — спрашиваю я, желая показать себя практичной женщиной.

— Том и Мэри, да и матери, я думаю, работа пойдет на пользу.

— А почему бы нам не взять миссис Бишоп с собой?

— Нет, ей будет лучше с Мэри.

Воцаряется молчание. Он снова сморкается и сует платок в карман жилета.

— Когда вы назначите оглашение помолвки?

Он смотрит на меня озадаченно:

— Когда вернемся из Брайтона.

— И вам нечего больше мне сказать?

Я понимаю, что он горюет об отце и плохо себя чувствует, но я ожидала большего: чуть больше откровенности или воодушевления, ну, может быть, хотя бы намека на любовный пыл. Я наивно полагала, что мое согласие приободрит его и утешит, хотя бы немного.

Он впервые после похорон смотрит мне в глаза. Я была готова к тому, что он будет печален, но это выражение разочарования и смущения на его лице застает меня врасплох. Предполагаю даже, что на моем лице он читает то же. Для человека, который только что обручился с женщиной — по крайней мере я думаю, что обручился, потому что, насколько я помню, он напрямую ни о чем не спрашивал, а я ни на что напрямую не соглашалась, — для такого человека он выглядит удивительно равнодушным.

Гарри снова сморкается и — никогда не устану удивляться этому человеку — задумчиво произносит:

— А теперь я бы хотел отправиться в постель.

Глава 16

Софи

— О! — Я пытаюсь не выказать смущения и возбуждения, которые охватывают меня от такого внезапного предложения. Ну и что, что он пару раз чихнет под одеялом. — Прямо сейчас? Когда в доме столько родственников и ваша матушка?

— А им какое дело? Прошлой ночью я вообще не ложился, и мне нездоровится. К тому же они так пьяны, что вряд ли даже заметят мое отсутствие за ужином.

— Ваше отсутствие?

— Да. Я буду вам очень признателен, Софи, если вы за меня извинитесь. Спокойной ночи.

И с этими словами он проходит мимо меня и останавливается у дверей кухни, чтобы что-то обсудить с кухаркой. Я слышу «поднимите это с пола и помойте» и дивлюсь, какое из блюд постигло несчастье. Похоже, ужин может принести такое же разочарование, как и предложение Гарри сделать из меня честную женщину. В итоге я возвращаюсь в гостиную, где полным ходом идет карточная партия. Миссис Бишоп поставила на кон отель, и я искренне надеюсь, что леди слишком пьяны, чтобы вспомнить об этом, когда придет время платить по счетам.

Амелия, раскрасневшаяся от вина, уже нетвердо стоит на ногах. Она цепляется за мой рукав.

— Все в порядке?

— Да, в полном. Завтра я отправляюсь с вами в Брайтон.

— Ах, как чудесно! Миссис Марсден, но вы же не против?

— Нет, конечно. Уверена, с лордом Шадом все пройдет хорошо.

— О, — она закусывает губку, — думаете, он даст согласие?

— Он может настоять, чтобы ту подождала несколько лет, потому что сейчас ты слишком юна.

Она кивает, но, к моему большому удивлению, явно чувствует облегчение. Возможно, проведя несколько дней с моим отцом, она растеряла иллюзии насчет театра. Мне жаль, что Амелия утратила пыл и страсть так быстро. С другой стороны, мы обе не вполне понимаем, что говорим, потому как речь Амелии стала чуть неразборчивой, а я стремительно накачиваюсь вином, чтобы догнать других дам.

Ужин замедляет, но не останавливает возлияния. В какой-то момент я обнаруживаю, что мы с Амелией стоим на стульях и, изрядно шатаясь, распеваем песни ко всеобщему восторгу. Как в старые добрые времена.

Узнав, что Гарри не будет, мой отец берет на себя обязанности хозяина и играет эту роль с большой долей обаяния и энергии.

— Но куда же подевался твой молодой человек? — спрашивает он, когда мы оказываемся вместе в относительно спокойном уголке посреди всеобщего разнузданного веселья.

— Спит. Он подхватил от меня простуду.

— Ага. Но вы выяснили отношения?

— Кажется, да.

— Софи, дорогая моя, ты же понимаешь, о чем я. Он сделал тебе предложение или нет?

Ну да, он говорил о женитьбе, хоть и без особого энтузиазма. И говорил в моем присутствии, так что это вполне можно назвать предложением.

— Да, сэр, и я согласилась.

— Дитя мое! — Он оглядывается в поисках стакана и, кажется, собирается сказать тост.

— Нет, папа, прошу тебя, не надо. Мы пока не хотим афишировать. Потом, когда вернемся из Брайтона. Сейчас, сразу после похорон отца, это будет звучать неприлично.

— Ну конечно, цветочек мой, конечно. Ты такое нежное создание. — Он смотрит на меня счастливыми пьяными глазами. — Я хочу в этой жизни только одного: чтобы ты была счастлива. И не волнуйся насчет Словена, я аннулирую помолвку. Кроме того, мы очень хорошо с ним сработались, так что он вряд ли сможет лишить нас финансовой поддержки теперь.

Может, он и говорит от чистого сердца, а может, это вино сделало его таким щедрым, а меня — восприимчивой к его сантиментам. Но нам недолго приходится обниматься: Сильвия, подоткнув юбки, демонстрирует технику бросания бутылки под задранной ногой и жонглирует бокалами и бутылками к вящему удовольствию гостей.

Гарри

На следующее утро всех мучает жуткое похмелье. Семейная гостиная и бар завалены мусором после вчерашнего веселья, включая моего племянника Ричарда, который крепко спит под столом посреди хлебных корок и обглоданных костей. Боюсь, что от запасов хорошего вина не осталось ничего, и утешаю себя лишь тем, что отец наверняка одобрил бы такое дело.

Я велю слугам браться за уборку. Их смятение говорит не только о том, что вчера они переусердствовали с возлияниями и чревоугодием, но также и о том, что они уже забыли, когда в последний раз держали в руках метлы и тряпки. Я грожу им страшными карами, которые их постигнут, если к моему возвращению отель не будет сверкать чистотой, и иду к матери, которая до сих пор еще в постели.

— Гарри, что тебе нужно в такую рань? — Мама поднимает голову в причудливом ночном чепце от подушки.

— Мам, я пришел попрощаться. Я отбываю в Брайтон с мисс Амелией и миссис Марсден. Нам нужно ехать прямо сейчас, чтобы успеть на утренний дилижанс.

— Тебе действительно надо ехать?

— Увы, да. — Я говорю это так мягко, как только могу, но она все равно начинает плакать и виснет у меня на шее.

— Гарри, только не задерживайся, ты мне так нужен здесь.

— Я знаю. Я быстро улажу вопрос с лордом Шадом, и все.

— Ну, я уверена, он будет рад возвращению своей подопечной. А как обстоят дела у вас с дорогой Софи?

Я тщательно взвешиваю ответ.

— У нас очень теплые отношения.

— Теплые отношения! Да ты теперь знатная добыча, Гарри, хозяин гостиницы. Предупреждаю, она тебя уже не отпустит. — Мама пихает меня локтем. — Ну ты же не хочешь, чтобы твоя старая мать гнула спину до самой смерти.

— Нет, категорически не хочу. Пусть лучше гнет спину моя молодая жена.

— Может, в ее прошлом не обошлось без скандала, но она разумная, смекалистая девочка, и я думаю, ты еще будешь ей гордиться. — Она хмурится. — Мистер Марсден вчера спрашивал, не желаю ли я сделать вложение в его театральную компанию. Что скажешь, дорогой мой? Он умеет добиваться своего, такой настойчивый.

Мое облегчение по поводу того, что мама одобрила мой выбор невесты, моментально сменяется гневом.

— Ни в коем случае! Надеюсь, ты ничего ему не обещала? Доверять ему нельзя. Прошу тебя, не принимай его до моего возвращения. К тому же папа оставил бухгалтерию в таком состоянии, что я даже не знаю, сколько у нас денег.

— Ну хорошо. — Она вздыхает. — Тогда счастливого пути, мой дорогой. Нет, не надо меня целовать, не хочу заразиться. Тебе, кстати, носовых платков на дорогу хватит?

Нет, ну как так получается, что рядом с мамой я вечно чувствую себя школьником? Я спускаюсь в гостиную, где меня ожидают, зевая, Софи и Амелия, обе бледные и вялые.

Одной я кланяюсь, другой улыбаюсь, но они отвечают на приветствие без энтузиазма. Я предлагаю им ивовой коры из моей дорожной аптечки, а сам принимаю розмариновую микстуру, и мы отправляемся. Ричард у нас за кучера. Говоря, что Ричард за кучера, я имею в виду, что он, сгорбившись, сидит на козлах, а лошадь спит. Я вынужден сам взяться за поводья — хорошо хоть, лошадь наверняка сама найдет обратную дорогу, без участия Ричарда. Мы едем в гораздо более фешенебельную гостиницу «Белая лошадь» на Пиккадилли — именно оттуда отбывает дилижанс на Брайтон. Я внимательно присматриваюсь к обстановке в гостинице. Глаз у меня наметан, и я мгновенно замечаю, какие чистые тут скатерти и салфетки и с какой расторопностью меняют на конюшне лошадей. Сравнение явно не в пользу «Бишопс-отеля», но в одном мы выгодно отличаемся от «Белой лошади» — я имею в виду приветливость слуг (впрочем, сегодня, после вчерашних излишеств, там явно царит атмосфера всеобщей ворчливости).

У нас места внутри, и обе дамы скоро засыпают, склоняя головы мне на плечи. Меня так тесно прижали с двух сторон, что сложно даже вытащить платок из кармана. Я и сам погружаюсь в дрему и вижу тревожный сон о гроссбухах и счетах, а еще как будто я хожу по дому и с болью натыкаюсь на всякие мелочи, которые напоминают мне об отце: вот его трубка, вот китайская собачка на каминной полке, мы с Джозефом ее разбили, будучи детьми, а он склеил; а на колышке висит его шляпа, и кажется, будто он в любой момент может надеть ее и степенной походкой отправиться во двор встречать очередной экипаж.

Не думал, что я буду так по нему скучать.

Я никогда не подозревал, что без него мне станет так одиноко в этом мире.

* * *

Мы прибываем в Брайтон уже ближе к вечеру. Когда дилижанс переваливает через известковые холмы и начинает медленный спуск к городу, пассажиры оживляются и начинают потягиваться. Перед нами простираются причудливо украшенный Королевский павильон, дымные улочки старого центра и новые элегантные террасы для светских прогулок, а за ними лежит море, синее, чуть подернутое дымкой, неодолимо притягательное. Тут и там виднеются паруса небольших суденышек, рыбацких лодок и прогулочных яхт. Я открываю окно, несмотря на протесты попутчиков, и вдыхаю запах города: лошадей, угольного дыма и скученных толп, к которому примешиваются восхитительные соленые нотки.

Софи жадно смотрит в окно. Я догадываюсь, что она уже бывала здесь, и наверняка с кем-то из любовников, как его драгоценная игрушка. Не оттого ли она грустит сейчас? Но выражение ее лица сменяется, и она хлопает в ладоши, как дитя, и трогает меня за плечо:

— Гарри, вы только взгляните, море! Какой роскошный вид, вы не находите?

— Хотел бы я, чтобы мой отец видел это.

А потом я вспоминаю, что, когда отец умирал, мама взахлеб рассказывала ему, как повезет его на море поправить здоровье, и ищу носовой платок.

Софи ничего не говорит, но это и не нужно: на ее лице отражается такое глубокое сопереживание, что прикосновение ее руки к моей красноречивее всяких слов.

— Надеюсь, я от вас не заразилась, — говорит Амелия, равнодушная к тому, что проскочило между мной и Софи. — Я жуть как проголодалась.

— Ты говоришь, как… — Софи колеблется, но все же продолжает, — как твои вечно голодные племянники. Ого, Амелия, а ты ведь уже тетя! Как будто совсем взрослая.

— О да. Я и вправду тетя. А теперь еще и действительно совсем взрослая.

Софи касается ее запястья.

— Дорогая, если ты что-то хочешь мне сказать…

— Нет! — Амелия смотрит на меня. — Гарри, когда мы приедем?

В этот момент раздается звук рожка и кучер объявляет, что мы прибыли в Брайтон. Дилижанс сворачивает с людных улиц во двор гостиницы «Корабельная».

— Ой, Гарри, миссис Марсден, можно, мы сначала сходим на море? — Амелия скачет, как маленький ребенок. Вся тревога по поводу предстоящего воссоединения с семьей вмиг испарилась. Она запрокидывает голову и смотрит на чайку, скользящую в небе.

— Береги цвет лица, — улыбается Софи, глядя на нее. Мне она тихонько говорит: — Как вы думаете, это прилично, что она называет вас Гарри? Я сделаю ей замечание.

Мы оставляем багаж в гостинице, а сами отправляемся на набережную, где неспешно прогуливается высший свет. Надо будет еще найти Софи пристанище на ночь, если только лорд Шад не смягчится и не позволит ей остаться. Она, кажется, чувствует себя здесь весьма комфортно, хоть и одета очень скромно. Они с Амелией идут рука об руку, и их можно принять за пару служанок из хорошего дома, которые гуляют в свой выходной.

Я глубоко вдыхаю морской воздух, он прекрасно бодрит и вселяет воодушевление. Все будет хорошо. Здесь, на берегу моря, раскинувшегося как текучее, сверкающее полотнище синего шелка, все мои беды и печали отступают.

А тем временем Софи и Амелия, резвясь, как малые дети — даже со своим богатым и разносторонним жизненным опытом Софи не утратила детской способности радоваться самым простым вещам, — спускаются по истертой каменной лестнице на галечный пляж. Рыбак, который сидит на днище перевернутой лодки и чинит сети, внимательно осматривает щиколотки Софи.

Держась за руки, Софи и Амелия подбегают к самой кромке воды, прыгают и визжат, когда прибой хлещет их по ногам, и Амелия ловко вытаскивает из пены кусочек водорослей. Я подхожу к ним.

— Как чудесно! — восклицает Амелия и искренне верещит, когда волна бьет ее по ногам.

— Пойдемте, нам нужно к графу Бирсфорду.

Чем скорее мы покончим с этим делом, тем лучше. К тому же в этот час, когда благородные господа и ламы уже закончили прогулку вдоль моря и разошлись по домам, у нас больше шансов застать там лорда Шада.

— Ну да, — бормочет Амелия, потупившись.

Разумеется, ей страшно.

Софи стоит на линии прибоя. Она дерзко сорвала шляпку, и теперь ветерок треплет ее темные локоны. Я в который раз поражаюсь чистоте ее профиля, ее красоте, ее живости — лицо ее изменчиво, как небо и море, и на нем ясно отражается каждая мысль, каждое чувство.

Я совершил ужасную ошибку.

Софи

Пока что все идет хорошо. Кажется, я узнала нескольких великосветских львов на прогулке, но я одета так убого и мои спутники так скромны, что я, считай, вообще невидимка, и мысль эта очень меня обнадеживает. Когда-то — подумать только! — я бы оскорбилась, если бы меня не заметили и не узнали, меня, модную, влиятельную красавицу. Но у моего нынешнего положения есть неоспоримые преимущества: например, я могу теперь сколько угодно носиться по пляжу и наслаждаться плеском волн, шуршанием гальки под ногами и солнечным теплом.

Скандально известная миссис Уоллес, гораздо более изощренная в своих отточенных уловках, никогда бы так себя не повела. Она бы восседала в фаэтоне с последним любовником, разодетая в пух и прах по последнему слову моды, и прикрывалась бы от губительных для красоты солнечных лучей изящным зонтиком.

Я рада, что Гарри тоже повеселел. Его лицо сделалось чуть менее напряженным, и он даже улыбается, глядя на Амелию, которая промочила ноги, а теперь с пресерьезным видом запихивает в ридикюль охапку водорослей. Уж не знаю, что она собралась с ними делать, и боюсь, что они привлекут мух или завоняют через несколько дней, но молчу, чтобы не портить ей удовольствие. Ей еще предстоит столкнуться с гневом лорда Шада. Бедное дитя. Со своими детишками он очень добр, но вопрос чести сестры вполне способен повергнуть его в бешенство.

— Гарри, как думаешь, можно нам искупаться? — спрашивает Амелия. — А покататься на ослике? Мне бы очень хотелось. А еще я слышала, что в «Корабельной» проводят ассамблеи. И еще мне нужны зонтик от солнца и шляпа с широкими полями, и…

— Боюсь, наш визит сюда продлится очень недолго, — отвечает Гарри. — Завтра нам нужно возвращаться в Лондон.

— Очень хорошо, Гарри. — Слова Амелии могли бы выражать смирение, если бы она не вздохнула так тяжело и не закатила глаза к небу.

Боже мой, он собирается затащить меня в «Бишопс-отель» как можно скорее, чтобы я чинно-благородно отправилась в церковь, а он смог бы заказать оглашение помолвки. Но неужели он на самом деле верит, что лорд Шад отпустит свою сестру с нами в Лондон? Даже я не поручусь за своего отца в том, что он может составить Амелии достойную протекцию, а за его театр — в том, что там она в совершенстве овладеет актерским мастерством.

Он что, думает, что лорд Шад выгонит Амелию взашей? Как ни печально это признавать, но многие джентльмены его положения поступили бы с оступившейся незаконнорожденной сестрицей именно так.

Мы с Амелией приводим себя в порядок, насколько это возможно под порывами ветра, поднимаемся по каменным ступеням обратно на набережную и направляемся к дому, который летом занимал граф Бирсфорд с родственниками. Понятное дело, у Гарри есть адрес.

Дом впечатляет, и мы некоторое время мнемся снаружи, в восхищении разглядывая темно-зеленые перила и приятный бежевый оттенок камня, из которого сложен этот особняк. Вниз, к черному входу, ведет лестница. Там, судя по звуку, кто-то разгружает уголь и при этом громко насвистывает.

Амелия, кажется, растеряла все самообладание. Она цепляется за руку Гарри.

— Я не могу это сделать.

Он гладит ее по руке.

— Не бойтесь, я позабочусь о вас.

Я прерываю их, потому как разыгравшаяся сцена мне представляется не очень приличной. Что, если лорд Шад выглянет в окно и увидит, как его сводная сестра, которой полагается быть сейчас в Бате, так фамильярничает с его управляющим?

— Будь я проклята, если пойду через черный ход, — заявляю я. — Я больше лорду Шаду не служу и не собираюсь так унижаться.

Гарри бормочет нечто невнятное вроде «как всегда», но я игнорирую его и поднимаюсь по парадной лестнице. Я настойчиво звоню в колокольчик, сознавая, что дворецкий наверняка подглядывает за нами через боковое окно и оценивает наше происхождение, положение в обществе, благосостояние и стоимость одежды.

Жалко, что мы намокли на пляже, но уже слишком поздно.

Дверь открывается. На пороге стоит самый величественный дворецкий, какого можно представить. Он явно считает, что в недалеком будущем унаследует герцогский титул. Дворецкий молчит, но красноречивое движение его бровей выражает презрение и глубочайшую печаль по поводу того, что такая недостойная персона посмела его потревожить. Единственное, что несколько не вяжется с его горделивым обликом, — это целая свора собак на поводках, которые он держит в руке. Собаки рвутся покинуть дом. Они маленькие и очень голосистые.

И я их уже видела.

— Ах! — восторженно восклицаю я. — Здесь графиня Дэхолт?

Амелия наклоняется погладить собак, и те виляют хвостами и искренне лижут ей лицо и руки.

— Ой, какие милые собачки, — замечает она. — Это ваши, сэр?

На лице дворецкого отражается такой ужас, словно она предположила, будто у него в питомцах числятся крысы с чердака.

— Нет, мисс. Да, мэм, графиня Дэхолт прибыла с визитом, и это ее собаки.

— Софи! — Клер, графиня Дэхолт, очевидно, услышала свое имя. Она появляется за спиной дворецкого. — Софи, а ты что тут делаешь? Да, Хоскинс, вы можете отправить лакея погулять с песиками и пригласить миссис… — она вовремя обрывает себя, — миссис Марсден и ее спутников войти.

— Можно, я пойду погуляю с собаками? — канючит Амелия.

— Нет! — говорим мы с Гарри в один голос.

— Но что ты тут делаешь? — шепчет мне Клер, беря меня под руку и втаскивая в дом. — Ты же вроде как уволилась. Знаешь, ты меня очень этим огорчила. Я надеялась, что твоя попытка продлится несколько дольше.

— Прости, я потом все объясню. А ты, кажется, здесь как дома.

— Да, мы с графиней Бирсфорд на короткой ноге. Ты ее знаешь, Софи?

— Нет. — Увы, я знаю графа. Он некоторое время ухаживал за мной, то есть зажимал по углам, тяжело дыша. — Но ведь уже поздно для послеобеденного визита, разве нет?

— Ах, это же Брайтон. Здесь царит неформальная обстановка. Мы весь день только и делаем, что ходим друг к другу в гости. Ты проходи. А кто эта милая юная девушка? Вы, наверное, мисс Трелейз? Шад много говорил о вас.

Амелия приседает в реверансе, к моему облегчению, не пытаясь отрицать фамилию.

— Добрый день, мэм.

— Ах, какие прелестные манеры! Но разве вы не должны быть в Бате? А кто этот… э-э… джентльмен? — Клер смотрит сначала на Гарри, потом на меня.

Я представляю их друг другу, не упоминая, что Гарри управляющий лорда Шада.

— Он твой любовник? — хихикая, интересуется она. — Такой суровый, надо же…

— Он в трауре, Клер. Вспомни о приличиях.

— Ого! Да ты и впрямь стала другим человеком. — Она подмигивает мне.

Дом Бирсфорда таких впечатляющих размеров, что наш шепот разносится по всему огромному холлу. Лакеи в подозрительно восточных ливреях открывают двойные двери в богато обставленную гостиную. Вокруг ламп извиваются медные драконы, шелковые драпировки оттеняют стены, а графиня Бирсфорд, красивая светловолосая женщина, развлекает подруг карточной игрой и чаем.

Шарлотта вскакивает с места и бежит к нам:

— Амелия! Какого черта ты тут делаешь? Софи, дорогая моя! — Она заключает меня в крепкие объятия. — Я так понимаю, ты образумилась и вернулась к нам на работу. Но почему вы все здесь? А Гарри! Мы слышали о вашем отце, такая жалость.

— Это тот мужчина, который принял Гарриет? — шепотом спрашивает у меня Клер. — Шарлотта только и делает, что поет вам обоим дифирамбы, а еще она считает, что вы любовники, так что я скоро докопаюсь до истины.

— Мэм, — обращается Гарри к Шарлотте, — мне необходимо поговорить с лордом Шадом.

Амелия, несчастное дитя, вцепляется в мою руку.

— Миссис Марсден, я не могу этого сделать.

— Ну что ты, конечно, можешь! Не беспокойся, я уверена, твой брат тебя простит.

— Не в этом дело, я.

Но в этот момент в гостиную влетает свора Клер и тащит за собой лакея.

— Сидеть! — рявкает Гарри, и они послушно усаживаются, глядя на него влюбленными глазами.

— Джентльмены отправились на морскую прогулку, ждем их возвращения с минуты на минуту. Шарлотта, я тебе говорила, что мы с Софи вместе учились в школе? О, какое было время… Пойдемте, я представлю вас нашей хозяйке, графине Бирсфорд.

Мы через всю гостиную идем к Энн Тредейз, графине Бирсфорд. Надо же, она еще высокомернее своего дворецкого. Правда, когда Шарлотта пихает ее локтем в бок и что-то шепчет на ухо, ее надменность испаряется, они хихикают, как девчонки.

А потом до меня доходит, чего не хватает: тут нет ни мальчишек, которые путались бы под ногами, ни даже крошки Гарриет на руках у Шарлотты.

Гарри осведомляется, здоровы ли дети, и мы узнаем, что лорд Шад взял своего племянника Джона на морскую прогулку — услышав слово «племянник», Амелия бросает на меня вопросительный взгляд, — а мальчики и Гарриет наверху в детской, с няней.

— Да, а то ты совсем было превратилась в дойную корову, — прохладным, но любящим тоном говорит графиня Бирсфорд леди Шад.

— Как ваше здоровье, мэм? Вы поправились? — спрашиваю я Шарлотту. — Вы чудесно выглядите.

— Теперь, когда она стала спать по ночам, ей и впрямь гораздо лучше, — отвечает за нее графиня Бирсфорд.

— Энн, я и сама могу ответить, — говорит леди Шад. — И спасибо, Софи, морской воздух пошел мне на пользу.

В этот момент из холла слышатся мужские голоса: джентльмены вернулись. Обсуждая навигацию, они степенно входят в гостиную. Некоторые из них изрядно обгорели на солнце.

Джон первым видит Амелию и бросается к ней:

— Что ты здесь делаешь? А тебе известно, что я племянник лорда Шада? Разве это не здорово?

— Да, а я твоя тетя, — отвечает Амелия, — и имею право указывать тебе, что делать. Так что, пожалуйста, не задирай нос.

К нам присоединяется лорд Шад.

— Амелия, а мы считали, что ты в Бате. — Он обращается к Гарри: — Мои соболезнования, сэр, по поводу кончины вашего батюшки. Но что тут делают Амелия и миссис Марсден?

— Я сбежала из дома, — сообщает Амелия. — В Бат я так и не поехала. Я сбежала в Лондон, а Гарри и миссис Марсден меня нашли.

— За мной. — Лорд Шад берет Амелию под локоть, и мы отходим в дальний конец гостиной, где и стоим, незамеченные всеми остальными! Мужчины развлекают друг друга и дам баснями о своих невероятных достижениях в судовождении.

— Что с тобой случилось? — спрашивает лорд Шад. Тон его мягок, но стальной блеск в глазах не предвещает ничего хорошего.

— Я… я убежала, но мне очень повезло, я встретила отца миссис Марсден, почтенного человека, и он был добр ко мне. У него своя театральная труппа, и…

— Что за бес в тебя вселился, Амелия? Ты лгала своим родным, рисковала собой…

— Миссис Марсден сказала… сэр, простите меня, пожалуйста, мне правда очень жаль… что я могла бы зарабатывать на жизнь, выступая на сцене.

— Что?! — Лорд Шад поворачивается ко мне. Кажется, я никогда не видела никого более сердитого, чем он в этот момент.

— О! Софи?

Я оборачиваюсь, услышав знакомый голос. Нет, только не это.

— Чарли, какое удовольствие видеть вас здесь…

Должно быть, я сплю и вижу дурной сон. Передо мной стоит Чарли Фордем, мой бывший покровитель, которого я в последний раз видела в день знакомства с Гарри Бишопом, в день, когда приставы разорили наше гнездышко, а Чарли был отослан в деревню.

Чарли, как всегда, очень красивый, загорелый, с чуть выгоревшими на солнце волосами, целует мою руку.

— На прошлой неделе, Софи, я достиг совершеннолетия и подумал, что…

— Чарли, у нас тут приватная беседа, — говорит лорд Шад. — Если позволите…

— Прекрасная Софи Уоллес. — Чарли целует мне другую руку и пожирает меня глазами. — Как же я скучал по тебе!

— Что?! — Лорд Шад смотрит сначала на него, потом на меня: — Вы и есть та самая печально известная Софи Уоллес?

— Я могу все объяснить, — оправдываюсь я. — Чарли, пожалуйста, уйди, ты делаешь только хуже.

— Ты покрыла себя позором, — обращается лорд Шад к Амелии. — Вы, миссис Уоллес, будьте любезны немедленно покинуть этот дом. А вы, мистер Бишоп? Вы что, замыслили погубить мою семью, введя ее в наш круг?

— Нет, все не так, ее зовут Софи Марсден, — в смущении лепечет Амелия. — Она всегда вела себя в высшей степени достойно и обращалась со мной очень по-доброму, и мистер Бишоп тоже. Они с огромными неудобствами для себя приехали в Лондон, чтобы меня найти. И я понимаю, что опозорена навеки, сэр, потому что по пути из деревни я встретила миссис Хенни и сказала ей, что еду в Лондон, чтобы стать актрисой.

— Боже милосердный, — стонет лорд Шад, — что может быть ужаснее? Ты что, нарочно решила окончательно опозорить всю мою — и свою — семью? Что, черт возьми, мне делать?

Тут в разговор вступает Гарри Бишоп:

— Сэр, вам нет нужды беспокоиться о репутации мисс Амелии. Мы с ней пришли к взаимопониманию, и я здесь, чтобы просить у вас ее руки.

Глава 17

Софи

Ноги мои становятся ватными, и я падаю на ближайший диван. Ближайший оказывается ярко-зеленым, с резной спинкой в виде дракона. Жутко неудобная штука.

Лорд Шад говорит тихим зловещим шепотом, но мне кажется, что его слышно на всю гостиную:

— Вы предложили руку и сердце моей сестре?

— Гарри, но я не соглашалась за вас выходить! — возражает Амелия.

— Что?! — изумляется Гарри.

— Я сказала, что вы должны поговорить с лордом Шадом. Я не говорила, что выйду за вас. И что не выйду, тоже не говорила. Я была слишком расстроена.

Гарри моргает.

— Но… это же понятно, что я должен был поговорить с лордом Шадом, так полагается. Вы еще несовершеннолетняя.

— Ей семнадцать лет, — говорит лорд Шад. — Что вы о себе возомнили, Бишоп? Что вам удастся войти в мою семью через брак? Надеялись получить за нее приданое?

— Милорд, ваша сестра опозорена, вы сами сказали. Я боялся, что вы прогоните ее, и что тогда с ней стало бы? Кроме того, мне нужна помощница, чтобы управлять гостиницей, женщина, которая не боится грязной работы. — Гарри внезапно сам приходит в страшную ярость. — Вы оскорбляете мою честь, сэр. Я ничего не ждал ни от вас, ни от вашей семьи.

— Шад, не смей вызывать его на дуэль! — Леди Шад ловко вклинивается между мужчинами.

— Но я же не хочу за него замуж! — плачет Амелия. — Вы мне нравитесь, Гарри, и я очень благодарна, что вы с миссис Марсден меня спасли, хоть я и не хотела, чтоб меня спасали. И гостиницей я управлять не хочу. Сэр, — она обращается к лорду Шаду, — пожалуйста, не заставляйте меня за него выходить. — Она чихает. — Я думала, что будет невежливо взять и сразу отказать ему.

Я в конце концов вновь обретаю дар речи:

— Но… но, Гарри, ты же сделал предложение мне!

— Простите, мэм, сделал, незадолго до того, как лорд Шад уехал в Брайтон, и вы мне отказали.

— Нет, не в тот раз. В гостинице, в кабинете.

— Тогда я говорил о помолвке с Амелией.

— Нет! Вы говорили про женитьбу, и я… я согласилась.

И тут я вспоминай, что он ничего не говорил прямо, ничего не предлагал. С болью я вспоминаю его холодность и печаль. А как изменилось его поведение после, та фамильярность, которая появилась в их с Амелией отношениях… теперь все встало на свои места. Гарри собирается жениться на Амелии.

Я его потеряла.

— Кажется, я просил вас покинуть этот дом, — вмешивается в ход моих рассуждений лорд Шад.

— Но это не ваш дом, сэр, и я еще не договорила…

— Софи, дорогая, не спорьте с Шадом, когда он так зол, это бесполезно. — Леди Шад берет меня за руку и бросает испепеляющий взгляд на Гарри: — Что, черт возьми, вы задумали, Гарри? Решили играть на два фронта, приударить сразу за Софи и за Амелией? Не ожидала от вас такого, тем более когда так очевидно, что вы по уши влюблены в Софи!

— По уши? — переспрашивает Гарри.

— Так очевидно? — не верю я.

— Да, именно так. — Леди Шад поворачивается к мужу: — Дорогой, ты и впрямь не знал, кто такая Софи на самом деле?

— Нет, мэм, а если бы знал, то ни за что бы не дал никому из членов семьи подпасть под ее влияние, включая и тебя, Шарлотта.

Вид у лорда Шада такой, словно он сейчас убьет кого-нибудь, вот только не знаю, кого из нас он выберет.

Наша беседа в дальнем углу гостиной, хоть мы и говорим шепотом и всячески стараемся избежать чужих глаз, все же привлекает некоторое внимание. Чарли шныряет вокруг, пожирая меня глазами. Это выражение лица мне хорошо знакомо: не сомневаюсь, его больше всего сейчас волнует, где ближайшая спальня и как скоро ему удастся меня туда затащить.

— Чарли, дорогой мой, — говорит леди Шад, прошу вас, присоединяйтесь к остальным. Итак, дорогая Софи, я догадалась, кто вы на самом деле, некоторое время назад — знаете ли, я имею определенное пристрастие к «желтой прессе». И я принимаю как великолепный комплимент, Шад, то, что ты, будучи в Лондоне, никогда не засматривался на других женщин и потому не узнал ее. Гарри, мне кажется, что ваше предложение восстановить репутацию Амелии за счет брака — это верх галантности.

— Галантности?! — эхом повторяет лорд Шад. — Ну, может, кто-то и назовет это так, а другие скажут, что это идиотизм — обручиться с двумя женщинами одновременно.

— Мы с ним не обручены. — Амелия сморкается. — Кажется, я простудилась. Софи, простите меня. Мне надо было сразу отказать Гарри. Но я же спрашивала у вас, и вы сказали, что не против, чтобы я стада его женой.

Я смутно припоминаю тот происходивший в пьяном угаре короткий разговор, когда она спросила, как по-моему, согласится ли лорд Шад на… на что-то там. У меня и в мыслях не было, что речь идет о свадьбе.

— Я думала, ты хотела получить от лорда Шада разрешение остаться в Лондоне и выступать на сцене.

— Вот уж чего-чего, а этого ты не получишь! — ярится лорд Шад. — В ближайшие десять лет вам, мисс, светит только птичник, и единственное место, куда вы станете ходить за пределами дома, — это церковь. — Он смотрит на нее чуть добрее. — Мы победим этот скандал, дорогая моя. Злопыхатели устанут чесать языками, и все постепенно забудется. — Он обращается ко мне. Так или иначе, миссис Уоллес, вас я простить не в состоянии. Вы сбили это дитя с пути истинного, вы явились в мой дом под чужим именем и при пособничестве моего управляющего…

— Я его шантажировала.

— Ой, чушь какая, — замечает леди Шад. — Гарри никому не позволил бы себя шантажировать. А тебе, Шад, я вот что скажу: ты и твои родственники как лошадь с шорами, на глазах, и Амелия того же поля ягода. Она умирает от желаний играть на сцене и превратит нашу жизнь в ад, если ты ей это запретишь.

— Мэм, я ни в коем случае не намерен отправлять сестру…

Но леди Шад не дает ему договорить:

— А это, Шад, не кто-нибудь, это Софи. Софи, которая так чудесно поет, Софи, которая играла с нашими детьми, образчик великолепнейших манер и достойного поведения. Она приехала с рекомендациями графини Дэхолт, бесконечно уважаемой леди, которая наверняка знала о ее прошлом. Я предлагаю вам, сэр, проявить немного христианского милосердия и простить ее. Кроме того, — голос ее становится шелковисто-сладким, — я думаю, в свое время ты достаточно поволочился за актрисами. Пусть тот, кто без греха…

— Мэм, вы забыли свое место, — одергивает ее лорд Шад.

— Напротив, я его прекрасно помню. Софи, вам с Гарри имеет смысл пройтись, чтобы разрешить это недоразумение. Гарри, после этого вы поедете в наш дом и соберете вещи, а лорд Шад сделает вам очень щедрый свадебный подарок.

Его сиятельство рычит сквозь зубы.

Гарри предлагает мне руку, мы откланиваемся и покидаем дом Бирсфордов.

Гарри

Каким же я был идиотом! Увидев потрясенное лицо Софи, я осознал, что натворил, и понял, что мне жизненно необходимо убедить, ее, что я поступил как дурак и трус, но в будущем это не повторится.

Мы возвращаемся тем же путем, каким шли к Бирсфордам, на пляж, где слышится только плеск волн да хруст гальки под ногами.

Она отворачивается, ее лицо скрыто от меня полями шляпки.

— Вы просили Амелию стать вашей женой. Когда?

— Когда провожал ее домой. Тогда мне казалось, что я поступаю правильно.

— Значит, вы обратились к той женщине, что оказалась ближе всего. Полагаю, вам было не важно даже, кто это. Жаль только, что Амелию не впечатлила перспектива стать хозяйкой «Бишопс-отеля».

Как бы я хотел увидеть ее лицо, которое теперь закрывает выбившийся из-под шляпки темный локон. Мы на пляже одни — рыбаки уже ушли, вытянув лодки на гальку подальше от кромки воды.

— Я люблю вас, Софи. Скажите, что я вам небезразличен.

Она пожимает плечами и наклоняется, чтобы поднять что-то с земли. Это оказывается кусок бутылочного стекла, удары волн и трение о камни сделали его округлым и матовым.

— Возможно, уже слишком поздно, Гарри. Но зачем? Зачем вы сделали Амелии предложение?

Голос ее дрожит, и я понимаю, как глубоко ее ранил.

Я снимаю очки, забрызганные морской пеной, и протираю их обшлагом рукава.

— Простите меня, Софи. Я чувствовал, что сам во всем виноват. Если бы я не позволил вам остаться в доме, она бы никогда не решилась убежать в Лондон.

— Чепуха. — Она поворачивается ко мне. Глаза ее влажны, может быть, от того, что ветер так пронзителен. — Вы же слышали, что говорила леди Шад, все они очень упрямы и делают что хотят, не думая о последствиях. Амелия мечтала о сцене задолго до того, как познакомилась со мной. Вы читали ту страницу в ее дневнике. Ваше желание все исправить достойно восхищения, но это была не ваша вина. Гарри, вы только что пережили тяжелую утрату, неужели вы не подумали, что ваше суждение может оказаться слишком поспешным? Вы и впрямь считаете, что в таких обстоятельствах мудро предлагать даме руку и сердце? Кем бы она ни была?

— Мои суждения стали поспешными с тех пор, как я вас встретил.

— Это комплимент? — Она слабо улыбается.

Я глубоко вздыхаю:

— Может быть, вы и правы. Но гостиница…

— Вы справитесь. Ваша матушка переживет свое горе и поможет вам. Нет нужды бросаться в какие-то сомнительные авантюры, особенно это касается брака.

Она права. Мы идем вдоль моря, она берет меня под руку так, как будто это самая естественная на свете вещь. Странно, что мы пришли к такому взаимопониманию, такому миру в отношениях именно сейчас, когда оба знаем, что вопрос о браке не стоит. Или?..

— Софи, когда я сделал вам предложение — или вы думали, что сделал, простите, пожалуйста, что я не поговорил с вами напрямую, — вы и на самом деле хотели выйти за меня?

— Не знаю. Вы были очень холодны, но при сложившихся обстоятельствах оно и понятно. — Она вздыхает. — Жаль в этом признаваться, но я согласилась — или думала, что согласилась, — из жалости к вам, а еще потому, что мне очень симпатична ваша семья. Но вы, справедливости ради надо сказать, в первый раз сделали мне предложение потому, что вам велел лорд Шад, а эта причина для разговора о свадьбе ничуть не лучше. — Она смеется. — Ну и конечно, я очень удивилась, когда вы пригласили меня в постель.

— Что? — Этого я совсем не помню, и, стыдно признаться, первая реакция моя — это острое разочарование, что упустил такую возможность.

— Ну, — она со смехом сжимает мою руку, — вы заговорили про свадьбу, а потом выразили намерение отправиться в постель. Естественно, я решила, что речь идет о нас двоих, но как оказалось, вам просто нездоровилось. Удивительно, что я не выставила себя полной дурой.

— Дураком был я.

Ее ладонь соскальзывает по моему предплечью. Мы стоим, взявшись за руки.

— Нет, Гарри, вы никогда не были дураком.

— Что нам делать, Софи?

— Ну, я собираюсь вернуться в Лондон, в труппу отца. Буду штопать ему чулки, раз уж Амелии удалось ускользнуть. — Она улыбается. — Я буду частенько бывать рядом с «Бишопс-отелем», Гарри.

Надеюсь, мы с вашей матушкой еще не раз попьем чаю вместе.

— Она будет очень рада. Знаете, я собираюсь сделать из «Бишопс-отеля» приличное место. Мне часто приходила в голову мысль, что его можно довести до ума, и тогда в нем будет останавливаться знать, чтобы пропустить бокальчик вина перед тем, как ехать в фешенебельную часть города.

— Ого, да это отличная идея! — Софи сияет от восторга.

— Софи, могу я спросить, как вы намерены поступить с Джейком Словеном?

— С ним я разберусь. Он глуп и мягок, как тесто, и с радостью сделает все, что я скажу.

— А с Чарли Фордемом?

— О, Чарли… — Она печально улыбается. — Не думаю, что мне стоит беспокоиться о Чарли Фордеме, да и вам это тоже не за чем. Я свободная женщина. А теперь, Гарри, мне лучше будет вернуться в «Корабельную».

— А можно… можно, я вас навещу в Лондоне? — Я до жути смущаюсь, и, судя по румянцу, залившему ее лицо, Софи чувствует то же самое.

— Ну конечно. Если вы этого не сделаете, я буду очень разочарована, хотя уверяю вас: я сама буду постоянно путаться у вас под ногами под предлогом визитов к вашей матушке.

— Значит, я еще могу надеяться…

Ее губы сейчас так близко к моим, и непокорный локон, выбившийся из-под шляпки, играет с ветром и касается моей щеки, крепко-накрепко привязывая меня к Софи.

Тут раздается женский голос:

— Софи!

Я оборачиваюсь и вижу высокую угловатую женщину, которая спешит к нам со всех ног. За ней по пятам следует один из лакеев Бирсфордов.

— О Боже, — бормочет Софи себе под нос. Она машет рукой и кричит: — Лиззи! — А мне говорит: — Это миссис Баглглос, секретарь Клер. Мы учились в школе все вместе. Она всегда была пай-девочкой.

Женщина подходит к нам и неодобрительно смотрит на наши сцепленные руки. Запыхавшийся лакей пытается на лету поймать подхваченный ветром парик, но тщетно: парик летит в воду. Волны играют с ним, перебрасывая и так и эдак. В конце концов он привлекает внимание чайки, которая подвергает его тщательному осмотру. Мы все наблюдаем за этим действом.

— Вот дьявол, — сплевывает лакей, когда парик уходит на дно, обретая вечный покой в морской пучине, а чайка как ни в чем не бывало улетает прочь. Старый Хоскинс вычтет из моего жалованья.

— Лиззи, это мистер Бишоп, он…

— Да-да, я знаю. Пойдем, ты должна немедленно вернуться в дом. — Миссис Баглглос очень взволнована и основательно запыхалась.

Софи улыбается:

— Ой, я так не думаю.

— Софи, я настаиваю!

— Ты стала такой же командиршей, как Клер, — говорит Софи. — Что ж, очень хорошо. Я так понимаю, ты не собираешься мне рассказывать, что там стряслось? С детьми леди Шад все в порядке?

— Да, да! Скорее! — Лиззи хватает Софи за другую руку.

— Куда ты меня тащишь, каланча! У тебя же ноги в два раза длиннее моих!

— Не груби! — рявкает миссис Баглглос. — Надеюсь, в следующий раз, когда мы будем давать тебе рекомендации для устройства на работу — что, правда, очень маловероятно, — ты удержишься и не станешь превращать жизнь своих хозяев в такой хаос!

— Я? В хаос? Нет, ты что. Разве ты не слышала, как леди Шад говорила, что я образчик добродетели?

— Софи, хватит ерничать, — вмешиваюсь я. — Миссис Баглглос, прошу вас, успокойтесь. Никому не станет легче, если кто-то из вас подвернет ногу на этих камнях. Давайте поднимемся на набережную.

Софи с некоторой тоской смотрит на море, а потом на меня — уже с улыбкой. Через несколько минут мы вновь оказываемся в доме графа Бирсфорда. В окнах на втором этаже горит свет: все одеваются к ужину.

Дворецкий Хоскинс открывает нам парадную дверь. Дверь, ведущая вниз, на кухню, уже открыта, и оттуда доносятся проклятия и звон посуды — знакомые звуки, которые означают, что ужин почти готов.

Хоскинс оглядывает нас с головы до ног и, видимо, приходит к выводу, что выглядим мы жалко (мы и вправду растрепанные и неопрятные, прогулки на ветру не добавляют человеку аккуратности), однако он велит одному из лакеев сопроводить нас с Софи в небольшую комнатку в торце дома. Миссис Баглглос, качая головой, поднимается наверх.

В комнате я вижу позабытые дамские принадлежности: пяльцы с неоконченным вышиванием, какие-то журналы — и понимаю, что это частная гостиная дам этого дома. Однако в данный момент здесь собралась чисто мужская компания: высокий светловолосый джентльмен, который представляется графом Бирсфордом, лорд Шад и еще один человек.

Граф потирает руки, будто в предвкушении восхитительного развлечения, но лорд Шад выглядит донельзя мрачным. А третий мужчина, щеголеватый, в военной форме, направляется к нам, по пути бросая сигару в камин.

— Дорогая моя девочка! — восклицает он.

В комнате сюит мертвая тишина: никто из нас не осмеливается дышать. Огонь в камине шипит и потрескивает.

— Софи, вы знакомы с этим джентльменом? — спрашивает лорд Шад.

— Да. — Она, кажется, покачнулась. — Да, знакома. Какого черта ты тут делаешь, Руперт?

Я не успеваю ее подхватить: она падает на пол в глубоком обмороке.

Глава 18

Гарри

— Бренди ей! — кричу я тому, кто стоит ближе всего ко мне. Это оказывается граф Бирсфорд. Он беспомощно оглядывается по сторонам, будто не знает, где у него в доме хранится бренди.

Я падаю на колени рядом с Софи, и на миг — ужасный миг! — мне кажется, что она мертва, так она бледна и неподвижна. Я развязываю ленты ее шляпки.

— Софи!

Ее веки трепещут, и она издает неглубокий вздох. Губы ее шевелятся, словно она пытается мне что-то сказать. Я с ужасом вспоминаю, как моя мать описывала обморок отца, тот самый, что предшествовал удару.

Я поднимаю ее на руки, и лорд Шад, у которого, по счастью, оказался стакан бренди в руке, вливает немного ей в горло. Она закашливается и приходит в себя. Я отношу ее на диван. Джентльмен в форме тем временем стоит и просто наблюдает за происходящим, не говоря ни слова. Граф беспомощно размахивает руками.

— Послать за женщиной? — спрашивает он.

— Зачем, ради всего святого? — отзываюсь я. — Кто вы, черт возьми? — спрашиваю я незнакомца.

— Капитан Руперт Уоллес к вашим услугам, сэр.

Я очень сомневаюсь, что мне понадобятся от него какие-то услуги. Я коротко киваю ему. Муж Софи! А она говорила, что он умер.

— Ты выглядишь шикарно, моя дорогая, ну, может быть, чуть-чуть бледна, — обращается капитан к Софи. — Я довольно долго собирался устроить счастливое воссоединение семьи, но стоило мне добраться до Лондона — что я узнаю? Что несравненная миссис Уоллес куда-то внезапно исчезла. Это очень меня опечалило, моя дорогая.

— Я слышал, ты живешь на широкую ногу, а сам я тем временем погряз в долгах.

— Я думала, ты мертв, — отвечает она. — Я прочла в газете, что ты погиб где-то в Испании.

— Ну, это сильное преувеличение.

— Я так понимаю, что вы бросили эту леди, вашу жену, — говорит лорд Шад. — Софи, прошу вас, допейте бренди, это пойдет вам на пользу.

— Нет, я захмелею. Руперт, тебе нужны мои деньги, так?

— Наши деньги, — поправляет он ее. — Что принадлежит тебе, то принадлежит и мне, любовь моя. Я слышал, что любезный лорд Рэднинг был очень щедр с тобой, да и остальные тоже…

— Тебе лучше уйти. Ты не можешь внезапно объявиться после десяти лет отсутствия и чего-то от меня требовать.

— Могу, дорогая, и, еще как. Закон гласит, что это неотъемлемое право как мужа. — Он самодовольно ухмыляется.

Его высокомерие, развязность, дерзость, с которой он обращается к Софи, приводят меня в бешенство. Это моя Софи… По крайней мере я так думал, а она все это время на самом деле была его.

— А я, сэр, говорю, что не можете. — Я машинально сжимаю кулаки.

— А вы вообще кто такой? — удивляется он. — Софи, как же низко ты пала, если это твой нынешний покровитель. Кто вы, сэр, какой-нибудь купчишка?

Я наношу удар. Я уже много лет не дрался, не дрался с тех самых пор, как мы с Джозефом были мальчишками, и, уж конечно, я никогда не бил брата так жестоко и зло. Костяшки моих пальцев болезненно гудят от удара о нос Руперта Уоллеса. Он оступается и довольно комично падает на задницу. На лице, залитом кровью, написано глубочайшее изумление.

— Спокойно. — Лорд Шад хватает меня за руку, не позволяя наброситься на капитана.

— Прекратите! — восклицает Софи.

Уоллес встает и прижимает к носу платок.

— Пришлите ко мне вашего друга, сэр. Я остановился в «Черном псе».

Он удаляется с видом оскорбленного достоинства.

— Мои поздравления, — говорит лорд Шад. — Вас повысили до дворянина, Бишоп.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Он вызвал вас на дуэль. Окажите честь?

Я непонимающе таращусь на него.

— Шад предлагает быть вашим секундантом, Гарри, — поясняет Софи.

— А, ну да. — Я, прямо скажем, оглушен. — Благодарю, милорд.

Он хлопает меня по плечу:

— Зовите меня Шад, я вам больше не хозяин.

— У вас великолепный удар, Бишоп, — замечает граф Бирсфорд. — Мне нечасто доводилось видеть новичка, который бы обладал такой силой и скоростью.

— Думаю, это потому, что я много лет подряд таскал подносы, милорд, это очень развивает мускулатуру спины и плеч.

У меня голова идет кругом, и я чувствую себя каким-то потерянным, как тогда, когда умер мой отец. Одна часть меня легко болтает о ерунде, в то время как остальное мое существо изо всех сил пытается осмыслить происходящее. Дуэль? Как глупо, как тривиально.

— Вам с Софи надо поговорить, — заявляет лорд Шад. — Бирсфорд, пойдемте, нас ждут к ужину.

Мы с Софи остаемся в гостиной одни.

— Вас, похоже, тянет на покойничков. Сначала Словен, а теперь вот и муж, чудесным образом вернувшийся из мира мертвых.

— Какие злые вещи вы говорите. Это так на вас не похоже, — отвечает она.

Она выглядит раздавленной и очень несчастной, от ее обычной жизнерадостности ничего не осталось, и неудивительно.

— Я была очень молода, и мне казалось, что я его люблю. Он уехал за границу, воевать, и я считала его погибшим, Гарри. А теперь он вас убьет.

— Я и сам могу его убить.

Она пожимает плечами:

— Может быть, но он стрелок от Бога и побывал на войне. Он никогда не позволил бы вам нанести ему удар, вам повезло: вы застали его врасплох.

— Что вы хотите этим сказать? Что мне нужно было спросить у него разрешения? Предупредить? — Я хожу по комнате взад-вперед. В душе у меня смятение: я влюблен в женщину, которая, как оказалось, замужем за другим, и в самом ближайшем будущем мне грозит принять смерть от рук ревнивого мужа, точнее, не ревнивого, а бесчестного и жадного. — Что ему от вас нужно, Софи?

— У меня есть кое-какие вложения, недвижимость, — тихо отвечает она. — Он наверняка уж это разнюхал. Я никогда с вами не говорила об этом, Гарри, потому что это моя страховка, моя защита, которую я берегу до тех времен, когда уже не смогу работать. Мое состояние — уж какое ни есть — нелегко перевести в наличные деньги, а он наверняка вынудит меня к этому и все промотает. Помните, я показывала вам завещание лорда Рэддинга? Я ведь показала вам только один абзац, тот, где говорилось о кровати. Но завещание было сложено таким образом, чтобы вы не сумели прочесть ничего более, потому что этих сведений я не доверяю никому. Уж поверьте мне на слово, любая женщина невысокого происхождения и среднего достатка моментально становится объектом охоты для мужчин, которые жаждут избавить ее от бремени того состояния, каким она обладает. Теперь я могу вам сказать, потому что…

— Потому что все кончено.

Она смотрит на меня озадаченно:

— Если вам будет угодно так считать.

Я качаю головой, не в силах поверить, что за какой-то час мне удалось пережить столько всего: я испытал блаженство предвкушения, веря в то, что меня ожидает период нежных ухаживаний, таких, как полагается, а теперь меня охватывает полнейшее отчаяние — я потерял любимую женщину и мне грозит гибель от рук ее злодея-мужа. Эта мысль не укладывается в моей голове. Наверное, нужно написать завещание и несколько прощальных писем (бедная моя матушка!).

Она встает.

— Возможно, в пятнадцать лет, сбегая с этим человеком, я была дурой, но с тех пор я значительно поумнела.

Она выходит из комнаты. Я, ошеломленный, остаюсь один.

Я следую за Софи, но ее нигде нет. Один из лакеев, которого, очевидно, послали за мной, приглашает меня отужинать на кухне вместе со слугами. Я еще не настолько возгордился, чтобы посчитать это ниже своего достоинства, и потому принимаю приглашение. Попутно я узнаю, что миссис Уоллес ужинает наверху.

Софи

Я очень зла, и мне невероятно больно. Вы, возможно, подумаете, что мне в таком состоянии кусок в горло не полезет, но это не так. Я ем столько, что леди Шад, точнее, Шарлотта, мы с ней теперь на ты, вполголоса спрашивает меня, в чем причина такого зверского аппетита, и многозначительно смотрит на мой живот.

— Нет, мэм, — отвечаю я с набитым ртом. Мне совсем не хочется рассказывать ей сейчас про капитана Уоллеса, Шад все равно посвятит ее в подробности позже. — Я просто хочу «накормить простуду».

— Ради всего святого, Софи, что происходит? — Она во все глаза смотрит, как я кладу себе огромный кусок ростбифа, с которого капает жирная подливка. — Это от разбитого сердца у тебя проснулся такой аппетит? Я так понимаю, вам с Гарри не удалось прийти к взаимопониманию?

— Нет-нет, я как раз пришла к глубокому пониманию этого человека. — Я промокаю салфеткой лиф платья, который уже успела заляпать гарниром. Не надо было так жадничать и торопиться. — Как думаешь, это отстирается?

— Наверняка. Я попрошу горничную Энн.

— Спасибо. Знаешь, у меня есть просьба к лорду Шаду. Я хочу поговорить с ним после ужина. Предупреждаю тебя на случай, если кто-то подумает, что я с ним флиртую.

— Ну конечно, но… — Она качает головой.

Через стол на меня жадными глазами смотрит Чарли Фордем.

— Чарли… — тихонько говорю я ему самым своим обольстительным голосом. — О, Чарли, дорогой…

— Миссис Уоллес? — Он дрожит от предвкушения, как терьер у крысиной норы.

— О, Чарли, я так хочу, чтобы вы…

— Да, миссис Уоллес?

— Передали мне клецки. Прошу вас.

Шарлотта и Клер хихикают, причем Клер почти запихивает в рот салфетку, чтобы сдержаться. Чарли добродушно улыбается и накладывает мне в тарелку клецки.

— Миссис Уоллес, могу ли я быть вам еще чем-нибудь полезен? Может быть, немного капусты?

С другого конца стола хозяйка дома, графиня Бирсфорд, смотрит на нас с легким аристократическим отвращением.

— Ай, не придавай внимания, — шепчет мне Шарлотта, делая непростительную ошибку в устойчивом выражении.

Я набиваю рот клецками и позволяю лакею унести мою тарелку. Вносят следующее блюдо.

— А это что еще такое? — интересуется Дэхолт, прервав бесконечный разговор с другим джентльменом о собаках. Перед ним возвышается шедевр кондитерского искусства шеф-повара: сливочное желе, украшенное миндалем и малиной.

— Это французское блюдо, называется «Шарлотта Руссе», — объявляет графиня Бирсфорд. — В честь моей дорогой подруги.

— Как-как ты сказала? Ох, Боже мой. — Его сиятельство смотрит на жену и ее подруг, которые, включая и меня, покатываются со смеху. — Ох уж эти французы… Шад, ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?

— Уж точно не на борту корабля. Но… — Шад как завороженный смотрит на пару бланманже нежнейшего розового цвета. На верхушке каждого красуется по спелой ягодке. — Что-то похожее я видел точно.

— Это очень модное блюдо! — говорит графиня Бирсфорд. На каждой ее щеке появляется по крохотному розовому пятнышку.

— Они же похожи на… — На Амелию шикают, и она, оборвав свою мысль, тихонько смеется в кулачок.

— Уверена, в каждой семье найдется как минимум парочка таких, — говорит Шарлотта. — Фордем, а вы как думаете?

Дэхолт принимается за «Шарлотту Руссе», и бланманже трясется самым натуралистичным образом.

Графиня Бирсфорд хмурится, глядя на гостей, разразившихся хохотом, и встает.

— Леди, — провозглашает она, — давайте оставим джентльменов наедине с их развлечениями.

Она ведет всех в гостиную. Уходя, Шарлотта шепчет что-то на ухо мужу, он кивает и, тихонько извинившись перед другими джентльменами, выходит в гостиную вместе с нами.

— Что я могу для вас сделать, миссис Уоллес?

— Сэр… — У меня срывается голос. — Простите, это все простуда, никак не оставит меня в покое. Вы не могли бы сегодня вечером отправить лакея меня проводить? Мне нужно пройтись.

— Зачем, мэм? Вы собираетесь вмешаться в дело чести двух джентльменов?

— Разумеется.

— Хорошо, мэм. Только учтите, что вам совершенно не подобает делать ему визиты.

— Не вижу причин. В конце концов, мы женаты, разве он не говорил вам?

— Говорил. — Он смотрит на меня, о чем-то размышляя. В этом человеке есть что-то от дикого зверя, и я едва удерживаюсь, чтобы не выложить ему всю правду. — Должен предупредить, что сегодня вечером, возможно, не вы одна явитесь с визитом к капитану Уоллесу.

— Сэр, вы тоже там будете?

— Нет, не я. Как секундант Бишопа, я должен с ним увидеться и посоветовать ему оставить капитана в покое. Несмотря на всю воинскую доблесть капитана, я ничуть не удивлюсь, если он втихомолку покинет город. Люди такого сорта бегут от неприятностей. Но я попрошу Бирсфорда отправить с вами лакея.

— Есть еще кое-что, сэр. Если вы согласитесь, то я смогу помочь Амелии получить настоящую роль на сцене. Я собираюсь взять под покровительство какой-нибудь театр, не тот, которым сейчас заведует мой отец, потому что у него нет лицензии на постановку спектаклей, только на пантомиму. А как патрон я буду влиять на выбор пьесы и актеров.

— Это очень великодушное предложение, мэм, но всему свое время. Амелия поступила необдуманно, и ей полезна будет остудить свой юношеский пыл в птичнике с курами. Это пойдет ей на пользу. — Он улыбается и откланивается.

Этим же вечером, позже, я покидаю престижный район города. Меня сопровождает лакей Бирсфорда. Мы пробираемся по кривым узким улочкам, куда из-за нависающих сверху домов вообще не попадает свет луны и звезд. Мы прокладываем наш путь осторожно, чтобы не угодить в сточную канаву — посередине каждой улицы стекает зловонный поток жидких помоев. Лакей вооружен большой дубинкой, и фигуры, которые то и дело выступают из теней, тут же исчезают, завидев его грозное оружие.

— Мэм, одной вам туда нельзя, — говорит лакей, когда мы доходим до «Черного пса». — Приказ его сиятельства.

— Будьте любезны, подождите меня. — Я протягиваю ему шестипенсовик, и он широко улыбается, предвкушая выпивку в этом заведении. Так как Шад наверняка тоже ему заплатил, то неизвестно, в каком состоянии он будет провожать меня обратно.

Я спрашиваю у мрачного громилы в баре, где найти капитана Уоллеса, и меня провожают наверх. Несомненно, капитан распорядился, чтобы любую хорошенькую женщину к нему пускали без вопросов, а может, он ждал, что я приду и стану умолять его сохранить моему любовнику жизнь. Я поднимаюсь по узкой скрипучей лестнице.

— Сюда, мэм, — говорит мальчик, который провожал меня, и протягивает руку ладошкой вверх. Я даю ему пенни, и он, грохоча пятками по ступенькам, убегает прочь.

Я стучу в дверь и слышу приветственное ворчание.

Руперт Уоллес восседает за столом с остатками ужина и бокалом вина в руке. Подозреваю, Шад был недалек от истины, предполагая, что капитан замыслил бегство: на полу у кровати стоит чемодан с открытой крышкой, наполовину полный.

— Ах, моя дорогая Софи, неужели ты пришла, чтобы снова познать радости брачного ложа? Какая прелесть.

Он встает, кланяется и подвигает мне стул.

— Ты всегда был оптимистом, Руперт. — Я сажусь и принимаю из его рук бокал вина. Как ни странно, вино недурное. Я не удивляюсь тому, что он держит в комнате второй бокал: наверняка продолжает жульничать в карты и все такое.

— Значит, ты здесь, чтобы спасти жизнь своему любовнику? Кто он, клерк?

— Ага, клерк, который расквасил тебе нос. Он к дуэли готов, тогда как ты, я вижу, собрался уезжать.

— Всего-навсего, переезжаю на другую квартиру, дорогая. При твоем содействии я смогу позволить себе жилье получше. Мне даже стыдно принимать тебя в такой убогой обстановке.

Я улыбаюсь и смотрю на него поверх бокала.

— А ты неплохо устроилась, Софи, а?

— Да, мне долгое время везло. А ты где пропадал, Руперт?

— Да так, за границей. Вышел в отставку, какое-то время жил в Дублине… Ты же знаешь, у меня семья в Ирландии.

Честно говоря, впервые слышу. О себе он рассказывал очень мало, и у меня нет никакого желания верить тому, что он говорит сейчас. Насколько я могу судить, он успел какое-то время пожить в Лондоне, отирался там вместе с другими прохиндеями и бродягами, шпионил за мной, собирал сведения, выбирал нужный момент.

Он целует мне руку.

— Я так скучал по тебе, Софи. Не буду говорить, что жил монахом, это неправда, но и ты… ну что тут говорить. Но ведь мы неплохо ладили когда-то, правда же?

— Хотелось бы верить. Но тогда я была очень молода. Теперь я другая.

— Что верно, то верно. Ты расцвела, стала уверенной в себе. Не девочка — женщина.

Красивые слова. Если бы он не таращился на мою грудь с таким неподдельным интересом, мое сердце, может быть, и дрогнуло бы, потому что когда-то я действительно беззаветно его любила.

— Я была такой наивной. А потом ты уехал, и все, что я от тебя получила, — это несколько писем.

Я достаю из сумки пачку писем, перевязанную розовой ленточкой.

— Но черт возьми, я все время тебе писал, Софи. Клянусь! — восклицает он. — В твоих глазах я, наверное, последний мерзавец!

Возникает долгая пауза. Разумеется, он последний мерзавец, и мы оба это знаем, как оба знаем и то, что он не написал мне и строчки. И кажется, он тоже это вспоминает, потому что с преувеличенной сосредоточенностью достает сигару, обкусывает ее и зажигает от свечи на столе.

В конце концов он выпускает ароматное облачко дыма.

— Чего ты хочешь от меня, Софи?

Его голос изменился, стал ниже. Это голос обольстителя. Он явно пытается сменить направление раз говора. Он бросает взгляд на пачку писем, что лежат на столе под моей рукой.

— В пятнадцать лет я была такой глупой, — говорю я.

— И такой хорошенькой.

— Я знала о мужчинах так мало. — Это не совсем правда, я все-таки росла в театре, и на моих глазах одна «мама» сменяла в квартире отца другую. — А в пансионе…

— Ах, этот пансион, — смеется Руперт. — Я помню истории, которые ты о нем рассказывала. Подумать только, что твой папаша выбрал для тебя такое низкопробное учебное заведение.

— Он думал, что там я сумею стать настоящей леди, но в моем образовании полным-полно пробелов, это факт. Но как бы там ни было, Руперт, — я подаюсь вперед и смотрю ему в глаза, — даже я, школьница, которая едва-едва разбиралась с глобусом, знала, что до Шотландии от Шрусбери за один день не доедешь и что жители Гретна-Грин не говорят по-валлийски.

Молчание. В камине потрескивает уголь. Пламя свечи вздрагивает, когда Руперт почти роняет на стол свой бокал. Но в последний момент удерживает его.

— Умница, малышка Софи, — изрекает он в конце концов и снова смотрит на пачку писем. — Но весь свет знает тебя под именем миссис Уоллес, ты неплохо обжилась с моей фамилией, не так ли? Так как насчет ссуды, дорогая?

Я качаю головой:

— Нет, не думаю, что это возможно. Видишь ли, когда я даю взаймы, я жду, что деньги мне все-таки вернут.

Он встает и подходит к камину.

— Тогда небольшой подарочек. Осмелюсь предположить, что этому несчастному клерку известно о богатом впечатлениями прошлом миссис Уоллес, но в обмен на некоторую сумму я готов сообщить ему, что наш брак недействителен. Сомневаюсь, что он поверит в это, если скажешь ему ты…

— О, Руперт! — Я произношу его имя тем же тоном, каким просила у Чарли клецок. — Звучит очень заманчиво. Но для этого мне не нужно твоего слова. Видишь ли, после того как ты отправился за границу, я познакомилась с неким мистером Брайтом, который с восторгом отзывался о моем выступлении на сцене. Представь мое удивление, когда я узнала в нем преподобного мистера Бакла, который когда-то освятил наш союз. Так что, — я поднимаю письма, — я убедила этого джентльмена изложить свое видение тех событий в письменной форме.

— Да будь ты проклята! — вопит Руперт, выхватывает письма из моей руки и бросает в камин. Они вспыхивают ярким пламенем. — Что ты скажешь на это, Софи?

— На это? А, это были какие-то хозяйственные заметки из дома графа Бирсфорда. Заявление Брайта хранится в надежном месте, в кабинете моего адвоката в Лондоне.

Руперт испускает долгий тяжелый вздох и падает на стул. Он хмурится, а потом разражается смехом, и я вспоминаю, что меня так привлекло в нем (помимо дерзости и блеска джентльмена в военной форме, который бросал на меня в церкви одобрительные взгляды, в то время как мои однокашницы из пансиона миссис Льюишем хихикали и пихали меня локтями).

— Софи, Софи, я не очень умен, ты уже поняла это. — Он подливает мне еще вина и затягивается сигарой. — Не настолько умен, как ты. Ну так что там с этим мистером Бишопом? Кто он такой? Я должен быть уверен, что он будет с тобой хорошо обращаться, потому что ты мне до сих пор небезразлична. Да-да, ты можешь сколько угодно качать головой и улыбаться, но это факт: я был очень счастлив с тобой. Подстроенная свадьба — это глупость, конечно, с моей стороны, но я с ума по тебе сходил, а ты была добропорядочной ученицей из школы мисс Льюишем. Мне казалось, это единственный способ… ну, ты понимаешь. Так расскажи мне о Бишопе?

— Он очень порядочный человек, владелец «Бишопс-отеля».

— «Бишопс-отеля», значит? Я там пару раз останавливался. Как необычно. Значит, он человек со средствами.

И тут я понимаю, какую совершила ошибку.

Он тушит сигару, наклоняется ко мне и берет меня за руку.

— Софи, любовь моя, подумай об этом. В обществе ты известна как миссис Уоллес, и явно в твоей жизни было несколько адюльтеров. Он не захочет поднимать скандал. Он заплатит. Отельчик этот довольно убогий, но в грамотных руках сможет принести целое состояние. Мы с тобой прекрасно сработаемся в паре. Что скажешь?

Дверь в комнату со скрипом раскрывается.

— Да, миссис Уоллес, что скажете? — спрашивает Гарри.

Понятия не имею, как долго Гарри там простоял и что конкретно он слышал. Но вывод, к которому он пришел, очевиден.

— Входите, дорогой друг, — зовет его Руперт. — У меня и моей прекрасной жены есть для вас деловое предложение.

— Боюсь, что нет, сэр. — Гарри холодно кивает ему — наполовину оскорбление, наполовину формальность. — Идите к черту, Уоллес, и вы, миссис Уоллес, тоже. Надеюсь больше никогда не видеть никого из вас.

— Гарри! — кричу я, но он уходит.

— А как же дуэль? — кричит ему вдогонку Уоллес.

Гарри с лестницы кричит в ответ, что капитан может совершить с дуэлью нечто невозможное с анатомической точки зрения, даже в переносном смысле.

— Ваши извинения приняты! — орет ему вслед Уоллес. — Уф-ф. Я уж испугался, что он меня убьет, — говорит мой галантный любовник-воин. — Что ж, дорогая моя Софи, похоже, у вас с ним все кончено. Тебе теперь нечего терять. Может, в таком случае поставишь свои фишки на меня?

Глава 19

Гарри

— Вы меня, конечно, простите, но это совсем на нее не похоже. — Шад наливает мне очередной стакан бренди. Мы стремительно напиваемся.

— Я своими ушами слышал, как она это говорила.

— Вы слышали всего несколько секунд из разговора. Вы не слышали ее ответа.

— А мне это и не надо. — Я внимательно смотрю на два стакана, что стоят передо мной и плавно перетекают один в другой. Какой бы взять? — Вероломная Ева.

— Она что, была раздета? Вот это я бы счел весомым аргументом, а так…

— Нет, сэр, но он держал ее за руку.

— Боже мой, какой разврат! Вы еще скажите, что она была без головного убора.

— Сэр, не вижу повода для смеха!

— Сядьте, сядьте. Знаю. Мои извинения. — Он хлопает меня по плечу. — Так что мы будем делать дальше? Я так понимаю, кое-какие вайи вещи до сих пор остаются в поместье?

— Верно, сэр, но прежде, чем за ними ехать, мне нужно удостовериться, что в гостинице все идет хорошо.

— Прекрасная идея.

Не понимаю, почему мое возвращение в Лондон он воспринимает с таким энтузиазмом, но в этот момент я вообще мало что понимаю.

— Есть кое-какие дела, которые нужно уладить. Во-первых, мне нужен новый управляющий, или хотя бы дворецкий, и няня. Я был бы вам очень признателен, если бы вы провели собеседования с подходящими кандидатурами из агентств по найму слуг. А может быть, у вас есть кто-то на примете? Так, а что там с дуэлью?

— Я в весьма грубой форме высказался об этой дуэли, а он, кажется, решил, что это я таким образом принес извинения. Сам не понимаю, и чего я так рвался стать джентльменом: вы очень странный народ.

— Нам с Шарлоттой и детям будет очень вас не хватать. Когда я буду приезжать на парламентские сессии в Лондон, я буду останавливаться в «Бишопс-отеле». Фамильный особняк мне никогда особенно не нравился, жуть как скучно таскаться по нему в одиночестве. Да, Бишоп, прошу вас, расскажите, как там в деревне обстоят дела со строительством?

— Прекрасно. Весь пол в пыли и кирпичах, один из рабочих Булмерша сломал большой палец. Я помогал им пробивать стену. Сэр, а где сейчас Софи?

Он угрюмо смотрит на меня:

— Сожалею, но не могу вам этого сказать.

Софи

— Я даже не люблю бренди. — Мы с Шарлоттой в спальне, напиваемся полным ходом. — Что теперь со мной будет?

— Ай, поехали с нами домой. Я в курсе, что Шаду не терпится взглянуть, как там продвигаются работы по строительству оранжереи, о которых я вроде как не должна знать. А за Гарри не волнуйся.

— Волноваться за него? Зачем мне за него волноваться! Я его ненавижу! Я его люблю до смерти!

— Ты проливаешь бренди на кровать. — Она выравнивает стакан в моей руке. — Если бы ты ему раньше об этом сказала, ничего этого не случилось бы. А как ты думаешь, тебе понравится управлять гостиницей?

— Этого я никогда не узнаю, — бормочу я. — Ну зачем он потащился за мной к Уоллесу?

— Не думаю, что он пошел за тобой, тогда он пришел бы пораньше. — Разумные слова Шарлотты основательно портит пьяная икота. — Но я тобой восхищаюсь: надо же, еще в пятнадцать лет ты понимала, что свадьба будет ненастоящая. Ты очень смелая.

— У меня не было выбора, моя репутация так и так была погублена навсегда. — У меня снова слезы наворачиваются на глаза. — Что мне было делать? Я, глупая, любила Уоллеса. Я поняла, что он меня бросил и теперь мне самой придется зарабатывать себе на жизнь, только когда он уехал воевать за границу.

Дверь со стуком распахивается. На пороге стоит лорд Шад. Он с трудом снимает фрак.

— Софи, вы снова в моей постели? Ах, был бы я холостой… Прошу вас, мэм, на выход. Можете поспать в детской с детьми. — Он начинает расстегивать жилет. — Но у меня есть хорошие новости: как мы и предполагали, Уоллес отменил дуэль. А почему в постели лежит бутылка бренди?

— Наверное, потому же, почему от тебя несет этим же пойлом, — говорит Шарлотта. — А где Гарри?

— С первыми лучами солнца он едет в Лондон. Софи, прошу вас, идите спать и не пытайтесь его найти. Никогда не видел двух таких бестолковых людей, которые сумели бы сделать из предложения руки и сердца такую проблему.

— Не желаю я его видеть! — Я с трудом поднимаюсь на ноги, цепляясь для верности за столбик кровати. — Не хочу за него замуж.

Лакей, смущенный моими слезами и степенью опьянения, провожает меня в детскую. Шад и Шарлотта чего-то недоговаривают, но я так измотана и подавлена, что мне все равно. Пусть делают со мной что хотят.

В последующие дни письма летят туда-сюда. В холле я вижу письма Гарри к Шаду и узнаю, что он до сих пор действует как его агент и нанимает новых слуг. Шэд не предлагает мне ему написать, а сама я и не напрашиваюсь.

— Что ж, Амелия, — говорит лорд Шад однажды за завтраком, держа в руке распечатанное письмо, — Уилтоны спрашивают насчет тебя. Они будут счастливы, если ты присоединишься к ним в Бате, как и собиралась изначально.

— О да, — отвечает Амелия. — Бедняжка миссис Уилтон, наверное, жутко по мне соскучилась.

Лично я сомневаюсь, что эта ветреная хохотушка в состоянии скучать по кому бы то ни было, кто в данный момент находится вне поля ее зрения, но Амелия и сама не горит энтузиазмом по поводу отъезда в Бат. Что ей там делать? Брайтон гораздо оживленнее, а морские купания доставляют куда больше удовольствия, чем минеральные воды Бата…

— Возможно, тебе стоит поехать, — говорит Шад. — Софи может тебя сопровождать, если захочет. — Он смотрит на меня, вопросительно изогнув бровь. Сейчас раннее утро, и хозяева дома, соблюдая более модный распорядок дня, еще спят. Сыновья вертятся у Шада на коленях и крошат ему в чай тост.

— Как пожелаете, сэр, — отвечаю я и наливаю ему чай в чистую чашку, потому что его собственный уже превратился в кашицу из размокшего хлеба.

— Да, брат, — говорит Амелия, потупив очи, — боюсь, я простудилась и не готова еще к путешествию. — Но спустя некоторое время она шепчет мне: — Софи, мне нужно вернуться в Лондон. Я не сбегу, клянусь, но я должна ехать. Вы можете мне помочь?

Единственное, чем я могу помочь ей в данный момент, пока ее брат не одобрит мою идею насчет того, чтобы стать покровительницей приличного театра и достать Амелии роль, — это продолжать учить ее музыке и некоторым приемам, которые понадобятся ей на сцене: как казаться выше или ниже своего роста на сцене, как загримироваться под старуху или юную девочку, как произносить реплики шепотом так, чтобы слышно было даже на галерке.

И я категорически отказываюсь говорить с ней о моей жизни в роли куртизанки — напрямую Амелия ни о чем не спрашивает, но я вижу, что она сгорает от любопытства. Я подчеркиваю, что была весьма посредственной актрисой, что мне не хватало рвения, да и работала над собой я недостаточно усердно, чтобы преуспеть на сцене. Я не говорю, что у меня не было и половины ее таланта, чтобы она не стала задирать нос и лениться.

Шарлотта и Шад очень добры ко мне. Они ведут себя так, словно я калека или престарелая тетушка, которую нужно баловать. Они заказывают изысканные кушанья, мороженое, водят меня во вращающуюся библиотеку, советуют мне начать купаться для поднятия настроения. Вода холодная, и я решительно не вижу, какую пользу мне может принести барахтанье в соленой воде в дурацком купальном костюме. Шарлотта настаивает, чтобы я продолжала, мол, распробую потом. Ей определенно купания пошли на пользу, они с Шадом постоянно бросают друг на друга томные взгляды и держатся за руки.

Наши хозяева, граф и графиня Бирсфорд, очень любят шумные развлечениями в такие вечера, когда веселье идет полным ходом, я пробираюсь на половину слуг. Там я узнаю, что у дворецкого Хоскинса прекрасный певческий голос, что третья горничная мнит себя беременной (на самом деле это не так — я подробно расспрашиваю ее), а мальчик, который приносит овощи и зелень, жаждет читать и писать.

Я договариваюсь с мистером Хоскинсом, чтобы он взялся его учить, и разжигаю аппетит малыша, читая ему вслух «Робинзона Крузо». Интересно, похож ли он на маленького Гарри? Тот, наверное, в детстве был таким же смышленым, честолюбивым и жадным до знаний.

Я не осмеливаюсь думать о будущем. Возможно, мне придется навестить джентльмена, который управляет моими вложениями, и подумать об «отставке»: я могла бы, например, поселиться в каком-нибудь крохотном домике и жить очень скромно. Но я сомневаюсь, что мне по карману будет жизнь в Лондоне, а в другом месте я себя просто не представляю.

Бывшая экстравагантная и дерзкая миссис Уоллес часто плачет и спит в детской. Каждое утро она просыпается от того, что малыши дергают ее за волосы и поднимают ей веки нежными, но настойчивыми пальчиками.

Ее нельзя назвать ни счастливой, ни несчастной. Но я понимаю, что так не может продолжаться вечно, и в конце концов прошу у Шада и Бирсфорда совета.

Гарри

— Сэр, там к вам пришел какой-то адвокат.

Я отрываюсь от гроссбухов, над которыми корплю всю неделю. К моей вящей радости, несмотря на ошибки в подсчетах и кошмарный почерк отца, гостиница по большей части работает в прибыль. Арифметика не в силах исцелить разбитое сердце, однако она помогает мне вновь поверить в некий вселенский порядок, где вещи оказываются именно тем, чем кажутся, и где при сложении чисел в столбик получается один и тот же результат, хоть сверху начинай, хоть снизу.

Джек, официант который принес вести, стоит, прислонившись к дверному косяку и скрестив ноги, однако живо выпрямляется, когда я перевожу на него взгляд. Я с удовольствием отмечаю, что салфетка на его руке чистая.

Так-так, адвокат. Это не предвещает ничего хорошего. У нас кто-то из гостей отравился? Задохнулся в нашей постели?

— По поручению лорда Шаддерли, — сообщает Джек.

Еще хуже. Неужели что-то пошло катастрофически не так со строительством, за которым я следил всего-то двадцать минут? Может, дворецкий и няня, которых я нанял для лорда Шада, взбесились?

Но тут в мой кабинет входит пухленький человечек с пожелтевшим от нюхательного табака носом. Он сияет улыбкой и протягивает мне руку:

— Ваш покорный слуга Джеффри Трелейз, сэр.

Младший сын одной из многочисленных ветвей знаменитого семейства, очевидно, довольно отдаленной ветви: этот человек ничем не похож на красивых, стройных членов семьи Трелейз, которых я видел. Я, как требует того вежливость, предлагаю ему что-нибудь выпить и отодвигаю гроссбухи в сторону.

— Ну так вот, — начинает Трелейз, — я слышал о вас, сэр, очень много хорошего. Лорд и леди Шад передавали сердечный привет. А я, собственно, здесь для того, чтобы обелить имя некоей леди.

Не знаю точно, что я чувствую: то ли облегчение, то ли еще большую тревогу.

— Полагаю, эту леди зовут Софи Уоллес?

— Мисс Софи Марсден, сэр.

Я думаю, а не выставить ли его сразу за дверь, и он видит, что я колеблюсь. Этот добродушный слуга закона может притворяться сущим дураком, но я уверен, что не стоит его недооценивать.

Он продолжает:

— Но что это я? Вот, сэр, письмо от графа Бирсфорда, в котором он представляет меня.

Письмо с печатью Бирсфорда действительно рекомендует мне его как семейного адвоката.

Я кладу письмо на стол и спрашиваю, почему он называет эту даму девичьим именем.

— Сэр, а вы прочтите вот это, — говорит он мне. — Это копии, но хорошего качества, заверенные. Их предоставил законный представитель нашей общей знакомой.

Он зажимает пальцем одну ноздрю и подмигивает мне.

Еще один эффектный жест — так фокусник достает из пустой шляпы голубей — и еще один документ ложится на мой стол. И еще один.

Трелейз встает.

— Сэр, пожалуйста, ознакомьтесь с этими документами, а я пока вас оставлю. Мечтаю посетить ваш бар: по слухам, у вас подают лучший пунш в городе.

Я провожаю его в бар и заказываю пунш — моя мама кидается варить его собственноручно, потому как считает, что лучший способ почтить память отца — это воспроизвести его колдовское варево. Я возвращаюсь в кабинет и берусь изучать документы.

Не знаю даже, чему верить. В руках я держу признание некоего мистера Бакла в том, что около десяти лет назад он сыграл роль викария на подстроенной свадьбе Софи Марсден и Руперта Уоллеса.

Значит, их брак недействителен. Она не замужем за ним! Вот что она пыталась мне сказать!

«Возможно, в пятнадцать лет, сбегая с этим человеком, я была дурой, но с тех пор я значительно поумнела».

А потом я просматриваю перечень инвестиций, смету доходов от маленького домика в захудалом районе Лондона, который снимает лекарь с семьей. Все зарегистрировано на имя Софи Марсден. Это состояние большим не назовешь, но и такого достаточно, чтобы авантюрист вроде капитана Уоллеса возжелал наложить на него руку. Леди не стремится перевести капитал в наличные, а снова вкладывает его в дело. Я понимаю ее тактику: она стремится обеспечить себе стабильный доход в будущем.

Я разворачиваю последний бумажный сверток, скрепленный печатью Бирсфорда. Внутри я нахожу маленький бледно-зеленый предмет. Это тот самый кусочек стекла, отшлифованный морской водой и песком и превратившийся за счет этого в нечто прекрасное, что Софи подобрала на пляже в Брайтоне.

Я сгребаю документы и возвращаюсь в бар, где Трелейз и моя матушка, оба раскрасневшиеся и довольные, посмеиваются и воздают должное приготовленному в изобилии пуншу.

— По-моему, чуть-чуть не хватает имбиря, а вы как думаете, сэр? — Мама видит меня и поднимает свой стакан. — Мистер Трелейз сказал, что принес добрые вести, но он очень неразговорчив.

Это значит, что позже она силой вытянет эти самые новости из меня.

— Любезная леди, мистер Бишоп, ваше, здоровье. Могу ли я рассчитывать, что в будущем мистера Бишопа ожидает счастливый союз? — Трелейз поднимает свой бокал.

— Самое время! — Мама наливает мне пунша. Мы поднимаем тост за… Не помню точно за кого, потому что следующие несколько часов проходят для меня в блаженном тумане.

Софи

Я возвращаюсь из Бата. Я порядком устала с дороги, и беспокойство за Амелию до сих пор меня не оставляет. Она явно послушалась брата только из чувства долга и очень старается, чтобы все это понимали. Даже подчеркнуто теплая встреча с хохотушкой мисс Джейн Уилтон не вызвала у нее особой радости, хотя она немного оживилась в преддверии похода по магазинам.

Вытерпев десятиминутную демонстрацию презрения от миссис Уилтон, которая явно хотела бы отослать меня на кухню к слугам, но все-таки приняла в гостиной, я удалилась в фешенебельный отель, где, приезжая в Бат, останавливается семейство Трелейз. Они патроны этого места, и потому персонал усиленно расшаркивается и раскланивается передо мной. И все же от моих глаз не укрывается, что официант вытирает нос рукавом, а на винном бокале имеются отчетливые отпечатки жирных пальцев (я отсылаю его обратно). Я думаю о гостинице Бишопов. Интересно, как там поживает миссис Бишоп, начал ли Гарри кампанию по повышению уровня отеля?

А потом я сажусь на дилижанс до Норфолка. Дорога долгая, и у меня предостаточно времени для размышлений. Я искренне радуюсь, прибыв на знакомый перекресток. Ветер скользит по заболоченным лугам, колышется море травы, над головой порхают жаворонки. Одинокое дерево, будто выгравированное на фоне неба, поражает особенной красотой.

Впереди я вижу знакомые фигуры: это Шарлотта и ее сыновья. Позади идет служанка, наверное, няня, с маленькой Гарриет на руках.

— Софи, моя дорогая! Шарлотта обнимает меня, а мальчишки скачут вокруг, беспрестанно спрашивая, привезла ли я им подарки. — Надеюсь, дорога не очень тебя утомила? Если хочешь, я пошлю Марту за двуколкой.

— Нет, не нужно. Я засиделась в дилижансе и хочу размяться. Как оранжерея?

— Шикарная. Джон разбил одно стекло мячом для крикета, и я думала, Шад с него шкуру спустит. — Она берет меня под руку. — Амелия все так же дуется? Ума не приложу, что с ней делать. А Шад подумывает отправить ее в Лондон, к своей великосветской львице-сестре, на сезон.

Я беру Гарриет на руки, чтобы нянька могла нести мой чемодан, и несу ее к дому. Мы с трудом отговариваем мальчиков от купания в утином пруду. Джон, который на время отсутствия Амелии взялся присматривать за птичником, машет нам рукой. На другой его руке — корзинка, полная яиц.

Мы входим в окруженный хозяйственными постройками мощеный двор сбоку от дома (мы не придерживаемся формальностей и потому выбираем боковую дверь, а не парадную). Там нас встречает лакей Марк. Он нацепил свой самый большой крюк и, кажется, командует Лукой и Мэтью, которые перетаскивают какой-то громоздкий кусок резного дерева.

Распахнув ближайшую дверь (это оказывается дверь маслобойни), он вталкивает товарищей вместе с ношей внутрь. Оттуда доносятся глухие удары и вскрики, которые свидетельствуют о том, что Мэтью и Лука повстречались с какими-то препятствиями. Возмущенно вопит женщина.

— Что они там делают?

Шарлотта пожимает плечами:

— По-моему, Шад попросил их перетащить кое-какую рухлядь с чердака.

— На маслобойню? — Я бросаю взгляд на Марка, который стоит у двери, расставив руки так, будто мы в любой момент можем ринуться на штурм, а ему нужно удержать свою позицию любой ценой. Внутри кто-то орет, что эти неуклюжие олухи сейчас испоганят все масло.

— Странно, — бормочет Шарлотта.

— Вы что-то замышляете. А почему в доме управляющего топится камин? — Я вижу вьющийся над трубой дымок. — Гарри разве здесь?

— Да нет же, нет! Он в Лондоне. Да, у себя в гостинице. — Он произносит это с таким нажимом… Хорошо, что ей никогда не придется зарабатывать на жизнь игрой на сцене.

Я передаю Гарриет матери и решительно подхожу к двери. Я громко стучусь, но не получаю ответа. Я открываю дверь.

Я никогда прежде не бывала в доме Гарри и потому осматриваюсь с огромным любопытством. Кажется, тут убирали, потому что вся мебель сгружена в один угол комнаты, которая служит одновременно и кухней, и гостиной, а спальня абсолютно пуста.

Но вещи Гарри все еще здесь: на каминной полке мерно тикают часы, я вижу несколько книг, перо и чернильницу на небольшом столике, придвинутом к стене. С потолка свешиваются пучки сушеных трав, а в камине на треноге стоит чайник, он шипит, и от него поднимается парок. Его второй сюртук, тот самый, что чуть-чуть велик, подарок Шада, висит на крючке на двери в спальню. Я прижимаюсь к шерстяному сукну лицом, провожу щекой по шелковой подкладке… Жаль, что эта вещь не сохранила тепло его тела.

Спальня с простыми белеными стенами и надраенным полом выглядит аскетично. Маленькое окошко с толстым старинным стеклом выходит на зеленые луга. А на подоконнике, словно отражая эту текучую, размытую зелень, лежит осколок стекла, любовно оглаженный неведомыми штормами. Волшебный.

Я выхожу из домика и направляюсь к маслобойне, где Марк все еще стоит на страже, а молочница продолжает на чем свет стоит бранить незваных гостей.

— Убери отсюда ногу, ты все испортил!

— Молли, да не волнуйся ты так, это ж не настоящая нога.

— Ты издеваешься, балбес? Кухарка с тебя шкуру заживо спустит.

Снова слышатся звуки ударов, потом — звон разбитой посуды.

Марк плотнее прижимается к двери. Крюк его уже порядочно ушел в глубь косяка.

— Я знаю, чем вы заняты, — говорю я. — И я знаю, что вы мне не скажете, где мистер Бишоп, хотя осмелюсь предположить, он где-то поблизости. Только не надо от меня прятаться. Пожалуйста, продолжайте.

Он кивает с широкой улыбкой — наверное, я сияю так же. С жутким звуком расщепляемого дерева он вытаскивает крюк из косяка.

— Эй, ребята, поехали дальше. Нас раскусили.

Гарри

Пора.

Я в последний раз любуюсь оранжереей, прощаюсь со слугами и оставляю указания новому управляющему: советую ему принимать на работу любого отставного моряка, даже если у него недостает умения или какой-то части тела.

Я принимаю приглашение Шада поужинать со всей семьей сегодня вечером, попозже, и возвращаюсь в дом управляющего. Мой преемник, вероятно, поселится тут только через несколько дней, потому что до отъезда в Лондон мне нужно закончить одно дело.

Молли, наша молочница, проходит мимо меня с огромным кувшином сливок. Она делает реверанс, понимающе подмигивает и ухмыляемся, чем портит весь эффект реверанса.

Она все знает.

У дверей маслобойни коты жадно вылизывают пролитые сливки с комочками масла. На белой луже виднеются следы сапог и деревянной ноги.

В доме часы тикают громче обычного, и лучи послеполуденного солнца льются через окно.

Дверь в спальню закрыта.

Я открываю ее и вижу, что всю комнату занимает монструозный предмет мебели, с которым я хорошо знаком. Это огромная старинная кровать с потемневшими от времени столбиками и резьбой из листьев и цветов и пологом из темно-красного шелка. Кровать, созданная для страсти.

Женщина, которая лежит на ней сейчас, такая же нагая, как и богини, изображенные на балдахине. Улыбаясь и протягивая ко мне руки, она говорит:

— Сэр, мне необходимо вам кое-что сказать. Речь идет о моей кровати…

Примечания

1

Приведены реплики персонажей трагедии У. Шекспира «Отелло» в переводе О. Сороки.

2

Знаменитый кафедральный собор в городе Эли, расположенном к северу от Кембриджа.

3

Порция — героиня пьесы У. Шекспира «Венецианский купец».


home | my bookshelf | | Скандальная связь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу