Book: В глубинах пяти морей



В глубинах пяти морей

А. А. Рогов

В глубинах пяти морей

Рецензент: канд. биол. наук Э. Е. Кулаковский


Редактор Л. А. Мялина.

Художник Е. Е. Городная.

Художественный редактор Б. А. Денисовский.

Технический редактор Л. М. Шишкова.

Корректор О. В. Андреева.

Об авторе

В глубинах пяти морей

Александр Рогов. Перед очередным подводным погружением


Александр Александрович Рогов, по образованию инженер-механик — один из зачинателей отечественных подводных исследований с аквалангом, в частности подводной съемки. Первый подводный снимок он сделал в 1959 г. в Белом море. В качестве члена Технического комитета Федерации подводного спорта СССР А. А. Рогов активно способствовал совершенствованию и выпуску надежного и совершенного снаряжения для аквалангистов.

Александр Рогов много внимания уделяет популяризации своего любимого дела. Начиная с 1959 г. он публикует очерки и фотографии в журналах «Вокруг света», «Советский Союз», «Смена», в ежегодниках «На суше и на море» и «Полярный круг». В 1984 г. издательство «Наука» выпустило его книгу «Фотосъемка под водой». В своей новой книге он делится своим богатейшим опытом аквалангиста-исследователя.

Автор книги хорошо известен читателям по многочисленным публикациям, посвященным подводным исследованиям с помощью легководолазной техники. Без малого 30 лет назад началось увлечение А. А. Рогова подводным спортом. За это время в составе научных экспедиций побывал он на многих морях нашей страны. И каждое море открывало ему свои, неповторимые глубины. Приобщить читателя к познанию подводного мира — основная цель автора книги, достижению которой немало способствуют уникальные подводные снимки.

Предисловие

В настоящее время отмечается повышенный интерес к изучению Мирового океана, к освоению и рациональному использованию его богатств. И это не случайно. Море всегда привлекало к себе человека. Много историй, загадок и тайн связано с ним. Романтика морских путешествий, познание тайн подводного мира, увлекательные экспедиции в глубины морей — все это волнует и живо интересует людей всех возрастов и профессий. В наши дни этот интерес вполне конкретен. Дело в том, что моря — это не только и не столько романтика сама по себе, это и сфера напряженной деятельности человека по освоению их богатств. Моря — это и источник продуктов питания, разнообразных медицинских препаратов, полезных ископаемых. Наконец, это издревле используемые человеком коммуникационные пути, способствующие обмену между культурами, развитию торговли и т. д.

Книга А. А. Рогова «В глубинах пяти морей» рассказывает о впечатлениях аквалангиста-любителя о подводном мире пяти различных морей нашей Родины. Она легко читается, иллюстрирована прекрасными фотографиями, интересна, познавательна и, вне всякого сомнения, очень полезна.

Ряд особенностей отличает эту книгу среди других произведений подобного плана. Прежде всего, все, о чем пишет автор, он видел сам, своими глазами. Читая эту книгу, как бы ощущаешь себя членом небольшого, но дружного коллектива аквалангистов и вместе с ними не только совершаешь увлекательные подводные путешествия, но и готовишься к ним. И в процессе чтения как бы сам становишься аквалангистом, узнаешь ряд интересных подробностей о подводном спорте и понимаешь, что в принципе можно самому стать легководолазом и совершить путешествие в царство Нептуна; Но автор подчеркивает, что только настойчивость, целеустремленность, серьезное отношение к делу может привести к осуществлению задуманного. Читатель видит, что аквалангисты все делают своими руками — они и готовят акваланги, и ремонтируют компрессоры, колдуют над фототехникой, конструируют осветительные приборы и многое, многое другое. В этом большое воспитательное значение книги, особенно для молодежи: прежде чем погрузиться, нужно очень тщательно подготовиться, чтобы исключить даже возможность риска.

Непосредственно соприкасаясь с природой подводного мира, А. А. Рогов неоднократно подчеркивает мысль о необходимости его охраны. Причем это не общие рассуждения, а конкретные примеры и предложения.

Каждое погружение автора книги и его товарищей — это небольшое, но порой важное открытие из жизни обитателей моря. Большую часть своих работ автор проводит в тесном контакте с учеными-биологами, изучающими жизнь обитателей моря. Для А. А. Рогова нет погружения ради погружения; для него это, прежде всего работа по заранее намеченному плану. Вот почему он погружается в лютые морозы на севере и в изнурительную жару на юге. Так надо. И совершенно прав автор, когда говорит о том, что сейчас без аквалангистов-исследователей просто невозможно решать ряд важных научных проблем. А решать их заставляет сама жизнь. В нашей стране бурными темпами происходит развитие марикультуры, т. е. выращивание в море полезных для человека и животных растений. Этим вопросам сейчас придается исключительно важное значение. Автор книги стоял у истоков многих важных начинаний в этой области. Хороший пример тому — работы по воспроизводству запасов беломорской сельди. В книге очень хорошо об этом сказано. Все началось с наблюдений автора книги, что сельдь способна откладывать икру на искусственные субстраты. Сейчас в Белом и Охотском морях уже в промышленных масштабах выставляют искусственные нерестилища, на которых откладывают миллиарды икринок эти ценные промысловые виды рыб. То же можно сказать и о марикультуре промыслового моллюска — мидии съедобной на Белом море.

В книге А. А. Рогова рассказывается о той помощи, которую легководолазы могут оказать при эксплуатации гидротехнических сооружений или в ликвидации опасных взрывчатых устройств, оставшихся в море со времен войны. Увлекательно рассказывает автор об истории и поиске легендарного фрегата «Паллада»...

Не исключена возможность, что по прочтении этой книги некоторые читатели, особенно молодые, которым еще предстоит выбрать свой жизненный путь, решат посвятить себя трудному, но очень важному делу — освоению богатств наших морей, красота, разнообразие и уникальность которых так хорошо показаны автором.

Э. Е. Кулаковский, канд. биол. наук

Мы — аквалангисты

Главные богатства океана — вдохновение и радость, которые можно черпать из него бесконечно.

Жак-Ив Кусто

Море... Никого оно не оставляет равнодушным. Оно многообразно и многолико. То оно ласковое, с нежными пастельными красками, с закатами и восходами, очарование которых не передать словами, то суровое, с тяжелыми свинцовыми волнами, необузданно яростное. Южное море или северное, летнее или зимнее, с песчаными пляжами или скалистыми берегами, скованное льдами или манящее своим ласковым прикосновением — все это разные грани одной великой и загадочной сущности. Море таит в себе почти не тронутые пока богатства, в нем и разгадка многих тайн бытия. Надо ли удивляться тому, что столько людей постоянно стремятся встретиться с ним.

В этой книге я рассказываю о том, как люди, далекие по специальности от наук о море, оказались причастными к освоению прибрежных морских территорий, о том, как они помогали ученым в их трудной работе — познавании взаимосвязей жизни моря.

...Все началось со спортивного увлечения: мы решили овладеть искусством подводного плавания. Но это оказалось не так-то просто — море не сразу пустило нас в свои глубины, оно устраивало экзамены, и порой очень суровые.

С первых дней мы в полной мере испытали на себе справедливость закона Архимеда, по которому всякое погруженное в воду тело выталкивается из нее с силой, равной весу вытесненной воды. Но у моря было еще множество других законов и загадок, которые надо было изучить и отгадать.

Увлечение подводным плаванием началось после выхода на широкий экран фильмов «Голубой континент» и «В мире безмолвия», заснятых французскими аквалангистами. Но то были фильмы о таких морях, плавать в которых — одно удовольствие. А чем же нас, северян, привлекло море? Ответ на этот вопрос я пытаюсь дать в предложенной вниманию читателей книге.

Та группа, о которой я рассказываю, сформировалась в секцию подводного спорта при МВТУ имени Баумана. Начинать было не просто, ведь в продаже аквалангов не было и в помине. А тем более приборов, обеспечивающих любительские легководолазные погружения. Приходилось все делать самим — обмозговать, проектировать, конструировать. Это мы умели — научились в вузе, труднее было с изготовлением оборудования, но смекалка и энтузиазм и здесь пришли на помощь.

Наша секция объединяла студентов, аспирантов, инженеров, рабочих и преподавателей. Мы учились нырять в бассейнах, общались с подобными же группами из других организаций и готовились к серьезным делам. Немало нам помогли Спортивный клуб и комитет ДОСААФ МВТУ, хотя это и тому, и другому добавляло немало забот и хлопот. И надо прямо сказать, что без упорства, без уверенности в перспективности нашего дела, без взаимной поддержки и выручки наша увлеченность подводным спортом могла бы сойти на нет.

Мы создавали необычную технику, для нас она была нова и конструктивна, и технологически: на вид прямо-таки космические дыхательные аппараты, облегченные гидрокостюмы, фото- и киноаппараты. Одновременно занимались компрессорными установками и навигационными приборами.

Летом 1959 года состоялась наша первая экспедиция, она была разведочной. Мы решили на Белом море проверить созданную технику, отработать методику, легководолазных погружений и наладить контакты с беломорскими гидробиологами. Многие видели в экспедиции лишь увлекательную поездку, но более дальновидные — дело, могущее принести пользу.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, насколько была важна эта первая экспедиция: именно тогда были установлены прочные контакты между нами, любителями-аквалангистами, и специалистами-гидробиологами. И еще: тот костяк спортсменов, который сформировался в экспедиции, не распался и по сей день.

Большинство из нас почти все свободное время отдавали подводному спорту. Это позволило мне и моим товарищам внимательно вглядеться в подводный мир, научиться чувствовать себя там как дома, проложить подводные тропы в Беринговом, Баренцевом, Белом, Черном, Охотском, Японском морях, на Каспии и в Иссык-Куле. Мы видели следы затонувших городов и останки бригантин, нам встречались занесенные илом амфоры и осколки другой древней посуды, и тут же мы любовались игрой в водной толще рыбьих стай, или реактивным полетом осьминога, проплывали сквозь заросли придонной растительности и настоящие джунгли из водорослей.

И во все экспедиции брал я с собою подводный фотоаппарат. В кадр попадали осьминоги и акулы, детали разрушенных землетрясением причалов и стабилизаторы оставшейся со времен войны торпеды, шпангоуты затопленного фрегата «Паллада» и конструкции подводной части первой в стране приливной электростанции — ПЭС.

Аквалангистам морская стихия дарит неповторимое чувство невесомости. Ластоногий человек-рыба как бы парит в морской толще, у него нет ощущения, что он вторгся в чуждую для себя среду. Он забывает, что товарищи только что с трудом натянули на него непослушный и тесный гидрокостюм, что на плечах и поясе укреплено несколько десятков килограммов груза — полезного и балластного. Он не обращает внимания даже на холод, который пробирается к пальцам рук и ног. Все внимание — на какой-нибудь, появляющийся в странном сине-зеленом освещении подводный утес, служащий пристанищем для множества обитателей — растений и животных. Это мир необычных красок и форм. Руки сами наводят на них объектив фотокамеры. Вспыхивает яркий свет лампы-вспышки. А глубже все темнее и темнее. Трудно уже различить цвета. Иной раз аквалангист наводит объектив на какую-нибудь бурую кочку. А запечатленная на пленке, она оказывается настоящим морским «цветком».

В большинстве случаев о результатах подводной съемки узнаешь только в фотолаборатории. Снимать под водой — это не совсем то (вернее, совсем не то!), что на суше. Не говоря уже о необходимости герметизировать самым тщательным образом всю аппаратуру и в таком виде ее настраивать и регулировать, вода — иная стихия, чем воздух, со своими законами оптики и другими физическими свойствами. Все это мы, аквалангисты, постигали не только в теории, но и на практике. Ну а что из этого получилось, пусть судит читатель по цветным фотографиям на вклейках этой книги.

Наш спортивный коллектив не ставил целью готовить специалистов для исследований моря, многих из нас интересовали сами погружения в воду, многие увлеклись созданием технического оснащения, но жизнь брала свое: зарождалась новая профессия — исследователь-аквалангист. Именно из среды спортсменов-аквалангистов вышли первые специалисты, совмещающие спортивную подготовку и профессиональные знания. Но исследователей-легководолазов — океанологов, гидробиологов, ученых других специальностей — остро не хватает и по сей день.

В последнее время интерес к подводному спорту у молодежи стал угасать. А жаль, ведь технические возможности у современных спортсменов намного выше, чем в свое время были у нас. А работа аквалангиста-исследователя не только захватывающе интересна, но и очень нужна. Все знают, что море кормит, дает сырье и энергию, но не все глубоко прочувствовали и уяснили, что оно нуждается в защите. Нам, аквалангистам, очень хорошо видны следы общения человека с морем. И многое заставляет насторожиться или даже вызывает горячий протест. Мы замечаем, как оскудели или совсем исчезли рыбьи хороводы там, где раньше морские ерши тыкались прямо в съемочные иллюминаторы подводных фотоаппаратов. Все чаще попадаются и безрадостные картины подводных свалок — возле портовых сооружений, прибрежных строек промышленных предприятий. Изучая море, аквалангисты первыми дают сигналы о том, что нужны охранительные меры.

Наши маршруты пролегли в самые отдаленные уголки страны, даже к тем морям, которые ранее считались совершенно недоступными для легководолазов из-за суровых условий. И в этом смысле мы стали первооткрывателями морских глубин многих северных районов. Хочется верить, что это оставило след в их изучении.

И с кормы корабля, и сквозь стекло легководолазной маски мы очень хорошо видели, что нет двух одинаковых морей. В глубинах каждого свой цвет и свет, свое неповторимое убранство.

Слово «романтика» для многих имеет какой-то неопределенный смысл, как тяга в неведомые дали к чему-то неизведанному. Для нас, аквалангистов, это слово связано с совершенно точным адресом. Собираясь в очередную экспедицию, заказываем билеты до владений грозного морского бога — Нептуна.



Глава 1. Беломорские встречи

Как мы начинали

Это море называют Белым, и, как все на свете, оно имеет свою историю. И история эта уходит в захватывающую дух даль времен.

Теперь трудно себе представить, что семьдесят миллионов лет назад в районе Европейского Севера, на Кольском полуострове и в Скандинавии, был тропический климат. Затем, после некоторого похолодания, он сменился на климат субтропиков. А потом наступило великое оледенение. Ледяной панцирь сковал и воды, и земли. И хотя тот Древний ледник давно отступил, здесь и в наши дни шесть месяцев в году свистят метели да трещит в приливной зоне береговой припай. Зимой Белое море кажется безжизненной ледяной пустыней, но в водных толщах накапливает силы жизнь — готовятся встретить солнце растения и животные.

Лед сходит только к лету, в конце мая; и вода, как зеркало, почти круглые сутки ловит солнечные лучи, но прогреваются лишь верхние слои. На поверхности температура воды доходит идо 18°С, но на глубинах она практически неизменна круглый год: 1-3° ниже нуля.

Интересно, что беломорская навага мечет икру при отрицательной температуре воды. Как развивается жизнь в таких условиях, остается загадкой. В каменистых прогалинах, заполненных илом, драги ученых вылавливают раковины ископаемого моллюска, и залегают эти древние останки там, где было доисторическое море.

За миллионы лет изменился тепловой баланс моря, менялся его животный и растительный мир, но и по сей день уживаются в нем арктические — холодолюбивые и бореальные — теплолюбивые животные. Рыбаки добывают рыб-североморок: треску, пикшу, семгу, навагу, иногда заходит в сети и теплолюбивая скумбрия, или сарган.

Белое море по характеру берегов можно разделить на семь районов: воронка, горло, бассейн и четыре залива. Воронка связывает горло с Баренцевым морем и с Мировым океаном. Такое разнообразие природных зон и богатая история делают акваторию моря огромной природной лабораторией. Не удивительно, что на северо-западе морского бассейна организованы биологические станции, создан заповедник. На одну из таких станций и лежал наш путь.

Поездом до станции Чупа, а потом машиной до поморского причала в вершине Чупинской губы мы добрались за сутки и ранним августовским утром собрались на причале. Ждали катер. Наконец заметили долгожданный МРБ — малый рыболовный бот, который доставил нас и все снаряжение для подводных погружений.

Навсегда осталось в памяти первое путешествие по Белому морю. Не сразу открылись его просторы. С борта катера, отошедшего от причала, мы видели лишь скалистые берега, розоватые от лучей утреннего солнца. Неяркие коричневые, желтые и зеленые тона этих северных берегов отражались в прибрежных водах. Гранитные уступы иногда отвесно уходили в воду, их зеркальное отображение создавало впечатление покоя и гармонии. Островки смешанного леса прятались между скал, сосны, цепляясь за трещины в каменных стенах, росли в самых труднодоступных местах. Эти деревья-одиночки с их изогнутыми и скрюченными стволами и сучьями свидетельствовали о непобедимой силе жизни: не один шторм и не одну пургу выдержали они. А возле них, под их защитой, стремились к солнцу кусты и травы.

Все это так не вязалось с тем, что ожидали мы встретить. Суровое Беломорье встречает так ласково? Все стояли у борта катера, испытывая ощущение, что это какой-то мираж. Вот-вот он исчезнет, и Белое море покажет свой суровый нрав. Но погода, к счастью, стояла хорошая.

...Катер движется на восток. Яркая голубая лента Чупинской губы, скованная гранитными берегами, постепенно расширяется. На горизонте появляется полоска открытого моря. По мере приближения к устью губы все чаще попадаются острова и островки. Это круглые, овальные или угловатые, причудливой формы скалистые горушки. На их вершинах сбежались в группки низкорослые сосенки и кустарники. Пологие берега некоторых островков показались нам удобными, чтобы организовать здесь базы для погружений.

Несколько дней ушло на проверку снаряжения, переговоры с учеными. Ведь места, где предстояло работать, определяли они, но и наши интересы, а главное — безопасность, не были забыты. Облюбовали прибрежные воды, где рассчитывали встретить изобилие водорослей, моллюсков и других обитателей моря. Для погружений с катера решили изготовить трап, а пока — освоиться с морем и провести разведку с берега.

Наши опасения насчет погоды оказались напрасными. Весь месяц море было спокойным, всего два раза шел дождь и ветер усиливался до штормового.

Наиболее отважные из нашей группы сразу же после приезда стали нырять в студеную воду без гидрокостюмов и аквалангов. Однако, проплыв 10-15 метров, они выскакивали на берег с посиневшими от холода губами.

В глубинах пяти морей

Снег, лед и холодная вода — не помеха для погружения в Белое море с аквалангом. Залог успеха — специальное снаряжение и энтузиазм спортсмена


Но вот и мое первое погружение... Неловко цепляясь ластами за камни и водоросли, вхожу в прозрачную воду. Волны приняли меня и сомкнулись над головой. Нырнув в глубину, я чувствую, что тело стало неуправляемым; воздух, оставшийся в гидрокостюме, выталкивает меня на поверхность. Все ощущения обострены, сознание ясно как никогда. Соображаю: «Перестарался, надел два комплекта теплого белья, между ними воздушная прослойка». Постепенно выпускаю воздух через шлем, оттянув его край, плотно прилегающий к лицу. Теплое бельё намокло, и я стал замерзать.

Барахтаясь у отвесной скалы, замечаю на ней причудливые узоры из белых и красных прожилок. Спускаюсь вниз, к первому уступу. Здесь холодно и как-то неуютно. Морские заросли напоминают сваленные за ненадобностью в кучу ржавые листы кровельного железа. Поднял один такой «лист» — мутное облачко сорвалось с поверхности, обнажив грудку черных раковин и морских звезд. Беру в руку заиленную бурую коряжку, она вдруг оживает и превращается в... неуклюжего морского бычка, который тотчас пускается наутек.

Знаю, что мое первое погружение находится под строгим контролем. От пояса на поверхность тянется капроновый фал. Мои товарищи бдительно следят за тем, чтобы все было в порядке. Я же все время непроизвольно цепляюсь за фал ластами, а в ответ мне отвечают подергиваниями. Кроме того, — меня все время беспокоит акваланг, который сваливается со спины на макушку, стоит только перевернуться вверх ногами.

Наконец всплываю. Но, расставаясь с подводным миром, прихватываю непослушными замерзшими руками морской «лопух». Береговой откос уходит вверх. Продвигаюсь вдоль него, попадаю как бы на другой этаж моря: из темно-зеленого ледяного сумрака выплываю в мир яркой синевы. Здесь холод уже не сводит судорогой пальцы рук. Еще выше — и вот уже видны брызги солнца на верхушках волн.

Пока всплываю, вижу, как уходят вниз ярко-зеленые, бурые и красные кустики водорослей, оранжевые и фиолетовые звезды, витые раковины моллюсков и другие, пока еще мало знакомые мне обитатели подводной части утеса. Хочется повнимательнее рассмотреть их, но фал неумолимо тянет вверх!

В глубинах пяти морей

Живописен пейзаж вблизи биостанции Зоологического института АН СССР


Довольно бесцеремонно меня вытащили на поверхность моря, а потом и на берег. Непослушными руками снимаю аппарат и грузовой пояс, который я вынужден был под водой поддерживать руками, чтобы не потерять. Начинаю отогреваться, усиленно дышу. У всех на лицах написано: ну как там? Все-таки первое погружение! Сотрудники станции, помогая снимать гидрокостюм, буквально засыпают вопросами. Среди любопытных и Феттах Бакирович Мухамедияров — опытный специалист-гидробиолог. Он сопровождал нас во всех последующих вылазках, помогая осваиваться в подводном мире и подсказывая, как распознавать морских обитателей. Один из первых работников биостанции, он стал горячим сторонником сотрудничества ученых с аквалангистами.

Но все это я оценил потом, а пока, освободившись от костюма, рассказываю об увиденном. Феттах Бакирович сказал, и что «лопух», добытый со дня моря, — ламинария, морская капуста. Влажно блестевшая на солнце водоросль здесь, на берегу, не очень походила на ее изображение в определителе. Почему же не узнал я морскую капусту в морской глубине? Потом уже я сообразил, что ведь художники никогда не видели ламинарию на дне моря.

Из объяснений Мухамедиярова мы узнали, что кустики, очень похожие на свежий салат, — ульва, жгуты и нити образует водоросль хорда, а красно-бурые растения — скорее всего анфельция, самая ценная из агароносов, богатых дубильными веществами. Мы уже знали, что вещества, получаемые из морских растений, используются в пищевой и медицинской промышленности, что водоросли нужны даже геологам и строителям. Да что говорить, даже мы, подводные фотографы, не обходимся без них: ведь для получения эмульсии кино- и фотопленок они незаменимы. Словом, море — это кладовая ценнейшей органики, как бы гигантский комбинат, вырабатывающий сырье, только нужно суметь его взять!

Давайте поснимаем

Впервые же дни выявились и недостатки нашего подводного снаряжения. Кое-что мы сумели исправить по ходу дела. Более существенные, органические изъяны можно было устранить только по возвращении домой. Оказалось, например, что воздух в гидрокостюме, в начале погружения вроде бы лишний, на глубине становится необходимым, ибо давление воды спрессовывает водолазное белье, прижимая его к телу вместе с резиновым костюмом. Значит, нужно поддувать костюмы под водой. Дело в том, что каждые новые метры глубины требуют дополнительной порции воздуха. Шлем наших доспехов оказался недостаточно герметичным для таких погружений: вода все время проникала в маску, и избавиться от нее можно было только продувкой. К тому же прорезиненный костюм на глубине терял эластичность, стягивал тело аквалангиста, что очень мешало движениям. Да и перчатки раздобыли кто какие смог, натягивали на руки и кожаные, и нитяные, лишь бы хоть немного спасали руки от ледяной воды. Но пока приходилось со всем этим мириться.

Изготовили трап. Начались погружения с катера. Подводный багаж увеличился, и теперь в воду входили парами. Брали с собой кино- и фотоаппаратуру, сетки для сбора биоматериала, специальные рамки для определения численности морских обитателей на контрольном участке дна.

Нелегко это — научиться наблюдать в глубине. Но мы уже приноровились отыскивать в морских зарослях притаившихся там обитателей. Вот в видоискателе интересный кадр. Поворачиваю голову — один глаз совсем заливает, но второй «в работе». В таком положении нажимаю на рычаг спуска.

Вот таким образом приходилось заниматься подводным фотографированием. Рамочные видоискатели на наших фотобоксах, как оказалось, не гарантировали от ошибок при съемке. Обработав впоследствии пленку, я обнаружил, что многое снято нечетко, а зачастую объект и вовсе «уплывал» из кадра.

В подводном мире вообще очень многое отвлекает от съемки, да и сам аквалангист нередко игрушка стихии: то ноги течение отнесет в сторону и объект исчезнет из пределов визирования, то не рассчитаешь расстояния. К тому же из-за оптических свойств воды любой подводный предмет, на который смотришь через плоское стекло, кажется увеличенным. Отсюда и частые ошибки при подводной съемке, когда работаешь с рамочным видоискателем.

В глубинах пяти морей

Аквалангист обнаружил на дне Белого моря мидиевую банку — место естественного обитания моллюсков


И все же первые наши попытки использовать фото- и киноаппаратуру при погружениях в Белое море можно считать удачными. Правда, хороших подводных кадров набралось немного, но главное — они были! Мы старались снимать при каждом удобном случае, тем более что задания у нас были самые разнообразные. Особенно часто обследовали поселения мидий — мидиевые банки или, притаившись у сетей, наблюдали, как ведут себя рыбы в ловушке и около нее. Все это интересовало ученых, и они всячески призывали нас фотопленки не жалеть.

...Готовишься к очередному погружению. В руках фотобокс со вспышкой. Если входишь в воду с берега, рефлекторы ламп, как назло, запутываются в бахроме фукусов. Так они и сопровождают тебя в качестве экзотического морского украшения — ленточки прибрежных водорослей. На глубине фукусы благодаря воздушным вздутиям — изобретенным природой понтонам отцепляются и медленно всплывают. А ты уже в зарослях ламинарий, ульвы, хорд и багрянок. Плывешь над водорослевым лесом и ищешь кадр поинтересней. Вот в полумраке проступило светлое пятно. Постепенно проявляясь, оно принимает очертания каменной глыбы, заброшенной сюда силами стихии. На камне целые поселения мельчайших водорослей, губок, актиний и мшанок. Если актиний несколько, то они до странности похожи на манекенщиц, демонстрирующих костюмы различной окраски: вот кремового, пепельного цвета, следующая оранжевая или прозрачно-белая. У самого основания камня примостилась друза — семейка мидий. Створки черных с разводами раковин приоткрыты — это мидии процеживают сквозь полости воду. Из «водного супа» отцедят и усвоят все съедобное. Щели — это воротца, открытые мидиями во внешний мир, сквозь них видны розовые края мантии и колышущиеся реснички, которыми моллюски загоняют воду внутрь. Если резко пошевелить рукой, створки захлопнутся: получен сигнал об опасности.

Рядом, приглядевшись, найдешь и злейших врагов моллюсков — морских звезд. Прильнув к раковине или обняв ее лучами, звезда проникает внутрь нее. Делает это она довольно оригинально: вводит между створками домика моллюска свой желудок. Удивительный это орган — прозрачный и очень эластичный мешок, желудок-агрессор. С моллюсками хищницы расправляются силой: раскрывают их створки с помощью множества ножек-присосок. Опытным путем установлено, что усилие, создаваемое звездами с лучами до 20 сантиметров, достигает 4-5 килограммов. В конце концов, звезда побеждает, и на месте ее трапезы остается лишь блестящая перламутром пустая раковина.

Плавая над мидиевыми банками, мы определяли характерное для данных мест соотношение сил, то есть численность мидий и звезд на контрольной площадке. Мы погружались попарно: один из аквалангистов накладывал мерную рамку на выбранный участок и собирал все живое, попавшее в ее границы, а второй отправлял собранное наверх; если рядом был фотограф, то проводилась и съемка.

Схватка

Для зарядки аквалангов катер ходил два раза в неделю на соседний с биостанцией остров Средний, так как двигатель расположенной близко к нам электростанции на мысе Картеш оказался для этого слишком маломощным. На Среднем же работал лесозавод, следовательно, проблем с электроэнергией не было.

Однажды мы добрались до острова ранним утром, быстро закачали воздух в аппараты, но обстоятельства сложились так, что пришлось задержаться здесь до полудня. Чтобы не терять времени даром, решили понырять вблизи Среднего.

Местные рыбаки рассказали, что у старого причала пропасть зубатки, которая хорошо ловится на донки, оснащенные массивными коваными крючками-тройниками. Наживкой служили раздробленные раковины мидий. Грех было не воспользоваться такой информацией. И в скором времени мы уже обследовали скалу у причала, отвесно уходившую в воду на 35-40 метров. У основания скалы начиналось пологое дно. Это место и облюбовали зубатки.

Конечно же, мы не пропустили мимо ушей предупреждение о том, что соваться к этой «милой рыбке» с голыми руками опасно. Свирепая хищница свои усаженные острыми зубами челюсти пускает в ход сразу же, как только почувствует какую-либо угрозу. Мы узнали, например, что, попав из сетей в лодку, она конвульсивно сжимает и разжимает пасть. И тогда держись подальше! Не спасет и резина сапога, словом, настоящий капкан, а не пасть! Зная характер зубаток, рыбаки берут с собой в лодки деревянные колотушки только ими и можно усмирить свирепых рыбин.

Когда мы погружались, предвкушая встречу с зубаткой, я положился на свой фотоаппарат — увесистый металлический бокс, а Саша Гневко прихватил метровую острогу. Для быстроты погружения мы запаслись массивными камнями.

Отвесная скала круто уходила вниз, граница приливной зоны четко выделялась на ней бахромой фукусов. Глубже начали попадаться ленты ламинарий и кустики бурых водорослей. Северный склон представлял собой унылый темно-бурый гранит. Утес был слабо освещен и, вероятно, плохо прогревался лучами солнца. На глубине 10-15 метров появился первый уступ — карниз в несколько метров шириной. На его площадке мы заметили скопление звезд и светлый нарост, по форме напоминающий оленьи рожки, мягкие, упругие и бархатистые на ощупь. Судя по описаниям ученых, это была одна из разновидностей губок, огромное разнообразие которых встречается на дне морей и океанов да и в пресных озерах.



В глубинах пяти морей

Губки самых разнообразных форм «позировали» мне на беломорском дне


Чем глубже, тем вода холоднее, но с глубиной растений и животных на малых и больших уступах скалы становились не меньше, а больше. Попадались губки самых разнообразных форм; то растопыренная пятерня, торчащая из каменной щели, то диковинный гриб на тонкой ножке. У губок все тело пронизано множеством каналов, через которые они, как живые фильтры, процеживают воду. Входные отверстия каналов, похожие на темные кружки или овалы, ясно различались на причудливых наростах. Я попытался оторвать одну из губок от скалы, но, к моему удивлению, мягкая и податливая на ощупь, она держалась весьма прочно.

Как мы узнали позднее, высушенные губки Белого моря весьма хрупки и непрочны, так как скелет их состоит из известковых и кремнеземных игл. Иглы эти, хотя и сохраняют первоначальную форму животного, рассыпаются в прах даже от легкого прикосновения. У так называемых роговых губок скелет состоит из достаточно прочных спонгиновых нитей, поэтому губка хорошо поддается обработке. Такие губки водятся, например, в Средиземном море и издавна служат объектом промысла.

В глубинах пяти морей

Беломорские губки


Наконец мы миновали уступы, щели и выемки каменной стены и увидели площадку, образующую с ней прямой угол. В месте стыка стены и дна темнели провалы, очень похожие на норы. Дно было покрыто илом, но на каменистых россыпях темнели многочисленные поселения мидий. У одной из нор виднелась груда разбитых и исковерканных раковин. Осколки их поблескивали яркими пятнами, они, казалось, светились в зеленоватом сумраке, отражая те немногие лучи, которые достигали дна. Мы поняли, что достигли предельной для аквалангистов глубины и долго здесь находиться небезопасно. Однако, обменявшись сигналами, все-таки решили проплыть еще немного вдоль стыка стены и дна.

Подплывая к одной из расщелин, Саша ткнул в нее гарпуном. В тот же миг из темноты вылетел какой-то мутно-серый клубок, и огромная зубатка с треугольной головой, принятой мною вначале за камень, повисла на древке гарпуна, вцепившись зубами в алюминиевый стержень. На поверхности металла от ее зубов остались глубокие борозды. Рыба, извиваясь и крутясь вокруг стержня, все ближе подбиралась к руке моего спутника. Впоследствии я очень жалел, что не заснял эту сцену. Но в тот момент я просто забыл, что в руках у меня фотоаппарат, а не орудие защиты. Размахивая фотобоксом со вспышкой, кинулся на выручку, стараясь стукнуть зубатку по голове, но мешало сопротивление воды. В конце концов, мне все-таки удалось зацепить рыбину рефлектором.

Сначала зубатка, увлеченная борьбой с металлической острогой, не обращала внимания на наносимые ей удары, но вот она сменила объект нападения и повисла на рефлекторе. Теперь она терзала гладкую и блестящую поверхность нержавеющей стали. Сражаясь с метровой рыбиной фотобоксом, я чувствовал могучую ее силу. Наконец с немалым трудом зубатку удалось прижать к каменистому дну. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Саша успел вонзить трезубец ей в бок. Но рыба, несмотря на это, не выпускала край рефлектора и мертвой хваткой держала его. Так мы и всплыли на поверхность втроем.

Тут рыба выпустила рефлектор и, разевая страшную пасть, принялась хватать нас за руки. Спотыкаясь и скользя ластами на камнях, расшибая колени и локти, вылезли мы кое-как на берег. Оказалось, что от места погружения находимся метров за сто. Выбрались на пологую прибрежную площадку. Положив на ближние валуны фототехнику и успокоив рыбу, повалились на поросший мхом и ягодником берег.

Так состоялось знакомство с зубаткой в ее владениях. Подошедшие товарищи восхищенно рассматривали свирепую хищницу, предвкушая отличный ужин. Мы же, припоминая все подробности схватки, еще раз подивились отваге и стремительности зубатки, оборонявшей себя и свой дом. Как раз к этому времени зубатки откладывают в подводные норы или расщелины икру. Вероятно, рыба приняла нас за тюленей и защищала от нас свою кладку. Мясо десятикилограммовой рыбины оказалось очень вкусным, а похвала друзей за прекрасный ужин щедро вознаградила нас за перенесенные треволнения.

Кто хитрее!

Основные задачи Беломорской биологической станции сводились к разработке путей увеличения биопродукции и правильных методов промысла. А для этого необходимо было знать как можно больше о поведения рыбы возле ставных неводов и внутри них. Поэтому нам поручили наблюдения за орудиями лова. За те 25-30 минут, которые мы проводили, затаившись, у сетей, удавалось наблюдать немало ярких и увлекательных картин. Мы как бы подглядывали в приоткрытую волшебную дверь, за которой природа скрывала свои тайны. Для нас увиденное было поистине откровением, а для ученых-ихтиологов — порой лишь подтверждением давно известного. И все-таки многими наблюдениями мы могли гордиться, так как они заставили внести коррективы в научные гипотезы.

Ставные неводы располагают так, чтобы направить рыбу, идущую вдоль берега, в мешок-ловушку. Погружаясь в воду, надо было вначале проделать путь, которым, по расчетам, должны следовать рыбы. Войдя с пологого бережка в воду, мы плыли метров тридцать-сорок вдоль веревочной ограды, натянутой на кольях. Ставные неводы предназначались для сельди, поэтому и ячеи поперечной преграды были довольно мелкими, а само ограждение хорошо просматривалось под водой; его плетут из ярких веревок, чтобы, увидев преграду, стаи рыб поворачивали, пытаясь обойти ее. Таким же путем плыли и мы. Ограждение заканчивалось поперечиной, оба конца которой спиралью закручивались внутрь. Вот и получалась ловушка для рыбы. Идея заключалась в том, что она, повернув внутрь спирали, должна оказаться в тупике. Из него было два выхода: либо повернуть назад, что могли сообразить лишь мы, аквалангисты, либо нырнуть в конусообразное отверстие ловушки — что и делала рыба. Пройдя сквозь горловину веревочной воронки, рыбья стая оказывалась в огромном нитяном мешке, растянутом под водой и насаженном на деревянные обручи. В конце мешка-ловушки был замок — стянутый петлей «воротник», прижатый грузом ко дну. Груз и часть мешка с уловом перекочевывали в рыбачью шаланду, «воротник» распускался, и улов оказывался в лодке. Вот приблизительно нехитрая в общем-то схема лова рыбы с помощью ставного невода.

Наш приезд на Белое море совпал с запретом на весенний лов сельди. Такая мера была необходима для восстановления численности этой рыбы, которая значительно поубавилась в последние годы. Запрет лова можно было считать логическим выводом из рекомендаций ученых Беломорской биостанции. Только одна бригада рыбаков под руководством ихтиологов в научных целях работала у мыса Левин Наволок. Здесь мы и погружались в глубину для наблюдений. Мы не заплывали в мешок-ловушку, а располагались двумя пикетами: один снаружи — у мешка, другой — у веревочной ограды. Учитывая направление течений во время прилива или отлива, мы ложились на дно и наблюдали. Вот небольшая треска ткнулась в сеть, но не повернула в сторону, а, как бы пересчитав ячеи мордой, опустилась вниз, нашла лазейку и... была такова. Стайка сельди приблизилась к сети, отскочила, будто ее ударило электрическим током, и повернула обратно в море.

Наблюдаем, пока хватает воздуха. Мерзнем, но не уходим — сценки морской жизни поразительно интересны. Во время моего дежурства только одна довольно крупная треска заскочила в ловушку. Она, не останавливаясь, как по нотам, прошла все повороты и, наконец, миновав последний, проскочила в горло огромной верши. В ловушке хищница заметалась, но выхода не нашла и опустилась на дно веревочного мешка, пытаясь укрыться в густых зарослях водорослей.

В ловушке к тому времени собралось много рыб, но они, словно зная о нависшей над ними угрозе, мирно соседствовали друг с другом. Лишь один бычок-керчак, находившийся вне ловушки и, видимо, чувствовавший себя в безопасности, нарушил извечную солидарность живых существ перед лицом общей беды. Всплыв откуда-то со дна и уже привыкнув к нашему присутствию, он напал на сельдь, наполовину выступавшую из ячеи. Добыча оказалась явно не по силам разбойнику. Обе рыбы повисли на сети, беспомощно трепыхаясь.

Таким образом, мы ясно видели что далеко не все одиночные рыбы, как и не все стаи, попадаются в хитрую ловушку, предусмотренную конструкцией ставных неводов. Поэтому ставить сети нужно очень умело и тщательно. Конечно, наблюдений было слишком мало, чтобы можно было дать исчерпывающие рекомендации относительно методики и конструктивных особенностей орудий лова. Но было бесспорным одно: начало таким работам положено, и это не могло не радовать.

До встречи, мыс Картеш!

Перед отъездом состоялось наше последнее, прощальное погружение у отдаленного острова, с которого хорошо была видна впечатляющая панорама открытого моря. На северной оконечности острова морской прибой разбивался о каменный берег; высокая волна плавно накатывалась на отполированный до блеска гранит скал и, взлетая вверх, превращалась в белую пену и брызги. Здесь стоял постоянный гул, задувал резкий ветер. И мы не рискнули начать погружение у неспокойного берега, а выбрали песчаный пляж, защищенный от ветра стеной соснового бора. Всего несколько сотен метров отделяли эту площадку от голых скал, но как различались северный и южный берега острова! На одном в сердце поселялась какая-то неясная тревога, на другом все чувствовали себя, словно у ласкового и гостеприимного хозяина.

Готовы фотобоксы, подводные ружья, гидрокостюмы. Можно отправляться в глубину. Плывем в незнакомых местах, рядом напарник. Все здесь ново, все интересно, поглядываю по сторонам, порой забывая о том, что в руках фотоаппарат. Вот в кустах мелькнула серебристая рыбина. Это метровая треска спешит скрыться от аквалангиста, приняв его за тюленя. Еле успеваешь нацелить на нее фотоаппарат. Еще диковина: изящно проплыв над кустом ламинарии, плоская камбала опустилась на камень. Берем курс на нее, но она тут же исчезает из глаз, используя защитную окраску. Однако приметили место. Вроде бы камень как камень. На нем ясно видны светлые прожилки по темному фону. Пальцы рук закоченели, но теперь-то уж аппарат наготове — успеваем щелкнуть раз-другой. А камбала будто приросла к каменному ложу. Приходится побеспокоить затаившуюся беглянку, чтобы окончательно убедиться, что она здесь, перед нами, и что снимали не просто кусок дна. В аппарате цветная пленка — уж ее-то рыбехе не обмануть!

В глубинах пяти морей

На живописно отвесном утесе поселились живописной клумбой актинии


Плывем дальше вдоль берега, то поднимаясь немного вверх, то погружаясь на доступную нам глубину. Обнаруживаем отвесную каменную стену; на глубине десяти-двенадцати метров стена уходит под берег, образуя подобие ниши. Заплываем в нее. Черный камень выступающего козырька весь в пестрых пятнах: это актинии облюбовали укромное местечко, Их тут множество. Некоторые распустили лепестки-щупальца и, по всей видимости, поджидают добычу. А вот непонятные на первый взгляд зеленоватые наросты на каменном ложе — это спрятавшиеся актинии. Чтобы узнать, каким образом эти морские животные меняют форму, ставим небольшой опыт: чуть шевелим пальцем одну из красоток. Ножка ее начинает медленно раздуваться, а щупальца — неторопливо сворачиваться; потом она съеживается, все быстрее и быстрее, и, в конце концов, принимает облик неприметных соседок. Наш опыт удался: у актинии сработала реакция на заглатывание пищи, и теперь лишь через некоторое время эта хищница вновь распустит свой привлекательный венчик-цветок.

В глубинах пяти морей

Если дотронуться до актинии, она начинает заворачивать щупальца внутрь себя и превращается в малоприметную кочку


Нельзя было не залюбоваться этими животными. Их колония в каменной нише напоминала ковер, сотканный из кремовых, желтых, розовых и белых нитей. И если своеобразный ландшафт Беломорья — его берега — запечатлевается в памяти перелесками или одиночными кряжистыми сосенками на скалах, то глубины моря — каменной стеной, покрытой яркими и пышными «морскими цветами» — актиниями.

Мы знали, что они представляют собой неподвижных животных, размножающихся как почкованием, так и яйцеклетками. Рядом с крупными взрослыми актиниями виднелись маленькие «грибочки», растущие из края их ножек.

Считается, что актинии, обжигая особыми стрекательными клетками мелких животных и рыб, захватывают их щупальцами и поедают. Однако сколько мы ни прикасались рукой без перчатки к их «лепесткам», это не вызывало никаких болезненных или даже неприятных ощущений. Видимо, кожа на руках просто сильно огрубела от работы в холодной воде. Как же иначе объяснить, что актинии не остаются без добычи? Зазевайся жертва — и ей несдобровать! Но все же в этом надо бы воочию убедиться. Поэтому я наблюдаю одинокую актинию. Вот она как бы прилепила к себе небольшую рыбку.

В глубинах пяти морей

«Спрятавшиеся» актинии


Сфотографировав ее и проследив всю сцену охоты, убеждаюсь — рыбка поймана классически, точно «по теории». Сначала жертва застряла в щупальцах. Потом ножка актинии сокращается, а щупальца обвиваются вокруг рыбки. Наконец актиния свертывается в комок так, что снаружи торчит только рыбий хвост.

Ищем еще интересные объекты для фотографирования. Мой напарник — Марк Толчинский, с которым мы не раз путешествовали на подводных тропах, — ныряет к подножию скалы. Наблюдая за ним, вижу: сигналит мне рукой. Оказывается, у основания утеса он нашел маленький пушистый комочек. Это голотурия. Голотурии, как и морские ежи и звезды, относятся к типу иглокожих. Форма тела этих животных очень оригинальна и напоминает огурец. Отсюда и название — по-латыни «голотурия» и означает «огурец». Однако видов этих животных великое множество. Та голотурия, которую нашел Марк, больше походит на крупного слизня со множеством трубчатых ножек-присосок на спинке. С их помощью голотурия передвигается по дну. Размер ее тела не очень велик — сантиметров семь-восемь в длину и три-четыре в ширину. Брюшко ее голое, без бахромы, способно прикрепляться к подводным предметам.

Забавное это животное, я несколько раз сфотографировал его, осветив яркой вспышкой. Но для меня этот темный комочек был одним из обыкновенных обитателей моря. Марк же рассматривал голотурию очень долго. Из литературы он знал, что есть виды голотурий, способных к самокалечению: при сильном раздражении они выбрасывают свои внутренние органы наружу. Впрочем, они быстро восстанавливаются — регенерируются. И Марк тревожил голотурию, имитируя нападение хищника. Но темный комок, покрытый иглами, не изъявил желания расставаться со своим желудком. Впоследствии оказалось, что найденный нами экземпляр морского огурца — неизвестная ранее на Белом море разновидность.

Незаметно подошел к концу наш первый визит в Беломорье. Уезжая домой, прощаемся с морем, с людьми, так тепло встретившими нас на мысе Картеш. Впечатления от путешествий в подводном мире переполняют нас. Но мы увозим и опыт погружений. А о том, что они были не напрасны, — свидетельствует приглашение на Беломорскую, биостанцию следующей весной.

Над нами — лед

Но очутились мы на Европейском Севере еще зимой. Путь от станции Чупа до биостанции на этот раз проделываем на деревенских розвальнях. Дорога пролегает по льду берегового припая, меж торосов и трещин. Только и гляди по сторонам, дивясь причудливым ледяным наростам. Большинство чем-то напоминает цветы. Иные в рост человека, похожи на тюльпаны, розы. Эти сказочные букеты — результат «творчества» прилива и мороза, которые и создают свои ледяные композиции с помощью огромных валунов, сброшенных ледником в море. Происходит это так: округлый «камешек» в приливной зоне дважды в сутки показывает белому свету свою макушку. Если мешает ледяное поле, то валун образовывает в льдине отдушину. Спрячется камень в прилив под ледяное покрывало, а наверху остается несколько ледяных лепестков — обломков тонкого льда, покрывавшего отдушину. Снова затягивается пробоина ледяной пленкой, и в очередной отлив все повторяется. Так и трудятся неустанно мороз, камень и вода, сооружая на белоснежной глади льда разнообразные «скульптуры».

Налюбовавшись ими, трогаем сани дальше. Но вот лошади останавливаются у опасной трещины, мы дружно помогаем перетащить сани. Пока добрались до биостанции, такую операцию приходилось проделывать не раз.

Но вот, наконец, и знакомые лица сотрудников, зимующих здесь. Они помогают разгружать экспедиционное имущество. А его набралось немало. Учтя предшествующий опыт, мы привезли больше аквалангов улучшенной конструкции, гидрокостюмы, переделанный компрессор. Вместо не оправдавшего себя электродвигателя захватили бензиновый движок — чтобы можно было заряжать воздушные баллоны прямо на месте погружения. А вот отряд аквалангистов уменьшился: вместо пятнадцати человек приехало шестеро.

И это было сделано не без умысла — в надежде, что уменьшенной по составу группе удастся лучше организовать работу, более четко и разумно распределить обязанности. Последнее было особенно важно, так как нам предстояло работать под ледяными полями. Погружения под лед вообще требуют исключительно четких действий, надежной страховки и безупречной подгонки всего снаряжения. Случись что — аквалангист окажется в очень тяжелом положении. Ведь пода льдом не меньшая степень риска, чем, скажем, во время прыжка с парашютом. Поэтому каждый из нас имел индивидуальный акваланг, собственный гидрокостюм. Аквалангисты готовили все снаряжение сами, так же как парашютисты.

В чем заключалась наша работа? Сельдь подходит к нерестилищам под прикрытием ледяной брони, и для наблюдений за ней необходимо прорубать окна во льду или отыскивать надежные разводья. Основные нерестилища находятся на прибрежных участках с песчаным дном и богатой подводной растительностью. Глубина здесь невелика — всего пять-восемь метров.

Беломорская сельдь обычно мечет икру на морскую траву — зостеру, — распространенную близ биостанции. Трава эта, в отличие от водорослей, которые усваивают питательные вещества всей своей поверхностью, питается через корни. Она имеет листья и даже цветет. Прошлым летом мы уже познакомились с зостерой. Ее заросли, похожие на осоку, показались тогда, мягко говоря, не очень живописными. Но вот для сельди они выглядят, видимо, совсем по-другому.

На западном побережье Белого моря сконцентрированы значительные запасы донных растений — и зостеры, и фукусов, и анфельции, и ламинарий. Иногда мы забирались прямо-таки в девственные «морские джунгли» и наблюдали жизнь их обитателей в естественных условиях.

В глубинах пяти морей

Перед погружением под лед надо тщательно проверить снаряжение, любая неисправность оборудования или небрежно подогнанное снаряжение могут обернуться бедой


Первое погружение всегда особенно волнует. Все продумано до мелочей. Прорублена квадратная майна, один край ее укреплен доской, хотя лед еще массивен и прочен. Аквалангист исчезает в зеленовато-голубом окне. Прочный капроновый фал крепко привязан к груди водолаза, змейкой тянется из окна. Над страховкой думали особенно долго. Фал — в руках у страхующего, свободный его конец для надежности привязан к стоящему вблизи компрессору. Внимание страхующего приковано к фалу. По нему опытный подводник, как по книге, может определить все действия товарища под водой.

Надо ли говорить, насколько ответственна роль страхующего. Если знаешь, что на этом месте надежный человек, то чувствуешь себя под водой легко и уверенно, забираешься в водную толщу все глубже и глубже. Плавать в подводных зарослях — все равно что бродить по незнакомому лесу. Крутишься туда-сюда, а ведь видимость зачастую ограничена до предела, и если нет за спиной капронового фала, трудно ориентироваться, понять, куда плыть, возвращаясь. Летом проще — потеряв ориентировку, можно всплыть на поверхность и определиться. А зимой? Зимой единственная путеуказующая нить — фал. Только он выведет к майне. Иначе — конец. Поэтому шнур мы берем самый надежный — альпинистский, а страхующих готовим не менее тщательно, чем водолазов.

Пока аквалангист плавает, фал может зацепиться за камень. Поэтому мы выработали правило: тщательно следить за тем, чтобы страховочный конец был всегда натянут, не давать ему свободно болтаться в воде. Каждый водолаз вооружен ножом. В крайнем случае, зацепившийся фал можно обрезать и вновь соединить концы.

Погружаясь в прорубь, сквозь легкую рябь бросаешь взгляд на голубой квадрат. Там солнце, лица друзей — все это зыбко колеблется, многократно преломляясь в лучах света. Висишь на фале и думаешь: куда это тебя несет? Просишь потравить конец, наматываешь его на перчатку — и... забывая все сомнения, устремляешься к зарослям на дне.

Зима на исходе. Весной вода, оказывается, гораздо прозрачнее. Впрочем, это и неудивительно. Планктон еще не развился, и видимость лучше. Лед поглощает много света. Но даже и ровный, рассеянный свет, который он пропускает, вполне достаточен для того, чтобы обследовать нерестилище.

Предпринимаешь круговой поиск. Плывешь над травой, время от времени проверяя, надежна ли страховка. Вот впереди как бы стена из взвешенных в воде частиц. Это луч солнца прорвался сквозь трещину во льду. И вот тут особенно ясно осознаешь, что рассеянный свет для нас, аквалангистов, гораздо предпочтительнее, чем прямые лучи солнца.

За волшебным солнечным занавесом вдруг обнаруживаю стайку сельди, что крутится над зостерой. Значит, повезло. Готовлюсь увидеть самое интересное — сокровенное таинство природы. Рыбы скользят над самой травой, постепенно сбиваясь в плотные кучки. Каждая из них становится все теснее, кружась над облюбованным местом подводного луга. В воде в это время висит мутное облачко из икры, молок и рыбьей чешуи. Стайки уходят, распадаются, вновь возвращаются. Те ли это рыбы или уже другие? Не разобрать, на меня они не обращают никакого внимания: все во власти любовного танца. Зрелище это вознаграждает нас, аквалангистов, за долготерпение, за все неудобства и тревоги. Наблюдать его не устаешь. Однажды в стайку нерестящейся сельди ворвалась крупная треска. Разинув пасть, она металась в центре стаи. Нам было вменено в обязанность добывать всех хищников, охочих до сельди и ее икры. Треску загарпунили и выволокли на лед. В желудке хищницы мы обнаружили двадцать сельдей, заглоченных за какую-то минуту. Выходит, не поторопись аквалангист — успела бы треска набить брюхо поплотнее. В момент подхода к нерестилищу рыбы не обращали внимания даже на свирепых хищников, самоотверженно стремясь к одной цели — выметать икру.

Совсем другое дело — отнерестившаяся сельдь. Она приобретает стайную осторожность. И теперь уже треске, что охотилась у выхода с нерестилища, приходится гоняться за рыбками, которые отчаянно удирают от нее плотной стаей.

Мы тщательно обследовали нерестилище близ мыса Левин Наволоко, уточнили и нанесли на карту его границы. Наследующий год их нужно будет вновь определить, и тогда станет ясно, больше пришло сельди или меньше.

Раньше ученые вынуждены были довольствоваться определением границ нерестилищ уже после того, как сходил лед. Делалось это при помощи крючковой драги — довольно примитивного орудия, изготовленного из проволоки в форме буквы «М». Драгу забрасывали со шлюпки, и если проволока цепляла траву с икрой, это говорило о том, что данный участок находится в пределах нерестилища. Способ весьма трудоемкий и неточный. Дело в том, что приходилось делать не один десяток параллельных рейсов — разрезов и при этом ориентироваться по береговым опознавательным знакам. Ну а волны и ветер стремятся снести шлюпку с нужного курса. Да и где гарантия, что драга захватит именно те растения, на которых икра?

Границы нерестилища, определенные нами подо льдом, были уточнены после того, как площадка освободилась ото льда. Надо сказать, что пробы на количество икры, взятые подо льдом, превысили даже самые оптимистические ожидания. Интенсивность икрометания оказалась в сотни и тысячи раз выше, чем при определении ее с помощью драги. Почему такие расхождения? Ну, во-первых, подводные исследования, разумеется, более точны. А во-вторых, ведь мы определяли этот показатель в момент нереста, а раньше приходилось это делать намного позднее — после схода льда. И за это время в полной мере проявлялись гастрономические вкусы довольно многочисленной группы морских обитателей, которые не прочь полакомиться икрой. Это крабы, бычки, камбала, треска да и самцы сельди.

Обследуя нерестилища, мы добывали различные морские растения в районе, облюбованном сельдью. И икру находили обычно только на зостере. У этой травы строение листьев таково, что оседающие икринки цепляются за ворсинки на тонких, плоских, как у осоки, листьях, после чего за осевшие икринки цепляются все новые и новые, пока на листе не повиснет целая гроздь прозрачных, размером с булавочную головку, янтарных шариков.

Попадалась сельдяная икра и на фукусах. Однако здесь икринки прилипали только к краям, водорослей, вероятно потому, что «листья» пузырчатки в этих местах лохматились. Ихтиологи предрекли гибель большинству икринок на фукусах, так как в отлив основная масса этих растений бессильно повисает на обсыхающих камнях.

День шел за днем, Весенний лед начал крошиться под тяжеловесным снаряжением. Поэтому компрессорную установку и все остальное пришлось разместить на береговых припайных льдинах. Ластоногие исследователи царства Нептуна, скользя по наледи, медленно продвигались к краю чернеющей воды. Погружались теперь без страховочного фала. Кругом появились разводья и трещины, и вынырнуть на поверхность не представляло труда.

...Двинешься вперед по лужам, а ласты, как лыжи, оставляют борозды на протаявшем льду. Маска запотевает, и хочется, чтобы скорее треснуло под тобой рыхлое ледяное поле. Наконец чувствуешь, как мягко оседает льдина, и со всеми легководолазными атрибутами проваливаешься в морскую пучину. Вместе с тобой под воду устремляются крошево из мелких льдинок, воздушные пузыри и порции пресной воды с поверхности льда. Льдинки и пузыри всплывают вверх, а бесцветная пресная вода, подобно легкому мареву, еще долго держится у поверхности, не перемешиваясь с голубой морской водой.

В морских угодьях кипит жизнь: туда и сюда шныряют сельди, появляется из ила невидимка-камбала, неспешно, важно проплывают пестрые, как петухи, бычки-керчаки в брачном наряде. Все они, отъевшись на нерестилище, начинают заботиться о своем потомстве. Самка бычка оставляет караулить отложенную икру своего единственного друга. Ведь она откладывает намного меньше икринок, чем, например, расторопная сельдь. А без такой бдительной охраны будущее потомство вполне может слопать свой же брат-бычок.

Как-то на дне возле нерестилища нашли мы старую выброшенную сеть. Ячеистая стенка сети шла от берега вглубь залива и казалась какой-то замшелой. Тщательно рассмотрев ее, мы обнаружили, что ячейки сплошь покрыты сельдяной икрой. Отрезаем кусок сети и передаем Мухамедиярову на экспертизу. Он поначалу очень удивился находке, но, поразмыслив, пришел к выводу, что необходимо понаблюдать за развитием икринок на сети и на кустах зостеры. А это уже определенный эксперимент: если окажется, что выход мальков из икринок, держащихся на сети, достаточно велик, это откроет перспективы для создания искусственных нерестилищ. Таких работ в море еще не проводили, поэтому первый опыт, поставленный, по сути, по воле случая, очень заинтересовал ученого. И он уверен — нужно доводить это дело до конца. Эта проблема давно уже назрела. Сотрудники Беломорской биостанции искали способы помочь воспроизводству поголовья сельди. Исследования показали, что зостера — колыбель сельдяного потомства — по каким-то пока не разгаданным причинам переживала период упадка. Периодически эта морская трава просто-напросто исчезала с подводных лугов Белого моря, но через пять-шесть лет ее заросли вновь восстанавливались.

Сеть оказалась вполне подходящей опорой для икринок сельди. Они могли надежно закрепиться на ворсинках нитей. Теперь необходимо было выяснить, как пойдет процесс развития жизнеспособной личинки на искусственной опоре. Сеть — не трава, и кислорода она выделять не может. Значит, встает задача: проследить за ростом и развитием сельдяного потомства на ячейках сети и на траве, а затем сравнить эти два процесса. Следовало определить, хватит ли в первом случае кислорода для развития икры, того кислорода, что растворен в воде, занесен туда из атмосферы или выделен плавающими и близрастущими водорослями.

Кусок сети с икринками, добытый нами со дна, пошел в дело. Его поместили в условия, близкие к естественным. Но все же это были лабораторные условия. Сотрудники биостанции сожалели, что отряд аквалангистов не может задержаться дольше. Что делать, наше время, запланированное на первый этап работ, заканчивалось. Следовательно, завершались и подводные наблюдения за нерестилищем.

Итак, наше сотрудничество с работниками Беломорской биостанции привело к незапланированному, так сказать, открытию. И, как впоследствии оказалось, оно сыграло определенную роль в решении изучаемой работниками станции проблемы. Но в первое время никто об этом, разумеется, не подозревал. Зато сразу стало ясно, что теперь уже любые научные работы, связанные с морем, не могут обходиться без подводных исследований.

Как известно, в наши дни для таких целей применяется широкий набор самых совершенных технических средств, насыщенных автоматикой и электроникой, — от миниатюрных ныряющих аппаратов до глубоководных — солидных размеров, вмещающих целый экипаж. Значительно совершеннее стало и снаряжение аквалангистов. И, однако, приятно сознавать, что члены нашей группы были одними из тех энтузиастов-легководолазов, которые первыми проторили тропинки в морских глубинах.

Беломорье, Беломорье...

Мы были ограничены не только в технических средствах, но и в сроках наших подводных работ. И все же сотрудники станции попросили нас помочь и в еще одном важном деле.

Когда закончился первый этап наблюдений на нерестилищах, ихтиологи разделились на две группы. Одна из них осталась на биостанции, наблюдать за развитием молоди в естественных условиях и на искусственном субстрате, другая же, под руководством Феттаха Бакировича, сопровождала нашу экспедицию на новое место. Мы держали путь на протекавшую неподалеку стремительную, как почти все реки Карелии, Кереть-реку. Порожистая, своенравная, она течет меж крутых, покрытых непроходимыми таежными зарослями, берегов.

По пути Мухамедияров разъяснял нам суть проблемы. По этой дикой своенравной речке путешествует царица рыб — семга. Заходя из моря в реку, она мечет здесь икру. А семужное потомство устремляется к морю и обитает в нем, пока не наступит срок. Тогда оно появляется в реке, отягощенное икрой.

Так вот, ихтиологи установили, что реки Карелии, в том числе и Кереть, могут служить «яслями» гораздо большему поголовью лососевых рыб.

Поэтому после обследования этих рек в них были выпущены родственные семге ценные дальневосточные лососевые — кета и горбуша. Поначалу дело пошло весьма успешно. Было получено сообщение, что весной 1960 года крупный экземпляр горбатого лосося — горбуши был выловлен даже в Северном море, у берегов Англии. А печать Норвегии сообщала, что «русский лосось» стал заходить на нерест в здешние реки. Таким образом, горбатый лосось появился в реках, впадающих не только в Белое, но и Баренцево и Северное моря. Работы по акклиматизации дальневосточной рыбы, похоже, продвигались успешно.

Горбуша заходила в Белое море осенью, и надо было проверить, а как перезимовала она в реках Карелии, отложила ли икру и далеко ли зашла вверх по течению.

Это были наши первые попытки погружений в глубины быстрой реки. И отсутствие опыта, как всегда, сказалось.

Воздух в аквалангах был быстро израсходован, зарядить баллоны было негде, а попытки плавать без акваланга, с одними масками и дыхательными трубками, закончились безрезультатно. Стремительные потоки воды сносили нас с тех участков плеса, которые необходимо было обследовать. Кажущаяся сверху прозрачной, речная вода в глубине была коричневатой, настоенной на торфе, видимость была ничтожной.

Пришлось отступить. Но неудача не обескуражила ни нас, ни ихтиологов. Конечно же, решили мы, нужно специально готовиться к такой работе, создать легкие, мобильные технические средства, отладить методику.

Мы покинули лагерь ихтиологов, а они остались, чтобы вести наблюдения собственными силами. Жизнь в лагере не назовешь легкой — отбиваться от полчищ комаров и мошки, мокнуть под проливными дождями, часто перемежающимися со снегом...

Пожелав ученым удачи и бросив прощальный взгляд на их палаточный лагерь, мы стали карабкаться на прогретые уже солнцем гранитные скалы, за которыми стояла тайга. Везде царило весеннее оживление природы, разбуженной солнечными лучами. Чайки тянулись в сторону моря, в низинах перекликались рябчики, шевелились верхушки конических муравейников. Плечи наши ныли под тяжестью аквалангов, явно не приспособленных для переноски по лесной чащобе. Неудобная ноша сползала с плеч и больно стукалась о поясницу.

А у нас из головы не выходил лагерь ихтиологов. Перед глазами стояла одна и та же картина: Феттах Бакирович сидит у стола, сколоченного из свежих еловых плах, на столе банки, колбы, стопки бумаги, микроскоп...

Буквально продравшись сквозь тайгу и преодолев гранитный перевал, мы вышли на базу биостанции у мыса Левин Наволок. Здесь нас взял на борт уже знакомый по первой экспедиции катер, чтобы доставить к тем средствам транспорта, которые ходят по расписанию...

Много с той поры утекло воды в карельских реках. Не раз приходилось бывать мне в этих краях. И Белое море, может быть в награду за такую верность, подарило мне много часов и дней, которые никогда не изгладятся из памяти.

Новый дом для беломорской мидии

И опять, в который уж раз, погружаюсь, словно впервые. Во льду, подо мной, — два ряда вмерзших плотов, они по шесть штук протянулись между мысом Картеш и островом Феттаха. Обращаю последний взгляд к острову, обозначенному небольшой горсткой сосенок среди белого покрова. Да, уже нет среди нас Феттаха Бакировича Мухамедиярова — верного товарища и помощника в первых экспедициях. Но память о нем жива: вот и субстраты из сетей применяют, и канаты, удерживающие новые дома для моллюсков, закреплены за берега острова, носящего его имя. Жизнь продолжается.

Почти тридцать лет прошло с первого, памятного мне, погружения в глубину Белого моря, а судьба благосклонна — вновь и вновь дает возможность нырнуть с аквалангом в его воды. Недавно, дважды, в апреле 1982 года и в июле 1983-го, я фотографировал подо льдом и в открытой воде подводные фермы мидий.

ББС у мыса Картеш за это время превратилась в крупное научное учреждение, и теперь морским биологам, гидрологам и химикам помогают легководолазы-аквалангисты, имеющие здесь постоянную базу. В 82-м я погружался с этой базы в прорубь с подводным фотоаппаратом, спокойный за свое, обеспечение: рядом стоял теплый домик на полозьях, в котором легко и удобно переодеваться аквалангистам, прорубь; была обустроена и задание было вполне определенное.

Культивирование мидии в Белом море ранее не проводилось. Вследствие своего внутриконтинентального положения оно замерзает, претерпевая резкие смены температур зимой и летом. Море это студеное, но, тем не менее, именно здесь, на Севере, достигнут успех в создании подводных ферм для мидии. Начатый в 1975 году Зоологическим институтом АН СССР научный эксперимент по ее культивированию с возможностью промышленного использования полностью удался. В Чупинской губе у мыса Картеш организовано самое крупное в стране мидиевое хозяйство. И очень важно, что начало ему положили совместные усилия морских биологов ЗИН АН СССР и производственников Всесоюзного промышленного объединения «Севрыба» из Мурманска.

Мидия. Чем же она так привлекла ученых и промысловиков? Почему она традиционна в рационе народов, живущих вблизи моря? Да, она вкусна и калорийна. Но что же еще?

Назовем некоторые сравнительные цифры: продуктивность крупного рогатого скота на выпасах составляет 0,3-0,4 тонны с гектара, а продуктивность мидий при ее культивировании в сотни раз выше и достигает 300 и даже 600 тонн с гектара, что дает чистого веса ценного мяса от 30 до 60 тонн. Затрат требует только постройка и эксплуатация фермы, расходов на корм никаких. Ко всему, мидиевое хозяйство безотходно, все идет в дело: мясо — на консервы, а створки раковин — на подкормку птиц. Ценно и то, что мидии, выросшие на искусственных субстратах, отличаются от «диких» сородичей внутренней чистотой и одинаковыми размерами на каждом отдельном субстрате.

Что же представляют собой фермы для мидий, созданные на биостанции у мыса Картеш? В основу их положен метод подвесной марикультуры со «скользящими» субстратами.

Основой, на которой развиваются моллюски, служат трехметровые полосы капроновых сетей — субстраты, — прикрепленные к деревянному бруску-коллектору. Последний крепится в нижней поверхности понтона-плота из полиэтиленовых труб. Ряды плотов выставляются в удобное место морского залива или пролива, туда, где ферме не страшны ветры и штормы, подвижки льдов и судоходство.

Когда я нырял в первый раз в прорубь к культурным мидиям, имея только теоретическое представление о них, была ранняя весна. Снег на ледяном покрове моря уже был рыхлым, и мы проваливались в него, добираясь к месту. Наконец, я у майны. Края проруби укреплены досками, рядом стоит теплый домик на полозьях — раздевалка для водолазов. Все подготовлено, надежны снаряжение и страховка. Невольно вспоминаю наши первые шаги по льду Белого моря: как будто все то же самое, но уже нет той торжественности — погружение кажется будничным.

Но вот я, наконец, подо льдом. Вокруг — лабиринт из смутно видимых, бархатистых на ощупь, перламутровых колонн. Колонны (трудно найти более подходящее название этим чудо-гирляндам) в строгом порядке свисают вниз от поверхности льда. Это и есть субстраты с тысячами моллюсков, накрепко засевших на новом для них основании.

В глубинах пяти морей

Защита мидий от морских звезд решена на ББС просто и надежно — субстраты выдерживают в слое пресной воды до двух часов, и все пятилучевые хищницы покидают мидиевый дом


Никак не могу сосредоточить внимание на главном: надо работать, фотографировать, а любопытство тянет меня то в одну, то в другую сторону. Всплываю по одной из колонн вверх до нижней кромки льда: пластиковых труб, из которых связаны плоты, не видно — их поглотил лед, но брусья с субстратом, облепленные мидиями, видны хорошо. Расстояние от утолщений — наростов из моллюсков — на полосах сетей до льда метра два—два с половиной. Это важно, ведь субстраты — «скользящие». Авторами специально было задумано опускать их и поднимать в зависимости от времени года. Это — одно из многих простых решений, которое нашли биологи для успешного культивирования мидий на Белом море.

Студеной зимой оно сурово испытывает своих обитателей. Шесть месяцев приливная вода поднимает и опускает огромные ледяные поля, и беда тем морским обитателям, которые попадают под этот безжалостный пресс. Множество мидий, обитающих на банках-отмелях, гибнет от такого соприкосновения. Гибнут моллюски и от переохлаждения: часть их вмерзает в нижний слой льда, гибнут они в естественных условиях и от главных врагов — морских звезд.

Но и весной мидиям приходится туго. Огромные массы пресной талой воды стекают с побережья в море и, перемешиваясь с разрушающимися ледяными полями, превращаются в опресненную снежно-ледовую кашу. Этот слой может достигать толщины двух метров, а такая ванна не менее пагубна для мидий, чем ледовый плен. До двух недель бедствуют моллюски, сжав створки раковин.

Из наблюдений за мидиями ученым стало ясно, что их колонии обитают в относительно тонком слое морской воды — природа дает моллюскам очень узкие рамки для развития. «Скользящие» субстраты позволяют расширить эти рамки: зимой мидий опускают немного вглубь, избавляя от ледового плена, а летом поднимают в прогретые слои. Но это не все. Весной гирлянды моллюсков на короткое время поднимают в опресненную воду для избавления от звезд. Мидии безболезненно переносят непродолжительное пресноводное купание, а вот морским звездам это не по нутру — они и двух часов не выдерживают, отваливаются с гирлянд, падая на дно.

Капроновые субстраты никогда не касаются грунта, поэтому взрослые звезды попасть на них не могут. Однако личинки звезд, как и мидиевые личинки, в первые дни жизни парят в верхних слоях воды, отыскивая свободное место для дальнейшего существования. В этих поисках они встречают и вполне пригодные для них полоски из сетей, приготовленные для мидий. В удобных «квартирах» начинают новую оседлую жизнь не только мидии: здесь и звезды, и актинии, и асцидии. Но последних очень мало, да и конкуренцию в питании они составляют мидиям незначительную. Другое дело — звезды астериас рубенс. Эти морские хищники доставляют немало хлопот хозяевам ферм: дай им волю — они полностью уничтожат все население фермы. Вот здесь и срабатывают «скользящие» субстраты: манипулируя с ними, можно согнать всех звезд, поселившихся на чужой жилплощади.

В глубинах пяти морей

Однако на дне, под фермой, морские звезды были обнаружены в довольно большом количестве


Морские биологи с ББС при культивировании мидий у мыса Картеш умело используют природные условия Белого моря, ослабляя, а подчас исключая вовсе отрицательные воздействия природных сил. Более того, влияние положительных факторов, в основном летних, используется здесь максимально. Культивируемые мидии на беломорских фермах не подвергаются пагубному воздействию приливов и отливов, периодически осушающих естественные мелководные поселения моллюсков и лишающих их в это время пищи. Кроме того, поселенцы фермы летом постоянно находятся в слое воды, хорошо прогретом и обильно насыщенном кислородом. И еще, мидии, живущие на подвесных субстратах, которые никогда не касаются дна, избавлены от всевозможных паразитов с грунта. Не требуется им, и тратить энергию и «строительный материал» на нейтрализацию песчинок, попадающих, на их мантии при возбуждении мелководий приливо-отливными течениями.

...Фотографируя, я плавал от одного плота к другому. Находить направление движения среди лабиринта безмолвных колонн мне помогали светлые полосы, хорошо видимые на ледяном потолке. Перед погружением мы с напарником Сашей Нестеровым расчищали площадку для будущей майны. Снег, лежащий на льду, снизу был пропитан талой водой.

Лопаты оставляли в нем четкие борозды, которые заполнялись водой, образуя неглубокие каналы. Эти каналы и натолкнули нас на мысль использовать их для разметки арены подводных работ. Уточнив с руководителем погружений Эдуардом Евгеньевичем Кулаковским, ведущим тему по культивированию мидий на ББС, места расположения плотов, мы соединили их линиями каналов.

Обследовав очередную группу мидиевых гирлянд, я поплыл к следующей, придерживаясь направления путеуказующей полосы. Погода нас не баловала, было сумрачно, сумерки царили и подо льдом, поэтому плыть приходилось почти наощупь, ориентируясь по белевшим на мутно-сером покрове льда светлым полосам.

Я погружался без страховочного фала, что было несколько рискованно: веревка могла запутаться за бесчисленное множество прочных капроновых субстратов, и тогда пришлось бы ее перерезать и выбираться к проруби вслепую. Поэтому линия моего маршрута была замкнутой: начав путь от проруби, я должен был плыть только вперед по часовой стрелке и, совершив полный оборот, возвращаться к исходной точке — светлому пятну в поверхности льда.

Все так и происходило: закончив съемку, я возвращался и выныривал из окна во льду, как тюлень, к неизменной радости напарника: он поджидал меня у края майны в полном водолазном снаряжении, готовый в любую минуту прийти на помощь.

Изредка я шевелил ряды колонн — надо было узнать, крепко ли держатся подопытные моллюски на капроне сетей. Лампа-вспышка высвечивала одну картину за другой: моллюски плотной массой покрывали полосы сетей, кое-где я различал светлые пятна на однотонном их фоне. Подплывая к такому пятну, очередному инородному включению во владения мидий, я ожидал, что это звезда, но опасения не оправдывались: перед маской в очередной раз оказывалась актиния.

Зато на дне, под мидиевой фермой, я обнаружил значительные скопления пятилучевых разбойниц. Чуяли морские звезды, что где-то рядом есть пожива, а вот где — обнаружить не могли. Хотя кое-что им и перепадало «на зуб»: мидии иногда обрывались с насиженных мест. Природа сама регулировала плотность поселения моллюсков.

В следующее погружение мой напарник пошел сам. В отличие от меня он должен был доплыть только до первого плота и, сделав несколько снимков, возвращаться обратно. Я пустил его под лед на «поводке» и был за него спокоен: дальше плота уплыть он просто не мог — длина страховочного фала была мною заранее ограничена.

Через год, теперь уже летом, я снова побывал на биостанции у мыса Картеш. Опять мы были вместе с Сашей Нестеровым, ведь мы с ним уже знали многих обитателей подводной фермы «в лицо», знали что, что летом будет намного легче и безопаснее погружаться.

Голубая вода залива отражала изображения скал и утесов, остров Феттаха был весь в зелени. Вокруг плотов, казавшихся теперь не такими загадочными, какими они были подо льдом, царило оживление, проплывали шлюпки, загруженные деталями новых — промышленных — ферм, устанавливаемых «Севрыбой». На рейде, вблизи плотов, стоял рыболовный сейнер, другое промысловое судно разгружалось у причала биостанции. На берегу моря были организованы участки, на которых собирали коллекторы и оснащали их субстратами — голубые и зеленые полосы сетей мелькали в руках рабочих.

На шлюпке подплыли мы к стоявшему у фермы сейнеру, на нем поднимали одну из гирлянд мидий. На тросе кран-балки раскачивалась трехметровая «гусеница». Да, убедительно выглядели здесь, на поверхности, скопления моллюсков. Выращенных мидий достали из морской воды теперь уже не для научных целей, их ждало вполне прозаическое будущее — холодильные камеры сейнера и доставка в порт, туда, где из них приготовят опытную партию консервов.

В то посещение мы много плавали в месте расположения подводной фермы, обследовали первую, экспериментальную установку, фотографировали и под водой, и вблизи плотов. Совершили несколько заплывов и к промышленным хозяйствам. Там перед нами простиралась подводная нива с многочисленными рядами тонких «саженцев» — жгутов из капроновых сетей, на которых еще не успели поселиться подводные обитатели. В лучах солнца, пробивавшихся с поверхности, сине-зеленые жгуты уходили вглубь и терялись во тьме. Картина была впечатляющая.

В глубинах пяти морей

Александр Нестеров, один из участников нашей первой экспедиции на Белое море, вновь посетил эти места в 1982 году. На снимке он передает руководителю работ по культивированию беломорской мидии Э. Е. Кулаковскому образцы моллюсков


Мне удалось сделать не менее сотни подводных снимков непосредственно на ферме. Я плавал под водой и фотографировал современное мидиевое хозяйство — плод совместных усилий морских биологов и промысловиков. Мой фотоаппарат, над которым я работал два года, конструируя его и усовершенствуя, выдавал снимок за снимком.

О многом рассказали снимки. Создатели фермы впервые увидели своих питомцев в естественном состоянии, под водой, воочию убедились, что их теоретические предпосылки подтвердились на практике.

Некоторые из этих фотографий попали в книгу, и автор рад, что их смогут увидеть не только специалисты.

Глава 2. Там, где восходит солнце

Легендарный фрегат

Группа наша сложилась в экспедициях, в них она получила закалку и окончательно сформировалась, интересы у нас были общими, поэтому и поездки планировались и осуществлялись сообща. В разных уголках Японского моря побывала наша группа аквалангистов. Некоторые наши подводные экспедиции имели узко специальные цели, другие были комплексными. Мы осваивали новое подводное снаряжение, овладевали техникой фотографирования на глубине, и все это помогало успешно решать поставленные перед нами задачи. А они были самыми разными. Приглашений в экспедиции было много. Часто поручали нам обследовать порты и другие гидросооружения, бывали археологические и гидробиологические работы.

После одной из таких экспедиций в моей коллекции, которая из года в год пополняется подводными сувенирами, появились два медных кованых гвоздя и кусочек дубового шпангоута. Эти предметы лежат на самом видном месте, ибо принадлежат покоящемуся уже более века на дне одной из бухт Татарского пролива паруснику-красавцу фрегату «Паллада».

Напомним вкратце о его плавании. В 1850-1852 годах в Петербурге было принято решение отправить дипломатическое посольство в Японию. Поход предстоял морской, путь был почти кругосветный, для этой миссии снарядили три судна, флагманом небольшой флотилии назначалась «Паллада». Возглавил миссию вице-адмирал Е. В. Путятин, а секретарем был писатель И. А. Гончаров. В 1852 году экспедиция покинула кронштадтский рейд.

Два года парусный 44-пушечный корабль добирался к берегам Страны Восходящего Солнца. Читая и перечитывая в наши дни путевые записи Гончарова, живо представляешь себе поход фрегата и сопровождавших его судов. Благодаря мастерству писателя видишь синее тропическое море, слышишь слова команды во время авралов и грохот волн, вместе с матросами купаешься в спущенном за борт парусе, — все это описано образно и ярко. Но, как писал Гончаров, «нельзя определить срок прибытия парусного судна, нельзя бороться с противным ветром, нельзя сдвинуться назад, натолкнувшись на мель, нельзя поворотить сразу в противную сторону или остановиться в одно мгновение. В штиль судно дремлет...»

Но вот трудности позади. На рейде города-порта Нагасаки фрегат бросил якорь. Начались длительные переговоры, которые японская сторона всячески затягивала и усложняла, за несколько месяцев стоянки судов миссии в гавани Нагасаки матросов и офицеров ни разу не пустили на берег.

Переговоры так и не были завершены — их пришлось прервать: разразилась Крымская война 1853-1856 годов. В связи с этим посольство было отозвано. Суда направились к восточным берегам России. Летом, ближе к осени, Гончаров пересел на шхуну «Восток», принадлежавшую к той же группе. Более легкое судно прошло проливом между Сахалином и материком, и секретарь посольства через Сибирь и Урал на лошадях и лодках уже к весне следующего года добрался до Петербурга.

А «Палладой» судьба распорядилась так. К этому времени в Японское море пришел более новый, предназначавшийся для боевых действий фрегат «Диана». На него с «Паллады» перегрузили пушки и приняли основную часть команды. Разоруженный и обезлюдевший фрегат остался зимовать в бухточке, которая стала его последним пристанищем. Те моряки и выделенные для охраны судна казаки, которые поселились на берегу, разбили палаточный лагерь. Спустя некоторое время лагерь переоборудовали в береговой пост. И по сей день эта бухта так и называется — «Постовая».

Две зимы фрегат сковывали в бухте льды. Корпус его, в конце концов, дал течь. На дальневосточном морском театре военных действий в то время преобладали суда союзников Турции — Англии и Франции, и в 1856 году было приказано затопить корабль, дабы «не дать неприятелю случая похвастаться захватом русского судна». Мичман Разградский взорвал корму судна, и оно легло на грунт.

Теперь на крутом берегу бухты Постовая возвышается чугунный крест. Это могила многих из тех, кто служил на береговом посту и вдали от родных мест погиб от цинги, лишений и голода. Но о плавании фрегата и судов сопровождения живо напоминают и названия островов, полуостровов, заливов, бухт, которые легли на карты и получили описания в лоциях Японского моря. Командами судов были проведены опись и съемка восточного берега Кореи и прилежащего к нему берега России, ими были открыты острова Путятина, Рейнеке, Римского-Корсакова и заливы Посьета и Ольги. Много имен увековечил рейд «Паллады», большинство из них — это имена командного состава тех судов, которые участвовали в походе.

Найти фрегат на дне бухты, стало нашей заветной целью, сокровенным желанием. Мы тщательно готовились к подводным поискам и с нетерпением ожидали минуты, когда сможем взглянуть на легендарный корабль, прикоснуться к нему и сфотографировать его под водой. Но прежде чем пойти под воду, пришли мы к братской могиле у бухты Постовая.

К подножию чугунного надгробия чьи-то заботливые руки положили луговые цветы. Сквозь ветви лиственниц долетал до нас отдаленный шум порта, не нарушающий, а скорее подчеркивающий царящие здесь тишину и покой.

Надо сказать, что с историей «Паллады» мы познакомились во всей ее полноте. Нам были известны основные конструктивные параметры корабля, его маршрут и приблизительно, в пределах сотни метров, координаты его останков. Поэтому, основываясь на описаниях Гончарова и данных Центрального военно-исторического музея в Ленинграде, определили место первого погружения. Ориентиром нам будет служить линь — пятидесятиметровый капроновый шнур с грузилом на конце, размеченный красными флажками на метровые отрезки. Линь заброшен в том направлении, где мы предполагали найти корабль.

И вот, надев гидрокостюм, я погружаюсь в воду. Ныряю вдоль белой струны шнура, перед маской мелькают отметки глубины. Если смотреть вниз вдоль натянутой веревки, то видно всего 6-7 отметок. Не очень надеясь с первого раза найти корпус судна, решил все же достичь дна, но вместо ровного откоса на глубине 22 метров начинаю различать очертания темного предмета. Подплываю к нему и убеждаюсь, что это обросшие водорослями и заселенные актиниями шпангоуты. «Паллада» найдена! Но совсем не таким рисовался в моем воображении корабль. Перед моими глазами какое-то возвышение, в котором едва угадываются обводы судна. Оно лежит на откосе, зарывшись левым бортом в его крутую стенку.

При первом же беглом осмотре корпуса фрегата я убеждаюсь, что проникнуть внутрь судна не удастся. Палуба сильно разрушена, а иллюминаторы заросли или забиты илом. Придется осматривать корабль только снаружи. Мне вспоминаются отчеты водолазов, работавших здесь в 1887, 1914, 1936 и 1940 годах. Есть там и такие фразы: «Дуб очень тверд, а чугун — как сыр». А вот латунные и медные детали, по мнению тех же исследователей, сохранились намного лучше.

Водолазные обследования фрегата были многообещающими. В 1940 году, например, решили даже поднять «Палладу» с морского дна как музейную и историческую ценность. Но снова, как и в далекие годы, война вмешалась в судьбу овеянного легендами корабля. Так и остался он на своем морском ложе.

Всплываю на поверхность и приглашаю последовать за собой товарищей.

Плаваем у правого борта, кормовая часть судна высотой около пяти метров вся в водорослях и ракушках. Морские обитатели заселили не только наружные, но и внутренние помещения. Через иллюминаторы и полусгнившие бойницы видны рыбки и моллюски. Вот перед маской зашевелились острия — это краб, выставив клешни, пятится в щель между шпангоутами. Вокруг много морских звезд и актиний, последние в полутьме кажутся бледно-зелеными и прозрачными. Наши фонарики слабыми лучиками высвечивают яркие пятна на борту корабля. Вот актиния, она из зеленоватой под волшебным лучом фонарика становится оранжевой, а кусок медной обшивки начинает играть всеми цветами радуги — на нем и рачьи домики балянусов, и нарядные мшанки, и запутанные лабиринты домиков-тоннелей морских червей. Замечаем, что медная обшивка там, где она не обросла, почти не разрушена. За тридцать лет после визита водолазов почти ничего не изменилось здесь. Пытаемся отломить лист обшивки, но он вместе со шпангоутом обрывается и падает вниз, взбаламучивая воду.

В глубинах пяти морей

Морские пятилучевые звезды представали перед аппаратом в самых разнообразных позах


Плыву к корме, чтобы отыскать памятную по описаниям Гончарова каюту, в которой он совершал путешествие. Палуба проломлена в нескольких местах. В прошлое обследование водолаз, пробираясь по ней в своих громоздких и тяжелых доспехах, провалился, застрял вниз головой, и его с трудом спасли. Наш десант на «Палладу» легководолазный, мы свободно плаваем вокруг торчащих полусгнивших бревен, металлических листов.

По описанию помню, что возле каюты стояла основная несущая мачта — грот «футов во сто длины и до 800 пудов весом». Но ни одной мачты нигде не видно, наверное, и их, как и весь такелаж и снасти, сняли перед затоплением судна. Каюта Гончарова была маленькая, всего 2 на 3 метра, имела иллюминатор, через который писатель смотрел на море, а потолком ее служила палуба верхней надстройки — ют. Это хорошие ориентиры, и мне удается отыскать возвышение с двумя горизонтальными площадками, которыми могут быть и ют, и шканцы. Теперь вперед. Ныряю через борт и ищу проем — иллюминатор каюты. Вокруг много отверстий, на борту есть и темные глазницы, и бойницы без пушек, но это все не то, что я ищу. А так хотелось бы найти каюту!

Мои товарищи жестами приглашают плыть в сторону носовой части судна. Длина фрегата более 50 метров, а ширина палубы — 15 метров. Если плыть у верхней кромки правого борта, то противоположного — левого — в полутьме глубины и не видно.

Вот и бушприт, он обломан, но стремительность обводов судна прослеживается по остатку, венчающему могучий брус форштевня. Очертания носовой части корабля более отчетливы, видны клюзы — люки, сквозь которые травили и выбирали якорные канаты. Подплываю к одному из них и, памятуя слова водолазов, без труда отламываю слоящийся кусок чугунного обрамления. Пласт чугуна рассыпается в перчатках, и я тоже невольно сравниваю его с сыром.

Холод дает о себе знать. Надо бы уже и подниматься наверх, и только тут вдруг приходит на ум, что корма-то была разрушена взрывом, вот поэтому я и не нашел каюты Гончарова, а носовая часть сохранилась гораздо лучше кормы.

Показываю напарнику на клюзы, а потом на дно. Он понимает, что надо поискать, не сохранились ли якоря «Паллады». Пытаемся отыскать следы якорных канатов и сами якоря, плавая под форштевнем. На фрегате были адмиралтейские якоря — махины по два метра, отлитые из чугуна. Если бы найти следы канатов. Для нас это путеводная нить. И опять в памяти всплывают слова Гончарова: «...канат — это цепь по-морскому, держит якорь в 150 пудов».

Вблизи судна ничего похожего нет, отплываем немного мористее — и находим на склоне извилистый валик, который выступает из отложений ила. Формой и размерами он напоминает хобот слона. Путеводный бугорок то исчезает, то появляется вновь на уходящем вглубь откосе. Наш глубиномер показывает предельную глубину. Но еще немного — и перед нами скопление ила. Под ним может быть якорь. Передаю товарищу фотобокс для съемки, а сам начинаю разгребать слой ила. Мой гидрокостюм снабжен перчатками, а напарник в более легком одеянии и может поранить руки о металл, хотя чугун и «мягче сыра». Вокруг меня вздымаются облака, мути, которые при слабом свете на глубине скрывают искомый объект. Но нам очень хочется найти якорь. Наконец в подводном раскопе нащупываю продолговатый предмет, похожий на веретено якоря. Поверхность находки шероховатая, похожа на разрушающийся металл. Перебирая пальцами ил и кусочки твердых включений в нем, ищу шток якоря — деревянную поперечину, вставляемую в один из концов веретена. На другом конце якоря должны быть лапы с перьями, а они наверняка глубоко зарылись в грунт. Вот и обломки штока. Сомнений нет, мы нашли якорь. Можно почти наверняка считать, что он с «Паллады».

Якорь нам не поднять, но мы стараемся запомнить место. Вдруг да пригодится когда-нибудь! Осматриваясь по сторонам, всплываем на уровень палубы и бросаем прощальный взгляд на корабль. Как сильно отличается он от той копии, которую видел я в музее. Там модель «Паллады» изображает судно при полном парусном вооружении, все блестит и сверкает на палубе. А здесь, в сумраке, видны лишь участки корпуса и отдельные детали, которые не сразу и распознаешь. Нужна фантазия, чтобы наложить мысленный образ на реальный предмет. Но к отчету об увиденном нужно приложить документальные материалы. Я фотографирую «Палладу», хотя вспышка от моей самодельной лампы освещает ограниченные участки корпуса судна.

Итак, мы всплываем. Путь нам указывает все тот же линь, но теперь каждый приближающийся флажок ярче и краснее предыдущего. Я плыву медленно, вода становится теплее — приближается поверхность.

Прощаясь с кораблем, захватили мы лист медной обшивки, кусок шпангоута и пару медных кованых гвоздей. Желтый металл слегка позеленел, а морские животные и растения, обсохнув, постепенно поотстали. Куски же шпангоута еще долго дарили нам запахи моря. И теперь, когда я рассматриваю порой почерневший и затвердевший кусочек мореного дуба, перед мысленным взором встает летящий по волнам легендарный фрегат.

Садки для мидий

Мидии — это морские двустворчатые моллюски. О них уже шла речь в этой книге. Как помнит читатель, эти существа никоим образом не похожи на растения. Тем не менее, именно применительно к мидиям, малоподвижным животным, часто приходится слышать выражение «выращивать на плантациях». Здесь, у Японского моря, это словосочетание было лет десять назад еще новым. Но сам моллюск издавна считался ценным промысловым морским продуктом.

В Японском море добывают мидию Грайяна. Размер створок взрослой особи здесь достигает 180-195 миллиметров, в такой раковине до 350-400 граммов вкусного, богатого белками мяса. Поэтому спрос на мидии Грайяна всегда велик.

В Японском море ведется добыча многих обитателей придонной «нивы»: это и промысловый гребешок, и крабы, и трепанги, и устрицы, и морские ежи, и водоросли, и многие другие «морепродукты». По сравнению со всеми этими деликатесами мидии, бесспорно, имеют наибольшее промысловое значение. Колонии их значительны. До десяти тысяч штук на квадратный километр можно насчитать на отмелях. Запасы велики, но и добыча быстро растет. Если так дело пойдет и дальше, впору будет заносить мидию Грайяна в Красную книгу.

Экспедиции лаборатории промысловых беспозвоночных Всесоюзного научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО) предстояло выяснить, как быстро растут мидии в Японском море, как влияют на их развитие температура воды, грунт, течения и глубина залегания мидиевых банок, и найти пути сохранения поголовья этих моллюсков.

Работы планировались на несколько лет, нужно было создать методику и соответствующую оснастку. Меня и моих товарищей пригласили участвовать в этих исследованиях. Контрольных мидий решено было поместить в специальные садки, чтобы можно было несколько лет вести наблюдения. Нашей группе предстояло подумать над тем, как отыскивать садки в море. Ну а что касается роста и развития мидий Грайяна, то это естественно, целиком относилось к компетенции Инны Садыховой, аспирантки ВНИРО, нашей руководительницы.

Основную часть проектных и подготовительных работ проделали вдвоем — давнишний член нашей легководолазной секции Олег Яременко и я. Садки мы спроектировали довольно быстро, нашу конструкцию в институте одобрили и утвердили, а методику определения заданной точки в море, проще говоря, места установки садков, мы отыскали в специальной литературе. Основная задача заключалась в том, чтобы найти исходные параметры, иными словами, взять несколько пеленгов с данной точки на характерные береговые объекты.

Все подготовительные работы проводились во Владивостоке. Пришлось приложить немало усилий для того, чтобы, во-первых, изготовить садки и, во-вторых, утрясти организационные вопросы. Мы, «технари», работали сварщиками, грузчиками, связными. Но основная тяжесть все же лежала на Инне как на руководителе. Наш третий аквалангист, Миша Истратов, искал транспорт для перевозки бетонных плит. На них затем были смонтированы обрешеченные ящики-садки. Удалось достать у строителей штук пятнадцать бракованных плит от потолочных перекрытий.

И вот, наконец зафрахтованный нами на одни сутки рыболовный сейнер «Сыскар» вошел в бухту Назимова у поселка Путятин. Остров того же названия встречал нас в дымке легкого тумана, зеленый, холмистый, освещенный ранними лучами утреннего солнца. Вдали возвышались трубы рыбокомбината. На сейнере отдали якорь и началась выгрузка на берег. Знакомая картина: в любой экспедиции всегда можно узнать аквалангистов по их багажу — множеству тюков, ящиков и мешков. Акваланги, компрессорная установка и все прочее снаряжение выделяется в общей массе экспедиционного груза.

Приезжая в незнакомые места, мы всегда в первую очередь хлопочем о горючем для компрессора, плавсредствах. Ну и, конечно же, налаживаем быт. Жилье и питание не на последнем месте у людей, отдающих морю массу энергии.

Эта поездка не была исключением. Мы посадили Инну в первую шлюпку — ей предстояло вести переговоры с местными властями об этих неотложных делах. Сами же, выгрузившись на берег, принялись быстро распаковывать тюки. Забрав водолазные доспехи, отправились на шлюпке обратно к дремавшему на спокойной воде сейнеру.

Капитан, увидев наше снаряжение, собрался было возмутиться, но, сообразив, видимо, что так просто от нас не отделаешься, махнул рукой. Дело в том, что судно совершало трехмесячный тихоокеанский рейс и у команды было немало своих забот. Появление нашей экспедиции, которую надо было «подбросить» на остров, казалось поначалу вполне безобидным. Теперь же капитан с понятным раздражением убедился, что наша группа задержит его, по крайней мере, на десять часов.

В наших взаимоотношениях с руководителями рейса была одна существенная деталь: судно должно было перевезти для нас пятнадцать массивных железных ящиков, прикрученных к не менее нетранспортабельным бетонным плитам. Все это — бетон и железо — капитан взялся везти только при условии, что получит благоприятный метеорологический прогноз. Погода была хорошая, и он получил строгое указание от инспектора портнадзора доставить весь груз на место.

Сейнер встал на рейде у рыбокомбината, и капитан не знал, что ему делать: то ли выбрасывать тяжелые садки за борт, то ли везти, их обратно во Владивосток. Первое — не позволяла совесть, второе — здравый смысл.

Мы надеялись заполучить буксир с небольшой стрелой-краном. Но, изучив обстановку, убедились в абсолютной бесперспективности такого плана: ни баркасов с грузоподъемными приспособлениями, ни буксиров, ни каких-либо других судов, способных помочь в этом деле, на острове не оказалось. И мы вернулись на судно со свежей идеей: сгружать садки в море сразу, именно туда, где им и надлежит находиться. Чтобы не загубить научный эксперимент, мы решили обследовать дно вокруг судна и найти места, удобные для установки садков.

Команда судна дружно вызвалась помочь. Боцман и тралмейстер принялись готовить снасти, чтобы под водой отцепить садки, не прибегая к помощи водолазов, а нашей задачей было указать места, куда установить садки. Капитан обещал запеленговать эти места, так что все складывалось вроде бы неплохо.

Мы с Олегом погрузились в воду со шлюпки. Привычный рой золотисто-голубых пузырьков как-то снял нервное напряжение. Опускаясь вниз, я забыл обо всех мытарствах и треволнениях. Глубину в этом месте по эхолоту определил капитан, она составляла пятнадцать метров. Здесь, на дне, были сплошные заросли ламинарий. Олег поворачивает ко мне довольное лицо и поднимает вверх большой палец: место что надо! Инна просила одну партию садков поставить на грунт, покрытый морской растительностью.

Разгребаем рыже-зеленый ковер, под слоем водорослей мелкие камни, занесенные илом, попадаются друзы мидий, рядом вечные их спутники — морские звезды, они кажутся нам удивительно большими. Забрав семейку раковин в качестве вещественного доказательства, что место для мидий хорошее, всплываем на поверхность.

Это первое погружение, но уже кажется, будто мы всю жизнь только и делали, что ныряли в голубые воды Японского моря. Но усталость от нервного напряжения дает себя знать. Рассматриваем грудку мокрых, блестящих от морской воды моллюсков. Еще внизу, отдирая раковины ото дна, удивлялись мы цепкости их «корешков» — биссусов, так называются тонкие нити, которыми держатся моллюски за грунт.

Вместе с десятком крупных, размером в добрых два кулака, раковин выдрали мы с Олегом со дна пяток увесистых камней. Инна была очень рада; она просто не могла поверить, что вот так, с места в карьер, начнется наша работа, ведь речь шла о самой трудоемкой операции — установке садков. И она сразу согласилась ставить первую пятерку садков у рыбокомбината.

Капитан «привязал» место стоянки судна к береговым ориентирам. Слева от нас крайней точкой стала будка водокачки, в центре — стальная труба комбината, справа — одинокое дерево. Мы все помогали боцману опускать на дно садки. Он цеплял крюк за веревочное кольцо, прикрепленное к садку, опускал его вместе с бетонной плитой в воду, погружал на дно, а потом по стальному тросу посылал вниз чугунную болванку. Болванка, пристегнутая к тросу скобой, ударяла по рычагу на крюке, последний отцеплялся от садка, и вместе со снастью его поднимали из воды.

Все садки были спущены за борт, и, чтобы они на дне не наваливались один на другой, капитан разворачивал судно, немного смещая его корму в сторону моря.

Вторую партию садков установили в глубине бухты таким же способом. Там оказалось чистое, не заросшее водорослями дно. Третью партию выгрузили у восточного, противоположного побережья острова. Садки там ставили на глубине 25 метров. Со скалистого берега в море сползли причудливые каменные глыбы. Мы бросили якорь у каменного изваяния, созданного природой. Отдельно стоящая скала напоминала слона, четыре ноги и хобот принимали на себя прибой. Рядом зеленел склон берега, обрываясь у «слона» белым серпом пляжа. Пять островерхих каменных глыб-кекуров торчали из воды у южного берега острова. Они, как стражи, ощетинились навстречу морю острыми пиками. Бакланы и чайки облюбовали их вершины. Волны, разбиваясь о них, играли на солнце радугой. Пять пальцев — так назвали моряки эти страшные в туман и шторм рифы.

Огибая кекуры, мы слышали вздохи ревуна — звукового маяка, автоматически подающего сигнал опасности. И если в непогоду к острову со стороны открытого моря подходило судно, то уже за полкилометра слышны были его предупреждающие вздохи — о-о-ох! о-о-ох! о-о-ох!!

Поставив у «слона» последние пять садков, вернулись в бухту к рыбокомбинату. Попрощались с командой сейнера очень тепло: всегда ведь общая успешная работа сближает. Записаны на всякий случай адреса новых друзей. До будущих встреч!

Поселились мы на той половине острова, которая считается владением зверосовхоза. Другая его половина принадлежит рыбокомбинату. Такое разделение, разумеется, чисто условно: одна часть населения работает в зверосовхозе, другая ловит и обрабатывает рыбу.

По форме остров напоминает восьмерку, две неравные части имеют округлые очертания. Вершины полуостровов — две сопки, с высоченной северной сопки видна другая, поменьше. Море в солнечный день синее-синее, грозные пять пальцев на юге стерегут вход на внутренний рейд. При подходе к поселку Путятин слева видны островки — Камни Унковского. Как и остров Путятина, они названы в честь одного из офицеров фрегата «Паллада».

У водолазов

Первые погружения мы провели с сейнера, в спешном порядке, потому они не очень запомнились. Потом начались размеренные исследования с помощью маленького водолазного катера — доры, как называл суденышко его капитан Женя Попов. Очень повезло нам, что довелось поработать с водолазами-профессионалами. Они были в трехболтовых скафандрах, мы — в легких гидрокомбинезонах «Садко».

Наши новые друзья добывали со дна моря трепанга. Они уходили на промысел рано утром и весь день облавливали прибрежные скалистые участки. Команда катера состояла из трех человек, погружались они по очереди, на три часа каждый. Члены этой водолазной бригады — умельцы на все руки: и в воду ходить, и катером управлять, и воздух качать, и на камбузе колдовать.

В глубинах пяти морей

Трепанг


Наше появление на катере несколько уплотнило его население, но водолазы приняли нас приветливо. В первый же день нас решили угостить трепангами. Из раннего улова отобрали ведро самых лучших «морских огурцов».

В Японском море водятся различные голотурии, к коим относятся и трепанги, но «морским огурцом» чаще называют кукумарию — голотурию, способную выпускать щупальца — отростки, похожие на веточки кустов. В дальнейшем мы научились отыскивать и кукумарий, и трепангов, и многие другие морские диковинки.

Трепангов нам на пробу Женя отобрал особенных — крупных и светлых. Он объяснил, что вареный трепанг, особенно белый, способен снимать усталость, повышать физическую активность, и вообще трепанг все равно что женьшень. Трепангов варили весь день; кок четыре раза сливал бурый, как кофе, отвар и заливал варево свежей водой. Наконец, когда мы уже и думать забыли про обещанное угощение, нас позвали в маленькую каютку на носу катера. Все были в сборе, и дегустация трепанга началась. На сковороде аппетитно шипели темно-коричневые комочки, очень похожие на жареные грибы. Но хрустящие кусочки трепанга оказались упругими, похожими на хрящи. Вкус жареного трепанга, отваренного в четырех водах, можно сравнить одновременно с грибами и консервированными крабами. Еда была вкусной и сытной.

В первые дни мы очень уставали, море отнимало буквально все силы. Но постепенно вошли в ритм. Надо отдать должное и дарам моря: трепанги, гребешки, кальмары, креветки были хорошим подспорьем в нашем меню.

Отыскивая мидиевые банки — скопления моллюсков, мы работали бок о бок с водолазами. Натянув свои гидрокостюмы и снарядившись на палубе, наши товарищи заключительную операцию облачения в подводные доспехи осуществляли, уже наполовину погрузившись в море. Протопав по палубе свинцовыми подошвами ботинок и держась за поручни, они неуклюже спускались по ступеням трапа. В этот момент голова водолаза без шлема, торчащая из ворота рубахи, окаймленного металлическим обрезиненным фланцем, кажется непропорционально маленькой по сравнению с массивным туловищем. Последний этап, одевание и закрепление металлического шлема, — самая ответственная операция. Если водолаз оступится и упадет в воду, его будет очень трудно вытащить на поверхность: все грузы, которыми он обвешан, предназначены для уравновешивания выталкивающей силы воздуха в его одежде — герметичном скафандре. Когда шлем надет и привинчен на горловину, водолаз чувствует себя увереннее. Теперь можно и погрузиться. От шлема тянутся на катер шланги — воздушный и телефонный. Снабжение воздухом принудительное, и водолазу остается только спокойно дышать и стравливать лишний воздух из-под шлема. По телефону он может дать команду о добавке или сокращении подачи воздуха, сообщить о своем состоянии, попросить потравить шланг, поднять его, водолаза, на борт или сделать еще что-нибудь.

Итак, водолаз в шлеме, ему завинтили окошко иллюминатора, хлопнули ладонью по шлему — сигнал готовности, и он медленно опускается с трапа в морскую воду. Потравив излишки воздуха через клапан, который водолаз нажимает головой, он скрывается под рябью волн.

Мы, аквалангисты, всегда с участием смотрели на длительную процедуру снаряжения водолазов. Наши «Садко-1» можно надеть почти самостоятельно. Незначительная помощь товарища — и мы готовы. Акваланг за плечами, воздух подключен, можно нырять с борта. Но войти в воду с трапа удобнее и приятнее. Шлепаешь по нему ластами, вода постепенно покрывает ноги, потом тело, море холодит, окунув маску в воду, промываешь ее изнутри, чтобы не потело стекло, стравливаешь через полушлем излишки воздуха, которые собрались где-то возле, шеи, — и, оттолкнувшись от поручней, уходишь в глубину.

Внизу виден водолаз, который выпускает шлейф воздушных пузырьков. Нагнувшись, он отыскивает добычу. Вот медленно, как в кино при замедленной съемке, оторвал одну ногу от каменной площадки, поросшей мелкими водорослями, и, оттолкнувшись второй ногой, скакнул вперед. Если течения у дна нет, водолаз держит в скафандре много воздуха. Общий вес водолаза, скафандра и грузов почти уравновешен этим воздухом, и водолаз может сделать этакий легкий скачок. Но даже при незначительном течении такие манипуляции рискованны: вода потащит неуклюжее существо совсем не туда, куда надо. В этом случае помогают свинцовые подошвы ботинок, нагрудные и заплечные свинцовые бляхи; воздух почти весь стравливается, и тяжесть грузов как бы прижимает ноги к грунту.

Нагнувшись навстречу течению, наш труженик пытается зацепиться ботинками за грунт, скребет его подошвами и медленно продвигается по выбранному пути. В руках у него багорик, на груди на специальном крючке висит питомза — плетеная сетка с жесткой горловиной. По мере заполнения ее трепангами водолаз накапливает воздух в скафандре, чтобы уравновесить вес добычи.

Мы ныряем к добытчику, жестикулируем перед его иллюминаторами; в ответ он улыбается, разводит руками — вот, мол, каково его рабочее место — и продолжает свое дело.

Нам держаться в воде легче: мы ведь можем плавать. Ласты — великое дело, и с течением при достаточном опыте можно справиться.

Под водой, как и в любом уголке живой природы — лесу, поле, степи, — шумное вторжение человека нарушает естественную гармонию. Все обитатели морского прибрежного каньона, куда мы стремимся вслед за водолазом, реагируют на наш визит примерно так: «Спасайся, кто как может!» Рыбы прячутся в щели между камнями и в водоросли, креветки и крабы спешат туда же, гребешки и мидии захлопывают створки; кажется, что даже ежи и звезды замерли, насторожились.

Погружались мы вдали от берега, метрах в трехстах от первого мыска, но глубина здесь была не более двадцати метров.

Плыву сквозь сплетение зелено-коричневых гибких и длинных шнуров. Это водоросль хорда, она цепляется за неровности камней ризоидами — разветвлениями на нижней части стебля, тянется к поверхности воды. Но вот хорда кончается, впереди песчаная поляна с одиноким камнем посередине. Около камня видна многочисленная семейка мидий, вокруг — множество плоских круглых раковин с ребристой, поверхностью. Это промысловый гребешок.

Ложусь на дно около крупного моллюска, который при моем приближении захлопнул створки. Хочется сфотографировать его с близкого расстояния. Аппарат готов к съемке, конденсаторы электронной лампы-вспышки зарядились — вижу сигнал неоновой лампы. Проходит минута, другая, створки раковины разомкнулись, показались щупальца, которые белыми ресничками опоясали края розовой мантии — его тела. Между щупальцами черные точки. Это глаза животного. Гребешок различает светотень и при колебаниях воды или изменении освещенности закрывает створки, издавая характерный щелчок. Мой моллюск размером с десертную тарелку, видимо, уже не молод; на верхней, более плоской створке раковины поселились какие-то животные, которые построили здесь извилистые домики — тоннели. Нижняя створка погружена в песчаный грунт.

Мелкие особи гребешков довольно легко парят в воде. Резко закрывая створки раковины, они выталкивают струи воды из внутренней полости, создавая реактивную силу, которая позволяет им толчками передвигаться. Известно, что и крупные гребешки меняют места обитания. Они откочевывают на зиму в более глубокие места.

После съемки гребешка я провел небольшой эксперимент — вытряхнул его из насиженного гнезда на ровную площадку. Гребешок закрылся и замер на некоторое время, потом, успокоившись, несколько раз дернулся, щелкнув створками. Поворачиваясь вокруг своей оси, он зарылся в грунт, насыпав на себя небольшой слой оседающих песчинок. Надежно замаскировавшись, моллюск открыл створки и уставился на меня сотнями глаз.

Мое неподвижное лежание на подводной полянке позволило приоткрыть еще несколько тайн и понять приемы маскировки ее обитателей. Рядом со мной вдруг неожиданно резко выдвинулись метелки пушистых, с тончайшими ворсинками перышек. Это были щупальца морских червей, зарывшихся в песок. Черви выбрасывали щупальца, ритмично шевеля ими, убирали их как по команде, и вновь выбрасывали. Создавалось впечатление, будто над ковыльной степью проносятся легкие порывы ветра и тонкие метелки растений то пригибаются, то вновь выпрямляются в полный рост.

Среди мелких бугорков и впадин на песчаной площадке — витые раковины моллюсков, маленькие и большие. При внимательном рассмотрении можно было обнаружить под раковинами клешни и членистые ножки. Это раки-отшельники сделали бывшие домики моллюсков своим пристанищем.

Подплывая к камню, я вспугнул камбалу, которая так слилась с песчаным грунтом, что я чуть было не опустил на нее ладонь, выбирая позицию для съемки. На камне был свой мирок животных и растений. Друза мидий, будто горная деревня, лепилась к откосу, множество тонких нитей — биссусов — удерживало и больших, и малых моллюсков. Это оказалась группа мидий Грайяна, створки многих крупных особей у них покрыты, как мхом, водорослями и известковыми наростами. Створки приоткрыты: работают реснички, загоняя в полости мантий воду с мелкими органическими частицами — пищей мидий.

Весь камень был покрыт разноцветными пятнами. Белели наросты известковых водорослей литотамний, очень похожих на кораллы. Зеленели пучки ульвы, на макушке камня красовалась белая актиния; рядом с ней прилепились морские ежи — черные, фиолетовые и серые. Многие из них навешали на свои «шубки» разную разность — кусочки раковин, обрывки водорослей, а на одном из них прилепился кусочек газетного листка. Странно было видеть в этом подводном уголке на дне моря обрывок газеты.

На поверхности камня виднелись и плоские нашлепки ярко-оранжевого и кремового цвета — губки. Сделав несколько снимков, я поспешил наверх, кончился воздух, да и замерз я основательно — пальцы рук стали непослушными.

Всплывая к катеру, я помахал продолжавшему свою работу Жене; он уже порядком набил питозму «морским женьшенем» и готовился послать ее наверх. Водолаз тратил на сбор полусотни килограммов морских огурцов час-полчаса — это питомза, а за смену собирал две-три питомзы, которые отправлял наверх, оставаясь на дне. Всего раз поднимали его на поверхность для небольшого отдыха и перекура.

Наш труд был менее утомителен. Подняться на поверхность, сменить акваланг, перекусить и передохнуть нам проще, но вот о производительности труда можно было поспорить. К концу экспедиции мы пришли к мудрому выводу: каждой категории подводных работников нужно решать свои задачи.

Настало время отыскивать первую партию установленных у рыбокомбината садков, чтобы загрузить их подготовленными для этого моллюсками. Капитан, понимая серьезность момента, без лишних слов повел катер к рыбокомбинату. Мы знали, что водолазам на заросшем ламинариями дне не собрать трепангов, животное это обитает на чистых участках дна. Водолазы решили передохнут день-два, использовав это время для освоения нашей легководолазной техники.

Место, где опустили садки, искали так. Катер вдет по курсу, определенному штатным компасом, на один из пеленгов. По второму компасу мы с Олегом прицеливаемся на другой ориентир. Прицел Олег изготовил из двух картонных пластин, прорезав в них вертикальные щели — визиры. Эти визиры заранее были установлены по углу второго ориентира, указанного капитаном сейнера при установке садков. Олег смотрит в «прицел» второго компаса и ждет, когда в прорезях появится труба рыбокомбината. Тогда он дает команду сбросить за борт заранее приготовленный буй с буйрепом и якорем. После завершения операции все повторяется еще раз. Теперь мы идем курсом на второй ориентир, а Олег ждет появления в прорезях прибора третьего ориентира. Поставив второй буй, мы готовы к погружению. В воде плавают два буйка, которые помогают определять курс катера, теоретически допустимая ошибка составляет сто — сто пятьдесят метров. Правда, наши два буйка, яркие детские мячи в плетеных сетках-авоськах, качаются на волнах на расстоянии полсотни метров друг от друга — это уже успех.

Наше, погружение даст ответ на многие вопросы: правильно ли выбран метод поиска, точны ли приборы, как поживают наши садки. Под воду идем с Олегом. Перед маской — прозрачная синь моря, не то, что взбаламученная вода у берега. Видны перья руля и винт катера, все изъедено морской водой. На винте — заусеницы и выбоины от ударов о куски льда или бревна, на рулевых перьях — пятна ржавчины и белая россыпь балянусов.

Проплыв под килем катера от кормы к носу, опускаемся по якорной цепи к зарослям ламинарии. Садков не видно. Наш поиск должен определить величину ошибки, и мы уплываем в противоположные стороны. Ищем буйрепы, на которых подвешены поплавки. Течение и ветер развернули катер поперек линии буйков, и мы, ориентируясь на маленькую черную лодочку, которой кажется катер отсюда, со дна, плывем, я — от левого борта, Олег — от правого. Внизу — буро-зеленая плоская поверхность, покрытая зарослями морской капусты. Все время попадается вездесущая камбала; она то поднырнет под водоросли, то, выскочив из-под них и подняв столб мути, парит над бахромой растений. Я плыву и плыву вперед; давно уже должен быть виден буйреп, но его все нет и нет. Стоп, пора остановиться, а то камбала-проводник заведет невесть куда. Разворачиваюсь и осматриваюсь. Над морской порослью зеленоватый сумрак. Ни катера, ни белого шнура буйрепа, ни шлейфа пузырей от акваланга напарника. И камбала скрылась. Я да прозрачные креветки над зеленым ковром как бы в вязком зелено-синем мешке: сверху голубым пятном рябит поверхность моря, вокруг зеленоватая, без четкой границы стена. Куда ни глянь, однообразная картина: зелено-бурая растительность на дне и синеватый сумрак водной толщи.

Решаю всплыть и сориентироваться на поверхности, но в последний момент внимание привлекает бугор, покрытый ламинариями. Он — на пределе видимости. Подплываю, и — о чудо! — камбала не напрасно «вела» меня за собой: бугор — это наши садки, скрытые лентами водорослей. За неделю, которая прошла после установки садков, примятая растительность поднялась над ящиками и прикрыла их. Три садка стоят рядом, они опустились удачно и не повреждены; два других встали дыбом и, как кони, наскакивают друг на друга.

Нужен буй. Стараюсь всплыть строго вертикально, чтобы не потерять садки. Поднимаюсь вместе со множеством пузырьков; они, вылетая из коробки автомата акваланга, рассыпаются на мельчайшие шарики, потом, всплывая вверх, увеличиваются в размерах и принимают форму вогнутой чечевицы. Постепенно линзочка раздувается — это уменьшается давление воды. Вот на блестящей поверхности пузыря становится видно изображение уродливого человека с огромной головой и маленькими ногами — это мое отражение, Хочется вглядеться в него повнимательнее, но вот уже и поверхность воды, и уродец разлетается с легким хлопком.

Катер от меня метрах в сорока, ошибка поиска невелика, но могли бы и поплутать, да вот камбала вывела на садки. Олег стоит на трапе и что-то объясняет Инне. На корме Женя. Показываю, что нужен буй, и спешу погрузиться. Течение, которое всегда есть в море, может отнести меня в сторону, и тогда ищи садки снова.

Опустившись вниз, конечно, не попадаю к садкам; они метрах в десяти, нахожу их только по знакомым мне очертаниям бугра. Взявшись за одну из ножек садка, жду напарника. Олег обязательно заметит шлейф пузырьков из моего акваланга и появится рядом.

Вот и аквалангист, но это не Олег, а Миша. Он притащил с собой груз от поплавка и моток шнура буйрепа, сам буек где-то на поверхности. Наша сигнализация будет состоять из двух буйков. Один — верхний — мы привяжем на длинном поводке, его хорошо будет видно днем; суда, снующие по заливу, наверняка обойдут его, но ночью наш буй могут сорвать, так как фарватер здесь свободный, а всех капитанов мы не сумели предупредить о наших работах. Для надежности поставим второй буй, на коротком поводке, — на глубине пяти метров от поверхности. Здесь его винты не заденут, а мы сможем легко отыскать.

Как оказалось, у Олега протекал гидрокостюм, и он, по его выражению, «задубел». Так что пришлось нам с Мишей загружать садки вдвоем. Мы опускали к садку нужную для опыта порцию меченых мидий, снимали с садка крышку и загружали моллюсков в ящик. Крышку прикручивали проволокой. Операция простая, и, будь у нас свой катер, работу сделали бы за пару дней, но у Жени были свои планы, и мы старались не нарушать их.

В конце концов, все садки отыскали, ящики загрузили и опытный материал оставили зимовать, привязав к садкам притопленные буйки. Инна очень боялась за своих подопечных: как бы не опустошили ящики морские звезды, не растащили его содержимое осьминоги.

Всех мидий мы предварительно взвешивали. На раковины Инна наносила яркой нитроэмалью номерок. Еще она подпиливала край створок раковин. Эта операция вскрывала несколько слоев известковых отложений на створках моллюска. Каждый год на раковине нарастает новый слой, и по надпилу Инна надеялась определить, как вырастет владелец раковины. Она работала напильником, а сомнения терзали ее душу: не заболеет ли моллюск, не изменится ли его рост? Ведь она шла по неизведанному пути.

Подводный мир Путятина

И вот мы опять на Путятине. Август. Цветет на Гусином озере лотос. Растет он в нашей стране только в трех местах: в устье Волги у Каспия, на озере Ханка и на Гусином озере, на Путятине, Дальневосточный цветок отличается от европейского, это другой вид растения. У него более широкие и крупные листья, он как бы массивнее; цвет у лотоса с острова Путятина нежно-розовый. На заповедном озере стерегут редкий цветок местные ребятишки, их «зеленый патруль» сразу извещает местные власти: зацвел лотос! Бывает, что срывают этот редкий, переживший ледниковый период цветок невежды и хапуги, но зорко стерегут реликт пионеры, и если уж поймают злоумышленника, то несдобровать ему.

По крутому берегу над озером проходит тропа, выбитая копытами сотен оленей, проносящихся вихрем из одного конца острова в другой. Раза два-три за день промчится стадо золотой лентой по тропе, и тот, кто хочет запечатлеть второе чудо острова, должен затаиться у тропы и нацелить фотоаппарат на прогалины в густых зарослях низкорослых дубков. Дубки эти плотной зеленой крышей переплетенных веток укрывают и холмы, и низины острова.

На северной оконечности Путятина крутой спуск облюбовали могучие деревья маньчжурского ореха. Внешне они мало чем отличаются от грецкого, но маньчжурский орех приплюснут и имеет толстостенную скорлупу, а ядрышка и не видно почти.

По ветвям деревьев вьется дикий виноград, а вершины их заняли под гнездовья белые цапли. Они цепляются длинными ногами за ветки и благополучно расхаживают по макушкам деревьев, вызывая удивление: как это они там удерживаются на ногах-ходулях?

Много необычных растений и животных встретили мы на острове и в прибрежных водах. Залетает с материка бабочка, мечта коллекционера — махаон Маака. Солнечным утром такая красавица пересекает остров с запада на восток и, не задерживаясь над сушей, продолжает свой полет над морем. Размером в чайное блюдце черно-фиолетовая бабочка с золотыми глазами долетает до берегов Японии. Выходя в море, видели мы махаонов, уверенно летящих над волнами. Но тайны морских глубин были для нас самыми интересными.

В подводных лабиринтах между камнями можно встретить здесь осьминога или ската, увидеть над головой золотистых ершей и пепельных терпугов, различных по размеру, форме и окраске медуз. С одной из них, медузой-крестовичком, мы и хотели и опасались встретиться. Плавает эта опасная медуза — гонионема — в Японском море, а когда появляется у берегов Владивостока, местная печать предупреждает, что становится опасным купание в заливе Золотой Рог. Если крестовичок коснется человека, могут быть самые тяжелые последствия: яд стрекал медузы парализует мускулы дыхательных органов. Вначале на пораженном участке кожи ощущается жжение, затем он краснеет, отекает и на нем могут появиться волдыри. Через несколько минут начинают болеть суставы, затем появляется ломота в конечностях и пояснице. У пострадавшего возникают перебои дыхания, ему как бы не хватает воздуха, может появиться сухой кашель. Со временем эти явления усиливаются, может возникнуть онемение конечностей. Ныряя у берегов Путятина, мы надеялись, что от ожогов медуз предохранит резина гидрокостюма. Однако некоторые части тела оставались все же открытыми: часть, лица под майской и кисти рук, если мы забывали надевать перчатки. Однажды мы с Олегом обследовали крутой склон берега на севере острова. Глубина здесь не более десяти метров, каменные склоны кое-где переходили в ущелья; крутые лбы камней были заселены звездами, актиниями, асцидиямя, губками и множеством других обитателей моря. Я прицеливался в них фотоаппаратом, а! Олег, выдергивал из щелей между камнями понравившихся ему моллюсков и клал, в сетку. Неожиданно он бросил сетку и начал, руками и ногами отмахиваться от невидимого мне преследователя! Подплыв к Олегу, я долго не мог ничего разобрать, но наконец увидел... Какой-то прозрачный шарик метался возле Олега, и чем резче тот дергался, тем ближе к нему прибивало шарик вихрями воды. Крестовичок — а это был именно он! — нес на куполе своего «парашюта» четкий крестик, по краям его «юбочки» виднелись щупальца; коротенькие спиральки их были не очень многочисленны и казались совершенно безобидными. Олег был без перчаток, и ему приходилось отгонять крестовичка ластами. У меня в руках был фотобокс с двумя лампами-вспышками, и я начал орудовать им, как ракеткой, отгоняя назойливую, медузу. В конце концов, мы удалили ее на безопасное расстояние и смогли внимательно рассмотреть. Размером всего с полтинник (хотя в воде все кажется немного крупнее), медуза, в отличие от своих сородичей, выглядела очень активной: резко сокращала купол и, как маленькая ракета, стремительно неслась вперед, затем круто поворачивала: и двигалась под углом к прежнему курсу. Наш крестовичок в глубине выглядел полти совсем: прозрачным, а стрекала, то свивалась в спирали, то сжимались в толстенькие сосисочки. На концах щупалец виднелись утолщения, которыми медуза может, как присосками, цепляться за плавающие предметы. Я пытался сфотографировать крестовичка, но он не хотел позировать и каждый раз ускользал из кадра.

Встречались мы, в Японском море и с осьминогами.

Как-то мы искали садки у каменного «слона», плавали вокруг якоря катера удерживаясь за него капроновым поводком. Течение и. ветер не позволяли точно выйти по пеленгам на место установки садков; вот и приходилось обшаривать весь район. Глубина в этом месте доходила до тридцати метров, течение относило катер намного в сторону от якоря, и мы опускались или поднимались по его цепи, как альпинисты по Отлогой горе. Садки у «слона» были предпоследним участком работ, наиболее трудоемким ее этапом. В этот раз с нами была студентка Калининградского технологического института рыбной промышленности и хозяйства Луиза Рябоконь. Она помогала Инне взвешивать и сортировать мидий, но, имея первый спортивный разряд по подводному спорту, охотно принимала участие и в нашей работе.

...Плывет рядом со мною на шнуре Луиза, не вижу я ее, но натяжение шнура чувствую. Смотрю вперед и влево — не проглядеть бы садки! Грунт — мелкие камни, покрытые тонким слоем ила, встречаются камни побольше. Крупные звезды застыли в самых неожиданных позах. Одна встала на все пять лучей, под нею — очередная жертва, мидия. В плоской ложбинке кучка пустых раковин морского гребешка, ребристые блюдца его створок белеют на серо-зеленом фоне дна. Мимо, кажется совсем рядом, проплыли несколько окуней. Протягиваю к ним руку, но до рыб оказывается не меньше метра — вот как скрадывается расстояние в воде. Сколько лет плаваю, а к подводному оптическому обману так и не привык.

Плыву, как мне кажется, метрах в трех над дном, вправо и влево видно метров на десять-двенадцать, сумрачно, прохладно, окраска животных и растений однообразная — монотонный буро-зеленый цвет. С внешним миром связывает меня лишь капроновый шнур, уходящий параллельно дну к центру района поисков. Вот проплыл мимо двух кучек пустых мидиевых раковин, возле них прямоугольник из камней. Камни похожи на обломки кирпичей.

Проделав круговой маршрут, мы с Луизой всплыли на поверхность. Якорь подняли и бросили в другом месте, на поиск пошли Олег и Миша. Подремав в кубрике, поднялся я на палубу, услышав возгласы вернувшихся аквалангистов. Олег наконец-то нашел садки. На палубе громоздились поднятые из них на поверхность груды подопытных моллюсков.

Выбираем якорь и идем к берегу. Инна занята сортировкой образцов, остальные ей помогают. Делимся впечатлениями. Олег рассказывает, как нашел садки, как они выглядели после трехлетнего пребывания на дне. Оказывается, на металле сеток выросли целые клумбы из ламинарий. Тонкие волнистые ленты морской капусты и увидел он. Крышки с садков мы сняли еще в прошлое посещение: они оказались лишними, звезды не очень охотно взбирались по металлическим ножкам, изготовленным из стального уголкового проката. Анализ показал, что в этой партии почти все подопытные мидии сохранились.

Я рассказал товарищам о сегодняшнем погружении: ничего необычного, видел какой-то прямоугольник на дне из камней. И тут меня осенило: почему этот прямоугольник был столь геометрически правилен? Кто его сложил? Там были только мы, случайно оказавшиеся здесь люди. Выходит, не обратил внимания на что-то интересное. Такие домики сооружают осьминоги. Повнимательнее смотреть бы, мог и осьминога увидеть, и дом его разглядеть.

И все же встреча с этим животным состоялась. А было все так. Окончание экспедиционных работ на Путятине отметили мы, Миша, Олег и я, трехдневным уединением на одиноких необитаемых островках — Камнях Унковского. Еще в Москве, перед последней поездкой сюда, посоветовали нам побывать на Камнях друзья: и вода там необыкновенно прозрачная, и подводный ландшафт разнообразен.

Всем оказались хороши Камни. И маленький пляж с лагуной есть, и крутые склоны, отвесно уходящие в прозрачные воды, и обильные водоросли, и множество животных. Но не было на островках пресной воды. Пришлось тащить, кроме подводного снаряжения и туристского инвентаря, еще и бак с пресной водой.

Камни Унковского находятся мористее Путятина, и вода, омывающая их, холоднее и прозрачнее: сказывается близость открытого моря. Островки заросли травой и стелющимся по грунту шиповником, ягоды его на кустах перемежаются с цветами, плоды крупные и отличаются от наших, европейских, формой: они сплюснуты по оси.

Дно вокруг очень красивое. Сверху, со скал, видны заросли ламинарий, морские ежи и звезды, а с песчаного пляжа можно входить в море без риска поскользнуться на водорослях. Мы много купались. Олег плавал с трубкой и маской, в резиновой рубашке собственного изготовления и проводил разведку: ему очень хотелось напоследок встретить осьминога. Места у Камней вполне подходящие для этих животных.

Мы с Мишей отправились осмотреть затонувший парусник, который отыскала здесь более двенадцати лет назад экспедиция АН СССР, занимались охотой и фотографированием. Я пытался экономить пленку, но кадры подвертывались один заманчивее другого.

В глубинах пяти морей

Олег Яременко с пойманным осьминогов у Камней Унковского


Утро последнего дня началось с того, что Олег натянул полюбившуюся ему рубаху и плавал с морской стороны острова. Мы наблюдали за воздушными пузырьками от его аппарата. Неожиданно он появился на гребне волны и призывно замахал руками. Мы натянули акваланги и прыгнули в воду. Мне сверху было видно, как Олег подплыл к большому камню и начал вытягивать из-под него резиново-упругий жгут осминожьей «руки». Подплыл и Миша, и они вдвоем продолжили борьбу. Судя по поведению ребят, осьминог был не очень большой, и они старались завладеть всеми щупальцами животного, осьминог же обвивал их руки только пятью или шестью, а двумя-тремя вцепился в камень. Но напрасно он упорствовал, мы заранее подготовились к схватке, отработали приемы и последовательность действий. Самое главное, чтобы головоногое животное не захватило воздушные шланги и не сорвало маски с лиц. Наконец последние щупальца отделились от грунта. Начался странный танец: всплывали три живые существа, переплетенные упругими жгутами.

На поверхности я включился в игру, стал отрывать от ребят щупальца. Осьминог розовел, бледнел, пугал нас, выпускал мутные облачка «чернил». Но все было напрасно, мы вытащили его на берег и опустили на песок. Часть прилипших к рукам щупалец оторвали, используя испытанный уже в воде прием: если ухватиться за самый кончик щупальца, то довольно легко можно его оторвать. Ведь тогда присоски отделяются поочередно, одна за другой.

Затащив пленника в подготовленную заранее яму с водой, мы вздохнули спокойнее: первая часть операции была выполнена. Осьминог нужен был для фотосъемок. Мы хотели его сначала поймать, а затем отпустить и снимать момент характерного «полета». Передвигается он в воде очень интересно — толчками выбрасываемой из мантии через воронку струи воды.

У Миши от присосок щупалец остались на руках красные пятна. Олега предохранила резина рубахи. Впрочем, пятна скоро исчезли. Вооружившись фотоаппаратом, ныряем в мелкую и удобную для съемок лагуну — Миша с легким фотобоксом для «Зенита», я с комбайном — самодельным боксом для «Практики», снабженным двумя лампами-вспышками.

Олег сует осьминогу доску, подобранную на берегу, и затаскивает, его в воду. «Хозяин моря» перепуган, он медленно шевелит щупальцами, как бы отыскивая точку опоры; доску он оставил на поверхности и теперь не знает, что ему делать. Наконец осьминог начинает приходить в себя, заработал мантией, накачивая воду. Затем толчок, другой, и моллюск поплыл к каменной гряде. Мы с Мишей нажимаем на спусковые рычаги. Миша снимает осьминога, а я Мишу, снимающего осьминога. Потом разберемся, чьи кадры удачнее.

Осьминог распластался на камне и ждет, что будет дальше. Его черный выразительный глаз устремлен на нас. Ну что ж, прощай! Каждый теперь возвращается в свой дом. В моем акваланге кончается воздух, сигналю Мише и всплываю.

На берегу Олег встречает нас с деловым видом. Он вскипятил чай и поставил варить кашу, теперь осталось дождаться катера, и маленькая подводная «одиссея» закончится.

Наши работы в Японском море не прошли бесследно. Инне удалось определить, что живут мидии Грайяна до 15-17 лет. Известковое кольцо на створке раковины моллюска не всегда соответствует годовому приросту, на эту отметину влияет и половозрелость мидии, и неожиданная резкая смена температуры, и многие другие факторы. Надпилы же на раковинах позволяют точно установить скорость роста животного, этот метод был признан и получил распространение. Проанализировав данные о скорости роста мидий, Инна в своем научном отчете сделала вывод, что запасы мидий в Японском море восстанавливаются медленно и, следовательно, надо ограничить на время вылов этого моллюска на промысловых участках, таких, например, как угодья острова Путятина.

Метод выращивания мидий в садах положил начало культивированию моллюсков на плантациях. В результате наших работ появились рекомендации по наиболее выгодному сбору «урожая». Оказалось, что первый сбор следует начинать через 5-6 лет с начала роста молоди, это самый продуктивный период, когда моллюски достигают в длину 8-10 сантиметров, далее они растут медленно.

Сейчас Инна Садыхова — кандидат биологических наук, она специализируется в области изучения моллюсков, и мидия — ее любимая тема. Другая участница нашей экспедиции, Луиза Рябоконь, верна ихтиологии. Она исследует повадки антарктических рыб, участвуя в рейсах рыболовных судов, ходящих на промысел к берегам шестого континента.

У скал Монерона

На этот заповедный островок мечтают попасть многие аквалангисты. Ведь Монерон очень живописен. Его непередаваемый облик, созданный солнцем субтропиков и влажными ветрами Японского моря, просто сказочен. Но для аквалангиста, конечно, важен подводный мир. Круговорот теплых и холодных течений пролива Лаперуза способствовал появлению на склонах прибрежного шельфа настоящих подводных джунглей. Ну и, конечно же, в них обитает множество самых разнообразных жителей.

Скала острова — основная его твердь — вырывается из голубых вод моря зелеными гранеными уступами. Вокруг немало островков, бухточек и подводных скал. О чем еще мечтать подводному охотнику? Остров изобилует буйной растительностью, ручьи и родники в густых зарослях так укрыты травами и кустарником, что порой их и отыскать трудно.

Травы на здешней плодородной почве при мягком и влажном климате вырастают до гигантских размеров. Листья лопухов, которые на нашем материковом лугу доходят до колен, здесь выше человеческого роста. В этих зарослях пробираешься, как в густом подлеске.

Флора острова по разнообразию не уступает ботаническому саду. Рядом с серебристой елочкой — полянка, покрытая ирисами и лилиями, на кедровый стланик ползет лоза дикого винограда, а в низине, где протекает ручеек, прямолинейно тянет к солнцу тонкие вершинки бамбук. Много незнакомых нам растений встретили мы на Монероне.

Из крупных зверей попалось лишь стадо сивучей на северных пляжах острова. Но зато мир пернатых обилен и многоголос. Птицы везде — на земле, в воде, в воздухе. Масса бабочек и других насекомых.

Местные жители рассказывают, что в недоступных местах острова водятся лисы-сиводушки и каменные соболи: В доказательство показывают шкурки этих животных, добытые в снежные зимы.

Красотами острова можно было любоваться бесконечно. Но наша группа каждый раз торопилась к очередному месту погружения в изумрудно-прозрачные воды моря. На Монерон нас привело желание поснимать под водой. Природа острова давала возможность провести эту работу в самых благоприятных условиях. Нас было трое. Олег Яременко призван был собирать морской гербарий, я — фотографировать под водой экспонаты сбора, а Гена Романов обещал бесперебойно снабжать нас сжатым воздухом для закачки аквалангов. Наши роли были расписаны руководителем экспедиции гидробиологом Верой Борисовной Возжинской. Основная группа под ее началом отправилась на Охотское море, а мы втроем — на Сахалин и Монерон.

Дальневосточная биологическая прибрежная экспедиция, которой руководила Возжинская, старший научный сотрудник Института океанологии АН СССР имени П. П. Ширшова, работала уже несколько лет. Основной задачей экспедиции была оценка продуктивности донных растений, иначе говоря, скорости образования органического вещества, продуцируемого водорослями.

Конечно, нам троим повезло. Нам достался райский уголок, но достался он не задарма: пока добрались до острова, хлебнули дорожных мытарств полную чашу. Как всегда в такой поездке, мы везли много «железа» — акваланги и компрессор, фотобоксы и подводные осветители, да и «не железа» было предостаточно, ведь мы ехали на почти необитаемый остров на Монероне, островке в несколько десятков квадратных километров, жило в то время девять человек, шестеро постоянно — трое «маячников» и трое из гидрометслужбы. Остальные — сезонники, рабочие-гидростроители — раз в неделю загружали прибрежной галькой баржу, которую тащил из Холмска буксир. Собственно говоря, благодаря гидростроителям мы и сумели попасть на Монерон. На причале Холмска случайно встретился нам капитан этого буксира, который любезно согласился доставить нас и весьма внушительный багаж экспедиции на остров. И здесь нас встретили гостеприимно. Мы поселились у рабочих в балке — однокомнатном домике на полозьях. Рядом стоял и второй такой же домик, служивший одновременно и кухней, и кладовкой. Войдя в жилой балок, каждый попадал под обстрел прекрасных глаз — со всех стен томно взирали из-под густых ресниц неописуемые красавицы. Успевай только поворачиваться. Это соответствовало, так сказать, «духовным» потребностям обитателей жилища. Ну, а второй домик отражал материальную сторону бытия островитян. Стены его были увешаны связками лука и чеснока, перца и вяленой рыбы, в углу кладовки стоял ларь с картофелем, рядом ящики с мясными консервами и соками. Мы поняли, что от голода на Монероне особенно страдать не придется и что напрасно везли мы крупы и консервы.

Сделав первые шаги по острову, мы убедились, что все рассказанное о нем сильно преуменьшено. С чем сравнить прозрачность воды в прибрежных лагунах? Она превосходила все известные «стандарты», а растительный и животный мир прибрежной зоны обещал просто-таки роскошные экспонаты и фотокадры.

Правда, летом в прибрежных районах Японского моря погода не особенно балует, а острову Монерон дождей и туманов достается, наверное, больше всего. Однако ненастье не мешало нам работать. Имея надежную крышу над головой и печку на кухне, мы могли погружаться в любое время: водолазное белье всегда было сухим. И пожалуйста — снаряжайся в домике, море всего в пятнадцати метрах от балков. Их установили прямо на узкой косе-перешейке между Монероном и маленьким скалистым полуостровком. Поэтому даже при сильном ветре, конечно если он не штормовой, можно было найти затишные, с подветренной стороны, места для погружений.

Ясные солнечные дни становились настоящими праздниками, приятным исключением из общего правила. В солнечных лучах остров начинал сверкать и переливаться яркими бликами, а море — голубыми искрами. На подводных склонах играли солнечные зайчики, а в прибрежной волне переливались разноцветными оттенками водоросли.

Обследовали морские угодья по отработанной нами еще на Беринговом море методике. Мы с Олегом на поверхности моря заплывали от берега на такое расстояние, чтобы под нами была 30-метровая глубина. Плыли рядом с лодкой, которой управлял Гена. В намеченной точке, взяв на лодке фотоаппаратуру, погружались для съемок. От этой точки поворачивали к берегу. За один такой маршрут надо было собрать 10-12 образцов, предварительно засняв их. Такое количество кадров определяли возможности фотоаппаратуры. Таким образом, на берег мы выходили, уже полностью выполнив дневную программу.

В глубинах пяти морей

Морские ерши вблизи о. Монерон не пуганы человеком, они подплывали к нам почти вплотную


Наиболее интересным было место около полуострова на дальнем конце косы. Там, на глубине 25 метров, была площадка, засыпанная крупной галькой. На этих камнях держались длинные хордовые водоросли, хлыстами уходящие вверх. Если стоять на ровной площадке дна и смотреть вверх, верхушки этих подводных «лиан» и не различить — так длинны их стебли. Рядом с отвесной скалой нависли две глыбы, образующие своими сводами пещеру, где царят холод и мрак. На стенах этого каменного мешка поселились губки. Если прикоснуться к шершавой каменной стене, можно нащупать мягкие бархатистые наросты. Это и есть губки. Они ярко окрашены и бывают самых неожиданных расцветок. Но в полумраке пещеры все животные и растения выглядят невыразительными, буро-зелеными.

Лучик подводного фонарика в руках Олега высвечивает то кремовые, то ярко-оранжевые причудливые наросты. Если рядом интересующие нас водоросли, то лучик задерживается на них. Это сигнал мне. Темноту пещеры на мгновение разрывает вспышка света — срабатывают две импульсные лампы, но вспышка мгновенна, и глаз не успевает выхватить из мрака краски подводного пейзажа. До сих пор ученые не могут найти убедительного объяснения, почему у большинства придонных животных, обитающих в полутьме, такие яркие наряды? В нашем гроте поселились лишь отдельные представители губок, их основные колонии глубже, там, где солнечные лучи почти совсем теряются во мраке. В такой сине-черной глубине жизнь уже не кипит. Каменные утесы на глубине ниже 70-90 метров покрыты наростами известковых водорослей литотамний. Редко здесь встречаются зеленые водоросли, предел распространения которых — стометровая глубина. Здесь царство губок, морских червей и ракообразных. Мшанки строят хрупкие известковые убежища, похожие на веточки и сучки. Кораллы на этих глубинах образуют жесткие кружевные арки.

Этот загадочный мир теперь становится доступным для изучения и познания. Современная наука и техника снабжают океанологов глубоководными аппаратами с автономными приводами. Сконструированы и целые подводные дома. Их обитатели могут выходить из них в аквалангах для длительных исследований на глубине. Но все это, разумеется, касается больших океанографических и океанологических экспедиций. У нас с Олегом плацдарм работы — всего лишь береговой склон до глубины 30-40 метров, дальше пути техникой безопасности нам заказаны.

Но и здесь работ хватает. И на малых глубинах снимать очень трудно: не хватает света, даже если пользоваться импульсной вспышкой. Нужен еще и фонарь, чтобы как следует рассмотреть снимаемый предмет и навести объектив на резкость.

Итак, мы под водой. Продвигаемся к берегу, лучик фонаря задерживается на веточке известковой водоросли, рядом ульва и свернувшаяся актиния. Навожу на освещенное место фотоаппарат, прицеливаюсь в видоискатель, щелкает затвор, и мы плывем дальше. Все это морское сообщество, которое сейчас сфотографировано, обитающие вместе животные и растительные организмы называются биоценозом. Он имеет свой характер на разных глубинах и в разных морях, и мы надеемся, что наши снимки помогут специалистам установить, где и как в Японском море расселяются его обитатели. Олег аккуратно отделяет от камня и ульву, и веточку литотамний, но их еще надо доставить на берег, препарировать, а потом еще и до Москвы довезти. Но все эти работы впереди, пока же хочется набраться побольше впечатлений.

В глубинах пяти морей

В прибрежных водах Японского моря растет водоросль анфельция


Забыв обо всем, плывем дальше. Надо сфотографировать анфельцию. Это лучший из агароносов, самая ценная водоросль, из которой добывают агар-агар — стабилизатор-отвердитель, подобный желатину.

Как нам объясняла Вера Борисовна, водоросли — это начало всех начал в море: они и кормят, и укрывают взрослых и подрастающих обитателей шельфа. Обогащение воды кислородом в зонах обитания растений — их «заслуга». Человек давно научился добывать водоросли. Эти морские растения дают сырье для промышленности, многие из них идут в пищу. Ученые утверждают, что в море нет ядовитых донных водорослей и что практически все растения, за исключением некоторых видов фитопланктона, съедобны. Но добычу нельзя вести бессистемно. Нужны точные рекомендации. Например, ресурсы морских водорослей Дальнего Востока определяются цифрой, близкой к семи миллионам тонн. Но сколько можно добывать в год морской капусты — ламинарии или анфельции, чтобы не подорвать эти запасы, а значит, не повредить биоценозам?

В глубинах пяти морей

Водоросль анфельция — лучший из агароносов


Жизнь моря прямо или косвенно зависит от состояния морских лугов и зарослей. Вот и то, что мы сейчас делаем, самым непосредственным образом относится к этой сложной проблеме. Олег останавливается у нового объекта, щелкает затвор, на подводных скалах вспыхивают блики от осветителя. Вот и берег, к нему уже пристала лодка, в которой сидит Гена. Он с завистью смотрит на нас, и мы читаем в его глазах мольбу: «Пустите под воду, ведь я только по долгу службы компрессорщик, а по велению сердца — подводник!».

Решаем: завтра погружаются Гена и Олег, а я буду их страховать на поверхности. Так нарушили мы строгие инструкции нашего руководителя, но отказать Романову в его просьбе у нас попросту не хватило сил.

Мои друзья разведают новое место для фотосъемок. Гена взял с собой под воду любительскую кинокамеру в герметическом боксе, он снимает фильм о Монероне, подводные кадры должны занять в нем самое почетное место. Сижу в лодке, по моим предположениям, глубина здесь невелика, пузыри, вырывающиеся из морской сини, свидетельствуют, что до моих подопечных всего пятнадцать-двадцать метров. Олег, уходя под воду, задумал отыскать осьминога. Пока нам не удалось у скал Монерона понаблюдать за этим вечно краснеющим при встречах с человеком, будто оно чего-то стесняется, морским страшилищем. Но надежду не теряем, мы уже знакомились с осьминогами в предыдущих экспедициях. Все дело в том, что, наверное, они обнаруживали нас раньше, чем мы их. Поэтому и встречи носили как бы случайный характер, были мимолетными, никак не удавалось как следует рассмотреть этих чрезвычайно интересных животных.

Возле лодки лопаются воздушные пузыри, аквалангисты иногда удаляются в разные стороны, и мне приходится разрываться между двумя хлопающими и булькающими фонтанчиками.

Неожиданно всплывает Олег, он широко улыбается и тянет вверх большой палец. Вынув загубник и подплыв к борту лодки, сообщает, что нашел осьминога, причем здоровенного, он сидит под камнем. Олег просит меня засечь это место по надводным ориентирам. Помахав мне рукой, Олег скрывается в глубине.

Я кручусь на лодке, пытаясь запомнить характерные мысочки и скалы на окружающих островках, но волны и течение очень мешают. К тому же надо все время наблюдать за пузырьками аквалангистов.

Но вот на поверхности появляются две головы в масках и блестящих желтых шлемах, мои друзья окончили подводную прогулку. Приходится транспортировать их к берегу на буксире за лодкой. Незаметно прошло полтора часа: но никакой усталости аквалангисты не чувствуют, шутят, смеются.

В глубинах пяти морей

Промысловая голотурия — дальневосточный трепанг (гребешок)


На берегу, сняв свои доспехи, друзья рассказывают о подводных встречах. Войдя в воду, они углубились метров на двадцать. Береговой подводный каньон вывел аквалангистов к песчаному дну. На полянках, покрытых рябью донных волн, иногда попадались одиночные камни. Пока плыли среди отвесных стен, Гена снимал актиний, звезд, трепангов и ламинарий, которые плотно заселили все свободные участки. Среди каменных нагромождений и подводных зарослей плавали степенные морские окуни, которые, попав в кадр, могли оживить подводный ландшафт.

На песчаном дне в сюжет фильма удалось включить любопытных камбал, они подпускали оператора и его ассистента почти вплотную. Вот тут-то Олег и обнаружил дом осьминога. Протянув руку, чтобы спугнуть рыбу, которая замерла около крупного камня, аквалангист увидел в щели под его основанием два ряда щупалец. Судя по размерам бело-розовых присосок, осьминог был крупным, с размахом щупалец не менее двух метров.

Осьминог, наверное, давно заметил киносъемочную группу и затаился, заняв на всякий случай оборонительную позицию. Подозвав жестами Гену и показав ему находку, Олег всплыл и попросил меня засечь координаты. Освещение у поверхности песчаного дна было достаточным для съемки на черно-белую пленку, и Гена, не жалея кадров, снимал и снимал. Киноаппарат был оснащен электроприводом, что позволяло действовать оперативно, но запас пленки, увы, не беспределен.

Когда Олег оказался рядом, Гена сделал выразительный жест и предложил пока что оставить головоногого в покое. Олег решил подразнить восьмирукого моллюска. Подплыв к убежищу и сунув туда металлический крючок дыхательной трубки, которую на всякий случай носил за поясом, Олег почувствовал резкий толчок. Осьминог такой наглости не простил и мгновенно утащил трубку под камень.

На следующий день мы с Олегом уже более тщательно подготовились к встрече с осьминогом. Гена по моим указаниям довольно точно вывел лодку на то место, где надо было погружаться. Мы без особого труда отыскали заветный камень. Крупная глыба высотой метра два s6okom торчала на ровной песчаной поверхности дна. Заглянув в щель под камень, Олег посмотрел на меня с убитым видом и развел руками. Осьминог не стал нас дожидаться, наверное, он услышал, как подплывала лодка, да и наши дыхательные аппараты довольно шумны для подводных жителей. А может, он уплыл по своим осьминожьим делам? Мы этого так и не узнали. Больше под этим камнем хозяин не появлялся. Упорный Гена при каждом погружении норовил заглянуть в гости к осьминогу, но того и след простыл.

В глубинах пяти морей

Трепанг


Но и без него было чему удивляться и восхищаться у острова Монерон. Мы видели трепангов, которые выделывали непонятные нам, но очень грациозные танцевальные па. Голотурии, приподнявшись и зацепившись за неровности скалы, раскачивались из стороны в сторону, словно кобры в танце под дудочку дрессировщика. Все трепанги танцевали один и тот же танец без каких-либо видимых причин. Олег пытался внести сумятицу в этот поразительный бал, укладывая отдельных исполнителей на дно, но они упрямо возвращались к прежнему занятию.

В глубинах пяти морей

Прощай, Монерон!..


В толще воды всевозможных рыб было множество. Иногда они кидались в атаку на собственное отражение в стекле моего фотобокса. В один из заплывов Олег подстрелил злую хищницу — акулу-катрана, которая гоняла стайку рыбьей молоди. Мне удалось сделать несколько снимков охоты. Вообще же мы очень редко пускали в ход подводное ружье. И очень бы хотелось, чтобы и сам остров Монерон, и воды, омывающие его, были объявлены заповедными.

Глава 3. На седом Каспии

Кто из москвичей откажется побывать в Средней Азии? Нам же предстояла подводная экспедиция. Путь держим на Восточный Каспий. Очень интересно будет сравнить жизнь озера-моря, изолированного от океана, с подводным миром уже обследованных нами морей.

Соседнее с Каспием Черное море знакомо целой армии аквалангистов, но животный мир Черноморья скромнее, например, беломорского. Белое море уступает по разнообразию форм растений и животных Японскому. Но это не значит, что погружение в водные глубины около Карадага менее интересно, чем в бухте Золотой Рог. Просто надо уметь наблюдать сквозь стекло маски. И тогда море преподнесет как подарок то редкостную раковину, то интимную сцену животного мира. Любое погружение с аквалангом всегда волнует, и действительность не обманывает ожиданий. А приглашение на Каспий для меня означало новую, еще не прочитанную страницу о море.

...За окнами вагона горячий южный ветер. Нас в купе четверо, мы люди разных профессий и возрастов, но объединены одной страстью — любовью к морским путешествиям, к подводным погружениям. Об этом мог красноречиво поведать весьма обширный багаж каждого из нас. Ольга Флорентьевна Хлудова, упаковывая фотобокс, который сопровождает ее в разных странствиях уже шесть лет, не забыла и о широкоугольных объективах для подводной съемки, и о специальных насадках к ним. Они предназначены для микросъемки водных растений и животных. Будет она на Каспии нырять с маской и трубкой в прибрежной зоне и фотографировать все, что сможет запечатлеть цветная пленка. Кроме приспособлений для фотографирования, везла с собой Хлудова набор красок и кистей для изображения все тех же обитателей морских вод.

Багаж двух других спутников, Евгения Шашова и мой, был, пожалуй, самый громоздкий и тяжелый. Он состоял из двух комплектов легководолазного снаряжения: аквалангов, гидрокостюмов, грузовых поясов, мотков страховочных капроновых веревок — фалов, специально сплетенных, чтобы не запутывались в воде, и много другого, что необходимо для погружения в морские глубины.

Однако это было снаряжение, которое необходимо для подводных погружений, Мы же в данный момент были заняты фотосъемочной техникой. Она лежала на одной из нижних полок, и мы что называется подгоняли ее на ходу. Только накануне отъезда удалось достать в киносекции МВТУ имени Баумана усовершенствованную кинокамеру. Установочные размеры механизмов камеры немного не подходили к боксу, и потребовалось кое-что переделать. Мы предусмотрительно везли с собой и набор нужных инструментов.

Багаж четвертого члена экспедиции — нашего научного руководителя Николая Николаевича Кондакова, ученого-гидробиолога, был менее объемным. Он состоял из маленького ящика, легкого рюкзака и сачка. Остальное — это его знания ученого и умение художника. Николай Николаевич захватил коробки для сбора среднеазиатских бабочек, пауков, кузнечиков и других многокрылых и многоногих насекомых — обитателей прибрежной зоны Каспия. Кондаков зарисовывал с поразительной точностью любое живое существо. Многие его цветные рисунки украшают энциклопедические издания мира. Время от времени с удовольствием разглядываю я цветные вклейки в Большой советской энциклопедии, выполненные Николаем Николаевичем.

Коллекционирование насекомых в его жизни занимает важное место. Переписывается он с собирателями многих стран, ведет обмен образцами и все пополняет и пополняет свое собрание насекомых. Николай Николаевич близко познакомился и со многими водными животными. Одним словом, лучшего научного руководителя и желать было трудно.

Нашу поездку организовала Туркменская научно-исследовательская рыбохозяйственная лаборатория, сокращенно Туркменнирл. В плане работ значились исследования поведения рыб. И уже в дороге мы готовились к встрече с морем, и каждый по-своему...

Наконец, железнодорожные станции и морские вокзалы позади. Нас встречает Петр Богородицкий — руководитель Туркменнирла. Он сообщает, что «Сырок» — средний черноморский сейнер — ждет группу у одного из причалов Красноводска.

Для нас, подводников, был составлен перечень вопросов, которые мы должны будем задать обитателям Каспийского моря, И первый из них касается кефали.

Можно ли пасти кефаль!

В 1930-1934 гадах советские ихтиологи перевезли из Черного моря в Каспийское около трех миллионов мальков кефали. В новой «квартире» нашлось много корма и не оказалось опасных соседей-хищников. Новоселы быстро размножились, заполнили все южные заливы и бухты. В 1940 году на Каспии начался промысловый лов этой рыбы. Но уловы были мизерными. Хитрая рыба не шла в сети. Она обходила их или, зайдя в ловушку и разглядев ее, ловко выбиралась наружу. Лодки с неводами кефаль близко к себе не подпускала, удирала с мест кормежки при малейшей опасности.

После длительных наблюдений ихтиологи установили, что кефаль летом кормится в мелких заливах, а осенью уходит в глубинные и теплые слои воды Южного Каспия. А если сетями запереть залив с жирующей рыбой, а осенью ее выловить? Это может резко повысить уловы, намного сократить расходы на промысел. Такое предложение сделали туркменские ученые и стали проводить эксперименты. Вот тут и возник вопрос: можно ли «пасти» кефаль, как овец? Хватит ли корма для оказавшегося в заливе стада? Сколько рыбы скапливается на летних «пастбищах» и каким обещает быть осенний улов? Потребовались всесторонние наблюдения, в том числе и подводные. Кино- и фотоаппараты, заключенные в водонепроницаемые боксы, должны были запечатлеть для дальнейшего изучения эпизоды из жизни, подопытного стада кефали, а для сравнения нужно было заснять и вольно «пасущуюся» кефаль.

Вначале мы направляемся в кефалевое хозяйство лаборатории. Раннее утро застало «Сырок» в пути Чтобы выйти из мелководного залива: в море, суда следуют искусственным фарватером — подводным каналом, обставленным с обеих сторон буями. Еще один канал прорыт в косе и подходит к самому городу. Оба канала позволяют заходить в Красноводский порт любым судам, даже и таким огромным судам-паромам, как «Туркмения» и «Азербайджан».

Но наш сейнер не пошел по рукотворному руслу, а свернул на юг и, используя естественные глубины залива, стал лавировать между мелями и островками, приближаясь к Красноводской косе. Солнце стояло в зените, было жарко даже на палубе, которую непрерывно поливали из брандспойтов. На корме натянут тент, и все сгрудились под его тенью. Чайки, обычно сопровождающие суда, на сей раз сидели на островках, распластав крылья и раскрыв клювы. Но в глубинах моря жизнь не замирала: серебристые рыбки, как торпеды, вылетали из-под днища нашего сейнера. Стайки их, выскочив из глубины у носа судна, легко обгоняли его, рассыпаясь веером по поверхности; Это и была кефаль, с которой мы и, собирались поближе познакомиться в каспийской воде.

Впереди прямо по курсу на плоском песчаном берегу показался палаточный лагерь — полевая лаборатория. Около палаток глубоко вдающаяся в берег лагуна — бухта Бековича. Узкое горло залива перегораживали столбы, на которых была натянута частая сеть.

Подойдя как можно ближе к берегу, наш «Сырок» бросил якорь. На воду спустили катер, и участники экспедиции, погрузив снаряжение, перебрались на базу.

Подготовившись к погружению, спешим к воде. Сбросив обувь и оставшись в плавках, начинаем пританцовывать на раскаленном песке пляжа, В ступни впиваются осколки раковин, а жесткие и цепкие колючки царапают икры ног. Надо скорее надевать ласты и искать спасения от жары и колючек в водной стихии.

Но не тут-то было! Попробуй, найди прохладу в воде, если температура ее 35-36 градусов! Залив мелок, и погрузиться поглубже нельзя. Все дно бухты покрыто густыми и жесткими водорослями. Ольга назвала их харовыми. В заключение кефаль, которую мы вспугивали, подходя к очередному мысочку, никак не хотела показаться нам под водой. Мы остались с Хлудовой вдвоем, Николай Николаевич гонялся по пустыне за насекомыми, размахивая сачком. А Женя незаметно покинул нас, для нашего же блага: его сверкающая стрела с трезубцем, выпущенная из подводного арбалета, уже раза два мелькала перед самой моей маской.

Мы старательно прочесывали все уголки залива, но вместо кефали только раки да бычки таращили глаза в объективы. В тот день мне и Ольге суждено было сфотографировать кефаль только на лабораторном столе под навесом от солнца. Женя, который где-то плавал во время наших бесплодных съемок, сидел в тени этого навеса и ехидно на нас посматривал — он сумел разгадать повадки кефали, и это принесло ему кукан настрелянной рыбы и волдыри от солнечных ожогов на спине. Две лаборантки старательно наносили на сожженную спину подводного стрелка мазь: личное знакомство с кефалью потребовало жертв...

Кефали в Мировом океане встречается свыше ста видов. В наших морях, Черном и Японском, — около восьми видов, теперь и в Каспии поселилась кефаль. Как мы воочию убедились, она хорошо акклиматизировалась. Это три вида — сингирь, остронос и лобан. Первые два вида были даже крупнее, чем черноморские. Лобана же встречалось мало.

Набравшись опыта, отсняли эпизоды кормежки кефали: важно определить количество рыб в стайках, виды водорослей, среди которых чаще встречается эта быстрая рыбка. Снимаем и окружающих животных — раков, бычков и морских ужей — в естественной обстановке.

В глубинах пяти морей

В Каспийском море живут морские ужи. Под водой они могут находиться довольно долго, по нашим наблюдением, не меньше 5 минут


Интересно наблюдать, затаившись где-нибудь в укромной лагунке, за пугливой и быстрой рыбой. Выбрав наблюдательный пункт в маленькой бухточке обширного залива, я располагался там с раннего утра. Вокруг плоский песчаный берег, поросший жесткой верблюжьей колючкой. Вода с клубками пены лижет песчаные заструги. Входить в воду трудно — мешают густые заросли харовых водорослей. Первый раз, попытавшись пробраться через них в ластах, я запутался и упал. Пришлось брести сквозь жесткую хару босиком. Песок и ил за весь жаркий день так и не успевают прогреться под плотным ковром водорослей. Чувство такое, будто угодил в ледник. Еще неприятнее, если нога в этом холодном и вязком месиве вдруг натыкается на скользкое тело бычка или, того хуже, ужа.

В первый раз подкарауливал я кефаль в плавках. Однако в следующий раз пришлось облачаться в рубашку и шаровары; к концу моего дежурства они становились жесткими и белыми от высохшей соли. Но все эти маленькие неудобства и испытания терпения полностью компенсировались наблюдениями подводной жизни.

Лежишь в засидке, на лице маска, которая опущена под воду, посапываешь в трубку и ждешь. Глубина метра полтора-два. Это уже свой, подводный мир, лучи солнца, преломляясь на мелкой ряби волн, играют на дне. Вот с берега в воду скользнул уж, он прекрасно ориентируется в подводных джунглях и плывет среди водорослей. Добравшись до песчаной полянки, исчезает в зарослях.

Но где же кефаль? Вот, наконец, появляются первые разведчики — они поодиночке проплывают в голубоватой дали. Вот стайка из трех кефалей плывет прямо на меня. Траектория их движения напоминает рысканье собаки-ищейки, рыбы, как по команде, устремляются то вправо, то влево. Они поддевают мордами обрывки водорослей, но, видимо, не найдя их привлекательными, плывут дальше. А может быть, они успевают ухватить лакомый кусочек? Наблюдать интересно, но мне ведь надо фотографировать! Нацеливаю аппарат на стайку кефалей и, поймав их в видоискатель, нажимаю на спуск. Щелчок затвора вспугивает всю стайку, и три серебристые стрелки исчезают.

Жду еще и снова снимаю. Теперь мимо плывет одна рыба, она резко бьет хвостовым плавником, но стремительное ее тело при этом не сбивается с курса, кефаль, как штопор, ввинчивается в воду. Я пытаюсь вести фотоаппарат за плывущей рыбой, но даже очень плавные и осторожные движения вспугивают ее. Кефаль сворачивает с прежнего курса, и в кадр попадает только хвост.

Снова плывет одиночка, но уже с другой стороны. Я жду ее и надеюсь, что рыба проплывет в пределах досягаемости объектива. Теперь я аппаратом не шевелю, даже дышать перестал — весь внимание. Наконец кадр сделан, и можно перевести дух. Рыба подплыла к торчащему из песка куску известняка и принялась его обследовать. Яркая зеленая нитчатая растительность на камне, которая кустиками поселилась в его выемках, привлекла кафель, и она, как мне показалось, забыла об осторожности. Все это происходило от меня далековато, а интересно было бы заснять кормящуюся рыбу. Кефаль, как мячик на резинке, снует и снует у камня. Вокруг ее головы появился клубок зеленоватой мути, это она водоросли выщипывает. Да, потери пищи у рыбы при кормежке велики, не то что у козы или коровы — что сорвет, то и во рту.

Течением меня потихоньку подносит к рыбе, но все дело портит затаившийся уж. Я думал, он давно уплыл восвояси, ан нет. Надолго же ему хватило запаса воздуха. Уж высунулся из зарослей хары, и я невольно двинул ластами, пытаясь уклониться от встречи с ним. Рыба, конечно, тут же исчезла. Фотографировал вместо нее ужа.

Когда набралось несколько отснятых пленок, решили мы с Ольгой проявить пробы, чтобы внести коррективы в экспозиции, да и результаты работы узнать хотелось.

Но кадры получились чересчур плотными, почти черными. Навыка снимать в условиях жаркого климата явно не хватало.

Однажды мы втроем — Ольга, Женя и я — в поисках новых мест забрели далеко от лагеря и встретили местных девушек, которые ловили рыбу. А делали это они оригинальным способом: забравшись прямо в одежде в воду, бродили по пояс в прибрежном мелководье. Красивые туркменские наряды были мокры, косы и ленты сбились, но это, как видно, не смущало юных рыбачек. Они с удивлением воззрились на нас. Женя с подводным ружьем и мы с Хлудовой были живописны: обвешанные масками, ластами и фотобоксами, мы, наверное, походили на инопланетян. Туркменки начали выбираться на берег, оправлять одежду. У каждой на поясе висел увесистый мешочек, в котором и находился улов. Оказывается, они ловили бычков... ногами. Прижимали их в зарослях водорослей ко дну. Мы разговорились. Женя тут же в своих охотничьих доспехах нырнул в воду, подстрелил пару крупных кефалей. Он подарил их самой юной девушке, и мы сфотографировались на память.

После этой встречи мы побывали в соседнем поселке — Кизыл-Су, где познакомились с настоящим джигитом, который в молодости участвовал в знаменитом походе 1928 года «красных туркмен» в Москву. Часть пути пролегала по Каспию. Участники похода разместились на самодельных фанерных лодках-таймунах, узких и вертлявых. На каждой лодке было по одному-два гребца плюс запас воды и пищи. Такие лодки применяли туркмены для ловли осетров. Но ведь рыбаки-туркмены на таймунах далеко в море не выходили, а «красным туркменам» пришлось пересечь море и только в Астрахани они пересели на коней.

Гостеприимные хозяева угостили нас шашлыком из осетра и пловом.

Неделю после посещения Кизыл-Су мы прожили в кефалевом хозяйстве. За это время отсняли достаточно кадров в прибрежных и морских районах вблизи лагеря. Работали только с масками и трубками. Акваланги мы с Женей надели для обследования сетевой загородки. Случилось так, что год назад вся кефаль осенью ушла из загона. Штормы помешали завершить работы в срок. Сказалось и отсутствие опыта. Теперь работы были продолжены: вновь организовали лагерь, укрепили столбы и натянули сеть.

Наши подводные вылазки в залив Бековича подтвердили: здесь есть кормящаяся кефаль. Но вот каково состояние заграждения в подводной части? Не уйдет ли рыба и в этот раз?

Пробираясь к выходу из залива, мы преодолели небольшой участок пустыни. В разные стороны при нашем появлении разбегались обитатели выжженных солнцем зарослей колючек, нагромождений ракушечника. Николай Николаевич не упустил случая продемонстрировать пойманного им паука. Ловко подцепив пинцетом черный лохматый шарик, выскочивший из трещины в почве, ученый высоко поднял его. Это был тарантул, лохматое его брюшко величиной с грецкий орех и восемь лохматых ходуль-ног производили странное впечатление. Много разных небылиц рассказывают про обитателей пустыни, говорил Кондаков, помещая тарантула в стеклянную баночку с пропитанной эфиром ваткой, но и беспечность недопустима, это первая заповедь для всех, кто находится в пустыне. Весной укусы скорпионов, каракуртов весьма опасны — их яд может вызвать значительные функциональные расстройства организма, сильную боль. А укус паука-тарантула опасен тем, что на его крепких и острых жвалах накапливаются продукты распада, которые образуются при разложении частиц добытых пауком насекомых. Эти продукты тоже ядовиты. Опасаться надо и змей, встречающихся на юго-восточном побережье Каспия. Это в первую очередь эфы и гюрзы. Однако, говорил наш руководитель, по наблюдениям змееловов, герпетологов, там, где водятся ужи, редки встречи с ядовитыми их сородичами.

Что ж, значит, надо научиться еще издали отличать ядовитых змей от ужей, обитающих у Каспийского моря. Ужи плавали в море, прятались под плитами ракушечника, часто встречались их выползки — зацепившиеся за колючки шкурки, оставшиеся после линьки. Местные ужи отличались от обитающих в средней полосе нашей страны и размерами, и окраской. Они были крупнее и красивее. На голове у этого вида водяного ужа не светились два привычных желтых пятнышка, а шкурка привлекала причудливой игрой орнамента. Ольга, желая рассеять наши опасения, объяснила; «Отличить ядовитую змею от ужа можно по хвосту, хвост у первой толще, он как бы обрублен, У неядовитой змеи, ужа или полоза кончик хвоста тонкий». Мы понимали, что здесь не до шуток, но поди разбери этих тварей, если из-под камня выползает сначала голова, а не хвост! Поэтому у меня на суше всегда был в руке проволочный крюк, а в воде я стремился держаться подальше от мелькавших поблизости отнюдь не рыбьих хвостов.

Сгоняя ящериц, спасающихся от жары на колючках, испугав пауков и кузнечиков, отшвырнув на всякий случай пару ужей, добираешься к воде. Выход из горла залива Бековича не очень широк, но, перегороженный столбами и сетью, он выглядел как-то внушительно. Разведочный заплыв — надо обследовать сети у дна.

Погружаюсь с аквалангом — это надежнее, чем с маской и трубкой. Песчано-ракушечное дно полого уходит в глубину, водорослей нет, на границе залива и открытого моря волны срывают растительность. Хорошо виден нижний край сети — объект наших забот. Грузила надежно притягивают их ко дну, основания столбов не размыты. С моей сторона дно бухты плоское, в глубине залива видны кусты хары. Между кустами норы раков, иногда появляются их острые мордочки с шариками-глазками и длинные шевелящиеся усы. Раки то высовываются из нор, опираясь на грунт лапами-ходулями, то пятятся назад, подгребая клешнями. Раки как раки, ничуть не морские, иногда даже кажется, что наблюдаешь за ними в подмосковном озере у станции Косино.

Но вот мелькнули резвые тени серебристой кефали, попался бычок, который, разрывая под собой песок, стремительно исчезал в нем. Потом перед самой маской проплыла рыбка-игла. И тогда все встало на свое место. Я не в Озере, а в море. Не хватает только ужей, но, конечно же, они скоро появятся. Однако нельзя забывать и о сетях. Плыву от столба к столбу, у пятой опоры обнаруживаю разрывы в полотне сети и щели у дна. Дыры такие, что не только кефаль, но и аквалангист может проскочить, сквозь них. Повернувшись спиной ко дну, чтобы не зацепиться аппаратом, проскакиваю на противоположную сторону. И всплываю на поверхность. Мое появление в не закрытой сетями бухте расценивается как нарушение правил техники безопасности, ведь я мог зацепиться в глубине вентилями аппарата. Однако доказательство значительных повреждений полотна сети налицо: пробралась сквозь нее не стайка рыбы, а аквалангист.

Богородицкий огорчен, придется серьезно чинить сеть, навешивать дополнительные грузила. Наше пребывание в кефалевом хозяйстве затягивается. С Женей латаем сетевую загородку, добавляем к всплывшим ее участкам бетонные грузила, укрепляем столбы. Наконец сеть как новенькая. В шутку предлагаем Богородицкому зачислить нас в штаб лаборатории. И уже всерьез советуем принять на работу хотя бы двух гидробиологов, способных стать спортсменами-подводниками. А тем временем путешествие по Каспию продолжается, можно задать ему и следующий вопрос.

Почему кильки идут на свет!

«Сырок» идет на юг пробираясь по Красноводскому заливу в открытое море. Мимо проплывают селения, мачта пионерского лагеря. На конце косы раскинулся поселок, на рейде — рыбацкие суда, ребятишки в лодках удят рыбу. Штиль, море тихое, очень теплое.

Собравшись под тентом, приводим в порядок снаряжение, обмениваемся впечатлениями об операции «Кефаль». Общее мнение: работы ведутся успешно, кефаль в заливе жирует хорошо. Это подтвердил осмотр тех рыб, которых добыл Женя. До нашего приезда многие сотрудники лаборатории не изведали как следует и вкуса изучаемой ими кефали, научные выводы делались по исследованию случайно пойманных рыб. А Женины уловы помогли провести полнейший анализ многих экземпляров кефали, добытой как в море, так и в заливе. А более крупные рыбы попали и на сковороду. Это дало убедительное доказательство хорошей упитанности и прекрасных вкусовых качеств рыбы.

Надо сказать, что лучшей агитации в пользу разведения кефали, чем за обеденным столом, наверное, и придумать трудно. Лаборатория сразу же завоевала себе союзников в этом деле. Но Петр Владимирович не забыл и о кильке. К столу подали сначала кильку, обжаренную в собственном соку. Внешне блюдо выглядело как особо приготовленный картофель-фри. Маленькие обжаренные и подрумяненные рыбки просто таяли во рту. Затем были поданы котлеты из свежей кильки — очень вкусное блюдо. Завершал меню салат из свежих помидоров с маринованной килькой. За столом мы узнали, что такое килька по-каспийски, а вот как ее ловят, нам с Женей обещали показать под водой.

Ночь на юге наступает рано и без сумерек, сразу. Черный теплый колпак звездного неба накрыл «Сырок». Яркие звезды мерцали на непривычных для нас местах. Ковш Большой Медведицы почти цеплялся на севере за горизонт, над головой висели незнакомые созвездия. Кто-то указал на спутник, яркая звездочка ползла по небосводу, вычерчивая кривую.

Наше судно ложится в дрейф, машина замолкла, и лишь вспомогательный движок пыхтит, вращая генератор. Команда готовит снасть для ночного лова кильки. Это большой сетчатый конус на обручах, над верхним обручем — киловаттная лампа. Сооружение висит вершиной вниз, кран-балка держит ловушку за специальный кабель — трос. Внутри него — электропроводка в резиновой герметичной изоляции, но трос может выдержать солидный груз — он укреплен стальными нитями. Все в ловушке особенное. Лампу, например, можно включать только в воде, она требует охлаждения, иначе моментально перегорит. Сеть тончайшая, капроновая, но крепкая. На барабане лебедки намотано несколько сотен метров кабель-троса: глубоко ходит килька.

В тот период, когда мы были на Каспийском море, лов кильки на свет только осваивался, связанные с ним проблемы изучались. Поэтому нужно было как можно больше наблюдений. Подводные погружения планировались одновременно со спуском орудий лова.

Рыболовная сеть уходит в воду, и тут же зажигается лампа. Обычно это делается на той глубине, где предполагается скопление рыбы. На сей раз лампа включена специально для аквалангистов, ведь нам надо как-то ориентироваться в кромешной тьме.

Обвязываемся страховочными веревками и по изрядно раскачивающемуся штормтрапу спускаемся в воду. Море встречает невысокой теплой волной, воздух холоднее воды, и погружаться в нее приятно. Разобравшись со страховочными концами, устремляемся вслед за диковинным светящимся сачком, движущимся задом наперед. Мне еще ночью не приходилось погружаться, вся эта загадочная картина, которую рыбаки видят с палубы, для меня теперь стала ареной действий. Нервная дрожь волнения от необычной обстановки проходит. Мы в привычной морской среде. От лампы, прикрытой сверху небольшим абажуром-рефлектором, вниз бьет конический сноп света. В этом конусе — второй, поменьше. Это освещенная изнутри сеть, она кажется ослепительно серебристой. По капрону сети переливаются золотистые световые волны, которые образует встречный поток воды.

Женя начал стрекотать киноаппаратом, слышно, как обтюратор тянет пленку, лучше, чем днем, слышны всхлипы вдохов и бульканья выдохов его акваланга. Но вот съемка прекращена; световой конус вошел в мутный, светящийся Слой — это планктон, зависший на глубине. Вслед за необычным светящимся «парашютом», напоминающим приземляющийся спутник, пронизываем легкое прозрачное облачко и опять всматриваемся в него.

Иногда в световую сферу лампы попадают рыбы. Они выплывают из тьмы в освещенное пространство, но не задерживаются там, и быстро исчезают. Если рыбы проскакивают с противоположной нам стороны лампы, то на границе светового потока, как на экране, видны их тени, увеличенные игрой света. Если рыба появляется с нашей стороны, виден ее темный силуэт.

Посвечивая фонариком на глубиномер, я начинаю с тревогой посматривать на него. Давление воды близко к критическому — глубина тридцать метров, а кильки еще нет. Еще до погружения, зная за собой подводный азарт (еще немного, еще немного вниз), мы крепко привязали к кнехту страховочные концы, отмерив длину тридцать пять метров. Люди, страхующие нас, надежные, но неопытные. Поэтому мы и пошли на такой шаг. С глубиной шутки плохи — можно и не увидеть больше белого света.

Наконец в освещенный конус стали попадать небольшие, но плотные облачка, они как к магниту, прилипали к лампе и опускались вместе с нею вниз. Это были стайки кильки. Конус спустился еще немного вниз, и вокруг лампы возникло мутное серебристое облако. Кильки было много, она крутилась около яркой лампы, временами затемняя ее.

Мы приблизились к ловушке. Женя стрекотал киноаппаратом, я его страховал. Пленка еще не кончилась, а мы уже стали мерзнуть. Здесь, на глубине более 30 метров, вода была прохладной, 17-18 градусов. Находиться долго в такой «ванне» мы не могли. Всплываем, дав сигнал о подъеме. Клубок кильки вертится вокруг лампы и, как привязанный, всплывает вместе с ней. В конусе ловушки рыбы почти нет. Постепенно облако снующей рыбы редеет и распадается, немного кильки попадает в ловушку, но восторженные слова сами срываются с языка.

Женя сдержаннее в эмоциях и рассказывает более дельно. Сходимся в одном — советуем поместить лампу внутрь конуса, так можно будет заманить больше рыбы в сеть. А вот для того, чтобы определить оптимальную глубину погружения сети и включения лампы, необходимы комплексные наблюдения. Возможности аквалангистов в такой работе ограничены. Надо приобретать подводную телеустановку, опускать вместе с лампой передатчик и прослеживать весь процесс.

Такой оборот дела несколько обескураживает руководителя лаборатории. Он, наверное, ожидал от нас большего. Однако мысль о подводном телевидении ему нравится. «Надо изучить этот вопрос», — решает Богородицкий.

Так что же мы узнали? Во-первых, килька охотно идет на искусственный свет. Это не вызывает сомнения. Во-вторых, необходимо усовершенствование ловушки: желательно, чтобы лампа была подвижной или помещалась внутрь конуса. Это основные наши рекомендации. Телевидение и применение рыбонасосов позволят перевести лов кильки на промышленную основу. Тут не выдерживает Николай Николаевич. «Тогда уж всю рыбу переловят, это точно. Экологический баланс будет нарушен на многие годы, если не навсегда!» — горячится он. Что же, и эти соображения не отбросишь. Но тут уж нужны расчеты специалистов.

Рейс «Сырка» продолжается. Идем к одному из островов. Он обитаем, хотя пресную воду туда привозят.

Во время рейса поступило штормовое предупреждение, надо быстрее укрыться за песчаным плечом острова. Штормы на Каспии свирепые. Или отстаивайся в укрытии, или уходи в открытое море. Нам удается укрыться за островом.

Ветер налетел плотной стеной и двое суток пытался сорвать судно с якоря. Огромные волны с ревом поднимали стену пены и брызг, а над землей висела густая мгла. Буря бушевала при совершенно безоблачном небе. Выл ветер, носились тучи пыли, тускло светило сквозь них солнце. Песок висел в воздухе, долетал до сейнера, хотя до материка было несколько десятков километров.

С каким трогательным доверием относятся к человеку животные во время стихийного бедствия! Два розовых скворца залетели к нам на спардек и притаились в углу. А на якорную цепь у лебедки уселся пустынный щеглок. Железные борта судна закрывали его от ветра, и он разрешал себя трогать, только закрывал при этом глаза.

После пыльной бури очищаем и промываем оптику, пыль набилась во все щели, резьба объективов скрипит при вращении тубусов, загубники и маски в бархатистом слое пыли. Готовимся к погружениям, чтобы решить третий вопрос.

Как ведёт себя осетр в сетях!

Прежде чем спуститься к сетям, поставленным на осетров, белуг и севрюг, мы с Женей занимаемся наладкой и ремонтом нашей кинокамеры. Песок и пыль, поднятые бурей, наделали дел. Мой фотоаппарат был в боксе и не пострадал, а вот кинокамерой мы снимали на борту судна во время бури.

Для Экспедиции Спортклуб МВТУ имени Баумана выделил нам видавшую виды репортерскую камеру КС-50. Ремонт ее для нас — дело новое. Но ведь нужно отснять фильм, его ждут не только в нашей секции подводного спорта, но и — самое главное — сотрудники Туркменнирл, рыбохозяйственной лаборатории. Ведь кефалевое хозяйство только встает на ноги, ихтиологам очень нужна такая информация. А лов кильки? А поведение осетров в сетях? Очень важно зафиксировать, как ведут себя в сетях эти сильные рыбы.

«Сырок» на якоре вблизи берега, вокруг море, лишь в полсотни метров низменный остров Огурчинский. На палубе под тентом разложены детали кинокамеры, все они, кроме объективов, промыты в соляровом масле. Начинаем сборку, постигая премудрости конструкции камеры, некоторые узлы приходится собирать и разбирать по нескольку раз, но дело постепенно продвигается. Наконец киноаппарат застрекотал.

Сотрудники лаборатории, работающие с нами на «Сырке», должны выполнить и задания рыбнадзора — определить сроки лова осетровых. Важно не пропустить момента созревания икры у этих ценных пород рыб. Хорошо известно, что был момент, когда осетровым в Каспии грозило полное исчезновение. Основной естественный водоем для воспроизводства молоди — низовья, русло и притоки Волги — был отгорожен от моря плотинами. Специальные рыбопропускные сооружения не приносили ожидаемого результата, осетровых становилось все меньше и меньше, даже полный запрет лова этих рыб не помогал.

Ихтиологи предложили воспроизводство малька наиболее ценных пород — осетра и белуги — осуществлять в специальных рыбзаводах, выращивать молодь до определенного возраста и выпускать в море. Для такого воспроизводства нужны были многие данные, которые мы и помогали добыть.

Отладив аппаратуру, мы с Женей готовились к погружению. Спускаемся по штормтрапу. Предварительно Богородицкий прочитал нам маленькую лекцию о современном положении дел с осетровыми. Оказывается, поголовье ценной рыбы восстанавливается, большую пользу принесли рыбзаводы, рыбоохранные мероприятия и дополнительный корм для осетровых. В Каспий вместе с кефалью переселили и нереиса — морского червя, который пришелся по вкусу осетровым.

...Сети поставлены на глубине 20 метров. После ночных погружений дневные кажутся нам легкими, Дно в районе лова песчаное, небольшие дюны покрывают его ровными рядами. Плывешь над морским дном, а кажется, что вокруг пустынные барханы. Механизм формирования пустынных барханов и песчаных дюн на морском дне одинаков, и хотя скорость перемещения воздуха и воды различна, но закономерности его сходны.

Скопления моллюсков на песчаных площадках — наиболее употребляемая осетрами пища. В сети уже попали несколько рыбин, и они здорово запутали белые капроновые полотнища. Силуэтом осетр напоминает свирепых хищниц океанских глубин — акул, но в Каспии акулы, к счастью, не водятся.

С разных точек снимаем ценную рыбу, кино- и фотоаппарат тура работает отлично, но сети настолько запутаны, что в них уже не попадет рыба; значит, сети надо выбирать, ничего не остается делать.

Не любит осетр сети, не может он находиться без движения. У осетровых рыб строение жабр таково, что для нормального дыхания нужна постоянная вентиляция — проток воды сквозь них. А это возможно только, если рыба плавает или водный поток движется ей навстречу. Прямо-таки задыхается осетр в сетях, начинает биться, путает снасть. Но, в конце концов отчаянная и безнадежная борьба истощает силы рыбы, и она затихает, «засыпает». Снулый Осетр не просто потеря для рыбака, он может принести и огромный вред. В теле погибшей осетровой рыбы начинаются процессы разложения, накапливаются очень опасные яды. Вот и приходится выбрасывать снулых осетров и севрюг — подальше от беды.

Наш улов был свежим, все рыбы отчаянно бились на палубе. Ихтиологи отобрали несколько экземпляров для исследований, а всех остальных осетровых бросили обратно в море: промысел их в это время был еще запрещен, и ученые использовали для их отлова специальные, уменьшенных размеров, сети. По состоянию икры ихтиологи определяли сроки начала путины. Отпущенные в родную стихию осетры и севрюги какое-то время, словно в обмороке, покачиваются на волне, но, придя в себя, стремительно уходят в глубину.

Долго еще мы смотрим им вслед, так и хочется попрощаться до следующей встречи. Будет ли она? За дни нашей экспедиции мы узнали «в лицо» и хитрую кефаль, и светолюбивую кильку, и самых древних из обитателей Каспия — осетровых. Мы плывем на север к Кара-Богазу, этот залив будет последним местом нашего путешествия, а пока «Сырок» в пути, мы отдыхаем, слушаем рассказы бывалых моряков и ихтиологов, делимся впечатлениями о Каспии.

Я предлагаю Николаю Николаевичу пойманных мной маленьких крабиков для его коллекции. И тут выясняется, что это случайные переселенцы, попавшие сюда из Черного моря вместе с судами, прошедшими через Волго-Донской канал. Этот крабик невелик размером, не более 25-30 миллиметров в диаметре вместе с клешнями, но очень плодовит. Расплодился он почти по всему Каспийскому морю, вреда пока от него нет, а польза есть бесспорно — пополнил рацион осетровых.

На одной из ночных стоянок, на подходе к Кара-Богазу, когда на «Сырке» звучала в приемнике музыка, мы услышали всплески у борта. Моряки объяснили, что это тюлени — большие любители музыкальных передач. И тут кто-то вспомнил о том, что почти одновременно с крабиками на Каспии появились морские рачки-балянусы. Белые конусы их домиков встречаются теперь повсюду — на камнях, сваях причалов, днищах судов и даже на загривках тюленей. Ластоногие не могут сбросить их, попробуй-ка достать плавником до спины. Вот и портится шкурка тюленя, и животному беспокойство. Большой вред рачки причиняют и судоходству. Поселившись на днищах судов, они создают там целые колонии, И вот уже налицо вся братия — рачки, морские черви, моллюски, мелкие водоросли. В конце концов, судно катастрофически теряет скорость и вынуждено стать в док на очистку.

Петр Владимирович рассказал о другом нежелательном переселенце — черве мерциерелле. Живут эти морские черви как бы колониями, строя свои известковые убежища-трубочки вплотную друг к другу. В районе Красноводска от них пострадали заборники морской воды, решетки и трубы которых были сплошь покрыты незваными гостями.

Так вникали мы в суть важных биологических проблем акватории Каспия у залива Кара-Богаз-Гол, где нам предстояло принять участие в решении одной из них, Кара-Богаз — «Черная Пасть»

... «Сырок» бросает якорь вблизи залива. Вплотную к берегу подходить опасно из-за мелей и течения, которое может затащить наш корабль в пасть залива. Это шутки капитана, но они не лишены доли правды. Рыбаки говорят, что на весельной шлюпке против течения не выгрести.

Кара-Богаз по-тюркски означает «Черная Пасть». Залив представляет собой лагуну площадью 12 тысяч квадратных километров с максимальной глубиной до 3,5 метра. Разница в уровнях залива и Каспийского моря достигает 4,5 метра, поэтому вода устремляется в залив подобно своеобразной морской реке, скорость ее течения в узком месте доходит до 3 метров в секунду. Пролив не во всех местах одинаков, в горле его ширина километр, а на пороге, там, где гряда известняков преграждает путь потоку, — всего 200 метров.

Залив поглощает до 12 кубических километров морской воды в год. Гигантский испаритель работает тысячи лет. Он и образовал соляные пласты толщиной в несколько десятков метров. Здесь добывают мирабилитглауберову соль. Ее применяют в химической промышленности для получения соды, едкого натра, используют в медицине, стекольной и других отраслях промышленности.

Входим в пролив на катере и, пройдя вниз по течению не более километра, разворачиваем суденышко носом против течения. Плывем ближе к берегу, вода несет катер против потока, в Черную Пасть. Слышен гул водопада, и наш мотор захлебывается в борьбе с грозной стихией. Рядом откосы ракушечника, а за ними Каракумы — настоящая пустыня. Барханы с изредка зацепившимися за них кустами тамариска да поросли верблюжьей колючки. Пейзаж однообразный: блеклое небо, блеклая плоская равнина. Картина перед глазами постепенно замедляет движение — катер сравнял скорость с потоком, пора причаливать к берегу. Выходим на сушу, а вот и хозяева пустыни — верблюды. Повернули к нам головы и замерли в горделивой позе. После относительной прохлады пролива с его брызгами и плеском воды здесь настоящее пекло.

Богородицкому надо знать, отчего гибнет в заливе рыба. Что здесь главное: отсутствие корма или чрезмерная соленость воды? А может быть, и то, и другое? Это важно, и мы с большой охотой готовимся к первой части исследования — погружению в поток перед водопадом. Женя взялся добыть несколько рыб в стремительном потоке, ученые их исследуют и определят степень упитанности и состояние внутренних органов. Затем он собирается, если удастся, нырнуть в бушующий поток за водопадом и подстрелить там попавших в западню двух-трех пленниц. К сожалению, у нас нет воздуха в аквалангах, и на успех второй части — погружения с аппаратами в залив — надежда мала.

Женя с ружьем, в ластах и маске входит в голубой водоворот. Петр Владимирович опасается, что течение его, Женю, может ударить о камни, но мы доказываем, что ничего опасного нет, ведь страховочная веревка — штука испытанная.

Наш смельчак плывет поперек пролива, усиленно подгребая свободной рукой и работая ластами. Течение очень стремительное, и нужен навык, чтобы плыть так ловко. Первая попытка неудачна, но Женя уверен в успехе: кефаль он видел, рыба стоит против течения и на охотника не реагирует. Очень любопытное наблюдение. Что это? Гипноз потока или отсутствие чувства опасности? Ведь, обессилев, рыба попадет в залив, а оттуда возврата нет. Хоть и не велик водопад по высоте — всего метра два, — но преграда эта для кефали и тюленей, осетров и судаков неодолимая. Наконец охота увенчалась успехом, подводник в изнеможении выбирается на берег с тремя кефалями, нанизанными на кукан.

Долго мы смотрим на необычное природное явление — морской водопад. Ровный гул и водовороты с пеной притягивают нас. Но работа не ждет, и мы перебираемся по суше в глубь залива. На склонах берега устраиваем новую базу и готовим заплыв непосредственно в залив.

Силы наши на исходе, очень хочется пить и обмыть соль с лица, но запасы воды контролирует Богородицкий, а это значит, что умыться нам не удастся. Получаем всего по глотку вкуснейшей, хотя и теплой воды — и снова в бой.

С большим трудом добываем еще одну рыбу. Знаем, что этого для науки мало, но близится вечер и пора возвращаться на «Сырок».

Та экспедиция закончилась успешно. Петр Владимирович приглашал нас еще и еще раз побывать на море-озере, он обещал радушный прием и более совершенную водолазную технику.

...И вот через четыре года — вновь беспокойная синь Каспия. Многое здесь мы познали, но для расширения кругозора, как известно, границ не существует.

На этот раз экспедиция организована ВНИРО. Ее задача заключается в том, чтобы определить запасы каспийского рака и дать рекомендации по его отлову. Итак, задаем седому Каспию очередной, четвертый вопрос: где зимуют раки?

В прошлый раз какой-либо разницы между нашими обычными речными раками и каспийскими уловить не удалось, разве только последние казались крупнее да на панцирях старичков, редко линявших, сидели вездесущие балянусы. Эти рачки умудрялись строить свои домики не только на неподвижных предметах, но и на своих отдаленных сородичах, наверняка принося им неудобство и беспокойство.

В экспедиции мы опять вместе с Олегом Яременко, пропустив одно лето дальневосточной путятинской экспедиции: в мидиевой эпопее был сделан специальный перерыв.

Задание у нас простое: ныряем, подсчитываем численность раков, обследуем норы, фотографируем. Все идет по плану, вроде все получается, но вот отыскать личинки — маленьких рачков, только что вылупившихся из икры, — мы никак не можем. Находим рачих со зрелой икрой, которую они носят под брюшком, на рудиментных видоизмененных ножках, или уже «разродившихся» мамаш. Но неизвестно, когда же они отпускают потомство — до рождения или после? Это нам и предстояло выяснить.

И тут Олег вспомнил о случайной находке в одной дальневосточной экспедиции, где занимались изучением водорослей и на берегу Охотского моря нашли личинки камчатского краба в выбросах водорослей. Так, может быть, и нам попытать счастья и обследовать выбросы? Осмотрели валы теплых и скользких водорослевых выбросов на берегу — и вот они, пожалуйста, личинки, этакие малюсенькие рачки.

Три недели продолжались наши подводные работы. Погружались у Кулли-Маяка и под Бекдашем, в районе Кизыл-Су и Кара-Богаз-Гола. Но без ответа оставался еще один вопрос, вопрос Каспию: что же таится в глубинах Кара-Богаз-Гола, этой Черной Пасти?

И вот снова перед катером горло пролива. Мы плывем по хорошо известному маршруту, но течение кажется более сильным, чем раньше. Возможно, это субъективное впечатление, но доподлинно известно, что Каспий за прошедшие четыре года еще больше обмелел, и мы проходим на катере всего треть нашего предыдущего маршрута. А когда-то, в 1847 году, по проливу прошло большое судно и, минуя гряду, скрытую под водой, вошло в залив. Это был военный корвет «Волга» с паровой машиной, выполнявший научное исследование северного Каспия. Дерзость капитана судна лейтенанта Жеребцова была наказана: чрезмерно соленая вода Кара-Богаз-Гола высосала, впитала в себя всю влагу из дощатого корпуса судна и образовала в нем значительные щели. Корпус дал течь, была повреждена машина, но, к счастью, та же соленая гуща залива не дала корвету потонуть: чрезмерная плотность раствора выталкивала вверх инородное тело. «Волгу» чудом спасли и бурлацким способом вытащили через пролив.

По пустынному берегу бредем с водолазным снаряжением к водопаду. В успехе я уверен, ведь рядом испытанный друг, который не подведет. Олег исчезает в круговороте, утянув с собой несколько метров страховочного фала. Вскоре вытаскиваем его наверх и очищаем его шлем и маску от пены и песка. Олег бодро сообщает, что погружаться можно, и вновь уходит под воду. Пробыв в клокочущей и ревущей неизвестности более двадцати минут и выйдя на поверхность, он поведал, как здорово в глубине, под пеной и слоем закрученной воды настоящая карусель, но это надо видеть собственными глазами, фотографировать можно, но трудно.

Несмотря на изнуряющую жару, погружаемся в гидрокостюмах. Если на раскаленном как сковородка берегу босиком ходить невозможно, то в воде без костюма тело могут свести судороги. Сказывается перепад температур в тридцать градусов! Быстрое перемещение воды и активное ее испарение охлаждают поток до 18-20 градусов.

Ощутив ногой под пенными хлопьями быстрые струи, я соскользнул в них, стараясь поскорее смыть с маски пену, чтобы осмотреться. Поток подхватил меня и начал крутить, стремясь оторвать от капронового конца и колотя о берег. И все же я сразу заметил, что под пеной так же светло, как и подо льдом. Но это было единственное сходство. Впервые пожалел я, что взял с собой фотоаппарат. Держа его в одной руке и пытаясь другой держаться за скалу, я крутился у самой поверхности, выбрасываемый потоком в слои пены и мути. Наконец, изловчившись, я прижался к крутому склону берега и, как скалолаз, пополз вниз. Все крутилось и ревело вокруг, но, плотно зажав загубник от шлангов легочного автомата, я удерживал во рту гофрированные трубки, вырываемые у меня потоком. Дважды срывал меня поток со склона, дважды начинал я снова ползти вниз. Я освобождал ноги, запутавшиеся в страховочном шнуре, барахтался в пене, ощупью отыскивая берег, и снова погружался вниз, карабкаясь по склону.

Наконец удалось мне спуститься метров на пятнадцать вниз, зацепиться коленями за выступ камня. Осмотрелся. Вокруг в голубой ревущей струе мелькали тысячи воздушных пузырей. Видимость была 3-4 метра. Рядом, как в «чертовом колесе», кружилась стая крупной кефали. Рыбины рядами выплывали из глубины и, попадая в круговерть струи, уносились прочь. На смену им появлялись новые ряды, гонимые донным противотечением; они также течением увлекались прочь. Эту картину сопровождал грозный неумолчный рев: казалось, что надо мной проносятся сотни локомотивов. Крутой береговой склон, к которому я прилепился, был просто-таки отполирован потоком, а множество зелёных нитей водорослей, невесть за что цеплявшихся, были словно причесанными.

Изучив обстоятельно обстановку после неоднократных погружений, мы пришли к единому мнению, что Черная Пасть пожирает рыбу с не меньшим аппетитом, чем каспийскую воду. Наши выкладки были представлены ученым.

В то время, когда мы работали, существовало много проектов сохранения рыбы в этом районе. Один из них — сооружение плотины поперек пролива. Технически это не представляло больших сложностей, так как глубина пролива невелика. Через несколько лет этот проект был осуществлен. В гидротехническом сооружении, перекрывшем наглухо пролив, предусмотрено особое устройство, которое может при необходимости подать нужное количество воды в залив. Плотина — это начальное звено в большой работе по регулированию уровня Каспия.

Ученые определили, что сейчас уровень этого озера-моря самый низкий за последние 400 лет. Подсчитано, что Каспий теряет до 350 кубических километров воды в год, и это только за счет ее испарения с поверхности. Стало ясно, что одной плотиной не приостановить падение уровня уникального моря. Нужны комплексные работы, в первую очередь — увеличение стока в море речных вод. Значит, и гидротехникам, и океанографам, и гидробиологам дел хватит. Ну и, разумеется, без аквалангистов тут обойтись никак нельзя.

Глава 4. У ворот Ледовитого океана

Край земли

Эта экспедиция была организована водорослевой лабораторией ВНИРО. Планировались работы в прибрежных районах Берингова пролива. Состав подобрался неплохой: все тот же Олег Яременко, Борис Клименко, «вечный двигатель» всей нашей техники, аспирант МАИ, подводник с 1955 года, и аспирант МФТИ Валерий Абрамов.

Путь был неблизкий. Мы пересекли 150 меридианов и высадились наконец близ бухты Провидения. Выйдя из самолета, сразу же почувствовали, что мы на Севере: был конец июля, а холод пробирал, как в Подмосковье в октябре. Впервые за время пути сдаем наш громоздкий многострадальный багаж в камеру хранения без особых осложнений. Наконец найден и транспорт — самоходная баржа, можно отправляться к месту работ. Жить мы будем на пустынном океанском берегу. Сейчас предстоит выбрать первый пункт, а дальше будет видно.

Наша баржа движется у берега, мимо проплывают сопки, на их склонах много осыпей — разрушенный морозом и ветром камень. Сопки голые — трава редкая и невысокая, а кустики встречаются совсем редко. Вспоминаются рассказы Джека Лондона о суровой стране, где сильные и смелые люди, забыв тепло и уют, далеко от дома бились за золотую жилу. Теперь и мы на широте Юкона, здесь, на Чукотке, родной сестре Аляски, те же сопки и реки, та же тундра и прошлогодний снег, — но нет у нас здесь золотой лихорадки, а есть обычная трудовая жизнь. И есть самоходка, которая несет нас в неизвестность. На судне мы среди людей, которые готовы помочь нам бескорыстно и всем чем могут. Они высадят нас на необитаемом берегу, но будут помнить о нашей группе и привезут в нужный день хлеб, сахар и частичку своего тепла. Это мы знаем точно, наверняка.

И вот баржа, войдя в маленькую бухточку Пловер, причаливает к берегу. Здесь, как нам рассказали, когда-то потерпела крушение охотничья шхуна, вот и названа бухта ее именем. К крутому берегу прижался безлюдный, заброшенный поселок. Лет десять назад с крутого склона сошла снежная лавина, разбила и разрушила дома, другие строения. Раньше здесь жили приезжие рыбаки и охотники, но местные жители — чукчи — никогда не селились под крутыми склонами.

Из-за постоянной угрозы лавин поселок не восстановили. Но сейчас снега нет, и мы решаем устроить здесь нашу базу, первый лагерь аквалангистов на Беринговом море.

Находим уцелевший балок-будку на полозьях. Его крыша светится насквозь, печка разрушена, окна выбиты, дверь сорвана с петель, но, за неимением лучшего, останавливаем на нем свой выбор.

Баржа уходит, и мы начинаем обживать Пловер. В одном конце поселка находим бочку, в другом — родничок с водой, которая бежит по ледяному ложу. Так что есть у нас и вода, и «холодильник». Немного труда, смекалки, и можно будет жить с комфортом. В балке две комнаты — одна для Надежды, руководителя наших работ, вторая для нас, аквалангистов.

Принимаемся готовить снаряжение — пора начинать запланированный сбор водорослей. Здесь, у побережья Чукотки, на подводные «луга» еще не опускались аквалангисты.

Водорослевый пояс

Длина береговой линии морей, омывающих нашу страну, составляет многие тысячи километров, и везде на прибрежном склоне — «водорослевый пояс». Сотни морских растений, крупных и мелких, населяют богатые кислородом, прогретые и освещенные солнцем верхние слои воды. Но свет и тепло солнце отдает морям неодинаково. На Беринговом море, например, лед сходит в конце июня, и вода здесь за лето успевает прогреться лишь до 2-3 градусов Цельсия. Японское море, наоборот, почти совсем не замерзает, но водоросли растут и там, и здесь. Но какие? И как обилен и густ их покров? Это далеко не праздные вопросы. В Японии, например, морская капуста — национальное блюдо. Как считают специалисты, в значительной мере благодаря этому среди японцев не очень распространены сердечно-сосудистые заболевания. Водоросли используют не только в пищевой промышленности. Они находят применение, например, я при бурении скважин. Раствор из водорослей заливают в скважины, смачивая буры и уменьшая вязкость липких глин. Под водой сосредоточена значительная масса растительности нашей планеты. От водорослей прямо или косвенно зависит существование всех живых организмов, обитающих в воде.

...Первым погружаюсь я. Отплыв от берега на всю длину страховочного фала, метров на шестьдесят, ныряю. Сначала холода не чувствую, вокруг серо-зеленая дымка, постепенно переходящая в зеленоватый сумрак. На глубине 15 метров попадаю в «заколдованный шар». Вода и свет создают оптический эффект: куда ни посмотришь — везде вогнутая сферическая стена, за которой непрозрачная мутная взвесь. Рассеянный свет проникает со всех сторон, но радиус видимости ограничен тремя-четырьмя метрами. Я потерял ориентировку, крутясь на месте, но все-таки сумел определить по капроновому фалу, который словно упирался в темную стену, где находится берег, а по воздушным пузырям, идущим из автомата акваланга, — где верх, а где низ. Продолжил погружение. На глубине 25 метров стало светлее, показалось дно. Ровная, будто мощеная окатанными валунами площадка белела внизу, отражая свет. Водорослей не видно. Я круто меняю маршрут — начинаю продвигаться к берегу. Дно стало подниматься, на откосе попадаются ежи и балянусы, крабики-паучки, актинии. Морские «цветы» показались живописными, и я начал их фотографировать.

Вся придонная растительность как бы завешана кисеей. Это рыбья молодь, мелкой рыбешки у дна так много, что вода кажется мутной.

Наконец на глубине 10-15 метров обозначилась нижняя граница водорослевого пояса, лишь несколько одиночных ламинарий цепляются за крупные камни. Вот куст водоросли, названия которой я не знаю, «листья» ее круто изгибаются и прошиты ровными рядами отверстий. Сорвав незнакомое растение, плыву дальше.

Дно заметно поднимается, становится светлее, и хорошо видны друзы мидий, ярко-зеленый морской «салат» — ульва и кустики бурых водорослей. Прямо по курсу, на ровной галечной площадке, припорошенной илом, какое-то возвышение. Подплыв, обнаруживаю горку цилиндрических предметов, беспорядочно лежащих на дне. Они сероватого цвета, размером с оркестровый барабан. По бокам торчат небольшие отростки с двумя шипами на каждом. Скопление неведомых предметов облюбовали морские ежи. Выдернув свободной рукой один из них, я пытаюсь разглядеть находку вблизи. Ил слетел с поверхности, и стали видны характерные слои волокон, образующих эти диски-цилиндры. На их торцах углубления, наподобие мелких тарелок. Становится ясно, что это позвонки крупного морского животного, скорее всего кита. Я попытался прихватить с собой один позвонок, но тяжелая кость выскальзывает из рук. Остается лишь сфотографировать груду того, что некогда было морским исполином.

Прибрежная полоса донных растений шириной в 15-20 метров оканчивалась у свежей осыпи щебенки на глубине трех-четырех метров. Ни в Белом, ни в Баренцевом, ни в Японском море не встречал я подобной картины. Берега Чукотки там, где скалы вплотную подходят к морю, усыпаны мелкими остроугольными камнями. Наверное, горные склоны здесь систематически разрушаются стихией, образуя осыпи. Щебенка скатывается в море. Плавая у берегов, мы отмечали характерную картину формирования подводных склонов в бухте Провидения: на значительной глубине слои круглой гальки, окатанной волнами, покрыты вековыми наносами ила, выше — галька, окатанная волной, но с четкими округлыми гранями, и уже у самого берега — навалы щебенки со свежими остроугольными сколами. Наверное, на таких склонах можно проследить весь процесс образования каменного ложа моря. Думаю, что эти наблюдения заинтересуют специалистов.

Мы сделали несколько десятков разрезов морского дна у бухты Пловер. Каждый шел от берега в глубь залива, прорезая водорослевый пояс до самого его конца. Плывя по линии разреза; на определенных местах брали пробы — накладывали на дно рамку размером 75×75 сантиметров и выбирали из этого участка всех животных и все растения. Рядом с рамками собирали водоросли для гербария. Надя разбирала все собранное, взвешивала и укладывала водоросли на белые листы бумаги, отмечая глубины, где они росли, и даты их сбора.

Кстати, незнакомая мне водоросль, обнаруженная при первом погружении, оказалась агарумом (но к агароносам она никакого отношения не имела, просто созвучное название).

В ходе наших работ Борис нашел затонувший корабль. Разрушенное деревянное судно находилось недалеко от берега, и нам удалось обследовать его.

Суденышко, скорее всего это был охотничий парусный бот, почти зарылось в песчаный грунт. Мачты, сломанные неизвестно когда, лежали рядом, занесенные илом. Бесчисленные водоросли оседлали корпус парусника и развевались над ним. Долго я плавал, осматривая останки судна и размышляя над его судьбой. И было о чем подумать. Затонувшее судно всегда рождает различные предположения о его судьбе.

Однако вернемся к разрезам. Вот что Валя записал в дневнике:

«...3 августа... На седьмом разрезе полно водорослей, здесь очень мелко. Ушел от берега на сто метров, а пояс водорослей еще не закончился. Страхует меня Саша, с ним легко работать — дает четкие, сильные сигналы, все время следит за натяжением конца... Начиная с седьмого разреза, я стал применять новую методику погружения, и воздуха стало расходоваться почти в два раза меньше. Вначале, не „отжавшись“, в раздувшемся „Садко-2“ плыву по поверхности до конца пояса водорослей. Чтобы я не сбился с курса, с берега дают команды — „левее“, „правее“. Дойдя до конца пояса и „отжавшись“, накладываю первую рамку и трижды сигналю. Саша за сигнальный конец медленно подтягивает меня. В это время, плывя к берегу, намечаю места для следующих рамок, при этом на путь до очередной рамки и обратно воздух не расходуется — можно дышать атмосферным воздухом, а не из аппарата, экономятся и силы, так как питомзу с пробами вытаскивают на берег за сигнальный конец без всяких усилий с моей стороны...

...7 августа... Двенадцатый разрез — самый дальний от бухты Пловер. Рядом суровые скалы, о которые с шумом разбиваются набегающие волны. У берега довольно большой снежник. В этом месте вызвались погружаться все, кинули жребий — выпало Олегу, но мы, посоветовавшись, решили, что в воду пойду я.

Вошел в нее довольно легко и быстро отплыл от берега, дал рукой сигнал „все в порядке“ и начал погружаться. Под водой те же огромные глыбы серого камня, что и на берегу, взбаламученная взвесь от прибоя, а водоросли совершенно не похожи на те, что в бухте. С большим трудом удалось оторвать их от камней. В открытом море они прикреплены к камням гораздо прочнее, чем в бухте. Впечатление от погружения отличное...»

В голубых владениях Проппа

...Опять дыхание Ледовитого океана. Но теперь это уже на другом конце нашей необъятной Родины — на Кольском полуострове. А погружаться предстоит в Баренцево море.

Баренцево — противоречивое и загадочное море. Противоречие в том, что его определения — арктическое и незамерзающее — звучат парадоксально. Но это так. Ведь, как известно, к северному этому морю доходят воды Гольфстрима. Зимой Баренцево море не покрыто льдом, но дыхание Арктики ощутимо в полную силу. Оно рождает штормы, несет снеговые шквалы, выжимает с поверхности воды ледяной туман. Горе в морской шторм небольшому судну. Его надстройки покроются ледяной коркой. Опасен этот наряд: верхняя часть судна становится тяжелее нижней, и, теряя устойчивость, оно может перевернуться.

Два зимних месяца на Кольском полуострове не видят солнца, зато летом наше светило вовсе не заходит за горизонт. Суровы здесь условия жизни: много холода, ветра, влаги, но мало тепла и кислорода в воздухе. Однако люди живут и плодотворно трудятся и здесь, в Заполярье, и находят в северной природе особую красоту. Как бы в награду за лишения богатое животными и растениями Баренцево море открывает им свои кладовые, а суша — свои недра. Есть на Кольском и научные центры: можно ли без науки осваивать в наши дни богатства Севера? Некоторые центры занимаются изучением моря. Один из них — Мурманский морской биологический институт (ММБИ). Он расположен в поселке Дальние Зеленцы. Туда мы ездили по заданию Веры Борисовны Возжинской, руководившей в то время прибрежной биологической экспедицией ИОАНа. Задание — фотографировать водную растительность и сопутствующих ей животных.

Наша группа состояла из трех аквалангистов и, как показала поездка, была вполне мобильна. Задача наша упрощалась тем, что основное снаряжение мы получили на месте. То же касалось и обеспечения воздухом. Это было немаловажным обстоятельством, ведь багаж сократился почти на две трети. Помощь исходила от группы подводных исследований ММБИ, руководимой Михаилом Проппом. Будучи ученым-океанологом и аквалангистом, Пропп создал на Баренцевом море специализированное подразделение легководолазов-исследователей. Погружались мы с берега, а это в Баренцевом море, особенно в местах, открытых всем ветрам и течениям, довольно! сложно. Море холодное, прибойная волна с силой разбивается о прибрежные камни, гладко отполированные и скользкие от водорослей, а, омываемые водой отвесные утесы усеяны острыми скорлупками балянусов. Входить в воду и выходить из нее приходится во время отлива волны. Если зазеваешься, того и гляди подхватит гребень водяного вала и потащит к скалам. Но зато, преодолев все эти препоны, попадаешь в прозрачно-голубой подводный мир. Увернувшись от волны и нырнув в клокочущую стихию, оказываешься в полной безопасности. Вокруг плавно колышутся водоросли, все звуки приглушены, и стайки рыб, которые выныривают из-за укрытий, как бы приглашают вглубь.

В глубинах пяти морей

Мидии заселяют каждый свободный участок дна. Даже бетонная балка, выброшенная в море строителями, использована ими


...Я стоял на каменном уступе, который был для меня конечной точкой Европейского материка, позади осталась суша — скалы и тундровая поросль, а у ног шумело Баренцево море, и не верилось, что это действительно край земли — дальше на север только Ледовитый океан. Я стоял, надежно упираясь в гранит, ведь в воде был Олег, от которого ко мне тянулся страховочный фал.

Олег собирает образцы водорослей, он проделывает тот же маршрут, которым вчера проплывал я. Поэтому, страхуя водолаза, я мысленно с ним, и невольно вспоминаются подводные лабиринты у покрытых водорослями скал.

Входя в воду, Олег попал во власть волн. Шум прибоя сначала ошеломил, но Олег, усиленно работая ластами, быстро погрузился. Ищет теперь нужные образцы. Но вот неожиданно в привычный шум волн вплетается инородный звук: мимо проходит водолазный бот. А Олегу, я думаю, кажется, что бот движется прямо на него. И точно: Олег обеспокоен, сигналит фалом. Он замер в водной толще и, наверное, осматривается. Но бот проходит мимо, и на достаточно безопасном расстоянии. Катер уходит, и мой подопечный снова принимается за дело.

Я вспомнил один из дальневосточных портов. Там мы, легководолазы, по заданию гидротехников обследовали причал, который после извержения соседнего вулкана оказался поврежденным. Погружаясь у причала, я был прямо-таки охвачен со всех сторон гулкими звуками ударов, наносимых во время подводных работ. «Вот так мир безмолвия», — подумалось тогда. Вокруг слышались не только гулкие удары, но и тарахтенье, скрежет, бульканье и многие другие приглушенные звуки, которых в обычной жизни слышать не приходилось. И вдруг меня оглушило страшным шумом. Потом я узнал, что это вошедший на рейд лесовоз отдал якорь. А мне почудился чуть ли не взрыв. Ведь вода намного плотнее воздуха, и звуковые волны в ней распространяются в пять раз быстрее, а для обитателей водной среды звуковые волны часто просто осязаемы.

Мой водолаз довольно резво плавал в глубине, и веревка все время дергалась, «жила», это хорошо, значит, аквалангист свободно плавает, зацепа под водой нет. Но зацепиться фал может и за надводные каменные выступы, а это уже моя забота. Вот я и скакал все время с места на место, минуя трещины, уступы и скользкие пласты мха.

Лавируя, таким образом, у отвесного берега, я чуть было не наступил на моховую кочку, оказавшуюся гнездом гаги. Птица слетела лишь в тот момент, когда я занес над ней сапог. От неожиданности я покачнулся и сел на мох. В гнезде, сливаясь с бурым цветом гагачьего пуха, лежали три яйца. Я сидел в неудобной позе, приходя в себя, а Олег уже нетерпеливо подергивал за фал.

Мы находились вблизи мест, которые Пропп объявил заповедными. Такая охранительная мера стала необходимой. Многие морские животные стали объектом охоты зачастивших в Дальние Зеленцы аквалангистов-«дикарей». Собирая звезд, ежей, крабов, моллюсков, эти покорители морских глубин и нарушили естественное биологическое сообщество. В этом Пропп — сам аквалангист — лично убедился. У островов стало меньше морских ежей и звезд, а крабы, завезенные сюда с Дальнего Востока и хорошо приживавшиеся в Баренцевом море, ни в коем случае не должны были исчезнуть.

Вскоре, стало ясно, что создание местного заказника принесло пользу: на территории охранного района и вблизи него поголовье подводного населения начало восстанавливаться — зло пресекли в самом начале.

Мы были предупреждены Проппом о введенных здесь правилах и обещали свято их выполнять. Только снимки и незначительное количество водорослей в гербарий для научных целей.

В глубинах пяти морей

Пятилучевые звезды на дне Баренцева моря не менее прожорливы, чем их беломорские сородичи. Позы их весьма красноречивы


По моим предположениям, Олег находится уже на второй террасе подводного утеса — первая осталась на глубине 10 метров, водолаз ее уже осмотрел. На второй, на глубине 20 метров, не было видно огромных кустов ламинарий, которые, словно пальмы, возвышались на верхних «этажах» скалы. Теперь Олег среди мелких бурых водорослей, мидий и модиолусов, актиний, звезд.

Вчера на отвесном склоне утеса я фотографировал многолучевых звезд. Здесь были пяти-, девяти- и одиннадцатилучевые красавицы, которые, прильнув к вертикальной стене утеса, как бы изображали собой ордена на его груди.

В глубинах пяти морей

Брюхоногие моллюски нептуниды живут на глубине от 20 до 300 метров. Если нептунида погибает, то ее витой домик достается раку-отшельнику


Вблизи звезд собралось множество моллюсков-нептуней. Нептунеи, выпустив из витых раковин мускулистые брюхоножки, искали встречи друг с другом. Разглядывая в Москве слайды, снятые на том утесе, я увидел через увеличительное стекло, что вокруг ножек моллюсков налипли многочисленные белые нити, которые переплетались между собой. Это шел вечный процесс продолжения рода, а звезды, почуяв добычу, оказались тут как тут.

Олег продолжает погружение, о чем напомнил сигнал от него. Он, наверное, достиг предельной глубины и движется теперь вдоль каменной стены. Вместе подходим к крайней, северной, оконечности острова и останавливаемся. Здесь волна особенно разыгралась — до меня на девятиметровую высоту долетают соленые брызги, а Олег в глубине, наверное, не чувствует волнения.

Крутой каменный лоб круто обрывающегося Серебряного утеса, как я вчера окрестил своеобразный каменный выступ, облюбовали морские ежи-эхинусы. Камень был покрыт серебристыми мерцающими иглами. Крупные, размером с добрый грейпфрут, ежи как бы испускали белое сияние.

В глубинах пяти морей

На крутом каменном утесе, в глубине, поселились морские ежи. Среди них крупный эхинус, с его золотистой шубкой, высвеченной лампой-вспышкой, выглядит особенно живописно.


Эхинусы — представители многочисленного типа иглокожих, беспозвоночных животных. Они имеют, как и все их сородичи, радиально-симметричный известковый скелет — полый шар, на нем расположено множество игл и тонких червеобразных амбулакральных мускулистых ножек. При помощи игл и ножек ежи перемещаются по дну. С помощью ножек они дышат — очищают свою «шубку» или, наоборот, маскируются, удерживая на иглах всякую мелочь, ножками же, имеющими маленькие щипчики или присоски, они передвигают к ротовому отверстию пищу, которую собирают либо со дна, либо со своей колючей «шубки». Рот у ежей находится на нижней, брюшной стороне тела. Вчера я осторожно перевернул ежа, стало видно круглое отверстие, в которое быстренько спряталась белая коническая щепотка — своеобразные челюсти. Жевательный аппарат ежа называют аристотелевым фонарем, это довольно сложное приспособление, которое первым исследовал и описал Аристотель. «Фонарь» похож на пятигранную двустороннюю пирамиду, оканчивающуюся пятью острыми зубчиками. Ими ежи «стригут» морскую капусту я соскребают с камней растительные наросты. В этом месте меня подхватило течение, и стоило больших трудов, зацепившись одной рукой за камень, второй наводить фотоаппарат на живой ковер. Для растений и животных течение здесь наверняка благоприятно.

Чудеса подводного мира

Я стоял на мысу, волны с шумом налетали на камень, от брызг морской воды побелели его выступы. Верхушки их, прикрытые шапками мха, возвышались из лужиц. В воде и на моховой подстилке виднелись белые скорлупки округлой формы. Это были скелеты ежей, вернее, их панцири, некоторые хорошо сохранились, а от других остались лишь кусочки. Волны и чайки потрудились, одни просто выбрасывая, другие, доставая ежей из морской пучины. Птицы разбивают клювом тонкий известковый панцирь, чтобы добраться до содержимого — «икры». Она имеет своеобразный вкус и очень питательна. В Средиземном море организован промысел морских ежей, их «икра» идет в пищу, а у нас на Дальнем Востоке «икру» добытых ежей консервируют. Однако жители даже приморских районов, а тем более расположенных вдали от моря, не знают вкуса этого деликатеса. Здесь, наверное, сказываются и недостаточная информация, и необычность продукта. Признаюсь, и сам я «икру» ежей только пробовал, а в большом количестве употреблять не решился.

Интересен такой факт. Американские биологи искали ответ на вопрос, как влияет на поголовье каланов и морских ежей их количественное соотношение. Оказалось, что систематическое истребление каланов привело к значительному увеличению численности ежей, которыми питаются эти животные. Иглокожие размножались беспрепятственно, в свою очередь, уничтожая морскую капусту. Исчезали водоросли — уходила рыба, для которой подводные луга служили надежной защитой и местом вывода молоди, за рыбой уходили звери — тюлени.

На побережье Кольского полуострова каланов нет. Морские ежи — эхинусы достигают здесь в поперечнике 7-8 сантиметров, благоденствует и морская капуста. Но значит ли это, что природа в Баренцевом море в равновесии?

Обо всем этом я и размышлял, внимательно следя за страховочным концом.

Сигналю Олегу, он затих вблизи скопления ежей. Уплывать от этого места и мне вчера не хотелось. Мой друг рассказал потом, что задержавшись у колонии эхинусов, он испытал желание нырнуть поглубже, туда, где таилось неизведанное, но неумолимый фал в руках страхующего не пускал в бездну. Обсуждая впоследствии свои впечатления, мы полушутя-полусерьезно назвали Баренцево море коварным: сначала не хочет впускать в свои владения, а потом завлекает в глубину.

Но вот водолаз двинулся дальше, и я за ним. Пузыри воздуха от акваланга Олега стали перемещаться вправо, они были редкими, да и не всегда их заметишь в волнующемся море. Но «живой» конец веревки был у меня в руках, и более надежного информатора уже не требовалось. Подбирая и слегка натягивая фал, вел я водолаза по маршруту.

В глубинах пяти морей

В многочисленных экспедициях выручал нас портативный компрессор


Водолазный бот остался влево от нас, но все же было видно, что аквалангисты по очереди парами уходят в воду. Местные подводники работали много и целеустремленно. Пропп, оставаясь верным своим правилам, не делал никаких поблажек и нам, и заставлял в Дальних Зеленцах действовать самостоятельно. Для Проппа самый желанный аквалангист тот, что с ним в связке. Еще одно правило было у Проппа: «Потребляешь наш воздух — поработай за это в компрессорной». Для приезжих аквалангистов трудовая повинность в компрессорном цехе ММБИ — была обязательной. Мы оборудовали там новый теплообменник, сделали еще кое-что. Вот поэтому каждое утро три заполненных воздухом акваланга для нас стояли у двери. Что ж, кому как, а нам такой порядок в хозяйстве Проппа пришелся по душе.

Мы всегда с уважением относились к тому, что делалось в Дальних Зеленцах. Хозяйство легководолазов ММБИ было сложным, но надежным. Воздух, полученный в компрессорной на Дальних Зеленцах, которым мы дышали под водой, был «вкусным». Этот очень емкий и точный термин не нов для легководолазов, мне приходилось пользоваться разным по качеству сжатым атмосферным воздухом, частенько он отдавал запахом масла — это беда всех портативных компрессорных установок. Хозяйство же Проппа было оснащено стационарным оборудованием.

Еще раз взглянул я на аквалангистов, которые погружались в море с катера, — там царил настоящий морской порядок. Наконец легководолазов от меня заслонили скалы острова.

Тем временем мой подопечный постепенно начал всплывать, и я стал сматывать фал в бухту. Уплывая от утеса с ежами, Олег не мог не заметить на свободных уступах черно-бархатных красавиц — голотурий. В неожиданных позах застыли они, выпустив венчики-щупальца, которые, будто бархатистые кружева, обрамляли изящные горловины. Внешне похожие на кувшины, голотурии темными пятнами выделялись в полумраке глубинных вод. Это были кукумарии, с близкими их родственницами мы встречались в Японском море. Но те были посветлее и побольше.

Вчера я сфотографировал одну из них. Вначале пощекотал ей пальцем «брюшко», но голотурия не подавала никаких признаков жизни. Тогда я коснулся ее щупалец рефлектором осветителя, в надежде, что сумею зафиксировать момент самоистязания этого загадочного животного. Сколько я ни встречал самых разнообразных голотурий, мне так и не посчастливилось наблюдать, как они выбрасывают свои внутренности. Я долго ждал, но и на этот раз моя пленница всего лишь убрала щупальца.

Рядом со светлыми шарами ежей голотурии напоминали баклажаны на грядках. Я сделал несколько кадров, надеясь, что вспышка света раскрыла цветовую палитру животных.

Над голотурией жила прицепившаяся к скале асцидия. Здесь, на тридцатиметровой глубине, можно было встретить «кувшины» с одним и двумя горлышками. В отличие от кукумарии асцидия выглядела бледной и прозрачной. Но если потрогать асцидию, то можно убедиться, что покров ее тела плотен и упруг. При съемке на цветную пленку ее туника ярко-оранжевая. Когда размышляешь об этом, нельзя не удивляться странностям глубинного мира, где ярких красок так много, но обитатели его в полутьме не могут продемонстрировать их друг другу. Здесь господствуют только холодные — синие и зеленые — тона спектра.

Олег все ближе и ближе к поверхности моря. Остров невелик, и мы почти замкнули наш маршрут, зайдя за выступы скалы, которые защищают от волн.

Сверху видно, как Олег заплывает в подводный каменный лабиринт, заросший водорослями. Среди лент ламинарий мелькают его ярко-синие ласты, которые порой взбивают пену на поверхности. Наконец появились желтые перчатки и шлем гидрокостюма аквалангиста, в руках мой подопечный водолаз держал диковинную рыбу. Толстенькое кургузое существо кажется очень неуклюжим. Тело неподвижно, лишь трепещет хвост. У коротышки на боках плавнички, на брюхе — воронка-присоска, образуемая нижними плавниками, а на спине — мягкий прозрачный нарост, который занимает место плавника. Мы решили посадить добычу в нитяную сетку и пустили в лагуну.

Ихтиологи определили в незнакомце пинагора и посоветовали выпустить бедолагу на волю. Он, дескать, никуда от этого места не уплывет — здесь его кладка икры. Специалисты называют пинагора еще и морским воробьем. Известно, что кладку, состоящую из крупных икринок светло-зеленого цвета, охраняет самец. Его-то Олег и выловил.

На следующий день в маленькую лагуну мы с Олегом полезли вдвоем, чтобы сфотографировать и морского воробья, больше, впрочем, похожего на поросенка, и его гнездовье. Мы довольно быстро отыскали пинагора, а Олег нашел и кладку — потоки икры, облепившей «листья» ламинарии. Цвет икры был зеленым и, надо признать, надежно ее маскировал. Будь икра красного или оранжевого цвета, как знать, уцелела бы она или нет? Олег был доволен, что изловил пинагора, теперь надо искать «пинагориху». Обшарив заросли, нашли и сфотографировали самку. Эта рыба оказалась намного крупнее, она висела в слоевище ламинарии, зацепившись за него присоской. Снимок давал представление о величине рыбы и ее окраске. Самка казалась вялой и малоподвижной, и наше барахтанье в узкой расщелине она восприняла равнодушно.

Олег часто ловил рыб руками, ему это удавалось легко, и снимки с пойманными им бычками, камбалами и пинагорами помогали в дальнейшем определять размеры рыб.

Три недели в Дальних Зеленцах прошли в упорной работе, удалось собрать хороший гербарий, сделать снимки.

Уплывали мы из Дальних Зеленцов в свежую погоду. Рейс курсирующего здесь теплохода задержался, и Пропп вызвался нас проводить. Перевалив через сопку, разделяющую губу Дальнюю Зеленецкую, и залив, в который заходят суда, мы добрались к причалу. Моросил косой дождик, низкие облака набегали со стороны моря, и казалось, что у самой кромки земли они отрываются от воды и мы видим миг их рождения. От поселка до причала вела грунтовая дорога, она шла то по уплотненной торфяной почве, то по выходам материковой породы, сглаженным ледником. По этой первобытной колее и громыхал грузовик с нашими вещами, зимой дорога, видимо, вполне пригодна, а коротким полярным летом поселковый шофер ездит, скорее всего, по памятным следам зимника.

Судно запоздало на несколько часов, ведь Арктика часто составляет свое расписание. Пропп считал, что нам еще крупно повезло, коль мы отплываем хотя бы в назначенный день. Наконец мы со своим снаряжением на борту, и судно выходит в открытое море. Берег уже вдали, и сквозь пелену дождя рисуются его суровые очертания. Гранитные утесы кое-где покрыты зелеными пятнами трав и мхов, оживляющими пейзаж.

Глава 5. Гидротехники и море

До сих пор речь шла в основном о наших наблюдениях за морской флорой и фауной. Для подводников в этом заключена значительная часть той притягательной силы, которая таится для них в морской стихии. Не служит исключением и автор этих строк. По профессии же я инженер, проектирую механизмы для строительства электростанций.

Надо ли говорить, что готовимся мы к нашим экспедициям задолго до того, как отправляемся за билетами. Вот и приходится как бы раздваиваться, совмещая столь различные интересы и занятия. Но порой подводный спорт довольно тесно переплетается с моей основной специальностью, Об этом и пойдет сейчас речь.

Нас вызывает порт...

Как-то осенью наша группа аквалангистов работала в черноморском порту — надо было обследовать внешнюю сторону оградительного мола, сооруженного из массивных бетонных плит-оболочек. Задание состояло в том, чтобы проверить датчики давления воды и сфотографировать их. Под водой было много покореженного железа, ржавая арматура с кусками бетона — следы ожесточенной бомбардировки порта фашистской авиацией в годы минувшей войны.

И вдруг кто-то из нас обнаружил в стороне странный предмет. Мы стали его осторожно осматривать. Это был продолговатый металлический цилиндр, торчащий на стыке четырех донных плит-волноломов. В двухметровом изрядно помятом цилиндре не сразу можно было распознать неразорвавшуюся торпеду. Бурая ржавчина и водоросли покрывали изогнутый стабилизатор и винты. Мирно плавали рыбки-зеленухи над погнутым рулевым управлением, краб боком шмыгнул под металл. Все было спокойно и мирно. Не верилось, что рядом притаилась смерть, которая поджидает свою жертву несколько десятилетий. Мы сфотографировали страшную стальную стрелу, выпущенную когда-то в защитников порта, и продолжали свое дело.

Снимки помогли специалистам обезвредить торпеду, и это стало одним из наиболее важных результатов нашей работы.

А вот другой эпизод, тоже связанный с обследованием гидросооружений. Сдавали в эксплуатацию современный, построенный по последнему слову техники причал. Для окончательной проверки выполненных работ была приглашена группа специалистов-гидротехников. Погода не баловала: было холодно и ветрено. Море штормило, и вода у причала казалась особенно мутной. Нам предстояло обследовать подводную часть далеко выдвинутого в море причального сооружения. Волны глухо бухали о бетонные плиты настила, уложенные на опоры — массивные колонны-оболочки. Эти колонны особым погружателем загоняют в дно залива, где строится причал, и если на пути бетонной трубы диаметром более 1,5 метра встретится не обнаруженная ранее каменная гряда, погружатель начнет ударять по застрявшей в ней колонне и бетонные стенки могут треснуть.

Вот нам и поручили проверить, нет ли таких трещин. Если нет — все в порядке, причал можно ставить под погрузку. Если есть — значит, надо устранять дефекты. «Тяжелые» водолазы, собравшиеся на причале, относились к нам очень дружелюбно, желали нам успеха. И все же им, видимо, было немного обидно, что эту работу поручили группе аквалангистов. Ведь они уже опускались на дно у причала, осматривали его и повреждений не нашли. Пришлось объяснять, что аквалангисты могут более тщательно, плавая вокруг опор, осмотреть их и сфотографировать. Для съемки и осмотра был спроектирован и изготовлен специальный прибор — пустотелый контейнер, напоминающий усеченную пирамиду. Эта металлическая коробка имела стеклянные основания — малое и большое, у малого стекла прикреплялся фотоаппарат, а большое надо было приставлять к снимаемому предмету. Внутри контейнера прозрачная жидкость, она служит несжимаемым просветляющим фильтром. Таким образом, во взбаламученной штормом воде возле причала мы и должны были снимать отдельные детали опор.

Но все это теория, а как получится на деле?

Идем на погружение, под водой слышны многоголосые шумы порта, но не очень резкие. Ощупью по колонне-оболочке спускаемся все ниже и ниже. Мутно и темновато. Если вплотную приблизить маску к бетону колонны, можно кое-что рассмотреть. Видно, например, что вся колонна обросла слоем мидий. Этот «ковер» при нашем прикосновении легко отстает от бетона. Среди мидий шныряют другие обитатели моря — крабы и бычки, но при нашем появлении стремятся побыстрее удрать.

Делаем первый снимок, в кадр попадают обрастания и чистая поверхность бетона. Для освещения снимаемого объекта по бокам приборов сделаны два иллюминатора. В эти окна направлен свет двух мощных ламп. Когда лампы зажжены, вокруг них возникают огненные сферы, и чем мутнее вода, тем они меньше.

Отдираем обрастания слой за слоем, фотографируем серый холодный бетон. Трещин не видно, это неплохо. Но вот напарник жестом зовет меня. Его рука лежит на сколе. Ба, да это даже не трещина, а солидная щель в бетоне. В отверстие свободно входит ребро ладони. Что и говорить, проглядели брак наши «тяжелые» собратья. Фиксируем место и размеры трещины, фотографируем ее. Для масштаба рядом с повреждением приложили металлическую линейку.

Так и шла работа изо дня в день. Водолазы в своих медных шлемах и неуклюжих скафандрах наблюдали за нашей работой, они учились нашей методике и использованию новых технических устройств. Правда, мы и сами овладевали описанными приемами, что называется, на ходу. Но эти приемы оправдали себя. Фотодокументы и визуальные наблюдения помогли специалистам выявить дефекты в опорах, понять причину их образования и, наконец, создать современную методику специальных обследований и тем предупредить разрушение опор.

Следующий рассказ перенесет нас в дальневосточный порт. Довольно сильный подземный толчок скрутил рельсовые пути, по которым передвигался портальный кран. Кран замер, работы приостановились. Внешний осмотр показал, что сам причал пострадал мало, после ремонта подкрановых путей можно начать работы. Водолазы аварийно-спасательной службы выяснили, что и под водой заметных разрушений причала нет. И все же нужно было тщательно обследовать подводные сооружения, описать их и сфотографировать. А вдруг в них все же есть трещины? Пусть и небольшие, но и их нужно заделать. Вот почему вторую неделю мы, аквалангисты, ставшие гидротехниками, ныряем в воду.

...Сегодня я — страхующий. Мой подопечный аквалангист ластами отогнал пятна мазута и клочья пены, оттолкнулся от нижней ступени трапа и скрылся под водой. Фал натянулся. Я слегка подтравливаю его. Вот аквалангист поплыл влево — и я иду за ним влево, а вот в обратную сторону, и я туда же. Так будет до конца смены. Я с аквалангистом связан не только фалом, но и четкой картиной вчерашнего моего погружения. Почти реально ощущаешь, как по мере погружения вода становится все холоднее, освещение все скуднее, а заросли на бетонной стенке все гуще. Поэтому, конечно, и работать на глубине труднее.

У самой поверхности аквалангист противоборствует волнам, у маски мелькают пузырьки воздуха, обрывки водорослей. Приходится держаться одной рукой за спущенный ходовой конец — толстый канат с тяжелым грузом. Иначе не сделать измерений, волна отбросит в сторону. Выходит, на разной глубине свои трудности.

Сегодня надо проверить, не сдвинулся ли грунт под одним из причалов, не изменилось ли положение стенки пирса. Для измерений мы спустили на тонком стальном тросе груз, так, чтобы он коснулся дна на некотором расстоянии от нижней кромки шпунтин, уходящих в грунт. Трос опущен строго вертикально и туго натянут. Он размечен на метровые участки, и на этих уровнях нужно тщательно замерить расстояние от троса до причальной стенки.

По страховочному концу аквалангист подал сигнал — первое измерение сделано. Он опускается до второй отметки, и я травлю фал.

Это место мне знакомо, вчера погружался сам. Сейчас напарник пошел вдоль причальной стенки и наверняка увидел пышные заросли актиний. Вчера, когда я протянул руку, к головке болта, крепящего стальную накладку, чтобы очистить его, спрятавшийся в актиниях краб щелкнул клешней и разорвал перчатку гидрокостюма...

Аквалангист достиг восьмиметровой глубины. Здесь вблизи причала торчит из грунта рельс. И на нем поселились актинии! Вообще каждый выступ причальной стенки, каждая выброшенная или оброненная вещь обживается морскими водорослями и животными. И главные среди них — актинии. Они плотным ковром покрыли бетонные стены, их щупальца красивы, но нам приходится счищать этот «ковер» скребками, иначе не осмотришь стенку, не разглядишь, повреждена она или нет.

Мне вспомнились заросли актиний на отвесной скале в Белом море. Здесь они лепятся к искусственному сооружению. Их тут великое множество. Наверное, корма вдоволь. С судов мусор подбирают. Загнила бы вода без них — «санитаров моря»: актиний, мидий, крабов.

А дел для них в портах хватает — мусора и хлама с судов сбрасывают без счета, думая, что море все поглотит! Нет, и море не бездонно. Мне приходилось видеть участки морского дна совершенно голые, хотя вокруг кипела жизнь. Эти лысины и проплешины — результат бездумного отношения к морю. И чтоб оно не превратилось в пустыню, нужны охранительные меры. Загрязнение и захламление далеко не всегда видны на поверхности. А аквалангистам на глубине все это особенно бросается в глаза.

Во время работ в порту обследовали мы более тысячи квадратных метров шпунтовой стенки. Было сделано и более сотни снимков, нашли мы и повреждения. К счастью, их можно было устранить, не нарушая ритма работы порта.

Методы и приемы подводных работ, которыми я овладевал в этих экспедициях, очень пригодились мне в длительной и интересной командировке на северо-западное побережье Баренцева моря.

Кислогубская ПЭС

Командировка эта была на губу Кислую, расположенную на побережье Кольского полуострова.

Первый раз в здешние края попал я летом. Стоял июнь, и солнце, подчиняясь извечным своим законам, вечером склонялось к горизонту лишь за тем, чтобы коснуться краем огненного диска гранитных сопок и, окрасив их в бело-оранжевый цвет, устремиться опять вверх.

В этот погожий летний день стоял я на берегу губы Кислой, которая узким горлом соединялась с Ура-губой, а та, в свою очередь, впадала широким заливом в Баренцево море. Мне предстояло выполнить несколько подводных фотографий для гидротехника Льва Борисовича Бернштейна, автора проекта уникального сооружения, которое было воздвигнуто в этих глухих и отдаленных местах. Лабиринты бесчисленных заливов, проливов, островов, озер и речушек, зажатые гранитными берегами, — привычный тундровый ландшафт. И с ним особенно резко контрастировала оранжевая стрела башенного крана. Бетонная коробка основания крана и идущие от нее две каменные дамбы перегородили плотиной Кислогубский пролив. Все это — металл крана, бетон коробки и каменные насыпи — называлось приливной электростанцией, коротко ПЭС.

В глубинах пяти морей

В Баренцевом море, в районе губы Кислой, в долгую полярную ночь можно видеть яркую звездочку, которой светиться портальной кран приливной электростанции


Здесь, среди первозданной природы, вырос маленький поселок, точнее, один жилой дом, здание станции и будка подстанции. Вот, собственно, и все. Три эти строения геометрически правильными формами выделялись среди сглаженных ледниками скал, островков поросли тундровой березки, рыжеватых болот и голубых озер. Но оба эти компонента пейзажа — природный и созданный человеком — в чем-то и дополняли друг друга. В этом, наверное, подспудно проявляется рациональность идеи приливной электростанции.

Место строительства ПЭС выбрано не случайно. Узкое горло пролива — всего тридцать метров шириной — можно было сравнительно легко перекрыть. Площадь Кислогубского залива — 3 на 4 километра, поэтому морская вода быстро наполняет бассейн во время прилива и столь же быстро и стремительно уходит из него в отлив. Проект одобрили, и вот Кислогубская — первенец приливной энергетики — родилась, заработала и уже многие годы дает электроэнергию жителям Кольского полуострова.

Попав на Кислую губу, я с интересом ознакомился с работой коллектива энергетиков, которые заставляют трудиться морской прилив.

Как все это происходит? Вот начинается фаза прилива — набегает волна, которую рождают гравитационные силы Солнца, Земли и Луны. По футштоку — рейке с черно-белыми отметинами — видно, что уровень воды перед плотиной ПЭС поднимается, но турбина неподвижна — еще мал напор. А вода все прибывает и прибывает. Наконец в нужный момент раскрываются лопатки веерного затвора, спрятанного в бетонной трубе, и поток устремляется к турбине. Оборот, другой, и лопасти машины ожили, загудело все внутри здания — вырабатывается электроэнергия.

Снаружи о том, что работает турбина, можно узнать по буруну, рожденному потоком воды на противоположной стороне плотины. Ведь идет прилив, и морская вода устремляется в Кислую губу, правда с небольшим запозданием. Потом начинается отлив, через некоторое время — снова прилив, и так бесконечно. Как и тысячелетия назад, в Кислую губу мчится морской поток. Но теперь он попутно еще и турбину вращает. «Отработал» прилив, вода в Кислой губе поднялась на 4 метра, и все замерло. Но ненадолго. Начинается отлив, и опять оператор включает турбину, но теперь она станет вращаться в обратную сторону. Четыре раза в сутки с небольшим сдвигом по времени Меняет свой бег умная машина.

Все механизмы станции находятся в нижней, подводной, ее части, ПЭС, как айсберг, лишь макушку показывает из воды, а в узком ущелье Кислогубского пролива видны гребни дамб и крыша блока сооружения. На крыше портальный кран, он может по рельсам передвигаться от морской стороны блока к бассейновой. Кран — оборудование вспомогательное, но «играет» он тридцатитонными затворами. Если нужен внутренний ремонт, то при помощи крана можно надежно изолировать станцию с обеих сторон и, откачав воду из проточной части, увидеть ее сердце — турбину.

Все эти особенности эксплуатации ПЭС изучал я для подводных визитов к гидротурбине. Мне предстояло сфотографировать и лопатки направляющего аппарата, и лопасти турбины, и бетон проточной части станции. Все это, естественно, можно было сделать после остановки механизмов в специально выделенный для этого день.

В глубинах пяти морей

Сотрудники ПЭС освоили акваланги и погружались под воду в районе станции и непосредственно в ее блок


Надо сказать, что среди работников ПЭС была и своя группа аквалангистов. Правда, снимать под водой они к тому времени еще не научились. В поселке жило двадцать человек, не считая детей дошкольного возраста, и все они в свободное время занимались чем-то интересным. Главное занятие пэсовцев — рыбалка. Здесь все были мастера: и мужчины, и женщины, и даже дети, Далее — охота, это дело сезонное, но и охотники приносили добычу. Летом грибы и ягоды звали в тундру. Но, конечно, ничто не могло сравниться с подводным спортом.

Жилой трехэтажный дом — единственный в поселке — включал и контору, и квартиры, и кинозал, и холл, и маленький магазинчик, и прекрасную общую кухню.

Кислогубцы считали себя островитянами, ведь попасть с Большой земли к ним можно было только катером, пешим порядком едва ли кто-нибудь рискнет добираться сюда: десятки километров по тундре, болотам, каменным дебрям да еще огибать нужно бесчисленные озера. Катерок на ПЭС невелик, но его рейс — всегда событие. И продукты привезет, и почту, а то и родные на отдых пожалуют. Здесь постоянно работают научные сотрудники, изучающие процессы эксплуатации ПЭС. Жилищно-бытовые условия на станции прекрасные — горячая и холодная вода. Хочешь телевизор посмотреть — сколько угодно. Нет интересной передачи — все жильцы дома собираются в кинозале.

Для водолазных дел здесь просто раздолье — подводное обмундирование можно надевать прямо дома, если погружаешься непосредственно у блока ПЭС. Ведь от станции до жилья всего 30 шагов.

«Северные кораллы»

О них много слышал еще в Москве. Естественно, хотелось увидеть их во время погружения. По совету хозяев начал я свои подводные странствия с погружений в Кислой губе. Посреди залива есть маленький островок — Тюлений. Некогда на нем отдыхали тюлени — ластоногие обитатели здешних мест, которым островок предоставлял безопасные лежбища — до берега, куда ни кинь, не менее километра, ну а залив давал возможность быстро нагулять жирок, был богат, по рассказам заезжих рыбаков, разнообразным рыбьим населением.

Рассказы эти проверить было легко: пока шли на шлюпке к Тюленьему, закинули мы блесны. И улов превзошел самые радужные ожидания — трижды каждый вытащил по доброй треске. Уху на острове сварим, но мы думаем о предстоящей задаче — фотографировании морских жителей в их «домашней» обстановке.

В глубинах пяти морей

Буйная растительность на подводных каменных утесах Баренцева моря контрастирует со скудной подводной порослью


Как только пристали к острову, наши добровольные помощники, немного суетясь и мешая друг другу, спешат разгрузить шлюпку, развести костер — обогреться и сварить ухи. Обогрев — дело здесь первейшее, даже летом погода нет-нет да и выкинет коленце — вместо мягкого ветерка вдруг налетит шквал, принесет холодную свинцовую тучу, и вот вам и дождь. Заряд дождя может обернуться и снеговой сечкой, но это уже полное невезение...

Итак, костер в умелых руках старожилов, а мы готовимся к визиту в морские глубины. Натягиваем видавшие виды «Садко» и один за другим скатываемся в воду.

Погружаюсь с уступа, который не раз был «стартовой площадкой» моих ластоногих предшественников, тюлени покинули остров с приходом изыскателей. Соскальзываю в синь морскую, вода сомкнулась над головой. Вижу чистую поверхность каменной стены, погружаюсь на 3-4 метра. Прямо перед глазами мелькает... резиновый сапог. Что за чудеса? Стоп, немного всплываю, да, действительно, новенький резиновый сапог лежит на карнизе. Может быть, сфотографировать? Жаль тратить пленку, но поднять его придется. Всплываю с необычным трофеем под громкие радостные возгласы «болельщиков». Оказывается, сапог только что был обронен незадачливым «островитянином».

Погружаюсь вновь и жду напарника, вооруженного фотоаппаратом, мы договорились поснимать друг друга за работой.

Вот и он, со шлейфом воздушных пузырьков он опускается вглубь стремительно. Но что за странные водяные струи перед маской? Ага, ведь мне говорили, что на поверхности Кислой губы слой пресной воды. Да, фотографировать в такой мешанине нельзя. Погружаемся еще глубже, еще... Над головой как бы нависла туча. Это граница пресных и соленых вод. Начинают появляться водоросли, еще ниже утес становится неузнаваем — желтые, фиолетовые, темно-зеленые и бурые пятна украшают его поверхность. Самые живописные среди них — «кораллы», известковые водоросли литотамнии. Причудливые гроздья их наростов видны то тут, то там. Известковый «северный коралл» становится пристанищем многочисленных животных, много здесь и растений.

В глубинах пяти морей

Губки, актинии, асцидии, морские звезды — каких только животных не встретишь на дне моря в прибрежной ее части


Мы выбираем отдельно расположенный известковый куст и располагаемся по обе стороны, будем снимать актиний, украсивших его макушку. В водной толще вспыхивают лучи электронных ламп, мы отыскиваем эффектные ракурсы, крутимся около облюбованного объекта и довольно сильно взбаламучиваем воду. Наконец, жестами договариваемся плыть дальше, но в это время из-под моего напарника выскакивает треска. То ли она забилась под куст и сидела там, ожидая нашего ухода, и ее вспугнул свет ламп, то ли была еще какая причина, только она кинулась на меня. Я нажимаю на рычаг спуска — очередная вспышка прорезала полумрак. Оказалось, кадр получился великолепный: треска от неожиданности разинула пасть! Может быть, хотела меня напугать? Я так и назвал этот снимок — «Атакует треска».

Когда закрыт затвор плотины

Наступил черед осматривать подводную часть агрегата Кислогубской ПЭС. В этот день затворы-ворота со стороны бассейна опустили, и поток воды, усмиренный ими, затих.

Ныряем с крутого берега вдвоем, перед маской проплывает каменный откос дамбы, обросший водорослями и покрытый, моллюсками, затем появляется подводная часть строения. Бетон покрыт белыми точками балянусов и обрывками водорослей. За стойкой темнеет проем, справа угадывается срединный бык, виден он плохо. Масштабы сооружения таковы, что в полумраке глубины теряется основная его часть.

Проплыв от левого проема к правому, зависаем в зоне действия затвора, 64 квадратных метра перекрывает его стальной щит. Но сейчас затвор снят и установлен на блоке в специальных опорах; мы можем спокойно заплыть вглубь мрачного бетонного тоннеля. Течения в тоннеле нет. Кроме бассейнового, закрыт еще и центральный веерный затвор, который образуют лопатки направляющего аппарата. Можно обследовать коническое горло проточной части.

Плыву вглубь рукотворной пещеры, тьма сгущается, Напарника уже не видно, хотя он рядом. Неожиданно маска касается металла турбины. Глаза привыкают к темноте, начинаю различать четыре лопасти — «ладони» машины, поставленных поперек течения. Но сейчас массивный пропеллер недвижим, все замерло. Пытаюсь представить турбину в работе... Тогда здесь ревет водяной смерч, мчатся в неистовой круговерти лопасти, вращая вал генератора. А сейчас вокруг тишина, лишь пузыри выдыхаемого нами воздуха собираются на потолке тоннеля и по наклонной арке убегают в море.

В глубинах пяти морей

Аквалангист фотографирует отверстие в проточной части блока ПЭС, через которое, при закрытых щитовых затворах, откачивается морская вода


Сзади голубеет квадрат окна. Надо отыскать приемную решетку трубопровода и сфотографировать ее. Опускаемся на дно тоннеля и плывем обратно. У самого порога находим отверстие в бетоне водовода, забранное частоколом стальных прутьев. Решетка покрыта наростами моллюсков и мелкими ламинариями. Вспышка света, еще и еще. Сделав снимки, плывем дальше. Попутно обследовали мы и очистили порог затвора, взяли образцы моллюсков с поверхности водовода и, выйдя из воды, наградили ожидающих нас работников морскими звездами.

В следующий раз под воду шли втроем, третий аквалангист решил попробовать подводный телефон, который он, бывший моряк-связист, смонтировал в своем гидрокостюме. Проплывая у окна тоннеля, нашли кусок водопроводной трубы, который мешал затвору. Порог очистили и поплыли фотографировать внутреннюю поверхность водовода-тоннеля. В него практически не проникают солнечные лучи, а стремительный поток воды должен срывать с бетонных стен все живое. Однако за время эксплуатации станции выяснилось: поверхность водовода интенсивно заселяется морскими обитателями — мидиями, балянусами, водорослями, хотя последние и не достигают здесь значительных размеров.

В глубинах пяти морей

Обследование проточной части блока ПЭС под водой сопряжено с трудностями: внутри бетонного туннеля сплошной мрак, и только лампа вспышка вскрыла его тайны. Рядом с аквалангистом — лопасти турбины


Вдвоем вплываем в тоннель, поручая связисту подтягивать страховочный фал с телефонным кабелем. Вблизи турбины я обратил внимание на два ярких пятна, видневшихся среди лопаток направляющего аппарата. Чуть дальше почувствовал, что меня тащит потоком воды вглубь конуса, и, только повиснув на лопастях турбины, я смог удержаться. Напарник последовал моему примеру, и наш изобретатель, который, ничего не подозревая, подплывал к нам, тоже почувствовал неладное. Теперь уже втроем сопротивлялись мы потоку, поддерживая друг друга. Но долго это продолжаться не могло — ведь у нас запас воздуха ограничен, а лопасти скользкие, и гладкие, трудно за них держаться. Как же выбраться наружу?

Световые пятна оказались сквозными окнами в направляющем аппарате, две лопатки не повернулись в общем веере затвора, и в эти зазоры стал виден выход из раструба в бассейн. Прилив только начинался, течение было еще слабым, но без посторонней помощи выплыть из этой западни нам было уже не под силу. Выручил телефон, по которому мы и связались с теми, кто оставался на берегу. Всех троих, повиснувших гроздью на страховочном конце, нас выудили из стремнины, как рыб, пойманных крючком.

Проверка показала, что были повреждены две предохранительные шпильки привода лопаток и они не встали на свое место при общем повороте затвора, а противоположные ворота в тот раз мы не опускали — понадеялись на исправность веера. Дальнейшую фотосъемку мы смогли провести уже после ремонта лопаток.

Этот случай еще раз показал: надо учитывать малейшие детали при погружениях, проверять все еще и еще раз. Велика опасность недооценки морской стихии. И об этом всегда следует помнить подводникам. Мы избежали серьезной опасности, потому что один из нас троих оказался все же предусмотрительнее всех.

Погружения в полярной ночи

Командировка на ПЭС имела для меня важные последствия. Я получил приглашение поработать начальником этой станции. При этом кроме основных обязанностей руководителя ее коллектива, мне поручалось наладить на ПЭС и подводные гидротехнические обследования.

Организовать легководолазные погружения здесь было сравнительно просто. Все необходимое для этого находилось под руками, но у сотрудников не хватало опыта. Постепенно мы научились не только проводить плановые работы, но и экстренно входить в воду в аварийных ситуациях. Летом такие погружения особых затруднений не вызывают, а вот зимой требуют специальной подготовки.

В глубинах пяти морей

Пятилучевая морская звезда позирует фотографу


Однажды нам было необходимо под водой в проточной части турбины заделать приемное окно системы трубопроводов, обеспечивающих откачку воды. Эта работа уже выполнялась нами. Решетку окна в бетонном водоводе под водой мы уже находили не раз. Нужно было ее очистить, наложить резиновый лист-пластырь и прижать резину грузом. Все это мы умели. Неожиданным препятствием оказался тридцатиградусный мороз. Под водой было все просто, ведь ее температура хоть и низка, но все же выше нуля. Но как сохранить работоспособность аквалангов перед погружением в воду, ведь мороз сковывал металл легочного аппарата, где имелись калиброванные отверстия для поступления сжатого воздуха? Эти отверстия малы, и влага воздуха, оседая на сильно охлажденном металле, забивала их. Автомат выходил из строя.

Но погружаться нужно было немедленно. Ремонт задвижки в системе откачки воды не терпел отлагательства. Искали решение коллективно и нашли: нужно «включаться в аппарат» под водой. Этот прием отрабатывался нами раньше в бассейне, еще во время инструкторских занятий.

Итак, придется опустить акваланги на дно и выдержать их там столько времени, сколько нужно для уравнивания температуры металла и воды. Мы должны нырнуть в воду без аппаратов и уже там, под водой, «включаться в акваланг». Успех погружения зависел только от нашей расторопности. Под воду идем вдвоем. Прием «включения» освоен и не вызывал ранее осложнений. Но это в бассейне. Теперь предстояло проверить себя в море.

Ныряю к аквалангу. Поверхность воды не замерзла, но от нее курится парок, кое-где плавают льдинки, хоть Гольфстрим работает, но и мороз не дремлет. После первых же взмахов ласт остро чувствуется разница между плавательным бассейном и суровым морем. Там аппарат лежал на кафеле дна, тонкие струйки воздушных пузырьков, исходящих из него, пронизывали толщу воды, делая ее как бы более доступной. Здесь, в море, аппарат лежал боком на откосе дамбы, гофрированный шланг и загубник запутались в водорослях.

Для «включения в аппарат» пришлось нырять вниз ногами — ласты мешают такому приему. Наконец загубник освобожден от водорослей. Открыв вентиль, пускаю воздух. Дышу. Но надо еще водрузить баллоны на спину. Вдеваю руки в лямки аппарата и закрепляю его поясным ремнем. Напарник тоже справился со своим аквалангом, и мы, поправив друг другу ремни и шланги, устремляемся вглубь.

Проектировщики ПЭС не предусматривали легководолазных работ в процессе эксплуатации станции. Оказалось же, что они просто необходимы. Я уверен, что на гидростанциях следует проводить систематические глубоководные обследования с помощью подводных телевизионных установок, а для выхода в море легководолазов нужны специально устроенные люки и барокамеры. Например, простейший шлюз с двумя люками позволит выходить аквалангистам из подводной части здания станции непосредственно в воду. Такое устройство несложно, но насколько упростились бы подводные работы, если бы на Кислогубской ПЭС было такое приспособление! Кроме того, следует позаботиться о небольших легководолазных компрессорах. Все это должны учесть проектировщики при строительстве новых приливных станций, которые, надо думать, вскоре займут подобающее им место в общей энергетической системе страны.

Подводные снимки и телевизионная техника необходимы и во время изыскательских работ, и в процессе эксплуатации гидросооружения.

Моя первая поездка на ПЭС и была вызвана потребностью сделать такие снимки. Строители и проектировщики убедились, что поверхность донного водовода цела, не разрушена водным потоком, хотя у службы эксплуатации на этот счет были сомнения. На цветных снимках были хорошо видны обрастания животного и растительного происхождения на подводном бетонном покрытии. Образцы этих обрастаний были взяты нами с мест, в наибольшей степени подвергавшихся действию потока воды.

Подводные обследования на Кислогубской станции стали частью комплексных работ, проводимых инженерами и гидробиологами. Здесь исследовалась прочность поверхности бетона, испытывались специальные антиобрастающие покрытия, изучалось влияние станции как гидротехнического сооружения на экологию среды.

В глубинах пяти морей

Многолучевые звезды — солястер встречались нам на дне Баренцева моря гораздо реже, чем пятилучевые


Однажды пришлось осматривать место сопряжения основания блока станции с откосом подушки, на которой блок покоился. Замеры показали, что откос находится ниже необходимого уровня. Ошибка в замерах или размыв места сопряжения? Тщательно изучив по чертежам профиль дна в этом районе, я погрузился к месту предполагаемого размыва. Передо мной предстала такая картина. Среди крупных каменных глыб, называемых строителями массивами, образовались промоины. Массивы были уложены вперемежку с мелкой щебенкой, которую и вымыл поток. Среди массивов образовались значительные пустоты, в них, наверное, и попадал щуп при замерах, отсюда и неправильный вывод о понижении основания. Промоины заложили крупными глыбами. Поступили мы так. На дамбе застропили пеньковым канатом каменную глыбу, крановщик подводил крюк, цеплял его за канат и подавал камень в указанное на поверхности воды место. Легководолазы в это время находились возле крана на дамбе. После погружения глыбы аквалангист нырял на дно и проверял, точно ли она попала в щель. Затем нужно было расклинить глыбу. После этого в ход шел водолазный нож, канат разрубали, и операция повторялась.

Таким способом уложили мы четыре гранитные глыбы и надежно заделали промоины.

После этого под водой я обследовал участок откоса на расстоянии 10-15 метров от здания ПЭС и нашел там несколько крупных камней, которые могли быть отброшены туда водным потоком. Определив возраст обрастаний, взятых с этих каменных глыб, я выяснил происхождение массивов. Все они оказались строительным материалом, возраст самых крупных балянусов на их поверхности оказался не более десяти лет.

Этот метод применяли мы с успехом не раз. Возраст водных обитателей, постоянно живущих на различных участках дна, определяется биологами вполне точно и без особых трудностей. Это и пригодилось, когда стали изучать вопрос, как влияет плотина на условия обитания в губе Кислой животных и растительных организмов.

В глубинах пяти морей

В значительно опресненном заливе губы Кислой мне не удалось встретить молодь моллюсков: перед объективом были только взрослые мидии, модиолусы, гребешки и другие двустворчатые


Выше уже говорилось о том, что поверхность водоема опреснена, здесь сказалась его конфигурация, которая испокон веков формировала своеобразную гидрологию этого морского проточного озера. И вполне понятно, почему он назван Кислой губой. Охотники и рыбаки — основные обитатели здешних мест — точно и образно определили ее водную среду. Но вот не стала ли губа интенсивнее опресняться после строительства ПЭС? Гидрометслужба на станции вела свои наблюдения, но ведь они велись очень короткий срок. Только в будущем они могут сказать по этому поводу свое слово. А жизнь в водоеме формировалась тысячелетиями. И нужно было ответить на многие вопросы уже сейчас.

В глубинах пяти морей

Моллюски опресненного залива


Уже при первом погружении под воду у острова Тюленьего меня удивила пустота его прибрежных каменных откосов. Обычно в изобилии встречаются обитатели литоральной, приливной, зоны. Это и растения, чаще всего фукусы, и животные — вездесущие балянусы. Но в Кислой губе у берегов даже пресноводной живности не видно. Может быть, это вообще характерно для акватории? Однако на глубине десяти метров картина резко менялась — появлялось множество растений и животных.

В глубинах пяти морей

Актинии Баренцева моря. Митридиум


Сначала это радовало — наконец-то видишь обычную для моря картину. Но со временем появились кое-какие сомнения. Внимательно изучив подводные снимки и сопоставив виденное в губе и в море, я стал находить существенные различия в их флоре и фауне. Во-первых, в Кислой губе (кроме горла и пролива) совершенно отсутствовали ламинарии, не было и фукусов — морские водоросли попадались здесь очень редко. В губе встречалось много литотамний, но поверхность известковых кустов в заливе была будто отполирована — сверкала и переливалась фиолетовыми красками, что было красиво, но непонятно. Ведь в море литотамний покрыты бахромой нитяных водорослей. В Кислой губе на известковых кустах находили скопления асцидий, актиний, губок и моллюсков. И если асцидии и актинии были разных форм, и главное, размеров, то мидии как на подбор — только крупные. Молодь двустворчатых моллюсков начисто отсутствовала. Вот это уже не могло не тревожить. Десять лет назад колонии мидий и модиолусов развивались интенсивно, сейчас этот процесс оборвался. Почему?

В глубинах пяти морей

Актинии Баренцева моря. Лошадиные актинии


Развитие жизни в заливе претерпело изменения, в этом не было сомнений. Причиной тому стала плотина ПЭС, нарушившая водообмен в заливе. И если первая ПЭС вначале рассматривалась лишь как большая промышленная лаборатория, то перед исследователями встала теперь и иная задача — отыскать то звено в цепочке экологических связей, которое гидросооружение разорвало. Процесс изменения шел медленно, он не сразу проявился, но оскудение рыбных стай в Кислой губе жители поселка в последние годы стали замечать, как говорится, невооруженным глазом. Если раньше в Кислой губе можно было поймать на блесну несколько крупных рыб за час-два, то теперь самые удачливые рыболовы возвращались с пустыми руками. Это был серьезный сигнал.

В глубинах пяти морей

Моллюски Кислой Губы — опреснение нарушило экологический баланс


Будущее приливной энергетики — за мощными электростанциями, плотины которых перекроют значительные акватории морских заливов. Поэтому очень большая ответственность ложится на специалистов, анализирующих результаты эксплуатации первой нашей приливной станции. Нельзя забывать и о живой природе, вовлеченной в ритм работы ПЭС.

Я прожил на Кислогубской ПЭС два года. За это время были решены некоторые технические задачи применительно к энергетике, много было специальных и просто познавательных подводных спусков. И одно из наиболее ценных моих приобретений за эти годы — фотохроника жизни морских глубин Баренцева моря.

К Соловецким островам

Охотно принял я предложение участвовать в экспедиции, изучавшей рельеф дна Белого моря. Она была необычной: предстояли наблюдения за движением донных песчаных волн — дюн. Подобных исследований ранее не проводили, поэтому мы должны были решить немало интересных и сложных задач. Работы велись вблизи Соловецких островов, а база экспедиции находилась на этом заповедном архипелаге.

Соловецкие острова лежат на условной границе между бассейном моря и Онежской губой. Колебания уровня воды и приливо-отливные течения в указанных районах неодинаковы, наиболее динамичны они именно на этой границе, где стыкуются между собой два земных образования — Балтийский гранитно-гнейсовый щит и Русская платформа, сложенная из размываемых песчаников и глин. Здесь в 1973-1974 годах лабораторией литодинамики Института океанологии АН СССР имени Ширшова были обнаружены на дне моря песчаные волны необычайно крупных размеров: расстояние между соседними гребнями валов доходило до 6 метров, а в высоту они достигали 3-4 метров.

Волны песка непрестанно перемещаются — приливо-отливные и постоянные течения сдвигают их. Это движение имеет определенные направление и скорость, и требовалось определить их. Потоки воды меняются дважды в сутки, это дает возможность в динамике наблюдать процесс перемещения песка. Наблюдения предстояло проводить в местах, удаленных от берегов и открытых ветрам и течениям. Здесь нужен был, помимо всего прочего, еще и фотоаппарат-робот, который должен был бы работать сутки или двое независимо от состояния стихии: подводники могли фотографировать только в краткие промежутки времени, не более 30 минут в сутки, между приливом и отливом, когда вода была относительно спокойна.

Тот, кто уже погружался здесь, рассказывал нам, что после краткого затишья вблизи островов начинали вихриться потоки и струи, которые отрывали аквалангистов от дна и уносили прочь.

Экспедицией руководил Марк Толчинский, мой товарищ по клубу аквалангистов МВТУ имени Баумана, — ученый и энтузиаст подводных исследований. Пригласив меня, он сразу поделился заботами о подводном аппарате-фоторегистраторе. Подобного аппарата просто не существовало. А экспедиция уже работала, были обследованы и отобраны для съемок участки дна с необычными дюнами, отлажена методика погружений. И Марк решил изготовить прибор собственными силами. Он должен был быть безотказным и таким, чтобы можно было использовать для его изготовления обычные узлы и детали. Здесь нам помог общий знакомый Виктор Суетин. В то время мы с Виктором работали в техническом комитете Федерации подводного спорта СССР, общались с ведущими специалистами разных областей науки и техники.

Прибор получился необычный, но к летнему сезону фоторегистратор отладили, и мы стали готовиться к встречам с глубинами Белого моря вместе с увлеченными своим делом океанологами-аквалангистами. Нас ожидали морские рейсы на катерах, знакомый звон воздушных пузырьков в голубых толщах вод. Для меня это была седьмая экспедиция на Беломорье, для Виктора — вторая, но интерес к предстоящей экспедиции у всех нас был очень велик.

Стоял июль, когда мы — съемочная группа экспедиции — подплывали к Соловецким островам. Туристский теплоход «Югорский Шар» должен был причалить в бухте Благополучия, где нас обещали встретить. Марк писал, что вышлет один из двух катеров, так называемый малый рыболовный бот. Мы очень надеялись на него, ибо до места расположения базовой экспедиции было сорок миль морем, а багажа набралось многовато. По суше, поэтому добираться было крайне сложно.

На море стоял штиль. Светило солнце, которое в полночь лишь на несколько минут окунулось в воду. Оно скрылось на севере, а не на западе, да и поднялось из моря почти в той же точке. Вслед за солнцем, как в сказке, из морской дали вынырнули верхушки деревьев, потом появился могучий лесистый холм, и Соловецкий остров с куполами церквей стал быстро приближаться.

Судно медленно скользило по глади моря, и казалось, что берега острова берут «Югорский Шар» в плен. Слева на нас наступал сплошной массив леса, а справа — гористый полуостров, на котором возвышалась могучая монастырская стена. Веселая толпа туристов, собравшаяся на палубе, уже мысленно была там, в знаменитом монастыре.

Берега, к которым мы подплывали, оказались сильно изрезанными. Вблизи виднелись маленькие островки, отмели и отдельные камни. Прямо за причалом берег круто поднимался вверх. Уровень воды обозначен был валунами, которые блестели шапками водорослей, омытых набежавшей от судна волной.

В прозрачной воде нам с палубы видны были заросли морской капусты, а на прибрежных камнях бахромой свисали ленты другой бурой водоросли — фукуса пузырчатого. Это исконные обитатели арктического моря, произрастающие близ берега.

Целое море — единственное в бассейне Северного Ледовитого океана, большая часть которого расположена южнее полярного круга, но оно издавна известно как студеное и по праву считается арктическим. Когда-то оно входило в состав теплого Литоринового моря, существовавшего в атлантическую эпоху, и как память об этом в прибрежных районах Беломорья сохранились некоторые теплолюбивые — бореальные — животные и растения. Мы с Виктором знали об этом и надеялись на подводные встречи с этими реликтами.

Берег был безлюден, и маленький причал казался среди величественной природы лишним. Солнце, просвечивая сквозь стену сплошного леса, окрасило вершины деревьев золотым ореолом. Великаны сосны и ели в убранстве мха и лишайников представляли картину сказочную. Лес был могучим, и как-то не верилось, что вокруг студеное море, берущее острова в шестимесячный ледовый плен.

Теплоход причалил, и поток туристов устремился к древним строениям. Мы выгрузили вещи, но радостное настроение от первой встречи с заповедными островами постепенно стало исчезать. Ни катера, ни какой-либо вести с базы экспедиции не было. Ждали до вечера. Потеряв надежду на приход катера, стали искать сухопутный транспорт до бухты Сосновой. Выручил водитель грузовика, сказавший, что нам повезло, ведь в бухту редко кто едет, могли и заночевать на берегу.

Дорога шла лесом, трясло немилосердно на ухабах и корнях, но настроение поднялось. «Берендеев» лес своим обликом и запахами не мог не очаровать. Сквозь густую его поросль мелькали голубые озера, мы переезжали каменные мостки давнишней, но крепкой постройки. Вдоль дороги попадались часовенки, иногда каналы, обложенные камнями. Это был водный путь внутри острова — система озер, соединенных естественными протоками и искусственными каналами.

Еще в XV веке обосновались монахи на этих скудных и суровых землях, обжили их и развили разные промыслы. Добывали из морской воды соль; занимались земледелием, били зверя, ловили рыбу. По указу Петра I изготовляли железо, добывали слюду, промышляли и выращивали затем в быстрых карельских реках моллюсков-жемчужниц. Монашеская братия была хорошо организована и умела привлекать к работам ремесленников и крестьян.

На отвоеванных у леса землях выращивали рожь, ячмень, овес и просо. Это трудно, но достижимо, а вот как удавалось здесь, у полярного круга, культивировать арбузы и розы, остается загадкой. Ведь произрастали эти теплолюбивые южные пришельцы не в оранжереях, а в естественных условиях, — в открытом грунте.

На острове за 65 градусом северной широты и по сей день в открытом приполярном саду на хуторе Горка можно видеть ботанические чудеса — выведенные на Соловках яблони, орешник и клен. Но вот ни арбузов, ни роз уже нет...

Секирная гора, хутор Горка, деревянная Андреевская церковь сказочной архитектуры на Большом Заецком острове, гора Голгофа на Анзерском острове — все это летопись истории Соловецких островов, не говоря уже о величественном памятнике — Соловецком монастыре. Можно с уверенностью сказать, что другого такого городища у нас нет. Основание монастырской стены сложены из валунов, вес каждого из которых достигает 8-10 тонн.

Величавы памятники за этими стенами — соборы, церкви и палаты, соединенные крытыми переходами. Долгое время эти массивные стены служили защитой России от врагов с севера. В XVI-XVII веках Соловецкий монастырь не раз успешно отражал нападения ливонцев и шведов, а в 1854 году, во время русско-турецкой войны, выдержал девятичасовой обстрел трех английских кораблей.

И вот проезжаем на грузовике мимо заброшенных пустошей — бывших пашен, разрушающихся часовен и зарастающих каналов. Это результат равнодушия местных властей к памятникам старины. Нельзя без возмущения смотреть и на следы пребывания туристов — груды ржавых банок и битой посуды. Глубокой ночью прибыли на базу экспедиции. Лагерь был раскинут на берегу бухты Сосновой. Вокруг лес и море. Стараясь не нарушать покоя, царившего в палаточном городке, поставили свои шатры.

Утром узнали, что из строя вышли оба судна — старенькие катера, купленные экспедицией у местного рыбколхоза. У одного из них лопнул вал винта, а у второго — свалился сам винт. К счастью, аварии произошли недалеко от берега, в бухте. Сначала ремонта потребовало одно судно, потом другое. «Целую неделю только и занимались починкой, — объяснил нам Марк. — Хорошо, что приехали, помогайте».

Аварийное судно на приливе пришвартовали к берегу. В отлив, когда оно стало обсыхать, под его борта подвели распорки — благо плавника повсюду много. В полный отлив у нас была вполне пригодная верфь, но сроку морская стихия отвела нам всего полчаса. За это время успели насадить винт и закрепить его. Пришла вода, и наш корабль всплыл, закачавшись на волнах.

Сработает ли аппаратура?

Голубые дюны

Настала пора готовить фоторегистратор. Мы с Виктором обтекаемую, эллиптической формы камеру закрепили на штативе, которым служила тренога, собранная из уголкового проката. Впереди камеры на метровую длину и немного в стороне от оси съемки были закреплены два рефлектора с импульсными лампами-вспышками, от камеры и ламп шли кабели к герметичной коробке, в которой находилось питание — набор портативных батареек. Вся система была герметична и могла выдержать 10 избыточных атмосфер давления, что соответствует стометровой глубине погружения аппарата в воду.

Необычная съемочная техника в умелых руках Виктора ожила. Слышно было, как внутри бокса работают механизмы, исправно чередовались вспышки ламп. Испытания прошли успешно. Мы провели съемку с частотой 48 кадров в сутки.

Перед выходом в море ознакомились с техникой безопасности при погружениях у Соловков. Здесь важна была тщательная подготовка, спуски следовало точно приурочивать к перемене направления течения. Заранее, по таблицам, определяли время «тихой воды» — смены прилива и отлива, затем подсчитывалась длительность перехода на катере к месту погружений аквалангистов, и только после этого выходили в море.

Теорию организации погружений надо было подкрепить практикой, да и вообще следовало нам проверить и себя, и снаряжение после годового перерыва. Решили в «тихую воду» выйти в море. Выплыли из бухты Сосновой на лодке, выбрав маршрут к подводной скале, которая в полукилометре от берега скрывалась под волнами. Сначала в связке с аквалангистом, уже освоившим погружения у Соловков, должен был пойти я, затем Виктор. Я взял с собой обычный подводный фотоаппарат, а напарник — двухметровую пику. Мы знали, что скала отвесно уходит вглубь моря на 20-25 метров, а там, у ее основания, — песчаное дно.

Спускаемся в воду. До этого в Белое море я погружался десятки раз, но подтверждалась интересная особенность: каждое новое погружение воспринималось как самое первое и приносило свои особые ощущения.

Вот и в тот раз, прыгнув в воду, я очутился среди знакомых струй воздушных пузырьков, но преломление солнечных лучей образовало вокруг неповторимое голубое сияние. Цветной калейдоскоп радует глаз, но прямо над головой прыгает на волнах днище лодки, и я побыстрее ухожу вглубь, чтобы избежать опасного столкновения.

Преодолеваю метра три, и смутно различимый утес становится отчетливо видимым. На его вершине, сопротивляясь водным потокам, прижились ламинарии, их обтрепанные концы загнулись в одну сторону — значит, есть течение. Вода в море движется даже и в минуты, когда нет прилива, и мы, влекомые мягкой, но упругой силой, скользим вдоль утеса вниз.

Перед глазами темный гранит с редкими пучками растений, но неожиданно стена переходит в уступ, и мы зависаем над ступенью огромной подводной лестницы, основание которой покрыто друзами мидий и светлыми наростами. Нащупываю нарост, напоминающий поролоновую игрушку, это губка. Наконец уступы и уступчики, которыми покрыта скала, кончились, и мы увидели дно. Около скалы песок вынесло течением, под утесом ложбина, переходящая в песчаный вал. Но это была вполне «нормальная», полуметровой высоты волна, а не гора-дюна, с которой я мечтал встретиться. Дно вокруг скалы не было плоским, среди песчаных волн возвышались гряды камней и отдельные островки, которые, наверное, и задерживали стремительные потоки воды, мешая образованию крупных песчаных валов.

Время под водой бежит незаметно. Все время находились интересные объекты для съемки. Наконец мы забрались в лодку. Прилив набирает силу. Придется Виктору тренироваться в следующий раз.

И вот настал день выхода в море. Фоторегистратор на борту, заряжены акваланги, проверены гидрокостюмы. Подсчитано время перехода — и мы в рейсе. Идем на юг, приливное течение помогает, на отмеченном буйками участке моря оба катера встают на якорь. Наконец белые листы пенопласта — буи — утихомирились и лишь слегка покачиваются на якорных шнурах. Наступает минута, к которой готовились несколько месяцев, — двухметровая тренога медленно опускается в воду. Боцман и двое матросов — почти вся команда катера — бережно травят пеньковые канаты, и рама с осветителями и аппаратом скрывается в беломорской воде.

Погружение аппарата закончено, ослабло натяжение канатов. Пришла очередь аквалангистов. Вдвоем с Марком спускаемся по трапу в воду. Напарник в легководолазном костюме «мокрого» типа — черная микропористая резина плотно обтягивает его тело. Этот костюм отличается от моего «сухого» тем, что его резина смачивается водой как снаружи, так и изнутри, поэтому давление на обе поверхности одинаково. Тело подводника в таком гидрокостюме не испытывает давления воды снаружи, и одежда не стягивается в жесткие и неудобные складки. Но зато вода проникает сквозь него к самому телу. На мой взгляд, это костюм для теплых морей, хотя Марк и научился погружаться в нем в холодные глубины Белого моря. Однако более 30 минут, по утверждению участников экспедиции, легководолазы в костюмах «мокрого» типа работать не могли.

Я надел свой залатанный «Садко-2», — костюм «сухой», если он не порван. В этом костюме погружался я и в Баренцевом, и Беринговом морях, и в теплых водах Каспия, но нигде не испытывал потребности побыстрее выйти на поверхность из-за того, что сильно замерз. В костюм этот вода не проникает, в нем нетрудно расправить складки, образовавшиеся на глубине, он легко продувается воздухом изнутри. Хотя «Садко-2» немного громоздок по сравнению с «мокрым», но я был доволен им. Ведь мне приходится много фотографировать под водой, а это требует терпения, а иногда и умения затаиться.

Итак, мы вдвоем с Толчинским в беломорской воде. Опять, как и прежде, много лет назад, когда мы с ним впервые открывали для аквалангистов глубины студеного моря, он стремится куда-то вбок, все вперед и побыстрее.

Марк нырнул вниз, а я, перебирая одной рукой ходовой канат, опускаюсь не так резво. Перед погружением я брызнул на стекло маски немного холодной воды, чтобы оно не потело при погружении. Теперь мокрые края маски, холодя лицо, напоминают о том, что я в глубине, и заставляют сосредоточиться. В свободной руке у меня фотобокс с аппаратом «Салют». Правда, в хорошем качестве будущих снимков я не очень уверен, ведь осветитель от моего аппарата с двумя лампами-вспышками и системой питания пошел на комплектование фоторегистратора.

Под нами 20 метров глубины, поэтому не сразу увидел я его раму. Но вот серебристая поверхность бокса аппарата и белый металл рефлекторов начинают просвечивать сквозь сине-зеленый сумрак. Наконец видна и вся рама. Зрелище удивительное: металлическая ажурная конструкция с обтекаемыми приборами тремя лапами оперлась на синеватую гряду. Вправо и влево от нее протянулись линии неровных замерших песчаных волн, их бесконечные ряды теряются во мраке, и от этого видимая мной площадка кажется выпуклой, с освещенным центром и размытыми краями. Так и напрашивается сравнение с пейзажем чужой планеты. Но парящий над этой поверхностью человек возвращает меня к действительности. Марк поворачивает ко мне лицо и дает сигнал — мы у цели. К нам спускается еще один аквалангист, вдвоем с Марком они будут размечать площадку перед камерой — будущее поле съемки. Сначала намечают ось съемки, проведя параллельно гребню дюны черту. В этом направлении по хорошо видной на песчаном грунте канавке они втыкают вешки-реперы — стальные прутики, контрастно окрашенные черной и белой красками. Втыкаются вешки на глубину 50 сантиметров, что вполне достаточно, на поверхности остается полтора метра.

Я фотографирую треногу. Течение лишь напоминает о себе, но удержаться на одном месте уже не так-то легко. Аквалангисты работают у самого дна, и им во много раз труднее, чем мне. Чтобы погрузить вешку в плотный, перемытый морской водой грунт, легководолазы долго крутятся, вдвоем нажимая на нее. Они помогают себе, подгребая ластами. Их действия выглядят странно. На поверхности земли, нажимая на лопату или кол, втыкая их в грунт, мы используем наш собственный вес. У легководолаза этот вес уравновешен выталкивающей силой воды. Аквалангист как бы парит в глубине, испытывая чувство, похожее на невесомость. Это приятное чувство, но при работе на дне «невесомость» — помеха. Вот и мои напарники, втыкая тонкие прутки, что на суше не вызвало бы никаких затруднений, тратят очень много времени и сил.

Но вот, наконец, продольный ряд реперов установлен, теперь дело за поперечным. Это и будет масштаб, который поможет измерять смещение дюны. В продольном ряду шесть вешек, поперек устанавливают восемь, крайние — для большей надежности.

Течение все нарастает, и едва я отплываю от рамы, за которую держусь, как поток подхватывает меня и тянет вверх. Делаю рывок, усиленно работая ластами и подгребая одной рукой. Мне удается спуститься немного вниз и продвинуться к ходовому канату. Схватываю его и, подтянувшись, обвиваю ногами.

Дело принимает серьезный оборот — ведь еще надо поставить треногу, развернув ее на ось съемки вдоль гребня песчаной гряды. Но вот ребята закончили разметку, втроем собираемся у основания рамы. Свой аппарат кладу рядом, и мы, держась за треногу, начинаем ее приподнимать. Это не так трудно: фоторегистратор здесь немного легче, чем на суше.

Наконец справляемся с этой задачей. Во время установки треноги аппарат один раз сработал — значит, прошло 30 минут. Итак, аппарат действует. Яркая вспышка осветила кусочек морского дна, тренога установлена, и хотя первый кадр не тот, что нужно, мы спокойны за остальные снимки — они будут фиксировать гребень волны, и расскажут о том, что происходит с дюной. Пробная съемка началась.

Плыву за своим боксом, оставленным на дне, и опять дивлюсь подводному пейзажу. Песчаные волны впечатляют — таких больших мне еще видеть не приходилось. Песчаные гряды на дне Каспия, например, — просто легкая рябь по сравнению с великанами, распростертыми подо мной. Песчаные поляны на дне Японского моря также разлинованы невысокими волнами, на Беринговом море песчаные участки мне не встречались вообще. Есть наносы песка и в Черном море, но и там гребни их невысоки. Наверное, дело в приливных течениях: приведенные примеры относятся к морям с малыми приливами, а здесь, в Белом море, высота прилива достигает 2 метров.

Подплываю к краю песчаной волны. В свете ламп-вспышек она мне показалась голубой. Но сейчас, в момент борьбы с течением, когда потоки воды срывали с ее макушки вихри песчаных струй, мне было не до этого. Мой красивый ярко окрашенный фотобокс выглядел унылой серой кочкой, наполовину занесенной песком. Еще полчаса, и мне бы его не отыскать, ведь вокруг поднималась настоящая песчаная буря. Мимо меня проносились обрывки водорослей и струи песка. Подхватив аппарат, я устремился вверх. Внизу остались и тренога, и окружающие ее песчаные великаны.

Появляюсь на поверхности в отдалении от катера, ложусь на спину и регулирую ритм дыхания. Сбить его, работая на глубине в закрытом гидрокостюме, дело гиблое. Акваланг неумолимо выдает только расчетное количество воздуха, потребное для хорошей вентиляции легких. Поэтому резкие движения, притом продолжительное время, аквалангисту делать нежелательно: попробуйте побегать в противогазе, и вы поймете, что это такое — сбить дыхание. Зная все это, я развернулся головой против течения, лег на спину и, подгребая ластами, старался оставаться на месте. Мне сбросили с борта конец с привязанным к нему буем. Жду, когда его подгонит течение.

Благополучно возвращаюсь на борт. На поверхности воды потоки также сильны, течение повернуло наши легкие суденышки, и команды катеров ждут разрешения запустить машины: надо начинать подрабатывать винтами, чтобы удерживать катера на месте. Существует правило: нельзя запускать двигатель, пока водолаз в воде. Наконец все собрались на палубе, и можно поднять якоря.

Подъем якоря на малом рыболовном боте — дело несложное, но боцман и два его помощника не могут справиться с этим. Якорь вдруг стал очень тяжелым. Не успев полностью раздеться, спешим на помощь. Наконец на поверхности, к общему изумлению, появляется фоторегистратор — аппарат и верхняя часть треноги. Один из якорей зацепился за кабель вспышки и, оборвав его, согнул стальной уголок стойки рамы.

Вся наша работа пошла насмарку. Стало ясно, что течение тащило катера, якоря их не держали. Мы получили урок от своенравной стихии. Утешились тем, что и отрицательный результат все же нам что-то дал: «отрепетировали» разметку поля съемки и установку треноги. И еще уяснили немаловажное: на катере надо отдавать два якоря — с кормы и носа.

Вскрыв бокс аппарата и пострадавшую лампу, убедился, что внутренних повреждений нет, вода туда не попала. Все обошлось более или менее благополучно, но на ремонт требуется время и материалы, а прилив набирает силу. Решили возвращаться на базу.

Ремонт и наладка фоторегистратора отняли еще три дня, больше, чем предполагали. Как сказал Марк, наш эксперимент вскрыл слабое звено. Как знать, не преподнесет ли морская стихия еще несколько сюрпризов?

Повторное погружение прошло удачнее и быстрее. Работы провели утром, в отлив, в предыдущий раз выходили в море днем — перед приливом.

Я опять фотографировал под водой, солнце лучше освещало место съемки, ведь отлив угнал двухметровый слой воды. Меня обнадежили проявленные в походной лаборатории пленки, на них получились вполне сносные изображения. На моей — три сюжета подводных работ, а на снятой фоторегистратором — перчатка водолаза и кусочек дюны. На негативе хорошо просматривалась структура поверхности дна, а это было самым важным — ранее мы могли только предполагать, что яркость ламп и резкость изображения рассчитаны правильно.

На сей раз суда ставили на якоря с особыми предосторожностями. А перед спуском аппарата на дно капитаны развернули катера навстречу ожидаемому течению и закрепились с кормы вторыми якорями. Треногу опустили быстро, но место работ, как и полагали, оказалось несколько в стороне от прежнего, поэтому разметку делали заново и снова разворачивали аппарат по оси съемки.

И вот опять передо мной череда песчаных гребней. Кажется, что волны сказочного моря замерли в стоп-кадре, они сине-зеленого цвета, и их очертания теряются вдали. У подножия треноги начинался обрыв, куда я раза два съехал, подмяв ластами гребень. Параллельно исследуемому откосу, на расстоянии семи-восьми метров, виднелся соседний вал, светлой полосой уходивший в обе стороны. За ним угадывался следующий, а далее видна была только плотная дымка — завеса морской воды, Я смотрел на геометрию морского дна и думал, удастся ли нам разгадать ее законы. Под ногами были и валы-великаны, и мелкие заструги, похожие на снежные наметы в поле. Эти последние шли поперек основной структуры. Какие силы образовали их?

Я знал, для чего нужно знать динамику песчаных наносов. Данные о направлении и скорости движения валов важны для ученых, гидростроителей. Подобные валы могут поглотить неудачно расположенный причал, засыпать затвор проточной части гидротурбины приливной электростанции или причинить другой ущерб. Район распространения песчаных образований надо знать и рыбакам. В таком районе нет водорослей, а значит, не поймать здесь рыбакам кормящейся рыбы.

Если мы выясним, что подводные песчаные дюны движутся в замкнутом цикле, как во многих пустынях, тогда нужно будет четко установить границы опасного района и стараться не строить здесь подводных сооружений.

Ну, а если строить все же придется? Вот тогда на основании уточненных законов перемещения валов ученые дадут рекомендации строителям.

...Пока я разглядывал дюны и фотографировал их, мои напарники закончили работу, и мы благополучно по ходовому канату поднялись вверх. Якоря подняли быстро, хотя и ждали с замиранием сердца: вдруг опять покажется фоторегистратор? Но якоря пришли чистые.

Через сутки отправились за отснятой пленкой. Аппарат приподняли из воды, вскрыли, вынули кассету, вложили новую и опустили конструкцию под воду. Три водолаза поставили треногу на место, и эксперимент был продолжен.

Результаты съемки оказались удовлетворительными. Все 100 кадров получились, на наш взгляд, поддавались расшифровке, изображения были достаточно резки. Хватило и света — все реперы видны на поле съемки. Некоторые кадры были затемнены взвешенными в воде частицами, время их экспозиции соответствовало наиболее сильному течению. На некоторых кадрах получились стайки рыбок, на других — ленты водорослей, которые зацепились за раму регистратора или вешки. Кстати, по их положению можно было судить о направлении течения. Расположение реперов на соседних кадрах мало чем отличалось друг от друга, различия касались только движущихся предметов — рыбок, медуз, водорослей. Для определения смещения дюны требовались тщательные замеры в лабораторных условиях.

До новых встреч!

Программа наших работ была выполнена: мы провели испытания аппарата, определили его надежность, уточнили методику съемки. Определили и пути усовершенствования аппарата.

В оставшееся время мы с Виктором поплавали и поснимали под водой. Мы знали, что вокруг островов много водорослей, не случайно здесь организован комбинат по сбору этого ценного морского продукта. Рядом с нашим лагерем жили добытчики ламинарий. Слоевища этих растений, которые так и хочется назвать листьями, длинными рядами сушились на жердях вблизи берега. Добывали ламинарию с поверхности. Сборщики на лодках специальными косами резали пучки водорослей и поднимали на борт. Лодка раскачивалась на волнах, добытчик, балансируя на подвижной опоре, двигал косой и вытягивал на поверхность тяжеленные пупки блестящих от воды растений. Работа эта требует недюжинной силы и ловкости.

Наши ребята видели на противоположной стороне острова отряд исследователей, которые испытывали драгу для сбора водорослей. Там были и аквалангисты, проводившие подводные наблюдения за работой этого нового агрегата. Подводники рассказывали, что сначала ножи для срезания водорослей постоянно ломались, натыкаясь на камни, на которых держатся растения. У специалистов, создавших и испытавших драгу, были свои трудности первопроходцев.

Я погружался в местах, где много ламинарий, фотографировал интересные сцены. Здесь, на дне, у оснований водорослей, немало мидий, а там, где мидии, обитают и морские звезды. Среди зеленых лент растений плавают прозрачные маленькие креветочки. Они, как солдатики, стоймя зависают на одном месте, перебирая ножками. Если лежать неподвижно на дне, то прямо на тебя может выплыть треска или стайка молоди сельди.

В одно из таких погружений я наблюдал за гагой, которая охотилась. Утка нырнула в мою сторону и, подгребая крыльями, тыкала клювом в укромные уголки морского дна. В воде она, наверное, больше доверяла осязанию, чем зрению. Гага держалась возле камней, но клюв ничего не находил. Я изумлялся ее выносливости — она оставалась под водой очень долго. Пока она плавала под водой, я успел три раза вдохнуть живительную струю воздуха из акваланга. Утка сторонилась воздушных струй из аппарата, но продолжала плавать поблизости. Вот она наконец-то нашла поживу, в ее клюве задергался крабик, похожий на паучка. Молниеносно долбанув его и схватив за клешню, гага устремилась к поверхности. Я лежал неподвижно, боясь спугнуть охотницу.

Утка всплыла, и я не мог видеть ее маневров с крабом. Видны были только лапки, которые забавно шевелились. Плавая под водой, гага их держала поджатыми, наподобие реактивного самолета с убранными шасси. Но вот крабик стал тонуть, плюхнувшись на поверхность воды. Гага нырнула за ним и снова потащила вверх. Краб опять упал в воду. Шевеля оставшимися лапками, он неуклюже опускался вниз. Вдруг откуда-то сбоку в горизонтальном полете появился еще один охотник. Его черно-белая окраска в подкрылках выдавала в нем гагуна. Он подплыл под водой к тонущему крабу и схватил его, продолжая плыть. Зазевавшаяся утка нырнула, но вместо добычи нашла лишь взвихренную воду. Она ринулась на обидчика, возникла потасовка. Обе утки вынырнули на поверхность, и из круговерти их тел в воду упал полуживой краб. Утки не стали преследовать его, и тот скрылся в водорослях. Я встречал крабов без клешни или лапы, попадались экземпляры, у которых одна клешня меньше другой. Членистоногие способны восстанавливать некоторые части тела, и я надеялся, что пострадавший крабик выживет.

Вскоре мы покидали Соловецкие острова, кусочек суши, поросший вековым лесом, холмы, озера, протоки, купола церквушек среди зелени леса, каменные стены монастыря, проложенные людьми дороги и тропы. К этой картине добавлялось увиденное за голубым барьером — неотвратимо надвигающиеся в сине-зеленой мгле гряды песчаных полчищ, у которых своя красота и свои взаимосвязи с живой и неживой природой. Там, под покровом воды, борются за существование и заросли ламинарий, и косяки сельди, и свирепые зубатки, и ныряющие гаги, и ползающие крабы, и другие животные и растения.

Теперь там, в глубине, пролегли и людские тропы, они пока не видны, но они появились, и их будет все больше. Важно, что эти тропы прокладываются для блага людей и природы. И хочется, чтобы на подводных дорогах никогда не встречались груды ржавых банок и битой посуды. Это, конечно, не самое страшное, но отсюда начинаются первые шаги равнодушных ко всему, кроме собственного благополучия, людей. Среди моих товарищей-аквалангистов таких нет, и, я уверен, не будет. Ведь мы не только и не столько созерцаем подводный мир, сколько приходим ему на помощь, хотя бы уже тем, что изучаем его и рассказываем о нем.

Мы проложили тропу познания у «голубой» дюны, рядом наши товарищи проложили борозду на водорослевой ниве. Но и та, и другая тропы — под контролем ученых, надежным и действенным.

Отплывая с Соловецких островов, мы знали, что будем вновь и вновь готовиться к разгадке тайн морских глубин и помогать ученым познавать законы их жизни. Значит, еще не раз побываем в суровом и прекрасном подводном мире.

Вместо заключения

Читатель перевернул последнюю страницу моего краткого повествования о нашей подводной жизни. И теперь, мне кажется, самое время попытаться ответить на вопрос: чем же все-таки мы, любители-аквалангисты, занимаемся? Что это? Спорт или нечто иное? Да, аквалангистов называют спортсменами, говорят, что они культивируют подводный спорт. Но, если оставить в стороне подводное ориентирование и другие виды подводного спортивного плавания, то такое утверждение не совсем верно. В самом деле, мы восторженно приветствуем чемпионов, промчавшихся, скажем, по ледовой или гаревой дорожке на секунды, а может и доли секунды, быстрее других. Бурно реагирует стадион на победу команды, проявившей завидное мастерство и одержавшей верх над соперниками. Наши подводные погружения, как и любой вид спорта, закаляют душу и тело, вырабатывают стойкость характера, осмотрительность, быструю координацию и другие ценные качества. Но мы не стремимся ставить рекорды, нет и какой-либо «зрелищности» в том, что мы делаем под водой. Ведь перед нами всегда стоят сложные и необычные задачи. Они требуют предельного напряжения физических и умственных способностей.

И еще одно, очень существенное отличие — наш не ослабевший с годами, а напротив, усиливающийся интерес к подводному миру, изучение его приносит самую непосредственную практическую пользу.

Возьмем, например, такую обыденную рыбу, как сельдь. Что, казалось бы, можно узнать о ней нового? Но вот мы обнаружили в море на забытой рыбаками придонной сети скопление икринок. Это подсказало ученым пути проведения нового эксперимента, и он оказался плодотворным: искусственный субстрат для сельдяного потомства выдержал экзамен и был рекомендован к применению работникам промышленного рыбоводства.

Во многом мы были первопроходцами. Впервые погружались с аквалангом под лед Белого моря, в его водах изучали оригинальным способом перемещение песчаных волн на дне, осваивали на Японском море установку садков для мидий, а на Баренцевом море изыскали способ ремонта заслонки в проточной части плотины приливной электростанции. Наши садки для мидий стали одним из отправных пунктов для крупных работ по марикультурам. Выращивание моллюсков на фермах организовано в нашей стране не только в Черноморско-Азовском бассейне и на Японском море, но и на Севере.

Приятно сознавать, что во всем этом есть и наша доля. Вот главный смысл нашего увлечения.

Что до меня самого, то занятие подводным спортом сослужило мне добрую службу и в другом. Без малого три десятка лет я ныряю в морские волны, даже и под лед погружаюсь. Легко справляюсь с перегрузками, давлением, несмотря на возраст. Несомненно, одна из основных причин этого — в увлечении интересным делом. Оно помогло мне открыть в себе скрытые запасы сил. В этом подводный спорт сродни всем другим видам спорта.

И еще о море. Погружение в его глубины вполне доступно обычному здоровому человеку, но море не любит легкомыслия и безалаберности. Тот, кто хочет посвятить свою жизнь или хотя бы только досуг морю, должен постоянно изучать эту загадочную и грозную стихию, по-настоящему ее любить.

Моря и океаны занимают на нашей планете огромное пространство, гораздо большее, чем площадь суши. Кладовые богатств подводного мира еще только приоткрываются. Но, несомненно, одно: в самом ближайшем будущем начнется их интенсивное освоение. И если эта книжка сумела заинтересовать читателя безмерно притягательным подводным миром, хоть в какой-то степени раскрыла его красоту и обаяние, автор будет считать, что выполнил свою задачу.


home | my bookshelf | | В глубинах пяти морей |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу