Book: Счастливые девочки не умирают



Счастливые девочки не умирают

Джессика Кнолл

Счастливые девочки не умирают

Глава 1

Я повертела нож в руках.

– А это «Шан». Он легче «Вустгофа», чувствуете?

Я тронула пальцем заостренную пяту лезвия и крепко сжала рукоять, которая быстро намокла и заскользила в руке, хотя была, по утверждению производителя, выполнена из нескользящего материала.

– По-моему, эта модель лучше прочих подходит такой…

Я подняла глаза на консультанта, приготовившись к эпитету, которым обычно награждают невысоких женщин, претендующих на худобу.

– …миниатюрной девушке, – закончил он и улыбнулся, полагая, что умело польстил. Нет чтоб сказать «стройная», «элегантная», «грациозная», – такой комплимент меня, пожалуй, обезоружил бы.

К рукояти ножа потянулась другая рука, гораздо светлее моей.

– Можно подержать?

Я снова подняла глаза – на своего жениха, стоящего рядом. Слово «жених» раздражало меня не так сильно, как следующее за ним. «Муж». Оно туго затягивало корсет, сдавливая внутренности, паникой сводило горло и заставляло сердце бешено колотиться, посылая сигнал тревоги. Я могла бы не разжимать пальцев. Легко и бесшумно всадить клинок из нержавеющей стали с никелевым покрытием (определенно, «Шан» – он мне больше понравился) прямо ему в живот. Консультант, надо полагать, лишь сдержанно ойкнет. А вот мамашка позади него, с сопливым карапузом на руках, завизжит во весь голос. Сразу видно скучающую истеричку (взрывоопасная смесь) – будет со слезами в голосе и злорадным ликованием в сердце пересказывать происшествие набежавшим репортерам.

Вечно готовая бить или бежать, я поскорей отдала нож, пока не успела нанести удар.

– Все это очень волнительно, – сказал Люк, когда мы вышли из посудного магазина на Пятьдесят девятую улицу и нас напоследок обдало ледяным воздухом из кондиционера. – Правда?

– Бокалы для красного вина мне очень понравились. – Я переплела пальцы с его пальцами, чтобы придать убедительности своим словам. Меня передергивало при мысли о «наборах». У нас неизбежно появятся шесть тарелочек для хлеба, четыре салатницы и восемь столовых тарелок, но их фарфоровое семейство никогда не пополнится и немым укором останется стоять на столе. Люк, несмотря на мои протесты, будет порываться упрятать их в буфет, но в один прекрасный день спустя много месяцев после свадьбы меня охватит непреодолимое желание поехать в центр города и ворваться, как боевая домохозяйка, в посудный магазин «Уильямс-Сонома», где мне с прискорбием сообщат, что посуду с орнаментом «Лувр» больше не выпускают.

– Зайдем в пиццерию? – предложила я.

Люк рассмеялся и ущипнул меня за бедро.

– И куда это все девается?

Моя рука, вложенная в его руку, напряглась.

– Уходит во время тренировок, наверное. Умираю с голоду! – Я соврала. Меня все еще мутило после обеда – сочного сэндвича с говядиной, необъятного, как список приглашенных на нашу свадьбу. – Пойдем в «Пэтсиз»? – как можно более непринужденно сказала я. На самом деле я давно мечтала ухватить треугольничек пиццы с толстыми тянущимися нитями белого сыра, которые приходится обрывать пальцами, стаскивая при этом кругляшок моцареллы с соседнего куска. Эта дразнящая картинка стояла у меня перед глазами с прошлого четверга, когда мы решили, что в воскресенье наконец составим список гостей. («Все спрашивают, Тиф». – «Я знаю, мам, мы этим займемся». – «До свадьбы всего пять месяцев!»)

– Я не голоден. – Люк повел плечами. – Но если тебе хочется…

Как мило с его стороны.

Держась за руки, мы пошли по Лексингтон-авеню. Из магазина «Виктория сикрет» выбегали крепконогие тетки в светлых бриджах и ортопедических туфлях, груженные новинками, которые пока еще не завезли в Миннесоту. По тротуару проносились эскадроны длинноногих барышень с Лонг-Айленда. По их медовым икрам, как побеги плюща по стволу дерева, вились тонкие ремешки сандалий. Барышни на ходу окидывали взглядом Люка, потом меня. Придраться им было не к чему. Я на славу потрудилась, чтобы стать достойной соперницей. Мы свернули налево и, не доходя до Шестидесятой улицы, свернули направо. Когда мы пересекли Третью авеню и вошли в пустой ресторан, было всего пять часов пополудни. Беззаботные ньюйоркцы еще сидели за поздним завтраком. Когда-то я была одной из них.

– Столик на террасе? – спросила администратор зала. Мы кивнули. Она подхватила две карты меню с пустующего сервированного стола и жестом пригласила следовать за ней.

– Бокал «Монтепульчано», пожалуйста.

Администратор оскорбленно вздернула бровь, наверняка подумав про себя: «Я вам не официантка!», но я лишь мило ей улыбнулась: «Я к вам со всей душой, а вы? Ай-яй-яй, как не стыдно».

– Что вам? – обратилась она к Люку.

– Стакан воды, – ответил он и, когда администратор ушла, добавил: – Не понимаю, как ты можешь пить красное вино в такую жару.

Я дернула плечом.

– Белым пиццу не запивают.

Белое приберегалось для тех вечеров, когда я чувствовала себя невесомой и привлекательной. Когда мне удавалось закрыть глаза на блюда из макарон, присутствующие в меню. Однажды для колонки в «Женском журнале» я написала такой совет: «Исследования подтверждают, что, закрывая карту меню после того, как сделан заказ, вы с большей вероятностью останетесь удовлетворены своим выбором. Поэтому без колебаний заказывайте камбалу на гриле, не то начнете пожирать глазами спагетти болоньезе». Лоло, моя начальница, подчеркнула фразу «пожирать глазами спагетти» и приписала: «Умора». Господи, я всей душой ненавижу камбалу на гриле!

– Итак, что нам осталось? – спросил Люк и откинулся на спинку стула, забросив руки за голову, будто собрался качать пресс. Кажется, он не осознавал, что эта фраза неизменно ведет к ссоре. У меня потемнело в глазах, но я поспешила унять гнев.

– Много чего. – Я принялась загибать пальцы. – Напечатать приглашения, меню, программки, гостевые карточки. Мне надо найти парикмахера, визажиста и продумать фасон платьев для подружек невесты. И еще раз обсудим свадебное путешествие – я не хочу в Дубай, вот не хочу, и всё. Знаю-знаю, – я подняла руки, прежде чем Люк успел вставить слово, – мы не можем проваляться весь отпуск на Мальдивах, пляж и пальмы быстро приедаются. Давай поедем на пару дней в Лондон или Париж?

Люк кивал с задумчивым видом. Веснушки, круглогодично обитавшие на его носу, к середине мая добирались до висков и оставались там до Дня благодарения. Мы с Люком встречались уже четыре года; с каждым годом, с каждым часом здорового, полезного активного отдыха – бег, серфинг, гольф, кайтинг – золотые веснушки на носу Люка множились, как раковые клетки. Одно время он и меня заразил нездоровой страстью к движению, эндорфинам, к жизни на полную катушку. Даже похмелье не могло лишить его бодрости. Раньше по субботам я ставила будильник на час дня, что неизменно приводило Люка в умиление. «Ты такая маленькая, спишь как сурок», – говаривал он, расталкивая меня после полудня. «Маленькая». Еще одно прилагательное, которое я не перевариваю в отношении себя. Когда меня наконец назовут худощавой?

В конце концов я рассказала ему все как есть. Мне требуется спать не меньше, чем другим людям. На самом деле, когда со стороны кажется, будто я вижу десятый сон, я не сплю. Не могу себе представить, чтобы я добровольно погрузилась в бессознательное состояние одновременно со всеми. Я засыпаю – и действительно сплю, а не лежу в полудреме, которой перебиваюсь в течение недели, – только когда из-за башни Свободы вырывается солнце, согнав меня на другой край кровати, когда сквозь сон слышно, как на кухне возится Люк, готовя омлет из белков, а соседи выясняют, чей черед выносить мусор. Когда я получаю обыденные подтверждения того, что жизнь скучна, заурядна и не может вселять страх, когда в ушах стоит неясный гул, – только тогда я могу заснуть.

– Надо каждый день заниматься чем-то одним, – заключил Люк.

– Люк, я каждый день чем-нибудь занимаюсь, и не одним, а всем сразу.

Ответ, вопреки моим намерениям, прозвучал резковато. Я не имела никакого морального права на резкость: мне действительно следует каждый день заниматься подготовкой к свадьбе, однако я тупо пялюсь в экран ноутбука и грызу себя за то, что не занимаюсь этим каждый день. И это отнимает куда больше времени и нервов, чем сама чертова подготовка к свадьбе, а значит, у меня есть право злиться в свое удовольствие.

Вообще-то один вопрос я все-таки держала под контролем.

– Ты себе не представляешь, как я намучилась с приглашениями!

Свадебную полиграфию поручили китаянке, тонкой, как тростинка, чья природная робость приводила меня в бешенство. Я забросала ее вопросами: правда ли, что напечатанные приглашения дешево выглядят? Заметят ли, если приглашения набрать шрифтом, а адреса написать от руки? Одно неверно принятое решение – и меня разоблачат. Я жила в Нью-Йорке уже шесть лет – что равнозначно обучению в магистратуре по специальности «Как легко и непринужденно выглядеть состоятельной особой и современной горожанкой». В первом же семестре выяснилось, что сандалии «Джек Роджерс», фетиш студенческих лет, буквально кричали: «Мой провинциальный колледж с гуманитарным уклоном навсегда останется для меня центром Вселенной!» Я перешла в новую систему координат, а потому выкинула на помойку свои белые, золотистые и серебряные пары. Затем пришло понимание, что свадебный салон «Клейнфельд», казавшийся таким роскошным и воплотившим в себе самый дух Нью-Йорка, на самом деле штампует безвкусные наряды для жительниц предместий. Лично я присмотрела небольшой бутик в Нижнем Манхэттене, где на вешалках с достоинством покоились тщательно отобранные модели от «Маркеса», «Рим Акра» и «Каролины Эррера». Чего уж говорить о темных переполненных клубах, где яростно ревет музыка, а вход огорожен красным канатом, за которым бычится дородный охранник. Разве уважающие себя горожане станут проводить там вечер пятницы? Нет, конечно: мы идем в дешевую забегаловку где-нибудь в Ист-Виллидж, заказываем порцию салата фризе за шестнадцать долларов и запиваем его водкой с мартини. При этом на ногах у нас задрипанные на вид ботинки «Рэг энд Боун» стоимостью четыреста девяносто пять долларов.

У меня ушло шесть долгих лет, чтобы достичь своего теперешнего положения: жених-финансист; имя, на которое всегда зарезервирован столик в модном ресторане «Локанда Верде»; сумочка от «Хлое» на сгибе локтя (не от «Селин», конечно, но и не чудовищный баул от «Луи Виттон», который некоторые выставляют напоказ как восьмое чудо света). Шесть лет я неспешно оттачивала мастерство. Но когда планируешь свадьбу, темпы обучения резко возрастают. Оглашаешь помолвку в ноябре, месяц входишь в курс дела, и тут как снег на голову: ресторан в деревенском стиле, где ты мечтала устроить свадебный банкет, вышел из моды, и теперь последний писк – это переоборудованные старые банковские здания, стоимость аренды которых стартует от двадцати тысяч долларов. Еще два месяца штудируешь журналы для молодоженов, советуешься с гомосексуалистами из «Женского журнала» – и случайно выясняешь, что современная девушка с хорошим вкусом ни за что не наденет свадебное платье без бретелек. Остается каких-то три месяца, чтобы найти свадебного фотографа, который не снимает претенциозных портретов (а такого днем с огнем не сыщешь), подобрать оригинальный фасон платья для подружек невесты и найти флориста, который отыщет летом анемоны, потому что пионы – это для дилетантов. Один неверный шаг – и сквозь умеренный искусственный загар проступит вульгарная итальяшка, которая шагу не умеет ступить. Я-то надеялась, что к двадцати восьми годам смогу расслабиться и завязать с самоутверждением. Однако с возрастом эта схватка становится все более ожесточенной.

– А ты до сих пор не передал каллиграфу адреса своих гостей, – сказала я, хотя втайне порадовалась возможности лишний день потерзать пугливую китаянку.

– Составляю, – вздохнул Люк.

– Мне нужны адреса на этой неделе, иначе каллиграф не успеет надписать конверты к сроку. Я уже месяц тебя прошу.

– Я был занят!

– А я, значит, не была?

Склока. Куда противней, чем жаркий скандал, сопровождаемый битьем посуды, разве нет? По крайней мере, после скандала можно заняться сексом прямо на полу кухни посреди впивающихся в спину осколков с орнаментом «Лувр». Ни один мужик не воспламенится желанием сорвать с тебя одежду после того, как ты желчно сообщишь, что он забыл смыть за собой в туалете.

Я судорожно сжимала и разжимала кулаки, представляя, будто из кончиков пальцев вырывается липкая паутина ярости. Ну же, говори!

– Извини. – Я вздохнула как можно более жалобно, чтобы придать больше весу своим словам. – Просто я очень устала.

Лицо Люка просветлело, словно невидимая рука стерла следы раздражения, вызванного моей резкостью.

– Сходи к врачу, пусть пропишет тебе снотворное.

Я покивала с согласным видом; снотворное – это слабость в форме таблеток. Что мне действительно нужно, так это вернуться в прошлое и заново пережить начало нашего романа, тот просвет, когда ночь ускользала от меня, но я, лежа в объятиях Люка, не стремилась за ней угнаться. Несколько раз, очнувшись в темноте, я видела, что даже во сне уголки губ Люка загнуты кверху. Его добродушие, словно отрава, которой мы обрабатывали летний домик его родителей на острове Нантакет, было действенным средством против неизбывного, тревожного ожидания катастрофы. Однако со временем – если говорить начистоту, около восьми месяцев назад, когда мы обручились, – бессонница вернулась. Я снова отпихивала Люка, когда он пытался вытащить меня на утреннюю пробежку по Бруклинскому мосту, – а мы неизменно бегали по субботам в течение почти трех лет. Чувства Люка не похожи на слюнявую щенячью любовь – он явно видит спад в наших отношениях, но, как ни странно, только сильнее ко мне привязывается. Он словно задался целью снова меня изменить.

Я не из тех самоотверженных женщин, которые якобы не догадываются о своей тихой красоте и своеобразном очаровании, однако было время, когда я все-таки недоумевала, что Люк во мне нашел. Я красивая. Красота дается мне нелегко, но исходное сырье хорошего качества. Я на четыре года младше его – хотя, конечно, жаль, что не на восемь. Я люблю «экспериментировать» в постели. И, хотя под «экспериментом» мы понимаем совершенно разные вещи, у нас, по меркам Люка, отпадный секс. Да, я хорошо представляю, чем могла его привлечь, но в любом баре средней руки полным-полно девушек ничем не хуже меня, улыбчивых, готовых опуститься перед Люком на карачки по первому его слову, размахивая блондинистой, отнюдь не крашеной гривой. Девушек, выросших в домиках из красного кирпича, окна которых забраны белыми ставнями, а задний фасад не обшит дешевыми панелями, как дом моих родителей. Однако ни одна из этих правильных девушек никогда не сможет дать Люку то, что даю я, – ощущение ходьбы по краю. Я – тот ржавый, замаранный клинок, который грозит распороть аккуратные швы, скрепляющие звездную жизнь Люка. И ему нравится ходить по краю, нравится играть с огнем. По правде говоря, он не хочет знать, на что я способна, какие раны могу нанести. В отношениях с Люком я всегда нащупывала границы, пробовала их на прочность, определяя, когда «еще терпимо», а когда – «уже слишком». Но я начинаю уставать.

Администратор со стуком поставила передо мной бокал, нарочно расплескав вино. Рубиновая жидкость заструилась по тонкой стеклянной ножке, собравшись у основания, как кровь, выступившая по краям огнестрельной раны.

– Пожалуйста! – скрипнула эта змея, одарив меня самой ядовитой усмешкой, какая только нашлась в ее арсенале.

Занавес взметнулся вверх, вспыхнули раскаленные софиты. Представление началось.

– О боже, – охнула я и постучала ногтем по передним зубам. – Кусок шпината. Прямо здесь.

Администратор стыдливо прикрыла рот рукой и покраснела чуть ли не до шеи.

– Спасибо, – промямлила она и исчезла.

Голубые глаза Люка округлились.

– Там ведь ничего не было.

Пригнувшись, я схлебнула винную лужицу прямо со стола, чтобы ни одна капля не упала на мои белые джинсы. Никогда не задевайте богатую белую стерву в белых джинсах.

– Не было. Я просто ее наколола.

Громкий хохот Люка был мне овацией. Он покачал головой.

– А ты, оказывается, та еще штучка!

– За работу флорист берет почасово. Договорись о фиксированной цене и не забудь внести это в контракт.

Утро понедельника. С моим растреклятым счастьем мне свезло очутиться в лифте с Элеонор Такерман, в девичестве Подальски, одним из редакторов «Женского журнала». Когда Элеонор не высасывала из меня талант, она исполняла роль знатока по вопросам светского этикета и организации свадеб. Элеонор вышла замуж год назад, но по сей день вспоминает о своей свадьбе с торжественной серьезностью, присущей обсуждению терактов одиннадцатого сентября или смерти Нельсона Манделы. Полагаю, это продлится до тех пор, пока она не залетит и не произведет на свет очередное сокровище нации.



– Что, правда? – спросила я, тихонько ахнув для пущего эффекта. Элеонор – художественный редактор и моя начальница – старше меня на четыре года. Мне надо расположить ее к себе. Это несложно. Женщины вроде нее всего-то и хотят, чтобы им заглядывали в рот и благоговейно внимали каждому их слову.

Элеонор серьезно, без тени улыбки, кивнула.

– Я перешлю тебе свой контракт, возьми его за образец.

Заодно узнаешь, как мы потратились, не договорила она, хотя вела именно к этому.

– Я тебе очень признательна, Элеонор, – выдохнула я, обнажив сверкающие отбеленные зубы. Двери лифта со звоном распахнулись, выпуская меня на свободу.

– Доброе утречко, мисс Фанелли, – приветствовал меня Клиффорд, игриво захлопав глазками, и даже не взглянул на Элеонор. У Клиффорда, который двадцать один год служил секретарем в «Женском журнале», было множество нелепых причин ненавидеть едва ли не всех сотрудников, изо дня в день проходящих мимо его стола. Грех Элеонор не только в том, что она совершенно невыносима. Однажды в редакцию принесли коробку печенья. Клиффорд не мог отлучиться от разрывающегося телефона и по «электронке» попросил Элеонор принести ему немного печенья и кофе, разбавленный молоком до цвета верблюжьей шерсти. Элеонор сидела на совещании и прочла сообщение с опозданием, когда от печений не осталось ни крошки. Правда, она все же принесла Клиффорду его драгоценный кофе цвета верблюжьей шерсти, но он надулся и с тех пор даже не здоровается с ней. «Жирная корова, небось сама всё умяла», – прошипел он мне в ухо после «инцидента». Я чуть не грохнулась от смеха, потому что не знаю никого костлявей Элеонор.

– Доброе утро, Клиффорд. – Я помахала ему. Мое обручальное кольцо заискрилось в ярком свете люминесцентных ламп.

– Вот это юбочка! – Клиффорд присвистнул, одобрительно взирая на кожаную мини-юбку тридцать шестого размера, в которую я втиснулась после вчерашнего «срыва». Комплимент был отвешен с расчетом на Элеонор: секретарь не упускал возможности продемонстрировать, какой он лапочка, если его не обижать.

– Спасибо, дорогуша, – ответила я и распахнула дверь перед Элеонор.

– Петух размалеванный, – буркнула Элеонор, достаточно громко, чтобы Клиффорд расслышал, и выжидающе глянула на меня. Если я смолчу, между нами разразится холодная война. Если засмеюсь – предам его.

Я вскинула руки и елейно произнесла:

– Я обожаю вас обоих.

Плотно прикрыв за собой дверь, я сообщила Элеонор, что возвращаюсь в фойе, – мне предстояло провести собеседование. Может, принести ей журнал и чего-нибудь пожевать?

– Батончик с мюсли и новый «Джи-Кью». Если есть, конечно.

Батончика ей хватит на целый день: на обед она поклюет орешки, на полдник – сушеные ягоды. Элеонор признательно мне улыбнулась, чего, разумеется, я и добивалась.


Большинство моих коллег машинально удаляют письма с заголовками «Разрешите пригласить вас на кофе», отправленные рвущимися в бой выпускницами колледжей, нахальными и перепуганными одновременно. Все эти девочки выросли на реалити-шоу о покорении издательского олимпа и потому все, как одна, хотели работать в модном журнале, когда вырастут. Бедняжки так огорчаются, услышав, что я не имею ни малейшего отношения к рубрике «Мода и стиль» («А «Красота и здоровье»?» – обиженно протянула одна, бережно, словно младенца, держа на коленях мамину сумочку от «Ив Сен-Лорана»). Мне доставляет удовольствие их подкалывать. «Единственное, что мне достается на дармовщинку, – это книжные гранки за три месяца до публикации. А вы что сейчас читаете?» И на их внезапно побледневших лицах тут же проступает ответ.

«Женский журнал» имеет богатую, овеянную легендами историю и знаменит тем, что валит в кучу высокие материи и ширпотреб. Образцы серьезной журналистики соседствуют здесь с отрывками из умеренно-глубокомысленных книг, а интервью с немногими по-настоящему успешными женщинами печатаются рядом со статьями о «женских проблемах» вроде планирования семьи, причем этот «политкорректный» термин изрядно действует Лоло на нервы. Впрочем, вышесказанное отнюдь не объясняет того, почему «Женский журнал» регулярно покупают около миллиона девятнадцатилетних барышень. Кстати, моим именем обычно подписана статейка «Девяносто девять способов смазать его агрегат», а не серьезное интервью с Валери Джарет, нынешней советницей президента. Лоло, наш главный редактор, эффектная асексуальная женщина, чье грозное присутствие вызывает у меня тревогу и одновременно наполняет чувством собственной значимости, относится ко мне с благоговейным трепетом пополам с брезгливостью.

Меня с самого начала определили в рубрику «Интим и секс» – полагаю, из-за внешности. (Я умело камуфлировала подлинный объем груди, но, похоже, я вульгарна по своей природе). В конце концов я так и осталась в этой нише, потому что у меня здорово получается писать о сексе. Между прочим, это не так легко, как кажется, и уж точно не так заманчиво, чтобы до этого снизошли прочие колумнисты, верные подписчики высоколобого «Атлантика». Редакционные сотрудницы отчаянно бравируют невежеством в интимных вопросах, как будто серьезная журналистика и знание своего тела – взаимоисключающие вещи. «Что такое бэ-дэ-эс-эм?» – полюбопытствовала однажды Лоло. Разумеется, она прекрасно знала, но, когда я объяснила, кто такие «раб» и «госпожа», расплылась в ехидной улыбке. Разумеется, я ей подыгрываю. Лоло понимает, что журнал расхватывают вовсе не из-за биографий женщин – политических лидеров, а высокие тиражи ей нужны позарез. Уже не первый год ходят слухи, что Лоло узурпирует редакторское кресло в «Нью-Йорк таймс мэгэзин», когда закончится контракт у нынешнего редактора. «Ты одна умеешь забавно и с толком писать о сексе, – сказала она мне. – Потерпи еще чуть-чуть, и я обещаю: со следующего года ты больше ни строчки не напишешь про минет».

Ее посулы, не менее драгоценные, чем сверкающий паразит у меня на пальце, долгие месяцы бродили в моей голове, пока однажды Люк не заявил, что намеревается перебраться в лондонский офис. Он получит внушительную прибавку к жалованью, которое и без того было достаточно большим. Не поймите меня превратно: мне бы хотелось жить в Лондоне, но не на чужих условиях. Увидев, как я помрачнела, Люк опешил.

– Ты же писатель, – попытался вразумить меня он. – Писать можно где угодно. В том-то вся прелесть.

Я запетляла по кухне, подыскивая аргументы в свою защиту.

– Я не хочу быть внештатным колумнистом и обивать пороги чужих редакций. Я хочу быть редактором отдела. Здесь, – я указала себе под ноги. – В «Нью-Йорк таймс мэгэзин».

И я сложила перед собой руки чашечкой, будто удерживая ускользающую возможность.

– Ани, – сказал Люк, мягко опустив мои руки вниз. – Я знаю, тебе важно поставить галочку. Доказать себе и остальным, что ты можешь писать не только о сексе и всяком таком. Но будь реалисткой. Ты проработаешь от силы год, потом тебе захочется ребенка, а уж потом ты и думать забудешь о работе. Давай не будем себя обманывать. Стоит ли мне… то есть нам (ох уж это «нам»!) упускать такую возможность ради сиюминутной прихоти?

Люк считает, что я ломаю образ «правильной девочки», когда речь заходит о детях. Я хотела кольцо, торжественную, но не слишком, свадьбу и пышное платье; я хожу в дорогой косметический салон на Пятой авеню, где мне делают столько «инъекций красоты», сколько я пожелаю, и частенько таскаю Люка по бутикам домашнего декора – посмотреть на торшеры с абажуром бирюзового цвета и антикварные ковры. Обычно, когда я одобрительно говорю: «То, что нужно для прихожей», Люк переворачивает ценник и делает вид, будто сейчас его удар хватит. Думаю, он все ждет, когда же я начну тянуть его в роддом, как жены всех его друзей тянут своих супругов, чтобы он мог притворно жаловаться за кружкой пива: «Жена высчитывает дни до овуляции». А его приятели будут сочувственно кивать, мол, плавали, знаем. Однако в глубине души они радуются, что их втянули, потому что сами хотели того же, желательно мальчика, но если жене не удалось произвести на свет наследника, не беда – можно попытать счастья еще раз. Только мужчинам не приходится в этом признаваться. А уж такой мужчина, как Люк, вовсе не рассчитывал сетовать на то, что часики тикают.

Проблема в том, что мне это не нужно. Дети меня утомляют.

Господи, да меня трясет от одной мысли о беременности и родах. Это не паника, это больше похоже на смятение – ощущение круговерти, словно карусель, на которой я кружилась, внезапно обесточили. Словно жизнь описывает последние круги и биения сердца все реже, все слабей. Бесконечные медицинские осмотры, врачи и медсестры… Почему меня так долго щупают? Что там нашли? Неужели опухоль? И так без конца. Я из породы несносных, махровых ипохондриков, которые любого, даже самого доброжелательного врача доведут до ручки. Объяснить бы им, что однажды мне удалось избежать удара судьбы, что все только вопрос времени и что у моей одержимости есть причины. Я рассказала Люку о своих чувствах и попыталась объяснить, почему, как мне кажется, я не смогу быть матерью. Просто я сойду с ума от переживаний. Он рассмеялся и уткнулся носом мне в шею, заурчав: «Как мило, что ты так беспокоишься о ребенке». Я улыбнулась в ответ. Конечно, именно это я и хотела сказать.

Я вздохнула и ткнула кнопку нижнего этажа. Мои коллеги, брезговавшие писать о мошонках, воротили нос от унылых недотеп, жаждавших работать в редакции, зато я веселилась вовсю. В девяти случаях из десяти передо мной сидела самая красивая девушка школы, в самых модных джинсах. Ее образ не меняется. При виде моих широких штанов, съехавших на самые бедра, и растрепанной гульки, небрежно скрученной на затылке, на ее лицо набегает тень. Незабываемое зрелище. Она в смущении оправляет на себе изысканное платье, которое вдруг превращает ее в матрону, проводит рукой по чрезмерно выпрямленным волосам и вдруг осознает: она сделала неудачную ставку.

Девушка, которая ожидала сегодня в фойе, представляла для меня особый интерес. Спенсер Хокинс (я бы многое отдала за такое имя) – выпускница школы Брэдли, как я, и выпускница Тринити-колледжа в Коннектикуте, как все ее предшественницы, – «восхищалась силой, проявленной перед лицом неблагоприятных обстоятельств». Как будто я гребаная Роза Паркс. Впрочем, надо отдать Спенсер должное – я заглотнула наживку.

Я приметила ее, как только распахнулись двери лифта: мешковатые кожаные штаны (если подделка, то отличная), дополненные белоснежной блузкой на пуговицах и туфлями на высоких серебристых «шпильках», на сгибе локтя – сумочка от «Шанель». Если бы не круглое пухлое лицо, я бы тотчас свернула за угол, притворившись, что не увидела ее. Не переношу соперниц.

– Мисс Фанелли? – несмело осведомилась она.

Господи, поскорей бы стать Харрисон!

– Привет. – Я энергично встряхнула поданную мне руку, так что цепочка на «Шанель» задребезжала. – Можем выпить кофе в газетном киоске – там заваривают приличный итальянский, ну, а можем пойти в «Старбакс». Выбирай.

– Где вам больше нравится.

Хороший ответ.

– Ненавижу «Старбакс», – сказала я, сморщив нос, и повернулась на каблуках. Позади спешно зацокали серебристые «шпильки».

– Доброе утро, Лоретта!

Когда я разговариваю с Лореттой, продавщицей из газетного ларька, я никогда не притворяюсь. От ее тела, покрытого страшными следами ожогов, – никто не знает, откуда они взялись, – исходит густой затхлый запах. Когда Лоретту наняли, народ стал жаловаться: в фойе тесно, никуда не денешься, а рядом еще и столовая. Аппетит пропадает. Я случайно подслушала, как Элеонор сетовала коллеге: «Разумеется, со стороны компании было благородно дать этой женщине работу, но почему бы не отправить ее в подвал сортировать почту?» Однако с тех пор, как Лоретта приступила к своим обязанностям, в кофемашине всегда есть свежемолотый кофе, молоко – даже соевое – не заканчивается, а на полках красиво расставлены свежие номера журналов. Лоретта читает все подряд, откладывает каждый лишний цент на путешествия, а однажды, протянув мне журнал с дивной красоты моделью на развороте, просипела: «Мне показалось, это ты!» Должно быть, голосовые связки Лоретты тоже пострадали от ожогов, потому что она хрипит, как мопс. Держа передо мной развернутый журнал, она повторила: «Я взглянула на нее и подумала – вот это моя подруга!» Я проглотила ком в горле, с трудом не разрыдавшись.

Я нарочно привожу этих амбициозных чистоплюек к киоску.

– Так значит, ты работала в студенческой газете? – говорю я, с заинтересованным видом поглаживая подбородок и терпеливо выслушивая разоблачительные истории о школьной символике, в которой присутствует скрытая нетерпимость к гомосексуалистам. На самом деле мое участие в дальнейшей судьбе этих девушек зависит от того, как они отнесутся к Лоретте.

– Доброе утро! – Увидев меня, Лоретта просияла. Было одиннадцать, и киоск пустовал. Лоретта опустила журнал о психологии, который читала, на стойку и обратила к нам лицо в бурых, серых и розовых пятнах. – Ненавижу дождь, – вздохнула она. – Но пусть идет хоть всю неделю, лишь бы в выходные светило солнце.

Лоретта обожала говорить о погоде. В Доминиканской Республике, откуда она родом, в дождь танцуют на улицах. Здесь-то совсем другое дело, сокрушалась она. Здесь дождь противный.

– Лоретта, знакомься, это Спенсер. – Я показала на свежую жертву, чей нос заметно задергался. Не стоит ее за это казнить: что поделать, мы не в силах изменить то, как наше тело реагирует на тяжелый дух несчастья. Уж я-то знаю. – Спенсер, это Лоретта.

Лоретта и Спенсер обменялись любезностями. Девушки, которые приходят ко мне в редакцию, неизменно милы, им в голову не придет грубить, но, как правило, в их поведении чувствуется какая-то натянутость. Стоит нам отойти от киоска, как некоторые тут же раскалываются. «Господи, ну и вонища!» – выдохнула очередная цыпа, зажимая рот ладонью, чтоб не заржать в голос, и заговорщицки пихнула меня плечом, будто мы с ней только что стибрили пару трусиков из отдела женского белья.

– Есть кофе и чай. Бери, что больше нравится.

Я протянула руку к башенке бумажных стаканчиков, сняла верхний, и в него полился темный ароматный кофе. Спенсер в нерешительности мялась позади меня.

– Мятный чай очень вкусный, – рассудительно произнесла Лоретта.

– Неужели? – откликнулась Спенсер.

– Да-да, – подтвердила Лоретта. – Весьма освежает.

– Вообще-то я чай не пью, – сказала Спенсер и поправила свою стеганую сумочку в классическом стиле. – Хотя на улице так жарко, что я попробую.

Неплохо-хо-хо. Похоже, прославленная школа Брэдли наконец оправдывает свое кредо. «Миссия школы Брэдли – отличная успеваемость учеников, развитие их творческих способностей, а также воспитание в духе сострадания и уважения к людям».

Я заплатила за нас обеих. Спенсер было запротестовала, но я, как обычно, настояла на своем, переборов привычный страх отмены транзакции, словно эти жалкие пять долларов двадцать центов могли сорвать спектакль про стильную, успешную женщину, без пяти минут невесту, – перечеркнуть все, чего я добилась к двадцати восьми годам. Мои счета отправлялись прямиком к Люку, от чего я чувствовала себя немного неуютно, но не настолько, чтобы не пользоваться его карточкой. Я зарабатываю семьдесят тысяч в год. Где-нибудь в Канзасе я прослыла бы зажравшейся магнаткой. Однако я живу в Нью-Йорке. Благодаря Люку я не буду нуждаться в деньгах, но все равно по-детски боюсь фразы «Ваша карта отклонена», боюсь снова увидеть перед собой маму, которая рассыпается в извинениях перед хамоватой кассиршей, заталкивая карточку в отделение кошелька, где теснятся остальные кредитки, выжатые до последнего цента.

Спенсер приложилась губами к стаканчику.

– Вкусно.

– А что я говорила, – засияла Лоретта.

Мы прошли в столовую и сели за пустовавший столик. Со стеклянной крыши торжественно лился хмурый сумрачный свет, и я отчетливо разглядела на загорелом лбу Спенсер три морщинки, тонкие, как волоски.

– Я очень благодарна, что вы смогли уделить мне время, – начала она.

– Не за что. – Я отпила кофе. – Уж я-то знаю, как сложно пробиться в редакцию.

Спенсер яростно закивала.

– Невероятно сложно. Все мои друзья ушли в финансы. У них еще до выпускного все было схвачено. – Она поиграла веревочкой от чайного пакетика. – А я с весны стучусь во все двери. Порой мне кажется, что стоит попробовать силы на другом поприще. Чтобы не сидеть без работы, а то неудобно становится. – Она усмехнулась. – А уж тогда я смогу окончательно переехать и продолжать поиски. – Она вопросительно взглянула на меня. – Как вы считаете? Я переживаю, что редакторы перестанут относиться ко мне серьезно, если я начну работать в другой сфере. С другой стороны, я волнуюсь, что, если прямо сейчас не устроюсь хоть кем-нибудь, поиски могут затянуться надолго и тогда мне нечего будет предъявить работодателям. – Спенсер вздохнула, удрученная умозрительной дилеммой. – Что скажете?



Я была потрясена, узнав, что папочка не арендовал ей квартиру в центре Манхэттена с видом на Ист-Ривер.

– Где ты стажировалась? – спросила я.

Спенсер смущенно потупила взор.

– Нигде. То есть у меня была стажировка – в литературном агентстве. Я хочу стать писательницей. Знаю, звучит глупо и претенциозно. С тем же успехом можно заявить «хочу стать космонавтом». Я понятия не имела, с чего начать, и преподаватель посоветовал мне сперва разобраться, как устроено издательское дело. Я слабо представляла, что, к примеру, в журналах – а я обожаю журналы, особенно «Женский», я тайком листала все выпуски, которые покупала мама… – Я так часто слышала эту историйку, что так и не решила, правду ли мне говорят или делают расчетливый реверанс в мою сторону. – В общем, я плохо себе представляла, как пишутся все эти статьи. Тогда я стала интересоваться, как организован журнальный бизнес, и поняла: то, что вы делаете, – это и есть мое призвание.

Она замолчала и тяжело перевела дух. Увлеченная девушка. Она пришлась мне по душе. Ее предшественницы просто хотели наряжаться, тусить со знаменитостями и посещать шумные вечеринки. Спору нет, это все приятные бонусы, но куда приятней раскрыть журнал и увидеть свою статью с указанием: «Автор – Ани Фанелли», получить распечатанный текст с редакторской пометкой «умора» или «в точку». Я приносила распечатки домой, а Люк прикреплял их на дверцу холодильника, словно контрольные, написанные на «отлично».

– Когда дорастаешь до редакторского кресла, приходится меньше писать и больше редактировать.

Так мне однажды сказали на собеседовании. Я была совершенно сбита с толку. Кто захочет править больше, а писать меньше? Теперь, когда я проработала в редакции шесть лет, я понимаю. Количество «живого» материала, который мог вместить «Женский», ограничено, да и я не могла бесконечно раздавать советы, как обсуждать болезненные темы с парнем (непременно сидя рядом с ним, а не напротив). «Эксперты утверждают, что мужчины более открыты и восприимчивы, если не сталкиваться с ними лоб в лоб – в буквальном смысле». И все-таки приятно видеть, как вспыхивает узнавание в глазах собеседника, когда я отвечаю, кем и где работаю.

– Но ваше имя мелькает в каждом номере, – сконфузившись, протянула Спенсер.

– Когда перестанет мелькать, это значит, что я командую парадом.

Спенсер вертела в руках стаканчик с чаем, не решаясь спросить.

– Знаете, когда я впервые увидела вашу фамилию на титульной странице, я засомневалась, что вы – это вы. Меня сбило с толку имя. Раньше вас звали по-другому. Но потом я увидела вас по телевизору, и, хотя вы переменились, то есть вы и раньше прекрасно выглядели, – поправилась она, слегка зардевшись, – я вас окончательно узнала.

Я молчала. Пусть спросит первой.

– Это из-за того, что произошло, да?

Вопрос прозвучал негромко и почтительно.

Перед каждым, кто задает мне этот вопрос, я исполняю небольшой ритуальный танец. «Отчасти. Преподаватель посоветовал. Сказал, что тогда ко мне не будут относиться с пристрастием, – отвечаю я, скромно поводя плечом. – Большинство людей не помнит, как меня зовут. Помнят только, что дело было в Брэдли».

По правде сказать, я поняла, что с моим именем что-то не так, с первого же дня школы. Меня окружали Чонсы и Гриеры и, разумеется, множество девушек по имени Кейт, изысканных в своей простоте. Ни одной фамилии, оканчивающейся на вульгарный открытый слог. На этом фоне мое имя – Тифани Фанелли – составляло разительный контраст, как бедный родственник, заявившийся на День благодарения и в одиночку вылакавший весь марочный виски. Если бы не учеба в Брэдли, я бы в жизни не догадалась о своей ущербности. Хотя, раз уж на то пошло, если бы я не поступила в Брэдли, а осталась в Пенсильвании, то сидела бы сейчас в арендованном седане напротив начальной школы, в нетерпении постукивая длинными наманикюренными ногтями по рулю. Школа Брэдли, как жестокая приемная мать, вытащила меня из системы, чтобы поступать со мной, как ей вздумается. Полагаю, не один председатель университетской приемной комиссии недоуменно вскинул брови, прочтя мою заявку на зачисление. Наверняка он даже привстал, подозвав секретаря: «Послушай-ка, Сью! Это та самая Тифани Фанелли из…» – и тут же умолк, пробежав глазами заявку и убедившись, что я действительно училась в Брэдли.

Я не осмеливалась искушать судьбу и подать заявление в один из университетов Лиги Плюща, зато другие учебные заведения с претензией на элитарность были готовы принять меня с распростертыми объятиями. Члены приемных комиссий плакали, читая мое вступительное сочинение. Еще бы: я как следует постаралась вышибить из них слезу, вычурно и с пафосом написав о жестоких уроках, которые, несмотря на мой нежный возраст, успела преподать мне жизнь. В конце концов, мое имя и школа, из-за которой я его возненавидела, пробили мне дорогу в Уэслианский университет, где я подружилась с Нелл. Нелл – умница, красавица, «белая кость», чей острый язык не щадил никого, кроме меня. Именно она, а вовсе не убеленный сединами профессор, предложила мне сократить имя до «Ани» (ни в коем случае не «Энни», сказала она, слишком уж прозаично для такой пресыщенной особы, как ты). Изменив имя, я не собиралась бежать от прошлого, а, наоборот, шла к будущему, о котором, по всеобщему мнению, не могла и мечтать: стать Ани Харрисон.

Спенсер, воспользовавшись моментом, придвинулась ближе к столу и доверительно проговорила:

– Ненавижу, когда меня спрашивают, где я училась.

Я не разделяла подобных чувств. Напротив, мне хотелось, чтобы об этом знали все и могли оценить, как высоко я поднялась. Так что в ответ я сделала каменное лицо и пожала плечами, ясно дав понять, что не намерена заводить с ней дружбу только потому, что у нас общая альма-матер.

– А я вовсе не против. Это часть меня.

Спенсер вдруг спохватилась, что допустила непозволительную вольность, что здесь наши взгляды расходятся и с ее стороны было бы дерзко рассчитывать на единодушие. Она отодвинула стул чуть дальше, освободив мое личное пространство.

– Конечно. Я чувствовала бы то же самое, будь я на вашем месте.

– А еще я согласилась сниматься в документальном фильме, – сообщила я, тем самым дав понять, что вовсе не считаю ее последнюю реплику бестактной.

Спенсер покивала.

– Я как раз хотела спросить. Разумеется, они не могли обойтись без вас.

Я взглянула на швейцарские «Таг Хауер» на запястье. Люк уже год обещал подарить мне «Картье».

– На мой взгляд, тебе следует обязательно пройти стажировку, даже если не будут платить.

– А на что снимать квартиру? – спросила Спенсер.

Я перевела взгляд на «Шанель», висящую на спинке стула. При ближайшем рассмотрении оказалось, что швы на сумочке скоро расползутся. Богатое наследство. Деньги под опекой. Доброе имя, солидных размеров дом в Уэйне и ни цента, чтобы бросить попрошайке в метро.

– Устройся работать официанткой по вечерам. Да и не обязательно снимать жилье в Нью-Йорке, можно приезжать на поезде.

– Из Филадельфии? – Это был не вопрос, скорее, напоминание о том, что ей нужно добираться из другого штата. Как будто лишь идиотка могла предложить нечто подобное. От раздражения у меня закипело в груди.

– У нас были стажеры, которые ежедневно катались в Нью-Йорк из Вашингтона и обратно, – сухо проговорила я, глотнула кофе и склонила голову набок. – Отсюда до Филадельфии всего-то часа два на поезде.

– Кажется, да, – неуверенно пробормотала Спенсер.

Я была разочарована, что она быстро сдалась. А ведь все шло так замечательно.

Решив дать Спенсер возможность реабилитироваться, я неспешным движением поправила тонкую золотую цепочку на шее. Поверить не могу, что чуть не забыла о самом главном.

– Вы обручены? – Спенсер сделала квадратные глаза, заметив мою гордость: огромный сверкающий изумруд и два искристых бриллианта по бокам, вделанные в гладкий платиновый ободок. Кольцо принадлежало Люковой бабушке – ох, простите, Мамушке, – и после помолвки он предложил переставить камни на ободок, украшенный бриллиантами по периметру. «Мамин ювелир говорит, что теперь все девушки носят такие. Должно быть, новые веяния».

Именно поэтому я не стала переставлять камни. О нет, я носила кольцо именно так, как в свое время Мамушка. Одновременно строгое и роскошное, оно говорило само за себя: фамильная драгоценность. Мы не просто при деньгах, говорило оно, мы на них выросли.

Слегка отставив руку и растопырив пальцы, я полюбовалась на кольцо, как будто совсем про него забыла.

– Ох, да. Отныне я формально старуха.

– Потрясающее кольцо! Никогда не видела ничего подобного. Когда свадьба?

– Шестнадцатого октября! – торжествующе произнесла я. Если бы рядом со мной, зардевшейся будущей невестой, оказалась Элеонор, она бы покровительственно заулыбалась, наклонив голову набок. Не то чтобы в октябре льет как из ведра, сказала бы она, но разве тут угадаешь? А что я буду делать, если все-таки пойдет дождь? А вот она на всякий случай сняла крытый павильон, аренда которого обошлась в десять тысяч долларов, хоть им так и не воспользовались. У Элеонор припасена масса подобных сведений сомнительной ценности.

Я решительно отодвинулась от стола.

– Пора возвращаться к работе.

Спенсер поднялась почти одновременно со мной и протянула руку.

– Спасибо, Тифани! Ой, простите. – Она прикрыла губы ладонью и беззвучно рассмеялась, мелко подрагивая плечами. – Ани. Извините.

Иногда я чувствую себя заводной куклой, которой нужно закинуть руку за спину и завести золотой ключик, чтобы улыбнуться, поздороваться, выдать любую социально приемлемую реакцию, подходящую к случаю. На прощание я натянуто улыбнулась Спенсер. Она больше никогда не перепутает мое имя. Только не после документального фильма, когда камера крупным планом покажет мое скорбное, открытое лицо, рассеивая любые сомнения в том, кто я и что сделала.

Глава 2

Летом, когда я закончила восьмой и перешла в девятый класс, я целыми днями слушала, как мама на все лады расхваливает пригороды Мейн-Лайн, лежащие по ту сторону старой Пенсильванской железной дороги. «Такое форсовое место», – заверяла она, добавляя, что я сама увижу, как живут другие, когда переведусь в тамошнюю школу. Словечко «форсовый» было мне в новинку, однако по тому, как мама понижала голос, я догадалась, что оно означает. Мама произносила его с той же вкрадчивой хрипотцой, что и продавщица в отделе женской одежды, когда втюхала маме кашемировый шарф, бывший ей не по средствам: «Он богато смотрится». «Богато». Волшебное словцо. Папа был иного мнения, когда мама попробовала и ему втереть то же самое, вернувшись с шарфом домой.

С первого класса я посещала женскую католическую школу Святой Терезы на Холме в городке, начисто лишенном признаков аристократизма, поскольку лежал он в двадцати пяти километрах от ближайшего пригорода, где обитала денежная аристократия. Конечно, я росла не в трущобах, – просто среди убийственно заурядных представителей среднего класса, мнящих себя сливками общества. Тогда я не подозревала, что у денег может быть возраст, что старые деньги «с историей» неизмеримо лучше. Мне казалось, что богатство – это блестящий «бумер» красного цвета (взятый в аренду) и аляповатый домище с пятью спальнями (заложенный и перезаложенный). Хотя нашего дутого капитала не хватало даже на однотипные безвкусные хоромы.

Настоящая учеба началась утром второго сентября 2001 года, когда я, вытирая потные ладошки о штаны, впервые переступила порог гуманитарного корпуса старшей школы Брэдли в Брин-Мор, пригороде Филадельфии. А все благодаря траве (попросту «травке», если хотите вогнать меня в краску, как папа). Если бы я сказала «нет», бегать бы мне по школьному двору католической школы, сверкая лоснящимися от масла для загара ляжками из-под кусачей шерстяной юбки, бездарно растрачивая один день за другим. Затем бы последовало венчание в Атлантик-сити, свадебка в аккуратной церквушке и претенциозные фотографии голенького карапуза – еще одна заурядная жизнь, каких полно на Фейсбуке.

Все началось с того, что мы с подружками решили «курнуть», – как-никак, мы уже в восьмом классе! – и, собравшись вчетвером у моей закадычной подружки Леи, вылезли на крышу через окно ее спальни. Там мы свернули косяк, который перекочевывал из одних напомаженных губ в другие. Ощутив чрезмерную реальность собственного тела – даже ногтей! – я чуть не задохнулась от испуга.

– Мне нехорошо, – захлебываясь от смеха и слез, выдавила я. Лея, тщетно пытавшаяся меня успокоить, сама зашлась в припадке истеричного хохота.

Мать Леи пришла разведать, что у нас за возня. В полночь она позвонила маме и гробовым голосом проговорила в трубку: «Кажется, девочки во что-то ввязались».

Поскольку я рано созрела и уже в пятом классе выглядела как Мэрилин Монро, родители уверовали, что именно я – мозговой центр нашего девичьего наркосиндиката. Ведь по мне сразу было видно, что я непутевая. Из королевы небольшого, всего в сорок человек, класса я в одночасье превратилась в назойливую муху, которую так и норовили прихлопнуть. Даже девочка, которая имела обыкновение совать в ноздри жареную картошку перед тем, как отправить ее в рот, не хотела сидеть рядом со мной.

В конце концов слух докатился до школьной администрации. Маму с папой вызвали к директрисе, людоедского вида женщине по имени сестра Иоанна, которая заявила, что мне придется подыскать другую школу. Мама фыркала всю дорогу домой и в конце концов решила отправить меня в одну из «элитных» частных школ в Мейн-Лайне: так больше шансов поступить в университет Лиги Плюща и выйти замуж за большие деньги. «Мы им покажем», – торжествующе заявила она, вцепившись в руль, словно в бычью шею сестры Иоанны. Переждав немного, я шепотом спросила: «А в Мейн-Лайне мальчики будут?»

На той же неделе мама забрала меня из школы пораньше, и через сорок пять минут мы очутились в самом сердце зеленого, увитого плющом Мейн-Лайна, где находилась школа Брэдли – частная, внеконфессиональная школа с совместным обучением. Председатель приемной комиссии дважды упомянула, что здесь, в Брэдли, училась первая жена Сэлинджера. Тогда, в начале двадцатого века, это был пансион для девочек. Я приберегла сей любопытный факт на будущее и неизменно выкладывала его во время собеседований с потенциальными работодателями и свекрами. «Да-да, я ходила в школу Брэдли. Кстати, вы знали, что там училась первая супруга Сэлинджера?» Быть невыносимой можно, только если сама знаешь, что невыносима. По крайней мере, это меня оправдывало в собственных глазах.

После обзорной экскурсии по школе пришла пора сдавать вступительный экзамен. Меня привели в роскошную столовую, похожую на пещеру, и усадили во главе длинного массивного стола. Гравировка на бронзовой табличке, висящей над дверью, гласила: «Зал Бреннер Болкин». У меня в голове не укладывалось, чтобы в англоговорящем мире кого-нибудь звали «Бреннер».

Экзамен почти стерся из моей памяти. Помню только, что следовало описать какой-нибудь предмет, не называя его. Я написала о своей кошке, в конце присочинив, как она спрыгнула с заднего крыльца под колеса машины, навстречу жестокой смерти. То, как в Брэдли торчали по Сэлинджеру, навело меня на мысль, что у них слабость к душевно неуравновешенным личностям. Я оказалась права: через несколько недель нас известили, что я получила стипендию и смогу закончить школу Брэдли с выпуском две тысячи пятого года.

– Волнуешься, солнышко? – спросила мама.

– Вовсе нет, – соврала я и выглянула в окно, не понимая, что она нашла в этом Мейн-Лайне. На мой неискушенный взгляд четырнадцатилетней девочки, здешние дома не шли ни в какое сравнение с оштукатуренным розовым амбаром, где жила Лея. Хороший вкус, как мне предстояло уяснить, заключался в хрупком равновесии между блеском и простотой.

– У тебя все получится! – Мама ободряюще потрепала меня по колену. Ее губы, обильно смазанные жидкой помадой, блестели на солнце.

Мимо нашего «бумера» прошествовала четверка девушек: на узких плечах – школьные рюкзаки с удобными лямками, стянутые в конский хвост белокурые волосы покачиваются, как плюмажи на спартанских шлемах.

– Да, мам. – Я закатила глаза; не из-за нее – из-за себя. Я была готова разреветься, свернуться клубочком у нее на коленях, чтобы она снова погладила длинными ногтями мою руку, пока я не покроюсь мурашками. «Пощекочи ручку!» – упрашивала я, когда ребенком прибегала к ней пообниматься.

– Беги, а то опоздаешь! – От поцелуя на щеке остался липкий след. «Пока», – буркнула я, свежеиспеченный несносный подросток. В то утро, за тридцать пять шагов до школьных ворот, я только репетировала будущую роль.

День начался с классного часа. У меня голова шла кругом, как в любовной горячке. В старой школе не было ни звонков с урока и на урок, ни разных учителей по разным предметам. Там класс был разделен на две группы по двадцать девочек. Каждая группа занималась в отдельном кабинете, где из года в год одна и та же учительница (а все они, за одним-единственным исключением, были монашки) читала математику, обществоведение, религиоведение и английский (причем нашей группе всегда доставалась монашка). В школе Брэдли раз в сорок минут звенел звонок, возвещая о переходе в другую аудиторию, к другому учителю и другим соученикам. Я чувствовала себя актрисой, приглашенной звездой на съемках молодежного сериала «Спасенные звонком».

Но самым ярким впечатлением первого дня стал урок литературы, и не простой урок, а по углубленной программе (еще одно отличие не в пользу старой школы), куда мне удалось попасть благодаря искусно подобранным ста пятидесяти словам о трагической гибели моей питомицы. Мне не терпелось поскорей опробовать новую, только что купленную в школьной лавке авторучку с зелеными чернилами. В старой школе нас заставляли писать карандашом, как первоклашек, но в Брэдли никому не было дела до того, кто чем пишет. Можешь вообще не вести конспект, лишь бы знания были. Я выбрала ручку той же расцветки, что и школьная спортивная форма, – зеленую с белым, в знак верности традициям школы Брэдли.

По углубленной программе в классе литературы занималось всего двенадцать учеников. Мы сидели не за одиночными партами, а за длинными столами, расставленными буквой «П». Преподаватель литературы, мистер Ларсон, был, как сказала бы мама, «слегка полноват», но лишних десять килограммов придавали добродушный вид его округлому лицу, на котором лукаво щурились глаза. Уголки его губ застыли в полуулыбке, как будто он вспомнил уморительный анекдот, услышанный от приятеля за кружкой пива. Мистер Ларсон носил рубашки пастельных оттенков, а его светло-каштановые волосы, свободно падающие на лоб, убеждали, что он и сам не так давно готовился поступать в колледж и «типа, в теме». Мои – а впрочем, и не только мои – девичьи чресла все это безусловно одобряли.

Мистер Ларсон вел урок сидя, вытянув ноги во всю длину. Забрасывая поочередно то одну руку, то другую руку за голову, он вопрошал: «Как вы считаете, почему Холден сравнивает себя с ловцом во ржи?» или еще что-нибудь подобное.

В первый же день мистер Ларсон предложил каждому рассказать об одном, самом ярком впечатлении прошедшего лета. Я посчитала, что он задумал это упражнение специально для меня: почти все остальные ребята учились в Брэдли с первого класса, «бессрочники», и скорее всего тусовались на каникулах вместе. А чем занималась новенькая, никто не знал, да им и не надо было знать, что на каникулах я загорала на заднем дворе и смотрела сериалы, как клуша. Поэтому я сочинила, что ездила на концерт «Перл Джем». Что было почти правдой. Мама Леи забронировала нам билеты еще до разоблачения «наркопритона», после чего обнаружила, что я (как и стоило ожидать) плохо влияю на ее дочь, и отменила бронь. Однако Лея осталась далеко позади, а мне предстояло заводить новых друзей, поэтому я приврала. И правильно сделала. Многие одобрительно закивали, а какой-то парень по имени Тэннер – вот уж не думала, что бывают такие имена, – даже присвистнул: «Круть!»

Потом мистер Ларсон предложил обсудить «Над пропастью во ржи», заданную на лето. Я села прямее: книжку я проглотила в два дня, валяясь на задней веранде. Мама спросила, что я думаю о прочитанном, а когда я ответила, что давно так не смеялась, склонила голову набок и с укоризной произнесла: «Тифани, у Холдена был нервный срыв». Это меня так озадачило, что я перечитала книгу заново, оставляя влажные полукруглые отпечатки пальцев на каждой странице. Я пребывала в глубоком недоумении: это же надо – проморгать ключевой элемент повествования! Я даже слегка огорчилась, что не такой уж я книжный червь, каким себя возомнила, но вспомнила, что монахини в школе чурались литературы, напирая на грамматику (меньше искуса и плотских грехов), а значит, я не виновата, что делаю недостаточно меткие наблюдения. Всему свое время.

Парень, сидевший с краю, во всеуслышание застонал. Его звали Артур, и летом он побывал на экскурсии в редакции «Нью-Йорк таймс», что, судя по реакции класса, не дотягивало до рок-концерта, но и полным отстоем, вроде постановки «Призрака оперы» в Филадельфийском театре, не считалось. Тогда я впервые поняла, что если постановка не на Бродвее, то грош ей цена.

– Тебе так понравилась книга, Артур? – сострил мистер Ларсон, и в классе захихикали.

Артур весил около ста тридцати килограммов, его лицо обрамляли многочисленные прыщи, а волосы были такие жирные, что, когда он проводил по ним пятерней, они так и оставались лежать, разделенные множественным пробором.

– Холден занят только самим собой. У него все притворщики, но сам он ничем не лучше, а то и хуже.

– Интересная мысль, – подхватил мистер Ларсон. – По-твоему, Холден – ненадежный рассказчик?

Прежде чем кто-нибудь успел ответить, раздался звонок. Все вскочили, шумно задвигали стульями, перекрывая голос мистера Ларсона («к следующему уроку прочесть первые две главы из Кракауэра!»), зашелестели рюкзаками, и вихрь голых, покрытых нежным пушком ног, обутых в сандалии на высокой подошве, вылетел из класса. Просто невероятно, как моментально все собрались и ушли. Тогда я впервые заметила и запомнила на всю жизнь: я неповоротлива. То, что другим дается легко, мне стоит больших трудов.

Когда я поняла, что очутилась наедине с мистером Ларсоном, у меня вспыхнули щеки под слоем тонального крема. Мама уверяла меня, что все мои одноклассницы делают макияж перед школой, но оказалось, что они практически не пользуются косметикой.

– Ты перевелась из школы Святой Терезы, да? – спросил мистер Ларсон, перебирая бумаги на столе.

– Святой Терезы на Холме. – Мне наконец удалось застегнуть рюкзак.

Мистер Ларсон поднял на меня глаза, и его губы тронула едва заметная улыбка.

– Да, конечно. Должен сказать, мне понравился твой читательский дневник. Очень вдумчиво написано.

Впоследствии я, лежа в постели, буду снова и снова повторять себе эти слова, скрипя зубами и сжимая пальцы, чтобы не воспламениться, но в ту минуту мне хотелось поскорей убраться из класса. Я вечно терялась в таких случаях, а на лице у меня, вероятно, было написано то же, что и на лице моей ирландской тетушки, когда она, перебрав красненького, принималась поглаживать меня по волосам, приговаривая, как бы ей хотелось иметь дочку.

– Спасибо, – пискнула я.

Мистер Ларсон широко улыбнулся, и его глаза превратились в едва заметные щелочки.

– Рад, что ты будешь у меня учиться.

– Я тоже. Ну, до завтра! – Я вскинула руку, чтоб помахать на прощание, но на полпути передумала. Со стороны, наверное, выглядело, будто у меня нервный тик.

Мистер Ларсон помахал мне в ответ.

В коридоре напротив двери в кабинет мистера Ларсона стояла сломанная парта. Артур рылся в своем рюкзаке, водрузив его на столешницу.

– Привет, – сказал он, подняв на меня взгляд.

– Привет.

– Очки ищу, – объяснил он.

– Ага. – Я вцепилась в лямки висевшего на плечах рюкзака.

– Идешь на обед? – спросил Артур.

Я кивнула, хотя собиралась провести обед в библиотеке. Нет ничего хуже того момента, когда, рассчитавшись с кассиром, оборачиваешься к залу, полному незнакомых лиц, и понимаешь, что предстоит искать свободное место за чужим столиком, ведь выносить еду из столовой не разрешается. В первый день школы всем хочется посплетничать, а не тратить драгоценные минуты обеденного перерыва на новенькую. Понимаю, сама такая. Рано или поздно все станет на свои места: кудрявая рыженькая девочка с голубоватыми прожилками вен на лбу окажется самой умной девочкой в классе, заблаговременно подаст документы в Гарвардский университет и будет принята первой из нашего потока. (Из «наших» в Гарвард поступят девять человек: в Брэдли фигню не гнали.) Вон тому крепышу футболисту с рельефными грудными мышцами отсосала сама Линдси «Биз» Хейнз, а его лучший друг все видел. Я знала, что незнакомые черты обретут индивидуальность и я, в свою очередь, тоже займу свое место в общей картине мира – определенное место за определенным столом. Но до тех пор я предпочитала сохранять достоинство и засесть в библиотеке за «домашку» по испанскому.

– Я с тобой, – сказал Артур.

Артур перебросил мешковатый рюкзак через плечо и пошел впереди. Толстые бледные икры ног терлись одна о другую. Я знала по себе, как это невыносимо, когда предает собственное тело: мне было всего четырнадцать, а я выглядела как первокурсница, набравшая лишний вес. Тем не менее недалекие пацаны-одногодки считали меня едва ли не идеалом: руки и ноги у меня выглядели вполне подтянутыми, а в футболке с треугольным вырезом большая грудь казалась неприлично большой. Но под одеждой скрывался генетический кошмар, который не исправить даже марафонским голоданием: складки жира на животе и затерявшийся между них пупок. К счастью, в то лето в моду вошли танкини: в жизни не чувствовала такой благодарности по отношению к одежде.

– Ты тоже, типа, втрескалась в мистера Ларсона, как остальные девчонки? – ухмыльнулся Артур и поправил очки на лоснящемся носу.

– До сегодняшнего дня я училась у монашек. Меня можно понять.

– Католичка, – с серьезным видом провозгласил Артур. Да, я была залетной птицей в школе Брэдли. – А где училась-то?

– Академия Святой Терезы на Холме. – Я напряглась в ожидании его – наверняка нелюбезного – ответа. Но Артур молчал, и я спешно добавила: – Это в Малверне. Формально Малверн считался аванпостом Мейн-Лайна, однако стоял на удаленных позициях и, как колонна рядовых, прикрывал собой офицерский состав, с комфортом расположившийся в центре лагеря. Малверн и его плебейское население действовали родовитым жителям Мейн-Лайна на нервы.

– Малверн? – поморщился Артур. – Ты так далеко живешь?

С этого момента мне годами придется объяснять: нет, я не живу в Малверне. Я живу еще дальше, в Честер-Спрингс, среди жалких обывателей, и, хотя там есть несколько прекрасных старинных домов, упоминание о которых было бы встречено с одобрением, ни один из них не принадлежал моей семье.

– Далеко это отсюда? – спросил Артур, когда я завершила свой спич.

– Полчаса езды, – соврала я. На самом деле до Честер-Спрингс было сорок пять минут езды, иной день все пятьдесят.

Мы с Артуром подошли ко входу в столовую, и он пропустил меня вперед:

– Только после вас.


Я еще не знала, кого стоит опасаться, и потому вид переполненной столовой не внушал ужас. Артур кому-то помахал и сделал мне знак следовать за ним.

Помещение столовой сочетало в себе черты старинного особняка и элементы современного дизайна. На обеденных столах, выполненных из темного дерева, кое-где проглядывается древесина. Дощатый пол переходил в длинный коридор, ведущий в крытый дворик с застекленной крышей и раздвижными стеклянными дверями, выходящими на школьный двор, где на зеленых газонах паслись младшеклассники. Буфет располагался в проходном помещении, куда входили со стороны особняка, а выходили во внутренний дворик, миновав салатную стойку с брокколи и обезжиренным соусом, за которыми тянулись костлявые руки изнуренных диетами барышень.

Вслед за Артуром я подошла к столу напротив старинного камина, который давно не топили, однако, судя по его закопченным стенам, предыдущие обитатели особняка пользовались им с завидной регулярностью. Артур бросил рюкзак на стул рядом с девушкой с большими карими глазами, расставленными неестественно широко. В школе ее прозвали «Акула», однако эти инопланетные глаза были той изюминкой, которая в конце концов прельстит ее будущего мужа. На девушке были свободные мягкие брюки и белый реглан, собравшийся складками под большой грудью. Рядом, подперев руками подбородок, сидела другая девушка, чьи длинные каштановые волосы спускались до самого стола, обвивая локти. Я поразилась, до чего она бледная, да еще и в такой короткой юбке. Мама насильно заперла бы меня в солярии, чтобы я не показывалась на людях с такими белыми ногами. Однако девушка, по всей видимости, не стеснялась ни своих бледных ног, ни короткой юбки. Возле нее, совсем близко, сидел миловидный парень в реглане с логотипом школьной футбольной команды, вероятно, ухажер, судя по тому, как он смело обнимал ее за талию.

– Здоров, – бросил Артур. – Это Тифани. Она ходила в католическую школу. Не обижайте ее, бедняжка и так настрадалась.

– Привет, Тифани! – звонко поздоровалась Акула. Она поскребла ложечкой по стенкам опустевшего стаканчика из-под пудинга, собирая остатки шоколадной глазури.

– Привет, – ответила я.

– Это Бет, – сказал Артур, показывая на Акулу. Затем указал на длинноволосую девушку и ее бойфренда: – Сара. Тедди.

Раздался нестройный хор приветствий. Я подняла руку и снова сказала «привет», на этот раз всем сразу.

– Ну, идем, – произнес Артур, дернув меня за рукав. Повесив рюкзак на спинку стула, я заняла очередь в буфет. Артур заказал себе огромный сэндвич с говядиной и индейкой, тремя видами сыра, листиком салата и таким количеством майонеза, что сэндвич хлюпал каждый раз, как Артур сдавливал его руками. Я взяла шпинатный ролл с сыром, помидорами и горчицей (в те дни мы считали, что лаваш менее калорийный, чем обычный хлеб). Артур взял поднос и бросил на него два пакета чипсов. Я же поднос брать не стала, последовав примеру девушек, заказавших овощные роллы в лаваше. С роллом в одной руке и бутылкой диетического лимонада в другой я встала в очередь в кассу.

– Отличные штаны, – послышалось у меня за спиной.

Я обернулась. Позади стояла довольно странного вида девушка, впрочем, весьма привлекательная. Она одобрительно кивнула, оглядев мои широкие оранжевые штаны, которые я ранее поклялась никогда больше не надевать. У незнакомки были светлые пшеничные волосы неестественно однородного оттенка, будто крашеные, большие карие глаза почти без ресниц и кожа, покрытая ровным загаром; такой можно получить, только если днями напролет загорать на бортике собственного бассейна. В простой ярко-розовой блузке и клетчатой юбке в складку, гораздо короче положенного, она резко выделялась на фоне остальных девушек, почти единодушно избравших неброский стиль, характерный для выпускников престижной школы. Держалась она очень уверенно, так, будто задавала тон всей школе.

– Спасибо, – с улыбкой ответила я.

– Ты новенькая? – спросила она. У нее был негромкий, с хрипотцой голос, каким отвечают на линии секса по телефону.

Я кивнула.

– Я Хилари, – представилась она.

– Тифани.

– Эй, Хилари! – прогремело на всю столовую.

Кричали из-за самого центрового стола. Там восседали здоровенные парни с голыми ногами, поросшими жестким темным подшерстком, совсем как у моего отца, а рядом щебетали ручные девочки, хихикающие всякий раз, как парни обзывали друг друга слабаками, мудаками и дебилами.

– Здорово, Дин! – выкрикнула в ответ Хилари.

– Захвати мне пачку «желеек», – скомандовал он.

Руки у Хилари были заняты, но, зажав подбородком банку диетической колы, она потянулась за конфетами.

– Я помогу! – Бросив пачку «желеек» на кассу, я рассчиталась за них, несмотря на протесты Хилари.

– Я в долгу не останусь, – сказала она, подцепив мизинцем пакетик с конфетами, каким-то чудом уместив в руках все свои покупки.

Артур дожидался меня чуть поодаль. От инцидента я вся раскраснелась. Такие моменты перемирия, между нами девочками, куда ценнее, чем долгожданный звонок парня.

– Я гляжу, ты частично познакомилась с ХО-телками.

– ХО-телка? Она, что, проститутка? – Я оглянулась на Хилари: она бросила пачку на поднос Дина. Парни не считали зазорным пользоваться подносами.

– Это аббревиатура, которую придумали себе Хилари и ее подружка, Оливия, – и Артур кивнул в сторону кудрявой брюнетки, подобострастно хохочущей над тем, как выстраивали башню из картонных коробок из-под жареной картошки Мохноногие. – «ХО». Ну а мы додумали остальное. Хотя мне кажется, эти двое понятия не имеют, что такое аббревиатура. – Он довольно усмехнулся. – От этого еще смешней, правда?

Пусть я не додумалась, что Холден Колфилд – псих, но уж что такое аббревиатура, я знала как дважды два.

– У них и правда зуд в одном месте? – Мне как-то не верилось, что девушки могут с гордостью носить подобное прозвище. Меня однажды обозвали шлюхой – обычное дело, когда в средней школе у тебя грудь третьего размера, – и я полдня рыдала у мамы на коленях.

– Нет, конечно. Строят из себя записных шлюшек, но на самом деле, – Артур смешно наморщил нос, – не будут знать, куда деваться, если парень снимет перед ними трусы.


После обеденного перерыва была химия. Я терпеть не могу химию, но, увидев в лаборатории Оливию с Хилари, оживилась. Впрочем, долго радоваться не пришлось: нам велели разбиться на пары для проведения опыта, целью которого было внушить нам интерес к химии. Я обернулась направо, однако сидящий там одноклассник уже махал кому-то рукой, отвернувшись от меня. Налево – та же история. Вскоре, когда счастливые парочки уже стояли над лабораторными столами в глубине кабинета, обнаружился еще один одиночка – темно-русый мальчик с такими яркими голубыми глазами, что их оттенок был виден издалека. Он кивнул мне и вопросительно вскинул брови, хотя выбора у нас не было. Я кивнула в ответ, и мы поспешили занять свои места за лабораторным столом.

– Отлично, – сказала миссис Чэмберс, когда заметила нас. – Лиам и Тифани, займите столик возле окна.

– Как будто у нас есть выбор, – вполголоса сказал Лиам, чтобы миссис Чэмберс не расслышала. – Сразу видно, что всем плевать на новеньких.

Я не сразу поняла, что к «новеньким» он причисляет и себя.

– Ты тоже новенький?

Он дернул плечом, будто полагал, что это и так очевидно.

– Надо же, и я! – оживленно заговорила я. Какое счастье, что я его встретила! Новенькие просто обязаны заботиться друг о друге.

– Знаю, – ответил он, приподняв уголок губ в полуулыбке. Сейчас, в лучах послеполуденного солнца, с ямочкой на щеке он выглядел как на развороте журнала для восьмиклассниц. – Ты слишком симпатичная, чтобы остаться без пары.

Меня обдало жаром изнутри, и непроизвольно сжались бедра.

Миссис Чэмберс начала распространяться о мерах предосторожности, до которых никому не было дела, пока не прозвучало, что при неосторожном обращении с реактивами нам может опалить волосы. Я оглянулась, чтобы посмотреть на учительницу, и заметила, что Хилари не сводит с меня глаз. Я могла отвести взгляд, притворившись, будто смотрю мимо, или же улыбнуться, слегка кивнуть, чтобы расположить ее к себе. Повинуясь внезапно пробудившемуся инстинкту популярной девочки, я выбрала второй вариант.

К моему удовольствию, Хилари улыбнулась в ответ, ткнула под локоть Оливию и что-то прошептала ей на ухо. Оливия заулыбалась, глянула на меня и, едва заметно кивнув на Лиама, беззвучно проговорила: «Он клевый», преувеличенно шевеля губами. Я бросила на него быстрый взгляд, убедилась, что он смотрит в другую сторону, и так же беззвучно ответила: «Вижу».

Боже, как я была довольна собой, когда прозвенел звонок с урока! В первый же день я успела пофлиртовать с клевым парнем, а то, что мы оба новенькие, позволило мне его «застолбить». Кроме того, я сблизилась с Оливией и Хилари. С тем же успехом можно было отправить сестре Иоанне открытку с цветочками: «Дорогая сестра Иоанна, я делаю потрясающие успехи в новой школе и встретила того, с кем хотела бы потерять девственность. И все это благодаря вам!»

Глава 3

– Двадцать пять, двадцать шесть – выше подбородок! – двадцать восемь – осталось два раза, поднажмите! – двадцать девять, тридцать.

Я перекатилась на пятки и вытянула руки перед собой, разминая и растягивая мышцы, пылающие от напряжения, что в точности соответствовало обещаниям, за которые я плачу триста двадцать пять долларов в месяц. Возможно, я бы и добилась более стройного, гибкого тела, если бы не отчаянный голод, одолевающий меня на подступах к дому. Иногда я прямо с порога бросалась в кухню и, не раздеваясь, принималась шарить по полкам в поисках съестного.

– А теперь гантели на место – и к станку. Следующее упражнение на икроножные мышцы.

На этом этапе занятий я всегда нервничаю: нужно успеть отнести гантели и мягко, но решительно занять свое излюбленное место у станка, тогда как мне хочется растолкать этих неповоротливых куриц: «Я тут не затем, чтобы просто похудеть: у меня съемка на телевидении, уродки!» Довольствуюсь тем, что «случайно» задеваю кого-то плечом, как обычно поступаю с «напевалами». Это те припадочные, которые так бурно радуются жизни, что их прям распирает, когда они идут по улице, пританцовывая и напевая себе под нос. Я нарочно толкаю их своей здоровенной сумкой, чтоб посмаковать возмущенное «Эй!»

Всякому счастью есть предел.

На занятиях я веду себя повежливей. Не хочу портить тщательно подобранный образ, рассчитанный на то, чтобы впечатлить и расположить к себе инструкторов: образ милой, сдержанной девушки, которая всегда выбирает продвинутый вариант упражнений на мышцы бедра, даже если у нее дрожат ноги.

К счастью, когда я отнесла гантели на место и обернулась, мое место у станка никто не занял. Я перекинула полотенце через перекладину, поставила на пол бутылку с водой и принялась перекатываться с пятки на носок, втянув живот и расправив лопатки.

– Молодец, Ани, отлично выглядишь, – сказала инструктор.

Целый час я «застегивалась и подтягивалась», скручивалась и разгибалась, стараясь при этом правильно дышать. К концу тренировки я чувствовала себя вареной, как рисовая лапша, без которой жить не могу, поэтому решила забить на трехкилометровую пробежку по дороге домой. Однако, мельком взглянув на свое отражение в зеркале, я заметила подозрительные складки на боках и передумала.

В раздевалке ко мне подошла девушка, которая проволынила все три подхода на пресс.

– Какая ты молодец! – восхищенно сказала она.

– Что-что? – Я сделала вид, будто не расслышала.

– Я про пресс. У меня никак не получалось последнее упражнение. Я попыталась отпустить ноги, но не продержалась и секунды.

– Ну, это моя проблемная зона, поэтому я стараюсь, как могу. – И я похлопала себя по животу, напряженно подрагивающему под высоким поясом дизайнерских спортивных штанов размера XS. С того самого дня, когда мы начали готовиться к свадьбе, меня нестерпимо, совсем как в старшей школе, тянуло пожрать. Несколько лет я крепилась, давая себе волю лишь по воскресеньям и изредка – по средам, а в остальные дни сидела на диете и потела в спортзале, благодаря чему не набирала больше пятидесяти пяти килограммов (отличный результат, если в тебе метр семьдесят росту, и средненький – если в тебе метр шестьдесят). К свадьбе и, самое главное, к съемкам документального фильма я собиралась похудеть до сорока семи килограммов, и при мысли о том, чего мне это будет стоить – и в самое ближайшее время, – я чувствовала нестерпимый голод и напоминала себе бешеного медведя, который ест в три горла на случай анорексии.

– Ничего подобного! – запротестовала девушка. – Ты потрясно выглядишь.

– Спасибо. – Когда она направилась к своему шкафчику, я проводила ее взглядом. Узкий длинный торс переходил в широкие бедра и плоский зад. Я не могла определиться, что хуже: безропотно натянуть джинсы с завышенной талией или драться за каждый сантиметр идеального тела, терпя голод и инъекции ботокса.


Я выползла на Вест-Сайд Хайвей и, с трудом переставляя ноги, побежала в направлении дома. Три километра я преодолела за двадцать пять минут – жалкий результат, даже если учесть вынужденные остановки перед пешеходным переходом.

– Привет, крошка, – бросил Люк, не поднимая глаз от планшета.

Когда мы с Люком начали встречаться, я млела от этого слова, «крошка», у меня что-то сжималось внизу живота, как клешня в «хватайке», подцепившая мягкую игрушку, – если такое вообще бывает, ведь все знают, что игральные автоматы запрограммированы на проигрыш. В старших классах и колледже я мечтала о том, как меня нагоняет широкоплечий игрок в лакросс и, небрежно закинув руку мне на плечо, шепчет: «Привет, крошка».

– Как тренировка?

– Так себе. – Я стянула пропотевшую кофту с высоким воротником, защищавшим шею от ветра, и провела рукой по мокрым волосам на затылке. Затем направилась в кухню, достала ложку и банку арахисового масла без консервантов и зачерпнула от души.

– Напомни, когда у тебя встреча?

Я взглянула на стенные часы.

– В час. Пора собираться.

Я побаловала себя ложкой арахисового масла, запила водой и отправилась в душ. На сборы ушел целый час – куда больше, чем на сборы к ужину с Люком. Я одевалась ради взглядов стольких женщин! Ради туристок на улицах («учитесь, как надо!»), ради продавщицы, которая не посмотрит в мою сторону, пока не заметит логотип «Миу Миу» на моей сумочке, а сегодня – в первую очередь ради одной из подружек невесты, будущей студентки медицинского университета, которая в двадцать три года осмелилась заявить, что если не успеет родить к тридцати годам, то заморозит яйцеклетки. «Чем выше возраст матери, тем выше риск аутизма у ребенка». Она так основательно приложилась к соломинке, что в бокале забулькало. «Сколько женщин рожают после тридцати. Эгоистки. Не успела обзавестись детьми до тридцати – усыновляй». Разумеется, Моника (Мони) Далтон не сомневалась, что уж она-то обзаведется детьми прежде, чем ее разнесет, как корову. Она не прикасалась к «плохим» углеводам со дня выхода в эфир последней серии «Секса в большом городе», а ее живот выглядит так, будто его «отфотошопили».

Однако через три месяца Мони стукнет двадцать девять, а мужика, который бы разбудил ее с предложением праздничного секса, у нее так и нет. Так что теперь от Мони явственно попахивает паникой.

Одеваться для Мони – одно удовольствие. Обожаю исподтишка наблюдать, как она изучает тонкие кожаные ремешки моих сандалий, как ее взгляд неотрывно следует за моим изумрудом. И хотя сама она частенько захаживает в дорогущий «Барнис», счета оплачивают ее родители. Не круто, если тебе за двадцать пять. После двадцати пяти ты либо сама платишь по счетам, либо платит твой мужчина. Прошу заметить, что свои покупки (все, кроме ювелирки) я оплачиваю самостоятельно. Впрочем, я бы не смогла себе этого позволить, если бы не Люк, который заботится обо всем остальном.

– Хорошо выглядишь, – сказал Люк, входя на кухню, и чмокнул меня в затылок.

– Спасибо. – Я боролась с рукавами белого пиджака. Кажется, я никогда не научусь подворачивать их так, как на фотке из модного блога.

– Потом пойдете обедать?

– Ага. – Я впихнула в сумку косметичку, солнцезащитные очки, журнал «Нью-Йорк мэгэзин» – намеренно оставив его выглядывать из сумки, чтобы все видели, что я читаю «Нью-Йорк мэгэзин», – жевательную резинку и образец свадебного приглашения, который предложила запуганная китаянка.

– Слушай, один мой клиент с женой приглашают нас на ужин на этой неделе.

– Кто именно? – Я расправила рукава пиджака и принялась подворачивать их заново.

– Эндрю, из «Голдман».

– Может, Нелл его знает, – ухмыльнулась я.

– Господи, надеюсь, что нет, – озабоченно выдохнул Люк. Нелл действовала ему на нервы.

Я улыбнулась и чмокнула Люка в губы. Ощутив в его дыхании кислый запах кофе, я постаралась не вздрогнуть от отвращения. Постаралась вспомнить, как впервые увидела его, в самый первый раз: первокурсницей на студенческой вечеринке, куда все явились в джинсах, а я, как провинциалка, – в слаксах, туго сдавивших мне талию. Люк тогда учился в Университете Гамильтона на последнем курсе, а у нас, в Уэслианском университете, числился его закадычный школьный приятель, с которым они регулярно виделись. Люк положил глаз на Нелл – тогда еще он не знал, что она стервоза (его выражение), каких мало. К счастью – или к сожалению, – Нелл закрутила с его приятелем, так что у Люка ничего не вышло. Уязвленная равнодушием Люка, я тем же вечером разработала план. Парень, на которого я положила глаз, увивается за Нелл, значит, надо за ней понаблюдать. Я подражала ее манерам за столом – она почти не прикасалась к еде, видимо, ее голубые «витаминки» полностью отбивали у нее аппетит – и упросила маму купить мне такую одежду, как у Нелл. Благодаря Нелл я поняла, что заблуждалась в главном: оказывается, красивая девушка должна вести себя так, будто ей нет дела до своей красоты. В Брэдли я вела себя с точностью до наоборот. А Нелл иногда разгуливала без грамма макияжа, натянув отцовский свитер, бесформенные «угги» и растянутые спортивные штаны в знак женской солидарности. Кроме того, красивым девушкам полагалось относиться к себе с самоиронией, выставлять напоказ воспаленные прыщи и во всеуслышание обсуждать приступы диареи, чтобы их не дай бог не приняли за охотниц за мужьями. Потому что, если будешь выставлять себя напоказ, тебя растопчут, и тогда можешь забыть про парня, который тебе приглянулся, даже если это взаимно: свора ощеренных девиц отвадит его от тебя в два счета.

К концу первого курса я уже могла натянуть те самые бежевые слаксы, даже не расстегивая пуговиц. Я не могла похвастаться истинной худобой – еще пять килограммов уйдут только после колледжа, – однако университетские стандарты были куда менее суровы, чем в Нью-Йорке. Однажды в марте, когда на улице приятно потеплело, я отправилась на занятия в одной майке. Жаркие лучи солнца касались моего лба, словно благословляя. На беговой дорожке разминался Мэтт Коди, хоккеист, тот самый, который с такой силой ткнулся своим дрыном в бедро Нелл, что у бедняжки целую неделю не сходил сизо-багровый синяк. Мэтт застыл на месте, заглядевшись, как сияют на солнце мои глаза и волосы. «Ни фига себе!» – вырвалось у него.

Однако мне следовало оставаться начеку. В университете я начала создавать себя заново, и было бы совсем некстати снова попасть в историю. Нелл называла меня «моя бесстыдница»: я целовалась с парнями взасос, загорала без лифчика, но большего себе не позволяла – разве что с тем, с кем встречалась «официально». Я даже узнала, как это осуществить, благодаря Нелл и тому, что она называла «эффект Хемингуэя». Хемингуэй, объясняла Нелл, придумывал финал романа только для того, чтобы впоследствии его выбросить, полагая, что роман только выиграет, если читатель сам догадается, чем все закончилось. Когда по кому-то сохнешь, продолжала Нелл, немедля закрути с другим – например, с тем парнем, что вечно пялится на тебя на лекциях по современной американской классике, или с тем, что ходит в старых джинсах и зализывает волосы гелем. Улыбнись ему, пусть пригласит тебя куда-нибудь, выпей разбавленный виски у него в спальне, пока он распространяется о постмодернизме под приглушенные завывания французской рок-группы. Если он захочет тебя поцеловать – отстранись или не отстраняйся, не важно, главное – продолжай с ним хороводиться, пока тот, кто тебе по-настоящему нужен, не прознает о его существовании – о существовании лопуха, с которым ты теряешь время. Он учует соперника, как изголодавшаяся акула в океане – каплю крови.

После окончания университета я снова увиделась с Люком, на сей раз на одной из городских вечеринок. Момент был как нельзя более подходящий: я как раз встречалась с одним придурком, которого было видно и слышно за километр. Он принадлежал к потомкам первых поселенцев, прибывших в Америку на «Мейфлауэере», а это неизменно вызывает в людях крайне противоречивые чувства. Он единственный не боялся делать со мной в постели то, что мне нравилось, поэтому я и держала его при себе. Бить по лицу? «Скажи, если нужно сильнее», – шепнул он, размахнулся и наотмашь влепил мне такую пощечину, что у меня искры из глаз посыпались, зрение помутилось, и я снова и снова проваливалась в темноту, пока не кончила, застонав на всю комнату. Люк пришел бы в ужас от такой просьбы, однако ради его фамилии, ради возможности стать «миссис Харрисон» я была готова отказаться от мучительно-сладкого желания истязать себя. Когда я рассталась со своим придурком «ради» Люка, внезапно свалившаяся свобода – ужинать вдвоем, возвращаться домой вдвоем, как настоящая пара – захлестнула нас с головой, закружила в водовороте и увлекла за собой, как быстрина. Через год мы с Люком съехались. Разумеется, он знает, что я училась в Уэслианском университете, и не устает удивляться, как это наши пути не пересеклись раньше, когда он туда наезжал.


– Это модель «Эмили» в бледно-розовых оттенках. – Продавщица сняла платье с вешалки и приложила к телу, приподняв двумя пальцами подол юбки. – Как видите, ткань немного с отливом.

Я взглянула на Нелл. Столько лет прошло, а от нее по-прежнему глаз не отведешь. В отличие от нас, ей не придется выходить замуж, чтобы что-то там себе доказывать. Раньше она работала по финансовой части, причем была одной из двух девушек во всем отделе. Когда Нелл шла по коридору, мужики, повернувшись в креслах, провожали ее взглядом. Два года назад на рождественском корпоративе какой-то осел – приличный семьянин, естественно, – перебросил Нелл через плечо, явив всем ее круглую попку из-под задравшейся кверху юбки, и с обезьяньим гиканьем проскакал по залу под дружный хохот собравшихся.

– Почему с обезьяним гиканьем? – спросила я.

– Возомнил себя Тарзаном, – пожала плечами Нелл. – Умом-то он не блистал.

Нелл подала на компанию в суд, получила приличную – но неизвестную – сумму денег и теперь каждое утро спит до девяти, часами потеет в спортзале и первой хватает общий счет со стола.

– В платье такого оттенка я буду все равно что голая, – сказала Нелл и усмехнулась краем рта.

– Воспользуемся автозагаром, – предложила Мони. В ярком свете, лившемся из окна, на ее щеке выделялся огромный прыщ, замазанный слишком светлым тональным кремом. Похоже, Мони не на шутку распереживалась из-за того, что я выхожу замуж прежде ее.

– Темно-синий выгодно оттеняет цвет лица. – Продавщица повесила бледно-розовое платье на место и эффектным жестом сняла с вешалки его темно-синего двойника. На ее запястье блеснули знакомые очертания золотого браслета от «Картье»; белокурые от природы волосы выглядели еще естественней благодаря посещениям парикмахерского салона напротив Мэдисон-сквер.

– А что, кто-нибудь выбирает платья разных оттенков? – поинтересовалась я.

– Конечно. – И она пошла с козыря: – На прошлой неделе у нас была Джорджина Блумберг, дочь мэра. Ее подруга выходит замуж, и у всех подружек невесты будут разные платья. – Она извлекла на свет третий наряд, на этот раз омерзительного баклажанного цвета, и добавила: – Если правильно подобрать оттенки, они будут шикарно смотреться. Напомните, сколько подружек невесты на вашей свадьбе?

Их было семь. Все окончили Уэслианский университет и жили в Нью-Йорке, кроме двух – те подались в столицу. Все девять шаферов Люка были из Университета Гамильтона, кроме его старшего брата, Гаррета, который с отличием закончил Университет Дьюка. Все они тоже проживали в Нью-Йорке. Однажды в разговоре с Люком я посетовала на то, что сразу по приезде в город мы оказались в плотном кольце друзей и так и не узнали подлинный Нью-Йорк с его городскими сумасшедшими и дикими, непредсказуемыми ночами. Мы не искали их, потому что они были нам ни к чему. Просто поразительно, сказал тогда Люк, как ты умеешь превратить преимущество в недостаток.

Нелл и Мони направились в примерочную, чтобы я воочию убедилась, как идеально сочетаются бледно-розовый и темно-синий, а я тем временем откопала в сумочке телефон. Держа его перед собой на уровне подбородка, я пролистала ленту новостей в Твиттере и Инстаграме. Наша директор по красоте подготовила специальный сюжет для утреннего телешоу, в котором предупреждала о неприглядных последствиях чрезмерного использования смартфонов: сыпь в области висков и щек и дряблая «индюшачья» шея из-за постоянно опущенной головы.

Эта девчонка, Спенсер, добавила меня в друзья в Инстаграме. На фотографиях в ее профиле – сплошь незнакомые лица. Ага, она идет на какое-то мероприятие: «Друзья «Пятерых» в плохонькой забегаловке рядом со «Старбаксом» в Вилланова. Я на минутку представила себе, как вошла бы туда: строгий кашемировый свитер, изумрудный скарабей на пальце и Люк, излучающий уверенность такой силы, что она каким-то чудом передалась мне. Общество, куда я с таким трудом пробивала себе дорогу, перестало заслуживать внимания. Все эти неудачники, окуклившиеся в своем Мейн-Лайне, в своих домах, где полы – могу поспорить – устланы коврами. Господи. В толпе пробежит шепоток, послышатся возмущенные голоса и удивленные возгласы, имеющие двоякий смысл: «Вы ее видели? Как у нее хватило духу!» Возможно, там окажется и тип, который после стольких лет все еще полагает, будто за мной интимный должок. До мероприятия оставалось несколько месяцев. К тому времени я, пожалуй, и похудеть успею.

Закрыв Фейсбук, я собралась проверить почту, но тут из примерочной выплыла Нелл, задрапированная бледно-розовым. На ее обнаженной сухопарой спине отчетливо выделялись ребра и ряд узловатых позвонков.

– Класс! – выдохнул Браслет-от-Картье, и не только затем, чтобы точно продать платье.

Нелл прижала узловатые руки к груди, плоской, как тонкая черствая пицца, которой мы завтракали в университете. Я отвела взгляд. Нелл грызет ногти ради спортивного интереса. Истерзанные, обкусанные до крови кончики пальцев слишком явственно напоминают мне о том, сколь непрочны швы, скрепляющие наши тела.

– Если к тебе вломится маньяк, – спросила я посреди очередной серии «Закон и порядок», – чем ты собираешься выцарапывать ему глаза? Своими культяпками?

– Надо бы купить ружье. – Не успела она договорить, как голубые глаза тревожно сверкнули, но было поздно: слова вылетели прежде, чем она спохватилась. – Прости, – смущенно извинилась она.

– Не извиняйся. – Я взяла пульт от телевизора и прибавила громкость. – Не стоит отказываться от сарказма ради «Пятерки».

– Ани, это голое платье! – жалобно прохныкала Нелл, однако она залюбовалась на отражение своей открытой спины в зеркале и на то, как незаметен переход между платьем и ее собственной гладкой кожей на пояснице, как раз над драгоценной попкой, оцененной в неназванную сумму, так что невозможно было определить, где заканчивалось платье и начиналась Нелл.

– И мне придется стоять с ней рядом? – Мони отдернула занавеску примерочной. Она навеки обречена подлизываться к Нелл. Дурочка не понимает: Нелл не нужно, чтоб ей лизали задницу.

– Тебе очень идет этот цвет, Мони, – пропела я, когда Нелл пропустила лесть мимо ушей. Я никогда не устану тыкать Мони носом в то, что лучшая подруга Нелл – я, итальяшка без роду и племени, а не она, принцесса из зажиточного Коннектикута.

– Я же не смогу надеть бюстгальтер, – заныла Мони.

К ней тут же подбежала Браслет-от-Картье – обвисшая грудь не сорвет продажу! – и принялась возиться с мягким лифом.

– Его можно драпировать как угодно, видите? Подходит для любой фигуры.

В конце концов она соорудила вокруг дряблых сисек Мони нечто вроде повязки для сломанной руки. Мони приподняла края платья, разглядывая себя в зеркало. С каждым ее движением мягкие складки над грудью колыхались, как будто где-то глубоко под ними разорвался подводный снаряд.

– Думаете, остальным девочкам будет к лицу? – не сдавалась Мони. Остальные не смогли прийти и великодушно согласились, чтобы модель платья выбирали Нелл и Мони. Из девяти шаферов Люка трое были холостяками, включая Гаррета, который, разговаривая с девушками, имел обыкновение обнимать их за талию, не снимая при этом солнцезащитных очков с темными стеклами. Ни одна из подружек не собиралась рисковать приглашением на свадьбу, рисковать Гарретом из-за какого-то платья.

– Мне нравится, – равнодушно бросила Нелл. Этого было достаточно.

– Ну, в нем определенно что-то есть, – тут же согласилась Мони, хмуро осматривая себя со всех сторон.

Я опустила глаза на экран телефона, моментально забыв о преждевременных морщинах на шее, когда увидела помеченное красным флажком сообщение с заголовком «ДРЗ ПТРХ ГРФК СЪЕМОК», и у меня свело живот, пустой, за исключением ложки арахисового масла.

– Черт возьми. – Я открыла сообщение.

– Что там? – Нелл поддернула подол платья выше колена и присматривалась к новой длине.

– Съемки переносят на начало сентября, – простонала я.

– А по старому графику?

– В конце сентября.

– Так в чем проблема? – Нелл наморщила бы лоб, если бы не инъекции ботокса («Это для профилактики», – оправдываясь, заявляла она).

– Проблема в том, что я жру как свинья. Мне придется голодать, если я хочу прийти в форму до четвертого сентября.

– Ани, – сказала Нелл, уперев руки в бедра объемом восемьдесят сантиметров, – перестань. Ты сейчас и так худышка.

Нелл наложила бы на себя руки, если бы была такой «худышкой», как я.

– Тебе нужно сесть на диету Дюкана, – встряла Мони. – Моя сестра пробовала. Как раз перед свадьбой. – Мони щелкнула пальцами. – Четыре килограмма за три недели. При том, что она уже носила тридцать четвертый размер.

– О, Кейт Миддлтон тоже сидела на этой диете, – поддакнула Браслет-от-Картье, и мы почтительно замолчали. Надо отдать Кейт должное – в день свадьбы у нее был исключительно голодный вид.

– Идемте обедать, – вздохнула я.

От этих разговоров мне захотелось совершить ночной набег на холодильник, под завязку набитый едой. Вечерами, когда Люк развлекал клиентов, я набирала в магазине два пакета отборной «неполезной» еды, приносила домой, в два счета уминала, а улики выбрасывала в мусоропровод, заметая следы преступления. Наевшись до отвала, я смотрела порноролики, где женщин заставляли лаять по-собачьи. Меня сотрясали оргазмы, и я без сил валилась в кровать, снова и снова убеждая себя, что никогда бы не вышла замуж за того, кто способен обращаться со мной подобным образом.


Мы сделали заказ, и Мони удалилась в туалет.

– Как тебе платья? – Нелл тряхнула головой, и ее светлые волосы, свернутые в узел, рассыпались по плечам. Бармен смотрел на нее во все глаза.

– Бледно-розовый тебе очень идет, – сказала я. – Вот только соски торчат.

– Что скажут мистер и миссис Харрисон? – притворно вознегодовала Нелл, схватившись за сердце, ни дать ни взять – скандализованная викторианская матрона, затянутая в корсет. Ее до смерти забавляют мои будущие свекры, их обманчиво-скромный дом в округе Уэстчестер, их летний дом на Нантакете, галстук-бабочка мистера Харрисона и бархатный обруч на аккуратно подстриженных седых волосах миссис Харрисон. Я бы не стала их винить, если бы они воротили от меня свои узкие нордические носы. Однако миссис Харрисон всегда хотела дочку, и я по сей день не могу поверить, что она готова довольствоваться кем-то вроде меня.

– Не уверена, что миссис Харрисон хоть раз видела свои собственные соски, – ответила я. – Ты преподашь ей урок анатомии.

Нелл поднесла к левому глазу воображаемый монокль, сощурилась и прошамкала дрожащим голосом:

– Так значит, это и есть ареолы, дорогая?

Этот затертый штамп не имел ничего общего с подлинной миссис Харрисон. Я представила себе выражение лица моей будущей свекрови, услышь она, как мы над ней зубоскалим. Она отнюдь не рассвирепела бы – о нет, миссис Харрисон никогда не выходит из себя. Она бы только изогнула бровь, чего не в силах сделать Нелл (из-за ботокса), и из ее приоткрытых губ вырвался бы лишь негромкий возглас удивления.

Она проявляла чудеса терпения, когда мама впервые приехала к ним и бродила по изысканно обставленным комнатам, переворачивая подсвечники и прочую дребедень, чтобы выяснить, где это покупалось. («Скалли Энд Скалли»? Это где, в Нью-Йорке?») А самое главное, что мистер и миссис Харрисон взяли на себя шестьдесят процентов всех расходов на организацию свадьбы. Тридцать процентов всей суммы оплачивали мы с Люком (то есть Люк), а остальные десять процентов – мои родители, невзирая на мои протесты и тот факт, что ни один из их чеков не прошел проверку. Харрисоны, как основные спонсоры, имели полное право наложить запрет на выбранную мной ультрасовременную музыкальную группу и навязать мне своих гостей почтенного возраста, значительно сократив количество вызывающе разодетых девиц в списке приглашенных. Однако миссис Харрисон лишь всплескивала руками, не знакомыми с маникюром, со словами: «Ани, это твоя свадьба, делай, как считаешь нужным». Когда со мной впервые связались из киносъемочной группы, я отправилась к ней за советом. У меня свело горло от страха, словно я всухую проглотила огромную таблетку. Глухим от стыда голосом я рассказала, что киношники намереваются докопаться до причин трагедии, происшедшей в Брэдли, хотят рассказать, как все было на самом деле, извлечь на свет то, что четырнадцать лет назад упустили журналисты. Если я откажусь, будет хуже, рассуждала я, потому что тогда меня нарисуют такой, как им вздумается, а если я смогу говорить за себя…

– Ани, – перебила меня миссис Харрисон, в изумлении распахнув глаза, – конечно, надо соглашаться. Мне кажется, для тебя это очень важно.

Господи, какая же я неблагодарная сволочь.

Заметив подозрительный блеск в моих глазах, Нелл сменила тему.

– Значит, темно-синий? Мне понравился.

– Мне тоже.

Я свернула салфетку в тугую трубочку, по форме напоминающую бандитские усы, острые концы которых хищно топорщились.

– И хватит уже беспокоиться о переносе съемок, – добавила Нелл. Она видела меня насквозь, в отличие от Люка, и это меня беспокоило.


Я встретила Нелл совершенно случайно, как, бывает, натыкаешься на оригинальный снимок именитого фотографа на развалах блошиного рынка и диву даешься, как сюда попало это сокровище. Нелл сидела на полу уборной студенческого общежития, мешком привалившись к стене. Общежитие находилось в студгородке на Дайв-роуд, которую мы прозвали Дай-в-рот – из-за живущих там игроков в лакросс, напропалую пристававших к подгулявшим девушкам. Даже отвисшая нижняя челюсть и пересохший язык с белым налетом от прописанных врачом стимуляторов не отменяли того факта, что у Нелл была внешность кинозвезды.

– Эй. – Я тронула ее за плечо, покрытое искусственным загаром (в юности, когда двадцатичетырехлетние кажутся тебе старухами, солярии, эти гробы с ультрафиолетовыми лампами, еще не отпугивают), и трясла, пока она не разлепила глаза. Разумеется, они были ярко-синие, как небо на рекламных брошюрах Уэслианского университета.

– Моя сумка, – как заведенная, твердила Нелл.

Я помогла ей подняться и, обхватив за осиную талию, потащила к себе в комнату. По дороге мне дважды приходилось толкать ее в кусты и нырять следом, когда на горизонте показывался охранник, сержант Стэн, рыскавший на гольфмобиле в поисках опохмелившихся первокурсников.

Наутро я проснулась от того, что Нелл с недовольным ворчанием ползает по полу, заглядывая во все углы, и шарит у меня под матрацем.

– Я искала твою сумку, но не нашла! – оправдываясь, заявила я.

Нелл взглянула на меня снизу вверх и от неожиданности застыла на четвереньках.

– А ты кто такая? – наконец вымолвила она.

Сумка так и не отыскалась. Со временем я поняла, почему она была позарез нужна Нелл. Там лежали таблетки – от бессонницы, от чрезмерного аппетита, от усталости. Ее таблетки – это единственное, о чем мы никогда не говорим.


Нелл перегнулась через стол, вложила обкусанные пальцы в мою ладонь и втолкнула в нее пухлую горошину, оставившую на коже голубой след. Я смиренно приняла положенную мне епитимью, запив томатным соком с водкой. Пусть мне не удастся обелить свое прежнее имя, пусть мне никто не поверит, зато я камня на камне не оставлю от утверждений, будто я не более чем жирная, обозленная свинья из трущоб.

Таблетка оставила послевкусие, сходное с запахом денег – пыльное, терпкое, и я укрепилась в вере, что, лишь оправдав себя, получу шанс на будущее.

Глава 4

Я училась в Брэдли всего неделю, а мне уже пришлось полностью обновить гардероб, за исключением фасонистых оранжевых штанов от «Аберкромби и Фитч», которые одобрила Хилари. Мне представлялось, как она оглядывает мою комнату, одобрительно отзывается о моем «середнячковом» гардеробе и вдруг, присмотревшись к стопке слаксов, примечает ярко-оранжевое пятно, дразнящее, словно высунутый язык. «Они тебе нравятся? – сказала бы я. – Забирай! Дарю!»

Мы с мамой отправились в торговый центр и накупили трикотажных свитеров грубой вязки на целых двести долларов, потом зашли в магазин нижнего белья, где я набрала ворох разноцветных маек со скрытой поддержкой груди. Мама посоветовала надевать их под одежду, чтобы замаскировать мой пухлый животик. Напоследок мы забежали в обувной отдел и купили шлепанцы на танкетке, точь-в-точь такие, как у моих соучениц, фанаток овощных роллов. При ходьбе шлепанцы оглушительно чмокали, отставая от голых пяток. «Моя бы воля – я б их клеем намазал», – жаловался один учитель другому.

Я долго выпрашивала у мамы цепочку с кулоном от «Тиффани», чтобы достойно завершить поход по магазинам, но она сказала, что папа ей голову оторвет.

– Разве что на Рождество, – обнадежила она. – Если будешь хорошо учиться.

Обновив гардероб, я задумалась о прическе. Вся моя родня по отцовской линии – чистокровные итальянцы, но благодаря маминым корням во мне есть немного ирландской крови. Хилари, оценив мой естественный цвет волос, пришла к выводу, что их можно чуть осветлить. Она дала мне телефон своего парикмахерского салона, и мама записала меня на покраску к самому дешевому мастеру. Нам пришлось ехать чуть ли не до самой Филадельфии, по дороге мы заблудились и опоздали на двадцать минут, о чем администратор салона напомнила нам битых три раза. Я разволновалась, что из-за опоздания меня не примут, но ведь мы, как-никак, приехали на «БМВ», а это что-нибудь да значит, верно?

К счастью, парикмахер нашла в себе силы простить нас за опоздание и раскрасила мои пряди в соломенный, оранжевый и белый цвета, оставив корни темными. У меня был такой вид, будто я месяцами не ходила в парикмахерскую. Мама, не дожидаясь, пока мне высушат и уложат волосы, закатила грандиозный скандал, после чего эти халтурщики сделали нам скидку. В магазине на углу мы купили обычную светло-каштановую краску для волос за двенадцать долларов, которая придала моим плохо, но задорого осветленным прядям шикарный золотой отлив. Впрочем, он поблек до цвета потертой меди так же быстро, как моя школьная популярность. Мне даже казалось логичным, что я перестала быть идеальной блондинкой именно тогда, когда перестала считаться популярной девочкой.

Несмотря на то что Оливия и Хилари мне симпатизировали, они все еще держались настороже. Поэтому я не высовывалась, заговаривая с ними, только если они первыми ко мне не обращались – обычно мимоходом в коридоре. Они еще не приглашали меня за свой стол, а уж о том, чтобы провести вместе выходные, и речи быть не могло. Я не искушала судьбу. Я понимала, что прохожу испытательный срок, и запаслась терпением.

Тем временем я тусовалась с Артуром и его компанией – неплохой компанией, надо сказать. Артур пичкал нас отборными сплетнями. Каким-то образом он всегда был в курсе последних событий, знать о которых ему не полагалось. Именно Артур растрезвонил о том, как Чонси Гордон, колючая девятиклашка с надменной улыбочкой, надралась на одной из вечеринок и описалась, когда президент школы начал к ней приставать. На той вечеринке был Тедди, но даже Тедди ни сном ни духом не знал об инциденте. Тедди был белокурый спортсмен с характерным румянцем во всю щеку и заграничным загаром прямиком из Мадрида, где он отдыхал в престижном спортлагере для теннисистов. В Брэдли играли в европейский футбол и боготворили футболистов, а до теннисистов никому не было дела. И все-таки я подозревала, что стоит Тедди поднажать, и он бы очутился за одним столом с Мохноногими, однако нынешнее положение его вполне устраивало. Артур дружил с Тедди, Сарой и Акулой не первый год, и ни внезапное ожирение («Он не всегда был таким толстым», – шепнула мне Акула, когда Артур отправился за добавкой), ни угревая сыпь, увенчивающая лоб, не могли лишить его места за их столом. На мой взгляд, это было очень трогательно.

Потом Акула просветила меня, что от уроков физкультуры можно получить освобождение, записавшись в спортивную секцию. Никто из любительниц овощных роллов не ходил на физкультуру, а я ненавидела эти сорок минут всей душой.

– Есть один минус – придется заниматься спортом, – сказала Акула, ошибочно предполагая, будто я поддерживаю ее мнение, что постоянные тренировки хуже, чем уроки физкультуры.

У монашек я играла в хоккей на траве, хотя не проявляла большого интереса к спорту. Впрочем, я единственная из девочек с удовольствием бегала кросс. Первой я никогда не была, но, казалось, могла без устали наматывать круги (мама утверждала, что мне передалась ее выносливость), поэтому решила заняться бегом по пересеченной местности и вступила в школьную команду. Тот факт, что тренером команды был мистер Ларсон, не имел никакого отношения к делу. Ни малейшего.

Мне не терпелось поскорей приступить к тренировкам, чтобы согнать лишний вес. Я напропалую флиртовала с Лиамом, и моя постройневшая талия могла ускорить развитие событий. Лиам играл в лакросс, однако в него обычно играют весной, так что парень временно был без команды, без ее духа товарищества. Он как и я, вращался вокруг популярных в школе ребят. Было очевидно, что он пользовался успехом в прежней школе. Все шло к тому, что он рано или поздно займет по праву полагающееся ему место рядом с Мохноногими: к нему уже принюхивались, определяя, свой он или чужой.

Мы вместе с Лиамом посещали уроки химии, хотя парень и был на год старше. Он переехал в Мейн-Лайн из Питтсбурга. Его отец был известным пластическим хирургом, искусственно увеличенные скулы придавали ему сходство с кардиссианцем из сериала «Звездный путь». Раньше Лиам учился в самой обычной питтсбургской школе, что даже меня привело в ужас, и при переводе в Брэдли ему не зачли баллы по некоторым предметам, «не предусмотренным программой». На языке завучей это означает: «Общеобразовательная школа? Фу!». В старой школе он переспал с двумя старшеклассницами, и поэтому девочки вроде Хилари с Оливией считали его опасным. А опасный – значит, привлекательный. Все мы смотрели «Ромео и Джульетту» с Ди Каприо в главной роли и теперь дожидались, когда же какой-нибудь пылающий страстью сердцеед рискнет жизнью, чтоб забраться к нам под юбку.

Вы можете подумать, что мне, как бывшей воспитаннице католической школы, при мысли о внебрачном сексе становилось не по себе. Это правда, однако гиенны огненной я боялась меньше всего. Я рано столкнулась с бездушием и лицемерием служителей церкви, которые проповедуют любовь и понимание, но не проявляют их на деле. Никогда не забуду, как во втором классе сестра Келли велела нам до конца дня не разговаривать с Меган Макнелли за то, что та описалась. Меган весь урок просидела в лужице желтоватой, едко пахнущей мочи, и горячие слезы унижения градом катились по ее пунцовым щекам.

Если монахиня, которая ведет себя как полная скотина, твердо уверена, что будет в раю, рассуждала я, тогда бог куда более снисходителен, чем мне внушили. А раз так, что значит отсутствие какого-то там целомудрия?

Нет, я переживала о практической стороне дела. Это больно? Я изойду кровью и опозорюсь? Мне будет приятно, когда пройдет боль? И главное – а вдруг я залечу? Неприличные болезни и испорченная репутация беспокоили меня чуть меньше. По словам Артура, девчонки из Брэдли гуляют с кем хотят, но лишь про некоторых идет дурная слава. Взять, к примеру, Чонси. Хоть она и описалась, когда ее щупал школьный староста, строго ее не судили, потому что у нее был бойфренд. Как я поняла, моя репутация не пострадает, если я буду официально с кем-то встречаться. Так или иначе, именно это мне и требовалось. Секс ради удовольствия меня не слишком интересовал (я давно научилась сама делать себе приятно). Нет. Мне хотелось лежать на прохладных простынях, обняв коленями его бедра. Он шепнет мне в ухо: «Ты уверена?» Я кивну в ответ, испуганно ожидая, что будет дальше. Когда я сморщусь от боли, он поймет, на что я пошла ради него, и это утроит его желание. Оргазм я могла испытать когда угодно под одеялом, меньше чем за минуту, однако мысль о мужчине, причиняющем мне боль, задевала какую-то сладострастную струну глубоко внутри.


Всем ученикам надлежало пройти двухчасовой семинар по основам компьютерной грамотности. Лиам сел рядом со мной, хотя рядом с Дином Бартоном и Пейтоном Пауэллом, звездами школьной футбольной команды, из девятого класса, было свободно.

Преподаватель долго и путано объяснял, как настроить ящик электронной почты на школьном сервере. Я задумалась над паролем – одним из вариантов была кличка моей безвременно погибшей кошки, – и тут Лиам пихнул меня в бок, мотнув головой на экран своего компьютера. Я сощурилась. «Тест на непорочность. Ответь на сто вопросов и узнай, кто ты: недотрога или потаскушка».

Лиам подвел курсор к первому вопросу. «Ты когда-нибудь целовалась взасос?» – и значительно посмотрел на меня.

Я закатила глаза.

– Мы же не в младшей школе.

Лиам негромко хихикнул. «Молодец, Тиф», – сказала я себе.

И так еще девяносто девять раз. Лиам подводил курсор к вопросу и смотрел на меня, ожидая ответа. Добравшись до вопроса о количестве половых партнеров, Лиам подвел курсор к ответу «1–2». Я покачала головой. Курсор подплыл к строчке «3–4». Я снова покачала головой, и Лиам, ухмыляясь, перевел курсор к строчке «5 и больше». Я ущипнула его за руку. Дин, сидевший чуть впереди, обернулся.

– Нам придется это изменить, – прошептал Лиам. Курсор перелетел влево и нажал ярко-розовую кнопку «Девственница!».

Семинар подошел к концу. Лиам закрыл окошко браузера, но Дин и Пейтон успели мельком взглянуть на страницу.

– Ну что, какой результат? – спросил Дин, расплываясь в улыбке. Его приятель, Пейтон, голубоглазый блондин с пушистыми волосами, был красив, как немногие девушки в Брэдли, но Дин… Да, он был неплохо сложен, однако слоновьи уши, простецкое, плоское лицо и жесткие немытые волосы придавали ему сходство с человекообразной обезьяной на рисунке «Марш прогресса», украшавшем форзац учебника биологии.

– Средненький, чувак, – рассмеялся Лиам. – Средненький.

Меня никто не спрашивал, хоть я сидела прямо там и это был мой тест и мой результат. И тем не менее меня охватил необъяснимый, волнующий трепет. Результат моего теста почему-то имел значение, а значит, и я тоже.

После этого случая Лиам стал обедать за одним столом с Мохноногими и ХО-телками.

Меня они пригласили к себе через несколько недель. Стоял октябрь, и дождливая погода загнала в спортзал всех, кто раньше тренировался на стадионе. Мистер Ларсон занял лестничный пролет, ведущий из раздевалок на нижнем этаже в баскетбольный зал, который оккупировали футболисты.

– Бег через две ступеньки, – скомандовал мистер Ларсон. Широко расставив ноги, он взбежал по лестнице, показывая, как выполнять упражнение. Спустившись, он дунул в свисток, и мы по очереди, обливаясь потом, затопали вверх и вниз по лестнице.

– Теперь прыжки. – Мистер Ларсон свел ноги вместе и поскакал вверх по ступенькам. – Теперь вы. Раз, два, начали! – И он дунул в свисток.

Готовясь преодолеть последний пролет, я подняла глаза. Напротив, привалившись к стенке, стояли Дин, Пейтон и кто-то еще из футбольной команды. Они пялились на меня во все глаза. С каждой очередной ступенькой моя полная грудь тяжело подпрыгивала вверх-вниз, я кряхтела от натуги, и зрители, в особенности красавчики из частной школы, мне были совершенно ни к чему.

Казалось, унижению не будет конца, но тут раздался голос мистера Ларсона:

– Так, ребята, хватит. – Он взбежал по ступенькам, и его широкая спина заслонила от меня Дина и Пейтона. Из-за собственного шумного дыхания я не расслышала его слов. Дин заныл:

– Да бросьте, мистер Ларсон.

– Пэт! – заорал мистер Ларсон, помахав футбольному тренеру. – Забери своих орлов.

– Бартон! Пауэлл! – прогрохотал голос тренера футбольной команды. – Ноги в руки и ко мне! Живо!

Допрыгав почти до верхней площадки, я ясно расслышала, как Дин проворчал:

– Пометил территорию, значит.

От ярости у мистера Ларсона заходили лопатки, он подскочил к Дину и сжал его плечо так, что кожа побелела.

– Руки! – взбесился Дин, пытаясь вывернуться.

Подбежал тренер Пэт, зашептал что-то мистеру Ларсону в самое ухо, и страсти улеглись так же быстро, как накалились.

– Что случилось? – пропыхтела я, но вдруг оступилась, крепко приложилась коленом о бетон и взвыла от боли.

Мистер Ларсон обернулся и так озабоченно посмотрел на меня, что я испугалась. Должно быть, упав, я оцарапала колено. Я охлопала себя по ногам – вроде цела и крови нет.

– Тиф, ты не ушиблась? – Мистер Ларсон потянулся к моему плечу, но тут же отдернул руку и почесал в затылке.

– Вроде нет, а что? – спросила я, стирая капельки пота, выступившие под носом.

Мистер Ларсон помотал головой. Его густые, аккуратно уложенные волосы распались на идеально ровный пробор.

– Ничего. Так просто спросил. – Он упер руки в бедра и бросил взгляд на футболистов, азартно танцующих вокруг мяча на до блеска отполированных деревянных досках. – Так, девочки, давайте-ка в тренажерку.

Позже выяснилось, что Дина оставили после уроков за эту его фразочку, брошенную мистеру Ларсону в лицо. А на следующий день Хилари пригласила меня за свой стол. Эти события были как-то связаны между собой, но как именно – я понятия не имела. Мне не терпелось поскорее занять заслуженное место за их столом.


Узнав, что я сменила дислокацию в столовой, Артур расстроился.

– Сначала ты записалась в спортивную команду, теперь преломляешь хлеб с ХО-телками, – накуксился он после урока литературы, – а дальше что? Начнешь встречаться с Дином Бартоном?

Специально для Артура я притворилась, будто меня вот-вот вырвет.

– Никогда в жизни! Он же карикатура на род человеческий.

Артур прибавил ходу и взбежал по лестнице, тяжело переводя дыхание. Не дожидаясь меня, с силой толкнул дверь в столовую, и та распахнулась, громыхнув о стоящий позади нее стул.

– Ну и ладно, а то я бы его придушил его же причиндалами!

Дверь качнулась обратно, на секунду заслонив собой Артура, и больно ударила меня по плечу. Когда я вошла, Артур стоял на том же месте.

– Я почти всех ненавижу, знаешь ли, – сказал он, осклабившись, и, помедлив с полсекунды, пошел прочь.

Я согнулась от боли, но сделала вид, будто ставлю на прежнее место отлетевший в сторону стул. Мистер Гарольд, наш историк, сколько ни возился с противопожарной ручкой, так и не смог ее починить – замок все время защелкивался намертво, и поэтому, «в целях пожарной безопасности», двери подпирали стулом.

Разогнувшись, я заметила Хилари на другом конце зала. Она тоже меня заметила, взмахнула рукой и позвала:

– Финни! Финни! – Они все теперь меня так называли.

Радостно заулыбавшись, я побежала на звук своего нового прозвища, как слепой леминг.


– Я вернусь за тобой в половине десятого, – сказала мама, припарковавшись. Машина вздрогнула и, захрипев, встала. Лампочка проверки двигателя уже с месяц тревожно мигала красным. Выкрутить ее стоит восемьсот долларов, сказал автомеханик. В ответ мама спросила, за кого он ее принимает, на что автомеханик только пожал плечами: «Вам надо двигатель чинить, а не лампочку выкручивать». Мама густо покраснела, как раз под цвет своего «БМВ».

Никогда в жизни я не приходила на танцы одна. Представив, что придется входить в школьный спортзал в полном одиночестве, я с удушливой тоской подумала о Лее. А ведь всего несколько часов назад Оливия и Хилари спрашивали меня, собираюсь ли я на школьный осенний бал.

– Вообще-то нет, но… – начала я, затаив дыхание, ожидая, что одна из них сейчас пригласит меня к себе в гости, в увитый плющом особняк, и мы устроим грандиозную примерку, надевая один наряд за другим и бросая забракованные вещи на пол, где они будут валяться как попало, словно подкошенные пулеметной очередью трупы.

– А надо бы. – Голос Хилари прозвучал предостерегающе. – Идем, Лив?

Они поднялись из-за стола, и я вместе с ними, оставив на тарелке недоеденный овощной ролл, о котором молил мой желудок.

Явиться на школьный бал в повседневной одежде я никак не могла, а отбегать тренировку, добраться домой, переодеться и успеть к началу бала казалось невозможным. Я пожаловалась мистеру Ларсону на плохое самочувствие, и он отпустил меня домой. Его глаза смотрели с таким пониманием, что мне пришлось отвести взгляд. Жаль, конечно, что пришлось ему соврать, но, с другой стороны, несправедливо, что мои обновки некому похвалить, кроме мамы, а значит, у меня есть полное право изменить сложившуюся ситуацию к лучшему.

– Ты чудесно выглядишь, солнышко, – сказала мама, когда я неуверенно взялась за ручку дверцы. На секунду мне захотелось свалить отсюда вместе с мамой в какую-нибудь закусочную и заказать лепешек с артишоками и грибами. Мы всегда брали к ним медово-горчичный соус и гарнир, и официант, принимая заказ, поглядывал на нас косо.

– Рановато еще. – Я постаралась придать своему голосу уверенности, чтобы мама не подумала, будто я попросту тяну время. – Может, покатаемся еще немного?

Мама тряхнула запястьем, и из-под рукава выглянули наручные часики.

– Сейчас без пятнадцати восемь. На мой взгляд, пятнадцати минут вполне достаточно, чтобы красиво опоздать.

Если не пойти, будет хуже. Как в тумане, я потянула за ручку. Раздался щелчок, и я толкнула дверцу ногой, обутой в сандалию на высокой танкетке.

Стены школьного спортзала, по которым ритмично кружились розовые, синие и желтые блики, вибрировали в такт музыкальным хитам сезона. Мне требовалось как можно скорее слиться с толпой, прежде чем успеют заметить, что я пришла без пары.

В закутке, куда не дотягивалась светомузыка, я приметила Акулу и горстку ребят из театрального кружка.

Я окрикнула ее и стала прокладывать себе дорогу между танцующими.

– Привет, Тифани! – откликнулась Акула. Ее глаза хищно сверкали в неоновом свете.

– Как дела? – спросила я как можно громче, перекрикивая музыку.

Акула разразилась язвительной тирадой по поводу танцев и танцующих («лишний повод потереться друг о друга») и прибавила, что, если бы Артур не пообещал принести «травку», ноги бы ее здесь не было. На минуту мне захотелось, чтоб и у меня были такие же широко расставленные глаза, – тогда я бы смогла обозревать танцующих, незаметно высматривая, к кому бы от нее удрать.

– Как можно не любить танцы? – Я кивнула головой в сторону танцпола и, пользуясь случаем, пробежала взглядом по залу, не заметив ни Хилари с Оливией, ни Лиама, ни Мохноногих.

– Я бы любила, если бы была похожа на тебя. – Она покосилась на мою юбку, низко сидящую на бедрах и грозящую сползти при первой же возможности. За три с половиной недели тренировок я похудела на три килограмма, и вся моя одежда теперь свободно болталась на мне.

– Я все равно толстая, – отмахнулась я, закатив глаза к потолку.

– Кого я вижу! – Передо мной выросла Артурова туша и заслонила собой танцпол, от чего я так разозлилась, что даже забыла, как сильно он обидел меня днем. – Покажешь нам, как танцевать медляк, не оскверняя себя прикосновением к противоположному полу?

– Вообще-то у нас не было парных танцев, – огрызнулась я.

Поначалу мне нравилось, что Артур интересуется, как устроена моя старая школа. Нам было о чем поговорить. Теперь мне захотелось прикрыть эту тему, но Артур не унимался. Его шуточки, хоть и выглядели как дружеское подзуживание, имели целью поставить меня на место на глазах у всех, и напомнить мне, кто я и откуда.

– Ну а вообще танцевать вам разрешали? – не унимался Артур. В переливающейся неоновыми огнями утробе спортзала вспотевший Артур был похож на слона, облитого компотом. – Разве танцы не придуманы дьяволом?

Не удостоив его ответом, я переступила с ноги на ногу и выглянула из-за его необъятных боков.

– Оливия и Хилари не придут, – сказал Артур.

Я отшатнулась от него, как будто он пихнул меня в плечо.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что школьные дискотеки – для лохов, – ухмыльнулся Артур, раздвинув лоснящиеся от жира щеки.

Я зашарила глазами по залу, ища опровержения его словам.

– Почему же? Тедди, например, пришел.

– Тедди пришел, чтоб у него отсосали. – И Артур взглядом указал на Тедди и Сару, которые танцевали, намертво приклеившись бедрами друг к другу.

– Мне надо в туалет, – сказала я и отвернулась, чтобы он не заметил выступившие у меня на глазах слезы. Артур выкрикнул вслед: «Я пошутил!», но я выбежала в коридор, не переставая себя накручивать. Они придут. Обязательно придут.

Перед лестницей я застыла как вкопанная. Навстречу мне поднимался мистер Ларсон. Я впервые видела его в джинсах. Он был похож на парня за барной стойкой. Парня со взрослыми намерениями. Я скрестила ноги на случай, если снизу, оттуда, где он стоял, можно заглянуть мне под юбку.

– Тебе уже лучше? – спросил он.

– Немного, – просипела я, еле-еле шевеля губами, как заправский больной.

– Ну и как это называется, Тифани? – укоризненно спросил он строгим, типично взрослым тоном. Я чуть не задохнулась от праведной подростковой ярости: как он смеет так со мной разговаривать! – Пропускать тренировки нельзя, ты же знаешь. Почему ты отпросилась?

Я могла бы соврать, будто у меня начались месячные, но от одной мысли, что придется произнести слово «месячные» в присутствии мистера Ларсона, у меня подкашивались ноги, и я пролепетала:

– Я неважно себя чувствовала. Но теперь мне лучше. Честно.

– Ладно, – неискренне улыбнулся мистер Ларсон. – Рад, что ты чудесным образом поправилась.

– Финни! – раздался голос позади меня, и вечер перестал быть томным. Из-под суперкороткой юбки Хилари украдкой подмигивали ярко-зеленые трусы. Привычная для меня одежда, от которой я потихоньку отучалась, для Хилари была средством самовыражения, а потому очень ей шла и дополняла ее бунтарский образ.

– Давай сюда, – позвала она и поманила пальцем с ярко-розовым ногтем.

– Девочки, с территории школы ни ногой. Иначе буду звонить родителям, – совсем рядом проговорил мистер Ларсон. Я обернулась – он стоял ступенькой ниже.

– Мистер Ларсон, – умоляюще протянула я, выкатив глаза. – Ну что вы, в самом деле.

Повисла пауза. Только музыка продолжала гулко ухать в спортзале.

– Я тебя не видел, – сказал наконец мистер Ларсон, тяжело вздохнув.


У обочины ожидал темно-синий джип с заведенным мотором. Дверца распахнулась. Внутри, как сельди в бочке, теснились Мохноногие, включая Дина и Пейтона. Сияющая Оливия восседала на коленях у Лиама. У меня перехватило дыхание от ревности. Это просто потому, что в салоне не продохнуть, убеждала я себя.

Хилари кое-как устроилась, пошлепала себя по ляжкам и пропела:

– Садись ко мне на коленки.

Мне показалось, что места на сиденье вполне достаточно для нас обеих. Скрючившись, я взобралась к ней на колени и ощутила крепкий запах джина. Теперь понятно, почему она такая добренькая.

– Куда мы едем? – спросила я.

– На Место.

Я поймала взгляд водителя в зеркале заднего вида. За рулем сидел Дейв. Он учился на год старше, у него были тонкие, как плети, руки и к тому же без единого волоска, чему я, заросшая итальянка, дико завидовала. Его прозвали Лом – у него была всего одна извилина, да и та прямая. Зато имелась машина, а машины – твердая валюта в старших классах.

Место оказалось не более чем вытоптанной поляной, отгороженной от проезжей части плотными зарослями кизиловых кустов и пышных кленов с одной стороны и стеной студенческого общежития – с другой. Ребята из Брэдли приезжали сюда пить дешевое пиво и заниматься оральным сексом.

Мы вполне могли бы добраться пешком: пролезть через кусты позади теннисного корта, перейти узкую сонную улочку – и мы на Месте. Но Дейв объехал вокруг школы и припарковался на оживленной улице, метрах в двухстах от просвета между деревьями. Хихикая, мы выгрузились из машины и сгрудились на обочине. Дин придерживал меня за локоть, хотя я прекрасно обходилась без его помощи. На краю поляны стоял пень. Прежде чем взгромоздиться на него, я провела рукой по срезу, проверяя, не мокрый ли он.

Дин протянул мне банку пива, но я замотала головой.

– Мне нельзя.

– Тебе нельзя? – переспросил Дин. В сумерках выражения его лица было не разобрать.

– За мной мама через час приедет, – пояснила я. – Услышит запах.

– Непруха. – Дин шумно открыл банку и подсел ко мне. – А мои предки сваливают на выходных, и я затеваю вечеринку. Для своих.

– Клево, – улыбнулась я. В этот момент за деревьями промчалась машина, выхватив из темноты мое лицо.

– Только Хилари с Оливией не говори, – вполголоса сказал он.

Я хотела спросить, почему не надо говорить им, но тут подвалил Пейтон.

– Чувак, ты, типа, уселся на том самом месте, где Финнерман лизался со своим дружком.

– Гонишь! – гаркнул Дин и громко срыгнул.

– Не веришь? Их Оливия застукала. – Пейтон закричал куда-то в темноту: – Лив, ты ж видела, как Хантер полировал Финнерману торпеду? Прямо здесь?

– Меня чуть не стошнило! – донесся голос Оливии из-за деревьев.

Я провела пальцем по гладкой древесине, пытаясь представить, насколько острой должна быть бензопила, чтобы оставить такой аккуратный срез. В голове вертелось множество вопросов, но я не решалась их задать. Артур мог оказаться куда более маргинальной личностью, чем я предполагала, и тогда лучше не упоминать, что мы общаемся. Обвинение против него было серьезное.

– А кто это – Бен Хантер? – спросила я. Надо было как-то потянуть время, чтобы переварить обрушившиеся на меня новые сведения.

Дин и Пейтон разом заржали, и Дин непринужденно закинул руку мне на плечо.

– Один голубец из местных. Почикал себе вены.

Пейтон наклонился вперед. Мои глаза уже привыкли к темноте, и сейчас, вблизи, его красивое лицо казалось особенно выразительным.

– Увы, сдохнуть ему не удалось.

– Увы. – Дин отпихнул Пейтона в бок. Тот покачнулся, банка выпала из руки и с шипением покатилась по поляне. Пейтон ругнулся и побежал следом.

– Он выжил? Где он теперь? – спросила я в надежде, что голос не выдает терзавшего меня беспокойства.

– Ну ты даешь, Финни. – Дин встряхнул меня так, что от неожиданности я прикусила кончик языка. – Скажи еще, что тебе его жалко?

– Нет, – ответила я и сглотнула. Во рту появился кисловатый привкус крови. – Я ведь даже не знаю, о ком речь.

– Его дружок, наверно, волосы на себе рвет от горя. – Дин отхлебнул из банки. – Смотри, не путайся с этим Артуром. Он конченый. – Дин как бы невзначай задел мой сосок пальцами. – Приходи ко мне в пятницу, – шепнул он и добавил: – Только, чур, Хилари с Оливией ни слова.

Я имела глупость сделать все именно так, как он сказал.


Таксист, который в тот вечер вез меня на вечеринку к Дину, был человеком терпеливым, в отличие от остальных, которые, много лет спустя, летали со мной через весь Манхэттен, когда я опаздывала утром на работу, и поздно вечером отвозили меня домой, когда я намеренно засиживалась допоздна, чтобы взять такси за счет редакции. Ни слова не говоря, он насмешливо наблюдал, как я мелочью отсчитывала двадцать два доллара сорок центов, – столько стоило добраться из школы до Ардмора, где жил Дин. Ровно столько я заплатила за свою поруганную честь.

Когда я с тяжелой сумкой, оттягивающей плечо, выбралась из такси, солнце уже садилось. На мне все еще была пыльная и пропотевшая спортивная форма, и я рассчитывала принять душ в доме Дина. Я страшно переживала, как бы никто не зашел в ванную и не увидел меня голой, поэтому, когда Дин отвел меня в комнату для гостей с отдельной ванной комнатой, я помылась в два счета.

Я пригладила свои недавно осветленные волосы и слегка подсушила их феном. Укладывать их как следует я не умела – умение придет через несколько лет – и не знала, что мне нужны всего-то круглая щетка и жидкость для выпрямления, чтобы укротить толстые волнистые пряди. К счастью, в начале второго тысячелетия в моде были полураспущенные волосы. Я собрала локоны в небрежный пучок на макушке, слегка припудрила нос и подбородок. Тушь для ресниц – и готово. Специально к этому дню я выпросила у мамы деньги на новые трусы, а старые порезала ножницами, соврав, будто от занятий спортом на них разошлись швы. В отделе женского белья я купила самые соблазнительные трусики: шелковые, в леопардовых пятнах, с низкой талией. Дома я их примерила. Выяснилось, что резинка трусов достает мне до пупка – трусы оказались утягивающие. Нимало не смутившись, я завернула их книзу, на линию бедер. Не важно, как они сидят, решила я, зато они из шелка. И с леопардовыми пятнами. Грустно наблюдать, как девушка-подросток рвется в постель, не разобравшись, что сексуально, а что – нет.

– Дай пять! – гаркнул Дин, когда я вошла на кухню. Вокруг стола толпились ребята из футбольной команды, включая Пейтона, и подбрасывали четвертаки, стараясь угодить в стаканы с пивом. Других девушек, кроме меня, не было.

– Финни, брось-ка за меня, – сказал Дин и поцеловал четвертак. – Принеси мне удачу.

Пейтон шепнул что-то на ухо рядом стоящему приятелю, и оба загоготали. Шутка явно была в мой адрес, к тому же наверняка пошлая, и я зарделась от гордости.

Как бросить монету об стол, чтобы попасть в стакан, я не представляла, но, расхрабрившись, с силой швырнула ближайший ко мне четвертак о липкую мраморную поверхность. Монета со звоном отскочила, завертелась в воздухе и плюхнулась в полный стакан. Пиво зашипело и запенилось.

Толпа взревела, и Дин снова вмазал своей пятерней в мою ладонь. На этот раз его мясистые пальцы переплелись с моими, и он крепко прижал меня к себе. От него удушливо разило дезодорантом, должно быть, он густо опрыскался им после тренировки вместо того, чтобы принять душ.

– Обалдеть! Видали? – проревел Дин в лицо соперникам.

Пейтон обласкал меня взглядом своих голубых глаз, и внутри у меня потеплело.

– Тиф, это было невероятно.

– Спасибо, – я улыбнулась до ушей.

Дин протянул мне бокал пива. Я приложилась, млея от того, как пустой желудок наполняется шипящей кислятиной. Я еще не привыкла обходиться без ужина, но в тот вечер я была так взбудоражена, что думать забыла о еде.

Кто-то обнял меня за плечи и не спешил отнимать руку. Лиам. Он улыбнулся и прижал меня к себе. Без обуви я доставала ему до подмышек, которые, слава богу, пахли совсем не так, как у Дина.

– Какая ты крохотулька! – сказал он.

– Ничего я не крохотулька! – в шутку возмутилась я.

Лиам глотнул пива и посмотрел куда-то поверх моей головы.

– Там на веранде подходящий столик для пиво-понга, – сказал он, взглянув на меня сверху вниз.

– Я отлично играю, – с готовностью откликнулась я, смелей прильнув к его крепкому гибкому телу.

Лиам затяжным глотком допил пиво и шумно выдохнул, отняв от губ пустой бокал.

– Что-то мне плохо в это верится.

Он подвел меня к раздвигающейся стеклянной двери. Я босиком стала на холодные, мокрые доски, решив не возвращаться в дом за обувью, чтобы Лиам не нашел себе другого партнера для игры.

За нами потащился Дин и еще несколько парней. Мы разбились на команды и оговорили правила. Мы с Лиамом играли против Дина и Пейтона. Может, я и девчонка, но первым же броском свалила два стакана противника. Через пять минут мы с Лиамом вырвались вперед.

Впрочем, Дин и Пейтон вскоре сравняли счет: с каждым штрафным глотком я все больше промазывала. Дин с Пейтоном все-таки нас обошли, и я собралась вернуться в кухню, но Лиам сказал, что у него на родине настоящие спортсмены допивают «штрафную». Я послушно взяла свой стакан и медленно, мелкими глотками, выпила все до капли.

– Ни фига себе! – Дин громко зааплодировал. Колючий осенний ветер подхватил его слова и унес в сторону, но я расслышала: – Впервые вижу, чтобы девчонка так присосалась!

От этой фразы я опьянела еще сильней, как от пятерки по английскому, как, спустя много лет, – от собственного кабинета на вершине стеклянного улья. «А вашим жалким вешалкам – Оливии с Хилари – слабо», – ухмыляясь, подумала я и снова уютно устроилась под мышкой у Лиама, привалившись к нему всем телом.

– Полегче, – пошатнувшись, рассмеялся он.

Потом мы, скрестив ноги по-турецки, расселись на полу вокруг кофейного столика в гостиной и снова бросали четвертаки в стаканы. Когда настал мой черед пить «штрафную», мне в горло полился обжигающий виски. Дин отмочил анекдот, и я грохнулась на пол от смеха. Лиам, нет, кажется, Пейтон, помог мне встать. «Ну, с тебя хватит, Тиф», – сказал он, но я посмотрела сквозь него, ища глазами Лиама. Мне нужен был только Лиам.

– Ничего ей не будет, – буркнул Дин, разливая виски по стаканам.

Кто-то обозвал Пейтона слабаком.

– Да ты посмотри на нее, – сказал Пейтон. – Я не буду пользоваться ее состоянием.

Вероятно, как раз тогда я отключилась. Очухалась я на полу в комнате для гостей. Сбоку валялась моя спортивная сумка. Застонав, я изогнула шею, и парень, лежавший между моих ног – Пейтон, – тоже приподнял голову. Он погладил меня по бедру и снова занялся тем, что, как ему казалось, доставляло мне столько удовольствия. Я ничего не чувствовала… я была в полуобморочном состоянии.

В коридоре послышалась возня. В приоткрытую дверь просунулась голова и зашикала на Пейтона. Я даже не прикрылась – настолько обессилела.

– Сейчас кончу, – огрызнулся Пейтон. Голова хохотнула, и дверь захлопнулась.

– Мне надо идти. – Между моими расставленными ногами замаячило лицо Пейтона. – Давай как-нибудь еще встретимся, ладно? – сказал он.

Меня сморило… я снова отключилась.

Позже я очнулась от собственных жалобных стонов. Разлепив веки, я поняла, почему так больно. Лиам. Это был он. Его лицо, искаженное гримасой, нависло прямо надо мной, он весь напрягся, с бешеной силой прижимаясь ко мне бедрами.

Позже я согнулась над унитазом в ванной комнате. Кафель на полу холодил колени. Меня рвало кровью? Откуда в унитазе кровь?

Спустя несколько месяцев, когда я перестала себя обманывать и признала, что со мной произошло именно то, чем все мамы пугают своих дочерей, я проехала свою остановку и вышла на конечной, в Филадельфии. С вокзала я позвонила в школу.

– Миссис Стерн! Я уснула в поезде, проехала свою остановку и очнулась в Филадельфии!

– Господи боже мой, – прохрипела в трубку бессменная секретарша директора и заядлая курильщица. – С тобой ничего не случилось?

– Все в порядке, но я пропущу первых два урока, – ответила я.

Миссис Стерн так разволновалась, что стало ясно – она ничего не заподозрила. Поэтому вместо того, чтобы сейчас же отправиться обратно в Мейн-Лайн, я немного побродила вокруг вокзала. Вскоре я наткнулась на китайскую столовую. На часах не было еще и десяти, но я не устояла перед видом лотка, до краев наполненного аппетитным мясом с овощами. Вооружившись пластмассовой вилкой, я принялась за еду и тут же поперхнулась какой-то мерзкой соленой гадостью.

Точно такой же, как в ту ночь, когда в рот полилось что-то горькое и тошнотворное, а над ухом кто-то удовлетворенно застонал.


Утром я очнулась на постели в незнакомой комнате, пронизанной солнечными лучами. В теплом и ласковом дневном свете ночная трагедия казалась далекой и нереальной.

За спиной кто-то шевельнулся. Не оборачиваясь, я взмолилась, чтобы это был Лиам. Но уж кого я вовсе не ожидала увидеть, так это Дина. Он был без футболки, и меня чуть не стошнило на его голый торс.

Он замычал и растер лицо.

– Ты как, Финни? – прогундел он, привстав на локоть и с любопытством взирая на меня. – Потому что я в говно.

До меня дошло, что на мне одна только майка. Я рывком села на постели, рванув на себя одеяло.

– Ты не знаешь, где мои трусы? – спросила я, оглядывая комнату.

– Никто не знает! – заржал Дин. – Ты полночи без трусов бегала!

Дин изобразил происшедшее в комическом свете, как один из приколов, которыми запомнится эта улетная вечеринка. Один из пацанов, с азартом пересказывал Дин, вдруг среди ночи заявил, что едет домой, а утром его обнаружили в машине перед гаражом – чувак уснул за рулем, даже не вставив ключ зажигания. А другой забыл положить ветчину на бутерброд и жевал пустой хлеб с майонезом. Ржака, да? А Тифани так развезло, что она полночи расхаживала по дому без трусов!

Пока я спала, моя жизнь круто изменилась, однако Дин взирал на меня с таким видом, будто мы с ним заодно. Принять его версию событий вместо моей было так соблазнительно, что я не устояла… ведь правда была чудовищной.

Дин выдал мне полотенце и показал, как пройти в комнату для гостей. Там, на полу возле комода, валялись мои огромные трусы, скомканные в шарик. Я подняла их и сунула в сумку, не обращая внимания на кровавые пятна.

Глава 5

– Что, никто не хочет? – Главный редактор «Женского», держа в руках поднос с миндальными пирожными, медленно обошла красиво исхудавших подчиненных, настойчиво, но безуспешно предлагая попробовать угощение.

– Мне нельзя сахар, – сказала я в свое оправдание.

Пенелопа «Лоло» Винсент со звоном поставила поднос на стол и плюхнулась в кресло. Снисходительно взмахнув в мою сторону пальцами с багрово-красными ногтями, она бросила:

– Ах да. У тебя же свадьба.

– Ну ладно, придется мне! – вызвалась Ариэль Фергюсон, ответственный редактор, очень милая девушка в платье сорок второго размера, наивная, как трехлетний ребенок. Она стянула ядовито-розовое пирожное с подноса. Господи, Ариэль, мысленно вздохнула я, это ведь для тех, кого Лоло хочет спасти от анорексии.

Лоло с ужасом наблюдала, как Ариэль старательно пережевывает двести пустых калорий. Все затаили дыхание, с тревогой поглядывая на нее.

– Объедение, – улыбнулась Ариэль.

– Та-а-ак! – клекотнула Лоло, как растревоженная мать-орлица. – Начнем. Что вы мне приготовили? – Она всадила в пол длиннющую шпильку своих плетеных сандалий и повернулась в кресле ровно на полдюйма, взяв Элеонор под прицел. – Такерман, начинай.

Элеонор изящным жестом откинула белокурые волосы с плеч.

– На днях мы с Ани разговорились о ее подруге, которая работала в финансах. Так вот, оказывается, даже в наши дни сексуальные домогательства в этой сфере – скорее правило, чем исключение. Правда, Ани? – Элеонор повернулась ко мне, ища подтверждение своим словам. Я улыбнулась ей, но не сразу, после чего она продолжила: – Значит, мы с Ани говорили, что благодаря огромной разъяснительной работе люди стали относиться к проблеме сексуальных домогательств серьезно. И это правильно. С другой стороны, мы слишком принципиальны и зачастую видим ситуацию в черно-белых тонах. А ведь похабные анекдоты – в том числе придуманные женщинами – огромная часть поп-культуры. Они находят отражение в том, как мы общаемся и шутим, и размывают границы того, что мы, женщины, считаем приемлемым, а что – нет. В общем, как понять, что позволительно на рабочем месте, а за что могут и посадить? Я бы хотела исследовать эту тему, разобраться, что в 2014 году считается сексуальным домогательством… во времена, когда не осталось ничего святого.

– Великолепно, – зевнула Лоло. – И какой заголовок?

– Ну… что-нибудь вроде «Сексуальные домогательства – взгляд из 2014 года»?

– Нет, – отрезала Лоло, рассматривая ноготь.

– «О сексуальных домогательствах с юморком». – Лоло со смешком крутнулась в кресле.

– Тонко, Ани.

У меня на коленях лежал блокнот с крупно выведенным заголовком «О сексуальных домогательствах с юморком» и изысканиями по теме.

– Кстати, на днях выходит отличная книга, написанная гарвардским профессором социологии. Она о том, как поп-культура влияет на трудовую сферу. Можно приурочить статью ко дню ее публикации.

Гранки покоились на моем столе. Я выпросила их у издателя, чтобы ознакомиться с содержанием книги прежде, чем подам идею начальнице.

– Отлично, – одобрила Лоло. – Сведи Элеонор с издателем и, если потребуется, будь на подхвате.

Жилка на лбу яростно запульсировала при словах «если потребуется». Порой мне кажется, что Лоло знает больше, чем говорит. Как можно не замечать, что Элеонор – бездарность, у которой нет ничего, кроме напора. Родом она из какого-то заштатного городишки в Западной Вирджинии, но стоило ей переехать в Нью-Йорк – и ее жизнь резко пошла в гору. У нас так много общего, что поначалу я никак не могла понять, отчего мы не ладим. Все просто: внутривидовая борьба. Мы обе рыли носом землю, чтобы добиться успеха, и страшимся, что здесь, наверху, не хватит места для нас обеих.

– Ну, – Лоло забарабанила пальцами по подлокотникам, – а что вы намерены предложить мне, миссис Харрисон Ани?

Я уселась поудобнее и представила Лоло запасной вариант, тот, который собиралась подать «на сладкое» после того, как ошарашу ее чем-нибудь основательным. Элеонор всегда зазывает меня к себе перед совещаниями с главредом, чтобы в общих чертах обсудить содержание будущего номера, которое не должно быть слишком заумным или слишком провокационным. Она подхватывает мою самую жирную идею и обставляет все так, будто бы я впустую билась над ней, пока не явилась она, Элеонор, и не сделала из дряни конфетку.

– Комитет по физической культуре заново пересчитал, сколько калорий тратится во время различных физических нагрузок, включая занятия сексом. Так что теперь, занимаясь любовью, мы тратим почти вдвое больше калорий по сравнению с данными двенадцатилетней давности. Можно было бы устроить «спортзал в постели»: нацепить на одну из колумнисток спортивный браслет с пульсометром и измерить, сколько калорий ей удастся согнать.

– Гениально. – Лоло повернулась к выпускающему редактору. – Что, если «Спортзал в постели» пойдет в октябрьский номер вместо «Клубнички»? – Не дожидаясь ответа, она метнула взгляд на редактора сайта и распорядилась: – Помещаем заголовок на главную страницу и немедленно приступаем к испытаниям. – Она одобрительно кивнула. – Отлично, Ани.


После совещания Элеонор, как настырная мошка, увязалась следом за мной. Нет, для мошки она крупновата. Скорее, как комар, пристрастившийся к моей крови.

– Надеюсь, ты не против, что я рассказала о твоей подруге. Все-таки это личное…

На рабочем телефоне призывно мигала красная кнопка автоответчика. Перед тем как опуститься на стул, я поддернула брюки – на седьмой день диеты по Дюкану пояс брюк заметно отставал от живота, когда я садилась. Это так грело душу, что, когда нескончаемая круговерть воспоминаний и требовательное урчание в животе не давали мне уснуть, я становилась перед зеркалом и примеряла брюки тридцать шестого размера, которые теперь могла натянуть, не расстегивая. Я утешалась этим и тогда, когда Люк, положив отяжелевшую ото сна руку на мою осиную талию, обволакивал меня несвежим полуночным дыханием. Неужели у него был такой же гадкий запах изо рта, когда мы познакомились? Кажется, нет. Я бы ни за что не влюбилась в мужчину, у которого пахнет изо рта. Наверное, дело в гландах. Надо ему сказать, чтобы сходил к врачу. Это поправимо. Все поправимо.

– Что ты, Элеонор, конечно, не против, – проворковала я.

Элеонор в широких белоснежных брюках умостилась на краешке стола.

«Классные брюки», – заметила Лоло перед совещанием, и я имела несчастье узреть, какое выражение лица бывает у Элеонор, когда она кончает в постели.

– А твоя подруга не захочет дать мне интервью?

– Возможно, и захочет, – ответила я. На столе лежала ручка без колпачка. Очень медленно и незаметно я пододвинула ее локтем к краю стола, пока зеленый гелевый кончик не коснулся девственно-белых штанов Элеонор. В то же время я, не отрываясь, смотрела сопернице в глаза, уверяя, что сегодня же свяжусь с подругой.

Элеонор постучала костяшками пальцев по столу, и уголки ее рта раздвинулись в примирительной усмешке.

– Может, тебя укажут как соавтора статьи? Тебе это лишним не будет.

Как правило, в соавторы берут интернов. В прошлом году моя статья о связи контрацептивных средств и частоте возникновения тромбозов была номинирована на премию Американского общества журнальных редакторов, и Элеонор не может мне этого простить. Она убрала свой зад с моего стола, и я полюбовалась на свою работу: зеленые каракули на белых штанах издали напоминали варикозные вены.

– Лишним не будет, – с искренней улыбкой повторила я, и Элеонор, молитвенно сложив ладони, беззвучно шепнула:

– Спасибо.

Ай да я.

С внутренним ликованием я взяла телефон и прослушала сообщения на автоответчике. Услышав голос Люка, я тут же набрала его номер.

– Привет, малыш.

Я обожала слушать его голос по телефону. Он казался страшно занятым, но сумевшим выкроить минутку только для меня. Наша помолвка была результатом решительных – чрезвычайно решительных – шагов с моей стороны. Чуть меньше года назад продюсеры телеканала «Эйч-Би-Оу» предложили мне сняться в документальном фильме с рабочим названием «Друзья пятерых». Я сразу же ухватилась за эту возможность восстановить справедливость и рассказать свою часть истории. Но ни с кем из «пятерки» я не дружила. Однако, чтобы исправить прошлое, следовало показать всем, чего я добилась вопреки всему, что обо мне говорили. Подойти к этому вопросу с умом. Помолвка с Люком Харрисоном Четвертым вознесет меня на недосягаемую высоту. Сколько раз я представляла себе, как утираю глаза перед камерой, а на моем пальце насмешливо поблескивает фамильный изумруд.

Мы встречались три года, прежде чем объявить о помолвке. Я любила Люка, и пришло время определиться. «Пришло время определиться» – так я и заявила однажды во время ужина.

– Я хотел дождаться повышения в следующем году, – только и сказал он. Впрочем, он не возражал, и как только Мамушкино кольцо подогнали под мой крохотный пальчик, я сразу же приняла приглашение на съемки. Знаю-знаю, не стоит считать, будто жизнь не удалась, если тебе не надели кольцо на палец. Настоящая женщина – независимая женщина, и прочая лабуда. Но это не про меня. Увы.

– Как ты смотришь на то, чтобы поужинать сегодня с моим клиентом? – спросил Люк. Он всю неделю пытался вытащить меня на этот ужин. До окончания «фазы атаки» по Дюкану мне оставалось еще два дня, после чего я смогу ввести в рацион некоторые овощи. И даже не мечтай о брокколи, корова.

– Может, через несколько дней?

Трубка молчала. Слышался только отдаленный гомон мужских голосов.

Когда мы с Люком стали встречаться, я сгорала от стыда при мысли о том, как представлю его маме. Ее ноздри, учуяв «большой куш», вздрогнут, она станет называть меня «Тиф», начнет интересоваться у Люка, сколько он зарабатывает, – и тогда все полетит к чертям собачьим. Люк очнется и сообразит, что я обычная цыпочка из бара, с которой можно покувыркаться ночку-другую, пока не встретишь почти натуральную блондинку с андрогинным именем и скромным собственным капиталом. К моему удивлению, когда мы вернулись после ужина у Дины и Бобби Фанелли, Люк подхватил меня на руки, повалил в кровать и, зацеловывая, шепнул на ухо: «Как я рад, что спасу тебя от них». Как будто он умыкнул меня от поколениями живущих на пособии бомжей, соперничающих за мою немытую руку и сердце.

– Впрочем, я могу и сегодня, – поторопилась добавить я.

Полагаю, немного брокколи не повредит.


Перед ужином я заглянула в гардеробную, где хранились наряды для съемок. Та одежда, в которой я пришла сегодня на работу, была недостаточно уродливой. Только по-настоящему уродливое и трендовое шмотье выдает желчного редактора модного журнала.

– Это? – Я выдернула из разноцветного вороха кожанку и мешковатое платье.

– Это что, две тысячи девятый год? – фыркнул Эван. В любом уважающем себя глянцевом журнале отделом моды заправляет хамоватый гей.

– Ладно, сам подбери что-нибудь, – проворчала я.

Эван пробежал пальцами по рядам вешалок, как по фортепианной клавиатуре, и остановился на полосатой футболке и шортах в горошек. Сощурившись, он бросил неодобрительный взгляд на мою грудь и дернул костлявым плечом.

– Забудь.

– Ну тебя к черту, – отмахнулась я и кивнула на платье с цветочными узорами, с разрезом вдоль спинки. – Может, вон то?

Эван оценивающе оглядел платье и хмыкнул, прижав палец к губам.

– Дерек шьет на прямые фигуры, – наконец изрек он.

– Дерек?

– Дерек Лэм, – бросил Эван, закатив глаза.

– Я похудела на три кило, так что влезу, не беспокойся. – Метнув на Эвана вызывающий взгляд, я сорвала платье с вешалки.

Ткань немного топорщилась на груди, но Эван расстегнул верхние пуговицы, повесил мне на шею длинную цепочку с кулоном и, отойдя, оценил результат.

– Сойдет. Напомни, на какой ты диете?

– По Дюкану.

– Та самая, которой придерживалась Кейт Миддлтон?

– Самая жесткая из всех, – сказала я, подводя глаза. – Нет смысла сидеть на диете, если не хочется взвыть от голода.


– Ну наконец-то, – облегченно, но с некоторым раздражением выдохнул Люк вместо приветствия. Если приходишь вовремя, значит, опоздал, – так он считает. Его воинствующая пунктуальность так меня бесит, что я нарочно задерживаюсь на пару минут, просто чтобы его позлить.

Театральным жестом я извлекла телефон из сумочки и взглянула на экранные часы.

– Мне показалось, мы условились на восемь?

– Да. – Люк рассеянно (а может, и примирительно) поцеловал меня в щеку. – Прекрасно выглядишь.

– Между прочим, сейчас четыре минуты девятого.

– Нас не могут усадить за столик по отдельности. – Люк положил ладонь на мою обнаженную поясницу, и мы вошли в ресторан. Мне показалось или у меня по телу побежали мурашки? Может, между нами еще сохранилась искра?

– Господи, как же я это ненавижу, – буркнула я.

– Знаю, – ухмыльнулся Люк.

Возле администраторской стойки маячила пара, выжидающе на нас поглядывая. Клиент и его жена – подтянутое тело, закаленное тренировками в разрекламированном спортзале, искристые белокурые волосы, дорогая укладка. В первую очередь я присматриваюсь к женам, чтобы понять, с кем имею дело. На ней была обычная форма состоятельной белой женщины: белые джинсы, светло-бежевые сандалии на танкетке и ярко-розовая шелковая блузка без рукавов, которой она, поколебавшись, отдала предпочтение перед темно-синей («хотя темно-синий всегда выигрышно смотрится»). Сумочка от «Прада» была подобрана в тон сандалиям, что выдает возраст куда более явно, чем дрябловатая кожа на шее. Эта женщина старше меня лет на десять, облегченно подумала я. Не знаю, как я буду жить, когда мне стукнет тридцать.

– Уитни. – Она протянула мне руку со свежим послеполуденным маникюром и вяло пожала мои пальцы, всем своим видом показывая, что быть домохозяйкой и смотреть за детьми – ее истинное призвание.

– Рада с вами познакомиться, – ответила я.

С тех пор как мистер Харрисон-старший впервые поздоровался со мной подобным образом, я выбросила затертое «очень приятно» из своего лексикона. Страшно подумать, сколько раз за все эти годы я невольно выдавала свое происхождение затрапезным «приятно познакомиться». Прелесть великосветского воспитания – для тех, кто родился в сорочке – в том, что его практически невозможно подделать, и позеры рано или поздно выдадут себя с головой, да еще и попадут при этом в щекотливую ситуацию. Всякий раз, когда я думаю, будто выбралась из мещанского болота, обнаруживаются другие косяки, и меня затягивает назад в трясину. Знающих людей не проведешь. Взять, к примеру, устрицы. Мне казалось, вполне достаточно просто притворяться, будто обожаешь эти солоноватые сопли, но, как выяснилось, пустые створки принято класть наружной стороной вниз. Что лишний раз подтверждает: дьявол в деталях.

– А это Эндрю, – произнес Люк.

Я сунула свою птичью лапку в необъятную лапищу Эндрю, но стоило мне взглянуть в его лицо, как дежурная улыбка застыла на моих губах, словно приклеенная.

– Здрасте, – пролепетала я.

Эндрю склонил голову набок и как-то странно на меня посмотрел.

– Ани, если не ошибаюсь?

– Пройдите за мной, пожалуйста, – сказала администратор, увлекая нас вглубь ресторана, как намагниченных. Волосы Эндрю были пересыпаны сединой (так рано?). Я шла позади него, гадая, не обозналась ли я, и надеясь, что это тот самый человек, о ком я подумала.

У столика вышла заминка: мы решали, кому занять угловой диванчик. Люк предложил усадить на него «девочек» – ведь мы обе такие миниатюрные («Мне кажется, Ани, это был комплимент», – захихикала Уитни), а этот столик, как многое другое в Нью-Йорке, – почти игрушечный. В конце концов поэтому все и уезжают. Появляются дети, а с ними – необъятные сумки для покупок, мокрые зимние ботинки и коробки с дешевыми новогодними украшениями, которые месяцами пылятся в коридоре, пока кто-нибудь не грохнется на пол, зацепившись за ручку пакета. Так происходит великое переселение в Вестчестер или Коннектикут. Ну и валите на фиг (на этом месте Люк всегда смотрит на меня с упреком). А я хочу остаться здесь, обедать втридорога в тесных ресторанах, ездить на метро вместе с городскими сумасшедшими, работать в стеклянной башне, где размещается редакция «Женского» и обманчиво амбициозные редакторы женского глянца выбивают из авторов больше серьезных статьей и меньше клубнички. «И что теперь прикажете делать? Удавиться резинкой для волос, которой мы советовали читательницам перевязать атрибуты своих благоверных? – взревела однажды Лоло, когда ей не предложили ни одной идеи для статьи на тему орального секса. – Секс повышает продажи!» Возможно, Нью-Йорк не казался бы таким игрушечным, если бы в нем поубавилось охотниц на мужиков. Сразу стало бы легче дышать и проще ездить по городу. Впрочем, думается мне, за это я и люблю Нью-Йорк – здесь надо драться за место под солнцем. И я буду драться, никого не щадя.

Мы расселись. Я оказалась напротив Эндрю, Люк – напротив Уитни. На предложение пересесть Люк ответил заезженной шуткой, что ему не придется, как тому незадачливому любовнику из анекдота, сползать под стол, если в дверях ресторана покажется мой муж. Эндрю то и дело задевал мое колено своим, хотя я изо всех сил вжалась в спинку дивана. Мне хотелось разом оборвать это светское щебетание и плоские остроты, чтобы в тишине взглянуть Эндрю в лицо и спросить: «Это действительно вы?»

– Извините, – начал Эндрю, и я решила, что он просит прощения за тесноту. – Просто вы мне кое-кого напоминаете.

Не сводя с меня глаз и приоткрыв губы, он пытался разглядеть что-то за моей теперешней маской: заостренные скулы, карамельные пряди, оттеняющие, а не подчиняющие себе копну темных, как стигийские воды, волос. «Ох, девочка моя», – чуть не прослезился Рубен, мой стилист, когда я впервые села перед ним в кресло. Он повертел в пальцах пучок желтоватой соломы, в которую превратились мои волосы, и брезгливо поморщился.

Люк разворачивал полотняную салфетку, но перевел взгляд на Эндрю и застыл.

Настал тот редкий момент, когда с ошеломляющей ясностью понимаешь, что вот-вот произойдет нечто очень важное, судьбоносное. Подобное случалось со мной дважды. Во второй раз – когда Люк сделал мне предложение.

– Не хочу показаться бестактной, – просипела я и прокашлялась, – но… вы, случайно, не мистер Ларсон?

– Мистер Ларсон? – повторила Уитни и приглушенно вскрикнула, допетрив: – Вы у него учились?

Видимо, он постригся, когда ушел из Брэдли, но стоит мысленно сорвать с него маску финансиста, смягчить контуры лица и обозначить нижнюю челюсть – и перед вами мистер Ларсон. Как правило, догадаться, что человек улыбается, можно по форме его глаз. В уголках глаз мистера Ларсона навсегда засели глубокие морщинки, как будто он только что смеялся от души.

– Как тесен мир, – улыбнулся мистер Ларсон, с изумлением глядя на меня. – Значит, теперь ты Ани?

Люк сидел с кислым выражением лица, тогда как мистер Ларсон светился от удовольствия. Мы как будто находились за разными столиками в разных мирах.

– Просто надоело отвечать, как пишется «Тифани» – с одной «ф» или двумя, – отшутилась я.

– Невероятно, – проговорила Уитни, оглядывая нас по очереди. Она задержала взгляд на Люке, и ее как будто осенило. – Значит, вы учились в Брэдли… – Запнувшись на полуслове, она все-таки закончила мысль: – Все ясно, вы – Тифани.

Мы все прятали друг от друга глаза. К нам подошла официантка – она даже не представляла себе, как ей рады, – и осведомилась, не станем ли мы возражать, если нам принесут воду из-под крана. Разумеется, возражать мы не стали.

– Разве не поразительно, что водопроводная вода в Нью-Йорке едва ли не самая чистая в мире? – Уитни умело вывернулась из неловкого положения, переведя ход разговора в прежнее русло. – В таком-то загазованном городе?

Мы дружно закивали. Да, поразительно.

– Какой предмет? – неожиданно спросил Люк и, не получив ответа, уточнил: – Какой предмет вы преподавали?

– Английскую литературу, углубленный курс, – ответил мистер Ларсон, подперев рукой голову. – Я отработал в школе два года, сразу после колледжа, когда жизнь без летних каникул представлялась чем-то немыслимым. Помнишь, Уитни?

Они заговорщицки рассмеялись, и этот смех ранил меня.

– А как же, – усмехнулась она, разглаживая салфетку. – Ты долго не мог от этого отвыкнуть.

– Кстати говоря, Ани была моей лучшей ученицей, – сказал Эндрю, бросив взгляд в мою сторону.

– Так уж и лучшей, – промямлила я, усердно расправляя складки на салфетке. Мы оба знали, как я его разочаровала.

– А сейчас Ани – одна из лучших колумнисток «Женского журнала», – заявил Люк с отеческой гордостью.

Ну и фрукт! Можно подумать, для него моя «карьера» – не просто способ занять себя, пока не пойдут дети.

Люк перегнулся через стол и накрыл мою руку своей.

– Она проделала большой путь.

Это был предупредительный выстрел. Люк ненавидит обсуждать школу Брэдли. Раньше мне казалось, что он хочет оградить меня от неприятных воспоминаний, и я таяла от нежности. Со временем я поняла: Люку просто хочется, чтобы об этом поскорей забыли. Он против того, чтобы я снималась в документальном фильме. Он так и не смог – или не захотел – внятно объяснить почему. Но я знаю, о чем он думал. «Не позорься». В мире Харрисонов только ледяной стоицизм достоин восхищения.

– Хм, «Женский журнал»? – Уитни задумчиво приложила палец к губам. – Знакомое название.

Так отвечают все охотницы за мужьями, когда узнают, где я работаю. И это не комплимент.

– Я и не знал, что тебя занесло так высоко, – сказал мистер Ларсон. – Замечательно!

И он очаровательно улыбнулся.

Заметив это, Уитни сказала:

– Сто лет его не листала. Хотя раньше, до встречи с Эндрю, он был мне вместо Библии. Кстати, его ведь так и называют – «Женская Библия»? – Она делано рассмеялась и добавила: – Наверное, моя дочка тоже будет тайком его почитывать, как я в свое время!

Люк вежливо усмехнулся, но мистер Ларсон промолчал. Я изобразила на губах улыбку, которой обычно пользуюсь, когда разговор заходит о детях.

– Сколько лет вашей девочке?

– Пять, – сказала Уитни. – Ее зовут Элспет. А ее братику – мы назвали его Бут – скоро годик. – Она выкатила глаза на Эндрю и с умилением просюсюкала: – Мой маленький мужчина.

«О господи, бедные дети», – подумала я, однако вслух сказала:

– Красивые имена.

Рядом с Люком возник сомелье, представился и предложил свою помощь в выборе вина. Люк хотел заказать белое, и Уитни закудахтала, что не представляет себе, как можно в такую жару пить что-нибудь другое.

– Тогда совиньон-блан, – решил Люк и ткнул в строчку, рядом с которой значилась цена – восемьдесят долларов.

– Обожаю совиньон-блан, – пискнула Уитни.

Вино не входит в список разрешенных продуктов диеты по Дюкану, но общаться с такими женщинами на трезвую голову я не могу. Только после первого бокала, когда меня переполняют эндорфины, я могу изобразить живой интерес к миру, в котором она живет. К музыкальной школе, где учится ее детка, и бриллиантовым серьгам, которые Эндрю подарил ей, когда она родила. Поверить не могу, что мистер Ларсон повелся на чары женщины, предел мечтаний которой – поход по магазинам. Когда официант вернулся с бутылкой вина и наполнил мой бокал, я благодарно улыбнулась.

– За долгожданное знакомство с вашей прелестной женой, – провозгласил Люк, подняв бокал. «Прелестной». До чего слащавое словечко. Когда-то подобные мероприятия доставляли мне удовольствие, мне нравилось очаровывать всех этих женушек, добиваясь их одобрения, но теперь мне попросту наскучило. Тоска зеленая. И ради этого я лезу из кожи вон? Неужели для того, чтобы состояться в жизни, мне требуются ужины в семейном ресторане и традиционный домашний секс?

– И вашей, – ответил Эндрю и чокнулся со мной.

– Я пока еще не жена, – улыбнулась я.

– Простите, Энни, – обратилась ко мне Уитни, исказив мое имя. Ненавижу это. – Люк сказал нам, что свадьба будет на Нантакете. Почему там?

Потому, Уитни, что это исключительное место, остров для избранных. Потому что Нантакет выше любых общественных классов и привилегий. Самодовольная домохозяйка из Южной Дакоты и ухом не поведет, узнав, что ты выросла в Мейн-Лайне, но скажи ей, что проводишь лето на Нантакете, – и она точно будет знать, с кем имеет дело. Вот поэтому, Уитни.

– У родителей Люка дом на Нантакете, – ответила я.

– Я там с детства бываю, – подтвердил Люк.

– Уверена, все пройдет чудесно. – Уитни придвинулась ко мне поближе. У нее было затхлое дыхание голодного человека. – Кажется, мы там были несколько лет назад на чьей-то свадьбе, да, Эндрю?

– Мы были на Мартас-Винъярд, – поправил ее мистер Ларсон и снова задел меня под столом коленом. Вино приятно обволокло мне горло, и я вдруг ясно увидела, что возраст ему к лицу. Если бы не досадное присутствие Люка и Уитни, которые раздражали меня, я бы забросала его вопросами.

– Ваша семья родом с Нантакета? – спросил у Люка мистер Ларсон.

– Что ты говоришь, Эндрю, кто может быть родом с Нантакета? – рассмеялась Уитни. Десять тысяч коренных жителей острова с ней бы не согласились, однако Уитни имела в виду, что люди вроде нас не могут быть родом с Нантакета. Раньше я приходила в восторг, когда женщина ее круга принимала меня за свою. Значит, я удачно замаскировалась. Когда же это стало выводить меня из себя? Приняв кольцо и прописку в сердце Манхэттена от коленопреклоненного принца, которого я наконец прибрала к рукам, забывшим о французском маникюре, я с облегчением выдохнула, сделала шаг назад и еще раз трезво все оценила. Меня сложно назвать особой благородного происхождения, но даже мне с трудом верилось, что образ жизни состоятельных семейств может быть кому-то по душе. Либо высокородные члены закрытого клуба, поднявшись духом над землей, считают обсуждение подобных вещей ниже своего достоинства, либо их действительно все устраивает. Мне казалось, что эндшпиль должен быть поистине впечатляющим, раз эти люди так защищают свой образ жизни. В 2012 году Люк, вся его семья, друзья семьи и их жены голосовали за Митта Ромни. Его прекраснодушная чушь, которую он нес про человеческую индивидуальность, могла лишить женщин – жертв изнасилования, а также женщин, которым нельзя рожать по медицинским показаниям, права на безопасный аборт. Более того – Ассоциация по вопросам планирования семьи тоже могла оказаться под угрозой.

– Ну, до этого не дойдет, – усмехнулся Люк.

– Даже если не дойдет, – не унималась я, – как ты можешь голосовать за человека с подобными взглядами?

– Потому что мне плевать, Ани, – вздохнул Люк. Мои гневные феминистские выпады перестали его забавлять. – Это не касается ни тебя, ни меня. А что нас касается? Налоговая политика Обамы, который обдирает нас как липку, потому что мы зарабатываем больше других.

– Запрет абортов меня очень даже касается!

– Ты же принимаешь таблетки! – вскипел Люк. – Сдались тебе эти аборты!

– Люк, если бы не ассоциация, я бы стала матерью-одиночкой тринадцать лет назад.

– Я не хочу продолжать этот разговор, – взъярился Люк, саданул по выключателю и ушел в спальню, хлопнув дверьми, а я осталась рыдать на темной кухне.

Я рассказала Люку о «той» ночи, еще когда он был от меня без ума. Только до беспамятства влюбленному человеку, который умиляется каждой мелочи, можно рассказывать то, в чем обычно стыдно признаться. По мере того как он узнавал одну подробность за другой, глаза его округлялись и глядели как-то сонно, словно для него все это было чересчур и он намерен осмыслить услышанное на досуге. Спроси я у Люка сейчас, что произошло со мной в ту ночь, он не смог бы дать внятный ответ. «Господи, Ани! Да, с тобой случилось несчастье! Я уже понял. Хватит напоминать мне об этом каждый божий день!»

Он полагает, что о подобном не принято говорить вслух. Наши мнения на этот счет разошлись. «Ты же не собираешься рассказывать о том, что было той ночью?» – уточнил Люк, когда я сообщила ему о съемках. «Той ночью». Какая отрадная метафора. Я бы смогла заставить себя рассказать без обиняков о том, что делали со мной Пейтон, Лиам и Дин (господи, особенно Дин) в ту ночь, если бы не одно «но». У меня еще не было кольца с изумрудом. А мне страшно хотелось его получить до начала съемок. Так что я прикусила язык и ответила: «Разумеется, нет».

– Я вырос в Райе, – ответил Люк.

Уитни торопливо проглотила вино.

– Надо же, а я из Бронксвилля! – Она промокнула губы салфеткой. – В какой школе вы учились?

– Дорогая, я не уверен, что вы с Люком сверстники, – рассмеялся мистер Ларсон.

Уитни в порыве притворной ярости бросила в него салфетку.

– Много ты знаешь.

– Вообще-то я учился в закрытом пансионе, – улыбнулся Люк.

Уитни сразу же сдулась.

– Ясно.

Она открыла карту меню, и все по инерции последовали ее примеру.

– Что стоит заказать? – спросил Эндрю. В стеклах его очков плясали отблески свечей, так что разобрать, на кого он смотрел – на Люка или на меня, – было невозможно.

Мы с Люком заговорили одновременно.

– Здесь все вкусно, – сказал Люк.

– Возьмите жареного цыпленка, – посоветовала я.

Уитни поморщилась.

– Даже не подумаю заказывать курятину в ресторане. Как представлю, сколько в ней мышьяка…

Домохозяйка и поклонница «медицинских» ток-шоу. Мой любимый подвид!

– Мышьяк? – Я схватилась за сердце и придала лицу озабоченное выражение. Сейчас она все расскажет сама. По рекомендации Нелл я прочла трактат Сунь-цзы «Искусство войны». Моя излюбленная стратегия – внушить врагу ложное чувство превосходства и тем самым выявить его слабость.

– Представьте себе! – Уитни заметно встревожилась. – Его скармливают курам. – Она брезгливо поджала губы. – Так они быстрее набирают вес.

– Какой ужас, – ахнула я. Разумеется, я читала обзорную статью по этому исследованию – оригинальную научную статью, а не разлетевшуюся по интернету страшилку. Кроме того, в этом ресторане точно не подают перемороженное куриное филе из вакуумной упаковки. – Тогда и я не буду курицу.

– Это ж надо! – захихикала Уитни. – Мы только познакомились, а я уже испортила вам ужин. – Она шлепнула себя по лбу. – Какая же я болтушка. Знаете, когда целыми днями возишься с годовасиком и вдруг оказываешься в компании взрослых людей, то просто не можешь наговориться.

– Зато детям повезло, что они под присмотром у мамочки. – И я улыбнулась так, будто жду не дождусь, когда же сама буду сидеть с детьми. Да чтобы поддерживать такую форму, как у нее, надо по три часа в спортзале потеть! Ни за что не поверю, что она справляется с домом и детьми в одиночку. Однако спрашивать про няню – себе дороже. Это ведь мамочкам разрешается подпускать шпильки насчет женского глянца, но того, кто вслух заметит, что воспитывать детей легко, смешают с землей.

– Мне так повезло, что я могу все время проводить с ними, – проворковала Уитни. Она пожевала губами, мокрыми от вина, и подперла рукой подбородок. – А ваша мама работала?

– Нет.

И совершенно напрасно, Уитни. Не мечтать о жизни на всем готовом, а вносить свою лепту в семейный бюджет – вот что ей следовало делать. Не стану утверждать, что она была бы счастливей, но мы не могли позволить себе искать счастья. Мы едва сводили концы с концами, а мама ежемесячно выписывала все новые и новые кредитные карты, чтобы шастать по магазинам, в то время как гипсокартонные стены нашего пафосного фанерного особняка разъедала плесень, вывести которую нам было не по карману.

– Моя тоже все время проводила со мной, – сказала Уитни. – Это же совсем другое дело, правда?

– Разумеется, – подтвердила я, не переставая улыбаться. Разговор выходил на финишную прямую. Стоит сейчас замедлиться и перейти на шаг – и прогресс утерян.

Уитни непринужденным жестом откинула волосы с плеч. Я ей понравилась. Она коснулась меня локтем и, понизив голос, кокетливо спросила:

– Ани, признайтесь, вы будете сниматься в этом фильме?

Люк забросил одну руку на спинку стула, а другой поправил вилку и нож. На низком потолке заплясали серебряные отблески.

– Я не могу это разглашать.

– Значит, вы согласились. – Уитни легонько шлепнула меня по руке. – Эндрю велели отвечать то же самое, правда, дорогой?

Меня много лет преследует один и тот же кошмар. Как будто мне нужно набрать 911 и позвать на помощь, но пальцы меня не слушаются, я нажимаю не те кнопки (во сне я всегда вожусь со старым стационарным телефоном) и всякий раз думаю про себя: «Это снова тот же сон, только на этот раз у тебя получится. Не торопись, ты сможешь. Где девятка? Вот. Нажимай. Теперь единица. Нажимай». Меня трясет от нетерпения, но я должна взять себя в руки. Вот и сейчас меня разрывало от любопытства, почему мистер Ларсон согласился на съемки. Когда? Где? Что он скажет? Что-то обо мне? Хорошее?

– Я и не знала, что вы тоже будете сниматься, – вслух проговорила я. – Что им от вас надо? Взгляд со стороны или как?

Его губы изогнулись еще больше.

– Ты же знаешь, мне нельзя об этом распространяться.

Я заставила себя рассмеяться вместе со всеми. Однако едва я раскрыла рот, чтобы поднажать еще чуть-чуть, как мистер Ларсон меня опередил:

– Но мы могли бы обсудить это как-нибудь за чашкой кофе.

– Ну конечно! – поддержала его Уитни с таким искренним энтузиазмом, что я на секунду остолбенела. Когда женщина с готовностью отпускает мужа на встречу с другой, да еще десятью годами моложе, значит, ее брак непоколебим.

– Хорошая мысль, – добавил Люк. Лучше бы он промолчал – настолько неискренне прозвучали его слова после восторгов Уитни.


Выходя из ресторана, Уитни споткнулась о порог и захихикала, что не часто выбирается в люди и что вино ударило ей в голову.

Мистер Ларсон заранее вызвал такси, и черный внедорожник уже поджидал возле выхода из ресторана, чтобы увезти их обратно в картонный домик где-нибудь в уютном пригороде. Уитни чмокнула меня в щеку и пропела:

– Было приятно познакомиться. Подумать только, как тесен мир!

Эндрю и Люк обменялись рукопожатиями и похлопали друг друга по плечу. Затем Люк сделал шаг в сторону, и я подошла попрощаться. Я поднялась на цыпочки, чтобы по-светски поцеловать Эндрю в щеку на прощание. Он коснулся моей обнаженной спины и тут же отдернул руку, будто его ударило током.

Внедорожник нырнул в автомобильный поток. Мне невыносимо захотелось, чтобы Люк обнял меня и прижал к себе. Тогда он почувствовал бы, как меня трясет.

Но вместо этого он сказал:

– Странное совпадение, да?

Я улыбнулась в знак согласия, хотя мой мир только что перевернулся, и я поняла, что отступать поздно.

Глава 6

Наутро после вечеринки я вскарабкалась в Динов «Рэндж-Ровер». Несмотря на то что у него отобрали права (бардачок ломился от просроченных парковочных квитанций), Дин на всех парах рассекал по городу, и горе тому бегуну, который не успевал убраться с обочины. Лиам плюхнулся на переднее сиденье рядом с водителем, хотя возле меня было свободно. Меня замутило. Утром я застала Лиама в кухне и попыталась поговорить.

– Послушай, я не знаю, как оказалась в комнате у Дина. Наверное, я должна перед тобой извиниться, потому что не хотела с ним…

– О чем ты говоришь, Финни, – рассмеялся мне в лицо Лиам. В подражание остальным он подхватил прозвище, которое придумал Дин. – Какая мне разница, что ты и с Дином перепихнулась.

В этот момент его кликнул Дин, и Лиам вышел из кухни, даже не взглянув в мою сторону. Хорошо, что я осталась одна и никто не видел, как я молча глотаю слезы. Вскоре соленый поток иссяк до тонкого ручейка, от которого мучительно саднило в горле во все следующие дни. Когда же и он окончательно пересох, осталось кое-что похуже. Когда самодовольство осмеливается поднять голову, выплывает кошмарное воспоминание о том, как я попыталась извиниться перед своим насильником и как он посмеялся надо мной. «Радуешься, да? Гордишься собой, да? – стебётся ехидный голос. – А об этом ты помнишь, убогое ничтожество?» Как правило, мозги мигом встают на место.

В кафе Лиам тоже уселся рядом с Дином, открыто меня игнорируя. Сорок пять минут я вяло похихикивала над их тупыми шуточками, глотая кусок за куском, чтобы перебить тошноту. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем мы расплатились и я смогла позвонить домой. Бодрым голосом я сообщила, что позавтракала с Оливией и Хилари в Уэйне, и попросила маму за мной приехать. В ожидании я сидела на обочине тротуара, опустив голову между коленей. Оттуда тянуло чем-то кисловатым, и у меня всерьез разыгралась паранойя. А вдруг у меня СПИД? А если я забеременею? Меня терзала жажда, но не физическая, пить совсем не хотелось. За завтраком я выпила целый кувшин воды, однако иссушающее чувство не проходило и преследует меня до сих пор. Я принимаюсь литрами глушить минералку, но тревога только крепнет с каждым глотком, не приносящим облегчения. Однажды я даже спросила у психиатра о возможных причинах такого состояния. Интервью для очередной страшилки об изнасиловании я перемежала своими собственными вопросами, якобы имеющими отношение к делу, превращая разговор в психотерапевтическую сессию. Чувство жажды, сказала психиатр, относится к базовым, инстинктивным потребностям человека. «Если вас преследует жажда, но пить не хочется, это может говорить о том, что не реализована какая-то важная потребность».

Через сорок минут возле кафе, откуда я звонила, появился мамин автомобиль. Я обождала, пока она не обогнет парковочную стоянку и не подъедет поближе. Когда я наконец распахнула дверцу, на меня обрушилось унылое завывание Селин Дион и повеяло приторным запахом маминого крема для рук. Я без сил опустилась на переднее сиденье. Все это было мне хорошо знакомо – и мамины убогие музыкальные вкусы, и ее страсть прихорашиваться – и оттого действовало как бальзам на раны.

– Мама Оливии еще здесь? – спросила мама. Я подняла глаза: она была при полном параде, накрашена и готова общаться.

– Нет, – буркнула я и грохнула дверцей.

Мама обиженно выпятила нижнюю губу.

– Когда она уехала? Давно?

– Не помню, – отрезала я и пристегнулась.

– Что значит не…

– Поехали уже, – злобно выкрикнула я и опешила не меньше, чем мама. Прикрыв рот ладонью, я тихонько всхлипнула.

Мама рванула рычаг коробки передач, и машина стрелой вылетела с парковочной площадки.

– Ты наказана, Тифани. – Мамины губы сжались в тонкую суровую складку, которая внушала мне ужас. Во время ссор с Люком я точно так же стану поджимать губы, что будет придавать мне довольно пугающий вид.

– Наказана? – усмехнулась я.

– Что за хамское отношение! Неблагодарная девчонка! Ты хоть представляешь себе, сколько стоит твое обучение?

Она в сердцах хватила ладонью по рулевому колесу. Я почувствовала рвотный позыв, и меня передернуло. Мама резко обернулась ко мне.

– Ты что, напилась? – отрывисто спросила она, крутанула руль вправо и на пустой парковке ударила по тормозам. Ремень безопасности впился мне в живот, и меня вырвало в ладонь.

– Только не в машине! – завопила мама. Перегнувшись, она щелкнула дверцей и вытолкнула меня наружу. Меня долго рвало – мерзкой смесью пива, виски и… спермы.


К утру понедельника у меня в животе не осталось ничего, кроме едкой кислоты, обжигающей внутренности, как первый неожиданный глоток виски в ту ночь. Я вскочила в три часа утра. Сердце колотилось, как кулак разъяренного отца в запертую дверь, за которой укрылся непутевый сын-подросток. Во мне теплилась нелепая надежда, что на происшедшее посмотрят как на обычный пьяный прикол: Марк схомячил пустой бутерброд с майонезом, а Тифани кувыркалась со всей футбольной командой!

Но на это могла надеяться только совсем наивная дурочка.

На первый взгляд все было как прежде: толпа не расступалась передо мной и не клеймила обидными словами. Но Оливия меня избегала, и несколько старшеклассниц с хихиканьем пропорхнули мимо, рассмеявшись в голос за моей спиной. Несложно догадаться, о ком они шептались. Обо мне.

Когда я вошла в класс, Акула вылетела из-за парты и бросилась мне на шею. Остальные продолжали болтать как ни в чем не бывало, точно и не думали подслушивать.

– Все нормально, Тиф? – спросила Акула.

– Нормально. – Я натужно улыбнулась, словно лицо покрывал слой ссохшейся глины.

– Если захочешь поговорить, я к твоим услугам, – шепнула она и сжала мое плечо.

– Хорошо, спасибо, – ответила я, глядя исподлобья.

Пока я сидела на уроке и прилежно строчила за учителем, всё было хорошо. Но когда затрещал звонок и ребята высыпали из класса, как клопы из постели, меня вновь охватила паника. На перемене я волочилась по коридорам, как раненый солдат по вражеской территории, ощущая красную точку лазерного прицела на переносице.

Я укрылась в классе мистера Ларсона, как в окопе. В последние недели Артур подкалывал меня при малейшей возможности, однако я надеялась, что он смягчится ввиду сложившихся обстоятельств. Он должен проявить милосердие.

Когда я садилась за стол, Артур молча кивнул мне. «Поговорим после урока» – вот что означал его жест. Мне стало не по себе. Даже мысль об обеденном перерыве отошла на второй план. Несколько недель подряд я неизменно обедала вместе с ХО-телками и теперь не могла решить, как мне быть. Если я сунусь за их стол, меня с позором прогонят. Если отсижусь в библиотеке – меня наверняка вычеркнут за трусость, тогда как могли бы простить или даже принять с распростертыми объятиями, если б я не зарывала голову в песок.

Но если Артур скажет, что дело труба, тогда все гораздо, гораздо хуже, чем мне казалось.

Когда завизжал звонок, я не торопилась собирать вещи. Артур помедлил возле меня, однако сказать ничего не успел. Вместо него заговорил мистер Ларсон:

– Тиф, останься на минутку, пожалуйста.

– Поговорим позже? – просительно сказала я Артуру.

Он кивнул и добавил:

– Зайди ко мне после тренировки.

Мама Артура преподавала рисование в средней школе. Вдвоем с сыном она жила в обветшалом домишке викторианских времен напротив теннисного корта, где в пятидесятых годах проживала жена директора школы.

Я утвердительно кивнула, хотя знала, что прийти не смогу. Не было времени объяснять, что я под домашним арестом.

Ученики гурьбой протопали в столовую на обед, и крыло гуманитарных наук, где находился класс английской литературы, погрузилось в полуденную дрему. Мистер Ларсон прислонился к краю учительского стола и скрестил ноги. Одна штанина завернулась, обнажив загорелую, поросшую короткими волосами щиколотку.

– Тифани, – начал он. – До меня дошли кое-какие слухи.

Я молчала, интуитивно понимая, что лучше не отвечать. Пусть сначала скажет, что ему известно.

– Я на твоей стороне, – заверил мистер Ларсон. – Если ты попала в беду, нужно рассказать кому-нибудь о том, что случилось. Не обязательно мне, я не настаиваю. Но кто-то из взрослых должен об этом знать.

Я провела ладонью по краю столешницы. Мне стало легко, будто камень с души свалился и на его месте появился цветок, распускающий яркие лепестки навстречу солнцу. Слова мистера Ларсона означали, что он не собирается звонить моим родителям и не хочет впутывать администрацию школы. Он преподнес мне лучший подарок, о котором может мечтать подросток: свободу выбора.

– Я подумаю, ладно? – осторожно сказала я.

В коридоре раздался громкий голос синьоры Муртес, учительницы испанского:

– Диетическую! Если нет колы, тогда пепси.

Мистер Ларсон дождался, когда она захлопнет за собой дверь.

– Ты уже сходила к медсестре?

– Что мне там делать, – промямлила я, стесняясь посвятить его в свои планы. Каждый божий день я проезжала мимо офиса Ассоциации по вопросам планирования семьи. Надо только попасть туда после школы – и все будет хорошо.

– Все, что ты ей скажешь, останется между вами. – Мистер Ларсон ткнул себя пальцем в грудь. – Все, что ты скажешь мне, тоже останется между нами.

– Мне нечего рассказывать. – Я вложила в эти слова весь свой гонор, весь темный, подростковый страх, которой терзал меня.

Мистер Ларсон тяжело вздохнул.

– Тифани, ты должна перестраховаться от нежелательной беременности. Медсестра что-нибудь тебе посоветует.

Я как будто снова оказалась у себя в комнате в тот момент, когда вошел папа и со словами, что затевает стирку, потянулся к вороху грязной одежды в углу. Я подскочила на кровати как ужаленная и вскрикнула: «Не надо!», но поздно.

Папа вытащил из кучи мои трусики, запачканные менструальной кровью. Он остолбенел, как грабитель, застуканный с мешком денег на месте преступления, и, заикаясь, пробормотал: «Я… кхм… позову маму». Уж не знаю, зачем ему понадобилось звать маму. Папа не хотел дочку. Мне кажется, он вообще не хотел детей. Впрочем, на мальчика он мог бы еще согласиться. Он женился на маме через пять месяцев после знакомства, вскоре после того, как выяснилось, что она беременна. «Он пришел в ярость, – доверительно сообщила мне тетушка, шлепая красными от вина губами, – но он был из консервативной итальянской семьи, и, если бы он не поступил, как мужчина, мать бы ему голову оторвала». Папа немного воспрянул духом, когда врач сообщил, что у них с мамой будет мальчик. Они думали называть меня Энтони. Представляю себе папино выражение лица, когда акушерка извлекла меня на свет божий и усмехнулась: «Ошибочка вышла».

– Не переживайте, все под контролем, – сказала я, задвинула стул и вскинула рюкзак на спину.

– Тифани, ты одна из лучших учениц в моем классе, – проговорил мистер Ларсон, не поднимая на меня глаз. – У тебя большое будущее. Мне бы не хотелось, чтобы это изменилось к худшему.

– Можно я пойду? – Я перенесла вес на одну ногу, демонстративно отставив бедро, и мистер Ларсон, сокрушенно кивнув, отпустил меня.


ХО-телки и Мохноногие сгрудились за столом, слишком тесным, чтобы вместить всех желающих. На отшибе, за соседним столиком, развернув стулья, вечно сидели прихлебатели, жадно ловившие каждое слово из разговора, к которому их не приглашали.

– Финни! – К моему огромному облегчению, Дин приветственно вскинул руку. – Где тебя носило?

От этих слов – «где тебя носило?» – все страхи как рукой сняло. Кроме одного. Лиам чересчур близко придвинулся к Оливии. Ее тонкий носик блестел в лучах полуденного солнца, а в каштановых завитках играли солнечные зайчики. Она была настоящей красавицей – спустя много лет я найду в себе силы это признать. Слегка припудренное лицо, здоровые блестящие волосы, худое и гибкое тело, будто специально вылепленное для свободной струящейся одежды, под которую не нужно надевать бюстгальтер. Вообще говоря, я бы не выдержала сравнения с ней.

– Привет, – поздоровалась я, остановившись перед столом, и вцепилась в лямки рюкзака, как в петли на спасательном жилете, без которого меня унесет в открытое море.

Оливия не проронила ни слова. Хилари лениво приподняла уголок рта, насмешливо оглядывая меня с головы до ног. Раз я приняла условия Дина, этого следовало ожидать. Может, предавать ХО-телок было не очень умно, однако за Дином стояла могучая сила. Стоит задружиться с ним и его приятелями – и Хилари с Оливией могут ненавидеть меня сколько угодно. Будут молчать в тряпочку – и всё.

Дин подвинулся и похлопал ладонью возле себя. Я послушно опустилась на краешек стула. Наши бедра тесно прижались друг к другу. Меня скорчило от желания, чтобы на месте Дина оказался Лиам.

Дин наклонился ко мне, обдав запахом жареной картошки.

– Ну, как самочувствие, Финни?

– Нормально. – В ложбинке между нашими ляжками собирался пот. Лишь бы Лиам этого не видел, лишь он не подумал, будто я предпочла Дина ему.

– Что делаешь после тренировки? – спросил Дин.

– Иду домой, – ответила я. – Я под домашним арестом.

– Под домашним арестом? – практически заорал мне на ухо Дин. – Тебе что, двенадцать лет?

За столом рассмеялись, и я залилась краской.

– Мда. Предки вконец обнаглели.

– Это не связано с… – Дин осекся.

– Оценки неважные.

– Фух. – Дин провел рукой по лбу. – Если мои родаки прознают про ту пьянку… Ты мне, конечно, нравишься, Тиф, но не настолько, – закончил он со смехом.

Прозвенел звонок. Все разом встали из-за стола, оставив после себя жирные тарелки и обертки от конфет. Оливия направилась прямиком к раздвижным стеклянным дверям, чтобы пересечь школьный двор и оказаться в кабинете алгебры раньше других. Она была прилежной ученицей, часто переживала из-за оценок и запросто могла расплакаться над «четверкой с плюсом» по контрольной работе, которую все остальные завалили. Кажется, она не заметила, что я засеменила вслед за Лиамом.

– Подожди, – позвала я.

Макушкой я доставала ему до плеч. А Дин для меня был слишком высоким, огромным, как горилла, которая может задушить в объятиях.

Лиам глянул на меня сверху вниз и рассмеялся.

– Ты чего? – неуверенно улыбнулась я в ответ.

Он положил руку мне на плечо, и я растаяла. Может, он вовсе не избегал меня, может, мне просто показалось.

– Подруга, ну ты вообще без комплексов, – усмехнулся он.

Столовая опустела. У дверей я помедлила, не спуская с Лиама глаз.

– Можно тебя спросить?

– Ну что еще? – обреченно простонал он, растягивая гласные, словно отзывался на голос матери, вопрошающей, когда он наконец соизволит убрать бардак в своей комнате.

Я понизила голос и заговорщицки зашептала:

– На тебе был презерватив?

– Так вот что тебя беспокоит? – Он завращал глазами, как кукла чревовещателя, которую хорошенько встряхнули. Когда он на секунду прикрыл веки, то показался мне куда менее привлекательным. Именно глаза – насыщенного ярко-синего цвета – делали его неотразимым.

– А у меня есть повод для беспокойства?

Лиам положил руки мне на плечи и приблизил ко мне лицо, почти коснувшись моего лба своим.

– Тиф, вероятность того, что ты забеременеешь, – всего двадцать три процента.

О, я годами не могла забыть эти двадцать три процента, взятые с потолка! Для дотошной заведующей отделом проверки достоверности данных в «Женском журнале» даже цитата из «Нью-Йорк таймс» не выглядела достаточно убедительной. «ВСЕГДА УКАЗЫВАЙТЕ ПЕРВОИСТОЧНИК» – напоминала она в ежемесячной массовой рассылке. И все-таки я поверила в эти двадцать три процента. А как же иначе – ведь это с такой уверенностью утверждал человек, который, как потом выяснилось, обнаружил меня лежащей без сознания на полу в комнате для гостей. На мне была майка, а трусы оказались спущены ниже ягодиц (Пейтон не удосужился натянуть их повыше). Он заволок меня на постель, стащил трусы с отяжелевших ног и погрузился внутрь, не озаботившись остальной одеждой. По его словам, в этот момент я со стоном очнулась, и он принял это за знак согласия. Меня лишил девственности парень, который даже не снял с меня майку.

– Дело в том, – замялась я, – что я хочу сходить в офис планирования семьи. За таблеткой.

– А тебе не кажется, – снисходительно усмехнулся Лиам, глядя на меня, как на дурочку, – что для таблетки немного поздновато?

– Таблетка подействует, если ее принять в течение семидесяти двух часов.

Воскресенье я просидела за домашним компьютером и прочла все об экстренной контрацепции, после чего искала инструкцию, как стереть историю поиска в браузере.

Лиам взглянул на часы, висевшие на стене позади меня.

– Тогда было около полуночи. – Он прикрыл глаза и зашевелил губами, считая в уме. – Ты еще можешь успеть.

– Да. Я собиралась зайти за таблеткой сразу же после занятий, по дороге домой. – Затаив дыхание, я ожидала, что ответит Лиам. К моему изумлению, он сказал:

– Поедем вместе.


Лиам уговорил Дейва, личного таксиста всех учеников Брэдли, нас подвезти, хотя мы могли бы поехать на поезде, и одним человеком, узнавшим о моем позоре, было бы меньше. В запасе у меня оставалось восемь часов.

Листва с деревьев уже начала облетать, и сквозь полуголые ветви мелькнул домик Артура. Машина дрогнула на гребне перед перекрестком и свернула в сторону Монтгомери-авеню. Теперь, когда Лиам, сидевший рядом с водителем, время от времени поглядывал на меня и целых два раза осведомился, как я себя чувствую, я уже не так рвалась к Артуру. В глубине души мне вдруг до смерти захотелось, чтобы мы опоздали, чтобы через месяц появился повод для беспокойства, и чтобы маленькая драма, которая нас объединила, продлилась еще немного. Как только она подойдет к концу, Лиам будет для меня потерян. Я очень хорошо это понимала.

Мы выбрались на Ланкастер-авеню и оттуда поехали по прямой. Дейв свернул направо и, проехав через парковочную площадку, остановился перед входом в клинику.

– Вы идите, а я по району покатаюсь, – сказал Дейв, разблокировав дверцы.

– Не, чувак, – занервничал Лиам, выходя из машины. – Подожди здесь.

– Ни за что, – замотал головой Дейв и взялся за рычаг коробки передач. – Всякие психи давно грозят разнести эту лавочку.

Мне показалось, что Лиам хлопнул дверцей намного сильней, чем намеревался.

Приемная была практически пуста, за исключением нескольких разрозненно сидящих женщин. Лиам уселся как можно дальше, вытирая ладони о штаны и осуждающе посматривая вокруг.

Я обратилась к администратору за стеклянной перегородкой.

– Здравствуйте. Мне не назначено, но, может, меня кто-нибудь примет?

Через прозор в нижней части перегородки администратор протянула листок.

– Заполните форму. Укажите причину обращения.

Взяв ручку из потертого пластикового стакана, я уселась рядом с Лиамом. Он заглянул в листок через мое плечо.

– Что тебе сказали?

– Что мне надо указать причину, по которой я приехала.

Я указала имя, возраст, дату рождения, адрес и поставила подпись. В графе «Причина обращения» я нацарапала: «Таблетка для прерывания беременности».

Добравшись до графы «Контактное лицо на случай чрезвычайной ситуации», я вопросительно взглянула на Лиама.

– Без проблем, – согласился он, пожав плечами, и взял у меня листок. В графе «Кем приходится пациенту» он написал – «друг».

Я встала и протянула заполненную форму администратору. Из-за слез, застлавших глаза тонкой мутной поволокой, все было как в тумане. «Друг». Это слово полоснуло меня, будто ножом, тонким, как бумага, лезвием, которым много лет спустя я мысленно вспорю живот будущему супругу.

Через четверть часа белая дверь распахнулась, и назвали мое имя. Лиам скосил на меня глаза и вскинул вверх большие пальцы рук, глупо улыбаясь, будто развлекал младенца перед прививкой. Я вымучила из себя смелую улыбку.

Вслед за медсестрой я прошла в смотровой кабинет и вскарабкалась на высокую кушетку. Еще через десять минут дверь открылась, и вошла белокурая женщина с небрежно перекинутым через шею фонендоскопом.

– Это ты Тифани? – уточнила она.

Врач взяла в руки листок с моей подписью и пробежала его глазами.

– Когда был половой акт?

– В пятницу.

– В котором часу? – Она пристально посмотрела на меня.

– Около полуночи. Кажется…

Она кивнула, сняла с шеи фонендоскоп и прижала металлическую головку к моей груди. Во время осмотра она объясняла, как действуют таблетки для предотвращения беременности.

– Они не могут прервать беременность, – дважды повторила она. – Если сперматозоид уже оплодотворил яйцеклетку, эффекта не будет.

– Вы думаете, оплодотворение уже произошло? – спросила я, и мое сердце звучно заколотилось.

– Я не могу сказать наверняка, – извиняющимся тоном ответила она. – Но чем раньше принять таблетку, тем верней она подействует. Ты пришла поздновато, но время еще есть.

Она приложила фонендоскоп к моей спине и, тихо вздохнув, попросила:

– Дыши глубже.

В другой жизни она вполне могла бы вести занятия йогой в одном из модных кварталов Бруклина.

По окончании осмотра мне велели подождать. У меня на языке вертелся один-единственный вопрос, но я не осмеливалась задать его, пока врач не взялась за ручку двери.

– Скажите… это изнасилование, если не можешь припомнить, как все произошло?

Ее губы приоткрылись, и мне показалось, что она испуганно ахнет, однако она лишь чуть слышно проговорила: «Это вне моей компетенции» и беззвучно выскользнула из кабинета.

Прошло еще несколько минут, и в кабинет вернулась бойкая медсестра, оживленность которой составляла разительный контраст с безмятежностью и спокойствием только что покинувшей кабинет женщины. В одной руке медсестра несла бутылочку с таблетками, в другой – стакан воды, а под мышкой был зажат бумажный пакет с разноцветными презервативами.

– Сейчас надо выпить шесть, – велела она, вытряхнув шесть таблеток в мою потную ладонь, и проследила, чтобы я хорошенько запила их водой. – И еще шесть ровно через двенадцать часов. Поставь будильник на четыре утра. – Она потрясла бумажным пакетом у меня перед носом. – Пользоваться презервативами легко и весело! Смотри, некоторые даже светятся в темноте!

Я взяла у нее пакет с пригоршней веселеньких, насмешливо шуршащих презервативов.

Когда я вышла в приемную, Лиама там не оказалось. Я решила, что он меня бросил, и бумажный пакетик в моей руке пропотел насквозь.

– Со мной приходил один человек, – обратилась я к администратору за стеклом. – Вы не видели, куда он делся?

– Кажется, вышел на улицу, – ответила она. За ее спиной мелькнула знакомая фигура врача. Ее белокурые волосы обвивали шею, будто мохнатая лапа.

Лиам сидел на бордюре у входа в клинику.

– Куда ты запропастился? – вскрикнула я визгливым маминым тоном.

– Я не мог больше высидеть там ни минуты. Они бы решили, что я голубой! – Он поднялся и отряхнул штаны. – Тебе дали таблетки?

Как жаль, что в ту минуту не прогремел взрыв – финальный драматический аккорд, который навсегда связал бы меня с Лиамом. Он бы увлек меня на землю, прикрывая своим телом от разлетевшихся кругом смертоносных осколков. Ни криков, ни визга – выживание вытеснило все прочие мысли и эмоции. В Брэдли я пойму одну неочевидную вещь: только находясь в безопасности, можешь кричать от страха.

Глава 7

– Я как будто на юге Франции, – сказала мама, подняв бокал.

– Это просекко, – не удержалась я.

– Ну и что? – Мама отняла бокал от губ, оставив на нем след розовой помады, яркой до неприличия.

– Просекко – итальянское вино.

– А по мне, так похоже на шампанское!

Люк рассмеялся, и к нему присоединились его родители. Он всегда так поступал, спасая нас с мамой от нас самих.

– Когда вокруг такой пейзаж, действительно можно решить, что ты на юге Франции, а не в Америке, – поддержала маму Кимберли, организатор нашей свадьбы. Мама упрямо называла ее «Ким», и Кимберли каждый раз ее поправляла. Она обвела вокруг раскрытой ладонью, и мы, следуя глазами за ее рукой, окинули взглядом задний двор Харрисонов, как будто ни разу в жизни его не видели. Ярко-зеленый газон резко обрывался на линии горизонта, сливаясь с океаном. Казалось, можно беспрепятственно протанцевать с травы прямо на воду, хотя их разделял десятиметровый обрыв, под которым расстилался пляж. К горько-соленому языку Атлантического океана вели ровно двадцать три выщербленные ступени, вкопанные в землю. Я отваживалась заходить в прохладную воду ровно по колено, пребывая в уверенности, что океан кишит белыми акулами. Люк подымал меня на смех. Он заплывал далеко, с каждым выверенным взмахом рук удаляясь от берега. Его голова покачивалась на волнах, как белокожее яблоко, когда он, выставив из воды веснушчатую руку, окликал меня. Подавив ужас, я все-таки махала в ответ, иначе он заплывал бы еще дальше, выкажи я свой страх. Если бы акула-убийца вдруг затянула его под воду, я не смогла бы броситься за ним в волны, туда, где на воде расползается кроваво-красное пятно. Не только из-за опасений за свою жизнь, но и из-за страха увидеть его искромсанную плоть, откушенную по колено ногу, окровавленные клочья мышц и колышущиеся под водой обрывки вен, почувствовать тошнотворно-сладкий смрад распотрошенного тела. Спустя четырнадцать лет меня до сих пор преследует этот запах, как будто в носовых проходах остались несколько молекул и они время от времени тревожат обонятельные рецепторы.

Было бы куда хуже, если бы после нападения акулы Люк выжил, ведь я прослыла бы последней сволочью, если бы бросила его. Но что может быть хуже, чем проводить дни рядом с живым напоминанием о том, как страшно жить, и о том, что никто не застрахован от прижизненного кошмара. Молодой красивый Люк, окруженный семьей и друзьями, которые так умело прикидываются нормальными, его рука на моей талии, утихший гомон в ресторане, когда мы проходим к столику, – поначалу все это унимало мои страхи. Люк казался совершенством, рядом с которым страху не было места. Как может случиться дурное, если рядом такой человек?

Сразу после помолвки – Люк опустился на одно колено, когда мы пробежали благотворительный марафон, в котором десять лет назад победил его отец, – мы отправились в округ Колумбия навестить его университетских друзей. Многих из них я встречала на свадьбах, куда мы с Люком были приглашены. Однако Криса Бейли – все звали его по фамилии, Бейли – я прежде не встречала. Жилистый, кривозубый, с редкими волосами, уложенными на прямой пробор, он был разительно не похож на племя арийских богов, привычное окружение Люка. Мы познакомились в баре, куда мы отправились после ужина, на который Бейли не приглашали.

– Бейли, сгоняй-ка за выпивкой, – шутливо приказал Люк.

– Чего тебе? – спросил Бейли.

– Глаза разуй, да? – И Люк кивнул на пустую запотевшую бутылку из-под пива.

– Эй, полегче, – вступилась я, искренне рассмеявшись. Мы же просто веселились, правда? Я опустила ладонь, отягощенную изумрудом, на плечо Люка. Он обвил мою талию двумя руками, притянул к себе и, уткнувшись в макушку, прошептал: «Я чертовски тебя люблю!»

– Держи, приятель. – Бейли протянул Люку бутылку пива. Люк грозно на него зыркнул.

– Ты чего? – спросила я.

– Почему моей невесте не принес, а?

– Извини, чувак! – Бейли обнажил кривые зубы в улыбке. – Я не знал, что она пьет. – И, обращаясь ко мне: – Чего тебе принести, красотка?

Я была не прочь выпить, но не хотела напрягать Бейли. Люк часто подкалывал своих дружков – все они, как на подбор, были бывшие спортсмены, веселые и шумные. Но в его отношении к Бейли сквозило какое-то надменное превосходство. Бейли вел себя как младший брат-замухрышка, отчаянно тянущийся к старшим, угодливый, согласный на унижения. Все это было мне очень хорошо знакомо.

– Извини, Бейли, что мой жених такой осел, – сказала я и обратила к Люку умоляющий взгляд: «Уймись, пожалуйста».

Люк весь вечер помыкал Бейли и костерил его за нерасторопность. Чем сильней Люк пьянел, тем нахальней он вел себя и тем больше меня пугал. Я вдруг представила себе, как Люк, будучи студентом, изводил этого несчастного прихвостня. А может, Люк даже воспользовался вусмерть пьяной девушкой, отключившейся на диване в студенческом общежитии? Надеюсь, Люк понимает, что секс с женщиной в невменяемом состоянии считается изнасилованием? Или он думает, что изнасилование – это когда на трезвую, ничего не подозревающую первокурсницу из кустов выпрыгивает бородатый маньяк? О господи, за кого я собралась замуж?

Люк потребовал, чтобы Бейли отвез нас домой, хотя Бейли был пьян в стельку, а нам не составило бы труда поймать такси. Бейли с радостью согласился, но я наотрез отказалась садиться в машину и прямо на улице закатила Люку громкий скандал, послав его на три буквы.

Позже, в номере, Люк со слезами на глазах упрекнул меня: «Я бы никогда тебя так не оскорбил!» От заправского школьного хулигана, каким он был только что, не осталось и следа.

Я вскипела.

– Меня оскорбляет то, как ты вел себя с Бейли!

Люк посмотрел на меня так, словно я сболтнула очередную глупость и мне давно пора повзрослеть.

Все это было совсем на него не похоже, и на следующее утро он «ужаснулся» своему вчерашнему поведению, но все-таки именно после случая с Бейли я перестала считать Люка совершенством. Мне больше не казалось, что, пока я с ним, со мной ничего не случится. Теперь страх не отпускал меня ни на минуту.

Закуска из пасты с омарами была так хороша, что я не удержалась и попробовала еще одну, уже третью по счету. Я выбрала ресторан для свадебного ужина после того, как мама где-то вычитала, что там частенько ужинало семейство Кеннеди. Иногда даже маме удавалось мной манипулировать.

С приглашением родителей на дегустацию свадебного меню я тянула почти до последнего. Добираться до Нантакета в сжатые сроки было бы слишком хлопотно и дорого. Есть три способа попасть на остров: купить билет на прямой рейс из Нью-Йорка за пятьсот долларов; долететь до Бостона и пересесть на маломестный самолет, вроде того, на котором разбился Джон Ф. Кеннеди-младший, или же за шесть часов (в случае моих родителей – за восемь) доехать до Хайенис-Порт и там пересесть на паром, который идет час, или на маленький самолет до острова. Но я знала, что мама все равно умудрится приехать. У меня защемило сердце, когда я представила, как она в одиночку трясется в своем стареньком «бумере» до Хайенис-Порт, как путается в расписании паромов, ищет место на автомобильной стоянке, как затаскивает на борт чемоданы с фальшивым клеймом «Луи Виттон», и я сдалась.

Папу, как и следовало ожидать, подготовка к свадьбе не интересовала. Ему не было до меня никакого дела. Ему не было дела ни до кого, даже до самого себя. Одно время я подозревала, что он изменяет маме: что у него есть на стороне семья, которой он по-настоящему дорожит. Однажды он сказал маме, что поедет на автомойку. Через полчаса я выбежала в аптеку, на полпути обнаружила, что забыла кошелек, и пошла обратно через пустынную, утрамбованную стройплощадку, расчищенную от деревьев. На площадке стояла папина машина, а сам папа, сидя за рулем, бездумно созерцал липкую грязь. Я попятилась, чтоб меня не заметили, и припустила домой. Сердце колотилось как бешеное. Я никак не могла уяснить, что же такого я увидела. В итоге я поняла, что уяснять здесь нечего. Не было никакой другой семьи, которую он любил бы больше, чем нас. Скорее всего, он вообще никого никогда не любил.

Люк великодушно предложил купить маме билет на прямой рейс – ему было совсем не сложно, тем более что она приезжала одна, – и в пятницу мама въехала в город. На правах гостя она оставила машину в нашем гараже.

– А ее отсюда не сопрут? – капризно спросила она, возясь с ключами. Автоматические замки на дверцах пискнули и защелкнулись.

– Нет, мама, – простонала я. – Мы тут и свою машину оставляем.

С выражением глубокого сомнения на лице мама облизнула масляно блестящие губы.

Надо отдать Харрисонам должное: они с огромным терпением отнеслись к маме и ее идиотским потугам произвести впечатление.

– Спасибо за совет, – только и сказал мистер Харрисон в то утро, когда мама порекомендовала ему не спускать глаз со своего портфеля акций, потому что процентные ставки поползли вверх. До того как выйти на пенсию, мистер Харрисон девять лет был президентом одного из крупнейших инвестиционных банков страны. Как этот человек сдержался и не втолковал маме, куда ей ползти, я ума не приложу.

– Обращайтесь! – просияла мама. Люк стоял позади нее, и я сделала ему большие глаза, но он жестом показал – «не парься».

Для свадебного меню мы выбрали закуску из пасты с сыром и омарами, роллы с омаром, говядину с соусом васаби, тартар из тунца, брускетту с сыром грюйер, ассорти из устриц, суши и итальянские закуски антипасто.

– Для родственников со стороны мужа, – пошутила мама. Итальянцы, которые даже не знают, что такое просекко!.. Обнять и плакать.

Дегустация основных блюд и свадебного торта была перенесена на воскресенье.

– Пробовать все в один день – это перебор, – заявила со вздохом Кимберли, чьи бедра не помещались на садовом стуле. Может, и перебор, да только не для нее.

– Просто не верится, что у них скоро свадьба! – защебетала мама, повернувшись к миссис Харрисон, и картинно всплеснула руками. Всякий раз, когда мама распускала розовые сопли перед моей свекровью, женщиной серьезной и чуждой всякого жеманства, я готова была провалиться сквозь землю. Миссис Харрисон была слишком хорошо воспитана, чтобы игнорировать чувства собеседника. Когда мама начинает разводить сантименты, миссис Харрисон старается отвечать ей в том же духе, и на это просто больно смотреть. В такие моменты мама бесит меня еще сильнее.

– Да… волнующее событие, – сделала попытку миссис Харрисон.

В три часа Кимберли ушла, и Люк, потянувшись, предложил пойти на пробежку.

Остальные, по предложению мистера Харрисона, отправились «прилечь». Я бы тоже с удовольствием подремала. Завязав с диетой, я покончила и со спортом. Я ела сколько влезет, пока снова не пришло время голодать, напивалась до упаду и тащилась в постель, где всю ночь страдала от бессонницы.

Харрисоны и мама разошлись по своим комнатам, чтобы «прилечь», пока я нехотя зашнуровывала беговые кроссовки.

– Километров пять – и хватит, – сказал Люк. – Просто, чтобы поставить галочку.

От подъездной дорожки мы свернули налево. Улица шла вверх, и, едва преодолев склон, я уже с трудом переводила дыхание. Перед нами простилалась ухабистая проселочная дорога. Солнце нещадно пекло голову, и я пожалела, что не захватила панаму.

– Ты довольна? – спросил Люк.

– Крабы неважные, – задыхаясь, ответила я.

Люк, не сбавляя ходу, пожал плечами.

– А мне понравились.

Мы бежали. Раньше, до того как я начала заниматься у станка по утрам и выходить по вечерам на пробежку, я не чувствовала усталости. Теперь мышцы не желали слушаться и ноги наливались непривычной тяжестью. Я понимала, что слишком усердствую с тренировками и довожу себя до изнеможения, однако мой вес убывал, а остальное не имело значения.

– Малышка, что случилось? – спросил Люк еще через полкилометра. Он с самого начала задал темп и не сбавлял его, даже когда из-за болей в левом подреберье я перешла на быстрый шаг. Тогда я нарочно остановилась. Интересно, насколько далеко он успеет отбежать, прежде чем догадается, что мне нехорошо.

– Судорога, – выдохнула я, потягиваясь.

Люк забегал вокруг меня.

– Не останавливайся, а то будет хуже.

– Я в курсе. Еще со школы, – огрызнулась я.

– Да я просто так сказал, – ухмыльнулся он и шлепнул меня по заду. – Соберись, ты можешь! Ты выжила, в конце концов.

Это его излюбленная присказка. «Ты выжила». Звучит так окончательно и бесповоротно, что мороз по коже. Раз выжила, нечего прибедняться, вставай и живи дальше. Белое платье, букет пионов – и марш к алтарю, забыв о прошлом. Нечего мусолить то, чего уже не изменить. «Ты выжила» – эти слова заставляют забыть о чем-то важном, чего я не могу и не хочу забывать.

– Беги один. – Я с обидой махнула рукой вдоль проселка. – Я пойду обратно.

– Зайка… – протянул Люк, сникнув.

– Люк, мне плохо! – Я закрыла лицо руками, сжатыми в кулаки. – Я смолола три кило омаров с сыром на голодный желудок!

– Знаешь что? – Люк застыл на месте, помотал головой, глядя на меня с отеческой укоризной, и горько усмехнулся. – Я не заслуживаю, чтобы со мной так обращались. – Он сделал шаг в сторону. – Увидимся дома.

И убежал, поднимая за собой тучи пыли. Чем дальше он удалялся, тем сильней меня подташнивало. Люк никогда еще не злился на меня всерьез, потому что я изо всех сил старалась не портить с ним отношений. Это прозвучит глупо, но тогда я впервые осознала, что до конца своих дней, пока смерть не разлучит нас, мне придется прятаться за ослепительно сияющим фасадом, и если Люк заметит на нем хотя бы малейшее пятнышко, мне несдобровать. Прозрение обрушилось на меня так внезапно, что в смятении я присела на пыльную обочину.


После ужина к нам заскочила кузина Люка, Холси, – выпить бурбона.

– Холси? – скептически переспросила я, впервые услышав о ней от Люка. В ответ он глянул на меня так, словно я не умею держать себя в руках.

Дом родителей Холси стоял у той проселочной дороги, по которой бежали мы с Люком, а на противоположной оконечности острова, в Сконсете, находились дома родителей миссис Харрисон. Отправляясь на воскресную велосипедную прогулку, гарантированно встретишь кого-нибудь из династии Харрисонов.

Холси принесла судок с шоколадными кексами, полученными от молоденьких официантов из гольф-клуба «Сэнкети-Хед», в котором числилась вся семья Харрисонов. Интересно: для людей вроде миссис Харрисон, которая выросла, купаясь в деньгах, богатство настолько естественно, что она даже не понимает, чем тут кичиться. Другим, например ее собственной племяннице, самодовольное выражение лица и часы, усыпанные бриллиантами, только придают уверенности. Холси всего тридцать девять лет, а подтянутая кожа на лице едва ли не трещит по швам, как и слишком узкие легинсы на широком заду. Холси не замужем, никогда не была – и не надо, утверждает она, хоть уже после первого бокала пива вешается на шею любому мужчине без явных физических недостатков. Неудивительно, что единственное кольцо на ее пухлой, как дрожжевое тесто, руке – это «Троица» от «Картье». Иначе и быть не могло, с такой-то варварской подтяжкой лица и чрезмерным увлечением солнечными ваннами вместо бега трусцой. Но дело не только в том, что она неповоротливая ленивая корова с облезшей кожей на груди. Холси, как говорят в приличном обществе, «со странностями», то бишь порядочная сволочь.

Холси меня обожает.

Мне «везет» на женщин вроде Холси. Видели бы вы, как перекосило ее и без того гротескное лицо в тот вечер, когда я осмелилась заявить, что, хотя не все из присутствующих поддерживают политический курс президента Обамы, нельзя отрицать, что он исключительно умный человек. Мистер Харрисон, Люк и Гаррет продолжали ожесточенно спорить, пропустив мое замечание мимо ушей, но Холси демонстративно на меня вытаращилась. «В этой семье Обаму в грош не ставят», – процедила она сквозь зубы. В тот момент Холси разглядела меня куда лучше, чем когда-либо сможет разглядеть Люк. Впрочем, я тут же пришла в себя и кивнула – вроде как в знак признательности. Остаток вечера я держала рот на замке, переводя восхищенный взгляд с одного красноречивого Харрисона на другого. Когда мы отправились в город, Холси уселась в такси рядом со мной, а в баре поинтересовалась, где я стригусь – она давно собирается сменить парикмахера. Я посоветовала ей обратиться к Рубену в салоне Салли Хершбергер, и надутые силиконом губы Холси с усилием раздвинули переколотые ботоксом щеки. Такие, как Холси, склонны травить таких, как я, однако для Холси это бы означало расписаться в собственных изъянах. Она не собиралась со мной враждовать, пока я считаюсь с ее мнением. Таким отношением она подчеркивала, что нам ни к чему завидовать или опасаться друг друга, ведь мы – я, двадцати-с-небольшим-летняя девушка с рельефными мышцами, и она – в равной степени привлекательны.

Брата Холси зовут Рэнд. Он на два года младше Люка и на пять лет младше Гаррета. Родители называют его просто «Мальчик». Например: «Мальчик чудом закончил колледж». На самом деле ничего сверхъестественного в этом нет, в конце концов, недаром новое студенческое общежитие Геттисбергского колледжа названо в честь семьи Харрисонов. Сейчас Рэнд вместе с друзьями-серфингистами покоряет волны на Таити. Когда-то он приглянулся Нелл, и она даже сходила с ним на свидание, но дальше дело не пошло: целовался Рэнд, как подвыпивший школьник. «У него такой толстомясый язык», – с отвращением сказала Нелл и, высунув свой узкий гибкий язычок, замотала им из стороны в сторону. Я тайно смакую этот эпизод всякий раз, когда Холси притворно сетует на то, что Рэнд обворожил очередную двадцатилетнюю модель-тире-актрису. Ее прямо распирало от гордости за своего братца, неотразимого сердцееда. Еще бы – ведь это повышало и ее рейтинг.

Когда Холси вошла, я сидела за столом на задней веранде. Она пальцами расчесала мне волосы, свисавшие на спинку стула, приговаривая: «А вот и прекрасная невеста!» Я подняла голову, и Холси чмокнула меня в щеку губами, налитыми ядом. Маме не дозволяется меня целовать, и она бы страшно обиделась, увидав, как я приветлива с Холси. К счастью, вскоре после того, как Люк вернулся с пробежки, которую я столь бесчувственно испортила, мы отвезли маму в аэропорт. Разумеется, ей хотелось бы остаться – они с Холси уже были знакомы, и после первой же встречи с ней мама купила себе такой же кулон в виде подковы, только с искусственными бриллиантами, – но мы с Люком заранее купили ей билет, а чтобы улететь в воскресенье, маме пришлось бы выложить еще триста долларов из собственного кармана. Деньги дают мне ощущение власти – ровно до тех пор, пока не вспоминаю, что без Люка все было бы по-другому.

На веранду вышел мистер Харрисон и поставил на стол бутылку «Бэзил Хейден». Рядом поджидали шоколадные кексы и бокалы для виски. Когда Холси впервые принесла свои кексы, никто не сказал мне, что они нафаршированы травой. Я съела целых три и легла спать с ужасным головокружением, от которого умудрилась задремать, как ни пыталась отделаться от липкой дремоты. Среди ночи я проснулась и заверещала что-то о пауках над моим лицом (никаких пауков, конечно, и в помине не было). От кошмара у меня свело икры судорогой, я взвыла от боли и схватилась за ногу. Люк стоял рядом и молча таращился на меня, словно в жизни не видывал ничего занятней. За завтраком мистер Харрисон недовольно буркнул: «Что ночью был за шум?» Это был один-единственный раз, когда он выразил свое неудовольствие мной. С тех пор я зареклась прикасаться к угощениям Холси.

Люк покосился на меня, когда я потянулась к тарелке с кексами.

– Только один, – чуть слышно сказала я.

– Как знаешь, – выдохнул Люк, раздув ноздри.

Люк ненавидит наркоту. В колледже он как-то пробовал травку, и ему не понравилось – отупляет, по его словам. Правда, он баловался экстази со своей бывшей – четыре вечера подряд, – но наркотический угар из Люка Харрисона быстро выветрился. Гаррет, который приехал после обеда, дожевывал второй кекс (в прошлом году на рождественском приеме у Харрисонов мы с ним нюхали кое-что, запершись в ванной, и поклялись никогда не рассказывать об этом Люку). Мистер Харрисон и Холси вяло отщипывали по кусочку. Миссис Харрисон к кексам не прикасалась. Мне кажется, она относится к легким наркотикам так же, как Люк: ничего не имеет против тех, кто принимает их без фанатизма, но сама не испытывает в них нужды.

– Вы наконец утвердили маршрут свадебного путешествия? – спросила Холси.

– Наконец, – простонал Люк, шутливо бросив на меня обличительный взгляд.

Черт, ведь я не нагружала его другими приготовлениями к свадьбе! Только об одном попросила – устроить свадебное путешествие. Разве это так много?

– Спасибо, что подсказала, к кому обратиться, – обернулась я к Холси.

– Так вы летите через Париж? – Холси доела кекс и громко рыгнула. Она вечно нарушает правила хорошего тона, считая, что так она выглядит дерзкой и независимой. Ну и что это ей дало?

– На обратном пути, – ответил Люк. – Мы летим в Абу-Даби, оттуда на семь дней на Мальдивы, потом обратно в Абу-Даби и уже затем – на три дня в Париж. Придется сделать крюк – Ани страшно хочется побывать в Париже.

– Ну разумеется, Люк! – Холси закатила глаза к потолку. – Это же медовый месяц.

– Просто Дубай очень похож на Лас-Вегас, – вставила я, постаравшись, чтобы это прозвучало не слишком вызывающе. – Хочется все-таки отдохнуть культурно.

– Сгонять в Париж после пляжного отдыха – самое оно, – заключила Холси, откинулась на спинку стула и подперла рукой голову. – Как хорошо, что вы передумали насчет Лондона. – Под конец фразы она снова закатила глаза. – Тем более что вы, чего доброго, и так туда переедете. Ни пуха ни пера, кстати, – фыркнула она напоследок.

Мы еще не решили, хотела сказать я, но Люк меня опередил.

– Холси, – озадаченно сказал он, – ты ведь жила в Лондоне после учебы.

– Как вспомню – вздрогну, – взвыла Холси. – Там черножопых как собак нерезаных! Того и гляди выкрадут и упекут в вонючий бордель в Карачи.

Гаррет глухо засмеялся.

– О господи, – обреченно вздохнула миссис Харрисон, встав из-за стола. – Пойду принесу еще выпить.

– И все-таки я права, тетя Бетси! – проорала Холси ей вслед. «Волшебные» кексы уже оказывали свое действие, и эта фраза запала мне в память, как семена в подготовленную почву.

– Твоя мама со мной согласна, просто не признается, – самонадеянным тоном провозгласила Холси, обернувшись к Люку. Тот рассмеялся. – Кстати говоря, – добавила она и, крутнувшись на стуле, обратила ко мне лицо. Темная крошка, прилипшая к ее верхней губе, напоминала волосатую родинку. – Ани, пообещай мне кое-что.

Я сделала вид, будто у меня во рту кекс, чтобы не отвечать ей, – жалкая попытка показать, что я нахожу оскорбительной ее манеру выражаться. Но Холси и бровью не повела.

– Ради всего святого, на свадьбе посади меня подальше от Йейтсов.

– Чем ты отличилась на этот раз? – встрял мистер Харрисон.

Йейтсы считались друзьями семьи, правда, с родителями Холси их связывали более близкие отношения, поскольку Йейтс-младший был одного возраста с Холси. И вот к нему-то Холси и приставала по пьяни, причем бесстыдно и неоднократно.

Холси прижала руку к груди и скорчила обиженную гримаску, предполагая, что выглядит при этом совершенной душкой.

– С чего ты взял, будто это я отличилась?

Мистер Харрисон выразительно на нее взглянул, и Холси заржала.

– Ну хорошо. Да, я отличилась. – Люк и Гаррет в один голос застонали, и Холси поспешила добавить: – С лучшими намерениями!

– А что случилось-то? – спросила я намного грубее, чем намеревалась.

Холси повернулась ко мне. В глубине ее глаз вспыхнула дерзкая искорка.

– Помнишь их сына, Джеймса? – спросила она, как мне показалось, несколько вызывающе.

Я кивнула. Мы с ним виделись однажды на каком-то приеме. Я спросила его, чем он занимается, а этот придурок назвал меня бестактной. На самом деле мне было до лампочки, что он ответит, лишь бы он из вежливости задал мне тот же вопрос.

Холси уткнулась подбородком в грудь и сбивчиво заговорила:

– Я давненько подозревала… – Она манерно согнула запястье, обведя глазами присутствующих – все ли понимают, к чему она клонит? – И тут мне сказали, что он открыто заявил о своей ориентации. Тогда я решила послать миссис Йейтс цветы в знак соболезнования. Правда, вскоре оказалось, что он вовсе не гей, – договорила Холси уголком рта.

Люк расхохотался, закрыл лицо руками и смотрел на Холси между пальцев.

– Ну, кто бы еще так облажался! – простонал он под взрывы общего хохота. Смеялись все, кроме меня. Сделавшись более восприимчивой ко всему жуткому и необъяснимому вокруг нас, я, словно завороженная, взирала на Седую госпожу – так называют густой туман, окутывающий Нантакет с наступлением сумерек. В тот момент Седая госпожа была повсюду.

Холси шлепнула Люка по плечу.

– Короче, теперь миссис Йейтс не разговаривает ни со мной, ни с мамой. Такие вот пироги. А ведь я просто хотела поддержать ее в несчастье!

Люк чуть со стула не грохнулся. Все хохотали как ненормальные. Мне показалось, будто я тоже посмеиваюсь, но я не чувствовала своего лица из-за тумана. А может, это был и не туман вовсе, а ядовитый газ, которого никто, кроме меня, не замечает. С трудом встав на ноги, я подхватила свой бокал, сделав вид, что собралась на кухню за добавкой бурбона. Именно так мне и следовало поступить – не раскрывая рта, выйти в кухню. Однако я произнесла:

– Не переживай, Холси. – Смех унялся, и все обернулись в мою сторону. – Мы усадим тебя вместе с остальными безнадежными холостяками.

Выходя, я не стала придерживать дверь, как обычно, и она захлопнулась за мной, как Венерина мухоловка.


Люк пришел через несколько часов. Я лежала в постели и читала роман Джона Гришема в мягкой обложке. В доме Харрисонов полным-полно книжек Гришема.

– Кхм. Привет, – сказал Люк, стоя у изножья постели, как позолоченный истукан.

– Привет. – Вот уже двадцать минут я перечитывала одну и ту же страницу. Туман рассеялся, и я со страхом ожидала, что вот-вот разразился скандал из-за всего, что я наговорила.

– Что это на тебя нашло? – спросил Люк.

Не отрывая глаз от книги, я пожала плечами.

– Она сказала «черножопые». А ее выходка, которой она так гордится? Дикость какая-то! Это тебя не раздражает?

Люк выхватил книгу из моих рук и присел на край кровати. Старое дерево скрипнуло.

– У Холси крыша давно поехала, так что нет, не раздражает. Я вообще не обращаю внимания на ее болтовню и тебе советую.

– Значит, я не такая толстокожая, как ты. – И я гневно свернула глазами. – Потому что она меня реально взбесила!

– Ани, сколько можно, – простонал Люк. – Подумаешь, ошибочка вышла. Представь себе, – он на секунду задумался, – что у твоего знакомого рак и ты отправила ему цветы, а потом выяснилось, что он здоров. Холси ведь не со зла.

У меня даже челюсть отвисла.

– Дело не в том, что она ошиблась. Дело в том, что для нее гомосексуальность – это «диагноз», – воспользовалась я только что прозвучавшей аналогией и жестом заключила слово «диагноз» в кавычки. – В связи с которым надо посылать цветы и выражать соболезнования!

– Знаешь, что? – Люк скрестил руки на груди. – Мне это осточертело.

Я приподнялась на локтях, и белая простыня, как мост, натянулась между грудью и согнутыми коленями.

– Что именно тебе осточертело?

– Эта твоя… твоя… – Люк замялся в поисках слова и наконец выдал: – Обидчивость.

– По-твоему, раз меня оскорбляют проявления оголтелого расизма и гомофобии, значит, я обидчивая?

Люк обхватил руками голову, зажав уши, словно в комнате стоял невообразимый гвалт, и зажмурился. Потом открыл глаза и выпалил:

– Я буду спать в домике для гостей.

Стащив с кровати подушку, он вышел вон из спальни.


Спать мне все равно не хотелось, и я углубилась в чтение. На рассвете, когда солнце лениво протянуло желтые лучи сквозь ставни, я перевернула последнюю страницу «Последнего присяжного» и принялась за «Вердикт», отчитав почти сто страниц прежде, чем за стенкой зашумел душ. Люк крикнул миссис Харрисон, чтобы она поджарила ему глазунью. Крикнул нарочно, дав мне понять, что попал в дом, не заходя в мою спальню, потому что с самого утра решил со мной не разговаривать. Ненавидя себя, я загнула уголок страницы, проведя пальцем по свежему сгибу, и направилась к двери ванной. С каждым шагом плеск воды усиливался, а я ненавидела себя все больше. Отдернув занавеску, я вошла в душевую кабинку. Люк обхватил мои бедра руками, даруя помилование, и прижал к себе, к жестким намокшим волосам на лобке.

– Извини, – сказала я. На моих губах собирались капельки воды. Заставить себя извиниться было нелегко, но бывало и хуже. Я уткнулась лицом ему в ложбинку меж ключицами, вдыхая тепло распаренной кожи, душной, словно нью-йоркский тротуар в середине лета.

Глава 8

После гулянки у Дина мама на две недели посадила меня под замок. «Умора», любит приговаривать она после каждой шуточки в сериале «Друзья». Про наказание, которое она для меня выдумала, я могла сказать то же самое – умора. Да уж, мало я «повеселилась» у Дина, так еще и попала под домашний арест.

И все-таки за обеденным столом в школе меня терпели, в первую очередь благодаря Хилари и Дину. Новость о том, что до конца месяца мне запретили выходить из дома, кроме как в школу, была приняла с облегчением. Значит, им не придется срочно что-то решать на мой счет. Пока я на «карантине», у них есть время поразмышлять, не заразна ли я?

По необъяснимой причине Хилари ко мне привязалась. Может, потому что я подпитывала и культивировала ее дурацкий подростковый индивидуализм, или из-за того сочинения, за которое она получила «отлично» после того, как я фактически переписала его заново. Какая разница. Что бы ей ни было нужно от меня, она это получит.

Когда Оливия узнала про вечеринку у Дина, она напустила на себя равнодушный вид, будто ей наплевать на то, что я ни словом не обмолвилась о приглашении и переспала с Лиамом, хотя она сама имела на него виды.

– Хорошо погуляли? – щебетнула она и быстро-быстро заморгала, словно фальшивая ухмылка на ее лице сделается от этого более искренней.

– Да, наверное… – Я развела руками, и Оливия рассмеялась, на этот раз от души. Хоть что-то.

В кино самых популярных девушек школы играют фигуристые красотки с фантастическими пропорциями куклы Барби, однако в Брэдли и других частных школах с похожим ученическим контингентом это правило не работало. Оливия принадлежала к тому типу миловидных девушек, о которых пожилые женщины неизменно замечают: «До чего очаровательная барышня!» Ее щеки заметно краснели, когда она выпивала, а нос был испещрен черными точками и к концу дня блестел от кожного жира. Лиам не стал бы за ней ухаживать по собственному желанию, значит, симпатию предстояло ковать вручную.

Много позже, благодаря Нелл, я научилась скрадывать свои прелести, чтобы не выглядеть типичной фифой, какие обычно рекламируют пиво. Подстраиваться под общепринятые стандарты красоты и признаки высокого социального статуса – тщательно уложенные белокурые волосы, идеально ровный загар, раззолоченный фирменный логотип по всей сумке – просто-напросто неприлично. На то, чтобы это понять, у меня ушли годы, ведь уже с одиннадцати лет мама «немножко подкрашивала» мне губы. Ученицы католической школы считали хорошим тоном следить за собой.

Вскоре кудряшки Оливии перестали вызывать у Лиама насмешку, а ее плоская грудь приобрела в его глазах привлекательную выпуклость. Я молча наблюдала за этой метаморфозой. Мне всегда было сложно говорить о своих желаниях, просить о чем-то. Не хочу никого собой обременять. Хотелось бы верить, что это – следствие той ночи и ее отголосков, однако, скорее всего, просто такой у меня характер. Попросить Лиама вместе пойти за противозачаточными таблетками было верхом мужества. С того момента, как он медленно, словно первоклассник, повторяющий про себя правила орфографии, вывел в анкете слово «друг», во мне не осталось сил на решительные поступки.

Оливии требовалось время, чтобы удостовериться, что мой уход в тень не был военной хитростью. Спустя почти три недели мы пересеклись в одном из школьных коридоров. Поравнявшись со мной, она помедлила и произнесла: «Ты вся исхудала». Это был не комплимент, скорее упрек, который означал: «Как тебе это удалось?»

– Тренировки, – чирикнула я, оживившись. По правде сказать, с той проклятой ночи у Дина меня тошнило от любой еды и я питалась одними дынями. Я выбивалась из сил на беговой дорожке, но результаты ухудшались с каждым днем. «Поднажми, Тифани!» – раздраженно подгонял меня мистер Ларсон.

В последнее воскресенье моего «срока» Хилари пригласила меня переночевать в гостях у Оливии, и мама, как и следовало ожидать, смягчилась. Я так хорошо себя вела, сказала она, что один вечер можно скостить. Умора. Мама благоговела перед родителями Хилари и Оливии, особенно перед мамой Оливии, Аннабеллой Каплан, урожденной Койн, которая разъезжала на старинной модели «Ягуара». Мама не препятствовала этой еще неокрепшей дружбе, в конце концов, в частной школе приобретаются в первую очередь связи, а не знания. В свою очередь, когда Лиам обхватывал хрупкие плечи Оливии, я просто смотрела в другую сторону, хотя у меня все сжималось внутри.

В субботу в пять часов вечера мама высадила меня возле дома Оливии. Скрытый за деревьями, густо увитыми плющом, с улицы он казался совсем непримечательным, но стоило войти в ворота и попытаться обогнуть дом со стороны, как выяснялось, что ему просто нет конца. Позади дома стоял открытый бассейн и домик для гостей, где жила домработница Луиза.

Я поднялась на заднее крыльцо и постучала. Через несколько секунд в дверном окошке мелькнула выкрашенная в малиновый цвет макушка Хилари. Родителей Оливии я ни разу не видела. У ее отца, судя по слухам и по синякам на запястьях Оливии, был крутой нрав, а мать постоянно оправлялась после очередной пластической операции. Жестокость и тщеславие родителей Оливии лишь укрепили тот образ несчастной девушки из богатой семьи, который я себе нарисовала и который еще много лет после знакомства с Оливией мечтала примерить на себя, несмотря на все что Оливия сделала со мной, несмотря на то что произошло с ней потом.

– Привет, подруга! – воскликнула Хилари, распахнув дверь. Они с Оливией всех так называли. У меня ушли годы, чтобы избавиться от этой дурной привычки.

Я задержала взгляд на плоском, как доска, животе Хилари, выглядывавшем из-под короткой футболки. Из-за атлетического телосложения и широких плеч Хилари парни говорили о ней в мужском роде за ее спиной, но меня восхищали ее рельефные мышцы. Она была не такой худощавой, как Оливия, но на всем ее теле не скопилось ни грамма жира, при том, что Хилари не занималась спортом и не ходила на уроки физкультуры. Она словно занималась пилатесом задолго до того, как он вошел в моду.

Перед приходом я очень нервничала. Оливия меня не приглашала – позвала меня Хилари. За последние две недели Оливия добилась значительных успехов в своих отношениях с Лиамом. Я сдала его без боя.

– Заходи, – сказала Хилари и припустила вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Она все стремилась делать по-своему, не так, как другие, таков был ее имидж.

В распоряжении Оливии было целое крыло дома. Отдельная ванная комната отделяла ее апартаменты от комнаты младшей сестры, которая училась в закрытом пансионе. Хилари как-то шепнула мне, что любимицей семьи была младшая. Поэтому Оливия почти ничего не ела.

Оливия сидела на полу, скрестив ноги по-турецки и опираясь на стойку кровати. Вокруг нее, как жертвы войны, валялись пакетики «желеек», ириски, опрокинутая бутылка диетической колы и початая бутылка водки.

– Привет, подружка! – Оливия яростно дернула зажатую меж зубов желейную рыбку, и конфета с треском порвалась пополам. – Выпьем? – Она потянулась к бутылке водки.

Мы запивали водку диетической колой и, морщась, закусывали конфетами. Солнце на цыпочках ушло за горизонт, и мы сидели в полумраке, вглядываясь друг в друга расширенными зрачками.

– А давайте позовем Дина, – предложила Оливия, когда бутылка водки изрядно опустела.

От голода и переизбытка сладкого меня мутило.

– Он не устоит, когда узнает, что ты здесь, – сказала Оливия, оскалив зубы с ярко-красными следами от конфет.

Если бы я могла увлечься Дином, если бы меня не тошнило от одного его присутствия и мерзких воспоминаний, связанных с ним, тогда, может быть, все было бы иначе.

– Да у него уже стоит! – И Хилари, обхватив колени руками, покатилась со смеху. Из-под ее юбки выглядывали ядовито-зеленые трусы.

– Идите вы! – Я приложилась к бутылке, с содроганием глотая обжигающую, как лава, водку.

Оливия распоряжалась в трубку:

– Дождитесь, пока стемнеет, а то вас Луиза застукает.

Девочки из католической школы немедленно бросились бы к зеркалу и принялись лихорадочно пудриться, подкрашивать ресницы и всячески наводить красоту. Но Оливия только небрежно поправила растрепанный пучок на макушке и сообщила:

– Они принесут портер.

– Кто – они? – спросила я, затаив дыхание и надеясь услышать заветное имя.

– Дин, Лиам и Майлз. – Она с трудом прожевала ириску и добавила, сокрушенно цокнув языком: – Ах да, и Дейв.

– Только его нам и не хватало, – согласилась с подругой Хилари.

Под предлогом, что мне нужно в туалет, я, пошатываясь, вышла в коридор, отыскала ванную и заперла за собой дверь на замок, поскольку я вознамерилась совершить нечто более постыдное, чем взгромоздиться на унитаз, а именно – сделать макияж. Я умылась прохладной водой, чтобы немного остыть. Краснея от стыда, я принялась шарить по ящичкам в поисках подводки для глаз, помады, ну хоть чего-нибудь. Мне попался флакончик высохшей туши для ресниц, и я долго елозила щеточкой, надеясь выскрести хоть немного.

На лестнице громко затопали. Я посмотрела в глаза своему отражению в зеркале.

– Все в порядке. Все будет хорошо. – Последний луч заходящего солнца осветил мое отражение в зеркале, стерев всякое подобие уверенности на лице.

Когда я вернулась, все сидели в кругу и пили из бутылок, обернутых в промокшие бумажные пакеты. Свободное место оставалось только между Дином и Лиамом, и я опустилась на пол как можно ближе к Лиаму. Дин сунул мне бутылку. Я не знала, что портер гораздо крепче обычного пива. Глянув на этикетку, я молча пожала плечами и без лишних вопросов приложилась к горлышку.

Около часа мы тупо трепались ни о чем. Я уже с трудом подбирала слова, когда Оливия объявила, что горизонт чист и можно выйти покурить.

Прокравшись по лестнице, мы, как на образцово-показательных пожарных учениях, быстро спустились в кухню для прислуги, оттуда вышли в небольшой палисадник, затенявший кухонное окно, и сгрудились под невысоким кленом, призывно протянувшим вниз свои мягкие ветви. По словам Оливии, ее родители почти не заглядывают сюда, так что можно расслабиться.

Дин извлек самокрутку, прогрел ее над огоньком зажигалки, поднес к губам и затянулся.

Самокрутку пустили по кругу. Ни Оливия, ни Хилари не могли задержать дым и надсадно закашлялись. Парни, закатывая глаза, шепотом понукали их не тянуть и передавать самокрутку дальше, пока не дотлела.

До того дня я пробовала травку только один раз – в восьмом классе на крыше у Леи. Тогда меня так внезапно накрыло с головой, что я окаменела от ужаса. Мне казалось, будто у меня вздулись и горячо запульсировали вены и отныне так будет всегда. Однако желание утереть нос Хилари и Оливии оказалось сильнее страха. Я выхватила самокрутку, мерцавшую в темноте, как светлячок первой летней ночью, задержала дым как можно дольше, чтобы поразить Лиама, и медленно выдохнула. Извивистая лента дыма заплясала в воздухе перед его лицом.

– Надо почаще встречаться с девочками из католических школ, – сказал Лиам, смерив меня влажным взглядом.

– Говорят, они пускают в ход зубы, – еле слышно пробормотала Оливия, словно опасаясь, как бы шутку не восприняли в штыки. Все так и грохнули со смеху, и Оливия отчаянно зашикала: ее страх перед отцом пересилил самолюбие.

Дин хлопнул меня по спине.

– Не переживай, Финни, это не про тебя.

То был один из тех горьких моментов, когда не можешь себя контролировать, когда боль слишком сильна, чтобы ее скрывать. Смешок, который я вымучила из себя, составлял резкий контраст с тем, что было написано у меня на лице.

Когда мы докурили самокрутку, Лиам ушел обратно в дом. Остальные продолжали о чем-то бубнить, и я подумала, не отправиться ли мне вслед за ним. Глубокая затяжка давала о себе знать. Вдруг оказалось, что Оливия тоже исчезла. Сердце бешено застучало в висках. Сквозь мозаику багряных листьев и стриженых ветвей живой изгороди я заглянула в окно кухни. Никого.

– Д-дубарь, – клацнула зубами я и вдруг с испугом ощутила, что вся дрожу. – Пойдемте в дом.

Мне хотелось двигаться, хотелось сосредоточиться на шагах, на том, как проворачивается холодная ручка двери, – на чем угодно, лишь бы унять дрожь, от которой я тряслась, как заводная игрушка в виде челюстей – кроваво-красные десны, ослепительно-белые зубы – на прыгающих ножках.

– Давай еще посидим.

Кто это сказал? Дин! Он прижал меня к себе. Мы были одни. Куда вдруг все делись?

– Стой. – Я опустила голову, вжавшись лбом ему в грудь, чтобы уклониться от приближающихся губ.

Дин приподнял мой подбородок, просунув под него палец.

– Я замерзла, честно, – отнекивалась я, хотя уже покорилась. Почувствовав прикосновение его липких губ, я сглотнула слюну. Потерпи, сказала себе я. Совсем немного потерпи. Не зли его.

Мой язык встретился с толстым языком Дина. Я вспомнила о своих руках, которыми все еще отталкивала Дина от себя, и послушно обвила его волосатую шею. Неловкие пальцы Дина возились с застежкой моих брюк. Давать задний ход было рано, Дин не повелся бы. Как можно более спокойно я прервала поцелуй.

– Идем внутрь, – с придыханием шепнула я, надеясь, что это прозвучит соблазнительно, но мы оба знали, что в доме нам некуда будет деться. Я слишком поздно поняла, что выдала себя с головой и совершила роковую ошибку, недооценив Дина. Он с таким жаром дернул меня за пуговицу на брюках, что я покачнулась и, не удержавшись на ногах, рухнула на землю, со всего маху приземлившись на запястье. От боли я взвизгнула на весь двор.

– Закрой рот! – прошипел Дин, упал на колени и отвесил мне оплеуху.

Как бы ни изменила меня школа Брэдли, как бы сильно я ни отличалась от других, я была не из тех, кого можно безнаказанно бить по лицу. От жгучей пощечины меня прорвало. Я заорала во всю мочь незнакомым, древним, гортанным криком. В условиях современной жизни наше тело редко когда перехватывает инициативу у разума и само решает, как ему выживать и какие звуки и запахи издавать. Той ночью, обливаясь потом и с визгом выцарапываясь из-под Дина, я впервые – но не в последний раз – узнала, как проявляет себя инстинкт выживания.

Дин ухитрился расстегнуть пуговицу и почти стащил с меня брюки, как вдруг на переднем фасаде дома зажглись окна и где-то взревел отец Оливии. Она пулей вылетела из задней двери и крикнула мне: «Вали отсюда и не возвращайся». Я метнулась к калитке и дрожащими руками завозилась с задвижкой.

– Отойди! – рявкнул Дин и отпихнул меня в сторону. Калитка распахнулась, и Дин выскочил на улицу, но, к моему удивлению, помедлил и придержал калитку передо мной. Я помчалась по подъездной дороге. Позади раздавался гулкий топот – это остальные парни гурьбой неслись к Дейвовому джипу, припаркованному у тротуара.

Свернув направо, в противоположную сторону, я понеслась не разбирая дороги, куда угодно, лишь бы подальше от джипа. Когда дом Оливии скрылся из виду, я повалилась на темный тротуар, вдыхая обжигающе холодный ночной воздух. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, как будто я в жизни не бегала стометровку, как будто по собственной воле не наматывала круги на беговой дорожке перед школой.


Я очутилась в самой утробе Мейн-Лайна. Вдали от дороги, за деревьями, гордо подбоченившись, стояли ярко освещенные особняки. Заслышав звук мотора, я нырнула в кусты и всмотрелась в темноту сквозь пожелтевшие листья. По дороге пронесся незнакомый автомобиль, совсем не похожий на джип Дейва, и я облегченно вздохнула. Наркотический туман напрочь выветрился из головы, зато опьянение, судя по тому, как у меня заплетались ноги, пройдет еще не скоро. Запястье раздулось и пульсировало, но я пока что не ощущала боли.

В голове вырисовался план: добраться до Монтгомери-авеню, затем по прямой выйти на Арбор-роад, свернуть направо, к дому Артура и привлечь его внимание, бросая камешки в окно, как в фильмах. Артур пустит меня к себе переночевать, не откажет.

Всякий раз я сворачивала на перекрестке в твердой уверенности, что иду в правильном направлении. В конце концов я так вымоталась, что даже не стала прятаться, когда на крутом подъеме сверкнули фары приземистого автомобиля современнейшей модели, разительно не похожей на джип Дейва.

Съехав с пригорка, машина притормозила, и я подбежала к окну, чтоб спросить, в какой стороне Монтгомери-авеню. Тетка в окне содрогнулась и уронила челюсть от страха. Взвизгнув колесами, «Мерседес» рванулся вперед и скрылся во тьме, умчав ее на званый ужин. Не сомневаюсь, что она со смаком будет пересказывать своим апатичным друзьям, как чуть не угодила в лапы угонщика авто, выпрыгнувшего на Гленн-роад, будто разбойник с большой дороги.

Прошла целая вечность и одна секунда, прежде чем я наконец оказалась на улице, вдоль которой шел длинный ряд фонарей, ведущий к автозаправке и мини-маркету в конце поворота. От нетерпения я припустила бегом, стараясь держать локти расслабленными, как учил нас мистер Ларсон. «Сжимать кулаки – значит тратить силы, – пояснял он. – А силы надо беречь».

Вбежав под неоновую вывеску, я прикрыла глаза от яркого света, ослепительного, как солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь облака, толкнула дверь плечом и вошла внутрь. Теперь, находясь в теплом закрытом помещении, я вдруг почувствовала, как сильно от меня разит выпивкой. Я подошла к прилавку, но не слишком близко, чтобы не обдать продавца запахом перегара.

– Скажите, Монгомери-авеню прямо и направо? – спросила я, ужаснувшись, как сильно заплетается язык.

Продавец оторвался от газетного кроссворда, в раздражении поднял на меня глаза, моргнул и изменился в лице, как будто его «перезагрузили».

– Мисс. – Он прижал руку к груди. – Вам плохо?

Я провела рукой по волосам – они были в грязи.

– Просто упала.

– Я позвоню в полицию, – заявил продавец и потянулся к телефону.

– Не звоните! – бросилась я к нему.

Он отшатнулся, крепко сжимая телефон в руке, и загорланил:

– Не подходи!

Кажется, он был здорово напуган.

– Пожалуйста, – умоляла я, глядя, как он набрал первую цифру. – Не надо полиции. Просто скажите, как дойти до Монтгомери-авеню.

Он застыл, вцепившись в трубку побелевшими пальцами, и наконец выдавил из себя:

– Вы очень, очень далеко.

За моей спиной открылась дверь, и я оцепенела. Не хватало только разборок с участием третьего.

– Скажите, в какую сторону идти? – шепнула я.

Продавец положил телефон на прилавок и потянулся за картой.

Внезапно меня позвали по имени.

Позади стоял мистер Ларсон. Положив руку мне на плечо, он вывел меня на улицу, убрал пакеты с пассажирского сиденья и велел садиться в машину. Я не могла сдержать облегчения от того, что меня наконец нашли, и разрыдалась. Слезы ручьем покатили по щекам, по недавней царапине, тонкой, будто след от шариковой ручки с багровыми чернилами. Я стала рассказывать, как все было, и не могла остановиться.

Мистер Ларсон выдал мне одеяло, бутылку воды и пакет со льдом. Он хотел отвезти меня в больницу, но со мной случилась истерика, и он согласился отвезти меня к себе домой. Сейчас меня немного удивляет, что мистер Ларсон действовал так уверенно – отвез в безопасное место, успокоил и дал протрезветь. Тогда мне казалось, что это само собой разумеется, ведь он – взрослый. Когда тебе четырнадцать, невозможно понять, что двадцать четыре года – это не так уж и много. Всего каких-то два года назад мистер Ларсон вместе с однокурсниками плескался в озере Биб в чем мать родила и единственный из всего студенческого братства добился расположения сногсшибательной красотки-первокурсницы по прозвищу «Мать честная» – потому что при взгляде на нее отнимало дар речи. Мы с мистером Ларсоном выглядели почти ровесниками: если бы я накрасилась и надела платье, то мы сошли бы за влюбленную парочку после удачного свидания.

Оказалось, что я дошла до Нарбета, отмахав не меньше одиннадцати километров от дома Оливии. Было далеко за полночь, когда мистер Ларсон возвращался домой из Маниенка, где жили его друзья, где он сам мог бы жить, если бы не приходилось каждый день по утрам мотаться в Брэдли. Он заехал в мини-маркет, чтобы чем-нибудь перекусить. С этими словами он потрепал себя по животу: «Что-то я часто стал перекусывать в последнее время». Он явно хотел меня хоть немного развеселить, и я улыбнулась, из вежливости.

Я не считала мистера Ларсона толстым, но в его гостиной, когда я, накинув на плечи одеяло, переходила от одной фотографии на стене к другой, я заметила, что раньше он был таким же стройным и подтянутым, как Лиам и Дин. На фотографиях у него были широкие мускулистые плечи – результат тяжелых тренировок в спортзале – и слабо выраженная талия, намекавшая, что без упражнений на пресс ее попросту разнесет. Когда мистер Ларсон стал меня тренировать, он перестал казаться мне идеалом мужской красоты. Его старые фотографии напомнили, каким я увидела его в первый учебный день, и я поплотней завернулась в одеяло – вырез моей футболки вдруг показался мне слишком откровенным.

– На, поешь, – сказал мистер Ларсон, протягивая тарелку с куском пиццы.

Я послушно принялась за еду. Как только мы зашли в квартиру, я заявила, что не голодна, но стоило мне куснуть разогретую пиццу, холодную и рыхловатую внутри, как на меня напал зверский голод. Я смолотила целых четыре куска и в изнеможении откинулась на спинку дивана.

– Так лучше? – спросил мистер Ларсон, и я мрачно кивнула.

– Тифани, – начал он, наклонившись вперед, сидя в кресле рядом с диваном. Он намеренно уселся в кресло, а не на диван, рядом со мной. – Давай обсудим, что делать дальше.

Я зарылась лицом в одеяло. От съеденной пиццы у меня появились силы, чтобы снова разрыдаться.

– Пожалуйста, не надо, – пискнула я.

Только моим родителям не рассказывайте. Молчите в школе. Будьте другом, не делайте хуже.

– Наверное, я не должен тебе этого говорить, – вздохнул мистер Ларсон, – но с Дином и раньше бывали похожие… проблемы.

– Какие проблемы? – всхлипнула я, подняв лицо и утерев слезы краешком одеяла.

– Он и раньше силой добивался других учениц.

– Пытался, – поправила я.

– Нет, – твердо сказал мистер Ларсон. – То, что произошло три недели назад у него дома, – это не просто попытка. И сегодня тоже.

Когда все было позади, забыто и похоронено, когда я поступила в университет, переехала в Нью-Йорк и получила все, чего, как мне казалось, я хотела, – даже тогда мистер Ларсон оставался единственным, кто прямо сказал мне, что во всем происшедшем не было моей вины. Даже в маминых глазах промелькнула искорка сомнения. Как я могу тебе поверить? Как можно упиться в хлам в мужской компании и потом удивляться тому, что случилось?

– Мои родители никогда меня не простят, – промычала я.

– Простят, – пообещал мистер Ларсон. – Вот увидишь.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза. От блужданий по дорогам Мейн-Лайна гудели ноги. Я могла бы заснуть, не сходя с места, но мистер Ларсон уступил мне свою кровать, а сам устроился на диване.

Он вышел из спальни, стараясь не хлопнуть дверью. Я укрылась вишневым одеялом, потертым от долгого использования. От него пахло взрослым человеком, как от папиных вещей. Интересно, сколько женщин лежало здесь до меня и как мистер Ларсон целовал их в шею, томно и неторопливо двигаясь над ними, – в моем представлении секс был именно таким…


Среди ночи я проснулась с пронзительными воплями. Должно быть, я кричала на весь дом, потому что в спальню ввалился запыхавшийся мистер Ларсон, включил свет и, склонившись надо мной, громко уверял, что мне приснился кошмар.

– Все в порядке, – успокаивал меня мистер Ларсон, когда я взглянула в его лицо. – Ты в безопасности.

Я укрылась до подбородка, так что из-под одеяла виднелась только моя голова, и промямлила:

– Извините.

– Не извиняйся, – ответил мистер Ларсон. – Ты страшно кричала во сне. Я решил тебя разбудить.

– Спасибо, – кивнула я головой.

На нем была футболка, облепившая внушительные покатые плечи. Он повернулся и направился к дверям.

– Не уходите! – крикнула я, вцепившись в одеяло. Я боялась оставаться одна. Сердце неровно заколотилось в груди – первый признак надвигающейся истерики. Долго так продолжаться не могло. Если оно остановится, кого мне звать на помощь? – Я не смогу заснуть. Пожалуйста, не уходите.

Мистер Ларсон обернулся и посмотрел на меня, сжавшуюся в его кровати, с какой-то непонятной тоской во взгляде.

– Я лягу на полу, – вздохнул он.

Я просительно кивнула, и мистер Ларсон пошел в гостиную за подушкой и одеялом. Он бросил их на пол рядом с кроватью и перед тем, как выключить свет, немного повозился, устраиваясь поудобнее.

– Спи, Тифани, – сонно пробормотал он. Но я даже не пыталась уснуть. Я пролежала так всю ночь, прислушиваясь к его ровному дыханию, уверявшему, что все будет хорошо. Впереди меня ожидали долгие годы бессонных ночей.

Утром мистер Ларсон разогрел мне рогалик. Намазки у него не нашлось, только залежалый кусочек масла с прилипшими к нему хлебными крошками.

За ночь припухлость лица ушла, но на щеке по-прежнему выделялась красная царапина. Больше всего меня беспокоило запястье. Мистер Ларсон собрался в аптеку за охлаждающей повязкой и зубной щеткой, после чего он намеревался отвезти меня домой, и мы вместе расскажем моим родителям, что случилось. Я нехотя согласилась.

Как только он ушел, я позвонила домой.

– Привет, солнышко, – сняла трубку мама.

– Привет, мам, – сказала я.

– Пока не забыла, – спохватилась она. – Тебе звонил Дин Бартон. Минут пять назад.

– Да? – Я вцепилась в кухонный стол, чтобы не упасть.

– Сказал, что-то срочное. Подожди, я записала. – Мама чем-то зашуршала. Меня так и подмывало прикрикнуть на нее, чтоб не возилась так долго. – Что, зайка?

– Я ничего не сказала, – огрызнулась я, но тут же сообразила, что ее реплика предназначалась папе.

– Да, в гараже. – Пауза. – Точно, там.

– Мама! – рявкнула я.

– Тифани, расслабься, – сказала мама. – Ты же знаешь папу.

– Мама, что Дин сказал?

– Вот, я нашла записку. Срочно позвони, это насчет задания по химии. Он и номер оставил, причем очень волновался. – В трубке тихо зазвенел ее смех. – Кажется, ты ему нравишься.

– Продиктуй мне телефон. – Я нашла ручку и обрывок бумаги и записала номер. – Я сейчас тебе перезвоню.

– Минутку. Тифани, когда тебя забрать?

– Я сейчас перезвоню!

Я повесила трубку и поспешно набрала номер Дина. Надо срочно узнать, в чем дело, пока мистер Ларсон не вернулся.

После третьего гудка в трубке раздалось неприязненное «слушаю».

– Финни! – воскликнул он, и его тон мгновенно изменился. – Куда ты вчера запропастилась? Мы тебя всюду искали.

Я соврала, что переночевала у подружки, которая живет по соседству с домом Оливии.

– Ладно, – сказал Дин. – Послушай, насчет вчерашнего… Извини. – Он глуповато хехекнул. – Я нажрался как свинья.

– Ты меня ударил, – проговорила я чуть слышно, так, что даже не разобрала, сказала ли я это вслух или подумала про себя.

– Прости, Финни, – повторил Дин глухим голосом. – Меня от себя тошнит. Ты можешь простить меня? Я не знаю, как жить дальше, если ты меня не простишь.

В его словах сквозило такое отчаяние, что мне тоже подумалось – как было бы хорошо, если бы ничего этого не было. И это вполне в наших силах.

– Ладно, – выдохнула я.

Дин шумно задышал в трубку.

– Спасибо, Финни. Спасибо.

Потом я перезвонила маме и сказала, что приеду поездом.

– Мама, кстати, – добавила я, – у нас есть что-нибудь от порезов? Собака Оливии оцарапала мне щеку, пока я спала.

У Оливии нет собаки.

Когда мистер Ларсон вернулся, я уже оделась и заготовила очередную ложь. Я настояла, что вернусь поездом и все объясню родителям сама, потому что лучше знаю, как с ними разговаривать.

– Точно? – переспросил мистер Ларсон. Было очевидно, что он не верит ни единому моему слову.

Я виновато закивала головой.

– Поезд из Брин-Мор прибывает без трех минут двенадцать. Если поспешить, то мы успеем. – И я отвернулась, чтобы не видеть, как он разочарован, и не выдать собственного огорчения. Порой мне кажется, что это решение и положило начало всей цепи событий. А может, и нет. Может, как любили повторять монашки, у Бога есть план для нашей жизни, и Он все знает наперед.

Глава 9

Я не скрывалась от Люка и напрямик заявила, что, когда мы вернемся в Нью-Йорк, мне бы хотелось списаться с мистером Ларсоном. Мысли о нем не давали мне покоя. Я снова и снова представляла себе, как, прижавшись к нему в полутемном баре, открою очередной мрачный секрет: «Все это совершенно невыносимо», – скажу я, и в его взгляде мелькнет беспокойство, смешанное с вожделением. Он поцелует меня, сначала сдержанно и отстраненно. «Жена. Бут. Элспет», – промелькнет у него в голове. Но потом он вспомнит, что это я.

На этом занавес моей одноактной фантазии опускается. Мистер Ларсон никогда не сделает ничего подобного. Да и мне на самом деле этого не хотелось. Я готовилась выйти замуж. Просто я струсила, как все невесты. Перед свадьбой со всеми бывает, убеждала меня мама, когда я, ища поддержки, вслух засомневалась, действительно ли я готова идти под венец. «Такие мужчины, как Люк, на дороге не валяются, – предостерегла она. – Не наломай дров, Тифани. Второго такого тебе никогда не найти».

Меня тянуло к мистеру Ларсону, потому что он всегда был готов прийти на помощь. Он видел, как низко я пала, но не отступился от меня и поддерживал изо всех сил. Он разглядел будущее, которое меня ожидает, раньше меня самой, и подтолкнул меня к нему навстречу. Он верил в меня. В школе мне казалось, что вера – это распятие, покаяние и всепрощающие объятия Христа после смерти. Теперь я знаю, что вера – это другое. Тот, кто верит в тебя, видит в тебе нечто такое, о чем ты даже не подозреваешь, и не отступается, пока и ты не увидишь этого. Мне очень не хватает такой веры.

– Зачем? – уперся Люк, когда я попросила электронный адрес мистера Ларсона. Его голос прозвучал не то чтобы подозрительно, но без особого восторга.

– Что значит «зачем»? – фыркнула я на него, как на бестолковую практикантку, недопонявшую полученное задание. Что тут непонятного? – Просто фантастика, что мы вот так столкнулись! И он тоже снимается в фильме! Интересно, когда у него съемка? И что он будет рассказывать… – Люк хранил непроницаемое выражение лица, и я слезливо добавила: – Мне так хочется обо всем с ним поговорить, Люк!

Люк обессиленно бросил руки на диван и заныл:

– Ани, пойми, он мой клиент. Не надо его впутывать… во все это.

– Ты не понимаешь, – со вздохом сказала я, с поникшим видом удалилась в спальню и неслышно прикрыла за собой дверь. На следующий день я напомнила Люку о разговоре, и он прислал мне сообщение с электронным адресом мистера Ларсона, не присовокупив ни слова.

Чувствуя себя королевой выпускного бала, я настрочила небольшое восторженное письмо. Поразительно, что мы вот так, случайно, повстречались! Как тесен мир, правда? Было бы здорово встретиться!

Я восемь раз обновила страницу, пока в почтовом ящике не появился ответ. Зардевшись от волнения, я открыла письмо.

«Как насчет чашечки горячего кофе?» – написал он.

Кофе! Я закатила глаза под лоб, на что ушли все калории от съеденных тайком виноградин. Кофе! Можно подумать, я в седьмом классе!

«Выпить горячительного не помешает», – ответила я.

«Ты еще школьницей была «с перчинкой», – написал он. Слово «школьница» меня неприятно царапнуло, но он согласился, это главное.

В назначенный день я явилась на работу в просторном кожаном платье-футболке и туфлях с открытым носком, полагая, что в середине лета девушка «с перчинкой» должна выглядеть именно так.

– Дивно выглядишь, – бросила Лоло, разминувшись со мной в коридоре. – Вколола ботокс?

– Ты льстишь мне, как никогда, – вернула я комплимент, и Лоло, как и ожидалось, захихикала. На этом обмен любезностями я полагала закрытым, однако Лоло помедлила и отозвала меня в сторонку. – Твоя «Порноместь» выше всяческих похвал. Превосходная статья.

Я всеми силами отстаивала этот материал – шесть страниц о девушках, которым совершенно безнаказанно «отомстили» их бывшие, пользуясь разрывом между современными технологиями и юридическими нормами, закрепленными в законах о гражданских правах и неприкосновенности личной жизни.

– Спасибо, Лоло, – просияла я.

– Для тебя нет ничего невозможного, – продолжала она. – Мне кажется, что статья произведет больший резонанс сама-знаешь-где.

Она вздернула брови еще выше, хотя выше было просто некуда.

– Это злободневный материал. Я бы не стала его задерживать, – осмелилась поднажать я.

– А мы и не станем. – Лоло раздвинула накрашенные губы в улыбке, обнажив ряд пожелтевших от кофе зубов.

– Потрясающая новость, – в тон ей отозвалась я.

– Ну, чао. – И Лоло помахала мне пальцами с темно-красными ногтями.

Похоже на доброе предзнаменование.


В насыщенном винными парами сумраке бара, как мираж, вырисовывалась монументальная спина мистера Ларсона. Я направилась к нему, петляя между банкирами с обручальными кольцами в карманах и их спутницами в узких юбках, отхваченных на распродаже. «Будь собой. Будь собой. Будь собой», – цокали мои каблуки.

Я легонько похлопала его по плечу. Он был без галстука или уже снял его, и расстегнутый воротничок обнажал шею. Это шокировало меня не меньше, чем в тот день, когда я впервые увидела его в джинсах, и напомнило, сколько всего я не знала о нем.

– Извините, – произнесла я, виновато улыбаясь краешком рта. – На работе засиделась, – прибавила я, устало сдув упавший на глаза локон. «Я так забегалась, но для вас я выкроила минутку», – всем своим видом говорила я.

Разумеется, это было не так. Когда я приступила к сборам, уединившись в офисном туалете, на часах было двадцать минут восьмого. Я опрыскала себя духами, почистила зубы и тщательно, пока на глазах не выступили слезы, прополоскала рот зубным эликсиром. Затем сделала основательный макияж, имитирующий отсутствие макияжа. Через двадцать одну минуту я вышла из дверей редакции, на одну минуту позже, чем планировала. В здании Флэтайрон-билдинг, где мы условились встретиться, я рассчитывала оказаться ровно в семь минут девятого. Хочешь показать кому-то, что на нем свет клином не сошелся, – опоздай ровно на семь минут, утверждает Нелл.

– Два круга вокруг стадиона, – сказал мистер Ларсон, не отрывая губ от бокала, и сделал глоток. Судя по тому, сколько виски оставалось на дне, он уже дошел до кондиции.

При одной мысли, как мистер Ларсон командует мной, покрикивая «быстрее, не сбавляй темп, не подкачай, Тифани», я покрылась гусиной кожей и нарочно засуетилась, взбираясь на высокий барный стул. Он не должен видеть, как по мне бегут мурашки. Еще рано.

– Знаете, я до сих пор делаю те беговые упражнения на подъеме, как вы нас учили, – сказала я, заложив прядь волос за ухо.

Мистер Ларсон тихонько прыснул. В уголках его глаз теснились морщинки, однако выражение лица оставалось совершенно мальчишеское, словно седины на висках и в помине не было.

– Интересно где? Этот город плоский, как тарелка.

– Да, мало что может сравниться с тем холмом в Милл-Крик, – согласилась я. – Я живу на Нижнем Манхэттене, в Трайбеке. Приходится довольствоваться Бруклинским мостом. – И я притворно вздохнула. Мы оба прекрасно знали, что обладатель со вкусом обставленной малометражной квартиры над Бруклинским мостом куда выше по статусу, нежели владелец целого особняка в Брин-Мор.

Бармен поймал мой взгляд.

– Мартини с водкой, – попросила я.

Коктейль для редактора глянцевого журнала. Мартини прельщает меня куда меньше, чем, скажем, печенье в шоколаде, но когда мне хочется раствориться в теплом тумане – причем немедленно, – это мое заветное снадобье. После него даже наступает обманчивое чувство усталости, когда мне кажется, что я смогу заснуть.

– Дай-ка на тебя поглядеть. – Мистер Ларсон откинулся, чтобы получше рассмотреть все, что я для него приготовила. Претенциозное кожаное платье, бриллиантовая сережка в ухе, выставленная напоказ. В одобрительном взгляде мистера Ларсона промелькнула искорка изумления, от которой меня тряхнуло, как от случайного прикосновения к раскаленному железу. – Именно такой я тебя и представлял.

Я сделала над собой усилие, чтоб не рассмеяться, и невозмутимо спросила:

– Какой? Охочей до выпивки?

– Нет. Такой. – Он показал на меня ладонями, вытянутыми параллельно друг другу. – Ты стала женщиной, увидев которую на улице невольно думаешь, интересно, кто она. Чем занимается.

Передо мной возник наполненный фужер. Я поднесла его к губам и сделала обжигающий глоток – чтобы не запороть следующую заготовленную фразу.

– Я занимаюсь тем, что раздаю советы, как делать минет.

– Да брось, Тиф, – сказал мистер Ларсон и отвел глаза.

Мое прежнее имя и прозвучавшее в его голосе разочарование оглушили меня, будто Дин снова влепил мне пощечину. Я отпила добрый глоток и липкими от коктейля губами проговорила, в попытке исправить оплошность:

– Не ожидали такого от бывшей ученицы?

Мистер Ларсон повертел бокал в руках.

– Мне не нравится, что ты выставляешь себя в дурном свете.

Опершись локтем на стойку бара, я развернулась к нему лицом, чтобы показать, что нахожу этот разговор забавным.

– Ничего подобного. Раз уж профессиональная этика журналиста не про мою честь, по крайней мере, надо относиться к этому с юмором. Так что все в порядке.

Мистер Ларсон посмотрел на меня таким знающим взглядом, что я с трудом не отвела глаз.

– Вроде бы да. Вот только так ли это на самом деле?

Мартини еще не возымел свое действие, и я не знала, как быть дальше. Я-то предполагала, что слово за слово – пару шуток о моей работе, немного самоиронии с сексуальным подтекстом, – и сквозь флер беззаботности мистер Ларсон разглядит, что я намного амбициозней и искушеннее, чем его жена. Не кажется ли мне, что Люк слегка недотягивает? О да, удрученно соглашусь я и, может быть, даже пущу слезу. Люк не понимает. Не многим дано понять. «И ты один из них», – красноречиво скажет мой взгляд в упор.

– Ну ладно, больше не буду, – рассмеялась я. – Это все из-за документалки. Нервишки шалят.

– Прекрасно тебя понимаю, – со смехом сказал мистер Ларсон, и мне стало немного легче.

– Правда, я немного не доверяю киношникам, но все равно с нетерпением жду начала съемок.

– Что значит «немного не доверяю»? – не понял мистер Ларсон.

– Не ясно, куда ветер подует. Я-то знаю, на что способен редактор. – Понизив голос, я заговорщицки подалась вперед, намереваясь открыть ему секрет для избранных. – Я и сама умею вывернуть текст как угодно, хоть наизнанку. Знаю, что и как нужно преподнести еще до того, как договорюсь об интервью с экспертом. Если его ответы мне не подходят, я просто по-другому формулирую вопросы. Или, – я наклонила голову набок, – просто меняю эксперта на более сговорчивого.

– Так вот, значит, как это работает. – Он сосредоточенно сощурился, будто хотел заглянуть сквозь вывеску, за которой я скрывалась. От его проницательного взгляда по толстому стеклянному колпаку, отгораживающему меня от остального мира, побежала тонкая паутинка трещин.

– Это я к тому, что не возлагаю больших надежд на киношников, – осклабилась я.

Мистер Ларсон склонился ко мне, сгорбив плечи. От него сильно пахло виски.

– Понимаю. Я думаю, ты зря переживаешь. Их интересует то, что осталось недосказанным, а именно – твоя роль во всей этой истории. Впрочем, не могу гарантировать, что это так. – Он отклонился назад, и душистый жар его дыхания больше не долетал до меня. Повеяло прохладой. – Что бы о тебе ни говорили, самое важное – то, что у тебя вот здесь. – И он приложил руку к сердцу.

Эти слова прозвучали так серьезно и напутственно, что при других обстоятельствах я бы с удовольствием над ними поерничала. Но, поскольку их произнес мистер Ларсон, я запомнила их на долгие годы и не раз повторяла себе в минуты сомнений.

– То, что у меня «вот здесь», не очень меня утешает, – пробормотала я, теребя картонную подставку из-под фужера.

Он глубоко вздохнул, будто узнал пренеприятную новость.

– Господи, Тиф. Мне очень жаль это слышать.

Мое лицо сморщилось в отвратительную плаксивую гримасу. Меня раздирало от ненависти к себе. Я опустила голову и закрылась руками.

Мистер Ларсон сгорбился и снизу заглянул мне в глаза.

– Послушай, – сказал он. – Я не думал, что тебя заденут мои слова.

Его горячая рука коснулась моей спины, чуть ниже, чем следует, от чего внизу живота разлилось сладкое и настойчивое тепло, которого мне будет не хватать.

Я криво улыбнулась. Стойкий оловянный солдатик.

– Со мной еще не все потеряно. Честно.

Рассмеявшись, мистер Ларсон провел рукой чуть выше и потрепал меня по спине, совсем по-отечески. Я прокляла себя, что снова оступилась, однако на будущее запомнила: ему нравится меня утешать.

– Ну, так что? – спросил мистер Ларсон, выпрямившись и убрав руку. – Приезжаешь на съемки в сентябре?

Организационный вопрос. Тут зацепиться не за что.

– Да. А вы?

Скривившись, он заерзал на стуле, слишком маленьком и неудобном для человека его телосложения, и ответил:

– Я тоже.

Бармен спросил, не желаем ли мы повторить заказ. Я с готовностью закивала, но мистер Ларсон отказался.

– Уитни не возражает? – несколько раздраженно выдохнула я. – Люк, например, против.

– Люк против того, чтобы ты снималась?

К моему удовольствию, это его задело.

– Просто он считает, что нечего ворошить прошлое. Да еще и перед самой свадьбой.

– Конечно, он беспокоится о тебе.

Я покачала головой, радуясь возможности разоблачить святого Люка.

– Ему надоело обсуждать мои глупые истерики. Он был бы счастлив, если бы я больше не вспоминала о Брэдли.

Мистер Ларсон провел пальцем по краю стакана, осторожно и мягко, и я будто вновь почувствовала, как он разглаживает полоску лейкопластыря на моей мокрой от слез щеке.

– Оставить прошлое позади не означает вычеркнуть его вовсе, – пробормотал он, уткнувшись в пустой бокал. – Или залечить старые раны.

Мистер Ларсон взглянул на меня с некоторым смущением, ища согласия в моих глазах. Люк ни разу не удостоил меня такой чести. Отнюдь. Люк взбирается на постамент и оттуда вещает, как мне следует себя вести. Сдался мне этот документальный бред! Да плевать надо с высокой колокольни на то, кто и что обо мне думает!.. Легко сказать, когда ты всеобщий любимчик.

– Это, конечно, только мое мнение, – сказал мистер Ларсон. – Извини.

Я вдруг поймала себя на том, что гляжу на него исподлобья.

– Нет, – ответила я, сморгнув, и тень Люка исчезла. – Вы правы. Спасибо. За то, что сказали это вслух. Со мной об этом никто не говорит.

– Уверен, Люк очень старается. – Мистер Ларсон хотел взять меня за руку. От изумления я вся оцепенела, и он держал мою неподатливую руку в воздухе, как викторианский кавалер, ведущий даму на танец. – Он очень тебя любит.

Пришло время действовать решительно.

– Мне так хочется, чтобы меня понимали!

Мистер Ларсон осторожно опустил мою руку на барную стойку. Интересно, заметил ли он, что от его слов у меня закипело в груди.

– Для начала позволь ему тебя понять, Тиф.

Подперев голову рукой, я произнесла фразу, неоднократно отрепетированную после нашей нечаянной встречи:

– Мистер Ларсон, вам совсем не хочется звать меня «Ани», да?

– То есть ты хочешь спросить, можно ли тебе звать меня Эндрю? – Его губы изогнулись в знакомой улыбке, с которой он всегда появлялся перед классом. Нет, завлечь его не выйдет, но я жаждала его всем своим существом, как глоток воды. – Можно.

Нагрудный карман его рубашки вдруг осветился изнутри. Эндрю извлек телефон. «Уит», – мелькнуло на экране. Неполное имя жены выдавало его отношение к ней.

– Извини, – сказал он мне. – Опаздываю на ужин с женой. Засиделся.

Разумеется, он опаздывает на чертов ужин со своей драной женой. На что ты рассчитывала? Что вы поклянетесь друг другу в вечной любви в этом задрипанном баре и отправитесь в мотель? Ты просто омерзительна.

– Всего два слова, – заторопилась я и, по крайней мере, отвлекла его от телефона. – Я давно хотела сказать… Извини. За то, что случилось в кабинете у директора. За то, что пошла на попятную.

– Не извиняйся, Тиф.

Нет, он ни в какую не хотел звать меня «Ани».

– И все-таки извини. Кстати, я тебе не признавалась, но… в то утро, когда ты ушел в аптеку, я говорила с Дином по телефону, – глухо сказала я, повесив голову.

Эндрю немного замешкался с ответом.

– А как он узнал, что ты у меня?

– Он не знал. – И я пересказала телефонный разговор с мамой. – Я искренне считала, что с понедельника все будет по-другому. – Я презрительно фыркнула. – Боже, ну и дура.

– Ты не дура. – Эндрю положил телефон на барную стойку и посмотрел на меня в упор. – Это всё Дин. Это его вина. Не твоя.

– Но из-за меня он вышел сухим из воды! – Я с отчаянием вздохнула. – Если бы я не держалась так за свою популярность… Господи, у меня просто зла на себя не хватает!

Когда в университете прошел слух, что какой-то студент изнасиловал первокурсницу, а она не сообщила об этом куда следует, я пришла в бешенство. Увидев ее в столовой, я едва сдержалась, чтоб не закричать ей в лицо: «Не спускай ему с рук!» Но в том, как она накладывала в тарелку цветную капусту – которую никто никогда не брал, – было что-то такое, от чего сокрушительно сжималось сердце. Может, она с детства обожала цветную капусту, которую мама готовила специально для нее, несмотря на протесты остальных детей. Мне захотелось обнять эту девушку, прижаться к ее свежевымытым белокурым волосам и шепнуть: «Как я тебя понимаю».

Потому что у меня тоже не хватило духу.

Наутро понедельника мистер Ларсон, как мы и договаривались, первым делом известил директора школы, что Дин Бартон снова «отличился», а с ним и Лиам Росс, новенький. В школьном коридоре на полпути к классной комнате меня встретила миссис Дерн и отправила к директору. Пройдя быстрым шагом мимо комнаты отдыха, мимо распахнутых дверей в столовую, где горстка учеников заканчивала завтрак, я взбежала по ступенькам на второй этаж, в административное крыло. В кабинете директора меня поджидал мистер Ларсон. Он стоял в углу, оставив для меня единственный незанятый стул, и ободрительно улыбался.

Я все отрицала, рассматривая белесые разводы от дождевой воды на сандалиях, и гадала, сумеет ли мама их вывести.

– Значит, тебе нечего нам рассказать? – Директор школы, мистер Ма, едва сдержал вздох облегчения: семейство Бартонов недавно выделило деньги на расширение школьной столовой.

– Нет, – с улыбкой ответила я.

Мистер Ма явно заметил плохо замазанную тональным кремом ссадину на моей щеке, но виду не подал.

– Что с тобой такое? – допытывался мистер Ларсон, когда мы вышли из директорского кабинета.

– Давайте закроем тему, – на ходу взмолилась я.

Мистер Ларсон боролся с собой, чтобы не схватить меня за руку. Я прибавила шагу, убегая от его разочарования, разлившегося в воздухе, как крепкий дешевый одеколон.

Теперь, после стольких лет, Эндрю осматривал меня, как родинку, недавно выскочившую на коже. Когда это она появилась? А вдруг она злокачественная?

– Не суди себя строго, Тиф. Ты пыталась справиться с ситуацией как могла. – В приглушенном свете ламп его широкое, миловидное лицо казалось безупречным. – Ты многого добилась, добилась честным, усердным трудом. В отличие от некоторых.

– Ага, в отличие от Дина, – ощетинилась я, хотя порой мне кажется, что у нас куда больше общего, чем мне бы хотелось.

Мы немного помолчали. Мягкий свет сглаживал острые углы и заполнял пустоту внутри. Краешком глаза я заметила, что бармен поглядывает в нашу сторону, и усилием воли попыталась его отогнать, но он уже спросил:

– Что-нибудь еще?

– Счет, пожалуйста, – попросил Эндрю и полез в карман за бумажником. Передо мной издевательски поблескивал второй бокал с мартини.

– Может, поужинаем вместе? – предложила я. – Как-нибудь до или после съемок?

– С удовольствием, – с улыбкой согласился Эндрю, извлек кредитку и протянул бармену.

Я улыбнулась ему в ответ.

– Спасибо, что понимаете.

– Извини, что не могу остаться. – Эндрю взглянул на часы и вскинул брови. – Мне уже давно пора бежать.

– Все нормально. Буду сидеть тут одна, пить, – театрально вздохнула я, – а остальные будут смотреть на меня и думать, кто я такая и чем занимаюсь.

Мистер Ларсон расхохотался.

– Пересластил, да?.. Тиф, я тобой горжусь.

Трещина на стеклянном колпаке расползлась и стала еще глубже.


Дверь спальни была закрыта, на полу лежала густая тень. Должно быть, Люк решил пораньше лечь спать. Я стащила с себя кожаное платье и немного постояла под работающим кондиционером.

Затем умылась и почистила зубы. Заперла дверь, выключила свет. Бросив одежду на диване, я прокралась в спальню в одном белье – на мне был самый красивый комплект. На всякий случай.

Люк шевельнулся, когда я открыла ящик комода.

– Привет, – прошептал он.

– Привет. – Я расстегнула застежку бюстгальтера, и он упал к моим ногам. Раньше Люк сразу после этого зазывал меня в постель, но такого уже давно не случалось. Натянув шорты и майку, я забралась под одеяло.

Комнату наполнял арктический, неестественно свежий воздух. В полумраке, разбавленном бликами одиноко светящихся окон башни Свободы, где допоздна засиживались воротилы банковского дела, я увидела, что Люк лежит с открытыми глазами. В нью-йоркских квартирах никогда не бывает по-настоящему темно – еще одна причина, по которой я люблю этот город. Здесь во все часы дня и ночи в комнату проникает свет с улицы, заверяя, что где-то еще не спят, что кто-то сможет прийти на помощь, если потребуется.

– Довольна? – спросил Люк невыразительным голосом, плоским, как беговая дорожка вдоль Вест-Сайд-Хайвей.

– Я рада, что мы встретились и поговорили, – ответила я, тщательно подбирая слова.

Люк с немым укором повернулся ко мне спиной.

– А я буду рад, когда все это наконец закончится и ты станешь такой, как раньше.

Я знаю, по какой Ани он соскучился. С какой Ани хочет ложиться в постель. Это Ани, вернувшаяся из «Чикен-бокса» – самого крутого бара на Нантакете, у входа в который вьется долгая очередь зябнущих девиц в легких коротких платьицах пастельных оттенков. Там работает одна барменша, Лесби. Вообще-то ее зовут Лиз, но, если ты размером с оголодавшего бегемота, одеваешься в камуфляж и носишь кольцо в носу, то привилегированные отморозки считают верхом остроумия окрестить тебя «Лесби».

Женушки друзей Люка начинают нервничать и дергаться в присутствии Лесби, но только не я. В нашей компании ходила набившая оскомину шутка: отправьте Ани делать заказ, и она вернется хотя бы с одним коктейлем за счет заведения, потому что Лесби к ней неровно дышит. Люк обожает Лесби, поскольку она подчеркивает пропасть между мной и остальными, симпатичными, но бесполыми девушками в накинутых на плечи теплых кофтах и с пузатыми жемчужинами в ушах. А Люку досталась такая, что не только не робеет в обществе брутальной лесбиянки, но и флиртует с ней напропалую.

– А вот и моя Ани Леннокс, – расплывается в улыбке Лесби, едва завидев меня. – Сколько обычных? Сколько без сахара?

Я показываю нужное количество на пальцах, и Лесби со смешком рапортует:

– Будет сделано.

Пока она наполняет бокалы, Люк, уткнувшись в мои влажные от тумана волосы, горячо шепчет в ухо:

– Почему она опять зовет тебя «Ани Леннокс»?

– Потому что Анни Леннокс – лесбиянка. Жирный намек на постель, – неизменно отвечаю я, склонив голову набок и подставив шею для поцелуя.

Когда наш заказ готов, Люк готов тоже, и мне приходится идти впереди него, прикрывая собой его красные шорты. Мы распределяем напитки между сидящими за столом Бутами, Гриерами и Кинси.

– Без сахара те, что с долькой лимона, – предупреждаю я девушек и плотоядно улыбаюсь: Лесби обожает готовить «диетические» углеводные бомбы для отощавших сучек в белых джинсах.

Мы опрокидываем достаточно, чтобы как следует согреться после леденяще-холодной улицы. Даже посреди знойного лета температура на Нантакете может падать до пяти-десяти градусов после захода солнца. Из бара мы возвращаемся в особняк Харрисонов, где без труда разместилась бы вся выпускная группа Люка. Одни раскуривают косяк, другие догоняются пивом или разогревают себе еду, сочетая несочетаемое. Только не мы с Люком. Нет, Люк с ходу заваливает меня в постель, задрав на мне платье еще до того, как примять простыни. Мы давным-давно договорились, что я всегда, даже в самый лютый холод, буду ходить в «Чикен-бокс» в платье: меньше возни по возвращении домой.

Пока Люк старательно пыхтит надо мной, я вглядываюсь в его лицо, на котором проступают вены, а к веснушчатым щекам приливает кровь, обесцвечивая веснушки. В эту ночь Люк старается только для себя – это его личный тайный обряд, – но я все равно получаю оргазм. Я вспоминаю, как почти два года назад Лесби зашла за мной в туалет и, оттеснив меня к стене, неожиданно робко и нежно поцеловала. Как она просунула свое мощное колено между моими ногами, когда я поцеловала ее в ответ, и я прижалась к нему, унимая ноющую внутри боль.

Я долго колебалась, рассказывать или не рассказывать об этом Люку. Не потому, что так будет «правильно» (что за ханжеская мутотень). Просто я не знала, заведется он или скривится от отвращения? Найти золотую середину между нормой и допустимым извращением в его случае крайне затруднительно.

В конце концов я решила молчать. Возможно, я бы все ему рассказала, будь Лесби чуть более модельной внешности.

Люк, зажмурившись, испускает последний протяжный стон. Мне бы хотелось, чтобы он не спешил, остался внутри ненадолго, однако он быстро «сдувается», опрокидывается на спину и, задыхаясь, лопочет, как сильно он меня любит.

Возможно, я навсегда залипну одной ногой в обывательском болоте, но это не умаляет того факта, что я тоже из тех женушек, которых выставляют напоказ. Просто я чуть-чуть отличаюсь от остальных.

Глава 10

Выйдя из кабинета директора, я решила действовать уравновешенно и целеустремленно. Пускай я самым неблагодарным образом подвела мистера Ларсона, но раздумывать над этим не было времени. Надо поскорее найти Оливию. Извиниться за то, что из-за моих криков ей влетело. Во что бы то ни стало вернуть ее расположение. Мне казалось, это вполне осуществимо: Оливия, считала я, пойдет на поводу у Дина, а огорчать меня было не в его интересах.

На переменках я всюду искала Оливию. Даже заглянула под дверцу «ее» кабинки в туалете. Напрасно – Оливия как сквозь землю провалилась. Чтобы поймать ее во время обеденного перерыва, придется прийти в столовую пораньше, пока остальные не набежали. Впрочем, Оливия первой появлялась за столом – по той простой причине, что никогда не стояла в очереди в буфет.

Она сидела на своем обычном месте и жевала желейные конфеты, предварительно растерзав их на кусочки. В уголке губ виднелся сизый кровоподтек. Мне стало плохо. Но не от того, как жестоко поступил с ней отец. Нет. Мне было четырнадцать, и я не умела сочувствовать. Этот кровоподтек предвещал мои похороны.

– Лив? – пробормотала я в надежде, что она смягчится, услышав свое прозвище.

– Мм? – произнесла она, тихо и совершенно безадресно.

– Извини за то, что было в субботу, – произнесла я, присаживаясь рядом. Вспомнив о том, что сказал Дин, я добавила: – Нельзя мне курить после того, как напьюсь. У меня сносит крышу.

Оливия подняла глаза и улыбнулась такой отрешенной, потусторонней улыбкой, что она по сей день снится мне в кошмарах.

– Все нормально, – глухо сказала она и коснулась неумело замазанной «тоналкой» ссадины на моей щеке. – Мы квиты.

– Так вот где ты ошиваешься, Финни! – Рядом со мной возник Дин. Он тяжело уронил на стол поднос, забитый сэндвичами, чипсами и банками колы. – Что за дела? Я думал, мы поладили?

– Ты сейчас о чем? – не поняла я.

– Меня вызывали на ковер, – загрохотал он и, обращаясь к группе сочувствующих, собравшихся вокруг стола, сообщил, что ему сделали втык по поводу одного «инцидента», из-за которого он, вероятно, будет отстранен от финальной игры на этой неделе. Его прихлебатели возмущенно загомонили.

– Что за бред, – закипятился Пейтон, а Лиам в негодовании закачал головой, хотя вообще не играл в футбол.

– То есть меня допустят, – буркнул Дин, – если до тех пор ничего не произойдет.

(Надо было сказать ему: «Какие проблемы? Просто постарайся никого не изнасиловать в ближайшие два дня».)

Дин бросил на меня испепеляющий взгляд.

– Я думал, мы друг друга поняли.

– Я тут ни при чем, – пискнула я.

– Разве ты не была сегодня у директора? – не унимался Дин.

– Я не собиралась к нему идти. Меня вызвали, – оправдывалась я. – Он и мистер Ларсон. Что мне оставалось делать?

– А с чего они решили тебя вызвать, если ты ничего не говорила? – подозрительно сощурился Дин.

– Не знаю, – беспомощно промямлила я. – Может, они что-то заподозрили?

– Что заподозрили? – Дин зашелся недобрым смехом. – Тоже мне, телепаты, копперфильды недоделанные! – Он скрестил руки на груди под дружный гогот сочувствующих. Я бы тоже рассмеялась, не будь это камень в мой огород. Было что-то разоружающее в том, что Дин знал, кто такой Дэвид Копперфильд и так бесцеремонно о нем отзывался. – Вали отсюда, Тифани. Иди подлижи мистеру Ларсону.

Я обвела глазами сидящих за столом. На лицах Оливии, Лиама и Пейтона поигрывали подлые ухмылочки. Хилари и вовсе от меня отвернулась.

Я вышла из нового крыла столовой, приметив у выхода памятную табличку: «Семейство Бартон, 1998 год».


Я рассчитывала, что после всего происшедшего мистер Ларсон не станет гонять меня на тренировке, однако он был суровей обычного. Я единственная не пробежала «километровку» за положенное время, и из-за меня вся команда наматывала круги вокруг стадиона. Мне хотелось его придушить. На растяжку я не осталась, хоть мистер Ларсон и предупреждал нас, что без нее мышцы станут деревянными и перекачанными. Он окликнул меня, но я сказала, что меня ждет мама, и ушла.

Домой я, как правило, возвращалась на поезде, но в тот день мама действительно заехала за мной, чтобы отправиться на распродажу в торговый центр.

Я никогда не принимала душ в школьной раздевалке. Там никто не мылся – из брезгливости. В тот день мне пришлось сделать исключение, чтобы не примерять новенькие пальто прямо на пропотевшую форму. Быстренько ополоснувшись водой, застоявшейся в трубах с незапамятных времен, я обернулась полотенцем и, ковыляя по немытому полу на наружных краях стоп, пошла к своему шкафчику. Зайдя за угол, я увидела Хилари и Оливию. На физкультуру они не ходили, и я впервые видела их в раздевалке.

– Что вы тут делаете? – спросила я.

– Привет! – Грудной голос Хилари показался мне бодрей, чем обычно. Ее крашенные в рыжий волосы были закручены в пучок на макушке, из которого, как зубец королевской короны, торчала сухая, негнущаяся прядь. – А мы как раз тебя ищем.

– Меня? – приподнято переспросила я.

– Тебя-тебя, – вступила Оливия. В холодном, как будто больничном, свете ее нос казался засиженным мухами. – Ты сегодня… кхм… занята?

«Для вас – конечно, нет», – пронеслось у меня в голове.

– Мы с мамой собирались в магазин. Но я могу перенести.

– Не стоит. – Оливия нервно взглянула на Хилари. – Не переживай, значит, в другой раз.

Она отвернулась и направилась к выходу. Я запаниковала.

– Серьезно, я могу все отменить, – крикнула я вдогонку. – Просто договорюсь с мамой на другой день.

– Не переживай, Тиф, – бросила Хилари, показав мне свой самурайский профиль. В ее инопланетных глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. – В другой раз.

Они поспешили прочь. Черт. Черт! Не надо было так напирать. Я их спугнула. Спешно одевшись, я с ожесточением принялась расчесывать мокрые волосы.

В ожидании мамы я уселась на обочину. Внезапно к моим ногам упал рюкзак Артура, а следом за ним тяжело присел рядом и сам Артур.

– Здоров, – сказал он.

– Привет, – смущенно ответила я. Мы уже давно не разговаривали.

– Ты как? Держишься?

Я искренне кивнула. Внезапная встреча с Оливией и Хилари вдохнула в меня надежду.

– Точно? – Артур прищурился на солнце через основательно и будто бы нарочно захватанные стекла очков. – Потому что ходят слухи.

– Какие слухи? – спросила я, повернув к нему голову.

– Ну, какие, – пожал он плечами. – Вся школа жужжит о пьянке у Дина. О том, как тебя валял Пейтон. И Лиам. И Дин.

– Спасибо, что никого не забыл, – буркнула я.

– И про утреннюю таблетку тоже всем известно, – прибавил он.

– Господи Иисусе, – вздохнула я.

– А еще все считают, что ты подложила свинью Оливии, потому что приревновала к ней Лиама.

– Серьезно? – Я повесила голову между коленями. Мокрые волосы змеями обвили мои руки.

– А это правда? – спросил Артур.

– А никому не интересно, откуда взялось вот это? – И я ткнула пальцем в расцарапанную щеку – после душа я даже не стала замазывать ссадину тональным кремом.

– Упала? – дернул плечом Артур.

– Ага, – фыркнула я. – А Дин меня подхватил.

На площадку вплыл мамин красный «бумер». Он торчал, как перст, в окружении солидных черных и серебристых джипов и седанов. Мать Тифани Фанелли водит красный «БМВ», как заправская шлюха, как же иначе, ведь блядство у нее в крови.

– Мне пора, – бросила я.


Следующее утро выдалось ясным и морозным. Осень развернулась во всю силу, и я с радостью надела новый черный бушлат, который мы купили накануне. Правда, на него не было скидки, но маме так понравилось, как элегантно он на мне сидит, что она не стала раздумывать. У нее не хватило наличных, и часть покупки она оплатила кредитной картой, велев ни слова не говорить папочке. Я передергивалась каждый раз, когда она называла его «папочкой».

По дороге в школу меня переполняли радужные надежды на то, что Хилари и Оливия все-таки не списали меня в утиль. Я выглядела «элегантно», и в воздухе витало что-то многообещающее.

Очутившись в стенах школы, я ощутила какую-то незримую пульсацию. В коридорах царило небывалое оживление. Возле дверей в комнату отдыха, предназначенную только для «начинашек» и старшеклассников, собралась толпа, состоявшая в основном из учеников средних классов, вход которым был заказан. Все они вытягивали шеи, силясь что-то разглядеть.

Толпа расступилась передо мной, как при замедленной съемке.

– О боже, – ахнула Элисон Кэлхоун, моя одногодка, которая в первый день встретила меня ледяным презрением, но, заметив меня в компании Хилари и Оливии, стала целовать мне зад. Она злорадно прыснула в кулак.

У дверей в комнату отдыха мне стало ясно, из-за чего весь сыр-бор: на настенной доске объявлений болтались мои шорты, те самые, в которых я бегала вчера на тренировке, а над ними висел листок с надписью и кучей ошибок: «Нюхни шлюшку (асторожно: ваняет!)» Яркие округлые буквы, написанные от руки – такими обычно пишут приглашения на благотворительную ярмарку. Явно девчоночий почерк. Припомнив, как странно вели себя в раздевалке Хилари и Оливия, я содрогнулась от догадки.

Я выбралась из толпы все по тому же оставленному для меня проходу, вошла в туалет и заперлась в кабинке. Вчера у меня начались месячные, и я страшно обрадовалась: значит, таблетка сработала. После тренировки я заметила на шортах бурые пятна. Пропотевшие, выпачканные менструальной кровью шорты, должно быть, выглядели и пахли просто отвратительно. Я так поразилась неожиданному появлению ХО-телок в раздевалке, что не проверила, сунула ли шорты в рюкзак.

Дверь в туалет распахнулась, и до меня долетел обрывок фразы:

– …так ей и надо.

– Послушай, тебе не кажется, что это слегка перебор? – возразил другой голос.

Я бесшумно взобралась с ногами на унитаз.

– Дин перегибает палку, – продолжал тот же голос. – Сегодня это смешно, а завтра она будет валяться в реанимации, как Бен.

– Бен не виноват, что он голубой, – возразил первый голос. – А она сама виновата, что ее держат за шлюху.

Второй голос хихикнул. Я едва сдержалась, чтобы не всхлипнуть. Зашумела вода, зашуршали бумажные полотенца. Дверь распахнулась и закрылась. Наступила тишина.

Я никогда не прогуливала школу. Монахини так крепко вдолбили в меня христианское смирение, что даже сегодня я не могу сказаться больной на работе. Но тот день выбил меня из колеи, вкатав в асфальт всегдашний страх ослушаться. У меня сперло дыхание от обрушившегося унижения. Без конца теребя пальцами прядь волос («стереотипное поведение с целью самоуспокоения», – сказал бы специалист по языку тела), я дождалась звонка на урок, обождала еще минут пять, чтобы не наткнуться в коридоре на опоздавших, и быстро вышла из туалета, направившись к черному входу. Я собиралась доехать на поезде до Тридцатой улицы и целый день бродить по городу. На середине парковки меня окликнули. Это был Артур.


– Где-то тут были остатки лазаньи, – сказал Артур, оглядывая недра урчащего холодильника.

Я взглянула на кухонные часы: четверть одиннадцатого.

– Я не буду.

Артур подхватил обеими руками кастрюльку, сверху которой жирно блестела запеченная сырная корочка, и толкнул бедром дверцу холодильника. Затем щедрой рукой отрезал кусень лазаньи и сунул тарелку в микроволновку.

– Ох. Совсем забыл. – Он слизнул с пальца томатный соус, рухнул на колени и принялся шарить в своем рюкзаке. – Держи.

В меня полетели мои спортивные шорты.

Они были легче бумаги, но, поймав их, я тяжело охнула, словно меня пнули в живот.

– Откуда они у тебя? – выдохнула я, расправляя их на коленях, как натянутую салфетку.

– Можно подумать, к ним, как к «Джоконде», не подступиться, – ответил Артур.

– В смысле?

Артур застегнул молнию на рюкзаке и выразительно на меня покосился.

– Ты что, в Лувре не была?

– А где это?

– Мама дорогая, – закатил глаза Артур.

Запищала микроволновка, и Артур завозился с тарелкой. Пока он стоял ко мне спиной, я незаметно нюхнула свои шорты. Должна же я знать, что унюхали все остальные.

Пахли они прескверно. Резкий первобытный запах словно разъедал легкие. Я скомкала их и затолкала в рюкзак. Подперев голову рукой, я снова заплакала, и с кончика носа закапали слезы.

Артур сел напротив, молча уминая дымящуюся лазанью с мясом.

– Когда я доем, я тебе кое-что покажу. Это тебя утешит, – пробубнил он с набитым ртом.

В считаные минуты от кусища лазаньи не осталось и следа. Артур бросил грязную тарелку в мойку и, поманив меня рукой, направился к двери в углу, за которой, наверное, была кладовая или стенной шкаф. В старом доме, где жил Артур, было полным-полно дверей, ведущих бог знает куда – на лестницу, в стенные шкафы, в каморки, загроможденные кушетками в цветочек с наваленными на них кипами книг и папок. У семьи Артура по материнской линии когда-то водились деньги, но они были так накрепко заморожены в каких-то фондах и ценных бумагах, что потратить их было невозможно. Мистер Финнерман, отец Артура, бросил семью восемь лет назад, что стало для женщины настоящим ударом. Но, по существу, это означало, что одним ртом теперь меньше. Когда она поняла, что мистер Финнерман всю жизнь будет валяться в постели до полудня, то вскоре после рождения Артура устроилась в Брэдли, чтобы сын мог учиться в престижной школе. В Мейн-Лайне не все живут на широкую ногу, но в семье Артура были совершенно другие приоритеты, нежели у моих родственников. Путешествия, образование, культура – вот на что тратили сбережения Артур и его мама, а вовсе не на шикарные тачки, блестящие логотипы или украшения.

Выходцы из старой «денежной аристократии» имели в Мейн-Лайне куда более высокий статус, чем нувориши. Отчасти поэтому Артур презирал Дина. Артур обладал другим капиталом, куда более ценным, чем последняя модель «Мерседеса»: знаниями. Он знал массу всякой всячины: например, что за столом солонку принято передавать вместе с перечницей, и что нельзя пережаривать бифштекс. Он знал, что на Таймс-сквер лучше не соваться и что в Париже двадцать административных округов. Он готовился поступать в Колумбийский университет – причем на льготных основаниях, благодаря связям и высоким оценкам.

Держась за ручку двери, Артур обернулся ко мне.

– Ты идешь или нет?

Грязные ступеньки уводили в темноту. Я ненавижу темноту и по сей день оставляю свет в коридоре, когда ложусь спать.

Артур нашарил на стене выключатель; под потолком тускло засветилась одинокая лампочка. Он сделал шаг, и на полу заклубились облачка пыли. Натянутая кожа на его босых опухших ногах лоснилась, как у младенца.

– Как непохоже на наш подвал, – сказала я, ступая почти след в след по бетонному полу. Обшивка стен отвалилась, обнажив косматые грязно-желтые внутренности. Вдоль одной из стен была свалена старая мебель, валялись коробки с истертыми дисками, запыленные книжки и старые номера «Нью-Йоркера», почерневшие от плесени.

– Дай угадаю, – ухмыльнулся Артур, взглянув на меня через плечо. В желтушном свете лампы его прыщи приобрели лиловый оттенок. – Ковролин?

– Ну и что?

Артур направился к развалам у дальней стены, не удостоив меня ответом.

– Чем тебе ковролин не угодил? – на весь подвал спросила я.

– Дурной вкус, – заявил он, переворачивая коробки.

До конца своих дней я буду жить только в домах с деревянными полами.

Артур присел на корточки, и на секунду его лицо скрыла копна сальных волос.

– Вот это да, – послышался глухой смех. – Смотри, что я нашел.

Выпрямившись, он высоко, как жрец перед жертвоприношением, поднял оленью голову.

– Скажи мне, что она не настоящая, – поморщилась я.

Артур развернул голову мордой к себе и в раздумье уставился в невинные глаза оленя.

– Еще какая настоящая, – заключил он. – У меня отец охотник.

– Я против охоты, – сухо заметила я.

– Но не против ветчины. – Оленья голова рухнула в картонную коробку. Ветвистые рога вздернулись к потолку, как бобовый стебель, ведущий в никуда. – Просто за тебя грязную работу делают другие.

Я скрестила руки на груди. Разумеется, я имела в виду, что осуждаю охоту для развлечения, но спорить с Артуром и затягивать вылазку в подвал мне не хотелось. Мы не пробыли здесь и пяти минут, а я уже покрылась гусиной кожей от холода.

– Так что ты хотел показать? – настойчиво спросила я.

Артур согнулся над другой коробкой и принялся копошиться в ее содержимом, вытаскивая одну вещь за другой и тут же их отбрасывая.

– Ага! – воскликнул он, вытаскивая книгу энциклопедического формата, и жестом позвал меня к себе. Со вздохом я потащилась по протоптанной в пыли дорожке.

В руках Артур держал старый школьный альбом.

Артур раскрыл его на заднем форзаце и слегка наклонил ко мне, чтобы лучше была видна подпись:

«Арт-мэн,

ты мой лучший дружбан, но я тебе этой гомосятины никогда не говорил и вообще – иди лесом!

Барт-мэн»


Я трижды перечитала, пока до меня не дошло. Барт-мэн – это Дин. Дин Бартон.

– Какой это год?

– Девяносто девятый, – сказал Артур, послюнил палец и стал листать страницы. – Шестой класс.

– Ты дружил с Дином?

– Мы были не разлей вода, – мрачно хихикнул Артур. – Глянь-ка.

Он раскрыл альбом на странице с беспорядочно приклеенными любительскими снимками: вот стайка школьников за обедом, вот они кривляются, вот позируют рядом с огромным зеленым драконом, талисманом школы Брэдли. В нижнем левом углу прилепилась фотография, слегка расплывчатая, как большинство старых снимков. На старых фотографиях мы кажемся себе какими-то не такими и снисходительно смотрим на себя прежних с высоты жизненного опыта. Со снимка смотрели Артур и Дин, оба бледные, с потрескавшимися губами. Артур – полноватый, с пухлыми щеками, но совсем не похожий на толстяка, стоявшего сейчас за моим плечом, а Дин – тщедушный, хилый, обхвативший бычью шею Артура тонюсенькими ручками. Он выглядел не на двенадцать лет, а скорее, на девять.

– Следующим летом он вымахал, как каланча, – заметил Артур. – Росту прибавилось, а ума – ни капли.

– Просто не верится, что вы вообще могли дружить. – Сощурившись, я пристально посмотрела на фотографию еще раз. Наверное, то же самое будут говорить Лее старшеклассницы. Или уже говорят. «Просто не верится, что ты дружила с Тифани в младшей школе. Это комплимент, Лея».

Артур захлопнул альбом, едва не прищемив мне кончик носа. Я негромко вскрикнула.

– Так что ты не первая, кто навлек на себя гнев Дина Бартона. – Артур задумчиво провел пальцем по тисненным золотым буквам на обложке. – Он на все пойдет, чтобы никто не вспомнил, как он ночевал у педика в гостях.

Артур сунул альбом под мышку, и я решила, что можно наконец уйти, но что-то в углу привлекло его внимание. Протиснувшись между завалами коробок, он положил альбом на пол и со смешком поднял что-то, потом выпрямился и обернулся. У него в руках была двустволка с длинным, гладким стволом, направленным прямо на меня. Он вскинул ее, прижавшись мясистой щекой к рукояти, и опустил палец на спусковой крючок.

– Артур! – завопила я, попятилась и, оступившись, с размаху стукнулась запястьем о старый спортивный кубок. Тем самым запястьем, на которое приземлилась, когда Дин ударил меня по лицу. От боли я взвыла не своим голосом.

– О боже! – Артур согнулся пополам от беззвучного смеха, опершись на двустволку, как на трость. – Расслабься, оно не заряжено.

– Очень, блин, смешно. – Я с трудом встала и схватилась за запястье, пытаясь унять боль.

Артур вытер выступившие на глазах слезы и перевел дыхание. Я бросила на него негодующий взгляд, но он картинно закатил глаза к потолку.

– Серьезно, не заряжено, – повторил он и, взяв ружье за ствол, протянул мне.

Я нехотя взялась за теплый, слегка запотевший от рук Артура приклад. С секунду мы держали ружье каждый со своего конца, как пара бегунов, передающих друг другу эстафетную палочку. Артур разжал ладонь. Ружье оказалось куда тяжелей, чем я могла удержать одной рукой, и ствол свесился на пол, чиркнув по бетону. Больной рукой я поддержала холодный ствол снизу.

– Почему твой отец оставил его здесь?

Артур провел взглядом вдоль ствола и тупо уставился на меня сквозь мутные, запотевшие стекла очков. Щелкнуть бы пальцами у него перед носом и пропеть: «Эй! Кто-нибудь дома?» В следующий миг он выставил вбок бедро и жеманно согнул запястье.

– Зачем? Чтобы сделать из меня мужика, глупышка.

У него вышло «глупыфка», потому что он нарочно присюсюкивал и так манерно отклячил бедро, что я рассмеялась. Я не знала, как принято отвечать в таких случаях, но Артур, очевидно, хотел меня повеселить.


В конце октября ушло последнее летнее тепло, задержавшееся словно по недоразумению, и осень вступила в свои права. Когда я позвонила в дверь дома, где жил Артур, с меня лился пот, несмотря на холодную погоду. Мистера Ларсона не было уже несколько недель, и его заменяла помощница тренера по хоккею на траве. Она понятия не имела, как проводить тренировки, и просто заставляла нас каждый день бегать пятикилометровку, а сама строила глазки заведующему спортивной частью, у которого были жена и двое маленьких детей. После первого километра я незаметно сходила с дистанции и тайком пробиралась к дому Артура, чтобы покурить. Тренер Бетани либо не замечала, что меня нет среди остальных бегунов, либо ей было начхать. Я склоняюсь ко второму варианту.

Артур приоткрыл дверь, и в просвете показалось его квадратное прыщавое лицо. Мне вспомнился знаменитый кадр с Джеком Николсоном из кубриковского «Сияния».

– А, это ты, – сказал Артур вместо приветствия.

– А кто ж еще? – Я сбегала с тренировок с того самого дня, когда впервые прогуляла школу. В школе меня, как и следовало ожидать, хватились, и родители, как и следовало ожидать, посадили меня под домашний арест. Когда они спросили, почему мне вздумалось прогулять школу, я ответила, что до смерти захотела макарон с томатным соусом, которые подают в городской пиццерии.

– То есть как это до смерти? – раскипятилась мама. – Ты что, беременна?

Ее рот уныло скривился. Должно быть, она вспомнила, что старшеклассницы «залетают» чуть ли не каждый день, и представила, как унизительно будет ходить с четырнадцатилетней дочерью по магазинам для беременных.

– Мама! – негодующе воскликнула я, хотя не имела на этого никакого морального права. Мама была не так уж далека от истины.

По-моему, школьная администрация заподозрила, что в тот день в комнате отдыха произошло что-то неладное, не соответствующее высоким моральным стандартам школы, однако Артур успел снять мои шорты прежде, чем учителя смогли разобраться, что к чему, ну а я, разумеется, не собиралась их просвещать на этот счет.

Но еще хуже, чем внезапное падение моих «акций», было то, что из школы исчез мистер Ларсон. «Он получил более привлекательное предложение», – вот и все, что нам объяснили в администрации. Я рассказала Артуру – и только ему – о том, что ночевала в одной комнате с мистером Ларсоном у него дома. Артур выпучил глаза из-за перемаранных очков.

– Сдуреть можно! Ты с ним переспала?

Я бросила на него взгляд, полный отвращения. Артур расхохотался:

– Да шучу я, шучу. У него есть подружка. Сексапильная. Говорят, фотомодель.

– Откуда ты знаешь? – рыкнула я, внезапно почувствовав себя коротконогой, толстомясой, широкозадой неудачницей, над которой однажды сжалился мистер Ларсон.

– Все так говорят, – пожал плечами Артур.

Хоть я и была под домашним арестом, мои родители плохо себе представляли, когда у меня заканчиваются тренировки, так что я почти каждый день тусовалась у Артура. Благо жила я далеко, а домой ездила на поезде. «Иногда тренировка длится полтора часа, бывает, что и два, – объяснила я маме. – Смотря какой километраж». Мама поверила на слово. Мне оставалось только звонить домой по залапанному таксофону на станции Брин-Мор и сообщать, каким поездом приеду. К тому времени тренировка давно закончилась, а курево выветривалось из головы, оставив теплый и мутноватый осадок. Повесив трубку, я во все глаза смотрела, как у перрона останавливается поезд, из-под скрипучих колес которого вырывается пар. То ли я плыла как в тумане, то ли все остальное как будто замедлилось.

Артур метнул взгляд на теннисные корты за моим плечом и автостоянку, где в потрепанных «Хондах» сидели гувернантки, дожидаясь, когда вернутся с тренировки их подопечные.

– А то бегают тут идиоты, звонят в дверь и дёру.

– Ты о ком? – спросила я, почувствовав, как что-то неприятно сжалось внутри.

– Угадай с трех раз, – ответил Артур, с укором поглядывая на меня, как будто я была главной зачинщицей.

– Может, все-таки меня впустишь? – По спине у меня скатилась капелька пота и заползла под резинку трусов.

Артур распахнул дверь, и я вбежала внутрь, пронырнув под его рукой.

Вслед за Артуром я поднялась по лестнице на чердак, куда он переехал из своей комнаты. Деревянные ступеньки жалобно скрипели под ногами.

– Почему? – спросила я, когда он впервые привел меня сюда. Я обвела взглядом голые стены и поежилась. Комната выглядела недоделанной, незащищенной. Неуютной. Артур высунул руку в окно и постучал закопченной курительной трубкой по карнизу. Черные хлопья сажи, как обугленные снежинки, посыпались вниз.

– Захотелось уединения, – кратко пояснил Артур.

Из вещей он взял с собой очень немногое. Даже одежда осталась в старой спальне, куда он заходил перед школой, как в гардеробную. На самом видном месте – на высокой стопке книг, служившей ночным столиком, – стояла самая ценная вещь, которая переехала вместе с ним: детская фотография Артура с отцом. Лето, они сидят на берегу грязно-серого океана и, смеясь, вглядываются в волны. Рамка оклеена ракушками, крашенными в пастельные тона.

– Похоже на детсадовскую поделку, – насмешливо заметила я, повертев рамку в руках.

Артур выхватил ее со словами:

– Не трогай. Это мама для меня сделала.

Рамка стояла на фотоальбоме времен средней школы – главном источнике наших развлечений. Больше всего мы с Артуром любили поизмываться над фотографиями ХО-телок и Мохноногих, расправляясь с их прошлыми воплощениями – растрепанными тщедушными уродцами с брекет-системами на зубах.

За художества мы принимались после того, как курнули и совершили опустошительный набег на кухню, с хохотом скатившись с лестницы на ватных ногах. Миссис Финнерман работала до пяти, а потом еще час-другой заполняла классные журналы. Она и не догадывалась, какой у нее удобный график работы.

Некоторые счастливчики в состоянии стресса теряют аппетит и худеют. Мне казалось, что я буду из их числа, но когда жгучая тревога за свое реноме уступила место пониманию, что меня сбросили с пьедестала за каких-то семь недель, я вновь начала есть от души и с удовольствием.

Артур много лет назад догадался, что стресс можно «заедать», и был мне верным сообщником. Мы заедали душевную боль самыми сумасшедшими кулинарными изысками – например, «Нутеллой», разогретой в микроволновке до состояния затвердевшего шоколадного печенья. Это было еще до того, как «Нутелла» появилась в каждом доме.

– Что это за штука? – спросила я, наткнувшись на незнакомую банку в шкафчике.

– Какая-то диковинная хрень из Европы, – пожал плечами Артур. Я перевела взгляд на банку и в изумлении скорчила гримасу.

Мы бросали на противень кусок замороженного песочного теста, свернутого трубкой, и, даже не порезав на части, запекали целиком, как рулет, до золотистой корочки по краям. Середина оставалась сырой, и мы ложкой выедали непропеченную яично-желтую кашицу. Вся моя новая одежда, купленная в начале учебного года, трещала по швам. Молния на штанах не желала затягиваться, как бы сильно я ни втягивала живот.

Сегодня Артур, держа фотоальбом под мышкой, как моя будущая свекровь – винтажную вечернюю сумочку, скатился с лестницы в кухню и заявил, что желает кукурузных чипсов начос. Он широко распахнул дверцы кухонных шкафчиков и встал перед ними, как дирижер перед оркестром.

– Ты гений, – сказала я, с голодным видом подергивая уголками рта.

– Ты хотела сказать, «геначос». – Артур обернулся с заносчивым видом, и у меня ноги подкосились со смеху. Я упала на пол, выложенный старой плиткой – «покоцанной», как сказала бы мама. От этого словечка меня скрутило от нового приступа хохота.

– Тифани, не увлекайся, – сварливо сказал Артур. – Времени в обрез.

Он кивнул на кухонные часы. Было без десяти шесть.

Мысль о том, что Артур слопает мою порцию, привела меня в чувство. Я подошла к холодильнику и вытащила кусок ярко-оранжевого сыра, бутылку кроваво-красного соуса и запотевший судок со сметаной.

Укуренные в хлам, мы как попало натерли сыр, посыпали им начос, сверху плюхнули сметаны и соуса, поставили блюдо посредине стола и в полном молчании принялись за еду, соперничая за самые аппетитные куски. Когда на блюде не осталось ни крошки, Артур встал из-за стола и извлек из морозилки трехлитровое ведерко мятного мороженого с шоколадом. Он воткнул в нежно-зеленое содержимое две ложки и водрузил ведерко на стол, где только что стояло блюдо с чипсами.

– Я и так в штаны не влезаю, – застонала я, отколупнув внушительный кусок шоколада.

– Плевать. – Артур сунул полную ложку в рот и медленно вытащил обратно, уже пустую.

– Я сегодня столкнулась в коридоре с Дином. Он сказал: «Ничего себе, вот это тебя разнесло».

Самое вкусное мороженое было у стенок ведерка – оно быстро таяло и послушно влезало на ложку.

– Зажравшаяся белая шваль он, – Артур в сердцах вонзил ложку в мороженое. – Ты и половины всего не знаешь.

Я провела языком по зубам, слизывая шоколадный налет.

– Половины чего?

Артур хмуро уставился на ведерко с мороженым.

– Ничего. Проехали.

– Так. – Я на минуту отложила ложку. – Выкладывай.

– Лучше тебе и не знать, – ответил Артур, взглянув на меня из-под очков. – Поверь.

– Артур! – с нажимом сказала я.

Он сокрушенно вздохнул, как будто сожалея, что вообще затеял этот разговор. На самом деле он ни капельки не сожалел. Хранители секретов ждут не дождутся, когда из них клещами вытянут тайное знание, скрывать которое больше нет сил. Главное, обработать их как следует, тогда им не будет мучительно стыдно за то, что проболтались. «Меня буквально загнали в угол! Что мне было делать?» По сути, сугубо женская игра, и Артур владел ее приемами в совершенстве. Это куда красноречивей свидетельствовало о его сексуальной ориентации, чем эпатажное поведение и ходульные фразы, которые легко было принять за позу, за блестяще сыгранную, но чуждую роль.

– Уж кому-кому, а мне ты можешь сказать, – проговорила я со значением.

Артур всплеснул руками, показав, что с него хватит.

– Ладно, – нехотя согласился он, воткнул ложку в мороженое и положил руки на стол. – В нашей школе учился один парень. Бен Хантер.

Я уже слышала это имя раньше – в тот вечер, когда вместе с ХО-телками и Мохноногими улизнула со школьного вечера на Место, где они успешно нажрались. Мне вспомнилось, с какой радостной гадливостью Оливия отзывалась о случайно подсмотренном «рандеву» Бена с Артуром и с каким ехидством Пейтон прибавил, что Бен едва не покончил с собой. Первая часть этой истории казалась типичной выдумкой Оливии, состряпанной ею, чтобы собрать вокруг себя любителей «жеребятинки». Тем не менее что-то мне подсказывало, что рассказывать об этом Артуру не стоит. Отчасти я боялась, что услышанное может оказаться горькой правдой. Меня трясло от мысли, что Артур действительно стоял на коленях перед Беном. Артур был для меня интеллектуальным ориентиром, а вовсе не животным во время гона. Не таким, как я.

– А кто это? – Я сделала вид, будто впервые слышу про Бена Хантера.

– Дин едва не довел его до самоубийства. – Артур поправил очки, мазнув пальцем по левому стеклу, и без того донельзя заляпанному.

Мороженое в ведерке подтаяло и, как нежно-зеленый зыбучий песок, затянуло мою ложку по кончик черенка.

– Как? Как можно довести кого-то до самоубийства?

Артур уставился на меня мрачным немигающим взглядом.

– Годами не давать проходу, а потом унизить так, что… – он запнулся и замотал головой. – Нет, не могу. Ты уверена, что хочешь это знать?

– Да говори уже, – взмолилась я, едва не поперхнувшись мороженым.

Артур вздохнул, и его мощные плечи осунулись.

– Ты знаешь Келси Кингсли?

Я кивнула – мы с ней пересекались на уроках истории.

– В конце восьмого класса она устроила вечеринку. Земли вокруг ее дома немерено – акра три, не меньше. Бассейн, теннисные корты, все дела. Ну так вот, на вечеринку заявились Дин, Пейтон и еще парочка уродов из футбольной команды, все старше нас. Считалось, что им зазорно якшаться с малолетками, но Пейтон тогда бегал за Келси. Ему подавай тех, кто помладше. – Артур дернул подбородком в мою сторону, и я закатила глаза к потолку. – В общем, они уболтали Бена забить с ними косяк и увели его в лес. – Артур зачерпнул шарик мороженого размером с мячик для гольфа. – Ума не приложу, почему Бен повелся. Я бы ни за что не пошел. В общем, Пейтон с дружками набросились на него и сорвали одежду, а Дин… – Артур проглотил мороженое и содрогнулся.

– А Дин?

Артур сжал виски ладонями, сделал выдох и, вскинув брови, проговорил:

– Дин насрал прямо ему на грудь.

Откинувшись на спинку стула, я обеими руками закрыла рот.

– Фу! Какая гадость!

Артур щедро зачерпнул мороженое ложкой.

– Я тебя предупреждал. Короче. Когда они его отпустили, он сбежал. Шатался где-то целые сутки. Его нашли в какой-то аптеке, в туалете. Он купил лезвие, и… – Артур чиркнул левой ладонью по венам на правой руке, скрипнув зубами от воображаемой боли.

– Он выжил? – Я вдруг поняла, что схватилась за собственное запястье, зажимая воображаемый порез.

Артур покачал головой.

– Нужно очень постараться, чтобы задеть артерию.

– И где он теперь?

– В какой-то клинике, – дернул плечом Артур. – Чтоб ты знала, это случилось каких-то полгода назад.

– Ты с ним общаешься? – спросила я, следя за его реакцией.

Его лицо сморщилось, и он покачал головой.

– Он мне нравится, но у него явные проблемы с головой. – С этими словами Артур отодвинул ведерко с мороженым в сторону и шваркнул на середину стола школьный альбом. – Давай отыграемся на Дине. За Бена, – пробормотал он, найдя нашу любимую страницу. Мы пририсовали Дину обезьяньи уши, накалякав поперек его улыбающегося лица: «Смотрю в книгу – вижу фигу». «Вижу зигу», – исправил Артур.

Другие страницы мы тоже не обходили своим вниманием. Оливия частенько была в употреблении. Я испещрила ее нос точками, подписав фотографию: «У меня прыщавый нос». «И нет сисек», – дописал Артур.

Артур отдавал предпочтение Пейтону. Школьный альбом был трехлетней давности, значит, когда мы с Артуром учились в шестом классе, Пейтон ходил в восьмой. В средней школе Пейтон был еще смазливей, хотя, казалось бы, дальше некуда. Я пририсовали ему два хвостика на голове. Теперь всякий раз, глядя на эту страницу, я готова была поклясться, что это девочка. «Трахни меня в мой розовый задик», – «озаглавил» фотографию Артур. Позже он дописал: «И придуши меня». Оказывается, однажды в школьном автобусе Пейтон накинул Артуру на шею шарф и затянул его так, что на коже остался лиловый след.

– Мне месяц пришлось ходить в водолазке, – пожаловался Артур. – А ты знаешь, как быстро я перегреваюсь.

Артур пририсовал облачко рядом с губами Дина. «О чем размышляет благородный Дин Бартон?» – спросил он себя вслух, но тут дверь распахнулась и вошла миссис Финнерман.

– Кто есть дома? – крикнула она.

Артур схватил со стола курительную трубку и сунул ее в карман.

– Мы на кухне, мам! – откликнулся он. – Тифани пришла.

Я повернулась лицом к дверям. Миссис Финнерман вошла в кухню, на ходу стаскивая с себя шарфик.

– Привет, солнышко, – приветливо поздоровалась она со мной.

– Здрасте, миссис Финнерман, – улыбнулась я в надежде, что не выгляжу тупой и обкуренной.

Миссис Финнерман сняла очки, затуманившиеся в тепле после холодной улицы, и протерла их краем блузки.

– Останешься на ужин? – предложила она.

– Спасибо, не могу, – извинилась я.

– Знай, что здесь тебе всегда рады, дорогая. – Она надела очки и сверкнула глазами из-за сияющих стекол. – Всегда.


Мистер Ларсон давно предупреждал, что после разбора романа Кракауэра «Смерть на Эвересте» нас ждут две недели грамматики. Класс дружно запричитал и заохал. Мистер Ларсон посматривал на нас и лукаво улыбался той же улыбкой, какой одаривал свою подружку, прежде чем запустить пальцы в ее густые белокурые волосы и припасть к ее губам.

Помню, что новость меня опечалила: в старой школе на уроках грамматики монашки муштровали нас, как солдат. С другой стороны, во мне взыграл своего рода азарт. Испытайте меня, мысленно умоляла я в начале года. Герундий, причастие настоящего времени, артикли – спрашивайте что хотите. Я порву этих дилетантов, как тряпку. Теперь, когда мистер Ларсон ушел из школы, мой дух соперничества испарился, и я просто радовалась возможности пофилонить.

На смену мистеру Ларсону пришла миссис Хёрст. Невысокая и худощавая, как десятилетний мальчишка, она одевалась в детском отделе универсама, отдавая предпочтение пыльно-желтым штанам и рубашкам пастельных оттенков. Со спины ее запросто можно было принять за приставучего младшего братца одного из старшеклассников. Ее дочь училась в выпускном классе и уже обеспечила себе место в престижном Дартмутском колледже, и поэтому – а еще потому, что у нее был длинный нос и густые тени под глазами, – сначала показалась мне безобидной заучкой. Однако, годами страдая от презрения со стороны школьных красавиц и парней, даже не смотревших в ее сторону, она сделалась отъявленной сплетницей. Ее мать, восседавшая теперь за учительским столом вместо мистера Ларсона, невзлюбила меня с самого начала.

Миссис Хёрст впервые напустилась на меня в тот день, когда кто-то принес в класс пончики. Она разрезала их пополам, хотя изначально в коробке было одиннадцать пончиков, а нас – девять человек. Как минимум по одному целому пончику на каждого. Должно быть, миссис Хёрст хотела, чтобы каждый попробовал несколько пончиков с разной начинкой, решила я, и взяла полпончика с кремом и половинку с сахарной посыпкой.

– Тифани, – неодобрительно цокнула языком миссис Хёрст. – Не жадничай. Оставь и другим немного.

Ее слова прозвучали как мягкий укор, однако кое-кто сдержанно хихикнул. Класс, состоявший сплошь из отличников, метящих в университеты Лиги Плюща, был для миссис Хёрст не самой благодарной аудиторией, но она довольствовалась, чем могла (хотя у дегенератов, которые собирались в классе химии, она бы имела больший успех).

От нее не укрылось, что я дружу с Артуром. Надо сказать, что Артур открыто считал себя умнее всех в классе – включая преподавателя, – а потому действовал миссис Хёрст на нервы еще больше, чем я.

Однажды, после того как миссис Хёрст долго и путано объясняла классу, что такое приложение, Артур нацарапал на клочке бумаги свой собственный пример и передал записку мне. Мы постоянно обменивались записочками, не только на уроках, но и в столовой, где ничто не мешало нам просто поговорить. «Миссис Хёрст, горе-училка…» – начиналась записка. Я громко заржала и тут же зажала рот рукой. Поздно. Все вздрогнули и оцепенели, включая миссис Хёрст. Она обернулась через костлявое плечо и долго буравила меня взглядом. Вокруг маркера, кончик которого застыл на доске, расплывалось кроваво-красное пятно, как вокруг огнестрельного ранения.

– Знаешь что? – Она протянула маркер в мою сторону. – Иди-ка сюда, помоги мне.

Любой другой на моем месте, почуяв неотвратимое унижение, избалованным жестом ученика привилегированной школы скрестил бы руки на груди и отказался вставать из-за парты. Лучше принять бой в кабинете завуча, чем краснеть перед сверстниками. Но я не успела вытравить из себя пресловутое христианское смирение и беспрекословно повиновалась. Отлепившись от парты, я поплелась к доске, как осужденный на эшафот, чувствуя на себе косой взгляд Артура.

Миссис Хёрст сунула мне маркер и отодвинулась в сторону, освободив место у доски.

– Подберем пример, – сладко пропела миссис Хёрст, обращаясь к классу, и резко повернулась ко мне. – Пиши.

Я поднесла маркер к доске и застыла в ожидании.

– «Тифани…»

Я вопросительно взглянула на миссис Хёрст из-под поднятой руки.

– Пиши-пиши, – проворковала миссис Хёрст. – «Тифани».

Я записала на доске свое имя, чувствуя, как холодеет в животе.

– Запятая, – продолжила миссис Хёрст.

Я заякорила свое имя запятой и приготовилась дальше писать под диктовку.

– «…мышка-дурнушка, запятая…»

Класс ахнул – то ли в ответ на слова миссис Хёрст, то ли на злобное Артурово «Ах ты, тварь». В следующую секунду Артур вскочил на ноги, обошел парты и угрожающе приблизился к миссис Хёрст. Должно быть, ей стоило незаурядных усилий сохранять морду кирпичом, видя, как на нее прет стокилограммовая туша.

– Артур Финнерман, немедленно сядь на место сию же секунду, – захлебнулась миссис Хёрст в путаной, лексически избыточной тираде и отпрянула назад, когда Артур подошел к ней почти вплотную, заслонив меня собой, как верный пес.

– Кем ты себя возомнила, свинья тупорылая? – прошипел Артур, тыча пальцем ей в лицо.

У миссис Хёрст перехватило дыхание.

– Артур. – Я коснулась его руки – она была очень горячей.

– Боб! – заверещала миссис Хёрст. – Боббб! Боббб! – вопила она как заведенная.

В комнату ворвался мистер Фридман, преподаватель английского из соседней аудитории, с огрызком яблока в руке. Вид у него был совершенно обалдевший.

– Что такое? – промямлил он набитым ртом.

– Боб, – судорожно глотнув воздух, сказала миссис Хёрст и приосанилась, осмелев в присутствии своего хилого заступника. – Помоги мне препроводить мистера Финнермана в кабинет мистера Райта. Мистер Финнерман угрожал мне расправой.

– Да ты, оказывается, та еще стерва, – рассмеялся Артур.

– Эй! – Мистер Фридман ткнул в сторону Артура огрызком яблока и направился к нему, но по дороге споткнулся о брошенный на полу рюкзак и чудом устоял на ногах. Поправив съехавшие на кончик носа очки, он занес руку над плечами Артура. Все мы слышали, что учителя ежегодно посещают семинары по проблеме сексуальных домогательств, после которых боятся и пальцем до нас дотронуться. – В кабинет мистера Райта. Сейчас же.

Артур презрительно фыркнул, стряхнул с себя невидимую руку и, тяжело ступая, сам вышел из класса, не дожидаясь мистера Фридмана.

– Спасибо, Боб, – деловито произнесла миссис Хёрст, оправив на себе блузку и выкатив плоскую грудь. Мистер Фридман кивнул и поспешил вслед за Артуром.

Некоторые из учеников сидели, в ошеломлении зажав рты руками. Еще двоих душили слезы.

– Прошу прощения за этот скандал, – сказала миссис Хёрст с принужденной строгостью в голосе. Дрожащей рукой она стерла с доски написанное и велела мне идти на место. После этого случая она оставила меня в покое.


Артура не было видно до конца уроков. После тренировки я отправилась к нему домой по давно проторенной тропе, усыпанной ссохшейся листвой, рассыпавшейся в прах под кроссовками.

Артур не открыл мне. Я изо всех сил заколотила в дверь, да так, что ставни на окнах глухо задребезжали, но Артур не вышел.


На следующий день Артура в школе тоже не было. Я решила, что его отстранили от занятий до конца недели, однако за обедом – я вернулась за свой прежний стол – Акула со слезами на глазах поведала мне, что Артура отчислили.

Слово «отчислили» внушало такой же липкий ужас, как «онкология» или «нападение террористов».

– Как его могли отчислить! Что он такого сделал?

– Думаю, это была последняя капля. – Она моргнула, и с ресниц сорвалась слеза, покатившись, к моему изумлению, не по щеке, а вдоль виска. Акула смахнула ее, как надоедливого муравья. – После того случая в кабинете биологии.

С таким же успехом она могла сказать то же самое по-испански, который я со скрипом сдавала на «трояки».

– Какого случая?

– Ой, – Акула заерзала на стуле. – Я думала, ты знаешь.

– Первый раз слышу. – От нетерпения я всегда начинаю говорить слишком громко, и Акула зашикала на меня, поднеся палец к губам.

– Меня там не было, – шепотом начала она, – так что своими глазами я ничего не видела. Но в прошлом году его отстранили от занятий за то, что он раздавил рыбку в кабинете биологии.

Я живо представила себе эту картину. Представила, как Артур оскалился и выпучил глаза, как занес ногу над трепыхающимся в луже на полу синеватым тельцем, зная, что должен обрушиться на него всем своим весом, иначе полуживая рыбка просто-напросто выскользнет из-под подошвы.

– Зачем он это сделал?

– Все из-за них. – Акула сокрушенно покачала головой, как будущая мать, заранее обеспокоенная количеством насилия по телевизору. – Дин и его дружки взяли его на «слабо». – Она приложила пальцы к вискам, отчего стала похожа на китайскую Акулу. – Бедный Артур. У его мамы нет денег на другую школу. А с такой-то записью в личном деле ему ни за что не попасть в Колумбийский университет. И никакие связи не помогут.


Тем вечером во время тренировки я притворилась, что у меня на первом же круге свело ногу судорогой, и сделала остальным знак продолжать без меня. Затем побежала назад к школе и за семь минут уже была у двери Артурова дома.

На сей раз я прижала дверной звонок и не отпускала, пока дом не затрясся от слоновьей поступи. Артур распахнул дверь и тупо уставился на меня.

– Артур! – возмущенно вскричала я.

– Остынь. – Повернувшись ко мне спиной, он затопал вверх по лестнице. – Ну, заходи, что ли.

Мы уселись на его кровати. Артур передал мне трубку.

– Значит, возврата нет? – спросила я.

Артур, приоткрыв губы, выпустил струю густого дыма и сказал:

– Возврата нет.

– Если кого и следовало исключить, так это Дина, – сквозь зубы процедила я.

– Пристройка к столовой названа в честь его семьи не просто так. – Артур постучал трубкой по кроватной раме, вытряхивая содержимое, и молча протянул ее мне. Я мотнула головой.

– Если бы я не поджала хвост, может, тебя и не выгнали бы.

Артур застонал и вскочил с кровати. На внезапно выровнявшемся матраце я едва не завалилась на бок.

– Ты чего? – недоуменно спросила я.

– Но ты смолчала, – напустился на меня Артур. – Даже не пикнула! Так что кончай убиваться.

– Ты из-за этого на меня злишься? – Я невольно ухватилась за живот. Да что же это такое! В кого ни ткни, все мной недовольны. С меня хватит.

– А ты сама на себя не злишься? – взревел Артур. – У тебя был шанс разделаться с Дином, а ты его прохлопала, потому что ты… ты… – он засмеялся каким-то утробным смехом, – поверила, что сможешь реабилитироваться. О боже мой, боже мой, – заталдычил он, как будто ничего смешней в жизни не слышал.

Я почувствовала, как внутри меня все смолкло.

– Боже мой – что?

Артур вздохнул, с жалостью глянув в мою сторону.

– Просто… ну как ты не понимаешь? Тебя с самого начала поимели, а ты… – он запустил пятерню в волосы, и сальные вихры растопырились во все стороны, – ты такая тупорылая, что вообще не врубилась.

Лучше бы Дин отхлестал меня по лицу еще миллион раз. По крайней мере, его желание было простым и понятным, как и бешенство, охватившее его, когда он получил отказ. Все это никак не характеризовало меня как личность. Я вдруг с ужасом осознала, что Артур видел меня совсем не такой, как мне казалось. Значит, мы вовсе не друзья, не сообщники, одинаково ненавидящие ХО-телок и Мохноногих. Просто я оказалась за бортом, и Артур по доброте душевной протянул мне руку помощи. Именно так, а не наоборот. Мне ничего не оставалось, как защищаться единственным известным мне способом.

– Ну что ж, – запальчиво бросила я. – По крайней мере, Дин хотел меня. В отличие от тебя. Сам-то не устал – страдать по нему три года?

Лицо Артура чуть заметно сморщилось, и на секунду я подумала, что сейчас расплачусь вместе с ним. В конце концов, он единственный из всех, кроме мистера Ларсона, встал на мою защиту. Не успела я взять себя в руки, как его черты сложились в холодную и высокомерную маску. Отступать было поздно.

– Что это значит? – осведомился он.

– Сам знаешь. – Я смахнула с плеча блондинистый «конский хвост». Мои волосы, грудь – все, из-за чего я попала в передрягу, теперь вдруг стало моим единственным оружием. – Кого ты хочешь обмануть? – Мой взгляд упал на школьный альбом, лежащий на письменном столе. Соскочив с кровати, я бросилась к нему и раскрыла на самой исчерканной странице. – Посмотрим-посмотрим. – Я нашла на фотографии Дина кучу всего. – «Сунь мне в зад, да покрепче». – Вся фотография была мелко исписана Артуровым почерком, и от лица Дина вела стрелочка в низ страницы, где размещалось продолжение. – О, а вот это! «Отрежь мой член». – Я насмешливо взглянула на Артура. – Чтобы ты брал его с собой в постельку вместо плюшевого мишки, педрила конченый?

Артур бросился ко мне, вцепился лапищами в альбом и выхватил его у меня из рук. Я попыталась его забрать. Когда мне это удалось, я оступилась и крепко приложилась затылком о стену. Боль привела меня в бешенство. Я взвыла и схватилась рукой за ушибленное место.

– Ты когда-нибудь задумывалась, – тяжело пропыхтел Артур – от потасовки у него, должно быть, началась тахикардия и где-то глубоко под залежами жира подпрыгнуло сердце, – что я не хочу трахаться с тобой не потому, что я гей, а потому, что ты мне противна?

Я раскрыла рот, чтобы парировать, но Артур оборвал меня на полуслове.

– Знаешь, что тебе надо? Обрезать их на фиг. – Артур сжал руками отвисшие полукружья на своей груди и с силой встряхнул их. – Разве у человека, который сделал в жизни хоть что-нибудь толковое, отрастут такие буфера?

Я нашарила на импровизированном ночном столике фотографию Артура с отцом, ту самую, где они смеются, глядя на океан, и прежде, чем Артур успел опомниться, пулей вылетела из комнаты. За моей спиной раздался грузный топот – это Артур сбегал по лестнице, но, в отличие от типичного фильма ужасов, злодей был жирный, неповоротливый и к тому же под кайфом. Он добрался только до середины пролета, когда я подхватила рюкзак и выскочила на улицу. Я припустила со всех ног не разбирая дороги и замедлила бег, только когда Артур остался далеко позади. Выбившийся из сил, он, должно быть, сложился пополам, упершись руками в колени, задыхаясь от бега и от злости. Я пробежала еще с полкилометра в сторону станции Роузмонт, где Артур и не подумает меня искать. Перейдя на шаг, я взглянула на фотографию, разглядев в ней обещание счастья, которым дорожил Артур, и подумала, не вернуться ли обратно. Пожалуй, нет. Его отец был редкостный мудак. Я оказала Артуру услугу. Может, он перестанет жить прошлым и превратится в нормального человека. Я спрятала фотографию в укромное местечко на обочине дороги, предварительно сунув ее в бумажную папку, чтобы не отвалились дурацкие ракушки на рамке.

Спустя несколько дней я узнала, что Артура зачислили в Томпсон – государственную школу в Радноре. В 2003 году только двое из трехсот семи выпускников школы Томпсон поступили в университеты Лиги Плюща. Артура среди них не было.

Глава 11

Если бы я была вчерашней двадцатидвухлетней выпускницей и жаждала поскорей найти работу, я бы тотчас позвонила Нелл и взахлеб прочла бы ей это письмо:


«Уважаемая мисс Фанелли!

Меня зовут Эрин Бейкер, я руководитель отдела кадров компании «Тайп-Медиа». У нас открылась вакансия редактора отдела в журнале «Блеск», и мы хотели бы пригласить вас на собеседование, если вы заинтересованы. Возможно, мы могли бы встретиться с вами на этой неделе? Готовы предложить вам очень привлекательный оклад.

Всего наилучшего,

Эрин»


Я закрыла письмо. Отвечу позже: вакансия меня ни капли не заинтересовала. Конечно, редактор отдела – это значительный шаг вперед по сравнению со старшим редактором, и платят больше, но, вообще-то, я не очень нуждалась в деньгах. Сколько бы мне ни предложили, не стоит менять шило на мыло, особенно теперь, когда Лоло поманила меня перспективой печататься в «Нью-Йорк мэгэзин». «Блеск» был как две капли воды похож на «Женский», разве что далеко не такой культовый.

Несмотря на то что в статьях для «Женского» я бессчетное количество раз упоминала «его член», громкое имя журнала защищало мою репутацию, совсем как помолвка с Люком. Когда я говорю, что пишу в глянец, меня обычно спрашивают, в какой именно. «В «Женский журнал», – с напускной скромностью и небрежностью в голосе отвечаю я, скорее с вопросительной, нежели утвердительной интонацией: «Слыхали?» Точь-в-точь как понтовые выпускники Гарварда. – «А я, знаете, учился в Кембридже». – «Где?» – «Слыхали про Гарвард?» Еще бы, кто ж не «слыхал» про Гарвард. Я балдела от того, как в глазах собеседника вспыхивает узнавание. В школе я по горло наобъяснялась деткам голубых кровей, что «живу в Честер-Спрингс. Нет, это не очень далеко. Нет, я не голодранка».

Я закрыла письмо. Позже отвечу что-нибудь в духе: «Благодарю, что подумали обо мне, но в настоящее время я более чем довольна своей работой».

Я в нетерпении забарабанила по столу ногтями, выкрашенными болотно-зеленым лаком. Нелл опаздывала. Прошло еще несколько минут, прежде чем она наконец появилась в дверях. Головы посетителей дружно повернулись ко входу, и я поняла, что Нелл здесь. Потряхивая ослепительными белокурыми волосами, она решительно направилась ко мне.

– Извини! – сказала она вместо приветствия, устраиваясь на стуле. Нелл такая долговязая, что ее тощие ноги не умещаются ни за одним столиком. Она закинула ногу за ногу и повернулась к проходу, поигрывая ботильоном на тонком и остром, как петушиная шпора, каблуке. Сегодня был один из тех вечеров. – Никак не могла поймать такси.

– Могла бы по прямой доехать на метро, – подсказала я.

– Метро для тех, кто ходит на работу, – ухмыльнулась Нелл.

– Ах ты ж, язва.

К нам подошел официант. Нелл заказала бокал вина. Мой уже наполовину опустел, и я намеревалась растянуть остаток на весь вечер, поскольку позволяла себе всего два бокала вина в день.

– Боже, что у тебя с лицом, – сказала Нелл, втянув щеки.

Наконец-то заметила.

– Я на диете. Голодаю, проще говоря.

– Да уж вижу. Тоска. – Она открыла карту меню и пробежала ее взглядом. – Что ты будешь?

– Тартар из тунца.

Нелл в недоумении уставилась в карту меню, крохотную, будто молитвенник.

– Где ты это нашла?

– В «Закусках».

Она рассмеялась.

– Как же мне повезло, что я никогда не выйду замуж.

Официант вернулся с бокалом вина для Нелл, и она заказала бутерброд – в пику мне, надо полагать. Кроме того, она и половины не съест. Таблетки – «лекарство от аппетита» – подавляли в ней всякий интерес к еде. Я страшно завидовала Нелл: ее голубые таблетки не действовали на меня даже в комбинации с порошком кое-чего, после которой за окном неожиданно наступало утро. Единственное, что удерживало в узде мой аппетит, – жесткая, бескомпромиссная дисциплина.

Когда я попросила тартар из тунца, официант предупредил:

– Имейте в виду – порция крохотная.

Он сжал сухонький кулачок, чтобы показать, сколько еды будет на тарелке.

– Она выходит замуж, – пояснила Нелл и захлопала ресницами.

– Ах, вот как, – протянул официант – невысокий, худощавый, очень симпатичный гей, которого после смены наверняка поджидает приятель, мускулистый здоровяк. – Поздравляю.

Меня передернуло, как будто к чувствительному зубу приложили кусок льда.

– Что с тобой? – охнула Нелл.

Я наморщила лоб, сдвинув брови к переносице, собираясь заплакать.

– Мне кажется, я не готова, – выговорила я, закрыв лицо руками.

Наконец-то я это сказала. Вслух. Признание сорвалось с моих губ, как малюсенький камешек с обрыва. Вряд ли такая мелочь способна повлечь за собой чудовищную лавину.

– Ясно, – проронила Нелл, поджав бледные губы. – И давно это с тобой? Или только сейчас нашло?

– Давно, – выдохнула я сквозь зубы.

Нелл кивнула и, обхватив ладонями бокал, всмотрелась в его багровые глубины. В тускло освещенном ресторане от яркой синевы ее глаз не осталось и следа. Некоторые женщины очень выгодно смотрятся в полумраке. Но только не Нелл.

– Представь, что ты все отменила, – сказала она, нервно вздрогнув ноздрями. – И Люк – просто знакомый… Что ты при этом чувствуешь?

– Это что, цитата из попсовой песни? – иронически фыркнула я.

Нелл склонила голову набок. Прядь белокурых волос соскользнула с плеча и поблескивала, как сосулька на крыше.

Я вздохнула. Задумалась. На ум пришел эпизод, как однажды у барной стойки какой-то грубиян обозвал меня прошмандовкой, посчитав, что я влезла без очереди.

– Да имела я тебя! – оскалилась я на него.

– А вот я бы тебя поимел. – На его не по возрасту морщинистой шее сверкала серебряная цепочка. Он явно злоупотреблял искусственным загаром.

– Ты очаровашка, но у меня есть жених, – улыбнулась я, многозначительно подняв свой самый главный палец.

Боже, какое у него сделалось лицо. Мой изумруд обладал поистине колдовской силой. Он вселял в меня уверенность и делал неуязвимой.

– Я бы сильно огорчилась, – ответила я наконец.

– И почему бы ты огорчилась?

Потому что, когда тебе двадцать восемь лет и швейцар помогает тебе выйти из такси и услужливо распахивает перед тобой двери твоего дома в Трайбеке, а впереди у тебя свадьба с Люком Харрисоном на острове Нантакет – это успех. А если в двадцать восемь ты все еще не замужем, при этом ни капельки не похожа на Нелл и подыскиваешь себе такие же ботильоны на аукционах в интернете, чтобы остались деньги заплатить за электричество, – ты неудачница из второсортного фильма.

– Потому что я его люблю, – вслух сказала я.

– Как мило, – невинно пропела Нелл. Но я-то хорошо ее знала, чтобы понимать – она нарочно выбрала именно эти слова.

Я кивнула в знак прощения.

Воцарилась неровная, гудящая тишина, как за окном моего дома в Пенсильвании, к которой я привыкла настолько, что ошибочно принимала ее за настоящую тишину.

– Почему так «шумно»? – сморщилась Нелл.

Теперь моя школьная подруга Лея вышла замуж, родила девочку и забрасывала свою ленту в Фейсбуке фотографиями младенца, разодетого в розовое с головы до пят…

Нелл молитвенно сложила руки.

– Знаешь, окружающим плевать на тебя в гораздо большей степени, чем ты думаешь. – Она рассмеялась. – Да, нелестно. Я имела в виду, что тебе не надо никому ничего доказывать, как ты себе внушила.

В таком случае мне пришлось бы вернуть залог – свадебное платье от Каролины Эррера, скучающее в шкафу, – и сниматься в документальном фильме без обручального кольца, внушительного свидетельства моей подлинной значимости, недооцененной в прошлом.

– Нет. Не внушила.

Нелл продолжала сверлить меня взглядом чернильно-черных глаз.

– Подумай. Хорошенько подумай. Чтобы не совершить большую ошибку.

– Приехали, – горько рассмеялась я. – И это говорит человек, который научил меня дергать людей за ниточки.

Нелл беззвучно зашевелила приоткрытыми губами. Казалось, она неслышно повторяет мои слова, чтобы понять смысл фразы. Огорченное выражение мигом слетело с ее лица, и глаза изумленно округлились.

– Я-то думала, что тебе нужно все это. – Нелл судорожно описала руками круг в воздухе, подытоживая «все это», составляющее мою теперешнюю жизнь. – Я-то думала, что тебе нужен Люк. Что ты счастлива в этом цирке. – Она звонко приложила ладонь к щеке и пробормотала: – Господи, Ани. Если это не так, одумайся!

– Знаешь? – Я сложила руки одну над другой. Один барьер над другим, чтобы не допустить ее в святая святых. – Я надеялась, что в твоей компании мне станет легче. А не наоборот.

Нелл выпрямила спину и бойко затараторила:

– Ладно, Ани. Люк – парень что надо. Он понимает тебя, как никто другой, и не ждет, что ты изменишься и подстроишься под его вкусы. Бог мой, какое счастье, что тебе достался такой мужчина.

И она торжествующе сверкнула глазами.

У столика появился наш симпатичный официант с корзинкой в руках.

– Прошу прощения, – промямлил он. – Хлеб нужен? Хотя, наверное, нет.

Нелл одарила его ослепительной, яростной улыбкой.

– Хлеб? Обожаю хлеб!

Официант заметно повеселел от ее любезности. Его щеки разрумянились, глаза заблестели, взгляд заострился, как у всех, кого Нелл осыплет звездной пылью. Неужели он ничего не почувствовал, когда поставил между нами на стол корзинку? Не почувствовал, как в заряженном воздухе угрожающе потрескивают искры?


Шли недели, потихоньку уводя лето из Нью-Йорка. В сентябре жара наконец пошла на убыль. Съемки начинались ровно по графику, независимо от того, готова я к ним или нет. Наступил день примерки. Портниха изумилась, увидав, что между моей талией и лифом платья сорокового размера можно свободно просунуть руку. Когда я только заказывала платье, мне посоветовали взять сороковой размер, и я поначалу заупрямилась.

– Свадебные платья шьют по особой размерной сетке, – убеждала меня продавщица. – В магазинах повседневной одежды вам предложат тридцать шестой или даже тридцать четвертый размер, что соответствует свадебному платью сорокового или даже сорок второго размера.

– Только не сорок второго, – ужаснулась я, заодно дав этим понять, что никогда не буду покупать себе одежду в «магазинах повседневной одежды».

В четверг вечером мне предстояло отправиться «домой» в Мейн-Лайн. Съемки начинались в пятницу. В помещении школы снимать не разрешили, что, как ни странно, подействовало на меня успокаивающе. Дирекция школы опасалась нежелательной огласки, которой была чревата моя история. Значит, фильм будет освещать события с другой точки зрения, близкой к моей. Мне хотелось узнать, кого еще пригласили сниматься, кроме Эндрю, но продюсеры оставляли мой вопрос без ответа.

Накануне отъезда я совершила набег на редакционную гардеробную и отобрала темные вощеные джинсы, несколько шелковых блузок, замшевые ботильоны на каблуке – не высоком, но и не плоском. Редактор раздела «Аксессуары» одолжила мне очаровательную цепочку из розового золота со скромной бриллиантовой подвеской. Она будет выгодно – и со вкусом – смотреться на экране. Тем же вечером в парикмахерской мне сделали объемную укладку, придав волосам несколько растрепанный вид. Я хотела выглядеть просто и дорого.

Я укладывала темно-серую блузку в чемодан, когда в дверном замке завозился ключ.

– Привет, детка, – крикнул Люк.

– Привет, – негромко откликнулась я.

– Ты здесь?

Каблуки итальянских туфель застучали громче, и в открытом дверном проеме появился Люк. На нем был великолепный темно-синий деловой костюм из ткани такого высокого качества, что зауженные брюки слегка лоснились. Он уперся обеими руками в дверные косяки и подался вперед.

– Отличный улов, – одобрил Люк, кивнув на груду тряпок на кровати.

– Они мне достались бесплатно, не переживай.

– Да я не об этом.

Люк наблюдал, как я укладываю стопки одежды в зияющую пасть чемодана.

– Как настроение перед съемками?

– Хорошее, – ответила я. – По-моему, я хорошо выгляжу. И мне хорошо.

– Ты всегда отлично выглядишь, крошка, – ухмыльнулся Люк.

Мне было не до шуток.

– Жаль, что ты со мной не поедешь, – вздохнула я.

Люк сочувственно закивал головой.

– Мне тоже. Но кто знает, когда я в следующий раз увижусь с Джоном…

Пару недель назад Люк, совсем уж было собравшийся ехать со мной в Пенсильванию, узнал, что в Нью-Йорк приезжает его старый приятель. Джон работал в Индии – спасал бедных индийских сироток от голода; когда я слышу о людях, которые «спасают мир», то чувствую себя раскрашенной пустышкой. Джон проведет в Нью-Йорке всего два дня, после чего вернется в свою Индию. Он даже не мог остаться на нашу свадьбу. С Джоном приехала его двадцатипятилетняя невеста Эмма, тоже волонтер. Идеальное имя, идеальный возраст. Я никак не могла поверить, что через два года мне стукнет тридцать.

– Двадцать пять? – фыркнула я. – Он что, заказал ее по каталогу несовершеннолетних невест?

– Вообще-то, двадцать пять лет – не так уж и мало, – парировал Люк. И, одумавшись, поспешно добавил: – В смысле, чтобы выйти замуж.

Я понимала, что Джон очень дорог Люку. Хоть мы с Нелл и дулись сейчас друг на друга, я бы все бросила ради встречи с ней, если бы она жила на другой стороне земного шара и вдруг оказалась в Нью-Йорке всего на два дня. Нет, меня расстроило то, с каким нескрываемым облегчением Люк «соскочил». Обманываться на его счет и дальше стало невмоготу. С мыслью «ты сам меня довел» я написала мистеру Ларсону сообщение: «Наш уговор поужинать в Мейн-Лайне еще в силе?»

– Я тебя люблю, – сказал Люк, почему-то с вопросительной интонацией в голосе. – У тебя все получится, крошка. Расскажи им все как есть. Истина сделает тебя свободной! – Он рассмеялся. – Надо еще раз пересмотреть этот фильм. И вообще, что там новенького у Джима Кэрри?

Надо было его поправить, что это цитата из Библии, а не из кинокомедии. Может, тогда бы он отнесся к происходящему серьезно. Я готовилась спуститься в ров со львами, полагаясь всего лишь на парочку бриллиантов да старый изумруд на моем пальце. Разве этого достаточно, чтобы чувствовать себя под защитой?

– Говорят, «Берт Уандерстоун» – смешное кино, – сказала я вслух.


На вопрос, в какой гостинице мне сняли номер на время съемок, Аарон, режиссер, в удивлении вскинул брови.

– Мы думали, ты остановишься у родителей.

– Это довольно далеко, – ответила я. – Будет удобней, если мне подыщут гостиницу недалеко от школы. Отель «Раднор» подойдет.

– Надо проверить, найдутся ли в бюджете деньги, – ответил Аарон.

Ничего, найдутся. Мне никто не говорил, но я подозревала, что без моей истории фильм не выйдет. Моя версия событий должна была пролить новый свет на старые обстоятельства, и моя большая грудь мне в этом поможет, судя по тому, как Аарон заглядывался на нее.

В своей бывшей детской я не спала с тех пор, как закончила университет, да и тогда приезжала к родителям от случая к случаю. Каждое лето я ездила на практику – сначала, на первом курсе, в Бостон, затем в Нью-Йорк. По возможности старалась проводить каникулы вместе с Нелл и ее семьей. В доме у Нелл я спала ангельским сном.

Но не в родительском доме: там я частенько лежала без сна всю ночь, в ужасе цепляясь за бульварную газетенку. В моей комнате не было телевизора – речь о тех временах, когда в вузах еще не раздавали ноутбуки направо и налево, как презервативы в поликлиниках, – и только сплетни о любовном треугольнике Дженнифер Энистон, Брэда Питта и Анджелины Джоли помогали мне справляться с нарастающей тревогой и напряжением, которые внушали мне эта комната и этот дом.

С годами я стала зарабатывать больше и – аллилуйя! – могла позволить себе заплатить за гостиницу. Оправдывало меня и то, что родители даже теперь, после помолвки, не разрешали нам с Люком спать в одной комнате.

– Просто мне неловко, что вы до свадьбы спите в одной постели под моей крышей, – жеманно пояснила мама, обиженно сощурившись, когда я рассмеялась.

Я не стала рассказывать родителям, что Люк отвертелся от поездки в самый последний момент. В ответ на вялые мамины уговоры пожить у них я спокойно возразила, что кинокомпания оплатила номер «люкс» в отеле «Раднор», где мне будет удобнее, потому что оттуда до Брэдли всего пять минут езды.

– Не пять, а десять, – заметила мама.

– Зато не сорок, – огрызнулась я и тут же раскаялась. – Давай где-нибудь поужинаем в субботу вечером? За счет Люка. Он просил его извинить за то, что не сможет приехать.

– Как любезно с его стороны, – растрогалась мама. – Чур, ты выбираешь ресторан. Хотя лично я просто обожаю «Янмин».


Итак, в четверг вечером я упаковала свое увядающее тело в Люков джип («наш джип», – неизменно поправляет он). Нью-йоркские номерные знаки и водительские права переполняли меня гордостью. С каждым поворотом руля моя финтифлюшка на пальце горела и переливалась в свете уличных фонарей, вспыхивая ослепительным желто-зеленым светом. Как говорила Кэрри Брэдшоу, «от Нью-Йорка до Филадельфии два прыжка, один шаг, часок на поезде, полчаса на такси и еще полшажочка». По моим ощущениям, гораздо, гораздо дальше. Как другое измерение, как чужая жизнь. Простодушие и неопытность девушки, которой я когда-то была, не просто внушали жалость. Они едва не довели ее до беды.


– Значит, так. Сначала тебе нужно представиться, сказать, сколько тебе лет сейчас и сколько было на момент… – Аарон секунду подыскивал слово, – происшествия. Давай возьмем точную дату. Итак, сколько тебе было лет двенадцатого ноября 2001 года?

– А пудры не маловато? – распереживалась я. – У меня вечно блестит нос.

Гримерша приблизилась и критически оценила плотный слой макияжа, укрывавший мое лицо.

– Достаточно.

Я восседала на черном табурете напротив черной стены. Съемки шли в просторной студии, расположенной над кафе «Старбакс» в городке Мидиа, штат Пенсильвания. Пахло пережженным кофе – дорогим топливом страдающих от ожирения американцев. Мне предстояло изложить свою версию событий, а утром следующего дня, в субботу, мы будем снимать в окрестностях школы. Аарон жаждал увидеть «достопримечательности». Полагаю, под «достопримечательностями» он понимал береговые знаки, разделившие мою жизнь на среднестатистическое «до» и недосягаемое «после».

– Представь, что мы с тобой просто беседуем, – сказал Аарон. Он намеревался снять мой рассказ на одном дыхании, без единого дубля. Мне следовало говорить без остановок, от начала и до конца. – Очень важно, чтобы рассказ получился эмоционально целостным. Если расплачешься, не страшно. Просто рассказывай дальше. Я, может, задам парочку наводящих вопросов, но только если увижу, что ты отклоняешься от темы. В остальном не сдерживай себя и не делай пауз.

Я хотела ответить, что вряд ли расплачусь – скорее, меня стошнит. Такой была моя защитная реакция долгие годы – извергать вязкую желчь куда придется: в унитаз, в руку, в раскрытое окно автомобиля. («Не беспокойтесь, это нормально», – убеждал моих родителей психолог.) Я сделала глубокий вдох, и шелковая блузка натянулась у меня на груди.

– Значит, как я сказал, начнем с азов. – Аарон тронул скрытый в ухе наушник, негромко сказал: «Тишина на площадке» – и перевел взгляд на меня. – Проверка звука. Помолчи пока.

Съемочная группа – двенадцать человек – затихла. Аарон смотрел на часы. Я впервые заметила, что он носит обручальное кольцо. Золотое. И чересчур толстое. У его жены что, плоская грудь, поэтому он так пялится на мою?

– Порядок? – спросил Аарон, и один из звукорежиссеров кивнул.

– Супер. – Аарон хлопнул в ладоши и вышел из кадра. – Значит так, Ани. Когда услышишь «Мотор!», скажи, как тебя зовут, сколько тебе лет… Ах да! Важный момент – сколько лет тебе будет через восемь месяцев, когда фильм выйдет на экраны.

– У журналистов тоже так принято, – нервно затараторила я. – Мы указываем возраст человека на дату выхода статьи в печать.

– Именно. Потом не забудь сказать, сколько лет тебе было двенадцатого ноября 2001 года.

И он поднял вверх оба больших пальца.

Через восемь месяцев мне стукнет двадцать девять. Как с этим жить, я не представляю. Но я тут же вспомнила кое-что, от чего у меня улучшилось настроение.

– Через восемь месяцев я сменю фамилию, – спохватилась я. – Называть новую?

– Да-да, конечно, – встрепенулся Аарон. – Молодец, что сообразила. Иначе пришлось бы все переснимать. – Он сделал пару шагов назад и снова вскинул оба больших пальца. – У тебя все получится. Выглядишь просто шикарно.

Можно подумать, это съемки гребаного утреннего ток-шоу.

Аарон кивнул одному из ассистентов.

– Дубль первый, – произнес тот, щелкнул хлопушкой, и в комнате воцарилась торжественная тишина. Аарон показал на меня пальцем и беззвучно произнес: «Давай».

– Привет, меня зовут Ани Харрисон. Мне двадцать девять лет. Двенадцатого ноября 2001 года мне было четырнадцать.

– Снято! – заорал Аарон. – Не надо говорить «привет». Просто – «Я Ани Харрисон», – сказал он уже нормальным голосом.

– Ой, точно. – Я округлила глаза. – Да, звучит глупо. Извини.

– Не извиняйся, – более чем снисходительно ответил Аарон. – Все идет отлично.

Могу поклясться, что одна из ассистенток украдкой закатила глаза. На ее узком лице, обрамленном пышными мелкими кудряшками, выделялись невысокие скулы, совсем как у Оливии, доживи она до двадцати пяти лет.

Когда снова прозвучало «снято», я все сказала правильно: «Я Ани Харрисон. Мне двадцать девять лет. Двенадцатого ноября 2001 года мне было четырнадцать».

Опять «Снято». И опять Аарон расхваливает меня на все лады. Та женщина наверняка закатывает глаза еще выше к потолку.

– А теперь назови только свое имя. Сделаем отдельный дубль.

Я кивнула. Тишина на площадке. Аарон дает отмашку.

– Я Ани Харрисон.

Аарон показывает отсчет на пальцах – «один, два, три, четыре, пять» – и жестом велит мне повторить фразу.

– Я Ани Харрисон.

Снято.

– Не устала? – спросил Аарон. Я мотнула головой. – Отлично. Супер. Теперь просто рассказывай. Расскажи нам, как все было. Даже нет – расскажи мне, как все было. В камеру смотреть не обязательно. Представь, что я твой друг и мы беседуем о твоей жизни.

– Ладно.

Мне удалось вымучить улыбку.

Тишина на площадке. Хлопушка щелкнула, словно сорвалось лезвие гильотины. Деваться некуда – придется говорить.

Глава 12

Если бы не «желейки», я бы никогда не оказалась в центре этого пульсирующего кошмара. До Брэдли я даже не любила «желейки», но Оливия почти ничего не ела, кроме них, и была тощая, как доска. Умом я, конечно, понимала, что Оливия тощает вовсе не благодаря «желейкам», а потому что морит себя голодом, однако ничего не могла с собой поделать и по два, а то и по три раза бегала за конфетами, чтобы вновь почувствовать на губах их резковатый привкус. Меня ничто не останавливало: ни столик вчерашних друзей, расположенный в опасной близости от касс, ни штаны, которые мне приходилось скреплять на талии бельевой прищепкой.

Пробравшись между лотками с едой, я миновала стол с холодными закусками, салат-бар и аппарат с напитками на разлив – возле него возился Тедди, осыпая проклятиями сломавшийся ледогенератор, – и встала в очередь. Конфеты, жевательные резинки и шоколад продавались только на кассе, как в магазинах. К кассам выстроились две очереди, и, выбрав ту, что была короче, я столкнулась нос к носу с Дином, который тоже хотел туда пристроиться. Я пропустила его, ни слова не говоря: все равно очередь проходила близко от его столика, которого я теперь избегала. Дин встал в хвост очереди и, нервно переступая ногами, словно досадуя на то, что очередь так медленно движется, стал продвигаться к кассе. Удаляющиеся спины неизменно внушают мне пугающее чувство задушевного примирения. Возможно, потому, что со спины человек не может притворяться – сутулые плечи и вялые мышцы выдают, каков он есть на самом деле.

Через двор в столовую заглядывало высокое полуденное солнце. Затылок Дина покрывали мелкие завитки волос, мягкие, тонкие и светлые, совсем не такие, как на теле – грубые и темные. Внезапно Дина швырнуло в сторону и вверх.

Почему Дин вдруг подпрыгнул? – бесконечно вертелось у меня в голове даже тогда, когда густой дым окутал столовую, точнее, ту новую пристройку, откуда меня с позором изгнали – и, как оказалось, для моего же блага.

Я упала ничком. Нестерпимая боль пронзила ушибленное запястье. Кто-то пронесся мимо, отдавив мне палец. Кажется, я закричала – у меня надрывно зацарапало в горле, – но не услышала ни звука. Меня схватили за больное запястье и помогли подняться. Вновь сдавило грудь, но я не могла даже вскрикнуть, задохнувшись дымом. Меня затрясло от надсадного кашля, и я испугалась, что больше никогда не смогу нормально дышать.

Тедди – это был он – не выпуская мое больное запястье, потащил меня за собой. Мы выбежали в старое помещение столовой, где обычно стояли столы с холодными закусками для тех, кто обедает в первую смену. В ладони нащупалось что-то теплое и осклизлое. Кровь, решила я, но то оказалась всего лишь смятая пачка «желеек».

Столовую заволокло черным дымом. Выйти привычным путем не удалось, и мы с Тедди круто повернулись на носках, будто репетировали парный танец для шоу талантов. Спотыкаясь, мы взбежали вверх по лестнице в комнату Бреннер Болкин, где я была всего один раз – когда сдавала вступительный экзамен.

Сегодня, вспоминая обо всем, я как будто смотрю немое кино. Наверняка где-то высоко под потолком пронзительно завыла пожарная сигнализация. Хилари, как я узнала позже, корчилась в это время на полу среди сверкающих, как бриллианты, осколков, запутавшихся в ее обесцвеченных волосах, и хнычущим голосом, в котором и следа не осталось от деланой хрипотцы, звала маму. В стороне валялась ее левая ступня, все еще обутая в сандалию на танкетке.

Рядом с Хилари ничком лежала Оливия. Оливия никого не звала. Она была мертва.

Тедди толкнул дверь. Под импозантным дубовым столом, за которым директор устраивал званые ужины для раскошелившихся по первому разряду родителей, сгрудились Акула, Пейтон, Лиам и Энсили Чейз. (Энсили училась в выпускном классе и играла главные роли в школьных спектаклях, без меры переигрывая на сцене.) Хотя все мы были из разных классов и социальных групп, тот стол навсегда связал нас страшными узами.

Помню, как тяжело дышала Энсили и как запричитала «господи боже мой», когда почти сразу же вслед за нами кто-то вошел в комнату, поигрывая полуавтоматическим «ТЕК-9» на уровне наших глаз. Пистолет чем-то напоминал игрушечный пулемет. Мы беззвучно умоляли Энсили замолчать, дрожащими пальцами зажимая себе рты. Но нападавший обнаружил бы нас, так или иначе. Мы были легкой добычей.

– Ку-ку!

Между изящных ножек стула, выполненных в виде когтистых лап, показалось узкое, бледное мальчишеское лицо в обрамлении пушистых черных волос, мягких и тонких, как у младенца.

У Энсили сдали нервы. Рыдая в голос, она отползла назад, выбираясь из-под стола, и, опрокинув стул, вскочила на ноги. Нападавший выпрямился. Теперь из-под стола виднелись только его ноги, от колен до ботинок. Несмотря на ноябрь, он был в шортах, а икры у него были неестественно белые и гладкие. Хотела бы я сказать, что один из нас бросился вслед за Энсили, пытаясь спасти ей жизнь, – в конце концов, разве она могла умереть, ведь ее приняли в Гарвард, – но, дойдя до этого места, я только сокрушенно вздыхаю: «Мы просто не могли пошевелиться!»

Выстрел прозвучал совсем неслышно по сравнению с тем, как тяжело рухнуло на пол тело Энсили.

– Твою мать, – выдохнул Лиам. Он сидел рядом, сжимая мою руку, и смотрел на меня влюбленным взглядом. Голова Энсили с жутким треском упала на пол, устланный широким персидским ковром, вовсе не таким мягким и толстым, каким казался на первый взгляд.

Акула прижала меня к полной груди, ходившей ходуном, как у героини с обложки третьесортного любовного романа. Меж резных ножек стула снова замаячило бледное лицо.

– Привет.

На лице появилась улыбка, совершено чуждая любых радостей жизни. В ней не было ни тепла солнечного весеннего дня после затяжной зимы, ни восхищения, охватывающего жениха при виде своей невесты в белом свадебном платье. Держа пистолет в вытянутой руке, он провел им справа налево. На миг каждый из нас оказался под прицелом. По нашей стайке пронесся приглушенный стон. Я уткнулась взглядом в пол, стараясь унять дрожь и не выказывать испуга, чтобы не стать следующей мишенью.

– Бен, – прошептала Акула. – Не надо.

Ее пальцы впились мне в плечо, и я почувствовала, как она вспотела. Я вспомнила. Бен!

– Отвали, – сказал он. Теперь пистолет смотрел в сторону. Бен долго сверлил нас взглядом. Вдруг черты его лица смягчились, как воск, которого коснулось пламя свечи. – Божечки, – протянул он. – А вот и Пейтон!

– Бен… – Пейтона колотила крупная дрожь. Деревянные половицы под ним завибрировали. – Приятель, ты не…

Пейтон не договорил. Это односложное словечко стало последним, что он успел сказать. Выстрел разнес его красивое лицо. Один из зубов, идеально белый и ровный, как подушечка жевательной резинки, запрыгал по полу.

От выстрела у нас заложило уши. Лиам шарахнулся как можно дальше от Пейтона, укрывшись за нашими с Акулой спинами. Тедди съежился у другого края стола, вцепившись в ножку стула с таким отчаянием, с каким малыш цепляется за свою мамочку, моля не уходить в гости. На секунду мне показалось, будто я оглохла. На ковре неровным пятном расползлась капелька крови. Единственная капля моей крови.

Бен присел на корточки и полюбовался на творение рук своих. Пейтона отбросило на стоящие позади стулья, и он повис на них, раскинув руки в стороны, как огородное пугало. Нижней половины лица как не бывало. Вокруг него клубился пар, как от заливистого смеха в морозный вечер.

Лиам прижался ко мне, уткнувшись мокрыми губами в спину, и не увидел чуда, которое произошло в следующий миг. Мы не могли поверить своим глазам: Бен выпрямился, и его гладкие белые икры стали удаляться от нас, все дальше и дальше, свернули налево, к лестничной клетке, с которой можно было спуститься на нижний этаж, в гуманитарное крыло. Этажом выше располагались неиспользуемые жилые комнаты – наследие бывшего пансиона. Сейчас туда сгоняли нерадивых школьников, оставленных после уроков.

Я начала задыхаться, как на финишной прямой после затяжного бега, и лишь тогда поняла, что все это время сидела, не дыша.

– Кто это? – спросила я, привалившись к Акуле. – Кто это был? – повторила я, хотя прекрасно знала ответ.

– Что с Энсили? – высоким голосом проскулил Лиам, внезапно лишенный своего ореола крутизны теперь, когда весы качнулись в другую сторону. Ему стоило лишь обернуться, чтобы ответить на свой собственный вопрос. Позади лежало мертвое тело Энсили с расколотой, как орех, головой.

– Черт, всё точно как в «Колумбайн», – промямлил Тедди из-под другого края стола. Мы учились в средней школе, когда в штате Колорадо произошла трагедия: двое вооруженных учеников напали на своих учителей и остальных школьников. Не знаю, что творилось тогда в Брэдли, но в школе Святой Терезы мы обступили старенький телевизор, установленный в библиотеке, и не отрываясь смотрели репортаж за репортажем, пока сестра Деннис не выключила его и не пригрозила снизить оценки, если мы тотчас же не вернемся в класс.

Из столовой в комнату просачивался дым. Надо было уходить, однако единственный путь к спасению вел по его стопам. По стопам Бена.

– У кого-нибудь есть с собой мобилка?

В то время далеко не у всякого подростка был мобильный телефон, однако он был у всех, сидевших под столом в комнате Бреннер Болкин. Впрочем, это не имело значения – все равно никто не успел захватить рюкзак, покидая столовую.

– Что теперь делать? – Я посмотрела на Акулу в уверенности, что она знает ответ. Когда ответа не последовало, я предложила: – Надо бежать отсюда.

Но вылезать из-под стола никто не пожелал. А тем временем комната потихоньку заполнялась дымом, несущим смрад паленых волос и плавящейся синтетики: искусственной кожи, пластмассовых подносов, блузок из полиэстера. Я отпихнула стоявший справа от меня стул. Тедди сделал то же самое. Друг за другом мы выбрались из-под стола, все четверо. В углу возвышался монументальный посудный шкаф, за которым мы и укрылись. Он приходился нам примерно по пояс; какая-никакая, а все-таки защита.

Мы заспорили. Лиам настаивал, что нужно остаться и ждать полицейских, которые наверняка уже выехали. Тедди убеждал, что надо уходить. Пламя распространялось слишком быстро. Сквозь окно, расположенное под потолком, лился солнечный свет, освещая стол, под которым застыли Энсили и Пейтон. На миг мы как будто нашли компромисс. Тедди пододвинул стул, задев при этом плечо Энсили, и взгромоздился на него. Как Тедди ни силился, ему не удалось открыть створку, при том, что он был самым сильным из всех, оставшихся в комнате.

– Надо сматываться! – настаивал Тедди.

– А если он нас подкарауливает?! – воскликнул Лиам. – Так было в «Колумбайн»! – Он в сердцах хватил рукой по шкафу. – Гомосек! Долбаный гомосек!

– Заткнись! – заорала я. Приходится орать, когда у тебя в ушах оглушительно воет пожарная сигнализация. – Из-за этого он и здесь!

Лиам бросил на меня взгляд, исполненный страха. В тот момент я не могла знать, почему мои слова так его напугали.

– Он нас не тронет, если мы пойдем с ней. – Тедди кивнул на Акулу.

– Тебя он тоже не тронет! Поэтому ты и тащишь нас отсюда, – злобно хохотнул Лиам.

– Нет, – покачал головой Тедди. – Мы с Беном не дружили. А вот к Бет он относился хорошо.

Поначалу я даже не поняла, о ком речь, – так давно я не слыхала настоящего имени Акулы.

– Мы с Беном давно не виделись, – всхлипнула Акула и утерла нос рукой. – И это… это был не Бен.

Раздался глухой стук – опрокинулся один из стульев. Вздрогнув от неожиданности, мы судорожно вжались друг в друга. Кто-то застонал.

– О господи, – ахнула Акула. – Пейтон.

Пейтон с шумом пытался дышать. Обогнув посудный шкаф, мы с Акулой бросились к нему. Он наполовину выбрался из-под стола и хватался за воздух скрюченными негнущимися пальцами. Он силился что-то сказать, но на месте рта у него теперь зияла дыра, в которой клекотала кровь.

– Полотенце, быстро! – крикнула Акула застывшим, как на фотографии, Лиаму и Тедди.

Они метнулись к посудному шкафу. Задребезжало столовое серебро, и в нас полетели полотняные салфетки с ярко-зеленой вышивкой «Школа Брэдли».

Мы с Акулой прижали салфетки к когда-то прекрасному, а теперь изувеченному лицу Пейтона. Вместо нижней челюсти висели клочья окровавленных мышц и раздробленных костей. Салфетки моментально напитались кровью. Было невозможно без содрогания смотреть в это лицо с ободранной кожей, лишенное прежних очертаний. Но так же, как любое слово, будучи повторенным сто раз, лишается всякого смысла, превращаясь в набор незнакомых звуков, так и растерзанное лицо Пейтона начинало казаться не таким чудовищным, если вглядываться в него достаточно долго.

Пейтон еле слышно застонал. Я взяла его за руку, судорожно дергающуюся в воздухе, и, слегка сжав, опустила на пол.

– Ничего, ничего, – проговорила Акула. – Да, у тебя скоро важная игра. – Она громко всхлипнула. – И ты обязательно выиграешь.

У школы Брэдли нет шансов на победу – это знали все. Пейтон издал булькающий звук и пожал мои пальцы.

Как долго мы просидели рядом с Пейтоном, неизвестно. Мама и папа тебя любят, лопотали мы, тебе надо вернуться домой, так что держись. Не сдавайся, ты сильный, ты сможешь, не отступались мы, даже когда его рука похолодела, а дыхание стало чуть слышным и поверхностным. Вскоре Пейтон затих.

Тем временем огонь из столовой охватил лестницу. Пляшущие языки пламени грозились перекинуться на коридор, в случае чего путь к спасению будет отрезан, и мы навсегда останемся в комнате Бреннер Болкин.

– Черт, где же копы! – взвыл Лиам. Десять минут назад мы все вздохнули с облегчением, заслышав вой полицейской сирены.

– Пора идти, – твердо повторил Тедди. Он взглянул на Пейтона, тут же отвел глаза и принялся тереть их ладонями. – Слушайте, мне очень жаль, но нам правда пора.

– Он ведь еще дышит.

Я перевела взгляд на Пейтона. Когда он начал захлебываться собственной кровью, я уложила его голову себе на колени. Мои брюки пониже талии намокли и прилипли к животу. Из мрачных глубин памяти, словно яркая лампа, вспыхнувшая над головой посреди ночи, вдруг вырвалось воспоминание о тех минутах, когда голова Пейтона впервые оказалась у меня между ногами. По крайней мере, в моем воспоминании он глядел на меня ясными, широко раскрытыми глазами, наивно полагая, что делает мне приятно.

– Тифани, уходим, иначе мы тут задохнемся! – торопил Тедди.

– Может, вы понесете его на руках? – умоляюще сказала Акула.

Тедди подсунул руки под Пейтона. Мы все, даже Лиам, помогали ему, как могли, но Пейтон отяжелел, как кусок бетона.

В раскаленном воздухе запахло гарью. Тедди взмолился в последний раз.

Перед тем как уйти, Лиам перерыл посудный шкаф и в конце концов вручил каждому столовый нож, поскольку ничего более подходящего не нашел.

– Мама говорит, на насильника нельзя бросаться с ножом, – сказала я, настолько одурев от жара, что даже не подумала, как нелепо это звучит в присутствии Лиама. – Иначе он использует нож против тебя.

– Бен не насильник, – мягко поправила меня Акула.

– Ой, простите, пожалуйста, – съязвил Лиам. – Ей надо было сказать «шизанутый гомосек-убийца»?

Из оставшихся полотняных салфеток мы соорудили повязки, которыми обмотали себе нос и рот, и стали похожи на банду грабителей.

Перед уходом я в последний раз взглянула на Пейтона. Он тяжело вздохнул, будто на прощание хотел сказать: «я еще жив». У меня невыносимо защемило сердце от того, что придется оставить Пейтона одного, живого, и это изменило ход всей моей жизни.

Мы выскользнули из комнаты, взявшись за руки, как пятилетки, переходящие улицу, промчались через коридор и свернули налево, к выходу на лестничную клетку. В дверях мы замешкались, наша цепочка распалась, мы беспорядочно толкались и хватались друг за друга, – никто не знал, что ожидает нас на лестничной площадке, и никто не хотел быть первым.

К нашей великой радости, там было пусто. Мы сорвали повязки и перевели дух.

– Что теперь? – спросила Акула. – Наверх или вниз?

– Давайте наверх, – предложил Тедди. – Вряд ли он туда попрется.

Через старые комнатушки мы прошли бы на другую лестничную клетку, а оттуда спустились в математическое крыло. В математическом крыле был выход.

– Логично, – одобрил Лиам, и Тедди усмехнулся. Улыбка застыла на его лице, когда пуля пробила ему ключицу, забрызгав стену кровью, как на картинах Джексона Поллока, репродукции которых мы рассматривали на уроках современного искусства.

Стреляли сверху – это было все, что я успела понять. В следующий миг я неслась вниз по лестнице, налетая то на Акулу, то на Лиама и едва вписываясь в повороты. От стальных перил со звонким, ни на что не похожим цокотом отскакивали пули.

Этажом ниже находился вход в гуманитарное крыло. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Акула открыла двери. То были самые долгие секунды в моей жизни. Пока она возилась с ручкой, Бен успел нас нагнать. Мы выбежали в коридор, однако старая дверь осталась распахнутой, и Бен, не останавливаясь, проскочил вслед за нами. Юркий и тощий, он мог бы стать непревзойденным бегуном.

Лиам свернул направо, ошибочно решив, что сумеет укрыться в пустой классной комнате. С его стороны это был героический поступок, хотя и непреднамеренный, потому что он пытался спастись сам (и я не вправе его за это винить), а вышло так, что он спас меня.

– Почему ты не побежала за ним? – каждый раз спрашивают у меня.

– Потому, – сдержанно отвечаю я с некоторым раздражением, что перебивший меня идиот не понимает одной простой вещи: Бен наступал мне на пятки, я ощущала его дыхание, быстрое и отрывистое, как у гончей. – Потому что он дышал нам в затылок. Он бы последовал за нами и загнал в ловушку. Что и произошло.

– С Лиамом? – спросил Аарон.

– Да, с Лиамом.

– Расскажи, что было дальше.

Мы с Акулой промчались через гуманитарное крыло, взбежали вверх по лестнице и очутились перед дверью в столовую. В случае пожара закрытые двери представляют опасность, всегда уверял нас мистер Гарольд, однако на деле вышло иначе. Благодаря закрытой двери пламя не покинуло пределы старого помещения столовой и ушло вглубь здания, в сторону зала Бреннер Болкин, где оставались Пейтон и Энсили. В новой пристройке к столовой сработала потолочная система пожаротушения, погасив пламя. Там находился выход на школьный двор. Не тратя времени даром, мы с Акулой метнулись туда.

Потолочные разбрызгиватели заливали помещение водой. Намокшие волосы облепили мне лицо. Мы с Акулой бежали по колено в воде, но, добравшись до места, где обычно сидели ХО-телки с Мохноногими, застыли как вкопанные. Меня чуть не вывернуло наизнанку. Передо мной стоял Артур.

Окруженный мертвыми телами и грудами мусора, он преградил нам путь, поигрывая отцовским ружьем, которое держал поперек, как канатоходец – свой шест. По его лицу крупными каплями стекала вода. На опрокинутом кассовом аппарате, распростершись, лежал Дин. Из его правой руки, покореженной взрывом, торчали белые ошметки и хлестала кровь, казавшаяся почти лиловой.

– А вот и ты, – сказал Артур и улыбнулся. У меня мороз пошел по коже от его улыбки.

– Артур, – пролепетала Акула и заплакала.

Артур неодобрительно взглянул на нее.

– Иди отсюда, Бет. – Он махнул стволом в сторону выхода на школьный двор. На свободу.

Акула не двинулась с места. Артур пригнулся, заглянув в ее инопланетные глаза.

– Я серьезно, Бет. Ты мне нравишься.

Акула повернулась ко мне.

– Прости, – всхлипнула она и на цыпочках обошла вокруг Артура.

Он гаркнул: «Не смей просить у нее прощения!», и Акула, вздрогнув, бросилась наутек. Я проводила ее взглядом, когда она побежала по жухлой траве, забирая влево, к парковочной площадке. Затем она скрылась с глаз, и до меня донесся ее исступленный вопль. Она осознала, что жива.

– Подойди, – велел Артур и поманил меня ружьем, как пальцем.

– Зачем? – Мне стало стыдно от того, что я реву. Тяжело знать, как поведешь себя под конец. Очень тяжело знать, что струсишь.

Артур вскинул ружье и выстрелил в потолок. Мы с Дином завопили в унисон с неумолкающей пожарной сигнализацией, на зов которой никто не спешил.

– Подойди, я сказал! – прорычал Артур.

Я подчинилась.

Артур наставил на меня ружье. Я умоляла его о пощаде. «Прости, что забрала ту фотографию. Я верну. Она в моем шкафчике. (Неправда.) Могу хоть сейчас отдать. Пойдем». Я была готова на что угодно, лишь бы отсрочить то, что он задумал.

Артур зыркнул на меня из-под упавших на глаза мокрых волос, не потрудившись откинуть свалявшиеся пряди, и сказал:

– Держи.

Я решила, что это означает «получай, что заслужила», «мужайся», но потом вдруг с удивлением поняла, что Артур передает мне ружье, а вовсе не берет меня на прицел.

– Разве тебе не хочется? – Артур бросил взгляд на Дина, чьи обезьяноподобные черты от ужаса исказились до неузнаваемости; теперь это был совершенно незнакомый мне человек, который никогда не делал мне ничего плохого. – Не хочется отстрелить член этому защекану?

Я потянулась к стволу, попавшись на удочку.

– Не-не. – Артур отвел руку с ружьем назад. – Я передумал.

С неожиданной грацией повернувшись на носках, Артур выстрелил Дину в пах. Дин завопил нечеловеческим голосом.

В этот момент я вонзила Артуру под лопатку столовый нож. Лезвие прошло совсем неглубоко под кожей, взрезав ее, как конверт, и выскользнуло с той же стороны, с которой вошло. Артур обернулся, изогнул губы и – я не ослышалась – сказал: «Чего?» Я перенесла вес тела на отведенную назад ногу, как показывал папа, когда учил меня метать снаряд, – единственное, чему он научил меня за всю жизнь, – и всадила нож Артуру в шею. Артур покачнулся, увлекая меня за собой, и захрипел, словно пытался прочистить горло. Выдернув нож, я воткнула его снова, на этот раз в грудину: послышался хруст, и нож накрепко засел в кости. Из последних сил Артур прохрипел: «Я только хотел помочь». Из его рта пульсирующим потоком хлынула алая кровь.

На этом я всегда заканчиваю свой рассказ. На этом я закончила его и для Аарона.

Но есть еще кое-что, о чем я никому и никогда не говорила. Когда Артур рухнул на колени и под весом своего тела накренился вниз, я подумала: «Теперь меня простят». В последний миг у Артура проснулся инстинкт самосохранения, и он успел сообразить, что, упав ничком, только загонит лезвие еще глубже. Он дернулся назад, опустившись на толстые ляжки, и в конце концов с оглушительным всплеском завалился на бок, вытянув под собой руку и согнув ноги в коленях. Я всегда думаю об Артуре, когда, лежа на спортивном коврике в точно таком же положении, делаю упражнения для мышц бедра. «Еще десять раз!» – командует инструктор, и я, проклиная все на свете, послушно поднимаю дрожащую от напряжения ногу. – «Десять секунд всегда можно потерпеть!»

Глава 13

– Потрясающе.

Аарон зааплодировал, нарушив царившее в студии безмолвие. Остальные тоже зашевелились и стали собираться на перерыв.

Аарон подошел ко мне, сцепив руки.

– Спасибо за твою откровенность.

– Не за что, – промямлила я, спешно придав лицу обычное выражение.

– Ты, наверно, не прочь развеяться, выпить чего-нибудь… – Аарон наклонился ближе и мягко сжал мое плечо. Я напряглась. Аарон это почувствовал (уж я постаралась) и убрал руку.

Аарон напоминал мне эмо, с которым я встречалась в колледже. Тот вечно приставал ко мне с расспросами о последних минутах Пейтона: как деревенела его шея, как тускнели голубые глаза и закрывались веки. Он был в сознании? Смирился или боролся? Тогда мне казалось, что любовь бывает и такой – в виде болезненного интереса ко всем кровавым подробностям моей жизни. Теперь маятник качнулся в другую сторону.

– Мда, – кашлянул Аарон. – В общем, сходи куда-нибудь, развейся! – Он неловко рассмеялся. – Завтра начинаем в семь утра, не проспи.

С утра надо мной будут трудиться парикмахер и визажист, а когда они упакуют обратно свои кисти для макияжа и щипцы для завивки, мы отправимся в школу Брэдли, где предстоит снимать «на натуре».

– Конечно.

Встав и поправив на себе одежду, я направилась к выходу. У самых дверей Аарон меня остановил.

– Послушай, – замялся он. – Я целый день не могу решиться кое о чем тебя спросить…

Я сердито сверкнула глазами, чтоб он не решался и дальше.

Но он наклонился ко мне, и от услышанного я снова почувствовала давно забытый горько-соленый привкус во рту. Договорив, Аарон поднял руки вверх со словами:

– Все это только с твоего согласия. И, чур, меня не убивать.

Я молча окинула его таким леденящим взглядом, что он смешался.

– Это ловушка, да? – наконец спросила я, скрестив руки на груди. – Ради этого ты все и затеял?

Аарон, казалось, был поражен. Можно сказать, оскорблен в лучших чувствах.

– Господи, Ани, конечно, нет! – воскликнул он и, понизив голос, доверительно прибавил: – Ты же знаешь, что я за тебя. Мы все, – он обвел рукой комнату, – за тебя. Я понимаю, тебе сложно в это поверить после всего, что тебе довелось пережить. Елки-палки, да я бы тоже подозревал всех и каждого.

Это словечко из дедовского лексикона – «елки-палки» – прозвучало почему-то очень тепло.

– Я надеюсь, что мне ты все-таки поверишь, – продолжал Аарон. – И нет, это не ловушка и не обман. Я не стал бы тебя обманывать. – Он попятился и с едва заметным поклоном сказал: – Подумай. У нас впереди два выходных.

Поджав губы, я вновь уставилась на его обручальное кольцо. Нет, Аарон не издевается. Кажется, он добрый и искренний человек. Интересно, насчет остального я тоже ошибаюсь?


Я толкнула дверь и очутилась в прохладных объятиях сентября. Какое счастье, что лето прошло. Я всегда ненавидела лето. Казалось бы, с осенью у меня связаны тяжелые воспоминания, но всякий раз, вдыхая посвежевший воздух и замечая первые пожелтевшие листья, я вздрагиваю от радости. Осень – это возможность придумать себя заново.

Я помахала съемочной группе, грузившей операторское оборудование в неприметный черный фургон. Мне даже захотелось сфотографировать его на телефон и отправить фотографию Нелл с припиской «идеальный фургон для изнасилований». Затем я передумала, вспомнив, как она смотрела на меня тогда, за ужином, – со смесью разочарования и отвращения на идеальном лице. Сев в машину, я указала в навигаторе конечный пункт – отель «Раднор». Учась в школе, я нечасто заезжала в этот район Мейн-Лайна, а в последние годы бывала «дома» так редко, что на знакомых прежде дорогах меня не покидало ощущение дежавю. К растерянности примешивалось чувство гордости: я больше не дома. Мой дом – Нью-Йорк. Это не вы отвергли меня, а я – вас.

Я медленно выехала с парковочной площадки. Теперь я редко водила машину и поэтому осторожничала. Вцепившись в руль, как древняя старушенция, я вырулила на Монро-стрит. В сумке запиликал телефон. Проверю, кто звонил, когда остановлюсь. Пару лет назад Лоло заставила всех нас подписать какое-то соглашение с Опрой Уинфри, обязывавшее не набирать СМС-сообщения за рулем. Однако меня удержало не это обязательство, а то, что моим именем была подписана статья, утверждавшая, что «набирая СМС-сообщение за рулем, вы на две тысячи процентов увеличиваете риск попасть в ДТП с летальным исходом».

– Тут, наверное, ошибка, – сказала я Мартину, специалисту по достоверности данных. Мартин такой дотошный, что однажды мы чуть не подрались из-за фразы «Вам никак не прожить без этой помады».

– Может, лучше перефразировать? – предложил он. – Это ведь не вода и не пища, поэтому, строго говоря, без нее вполне можно прожить.

– Ты смеешься, да? Это же для смеху.

– Тогда хотя бы убери «никак».

Но когда я засомневалась в точности двух тысяч процентов, он мрачно кивнул.

– Все верно.

Послышался треск. От неожиданности я дернулась, да так, что машина вильнула. Я потрогала затылок, проверяя, не поранилась ли. Сердце все еще оглушительно колотилось в груди, когда до меня дошло, что звук доносился с улицы: бригада строителей собирала очередной фанерный палаццо. Порой, когда я стою на платформе метро или иду по улице, у меня возникает фантомная боль в затылке или в плече, и я нервно щупаю больное место рукой, ожидая увидеть следы крови. Раненый всегда узнает о пуле последним.

Справа показалась заправочная станция. Я направилась туда, сбив навигатор с толку. «Поверните налево, поверните налево», – негодовал женский голос. Я принялась давить на все кнопки сразу, пока он не заткнулся.

Я полезла в сумку и вытащила телефон. От Люка ни строчки. Я открыла почту. Нашла сообщение от мистера Ларсона – Эндрю – по поводу ужина в воскресенье, нажала «Ответить» и написала:

«Сегодня был тяжелый день. Может… – я помедлила, понимая, что форсирую обстоятельства, – встретимся в «Мире пиццы» и перехватим что-нибудь?»

Ради Эндрю я готова жрать углеводы.

В мои школьные годы «Мир пиццы» считался ресторанчиком для местных. Его главным завсегдатаем и бессменным клиентом месяца был директор школы Брэдли, мистер Ма. На фотографии, висевшей у стойки, где продавали газировку, он смущенно улыбался, подняв вверх большие пальцы рук. Внизу фотографии Дин нацарапал: «Я довно любить пицца». Разумеется, Дин вышел сухим из воды, хотя все знали, что оскорбительная подпись – его рук дело.

Отправив письмо, я пять минут всматривалась в экран, хотя прекрасно знала, что в ближайшее время ответа ждать не стоит. Я приняла решение вернуться в гостиницу. Возможно, пока я буду добираться туда, Эндрю позвонит.

Гостиница «Раднор» подает себя как отель-бутик в самом центре Мейн-Лайна, идеальное место для свадебных торжеств, хотя на самом деле это средней руки гостиничка с парковочной площадкой непомерной величины, расположенная близ ревущего скоростного шоссе.

Прежний постоялец без зазрения совести курил в номере и даже не потрудился после себя проветрить. Наша редактор отдела «Красота и здоровье» разбивалась в лепешку, объясняя в утреннем телешоу, чем опасно пассивное курение и особенно – въевшийся в мебельную обивку табачный дым, который наносит непоправимый вред коже. При других обстоятельствах я, как зажравшаяся стерва, тут же потребовала бы переселить меня в другой номер, но застоявшийся воздух подействовал на меня успокаивающе. Я словно увидела девушку, такую же отверженную, как я, калачиком свернувшуюся в кресле с цветочной обивкой. Она затягивается, прищурившись, и кончик сигареты ярко алеет. Бедняжка приехала на похороны и остановилась в гостинице, потому что тоже не ладит с родителями. Сладостное чувство товарищества скрасило мое одиночество, а мне было очень, очень одиноко в ту пятницу, в шесть часов вечера, когда по телевизору шла новая серия «Нецелованной». Держа в ладонях кружку, полную теплой водки, я всеми силами противилась желанию достать из мини-бара пачку шоколадных драже, что манила меня к себе, как проститутка из той части Филадельфии, где Хилари вытатуировали бабочку на пояснице.

С тех пор как я написала Эндрю, прошел час. За это время мне пришло несколько уведомлений о скидках на липосакцию, кератиновые обертывания, шведский массаж, фракционное восстановление кожи и вечера экспресс-знакомств. Было еще уведомление от интернет-магазина с «эксклюзивным» предложением купить боты из змеиной кожи от Джимми Чу за тысячу сто девяносто пять долларов.

Нет, спасибо, я не настолько богата.

Я сверилась с графиком съемок. Интересно, хватит ли мне времени на утреннюю пробежку? В семь утра – укладка волос и макияж (в номере). На то, что ночью мне удастся уснуть, я даже не рассчитывала. Внезапно меня осенило. Я отставила кружку и порылась в прикроватной тумбочке. Ага! Телефонная книга, старые добрые «Желтые страницы».

Ларсоны. Ларсоны. Я добралась до раздела на букву «Л» и заскользила темно-красным ногтем по списку фамилий.

Ларсонов в телефонной книге было трое, но только одни из них жили на Грейс-лейн в Хаверфорде. Эндрю вскользь упоминал, что его «старики» – такое милое, уютное слово – живут на Грейс-лейн в Хаверфорде, так что ошибки быть не могло.

Я взглянула на телефон. Можно просто повесить трубку, если вместо Эндрю подойдет кто-то другой. С ним могла приехать Уитни. К тому же в доме были его родители. Господи, а если у них один из этих модных определителей, который показывает номер телефона прямо на экране телевизора, прервав вечернюю передачу? Тогда Эндрю узнает, что это я бросила трубку, когда к телефону подошла его мама. Я ничего не знала о родителях Эндрю, но представляла себе убеленных сединами университетских преподавателей, мирно беседующих за бокалом красного вина о мерах урегулирования энергетического кризиса администрацией Обамы. Только в семье доброжелательных интеллектуалов мог вырасти такой человек, как Эндрю Ларсон, наделенный способностью чутко понимать чувства других людей. Поэтому меня и влекло к нему, как экзальтированную девочку-подростка – к рок-звезде.

От выпитой водки в голове прояснилось, и я вспомнила уловку, которой научилась у школьных подружек. Стоит набрать перед номером абонента «звездочку» и «67» – и всё, номер, с которого звонят, будет скрыт. Я решила проверить, так ли это, и позвонила на свой мобильный телефон, набрав секретную комбинацию перед кодом города – 917. Код Нью-Йорка. Я больше не просто девочка из Пенсильвании. Я из Нью-Йорка.

На экране мобильного телефона загорелась надпись: «Неизвестный номер». Я ахнула и рассмеялась. Сработало!

Отхлебнув из кружки еще немного – для храбрости, – я подумала, что мне вовсе не обязательно бросать трубку, если к телефону подойдут родители Эндрю. В конце концов, что такого? Продюсер изменил график съемок на воскресенье, и назначенный ужин придется отменить, почему бы не встретиться сегодня, пока мы оба еще в Мейн-Лайне. Мне даже не придется лгать: если я приму предложение Аарона, график съемок действительно изменится.

Я набрала комбинацию «звездочка»-67. После секундной паузы в трубке послышались вкрадчивые гудки, пронзительным звонком оглашавшие дом Ларсонов за несколько миль от меня.

– Дом Ларсонов, – загрохотал в трубке чей-то голос.

– Здравствуйте. – Я вскочила на ноги и сделала шаг. Короткий телефонный провод натянулся, и телефонный аппарат рухнул на пол, а вместе с ним и трубка, которую я некрепко держала в руке.

– Черт! – прошипела я, наклоняясь за упавшим телефоном.

– Алло? – Голос в трубке требовал ответа. – Алло!

– Здравствуйте, – повторила я, справившись наконец с телефоном. – Извините, пожалуйста, можно поговорить с мистером Ларсоном?

– Я слушаю.

– Извините. С Эндрю Ларсоном.

– Это я. С кем я говорю?

Я собралась завершить вызов. Все было бы куда проще. Но мышечная память взяла свое, и пальцы сами вцепились в трубку.

– Это Ани Фанелли. Я хотела бы поговорить с вашим сыном. Я его бывшая студентка, – добавила я, чтобы не казаться бестактной.

Мистер Ларсон угрюмо засопел в трубку. Затем облегченно сказал:

– Господи, девочка, я уж подумал, это телефонные хулиганы. – В трубке раздался трескучий смех. – Одну минутку.

Он положил трубку на стол. До меня доносились приглушенные голоса. Потянулись тягостные секунды ожидания.

– Тифани? – спросила трубка голосом Эндрю Ларсона-младшего.

Я перестала притворяться и разом забыла про все надуманные поводы. Просто сказала правду: сегодня был тяжелый день и мне очень одиноко.


Эндрю приехал один, без Уитни. Услышав об этом, я затаила дыхание, надеясь, что он предложит пропустить по стаканчику вместо того, чтоб сидеть в «Мире пиццы», но он сказал:

– «Мир пиццы»? Сто лет там не был. Через сорок минут?

Трубка, укоризненно щелкнув, вернулась на место. Пицца. Да еще в светлое время суток, когда солнце насмешливо поглядывало на меня с небосвода, как будто я задумала что-то непристойное. Разочарование боролось во мне с чувством облегчения. И то и другое придавало мне решимости.

Я смыла телевизионный макияж, как только вошла в номер, избегая смотреть на подчеркнутые резким светом складки вокруг рта и глаз, в которых собрался тональный крем. Мне двадцать восемь лет, и благодаря гладкой оливковой коже меня до сих пор принимают за выпускницу, однако рано или поздно этому придет конец. На моих глазах время разрушает людей, как быстрорастущая опухоль. Никакие антиоксиданты мира не в силах отсрочить этот процесс.

Я принялась за дело: увлажняющее средство, средство для маскирования недостатков кожи, румяна, тушь для ресниц, маркер для губ. Люка изумляет вес моей косметички.

– Ты действительно всем этим пользуешься? – спросил он однажды, отвесив мне комплимент, сам того не осознавая. Потому что – да, я всем этим пользуюсь.

Без десяти минут семь я забралась в Люков джип. Четырнадцать минут – столько заняла дорога в Брин-Мор, каких-то шесть с половиной километров. Я тащилась по трассе не только для того, чтобы опоздать с точностью до минуты. Я по-настоящему испугалась, что зашла слишком далеко и что теперь мироздание обязательно вмешается и направит мне в лоб вон тот хмурый внедорожник. Меня швырнет в средний ряд, грудина расколется о рулевое колесо, и один из обломков пронзит сердце или легкие, доказывая полную несостоятельность утверждения, будто бы я осталась в живых, потому что меня ожидали великие дела. Утверждения, которым я утешаюсь, когда впадаю в депрессию, когда перед глазами у меня стоит Энсили с раскроенным черепом и день длится бесконечно.


Я не знала, на какой машине приехал Эндрю, иначе стала бы высматривать ее на переполненной парковочной площадке. От водки, выпитой на пустой желудок, я расхрабрилась, но беспокойство взяло верх. В зале шумели стайки долговязых подростков, подобно Нелл расставивших в проходе свои беспокойные длинные ноги, не умещавшиеся под столиками. Эндрю нигде не было видно. Я отошла в угол и принялась ждать, не зная, куда девать руки, – скрестить на груди или придерживать себя за локоть? – потом дверь распахнулась, и с волной свежего вечернего воздуха вошел Эндрю. На нем был тонкий свитер и дорогие, хорошо сидящие джинсы, наверняка подобранные умопомрачительно худой консультанткой.

Я помахала ему, и он направился ко мне.

– Яблоку негде упасть, – оглядевшись, сказал он. Я кивнула, втайне надеясь, что он предложит пойти в другое место, но он продолжил: – Давай станем в очередь.

Когда я училась в школе, в моде была пицца с оригинальными начинками: с макаронами и сыром, со спагетти болоньезе, пицца «чизбургер с беконом»… У меня голова шла кругом от такого разнообразия. Одни углеводы поверх других – вот что я думаю об этом сегодня. Неудивительно, что я была такая жируха.

Я поделилась своими размышлениями с Эндрю.

– Ничего подобного, ты никогда не была жирной, – рассмеялся он и похлопал себя по плотному животу. – В отличие от меня.

Эндрю сказал правду. Четырнадцать лет назад в нем действительно была какая-то округлость, характерная для первокурсника. Сейчас сложно поверить, что ему было всего двадцать четыре, когда он успокаивал меня после кошмара, а я умоляла его не уходить. Он невыразимо погрустнел, когда согласился остаться, – от жалости, как я долгое время считала. На самом деле он, возможно, мысленно сожалел о разнице в возрасте между нами, и будь я лет на пять старше, кто знает, чем бы все закончилось…

За стеклянной перегородкой жирно поблескивали пироги, в одной начинке которых было больше калорий, чем в моем ежедневном рационе. В желудке у меня заурчало.

Я заказала кусок «Маргариты». Беспроигрышный вариант, решила я, и в зубах ничего не застрянет. Эндрю заказал пиццу со средиземноморским салатом.

Свободных столиков не было, только места у общей стойки, и я не собиралась проводить единственный выпавший на мою долю час с Эндрю в непрошеной компании костлявых юнцов, прикрывающих колени бумажными салфетками на случай непредвиденной эрекции.

– Давай посидим на улице? – предложила я.

Перед входом стояло две скамьи, но они были заняты, и мы, обогнув ресторан, сели прямо на посыпанную гравием обочину, осторожно поставив бумажные тарелки на колени.

– О боже, – промычала я, откусив кусочек пиццы.

– Вкусней, чем в Нью-Йорке? – удивился Эндрю.

– Просто объедение. – Я вскинула безымянный палец. – Я на предсвадебной диете.

Эндрю понимающе закивал.

– Уитни тоже этим страдала. В свое время.

Крупный артишок скатился с его тарелки и плюхнулся на землю. Я невольно подумала о разбитом черепе Энсили, и мне пришлось опустить тарелку на колени. Томатный соус загустел и напоминал кровь. Порой я не могу спокойно смотреть на кетчуп, на продукты красного цвета или сырое мясо, потому что у меня из головы не идет Пейтон, и я как будто снова вижу перед собой его изуродованное лицо. Прижав ко рту салфетку, я с усилием проглотила то, что пережевывала.

– Тяжелый день, говоришь?

Эндрю сидел рядом, однако не настолько близко, чтобы наши колени или бедра соприкоснулись. На его лице сквозь летний загар проступала однодневная золотистая щетина. В Эндрю можно было влюбиться с первого же взгляда.

– Не потому, что мне пришлось рассказывать обо всем, – пояснила я. – Это меня не тревожит. Меня тревожит, поверят ли мне. – Я оперлась на расставленные за спиной руки (в Нью-Йорке я бы ни за что так не сделала) и продолжала: – Когда мы все отсняли, я посмотрела на остальных и подумала, интересно, они правда мне верят или только делают вид? Что мне сделать, чтобы люди поверили моим словам? Я на все готова.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как во мне, словно кончик прикуренной сигареты, вспыхнуло издавна знакомое отчаяние, из-за которого я способна осуществить то, на что не хочу быть способной. Если бы не строжайший самоконтроль, я бы одним неосторожным движением могла ранить слишком глубоко Люка и навсегда отрезать себя от той жизни, которую так тщательно выстраивала. Но, стоя рядом с Эндрю, едва доставая ему до плеч, я думаю о том, как такому большому человеку, наверное, сложно себя контролировать, и о том, что ради него я бы пожертвовала принадлежностью к клану богатых и знаменитых.

– Ты уже делаешь все, что нужно, – ответил Эндрю. – Ты рассказываешь свою версию событий. Если тебе и после этого не поверят… Что ж, ты сделала все, что в твоих силах.

Я вежливо кивнула, хотя его ответ меня не убедил.

– Знаешь, кто меня бесит больше всего?

Эндрю отхватил кусок от своей пиццы, и по его запястью заструился маслянистый ручеек. Эндрю, слегка коснувшись зубами кожи, успел слизнуть его прежде, чем масло запачкает манжеты. След от зубов на запястье сперва побелел, затем пропал вовсе.

– Защитники Дина, вот кто, – продолжала я. – Кажется, я их ненавижу больше, чем его самого. Особенно женщин. Ты себе не представляешь, каким дерьмом они меня поливают. До сих пор. «Господь знает про все, что ты наделала, и ты ответишь перед ним в загробной жизни», – протянула я тоном старой церковной крысы с тремя подбородками и небритыми ногами. – Гребаные святоши!

Я тут же пожалела о своих словах. Люка забавляет, когда я богохульствую, но Эндрю ждет от меня другого. «Притворись несчастненькой. На него подействует», – напомнила себе я и вслух сказала:

– Извини. Просто… они понятия не имеют, как Дин издевался надо мной.

– А почему ты им этого не скажешь?

– Мама не хочет, чтобы это выходило наружу, – вздохнула я. – И Люк тоже. Конечно, он знает про все, что случилось у Дина, но я не желаю, чтоб про это доведались его родители. Это унизительно. – Я отыскала кусочек теста без красного соуса и положила в рот. – Дело не только в маме и Люке. Я и сама сомневаюсь, надо ли рассказывать обо всем этом на камеру. Особенно когда речь заходит о Лиаме. Мне как-то не по себе предъявлять такие серьезные обвинения тому, кто навсегда останется пятнадцатилетним.

Мимо нас по тротуару прошествовали несколько ребят, поддразнивавших друг друга. Каждый держал в руке бумажный стаканчик с кофе. Когда я была в их возрасте, кофе на вкус казался хуже бензина. А теперь кофе – это всё, из чего состоит мой обед.

– Пятнадцатилетним подростком, которого загнали в комнату и убили выстрелом в грудь, – продолжала я. – Даже мне от этого не по себе. Не знаю. Его родители и так достаточно пережили.

– Да, Тиф, это дилемма, – вздохнул Эндрю.

Я обхватила руками щиколотки.

– А что бы ты сделал на моем месте?

– На твоем месте? – Эндрю смахнул крошки с колен и уселся удобней. Теперь его колени были направлены в мою сторону. – Я считаю, что можно говорить правду и при этом не оскорблять память об умерших. И уж конечно, я бы воспользовался возможностью вывести Дина на чистую воду.

Он ненароком коснулся коленом моего бедра и тут же отдернул ногу.

– Никто не заслуживает этого больше, чем ты, – заключил он.

Я прослезилась (это было легко) и повернулась к Эндрю.

– Спасибо, – сказала я, выжимая из себя слезу, как из намокшей губки.

Эндрю улыбнулся в ответ. У него в зубах застрял кусочек рукколы, и меня потянуло к нему еще сильней.

Я рискнула.

– Давай съездим в Брэдли и глянем, как там и что?

Конечно, я сто раз представляла себе, как мы отправимся туда вместе, просто не думала, что у меня хватит храбрости это предложить. Однако тьма уже сгущалась, от пиццы Эндрю остался один только бортик, и я не могла отпустить его от себя так скоро. Эндрю согласился, мне даже показалось, будто он ожидал от меня чего-то такого. Сердце забилось быстрей, отдаваясь в каждом уголке моего тела.


Эндрю предложил поехать на его машине. От в меру потертого «БМВ» исходил флер легкой небрежности, присущей «старым деньгам», которого мне никогда не добиться. На заднем сиденье валялись клюшки для гольфа, в центре на подстаканнике стоял пустой бумажный стаканчик из кафе «Старбакс».

– Подай мне его, пожалуйста, – попросил он, протянув руку.

На стаканчике из-под латте с обезжиренным молоком было написано «Уитни», что как нельзя лучше характеризовало пустоголовую жену Эндрю. Уитни была из тех женщин, которые не брезгуют латте с обезжиренным молоком из «Старбакса».

Эндрю швырнул стаканчик в мусорный бак, сел за руль и завел машину. Включилось радио: «хиты девяностых» на станции «Пандора». Сколько раз я проезжала по этим же улицам под ритмы девяностых. Тогда одно мое присутствие в машине Эндрю могло возбудить подозрение. Подозрительным оно было и сейчас, но по другой причине.

До Брэдли было рукой подать: свернуть налево на Ланкастер-авеню, еще раз налево, на Робертс-роуд, и направо, на Монтгомери. Ребята из Брэдли частенько бегали в «Мир пиццы» на своих двоих, пока не сдавали на права. Мы с Артуром обедали там едва ли не каждый день.

Слева показалось футбольное поле, пустынное и все еще по-летнему зеленое. Эндрю щелкнул «поворотником», мы свернули и очутились прямо возле футбольных трибун, проехав мимо тропинки, по которой я бегала к Артуру в гости. Миссис Финнерман, отныне и навсегда ставшая мамой того самого парня, который злорадно планировал массовое убийство одноклассников, по-прежнему жила в своем доме, у всех на виду. «Как подобное могло случиться в престижной школе?» – искренне недоумевали газеты. Стреляли в обычных школах захудалых городков на Среднем Западе, где мало кто метил в университеты Лиги Плюща, а оружие клали под елочку на Рождество.

Машина, чихнув, остановилась у обочины.

– Зайдем внутрь?

Я взглянула на темные окна – невидящие глаза школы. Сколько раз я входила в школьные двери с тошнотворным комком в горле. При виде школы должен был бы сработать условный рефлекс, но рядом со мной сидел Эндрю и не давал воли страху. Я смутно вспомнила, что поначалу Люк тоже дарил мне это ощущение, – ощущение тепла и надежды, – и я даже могла спать по ночам.

Эндрю наклонился ко мне, и я вздрогнула.

– Извини, – сказал он, с трудом отстегнув мой ремень безопасности. – Замок заедает.

– Это ты извини, – запинаясь, проговорила я. Замок щелкнул, и я вздохнула свободней.


Вход в спортзал оказался открытым.

– Вперед, Брэдли! – пробормотала я. Эндрю поддакнул, распахнув передо мной двери.

Школьная администрация не поддавалась на попытки давления со стороны СМИ и властей штата и не стала устанавливать металлодетекторы или нанимать вооруженных охранников. По мнению дирекции, происшедшее представляло собой из ряда вон выходящий случай, а потому нет необходимости дополнительно терроризировать студентов и ограничивать их личную свободу путем выборочных досмотров. Родители учеников, которые сами оканчивали школу Брэдли, поддержали такое решение: никому не хотелось видеть, как в школе, где училась жена Сэлинджера, вводят те же стандарты безопасности, что и в обычных городских школах.

Мы спустились в баскетбольный зал.

– Думаю, в таких туфлях нельзя ходить по площадке, – заметил Эндрю, кивнув на мои элегантные замшевые боты на низком каблуке, и направился к ковровой дорожке, огибающей площадку по периметру.

Не обращая на него внимания, я ступила на лакированные кленовые доски, отстучав каблуками несколько шагов. Эндрю остановился, наблюдая за мной. Уголком каблука я оставила неровную царапину на гладком полу, нервно скрипнув подошвой напоследок. Эндрю сошел с ковровой дорожки, подошел ко мне и впечатал свой каблук в пол рядом с моей отметиной.

Пройдя через спортзал, мы вышли в естественно-научное крыло. При виде огромной периодической таблицы в медной раме я улыбнулась.

– Помнишь мистера Дротчера?

Мистер Дротчер вел углубленные занятия по химии. Из-за непроизвольно дергающихся усов, неудачной фамилии и странного внешнего вида его считали извращенцем и за глаза величали «мистером Дрочером».

– То есть мистера Дрочера? – переспросил Эндрю с ухмылкой, и прошедших четырнадцати лет как не бывало.

Я остановилась.

– Ты знал, что мы его так прозвали?

– Тиф, его все так называли, включая учителей. С такой-то фамилией… – ответил Эндрю, слегка вздернув подбородок в знак того, что я его недооцениваю.

Я расхохоталась. Гулкое эхо прокатилось по пустынному коридору, который заканчивался лестницей, ведущей наверх, в старый особняк (направо столовая, налево – гуманитарное крыло). Оно напомнило мне раскатистый грохот, сотрясавший эти стены, и отставшего от нас с Акулой Лиама, и я тут же пожалела, что не сдержала смех.

Мы подошли к компьютерному классу, когда-то оборудованному старьем, а сейчас битком набитому айпадами на футуристического вида подставках. В темном дверном окошке появились наши отражения, заглядывающие внутрь.

– Даже не представляю, какие сплетни ходили обо мне, – сказал Эндрю, коснувшись ладонью стекла.

– Никакие. Тебя все обожали. Мы расстроились, когда ты уволился.

В темном стекле отражение Эндрю уронило голову на грудь.

– Эти Бартоны… Они склепали на меня компромат. – Он изучил мое отражение в зеркале. – Я бы все равно ушел в конце учебного года. Я не собирался преподавать всю жизнь – только пока немного не повзрослею. К серьезной работе сразу после университета я был не готов. Хотя… – Он задумчиво пожевал губами. – Хотя, учитывая обстоятельства, я бы остался. На год-другой, чтоб присмотреть за вами.

Мне даже в голову не приходило, что он мог бы остаться рядом еще хотя бы на один год. Теперь меня душила злоба при мысли о том, что Дин, кроме всего прочего, отнял у меня мистера Ларсона.

Мы зашагали дальше по коридору и остановились перед комнатой отдыха. Я вошла, немного оробев: я нечасто бывала в этих стенах, даже когда перешла в выпускной класс. Это было место для избранных, а не комната, где изгои, пусть даже совершеннолетние, могли потусоваться на переменке. Не то чтобы у меня не было друзей в последние годы учебы в Брэдли. Я сблизилась с Акулой; впрочем, после школы мы потеряли друг друга из виду, о чем я до сих пор сожалею. Я дружила с девочками из команды по бегу, членом которой я оставалась до конца школы. Мне действительно нравилось бегать, пока я не стала изнурять себя длительными пробежками, чтобы произвести впечатление на Люка. С каждым километром я становилась спокойней и уверенней в себе.

Эндрю остался стоять в дверях, закрыв собой проход. Он мог запросто опереться руками о притолоку, такой он был высокий. Когда я вступила в переходный возраст и обзавелась сиськами, а мои ровесники еще не спешили догонять меня в развитии, я придумала игру. Придя на вечеринку семиклассников, я обводила взглядом комнату и гадала, кто из мальчиков сумел бы со мной справиться. Мне нужен был самый крупный и сильный из них, пусть даже с прыщами и писклявым голосом. Лишь бы он мог причинить мне боль. Со временем я кое-что поняла о себе: мне нужен тот, кто мог бы причинить мне боль, но не стал бы этого делать. Люк меня подвел. А Эндрю не подведет, я знала.

– Ты иногда думаешь об Артуре? – спросила я.

Эндрю сунул руки в карманы, оставив на виду большие пальцы. Эксперт по языку жестов из «Женского журнала» говорит, что обычно люди прячут руки в карманы, когда им неловко, однако, если при этом большие пальцы остаются на виду, – это знак уверенности в себе.

– Думаю, и довольно часто.

– Я тоже, – сказала я, кивнув.

Эндрю шагнул в комнату отдыха, сократив расстояние между нами. Это был сигнал. Будто сработала система аварийного оповещения, как в самолете, терпящем бедствие. Он мог перейти в наступление, стоило ему только захотеть: встреча со школой стерла в порошок мою твердость духа, точнее, то, что от нее оставалось. За окном стояли серые сумерки, и на фоне белых стен мы казались персонажами черно-белого кино.

– И что ты о нем думаешь?

Я огладила взглядом его грудь, подыскивая слова.

– О том, каким умным он был. Умным и догадливым. Артур понимал людей, как никто другой. Он читал их мысли. Мне бы тоже так хотелось.

Эндрю подошел еще ближе и встал напротив меня, опершись локтем на высокий подоконник. Его губы чуть заметно изогнулись.

– А ты думаешь, что не умеешь читать мысли других?

– Я стараюсь, – ответила я польщенно. (Он флиртует?)

– Ты очень здравомыслящий человек, Тиф. Даже не сомневайся.

Я опустила глаза на его руку, в сантиметре от моего тела.

– А знаешь, о чем я еще думаю?

Эндрю выжидающе молчал.

– С ним было весело. – Я глянула в окно, выходящее на школьный двор. – С Артуром было весело.

(Люк отшатнулся от меня, когда я сказала ему то же самое.)

Эндрю сощурился, вспоминая Артура.

– Да, он умел смешно пошутить.

– Но я не казню себя. За то, что убила его. Я ничего не чувствую. – Я провела ладонью, как по ровному столу. – Это плохо? Моя лучшая подруга считает, что я до сих пор не оправилась от шока. Что я отключила все эмоции, чтобы не травмировать себя еще больше… Хоть бы она оказалась права. Но я думаю, дело в другом.

Эндрю сдвинул брови и приготовился слушать дальше. Я молчала. Тогда он спросил:

– В чем же?

– В том, что… – Я помедлила, закусив губу. – Я хладнокровный человек. Эгоистка, которая способна что-то почувствовать, только если это будет ей на пользу.

– Тиф, ты не эгоистка, – возразил Эндрю. – Ты самый отважный человек из всех, кого я знаю. Пройти через такой ужас в пятнадцать лет, выжить и добиться успеха в жизни… Это не каждому под силу.

Я чуть не плакала, в ужасе, что его отпугнут слова, которые я собиралась произнести:

– Я могу убить друга, – однако не в силах признаться, что собралась замуж не за того парня.

Эндрю изменился в лице.

– Ты серьезно?

Я могла бы отказаться от своих слов, привычно оправдать чем-нибудь свои сомнения, но я утвердительно кивнула.

– Так что же ты делаешь? Почему бы не закончить отношения? – Эндрю искренне забеспокоился, и мне стало только хуже. Я не думала, что человек способен так искренне переживать за другого.

Я пожала плечами.

– Это же очевидно. Боюсь.

– Чего боишься?

Я уставилась в одну точку и попыталась подобрать слова.

– Когда я с Люком, на меня накатывает… беспросветное одиночество. – Я провела пальцем под глазами. – Он не плохой человек. Просто ему не дано меня понять. Да и кому это дано? Со мной нелегко; может быть, я и не заслуживаю ничего лучшего. Кроме того, у Люка много других достоинств. Быть с ним – своего рода гарантия.

– Гарантия?

Эндрю скривился.

– У меня есть пунктик, – сказала я, постучав пальцами по виску, – что меня никто не сможет обидеть, если я буду Ани Харрисон. Это Тифани Фанелли можно раздавить, как жука, а с Ани Харрисон такой номер не пройдет.

Нагнувшись, Эндрю заглянул мне в глаза.

– Я что-то не припомню, чтобы кто-то раздавил Тифани Фанелли.

– Раздавили. В лепешку.

Эндрю вздохнул, погладил меня по затылку, и в следующий миг я щекой почувствовала, как колется его элегантный свитер. За все время нашего знакомства мы так редко прикасались друг к другу, что я совсем не знала, как он пахнет и какая у него кожа. Во мне поднялась волна страшной тоски, поглотившая Люка, Уитни и ее детей с оригинальными именами, все те эмоциональные инвестиции, которые не дадут нам быть вместе, и обрушилась на меня всей своей тяжестью.


В бывшем классе Эндрю три длинных стола по-прежнему стояли в форме буквы «П», норовя зажать учителя в тисках. Но это были уже не старые парты с ламинированными столешницами и разномастными стульями, а металлические столы с плавными линиями в духе «Ресторейшн хардвэр». Такой стол выглядел бы вполне уместно и в моей собственной квартире, вписавшись в тщательно выверенный стиль. «Эклектичный», по выражению миссис Харрисон. Наклонившись над полированной столешницей, я вгляделась в свое искаженное отражение: вытянутый подбородок, один глаз здесь, другой – там. В школе я при любом удобном случае изучала каждый выскочивший на лице прыщик: в оконных стеклах, в стеклянных витринах столовой. С таким количеством блестящих поверхностей в классе я бы никогда не смогла сосредоточиться на уроке.

Эндрю подошел к учительскому столу и повертел в руках разные штуки, оставленные своим преемником.

– Ты знаешь, что мистер Фридман до сих пор преподает? – спросил Эндрю.

– Неужели? – Мне вспомнился тот день, когда мистер Фридман выволок Артура из класса под притворно-невозмутимым взглядом миссис Хёрст. – Он всегда казался мне каким-то туповатым.

– Вообще-то, – сказал Эндрю, присев на край стола и забросив одну ногу на другую, точь-в-точь как во время урока, – Боб умный парень. Даже слишком умный для учителя. Поэтому он не может найти общий язык с учениками. Он на голову выше всех нас.

За окном уже сгустились сумерки, но гуманитарное крыло выходило на ярко освещенную главную улицу и художественный корпус колледжа Брин-Мор.

– Поэтому все обожали твои уроки, – сказала я. – Ты говорил с нами на одном языке. Как наш ровесник.

– Не уверен, что это комплимент, – ответил, смеясь, Эндрю.

Я тоже рассмеялась.

– Это комплимент. – Я снова мельком глянула на свое смешное отражение. – Нам повезло, что у нас был молодой преподаватель, еще не успевший забыть собственные школьные годы.

– Не знаю, много ли было от меня толку, – сказал Эндрю. – Я никогда не сталкивался с таким недоброжелательным отношением, как здесь. Может, все переменилось, когда я сам учился в старших классах, просто внимания не обращал. Впрочем, нет, я бы все-таки заметил. Я сразу почувствовал, что атмосфера в Брэдли гнилая. У тебя не было шансов прижиться здесь.

Что за ерунда. Шанс всегда есть. Просто свой я профукала.

– Я не отличалась умом и сообразительностью. Зато в Брэдли я научилась постоять за себя. – Я провела костяшками пальцев по рифленой металлической поверхности стола. – Артур многому меня научил.

– Есть более подходящие способы обучения, – возразил Эндрю.

– Жаль, я не узнала о них раньше, – ответила я с грустной улыбкой. – Пришлось довольствоваться тем, что было.

Эндрю уткнул подбородок в грудь, словно собирался с мыслями перед тем, как провести важную параллель между музеем естествознания и страхом перемен Холдена Колфилда.

– Ну что же, откровенность за откровенность, – кашлянув, сказал он. – Я тоже должен кое в чем признаться.

Луч яркого света освещал Эндрю со спины, так что он казался темным изваянием, безликим и ничего не выражающим. У меня заколотилось сердце. Я была уверена, что Эндрю собрался сделать важное признание. Наша особая связь, волнующая химическая реакция между нами, – не игра моего воображения.

– В чем?

– Тот ужин с тобой и Люком. Мир, конечно, тесен, но я… – Эндрю шумно вдохнул. – Я знал, что Люк – твой будущий муж. И устроил ужин, чтобы встретиться с тобой.

От надежды меня бросило в жар.

– А как ты узнал?

– Один сотрудник, знавший, что раньше я преподавал в Брэдли, сказал, что Люк женится на девушке из этой школы. Люк и прежде говорил о тебе, называя тебя Ани, но я не припоминал, чтобы в Брэдли учились девушки с таким именем. В общем, я зашел в Фейсбук… – Эндрю забарабанил пальцами по воображаемой клавиатуре, потом по-женски кокетливо закрыл лицо руками и рассмеялся. – Стыдно признаться, но я зашел на страничку Люка, увидел тебя на фотографиях и не поверил своим глазам.

Небо давно потемнело, и комната замерла, вобрав в себя ночные тени. На секунду что-то заслонило свет, лившийся с улицы через окно, ослепительный ореол позади Эндрю погас, и я смогла разглядеть его лицо. Он был чем-то напуган.

Перед старым зданием школы остановилась маленькая серебристая машина с надписью «Охрана». Водитель распахнул дверцу, вышел из машины и деловито направился ко входу.

Сердце в груди запрыгало вверх и вниз – верный знак, что меня вот-вот начнет безостановочно трясти. Нет, я не страдаю от панических атак. Панические атаки – для хилых невротиков и тех, кто боится летать самолетами. Их демоны, какими бы они ни были, и рядом не стояли с холодящим ожиданием неизбежной беды, которое терзает меня с того дня, как я живой выбралась из столовой.

– Нас засекли?

– Не знаю, – ответил Эндрю.

– Что он тут забыл?

– Не знаю.

Охранник вошел в здание, и где-то вдалеке хлопнула дверь.

– Кто здесь? – прокатилось эхо.

Эндрю приложил палец к губам и жестом подозвал меня к себе. Он отодвинул стул, и – я просто не могла в это поверить! – мы вместе нырнули под учительский стол. Эндрю пришлось сложиться в три погибели, чтобы я тоже поместилась.

Мы затихли, тесно прижавшись коленями друг к другу. Эндрю притянул стул на место и, обернувшись ко мне, заговорщицки ухмыльнулся.

Сердце у меня замерло – вот еще одно отличие от панической атаки: никакого отчаянного сердцебиения, поникший белый флаг, – и через минуту я ощутила в комнате чужое присутствие. А вдруг это вовсе не охранник, которого мы видели из окна? Из года в год «Женский журнал» предостерегал читательниц о преступниках, которые переодеваются полицейскими, сантехниками или курьерами, чтобы проникнуть в машину, квартиру или добраться до хозяев и изнасиловать, изувечить, убить. Поле зрения сузилось до точки, как на гаснущем экране допотопного телевизора. Кажется, я не дышала. В глазах померкло, и краем сознания я отметила, как остановилось сердце.

По комнате прошелся луч света.

– Есть тут кто?

У Бена был такой же тихий и бесцветный голос. «Ку-ку», – монотонно произнес он тогда. Словно заурядное «привет», «нет», «конечно». Мистер Ларсон прикрыл рот ладонью, и по морщинкам в уголках глаз я поняла, что он с трудом сдерживает смех. У меня почему-то задрожали бедра. Почему вдруг бедра? Наверное, дрожь началась в коленках, но передалась выше.

Луч света пропал, и шаги удалились. Однако я знала, что он еще там, чувствовала затылком. Он нарочно затопал, а затем на цыпочках подкрался обратно к двери и дожидался, пока мы, два наивных идиота, выберемся из укрытия. Подражатель. В Брэдли притворялись, будто ученикам не стоит об этом волноваться. Но мы волновались. И волнуемся по сей день.

– Кажется, ушел, – прошептал мистер Ларсон.

В ужасе распахнув глаза, я замотала головой.

– Что? – шепнул мистер Ларсон и отодвинул стул.

Я схватила его за запястье и затрясла головой, умоляя не двигаться.

– Тифани. – Мистер Ларсон опустил глаза на мою руку, вцепившуюся в его рукав. В его глазах мелькнул ужас. Мы обречены, подумала я. – У тебя руки как лед…

– Он еще здесь, – беззвучно проговорила я.

– Господи, Тифани! – Мистер Ларсон стряхнул мою руку и выполз из-под стола, не обращая внимания на мои отчаянные попытки зазвать его обратно. Когда он поднялся на ноги, опираясь на стул, я забилась в уголок. Сейчас громыхнет выстрел, расколов голову мистера Ларсона надвое.

– Он ушел, – услыхала я.

Мистер Ларсон опустился на колени, заглянул под стол и посмотрел на меня, дикую кошку в клетке.

– Все в порядке. Охранник ушел. Он не стал бы в нас стрелять.

Я не шевелилась. Мистер Ларсон уронил голову на грудь и с глубоким сожалением вздохнул.

– Тиф, прости. Черт, я даже не подумал про стол. Прости.

Весь вечер я носила маску жертвы, считая, что Эндрю хочет видеть меня именно такой. Но во мне не было ни капли притворства, когда я обессиленно протянула к нему непослушные дрожащие руки, так что Эндрю пришлось ухватить меня за локти, чтобы вытащить из-под стола. У меня подкосились ноги, и Эндрю прижал меня к груди. Мы простояли так куда дольше, чем следовало, ничего не предпринимая. Наконец его рука вопросительно скользнула по моей пояснице. Мы поцеловались, и нахлынувшее облегчение после всего пережитого захватило нас целиком.

Глава 14

Насколько мне помнится, все в больнице было зеленым. Зеленые полы и стены, желтовато-зеленые круги под глазами медсестер. Меня даже вырвало чем-то зеленоватым в унитаз. Я смыла, подумав о том, сколько раз мама говорила мне почаще менять нижнее белье: «Тифани, а вдруг ты попадешь в аварию?» Не то чтобы трусы, которые я только что сняла, были совсем несвежие, но они были заношенные, с дыркой впереди, через которую выбивался пучок лобковых волос. Пройдет много лет, прежде чем я стану регулярно раздвигать ноги в салоне эпиляции. «Убираем всё?» – «Всё».

Я сунула трусы в штанину брюк, которые затем затолкала в чистый пакет для вещественных доказательств и передала офицеру полиции – женщине, внешне смахивающей на мужика даже больше, чем ее напарник, офицер Пенсакоул. В пакете лежали моя кофта и майка, обагренные еще не высохшей кровью. От пакета пахло чем-то давным-давно знакомым. Этот запах… Как в отделе моющих средств. Или как в летнем лагере, где я научилась плавать.

Тот, кто будет разбирать мою одежду со следами ДНК нескольких убитых подростков, конечно, обнаружит мои трусы в штанине брюк. Не самое удачное место, чтобы спрятать интимную деталь гардероба. Но я не могла бросить их в пакет просто так, чтоб они болтались у всех на виду. Я слишком устала от того, что мое грязное белье в прямом и переносном смысле выставляют напоказ.

Завернувшись в тонкий больничный халат, я на цыпочках подошла к койке и села, скрестив руки под грудью, чтоб не болталась. Без лифчика грудь стала огромной и непредсказуемой. Мама сидела на стуле у изголовья койки. Я строго-настрого запретила ей прикасаться ко мне и даже подходить близко, и она рыдала в голос, чем выводила меня из себя.

– Спасибо, – бросила мужеподобная офицер полиции без капли благодарности в голосе.

Я подобрала под себя небритые ноги, не желая, чтобы кто-нибудь заметил черную поросль на коже. Врач – еще одна женщина (мужчины не пройдут; даже папу оставили в коридоре) – собралась меня осматривать. Меня ничего не беспокоит, воспротивилась я, однако доктор Левитт – так ее звали – сказала, что человек в состоянии шока может не осознавать, что ранен. Ей требовалось убедиться, что я цела. Можно? Хватит сюсюкать со мной, как с ребенком перед прививкой, хотела заорать я. Я только что зарезала живого человека!

– Извините. – Бой-баба в полицейской форме перекрыла дорогу доктору Левитт. – Сначала мне нужно сделать соскоб. Иначе могут пропасть улики.

– Разумеется, – сказала доктор Левитт и шагнула в сторону.

Держа в руках чемоданчик для сбора улик, бой-баба направилась ко мне. Внезапно мне расхотелось орать на милую мисс Левитт, которой всего лишь требовалось меня осмотреть. Я не могла даже заплакать. Из сериала «Закон и порядок» я знала, что так проявляется психический шок, но легче от этого мне не стало. Лучше бы я плакала, а не мечтала о еде – сегодня вечером, после всего пережитого, мама не станет ни в чем меня ограничивать. Что бы такого поесть? При мысли о безграничном выборе у меня потекли слюнки.

Бой-баба провела ватной палочкой у меня под ногтями. Это было еще ничего. Но когда она потянулась к разрезу на моем халате, я разрыдалась и вцепилась в ее мясистые запястья.

– Не надо! – зазвенело у меня в ушах.



Когда я пришла в себя, мне показалось, будто я вернулась в прошлое. Почему-то я решила, что попала в больницу с отравлением после косяка, выкуренного на крыше у Леи. Ну, сейчас мне влетит, подумала я.

Прежде чем открыть глаза, я ощупала себя. К моему облегчению, кто-то завязал на мне халат и заботливо подоткнул одеяло.

В комнате было пусто, темно и тихо. Вечер. Я решила, что хочу поужинать в «Бертуччи». Их фокачча и сырные палочки будут как нельзя кстати.

Я приподнялась на локтях, от чего плечевые мышцы мелко задрожали. Раньше я даже не задумывалась, какую огромную невидимую работу они делают каждый день. Губы слиплись, да так, что пришлось потереть их ладонью, чтоб приоткрыть.

Дверь распахнулась, и вошла мама. Увидев меня, она ахнула и слегка отпрянула. В руках она несла стаканчик с кофе и черствый рогалик. Мне страшно захотелось того и другого, хотя я терпеть не могла кофе.

– Ты очнулась, – наконец сказала мама.

– Который час? – спросила я осипшим, насморочным голосом и сглотнула слюну – убедиться, что горло не болит.

Мама тряхнула запястьем и глянула на свой поддельный «Ролекс».

– Половина седьмого.

– Давай поужинаем в «Бертуччи», – предложила я.

– Заинька, – прошептала мама и собралась присесть на край моей койки, но, вспомнив про запрет, тут же подскочила. – Сейчас половина седьмого утра.

Я снова выглянула в окно: действительно, свет прибывал, а не наоборот.

– Утра? – переспросила я. Меня повело, и я снова разнюнилась, обозлившись, что ни черта не понимаю. – Почему я сплю в больнице?

– Доктор Левитт дала тебе таблетку, помнишь? – ответила мама. – Чтобы ты расслабилась.

Прикрыв глаза, я попыталась вспомнить, что произошло.

– Не помню, – всхлипнула я, прикрыла лицо руками и тихо заплакала, сама не зная отчего.

– Ну всё, всё, Тифани, – зашептала мама и, наверное, потянулась ко мне рукой, однако, вспомнив про запрет на прикосновения, обреченно вздохнула: – Я схожу за врачом.

Когда ее шаги стихли, я вспомнила про бледные лодыжки Бена, исчезающие в дыму.

Мама вернулась с какой-то другой женщиной в новеньких белых кедах и потертых джинсах, из-под отворотов которых выглядывали узкие щиколотки. Гладкие серебристые волосы были острижены до мочек ушей. Она была похожа на садовода-любителя, которая на досуге окучивает грядки с помидорами на своем огородике, нахлобучив соломенную шляпу, а поработав, пьет домашний лимонад на веранде.

– Тифани, – сказала женщина в джинсах, – я доктор Перкинс. Зови меня Анита.

– Ладно, – ответила я, прижав ладони к мокрым от слез и кожного жира щекам.

– Принести тебе что-нибудь?

– Я бы хотела умыться и почистить зубы, – всхлипнула я.

Анита кивнула с таким серьезным видом, будто понимала огромную важность моей просьбы.

– Сейчас я этим займусь.

Через пять минут она принесла мне небольшую зубную щетку, детскую зубную пасту с фруктовым вкусом и брусочек крем-мыла. Затем помогла мне встать. Я не возражала: Анита, похоже, была не из тех, кто по любому поводу впадает в истерику и ждет утешения от окружающих.

Я включила воду, чтобы не слышать, как мама и Анита разговаривают обо мне. Сходила в туалет, вымыла лицо. Почистив зубы, я сплюнула вспененную пасту, и она тягучей лентой повисла над раковиной, не желая обрываться. Пришлось оборвать ее пальцами.

Когда я вернулась в палату, Анита поинтересовалась, не хочу ли я поесть. Еще бы! Я спросила маму, куда подевался кофе с рогаликом. Папа съел, ответила она. Я хмуро взглянула на нее и залезла обратно под одеяло.

– Заинька, я тебе что хочешь принесу! В столовой есть рогалики, апельсиновый сок, фрукты, яйца и хлопья.

– Принеси рогалик, – попросила я. – С плавленым сыром. И апельсиновый сок.

– Насчет плавленого сыра не уверена, – сказала мама. – Но масло должно найтись.

– Если есть рогалики, значит, есть и плавленый сыр, – огрызнулась я.

При иных обстоятельствах мама обозвала бы меня неблагодарной стервой, но перед Анитой постеснялась. Она притворно улыбнулась и повернулась ко мне затылком с примятыми после ночи, проведенной в жестком больничном кресле, волосами.

– Можно я здесь присяду? – спросила Анита, указав на стул возле койки.

– Конечно, – сказала я, безразлично пожав плечами.

Анита хотела усесться, подобрав ноги под себя, но сиденье было крошечным и неудобным. Она села прямо, непринужденно закинув ногу за ногу, и обхватила руками колено. Ее ногти были покрыты бледно-лиловым лаком.

– За последние сутки тебе выпало слишком много всего, – сказала Анита, что было правдой лишь наполовину. Двадцать четыре часа назад я нехотя вылезала из кровати. Двадцать четыре часа назад я была обычным дерзким подростком, который не хочет идти в школу. А восемнадцать часов назад я увидела осклизлое содержимое черепа, а еще – лицо с оборванными губами и содранной кожей.

Я кивнула, хотя ее предположение оказалось неверным.

– Хочешь поговорим об этом?

Мне импонировало, что Анита сидит рядом, а не напротив, и не впивается в меня взглядом, как патологоанатом в наформалиненный труп. Спустя годы я узнала, что это психологический трюк, с помощью которого можно расположить к себе собеседника. «Если вы хотите серьезно поговорить с парнем (ненавижу это словечко!), начните разговор, когда ведете машину. Он охотней прислушается к вашим словам, если будет сидеть рядом», – советовала я в одной из статеек для «Женского».

– Артур умер? – спросила я.

– Да, Артур мертв, – будничным тоном ответила Анита.

Мне было дико слышать эти слова от человека, который никогда не знал Артура и до недавнего времени даже не догадывался о его существовании.

– А еще кто? – осмелилась спросить я.

– Энсили, Оливия, Теодор, Лиам и Пейтон. – Вот как, значит, Тедди звали Теодором. – Ах да, и Бен, – прибавила Анита.

Больше она никого не назвала. Я выждала немного и спросила:

– А Дин?

– Дин выжил, – ответила Анита. У меня отвисла челюсть. Я была уверена, что он мертв. – Хотя серьезно ранен. Скорее всего, он больше не сможет ходить.

– Не сможет ходить? – переспросила я, прикрыв рот краешком одеяла.

– Пуля вошла в пах и задела позвоночник. Дина лечат лучшие врачи, – сказала Анита. – Ему повезло, что он остался в живых.

Я непроизвольно сглотнула слюну и одновременно с этим икнула. В груди заныло.

– А что стало с Беном?

– Застрелился, – ответила Анита. – Они с Артуром изначально планировали застрелить друг друга. Так что тебе не стоит себя винить.

Мне не хотелось признаваться ей, что я вовсе себя не виню. Я вообще ничего не чувствую.

В дверях возникла мама с пухлым рогаликом в одной руке и пачкой апельсинового сока в другой.

– Я нашла плавленый сыр!

Мама разрезала рогалик и намазала его сыром, не очень густо, но мне так хотелось есть, что я не стала ворчать. Просто удивительно, до чего есть хотелось. Не так, как в обеденный перерыв, когда после завтрака прошла всего пара часов, а на уроке истории живот вдруг начинает громко урчать. Из желудка голод как будто распространился по всему телу. Собственно, в желудке ничего не болело, однако руки и ноги ослабели донельзя; тело это чувствует, и челюсти работают в ускоренном темпе.

Сок я выпила одним махом. С каждым глотком жажда усиливалась, и напоследок я смяла картонную пачку, чтоб высосать всё до последней капли.

Мама предложила принести что-нибудь еще, но перекус помог мне восстановить силы и встать лицом к лицу с реальностью. Незримой волной нахлынула реальность происшедшего. Она настигала меня, куда бы я ни повернулась, куда бы ни пошла, окатывая отчаянием всё вокруг.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась Анита к маме, подняв на нее просящий взгляд, – я могу поговорить с Тифани наедине?

Мама распрямила плечи и приосанилась.

– Если Тифани этого хочет…

Именно этого мне и хотелось. Благодаря поддержке Аниты я почувствовала в себе достаточно сил, чтобы настоять на своем.

– Выйди, пожалуйста, мам, – попросила я как можно более мягко, чтобы мама не обиделась.

Не знаю, что она ожидала услышать, но мой ответ, похоже, ее огорошил. Она собрала использованные салфетки и пустую пачку сока и сухо сказала:

– Тогда ладно. Если вдруг понадоблюсь, я буду в коридоре.

– Не могли бы вы прикрыть за собой дверь, пожалуйста? – попросила вдогонку Анита, и маме пришлось повозиться с ограничителем, из-за которого дверь никак не хотела закрываться. Бедная мама, подумала я. Наконец дверь сдвинулась с места, и в сужающемся просвете я увидела маму, стоящую в коридоре. Не зная, что я смотрю на нее, она запрокинула голову кверху, изо всех сил обхватила руками свое тощее тело и стала раскачиваться из стороны в сторону, скривив рот в немом крике. «Обними же ее, черт побери!» – чуть не заорала я отцу.

– Мне показалось, ты чувствуешь себя скованно в ее присутствии, – объяснила Анита.

Я промолчала. Теперь мне хотелось защитить маму.

– Тифани, я знаю, что ты много пережила, слишком много для девочки твоего возраста. Но мне нужно поговорить с тобой об Артуре и о Бене.

– Я еще вчера всё рассказала сержанту Пенсакоулу.

Выбежав из столовой в святой уверенности, что Дин тоже мертв, я метнулась к тому же выходу, что и Бет, но в отличие от нее я не визжала как резаная, не желая привлекать к себе внимание. Я не могла знать, что к тому моменту Бен уже выстрелил себе в рот. Добежав до спецназовцев, пригнувшихся к земле, я решила, что они целятся в меня, и повернула обратно, к зданию школы. Один из них меня нагнал и отвел к толпе обалделых зевак и затрапезно одетых мамаш, которые истерически выкрикивали имена своих чад мне в лицо.

– Я его убила, я его убила! – повторяла я, когда врачи «Скорой» пытались натянуть на меня кислородную маску. Вмешались полицейские, и я рассказала, что стреляли Бен и Артур.

– Артур Финнерман! – кричала я, но они всё переспрашивали: «Бен – фамилия? Артур – фамилия?» С перепугу я даже не могла вспомнить, как фамилия Бена.

– Я знаю, – ответила Анита. – Полиция очень благодарна тебе за информацию. Но я бы хотела поговорить не о вчерашнем. Мне нужно составить психологические портреты Артура и Бена, чтобы понять, почему они сделали то, что сделали.

Такой поворот меня насторожил.

– Вы из полиции? Я думала, вы психиатр.

– Я судебно-медицинский психолог, – ответила Анита. – Иногда полиция Филадельфии привлекает меня в качестве консультанта.

«Хуже, чем из полиции», – подумала я и вслух спросила:

– Так вы из полиции или нет?

Анита улыбнулась, и в уголках глаз обозначились три глубокие морщины.

– Не из полиции. Хотя, если говорить начистоту, все, что ты мне расскажешь, я передам полиции. – Поморщившись, она заерзала на неудобном стуле. – Я знаю, что ты уже сообщила следствию много ценного. Я бы хотела поговорить с тобой об Артуре. О вашей дружбе. Ведь вы дружили?

Ее глаза забегали из стороны в сторону, словно она читала меня, как газету. Я молчала.

– Вы дружили с Артуром? – повторила Анита.

Я беспомощно бросила руки на одеяло.

– Он страшно разозлился на меня.

– Ну, друзья иногда ссорятся.

– Да, мы дружили, – нехотя признала я.

– Так из-за чего он разозлился?

Я подергала нить, вылезшую из больничного одеяла. Чтобы ответить на вопрос Аниты, придется упомянуть о той ночи у Дина, а это исключено, совершенно невозможно.

– Я украла фотографию… на которой он с отцом.

– Зачем?

Я вытянула вперед носки, пытаясь избавиться от раздражения, которое охватывало меня, когда мама вдруг начинала расспрашивать меня о друзьях. Чем глубже она пыталась копнуть, тем больше мне хотелось утаить от нее.

– Потому что он мне нагрубил и я хотела ему отомстить.

– Что он сказал?

Я потянула за нитку еще сильней, и в ответ на усилие краешек одеяла размахрился. Если я расскажу Аните, что наговорил мне Артур, придется и о Дине всё выложить. И о Лиаме. И о Пейтоне. Мама меня убьет, если про всё узнает.

– Он бесился, потому что я сблизилась с Оливией, Дином и другими ребятами.

Анита с понимающим видом кивнула.

– Ему казалось, что ты его предала?

– Наверное. Он терпеть не мог Дина.

– Почему?

– Потому что Дин травил его. И Бена тоже.

Внезапно у меня на руках оказалась карта, благодаря которой я выйду из этой заварухи целой и невредимой. Надо быстро и уверенно повести за собой остальных, иначе они примутся копать, копать и копать. И докопаются до той октябрьской ночи.

– Вы знаете, как Дин и Пейтон издевались над Беном? – услужливо спросила я.



Анита осталась довольна тем, что услышала, и поблагодарила меня за «смелость и откровенность». Теперь я могла вернуться домой.

– Дин сейчас тоже здесь, в этой больнице? – спросила я.

Анита уже собиралась уходить.

– Возможно. Хочешь его увидеть?

– Нет, – ответила я. – Может быть. Не знаю. Это плохо?

– Хочешь совет? – повернулась ко мне Анита. – Побудь дома, с семьей.

– А в школу сегодня нужно идти?

Анита как-то странно на меня посмотрела. Почему – я поняла гораздо позже.

– Школу на время закрыли. Я не знаю, как вы будете доучиваться до конца семестра.

Анита ушла, поскрипывая новенькими кедами по начищенному полу. Вернулась мама, на этот раз в сопровождении папы. По нему было видно, что он готов хоть сквозь землю провалиться, лишь бы оказаться подальше от нас, двух истеричек.


Мы вышли из больницы. Самое обидное, что все вокруг спешили по своим делам как ни в чем не бывало: мужчины в костюмах – на работу, женщины с детьми – в школу. И те и другие чертыхались, что не успели проскочить перекресток Монгомери и Моррис-авеню на зеленый и теперь наверняка опоздают. Самое обидное, что маховик не остановится, даже когда тебя не станет. Будь ты хоть сто раз особенный.

Машину вел папа, потому что маму била дрожь.

– Полюбуйся! – И в доказательство мама вытянула перед собой худые дрожащие руки.

Я вскарабкалась на заднее сиденье, чувствуя сквозь тонкую ткань больничного халата, как жесткая кожаная обивка холодит бедра. Этот халат оставался со мной вплоть до колледжа. Я влезала в него с похмелья и в таком виде расхаживала по комнате. Когда Нелл открыла мне глаза, как дико я выгляжу со стороны, я его наконец выбросила.

Мы покружили вокруг больницы в поисках выезда с парковочной площадки. Папа редко бывал в Брин-Мор, и всю дорогу домой мама его дергала: «Нет, Боб, здесь налево. Да налево же!» – «Господи, Дина, успокойся». Когда мы проехали живописные пригороды и за окном вместо магазинчиков и стоянок с элитными автомобилями замелькали обычные забегаловки и унылые торговые центры, к хитросплетенью моих эмоций прибавилось что-то вроде паники. А если Брэдли закроют и моя единственная связь с Мейн-Лайном оборвется? Я не представляла себя без Брэдли. Возвращаться к монашкам и посредственной жизни после всего пережитого было немыслимо.

– Я буду и дальше учиться в Брэдли?

Вопрос тяжелым грузом лег на мамины плечи. Она поникла прямо на глазах.

– Мы не знаем, – сказала мама одновременно с папой, который отрезал:

– Конечно, нет.

Мама помрачнела и зашипела:

– Боб! – Шипеть мама умела – дай бог каждому. Ее талант передался и мне. – Ты обещал!

Я выпрямилась. На оконном стекле, там, где я прижималась лбом, остался маслянистый след. Мыло не справилось с жирной подростковой кожей.

– Обещал? Что обещал?

Мама с папой молчали, уставившись прямо перед собой.

– Папа, – повторила я, повысив голос. – Что ты обещал?

– Тифани, – отозвалась мама, зажав двумя пальцами переносицу, как во время приступа мигрени. – Мы не знаем, что будет со школой. Твой отец пообещал дождаться новостей от администрации, прежде чем решить, где ты продолжишь учебу.

– А мое слово что-нибудь значит? – спросила я, надо признать, весьма хамским тоном.

Папа крутанул руль влево и ударил по тормозам. Маму бросило вперед, ремень безопасности врезался ей в грудь, и она глухо ахнула.

Папа рывком обернулся и ткнул в меня пальцем. Его лицо покрылось сеточкой из грязно-лиловых вен.

– Не значит! Ничего не значит! – заревел он.

– Боб! – ахнула мама.

Я забилась в угол.

– Ладно. Хорошо, я поняла, – прошептала я и заплакала. Воспаленная кожа под глазами горела от слез, как будто в лицо брызнули одеколоном.

Папа вдруг увидел, что все еще тычет в меня пальцем, медленно опустил руку и зажал ее между коленями.

– Тифани! – Мама наполовину высунулась из кресла, чтобы погладить меня по ноге. – Господи, да на тебе лица нет. Заинька, тебе плохо? Папа не хотел тебя напугать. Он просто расстроен. – Мама всегда казалась мне красавицей, однако несчастье изменило и изуродовало ее. Она всхлипнула, подыскивая слова утешения, и выдавила: – Мы все сейчас очень расстроены! – и незамедлительно разрыдалась. Мы сидели и ждали, пока мама успокоится. Мимо нас с ревом мчались машины, отчего наш «бумер» покачивало из стороны в сторону, как колыбельку.


Дома вышла неувязка. Мама настаивала, чтобы я отдохнула в своей комнате. Она принесла мне таблетки, которые дала ей Анита, еду, бумажные платки, журналы, лак для ногтей – на случай, если я захочу сделать себе маникюр… Но я хотела только смотреть телевизор. Ток-шоу и мыльные оперы напоминали о том, что остальной мир никуда не делся, что он такой же заурядный и дурацкий, как всегда. В принципе журналы неплохо справлялись с этой задачей, но стоило пройти тест на последней странице и узнать, что да, ты сержант в юбке и это отпугивает от тебя мужчин, как эффект испарялся. Мне требовался неиссякаемый источник.

Папа направился прямиком в спальню и через двадцать минут вышел гладко выбритый, в свежих брюках и нелепой желтой рубашке. Я всегда опасалась, как бы папа не вздумал надеть ее в те редкие дни, когда забирал меня из школы.

– Куда ты собрался? – спросила мама.

– На работу, Дина. – Папа достал из холодильника яблоко и всадил в него зубы, как я – нож в тело Артура. Я отвернулась. – Куда ж еще.

– Я думала, сегодня мы все вместе побудем дома, – с надеждой чирикнула мама, и внезапно мне до смерти захотелось иметь традиционную большую семью, братьев, сестер, дядюшек и тетушек, живущих по соседству.

– Я б остался, но не могу. – Зажав яблоко в зубах, папа набросил на себя куртку. – Постараюсь вернуться не поздно.

Перед уходом он пожелал мне выздоравливать. Вот спасибо, папочка.

Уходя, отец так громыхнул дверью, что наш домишко содрогнулся до основания. Мама подождала, пока стены перестанут ходить ходуном, и сказала:

– Ладно, лежи на диване, если хочешь. Только не включай, пожалуйста, новости.

Новости. Мне и в голову не приходило смотреть новости, пока мама не проговорилась. Теперь мне требовались новости и ничего больше.

– Почему? – вызывающе спросила я.

– Ты вся издергаешься. Там показывают… – Она запнулась и поджала губы. – В общем, тебе не надо это видеть.

– Что показывают? – не унималась я.

– Тифани, пожалуйста, сделай, как я прошу, – умоляюще произнесла мама.

– Ладно, – сказала я вслух, но, разумеется, поступила по-своему. Я приняла душ, переоделась и спустилась в гостиную, намереваясь включить новости, но увидела, что мама копается в холодильнике. В стене между кухней и гостиной было большое окно, чтобы из кухни можно было смотреть телевизор, стоявший в гостиной. Выслушивать очередную мамину нотацию о том, что я ни в грош ее не ставлю, мне не улыбалось, и я включила музыкальный канал.

Через пару минут я услышала, как мама обшаривает кухонные полки в поисках съестного.

– Тифани, – наконец сказала она, – я на минутку сбегаю в магазин. Что тебе принести?

– Томатный суп в банке, – ответила я. – И сырные крекеры.

– А попить? Газировку?

Она прекрасно знала, что я не пью газировку с тех пор, как стала регулярно бегать. Мистер Ларсон предупредил, чтобы мы не пили ничего, кроме воды, иначе не избежать обезвоживания.

– Нет, – почти беззвучно ответила я, закатив глаза.

Мама подошла вплотную к дивану, взглянув на меня сверху вниз, как на покойника в гробу. Потом достала плед, встряхнув, развернула его, и он опустился на меня, будто сети.

– Мне страшновато оставлять тебя одну.

– Да все нормально, – простонала я.

– Пожалуйста, не смотри новости, пока меня не будет, – умоляющим тоном попросила мама.

– Не буду.

– Все равно ведь будешь, – вздохнула она.

– Зачем ты тогда просишь меня не смотреть?

Мама села в кресло напротив дивана, с шумом примяв подушки.

– Если ты все равно собираешься смотреть новости, – сказала она, взяв в руки пульт от телевизора, – то давай смотреть вместе. – (Словно речь шла о первой сигарете.) – На случай, если у тебя будут вопросы, – добавила она.

Мама переключила телевизор на Эн-би-си. Разумеется, вместо обсуждения новейших моделей пылесосов в эфире утреннего ток-шоу шел сюжет под названием «Очередное побоище в школе». Ведущий Мэтт Лауэр вел репортаж со школьного двора, стоя у той части старого особняка, которую затронул огонь, вспыхнувший в столовой.

«Мейн-Лайн – один из наиболее богатых пригородов в США, – вещал Мэтт. – Трудно поверить, что здесь могла произойти подобная трагедия, однако факт остается фактом». На экране появились кадры школьного здания, снятые с воздуха. Мэтт продолжал: «Семеро погибших, из них двое нападавших и пятеро жертв, одна из которых умерла от разорвавшейся в столовой самодельной бомбы. Нападавшие пронесли бомбы в рюкзаке и оставили у столика, за которым, как подтверждает администрация школы, обычно сидели популярные ученики. Из всех бомб – полиция полагает, что их было не меньше пяти, – разорвалась только одна, в противном случае погибших было бы намного больше. Девять учеников госпитализированы с тяжелыми, но не опасными для жизни ранениями, хотя в результате взрыва некоторым из них оторвало конечности».

– Оторвало конечности? – ахнула я.

Мама дрожащей рукой отерла лоб.

– Вот этого я и боялась…

– С кем? С кем это случилось?

– Я слышала, но забыла, – имена почти все незнакомые. Но среди них была твоя подруга, Хилари.

Я отбросила плед, запутавшись в нем ногами, и чуть не разорвала его пополам. Желудок свело, будто там вскипел апельсиновый сок.

– Что с ней?

– Я точно не помню; кажется, ей оторвало стопу, – всхлипнула мама.

Меня стошнило прежде, чем я успела добежать до ванной, хотя я бежала со всех ног. Ничего страшного, сказала мама, ототру пятновыводителем, а ты ляг, полежи. Отдохни. Она принесла мне таблетку, которую дала Анита.


Несколько раз я приходила в себя и слышала, как мама отвечает по телефону:

– Спасибо, но сейчас она отдыхает.

Затем я провалилась во мрак, из которого с трудом смогла выкарабкаться. Был вечер, когда мне наконец удалось прорвать мутный, тяжелый покров, окутавший разум, и я спросила у мамы, кто звонил.

– Твой прежний учитель английского. Хотел узнать, как ты…

– Мистер Ларсон?

– Ага. И мама кого-то из учеников. А потом посыпались звонки.

«Школу закрыли на неопределенный срок. Хорошо еще, что ты не выпускница», – сказала мама.

– Представляешь, каково рассылать заявления в такой неразберихе? – И она сочувственно цокнула языком.

– Мистер Ларсон оставил номер телефона?

– Нет. Сказал, что позже перезвонит, – ответила мама.

Весь вечер телефон молчал, и первую ночь дома я провела на диване, уткнувшись в телевизор, где какая-то Беверли, мать четверых детей, нахваливала видеодиск с комплексом упражнений, вернувшим ей прежнюю стройность, – а ведь она уже почти отчаялась! Свет я не выключала. Двери всех четырех спален, расположенных на втором этаже дома, выходили в огороженный перилами коридор, и, перегнувшись через них, можно было увидеть меня, съежившуюся на диване под синтетическим пледом. Несколько раз из спальни выглядывал папа и раздраженно жаловался на свет, пробивающийся из-под двери. Он, видите ли, не может уснуть. В конце концов я сказала ему, что предпочла бы беситься из-за ерунды, а не трястись от чудовищных воспоминаний, и папа отстал.

На рассвете я задремала. Когда я очнулась, телевизор был выключен, а пульт пропал.

– Папа спрятал, – крикнула мама из кухни, услыхав возню в гостиной. – Зато он принес тебе целую кучу журналов.

Обычно мама просматривала все журналы, которые попадали ко мне в руки, но в то утро она накатала внушительный список и велела папе купить все, даже те, что обещали научить «Как разжечь в нем желание». Мама хотела меня задобрить – ведь телевизор отныне был под запретом. Я благоговела перед этими журналами, они до сих пор хранятся в коробке под моей детской кроватью. Они манили в большой город – носить туфли на каблуках и жить шикарной жизнью. В их мире всё было шикарно.


Однажды после обеда, когда мы с мамой отдыхали, – она дремала на диванчике, а я, растянувшись на большом диване, изучала, как подчеркнуть глаза с помощью косметики, – в дверь позвонили.

Мама вскочила и укоризненно на меня посмотрела, как будто это я разбудила ее. Ни слова не говоря, мы уставились друг на друга, и тут снова раздался дверной звонок.

Мама прошлась ладонью по волосам, взбив их у темных корней, и кончиками пальцев смахнула следы туши под глазами. Потом встала и, чертыхаясь, попробовала размять онемевшую за время сна стопу. Ничего не вышло, и мама, прихрамывая, пошла открывать.

Послышались негромкие голоса.

– Разумеется, – ответила кому-то мама.

В гостиную она вернулась в сопровождении двух хмурых мужчин в грязно-коричневых костюмах.

– Тифани, – пропела мама голосом радушной хозяйки, – это детектив… – Она в растерянности потерла виски. – Извините, пожалуйста, я забыла, как вас зовут. – Ее голос утратил приятную глубину, и мама, чуть не плача, добавила: – Такие тяжелые дни…

– Конечно, – согласился тот, что помоложе и постройней. – Я детектив Диксон. А это, – он кивнул на своего напарника, – детектив Венчино.

У детектива Венчино был болезненно-зеленый цвет лица, как у большинства моих многочисленных итальянских родственников, которые не успели летом как следует загореть.

– Тифани, встань, пожалуйста, – обратилась ко мне мама.

Я закрыла журнал, загнув страничку с уроком по макияжу, и сделала, как мне велели.

– Еще кто-нибудь умер? – спросила я.

Белесые брови детектива Диксона сдвинулись к переносице. Если бы они не дернулись так внезапно, я бы их и вовсе не заметила.

– Никто не умер.

– Ясно, – сказала я и осмотрела ногти. В журнальной статье утверждалось, что белые отметины на ногтях – признак нехватки железа в организме, а железо – это залог густых и блестящих волос, поэтому железа должно быть вдоволь. Ни одной белой отметины, слава богу.

– Мне запретили смотреть новости. – Я бросила на детективов взгляд, исполненный праведного негодования. – Так что я не в курсе.

– Вот и хорошо, – заметил детектив Диксон, и мама так елейно мне улыбнулась, что я едва не запустила в нее журналом.

– Мы можем где-нибудь присесть и поговорить? – спросил детектив Диксон.

– Что-то случилось? – заволновалась мама и тут же смущенно прикрыла рот ладонью. – То есть случилось что-нибудь еще?

– Ничего больше не случилось, миссис Фанелли, – кашлянув, вступил детектив Венчино, и морщинистые складки на его зеленоватой шее мелко затряслись. – Мы лишь хотим задать Тифани пару вопросов.

– Я уже говорила с полицией, – сказала я. – И с психиатром тоже.

– Психологом, – поправил меня детектив Диксон. – Да, мы знаем. Просто надо кое-что уточнить. Надеюсь, ты нам поможешь. – И он умоляюще изогнул редкие брови.

Мама кивнула.

– Ладно, – согласилась я.

Мама предложила сварить детективам кофе или приготовить чай. Детектив Диксон попросил чашку кофе, а детектив Венчино покачал головой.

– Не нужно, спасибо, миссис Фанелли, – сурово сказал он.

– Зовите меня Дина, – предложила мама, но детектив Венчино даже не улыбнулся ей в ответ, как делают все мужчины.

Я и двое детективов сели за стол. Зашумела кофемашина, перемалывая свежие зерна, и нам пришлось повысить голос.

– Значит так, Тифани, – начал детектив Диксон. – Мы знаем о твоей дружбе с Артуром. И о том, что вы поссорились. Накануне… происшествия.

Я утвердительно кивнула.

– Он на меня разозлился. Я забрала ту фотографию. Она до сих пор у меня, если нужно…

Детектив Диксон поднял руку.

– Мы не об Артуре хотели с тобой поговорить.

– А о чем? – тупо моргая, спросила я.

– О Дине. – Детектив Диксон внимательно наблюдал за моей реакцией. – Вы с Дином дружили?

– Не то чтобы дружили, – ответила я и провела большим пальцем ноги по гладкому кухонному полу. По нему было здорово скользить в носках, широко расставив руки, будто балансируя на доске для серфинга. Но в один прекрасный день мне в ногу впилась трехдюймовая заноза, и с напольным серфингом пришлось завязать.

– И все-таки? – вмешался детектив Венчино. Мне бросился в глаза его скрюченный нос, скособочившийся влево, словно комок плохо размятого пластилина. – Одно время вы дружили?

– Наверное, можно и так сказать, – не стала спорить я.

Детективы переглянулись.

– Ты недавно с ним поссорилась?

Я покосилась на маму: она напрягла слух, чтобы расслышать мой ответ сквозь шум кофемашины.

– Типа того.

– Из-за чего?

Я снова осмотрела свои ногти – нормальные здоровые ногти. А Оливии больше не придется беспокоиться о дефиците железа в организме. Я вдруг вспомнила, как видела Оливию в последний раз: склонившись над партой, она яростно строчила конспект по химии, и ногти у нее были выкрашены зеленым, как у Хилари. Наверняка это Хилари уговорила подругу испробовать зеленый лак, потому что Оливия была не из тех, кто любит экспериментировать. Или таким образом они хотели поддержать футбольную команду. Интересно, если тебя хоронят с зеленым лаком на ногтях, покрытие продержится так же долго, как зубы и кости? Вот лежит Оливия, и все, что от нее осталось, – это зеленые ногти.

Я так глубоко задумалась, что детективу пришлось повторить свой вопрос.

– Тифани, – окликнула меня мама. Кофемашина щелкнула и смолкла, и в наступившей тишине мамин голос прозвучал чересчур громко и напористо: – Ответь детективу, пожалуйста.

Я почувствовала, что сейчас снова раскисну от слез, как губка для мытья, и не смогу больше скрывать то, что произошло той ночью. Как я вообще собиралась это скрывать?

– На то были свои причины, – вздохнула я и потерла кулаком глаза.

– Может, ты стесняешься говорить об этом при маме? – заботливо спросил детектив Диксон.

– Извините, – вмешалась мама, ставя перед ним чашку с кофе. – Стесняется говорить о чем? В чем вообще дело?


Когда в тускло освещенном коридоре полицейского участка Ардмора появился мой адвокат, представившийся как Дэн, за окнами уже сгустились сумерки. Детектив Диксон настаивал, что можно обойтись без адвоката, и ему почти удалось обаять маму, но когда она позвонила папе на работу, то заговорила по-другому. Адвоката нам посоветовал папин сотрудник, чью дочку арестовали летом за вождение в пьяном виде. Дэн не произвел на нас с мамой никакого впечатления. Это был невзрачный человечек в плохо сидящем костюме с вытянутыми штанинами на коленях.

Дэн («Что за имя для адвоката», – процедила сквозь зубы мама) попросил меня рассказать все с самого начала. В комнате для допросов, где мы сидели в ожидании детективов, стоял пронизывающий холод: полицейские нарочно выключили отопление, чтобы поскорее выбить признание из продрогшего свидетеля и успеть домой к ужину.

– Важна любая мелочь, – предупредил Дэн и закатал рукава темно-синей рубашки, купленной, вероятно, на распродаже по акции «две по цене одной». Его пиджак, скособочившись и едва не падая на пол, висел на спинке стула. – Рассказывай всё по порядку, с самого начала учебного года. С кем ты общалась и как. Ничего не упускай.

Даже я не могла поверить, как хорошо всё начиналось – ведь Оливия, Дин и другие крутые ребята приняли меня в свою компанию – и как быстро удача отвернулась от меня. Пересказывая подробности ночи, проведенной у Дина, я залилась краской, когда дошла до того момента, как Пейтон принялся делать мне… ну, вы понимаете…

– Занимался с тобой оральным сексом? – подсказал Дэн.

– Ага, – промямлила я, покраснев, как вареный рак.

Дальше я рассказала, как провела остаток ночи, как очнулась сначала с Пейтоном, затем с остальными. Рассказала, что случилось потом, про неудачную вечеринку дома у Оливии, про ссадину на щеке. Мне не хотелось впутывать в это мистера Ларсона, но Дэн сказал, что важна любая деталь.

– А мистер Ларсон… – Дэн кашлянул и смутился, как и я. – Той ночью, у него дома?

Я вытаращилась на него в недоумении, но через секунду поняла, о чем он толкует.

– Нет, – твердо ответила я. – Мистер Ларсон никогда бы не сделал ничего подобного.

И я содрогнулась, будто сама мысль об этом была недопустима.

– Но мистер Ларсон знал про изнасилования? Он сможет подтвердить твои слова?

«Изнасилования». Это слово впервые прозвучало во множественном числе. Я и не знала, что «все остальное» тоже считается изнасилованием.

– Сможет, – кивнула я.

Дэн зачеркал шариковой ручкой в блокноте.

– Теперь расскажи об Артуре, – велел Дэн, и ручка остановилась.

У него была депрессия? Он принимал наркотики? («Нет, – ответила я, – только траву курил». – «Трава – это наркотик, Тифани».) Как-то намекал на то, что задумал?

– Ну, я знала, что у него есть ружье, – ответила я, пожав плечами. – То самое, с которым он был в столовой.

Дэн долго смотрел на меня, не мигая. Так и хотелось пощелкать пальцами у него перед носом и пропеть: «Алё, есть кто дома?»

– Откуда ты это знала? – наконец спросил он.

– Он сам мне его показывал. В подвале. Это ружье его отца.

Дэн смотрел на меня во все глаза.

– Да оно не было заряжено, – прибавила я.

– Откуда ты знаешь? – спросил Дэн.

– Он целился в меня. Так, смеха ради.

– Целился в тебя?

– И дал подержать. – (Господи, ну кто тянул меня за язык?) – Он же не дурак – давать мне заряженное ружье. А если бы я?..

Я осеклась, заметив, как Дэн уронил голову на грудь, словно он задремал в самолете.

– Что, что такое? – заволновалась я.

– Ты брала в руки ружье? – глухо переспросил Дэн.

– Всего на секунду, – торопливо начала оправдываться я. – И сразу же отдала.

Дэн сидел, не поднимая на меня глаз.

– А что такого? Это плохо? – не унималась я.

Дэн сжал пальцами переносицу и опустил голову на руки.

– Может, и плохо.

– Почему?

– Если на нем найдут отпечатки твоих пальцев, это может очень, очень плохо для тебя кончиться.

Потолочный светильник затрещал и мигнул, словно в него угодила мошка. До меня вдруг дошло, о чем толкует Дэн. Неужели мама тоже об этом знала? А папа?

– Полиция считает, что я в этом замешана?

– Тифани, – срывающимся голосом спросил пораженный Дэн. – А что, по-твоему, ты здесь делаешь?


После нашей с Дэном «конференции», как выразился детектив Диксон, мне разрешили выйти в туалет и увидеться с мамой и папой. Они ждали на скамье под дверью комнаты для допросов. Папа сидел, обхватив руками голову, словно не мог поверить, какой поворот приняла его жизнь, словно хотел уснуть и проснуться где-нибудь в другом месте, подальше отсюда. Мама, скрестив ноги в капроновых колготках, покачивала легкомысленной туфлей на высоченном каблуке. Я просила ее надеть что-нибудь более подходящее, но она не стала меня слушать. В свою очередь, она пыталась меня «подкрасить» («Давай немного подчеркнем тебе ресницы?»), однако я встала и вышла из комнаты, выключив свет и оставив ее одну в темноте.

Папа встал навстречу Дэну и пожал ему руку.

– Знаешь, что полиция считает, будто я замешана в нападениях, – сказала я маме.

– Никто так не считает, Тифани, – неубедительно пробормотала в ответ мама. – Они просто прорабатывают все варианты.

– Дэн говорит, что на ружье нашли отпечатки моих пальцев.

– Могли найти, могли… – поправил меня Дэн.

– Что?! – заверещала мама, и Дэн от неожиданности дернул плечом.

– Дина! – прорычал папа. – Не ори!

– Не смей мне указывать, Бобби! – Мама погрозила ему дрожащим пальцем с длинным искусственным ногтем, сжала руку в кулак и закусила зубами костяшки пальцев. – Это все ты виноват, – завыла она. Из-под закрытых век выползли слезы, прорывая себе дорогу в толстом слое тонального крема. – Я говорила: Тифани нужна эта одежда! Тогда она не привлекала бы к себе внимания. А теперь – полюбуйся!

– Я виноват, потому что отказался покупать ей одежду? – У папы отвисла челюсть. В полураскрытом рту чернели коренные зубы – папа ненавидел стоматологов.

– Пожалуйста! – громким шепотом взмолился Дэн. – Сейчас не время и не место для сцен.

– У меня просто нет слов, – оторопело проговорил папа, на что мама, немного придя в себя, только поправила свою жесткую, закрепленную лаком для волос гриву.

– Я не знаю, удалось ли полиции найти отпечатки пальцев Тифани, – заговорил Дэн, – но Тифани сказала, что Артур показывал ей ружье. Возможно, то самое, с которым он явился в школу. И дал ей его подержать.

Боже, как изменилась в лице мама. Иногда, хочешь не хочешь, а приходится пожалеть родителей. Они думают, будто знают своих детей вдоль и поперек, и выставляют себя на посмешище, когда выясняется, что это не так. Прежде чем рассказать Дэну про ту роковую ночь, я спросила, что из этого узнают родители.

– Ничего, если ты так пожелаешь, – ответил Дэн. – Информация конфиденциальная. Но, Тифани, судя по тому, какой оборот принимает дело, рано или поздно они обо всем узнают. И будет лучше, если ты сама поговоришь с ними.

– Я не смогу, – сказала я, мотнув головой.

– Тогда я поговорю, – предложил Дэн.

По затертому линолеуму глухо защелкали каблуки детектива Диксона. Мы молча обернулись к нему.

– Ну, как дела? – Он бросил взгляд на запястье, хотя наручных часов не носил. – Давайте, что ли, начнем?

Я не знала, который час, но когда мы с Дэном уселись за стол напротив детектива Диксона (детектив Венчино сгорбился в углу комнаты), у меня в желудке настойчиво заурчало.

В центре пустого, замусоленного, как Артуровы очки, стола лежал диктофон. Детектив Диксон нажал на кнопку записи.

– Четырнадцатое ноября две тысячи первого года.

– Вообще-то пятнадцатое. – Детектив Венчино постучал пальцем по наручным часам. – Шесть минут первого.

Детектив Диксон поправился и добавил:

– Присутствуют детектив Диксон, детектив Венчино, Тифани Фанелли и ее адвокат, Дэниэл Розенберг.

Услышав полное имя Дэна, я приободрилась – теперь я была куда больше в нем уверена.

Когда с формальностями покончили, я снова рассказала свою версию событий. Всё до мельчайших вульгарных подробностей. Раскрывать постыдные секреты в присутствии троих мужиков среднего возраста было адски мучительно.

В отличие от Дэна, детективы не перебивали меня вопросами. Поэтому я решила кое-что опустить, но Дэн не дал мне шанса.

– И в тот вечер на автозаправке ты столкнулась с мистером Ларсоном, помнишь?

Когда я закончила, детектив Диксон потянулся и смачно зевнул. Забросив руки за голову и широко расставив ноги, он вытаращился на меня и долго молчал.

– Значит, – наконец сказал он, – ты утверждаешь, что той ночью Дин, Лиам и Пейтон напали на тебя? И потом Дин напал на тебя в доме Оливии?

Я взглянула на Дэна. Он кивнул.

– Да, – ответила я.

– Послушай, Тифани, что-то я не пойму, – подал голос детектив Венчино из своего угла. Он сидел, привалившись к стене, и его брюшко заметно выдавалось вперед. Жесткие черные волосы равномерно покрывали его руки и шею. – Если Дин, как ты утверждаешь, напал на тебя, – он грубо рассмеялся, – зачем ты его спасла? От Артура?

– Я пыталась спастись сама.

– Но Артур – твой друг, – снисходительно напомнил мне детектив Венчино. – Он бы тебя не тронул.

– Был другом. – Я уставилась на пустой стол, расплывавшийся перед глазами. – Я боялась. Он злился на меня. Я забрала фотографию его отца. Вы себе не представляете, как он взбесился! Я же рассказывала, как он бросился за мной.

– Давай-ка вернемся назад, – вмешался детектив Диксон, бросив на напарника предостерегающий взгляд. – Расскажи нам, что ты знаешь про отношения Артура и Дина.

Мне вспомнился школьный альбом Артура. Простые, радостные лица. Ничто не предвещало страшной развязки.

– Они дружили раньше, – ответила я. – Артур так сказал.

– А когда перестали дружить? – спросил Диксон.

– Артур сказал, когда Дин стал «крутым». – Я повела плечами. Старо как мир.

– Артур грозился расправиться с Дином?

– Вроде нет, – ответила я.

– Что значит «вроде», Тифани? – вскинулся Венчино.

– Нет. Ничего такого.

– Ни разу? – деликатно поднажал Диксон. – Подумай хорошенько.

– Ну, он его обзывал по-всякому. Но чтоб сказать «завтра приду в школу с отцовским ружьем и прострелю Дину его бубенчики» – нет, такого не было.

При слове «бубенчики» я захихикала, икнула и зашлась в приступе беззвучного смеха, как бывает на похоронах, когда кто-то громко рыгнет, нарушив скорбную тишину.

– Моя клиентка измотана, – сказал Дэн. – Возможно, следует отправить ее домой и дать выспаться. Не забывайте, ей всего четырнадцать.

– Оливии Каплан тоже было четырнадцать, – проговорил детектив Венчино.

Имя Оливии привело меня в чувство. Я обхватила руками плечи, покрывшиеся гусиной кожей.

– А как Хилари?

– Ей отрезали ногу, – бросил Венчино.

Я осторожно глотнула воды из стоявшего передо мной стакана. Вода оказалась почти ледяной, и я поморщилась, чувствуя, как меня окатило холодом изнутри.

– Она поправится? Она вернется в Брэдли? – спросила я у Диксона, надеясь получить ответ на вопрос, который не давал мне покоя с того дня, как меня выписали из больницы. – Школа, в смысле, школа Брэдли теперь закроется? Или нет?

– А тебе хотелось бы, чтобы школу закрыли? – ответил Венчино вместо напарника.

Я не знала, как втолковать ему, что больше всего на свете я хочу, чтобы школу не закрывали. Как я могла вернуться к прежней жизни всего в нескольких километрах от Мейн-Лайна? Эти несколько километров отделяли Йельский университет от колледжа Вест-Честер, квартиру в Нью-Йорке – от фанерного домишки и огромного живота, в котором брыкается ребенок.

– Я просто хочу, чтобы все стало как раньше, – сказала я, вытянув руки на столе ладонями вверх.

– Ах, вот оно что, – протянул Венчино, вскинув указательный палец. – Ну, теперь-то все будет как раньше, да? Теперь-то тебя некому обижать! – Он язвительно ухмыльнулся и торжественно указал на меня рукой, словно ведущий телеигры – на главный приз, новенькую «Тойоту», которая достанется победителю. – Смотрите все! Сегодня, здесь, среди нас! Девочка, которой повезло выжить! Какое убийственное везение!

– Не перегибайте палку, детектив, – возмутился Дэн, зыркая на Венчино.

– Ну извините, – брякнул детектив Венчино, скрестив руки на груди. – У меня есть дела поважней, чем оскорбленные чувства Тифани Фанелли.

Дэн фыркнул и обратился к Диксону:

– У вас всё? – Он потрепал меня по спине. – Я думаю, моей клиентке необходимо вернуться домой и отдохнуть.

Отдохнуть. Отныне и впредь это будет нелегко.


В коридоре Дэн отозвал меня в сторону и сказал, что заедет утром – поговорить «об этом» с моими родителями, раз уж я сама не могу решиться. Я бы предпочла, чтобы он приехал не в пятницу, а в понедельник, чтобы мне не пришлось все выходные сидеть с родителями, которые, без сомнения, будут в шоке от услышанного. Однако Дэн сказал, что не стоит тянуть до понедельника – история может просочиться в прессу. Или я хочу, чтобы родители узнали обо всем из газет?

– Не будем оттягивать неизбежное, – заявил Дэн, положив руку мне на плечо. Я опустила голову и уставилась на его туфли из такого дешевого кожзама, что они казались резиновыми.

– Ты держалась молодцом, – продолжал Дэн. – А Венчино просто хам. Он нарочно тебя нервирует, ждет, что ты сорвешься. Но ты не повелась. Молодец.

– Они думают, что я была с Артуром заодно? Откуда они это взяли?

– Ниоткуда, – успокоил меня Дэн. – Они просто проверяют все версии, как говорит твоя мама.

– Мне придется вернуться в участок?

– Не исключено.

Дэн ободряюще улыбнулся, что означало: правда будет горькой, крепись.


Мама заставила меня принять одну из Анитиных таблеток, которые я хотела оставить на потом. Я собиралась дождаться, пока родители уснут, и прощелкать все новостные каналы, один за другим, выключив в телевизоре звук и включив субтитры. Но мама настояла, чтобы я приняла таблетку прямо сейчас, в ее присутствии. Как будто это витамины, а не снотворное, которое, как выяснилось впоследствии, вызывает не меньшее привыкание, чем героин.

Через четверть часа меня сморил один из тех странных тревожных снов, от которых вскакиваешь на постели, с трудом переводя дух. Прямо у меня на макушке образовался нарост, похожий на крупную ягоду малины, – очень красивую ягоду, яркую и сочную. Я, как могла, прикрывала нарост волосами, но всякий раз, проходя мимо зеркала, замечала его выпуклости. Вскоре появились еще два таких же нароста – один на лбу, на линии волос, другой – за ухом. Придется удалять, и это будет очень больно, подумала я во сне. Если бы не таблетка, притупившая естественные реакции, я бы проснулась, но вместо этого я вздрогнула и провалилась еще глубже в кроличью нору, полную прихотливых кошмаров.

Меня окружили одноклассники, хотя никого из них я не узнавала. Мы собрались на какой-то пристани, и всё вокруг было коричнево-желтым, как на старых фотографиях начала двадцатого века. Кто-то шепнул: «Артур жив», и вскоре шепоток перерос в горячечный гам, докатившийся до меня. «Артур жив?» – повторяла я, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности.

Толпа качнулась и понеслась на поиски Артура. Работая локтями, я попыталась выбраться, но безуспешно – я стала винтиком живой машины. Я точно знала: стоит мне выбраться, и я найду Артура. Гуртом нам ни за что его не найти.

Каким-то образом я отбилась, и передо мной возник Артур. Он смеялся, причем весело и беззаботно, словно над очередной шуточкой Чендлера из «Друзей». Чендлер нравился ему больше остальных героев сериала.

– Так ты живой? – ахнула я.

Артур продолжал смеяться.

– Эй! – Я бросилась к нему и забарабанила кулаками по его груди. – Ты живой! Почему ты сразу мне не сказал? – Я забарабанила еще сильней, чтобы прервать этот ненормальный смех. – Надо было сразу сказать!

– Успокойся. – Артур схватил меня за руки и улыбнулся. – Я здесь, успокойся.

Я очнулась с тяжелым чувством, не соображая, как что-то плохое уже могло произойти, ведь я только что проснулась. На секунду у меня закружилась голова, как бывает по выходным, когда просыпаешься с намерением собираться в школу и вдруг вспоминаешь – ах да, сегодня же суббота. Отныне выходные, как и всё остальное, утратили свою волшебную силу.

На плите что-то жарилось и шипело. Часы на телевизоре показывали почти час дня. Дэн говорил, что заедет утром. Он приезжал? И расписал маме с папой все мрачные подробности, пока я терзалась кошмарами в соседней комнате?

Из-под сбившегося на грудь одеяла торчали мои голые ноги. Я перекатилась на бок, вдохнув густой теплый запах тела.

– Мама? – позвала я и затаилась в ожидании ответа – по ее голосу я пойму, насколько плохи мои дела.

Мама прошлепала босыми ногами по кухонному полу и вошла в гостиную, беззвучно ступая по ковру.

– Наконец-то ты проснулась! – воскликнула она, всплеснув руками. – Вот это тебя сморило!

Она еще ничего не знала.

– Дэн приезжал?

– Он звонил. Ты спала, и я попросила его приехать после обеда.

Я сглотнула. Язык прилип к нёбу, и я судорожно сглотнула еще раз.

– А папа где?

– Ушел на работу. Там у него какой-то аврал, ему придется выйти в выходные.

– На работу? – Раньше папа никогда не ходил на работу по выходным. Ни разу.

Мама решила, что я по нему соскучилась.

– Думаю, он вернется не поздно.

– Когда приедет Дэн?

– Уже скоро, – ответила мама. – Может, примешь душ? От тебя немного пахнет.

И она помахала рукой перед носом.

От меня могло пахнуть, как от Оливии, чуть не вырвалось у меня. Гнильем.

Чудом пронесло.


У меня никогда не получалось «быстренько» принять душ.

– Что ты там делаешь? – негодовал папа, колотя по утрам в дверь ванной.

Что я могла там «делать»? То же, что и все. Просто мне нужно больше времени.

В среду и четверг я помылась куда быстрее, чем обычно. Мне чудились какие-то шорохи, и я постоянно отдергивала занавеску в уверенности, что за ней стоит призрак разъяренного Артура.

Я выключила воду, толком не смыв с себя пену.

– Мама! – громко позвала я. Когда мне страшно, лучший способ вернуть себе присутствие духа – услышать, как мама раздраженно откликается: «Не ори, Тифани!»

Я крикнула снова, на этот раз во всю глотку. Ответа не было. Завернувшись в полотенце, я прошлепала к двери и, приоткрыв ее, заорала на весь дом.

– Я говорю по телефону! – рявкнула в ответ мама. Мне всё стало ясно.

Я прокралась в свою комнату, оставляя на ковре мокрые следы, сняла телефонную трубку и прижала к уху. Сколько времени я выпрашивала у родителей свой собственный телефон! Когда мне его купили, я обклеила трубку ярко-розовыми блестками, как Рианна из телесериала «Моя так называемая жизнь».

– …что у нее проблемы со сверстниками? – говорил в трубке Дэн.

– Нет, – фыркнула мама. – Оливия звала ее к себе переночевать.

– Я думаю, именно тогда Дин и напал на нее, – сказал Дэн. – А ночевала она у Эндрю Ларсона.

– У тренера? – заголосила мама. Мы с Дэном молча ждали, пока она высморкается. – Я больше не узнаю эту девочку. – Я вцепилась в полотенце. «Эту девочку». – Как она могла?

– Подростки иногда делают глупости, Дина. Будьте к ней снисходительны.

– Я вас умоляю, – взвилась мама. – Мне тоже было четырнадцать. Нельзя просто так явиться на мальчишник и упиться вдрызг! Особенно с такими формами, как у Тифани. Она не маленькая и знала, что к чему. Она знала, что в нашей семье строгие взгляды.

– И всё равно, – возразил Дэн, – молодежь делает глупости. Тифани уже поплатилась за свою ошибку. Страшно поплатилась.

– Значит, полиции всё известно? – Мама была вне себя. Наверняка она молча сокрушалась, какое это унижение для нашей семьи, с нашими-то строгими взглядами!

– Вчера Тифани всё им рассказала.

– Значит, теперь они считают, что Тифани спланировала эту… бойню вместе с теми двумя? Чтобы отомстить? Ха! – негодующе воскликнула мама, словно никогда не слышала ничего более абсурдного.

– Не исключено, – ответил Дэн, явно не считая ситуацию абсурдной. Представляю, какое лицо сделалось у мамы. – Но у них нет доказательств.

– А ружье? Тифани брала его в руки.

– Пока об этом ничего не известно, – ответил Дэн. – Будем надеяться, ничего не найдут.

– А если найдут?

– Даже если найдут, этого будет мало, чтобы обвинить Тифани. Если Артур козырял ружьем направо и налево, на нем могли остаться отпечатки других ребят. В таком случае это подтвердит показания Тифани.

Мама шумно выдохнула.

– Спасибо, что позвонили, – сказала она. – Надеюсь, этот вздор скоро всем надоест.

– Уверен, что так и будет, – подбодрил ее Дэн. – Они просто хотят расставить все точки над «и».

Мама поблагодарила Дэна и попрощалась. Убедившись, что на линии, кроме меня, никого не осталось, я отняла трубку от вспотевшего уха, протерла ее полотенцем и почти бесшумно положила на приемник.

– Ти-и-ифани!!! – прокатился по дому истошный мамин крик.

Я застыла на месте, а с меня всё капало и капало на ковер – бирюзовый, между прочим, я сама выбирала. Ковер теперь наверняка отсыреет: мама вечно пилила меня за брошенные на пол влажные полотенца. Теперь у нее будет еще один повод меня ненавидеть.


Мама заявила, что я не ее дочь. Я разревелась, но ее плотно поджатые губы не дрогнули. Долгое время мы избегали разговаривать друг с другом. Новостей о возобновлении занятий в школе по-прежнему не было, и я день-деньской валялась на диване и тупо пялилась в телевизор, изредка поднимаясь, чтобы поесть, принять душ или сходить в туалет. Бойкот означал, что некому было запретить мне смотреть новости.

Спустя семь дней школьная трагедия отошла на второй план. Любые упоминания о Брэдли сопровождались перечислением уже известных фактов и слезливыми интервью с родителями и учениками, которые в момент взрыва оказались рядом со столовой, – но не настолько близко, чтобы не иметь возможности красоваться перед камерой, размахивая целехонькими конечностями. Изредка сообщалось, что полиция не исключает причастности других учеников, однако ни имен, ни каких-либо конкретных сведений так и не прозвучало.

Поэтому, когда в понедельник позвонил детектив Диксон и велел нам немедленно явиться в участок в присутствии адвоката, я пришла в ярость от того, что Кэти Курик, главная ведущая вечерних новостей, не подготовила меня к такому повороту событий.

Дэн, всё в том же заношенном костюме, встретил нас в участке. Если бы не обоюдный бойкот, я бы обязательно спросила маму, почему Дэн так бедно одет – ведь он адвокат и наверняка зашибает нехилые деньги. Все свои знания об адвокатах я почерпнула из фильма «Капитан Крюк», в котором Робин Уильямс играет высокооплачиваемого адвоката, слишком занятого, чтобы поиграть с родными детьми.

Нас с Дэном провели в комнату для допросов, где поджидали детективы. Детектив Венчино держал в руках толстую папку и многозначительно ухмылялся.

– Тифани, – сказал детектив Диксон, когда мы сели друг напротив друга. – Как себя чувствуешь?

– Вроде ничего.

– Приятно слышать, – буркнул Венчино. Его проигнорировали.

– В последнее время тебе пришлось очень тяжело, – продолжил Диксон, всем своим существом, даже бровями, демонстрируя дружелюбное расположение. – Мы это понимаем и даем возможность еще раз подумать, не упустила ли ты нечто важное во время нашей последней встречи.

Он коснулся пальцами виска и жестом показал, как нечто важное может запросто вылететь из головы.

Я взглянула на Дэна. Тусклый свет подчеркивал нашу с ним беззащитность. Что бы ни было в папке, которую сжимает Венчино, это обращено против меня.

– Не будем ходить вокруг да около, детективы. Тифани была с вами честна. Я думаю, вы должны ответить ей тем же.

Нахмурившись, я опустила голову и принялась лихорадочно рыться в памяти, не уверенная в правоте Дэна.

Диксон выпятил нижнюю губу и кивнул, словно не исключает такой возможности, однако не вполне уверен.

– Давайте послушаем, что скажет Тифани, – предложил он, и все трое выжидающе на меня посмотрели.

– Ну, не знаю, – замялась я, – вроде ничего важного я не упустила.

– Уверена? – спросил Венчино, помахав передо мной папкой, как будто я могла знать, что там внутри.

– Да. Если я что и забыла, то не нарочно. Честное слово.

Дэн ободряюще похлопал меня по руке.

– Может, скажете все-таки, зачем вы нас вызвали?

Венчино громко шваркнул папкой об стол. От удара она раскрылась, и, взглянув на стопку цветных копий, я всё вспомнила. Диксон нарочито медленно разложил перед нами страницы, скопированные из школьного альбома.

Венчино принялся зачитывать подписи к фотографиям, тыкая в них обкусанным желтым ногтем. «Отрежь мой член». «Задуши меня». «Смерть ХО-телкам» – это я писала. На Хэллоуин мистер Ларсон задал нам сочинить хайку и записать его на нарисованном надгробии. Дурацкий стишок запал мне в голову, и я набросала его под фотографией Оливии. Артур злорадно захихикал, когда его прочел.

– Это твой почерк, не так ли? – осведомился Диксон.

– Не отвечай, Тифани, – велел мне Дэн.

– А это и не требуется, – сказал Венчино и кивнул Диксону. Тот извлек на свет другую папку.

Записки, которыми обменивались мы с Артуром, даже на переменах, когда нам никто не мешал поговорить. Некоторые были откровенно ни о чем: что директор – бесхребетный слизняк, что Элиза Вайт совсем скурвилась. Мою руку выдавал не только почерк, но и зеленые чернила того же оттенка, что и в школьном альбоме, – смехотворная попытка продемонстрировать преданность школе. Впрочем, почерка было достаточно: в католической школе, где я училась раньше, монашки с каждым годом все больше напирали на грамматику и чистописание, вместо того, чтобы разъяснять сексуальные подтексты литературных произведений. В школьном альбоме Артура со страницы на страницу затейливо вился мой каллиграфический почерк, каждым завитком подтверждая мое авторство.

«Видал прическу Хилари?»

«Тихий ужас. Ей бы голову вымыть. И подмыться. Если там есть, что подмывать. Ходят слухи, что она мужик. Или гермафродит. Трудно поверить, что Дин ее отымел».

«Дин спал с Хилари? Когда? Я уверена, что она целка».

«Да брось. Тоже мне новость. Дин во все дыры своего дружка сует (не обижайся). Он из тех, кто женится на мисс Америка, а трахает жирную официантку на стороне. Хоть бы он сдох – всем стало бы легче. Подними руку и выйди в туалет, если согласна».

«Ни за что не угадаешь, что было в туалете!»

«Выкладывай скорей. До звонка три минуты».

«Пейдж Патрик делала тест на беременность».

Еще одна записка. Другой день. В правом верхнем углу листка стоит дата: переписку начала я, а меня приучили всюду, даже на клочке бумажки, указывать число и месяц.

«Октябрь, 29, 2001. Дин натолкнулся на меня в коридоре и обозвал жирной. С меня хватит, перевожусь обратно». (Я блефовала! Мне просто хотелось лишний раз услышать от Артура, насколько Брэдли лучше католической школы, и он с удовольствием оказывал мне эту услугу. «Что, захотелось назад в курятник?» – ехидно осведомлялся он.)

«Ты это каждую неделю говоришь. Никуда ты не переведешься. Давай я их всех кокну тебе на радость. Идет?»

«Отпад. И как мы это сделаем?»

«У меня есть ружье».

«А если попадешься?»

«Не попадусь. У меня котелок варит».

Я не знала, какими словами объяснить детективам, что это была наша с Артуром манера общения. Мы были молоды и жестоки. Однажды какой-то новичок из футбольной команды подавился в автобусе апельсином. Остальные, включая Дина и Пейтона, вместо того чтобы помочь бедняге или хотя бы заволноваться, заржали, глядя на то, как он покраснел и выкатил глаза. (К счастью, спохватившийся помощник тренера умел выполнять прием Геймлиха.) Парни еще долго смаковали этот инцидент, хохоча так, что на шее вздувались вены, а объект насмешек, не мигая, смотрел прямо перед собой и с трудом сдерживался, чтоб не разрыдаться.

– Я уверен, что твои тетрадки исписаны этим почерком. И что ты пишешь зелеными чернилами. – Детектив Венчино удовлетворенно похлопал себя по пузу, как после сытной трапезы.

– Для начала вам потребуется судебный ордер на обыск. А у вас его нет, иначе вы бы уже пустили его в ход. – Дэн откинулся на спинку стула и осклабился, глядя на Венчино.

– Мы просто шутили, – тихо проговорила я.

– Тифани! – предостерег меня Дэн.

– Будет лучше, – вмешался детектив Диксон, – если Тифани выскажется. Потому что, пока мы тут с вами беседуем, наши коллеги оформляют ордер на обыск.

Дэн моргнул. Было заметно, что он колеблется. Наконец он кивнул.

– Говори.

– Мы просто шутили, – повторилась я. – Я думала, Артур шутит.

– А ты – тоже шутила? – спросил Венчино.

– Конечно, – ответила я. – Мне и в голову не могло прийти, чем всё обернется.

– Я, конечно, окончил школу сто лет назад, – заговорил Венчино, расхаживая по комнате, – но в мое время таких шуточек не водилось, уж поверь мне.

– Вы когда-нибудь обсуждали этот… план? – спросил детектив Диксон.

– Нет, – ответила я. – То есть не думаю.

– Что значит «не думаю»? – загремел Венчино. – Обсуждали или нет?

– Я… не придавала этому значения, – пояснила я. – В общем, Артур шутил на эту тему – и я тоже. Но я ничего не планировала.

– Ты знала, что у него есть ружье, то самое, с которым он явился в школу, – сказал Диксон. Я кивнула. – Откуда?

Я покосилась на Дэна, и он дал мне знак продолжать.

– Он мне его показывал.

Диксон и Венчино переглянулись. От изумления их гнев на секунду улетучился.

– Когда? – спросил Диксон, и я рассказала ему про подвал. Голову оленя. Школьный альбом. Про то, как Артур целился в меня и как я шлепнулась на больное запястье.

Детектив Венчино, сидя в своем углу, помрачнел и покачал головой.

– Сопляк паршивый, – буркнул он.

– Артур когда-нибудь «в шутку», – Диксон жестом заключил это слово в кавычки, – собирался расправиться с кем-нибудь еще?

– Нет. Разве что со мной.

– Странно. – Венчино приложил к подбородку замызганный палец. – А Дин утверждает обратное.

Я раскрыла рот, но Дэн меня опередил:

– И что утверждает Дин?

– Что в столовой Артур протянул ружье Тифани с предложением – извините, конечно, что мне придется это процитировать – «отстрелить член этому защекану». – Венчино почесал под глазом и поморщился. – Он утверждает, что Тифани хотела взять ружье.

– Я и не утверждала, что не хотела его взять! – взорвалась я. – Но я бы стреляла в Артура, а не в Дина!

– Тифани… – предостерег Дэн, и тут же Диксон хватил кулаком по столу. Несколько страниц из школьного альбома взлетели и на миг повисли в воздухе, прежде чем спарашютировать на пол.

– Ты лжешь! – взревел Диксон, побагровев до корней волос, как это свойственно очень светлокожим от природы людям. – Ты лжешь с самого начала!

Он тоже лгал, прикидываясь добреньким.

В конце концов я пришла к выводу, что никто и никогда не говорит правду, и тогда я тоже стала лгать.


Из новостей я узнала о похоронах Лиама. Его хоронили первым, спустя ровно десять дней после убийства. Через несколько часов приглашение на похороны пришло всем членам «семьи Брэдли» по электронной почте. «Семья Брэдли» – так нас окрестили после трагедии. На похороны пригласили даже меня, паршивую овцу.

Мама тоже получила сообщение о похоронах Лиама и предложила купить мне траурное черное платье. Я расхохоталась – не могла же я напрямик обозвать ее чокнутой.

– Я не собираюсь идти на похороны.

– Нет, ты пойдешь, – сказала мама, снова поджав губы ниточкой.

– Не пойду, – заартачилась я и развалилась на диване, закинув небритые ноги в гольфах на кофейный столик. Со дня последнего допроса прошло трое суток, и я двое суток не принимала душ и не надевала лифчик. Нюхни шлюшку.

– Тифани! – истошно завопила мама, потом, глубоко вдохнув, спрятала лицо в ладонях и проговорила увещевательным тоном: – Порядочные люди так не поступают. Мы воспитывали тебя по-другому.

– Я не пойду на похороны своего насильника.

– Не смей так говорить! – выдохнула мама.

– Так – это как? – усмехнулась я.

– Он умер, Тифани. Умер страшной смертью. Может, в чем-то он и провинился, но он всего лишь ребенок. – Мама всхлипнула, зажав нос. – Он не заслужил такого отношения.

– Ты его даже ни разу не видела. – Я нажала кнопку на пульте и выключила телевизор, выразив свой протест самым категоричным образом, на который была способна. Отбросив плед с заросших ног и метнув злобный взгляд на маму, я затопала вверх по лестнице к себе в комнату, куда не заглядывала вот уже два дня.

– Или ты идешь на похороны, или я не буду платить за эту школу! – вдогонку выпалила мама.


Утром в день похорон Лиама раздался телефонный звонок. Я схватила трубку.

– Слушаю?

– Тифани! – удивился голос на том конце провода.

– Мистер Ларсон? – спросила я, наматывая телефонный шнур на палец.

– Я несколько раз звонил, – поспешно сообщил он. – Как ты себя чувствуешь?

На линии что-то щелкнуло, и послышался мамин голос.

– Мам, я отвечу, – отрывисто сказала я.

С секунду на линии было тихо.

– Кто это звонит? – поинтересовалась мама.

В трубке отчетливо послышалось мужское покашливание.

– Эндрю Ларсон, миссис Фанелли.

– Тифани, – прошипела мама, – повесь трубку.

– Почему? – Я вцепилась в телефонный шнур.

– Я сказала, повесь…

– Не переживайте, – перебил мистер Ларсон. – Я просто хотел узнать, как себя чувствует Тифани. До свидания, Тифани.

– Мистер Ларсон! – воскликнула я. В трубке пошли гудки, поверх которых гремел мамин голос: «Я же сказала вам не звонить! Ей всего четырнадцать!»

– Ничего не было! – завопила я в ответ. – Я же сказала тебе – ничего не было!


Знаете, что хуже всего? Как бы я ни трусила показаться на похоронах Лиама, как бы ни злилась на маму за то, что она меня заставила туда пойти, я все равно постаралась навести красоту.

На сборы ушел целый час. Я основательно завила ресницы, так, что они стали торчком, придавая взгляду удивленное выражение. Папа ушел на работу (иногда мне кажется, что он просто отсиживается там перед выключенным компьютером в полном одиночестве). Мы с мамой ехали молча. Печка в ее «бумере» работала только при нажатой педали газа, и всякий раз, останавливаясь на красный, мы синхронно поеживались от холода.

– Имей в виду, – заговорила мама, нажав на газ, и меня обдало струей теплого воздуха, – я не оправдываю Лиама. Ни в коей мере. Но частично ты сама виновата в том, что произошло.

– Не начинай, – взмолилась я.

– Просто пойми, что нельзя в пьяном виде…

– Я в курсе! – оборвала я.

Мы выехали на автостраду, и в машине стало тепло и тихо.

В церкви при школе Святой Терезы на Холме было очень красиво, хотя, конечно, это дело вкуса. Но «мемориальная служба» по Лиаму – никого из погибших не «хоронили» – совершалась не в церкви. Лиам был из семьи квакеров, и мы направлялись в молитвенный дом.

Это сбило меня с толку. Досада на маму слегка улеглась, и я спросила:

– Я думала, квакеры живут в общинах и не верят в современную медицину, разве нет?

Против ожидания, мама улыбнулась, закусив губу.

– Это амиши.

Молитвенный дом квакеров – одноэтажный дом, обшитый унылой белесой вагонкой, – стоял в окружении могучих дубов, на жилистых ветвях которых еще кое-где держались порыжевшие листья. На сыром газоне у входа уже дежурили начищенные до блеска черные седаны, хотя мы явились на сорок пять минут раньше положенного. Пришлось оставить машину на верху подъема. По дороге ко входу мама попыталась взять меня под руку, но я отпрянула от нее и вырвалась вперед, с тайным удовлетворением прислушиваясь, как поспешно стучат ее каблуки.

У входа в молитвенный дом волновалась толпа. Работали телеоператоры. Мои одноклассники, сбившись в стайки, обнимались и утешали друг друга. При взгляде на это сборище я струсила, сбавила шаг и подождала, пока со мной поравняется мама.

– Сколько народу, – с придыханием сказала она. При виде женщин в роскошных траурных брючных костюмах, оттененных ниткой отборного жемчуга, она смущенно вцепилась в огромный крест, болтавшийся на груди. Фальшивые бриллианты сияли тускло, несмотря на яркое полуденное солнце.

– Идем, – расхрабрилась мама и направилась прямиком ко входу. Ступив на газон, она запуталась каблуком в траве и чуть не упала. К губам, покрытым ярко-розовым блеском, пристали несколько волосинок. Чертыхаясь и отплевываясь, мама принялась высвобождать каблук.

Когда мы подошли к собравшимся, заплаканные одноклассники замолчали и изумленно вытаращились на меня. Кое-кто даже посторонился, и, что самое обидное, не нарочно, – опасливо.

Молитвенный дом не был заполнен и наполовину. Вскоре здесь будет не протолкнуться, однако сейчас главное происходило снаружи, перед телекамерами. Мы с мамой заторопились занять места на последних скамьях. Мама сразу же пошарила под стоящими впереди сиденьями в поисках скамеечки и, не найдя ее, подалась вперед, оперевшись локтями о колени, и торопливо перекрестилась. Она зажмурилась, и ее жесткие, точно накрахмаленные ресницы явственно скрипнули.

В проходе появилась семья Райли – Райли училась классом младше, – и я подтолкнула маму локтем: она загораживала проход.

– Извините! – Мама выпрямилась и дала им пройти.

Райли села рядом со мной, и я серьезно кивнула ей. Она входила в ученический совет школы и по понедельникам, забравшись на трибуну во время утреннего собрания, неизменно отчитывалась о доходах, вырученных за неделю от мойки машин. На ее лице выделялся большой рот, и когда Райли растягивала губы в улыбке, ее глаза практически исчезали, как будто прятались.

Райли кивнула в ответ, и уголки ее большого рта слегка дернулись. Боковым зрением я заметила, как она наклонилась к отцу и что-то шепнула ему на ухо. Возник эффект домино: отец Райли, в свою очередь, наклонился к ее маме, та – к младшей сестре, которая заныла: «Чего это?» Мать снова зашептала ей на ухо – пригрозила или задобрила, смотря что работает в подобных случаях. Девочка нехотя поднялась и на полусогнутых ногах выбралась из ряда. Остальные члены семьи последовали за ней.

То же самое повторилось несколько раз. Одноклассники либо сразу узнавали иуду на задней скамье и проходили мимо, либо пересаживались в другой ряд, заметив меня. Зал быстро наполнялся людьми; семьям и компаниям, которые пришли вместе, пришлось разделиться, чтобы найти свободное место. Я оглядывала каждого, кто входил в двери, опасаясь увидеть Дина или Хилари. Я знала, что они еще долго пролежат в больнице, но все равно высматривала их среди присутствующих.

– Я же говорила, надо было остаться дома, – торжествующе шепнула я маме. Что она могла понимать.

Мама не ответила. Из-под слоя пудры на ее щеках проступил румянец.

Наконец подошли какие-то милые старички и поинтересовались, можно ли присесть рядом с нами.

– Конечно, пожалуйста, – любезно отозвалась мама, как будто с самого начала держала для них эти места.

Спустя несколько минут те, кому не хватило места в зале, столпились снаружи молитвенного дома у вентиляционных отверстий, чтобы лучше слышать службу. Заверяю вас, что добрая половина учеников, явившихся на похороны Лиама, и парой слов с ним не перебросилась со дня его появления в Брэдли. Как ни странно, я чувствовала особую связь с Лиамом, хотя он, конечно, подло поступил. Я почти простила его на первом курсе во время обязательного семинара по предотвращению сексуальных преступлений.

После вступительного слова женщины – офицера полиции, – одна из слушательниц подняла руку.

– Значит, секс по пьяни – это всегда изнасилование?

– В таком случае меня насиловали сотни раз, – вставила миловидная старшекурсница, выступавшая в роли модератора и страшно гордившаяся тем, что ее комментарий наделал в зале столько шуму. – Изнасилование – это если девушка пьяна вдрызг и не в состоянии согласиться на секс.

– Ну а если я соглашусь, а потом буду лежать в отключке? – не отставала девушка.

Модератор взглянула на офицера полиции. Вопрос был скользкий.

– Главное, – заговорила офицер, – и мужчин это тоже касается – все мы знаем, как ведет себя человек, если перебрал. Главное – вменяемость.

Про себя я взмолилась, чтобы девушка задала следующий вопрос.

– Ну а что, если перебрали оба?

– Уже сложнее, – признала офицер и с ободряющей улыбкой прибавила: – Просто делайте, что в ваших силах.

Как будто речь шла про пятикилометровый забег на уроке физкультуры.

Иногда я над этим размышляю. Возможно, Лиам тоже был пьян в стельку и не соображал, что творит. А может, порой просто устаешь держать зло на человека.

Мы с мамой никогда не бывали на мемориальной службе у квакеров. Порывшись в интернете, мы узнали, что установленной церемонии у квакеров нет и каждый, кто пожелает, может встать и произнести несколько слов об умершем.

О Лиаме говорили много хорошего. Его родители и младший брат с такими же необыкновенно синими глазами плакали в углу, прижавшись друг к другу. Время от времени мистер Росс испускал глухой вой, который нарастал в гулком зале и многократно усиливался, вылетая через вентиляционные отверстия наружу, так что стоявшие под ними люди отшатывались от стен. Как плачет человек, перекачанный силиконом, я узнала задолго до того, как Ким Кардашьян разрыдалась на телевидении. Мистер Росс, востребованный и состоятельный пластический хирург, в сущности, ничем не отличался от своих клиенток – изворотливых домохозяек, прибегавших к его услугам в надежде исправить ужасные последствия ухищрений, на которые они когда-то пошли, чтобы удержать своих муженьков.

Он с трудом держал себя в руках, пока выступавшие расписывали, каким особенным, веселым, симпатичным и толковым парнем был его сын. «Толковый» – спасительное слово для родителей, чьи дети учатся на тройки, – либо потому, что учатся спустя рукава, либо потому, что на самом деле никакие они не толковые. В тот момент я решила: что бы ни случилось, я не стану выяснять, из какой я категории. Я буду вкалывать и сделаю всё, чтобы вырваться отсюда.


Когда служба закончилась, все стройными рядами потянулись к выходу. Девчонки рыдали, сбившись в группки по трое-четверо. Их белокурые волосы ослепительно бликовали под ярким солнцем.

Кладбище, куда мы отправились после службы, лежало слева от молитвенного дома. Мы с мамой сидели так близко к выходу, что теперь оказались рядом с родителями Лиама, стоявшими в плотном кольце. Люди всё прибывали, и кто-то тронул меня за руку. Влажная ладонь Акулы скользнула в мою, и я с благодарностью пожала ее.

Отец Лиама держал серебряную вазу. Сначала я подумала, что это ваза для цветов, которую поставят у надгробия, и только потом до меня дошло, что это урна с прахом Лиама. За свою недолгую жизнь мне доводилось пару раз присутствовать на похоронах, и всегда покойника хоронили в гробу. Каких-то три недели назад Лиам переживал по поводу лука в бутерброде. У меня в голове не укладывалось, как человек, который еще недавно возмущался из-за лука, мог угодить в кремационную печь и превратиться в пепел.

Я подняла глаза. Напротив меня, с другой стороны могилы, стоял мистер Ларсон. Украдкой взглянув на маму и убедившись, что она смотрит в другую сторону, я, не поднимая руки, помахала ему. Он помахал в ответ. Рядом с ним стояла красивая, но безликая по моим воспоминаниям, блондинка. Теперь я знаю, что это была Уитни.

Когда на мокром газоне собралось достаточное количество траурно одетых людей, мистер Росс передал урну жене. Логично предположить, что жена пластического хирурга должна выглядеть соответственно, однако миссис Росс была самая обычная мамаша: невысокая, пухлая, в свободной блузке, скрывающей полноту. Интересно, что бы она сказала, узнав, как обошелся со мной ее сыночек? Наверняка вздохнула бы, сокрушенно покачав головой. С таким же разочарованием, что и моя собственная мама.

– Мы собрались здесь, чтобы почтить память о Лиаме, но, пожалуйста, не стоит специально приходить сюда, чтобы подумать о нем, – громко произнесла миссис Росс и прижала урну к груди. Ее губы дрогнули. – Думайте о нем всегда. Где бы вы ни были.

Мистер Росс с размаху прижал к себе младшего сына, разрыдавшегося в голос.

– Я горжусь, что был его отцом, – сказал мистер Росс, отерев слезы, и принял урну из рук жены. Его лицо снова приняло нечеловеческое выражение, и он высыпал в траву прах своего старшего сына.


Когда я включила радиостанцию с танцевальными хитами, мама ни слова мне не сказала. Наверное, радовалась, что у нее есть живая строптивая дочь, с которой хлопот по горло.

Нам пришлось немного покрутиться, чтобы выехать с парковочной площадки. Краем уха я услышала, как ребята собирались в кафе, и мне стало тоскливо: я тоже хотела бы явиться в кафе с шумной компанией, чтобы владелец закатывал под лоб глаза, глядя, как мы сдвигаем столики, но втайне радовался, что мы выбрали его заведение.

Наконец мы выехали на неширокую дорогу, вьющуюся вдоль огороженных зеленых пастбищ и маячащих в отдалении домов. Где-то невдалеке билось сердце Мейн-Лайна, среди внушительных старинных особняков, на подъездах к которым невзрачные «Хонды» горничных соседствуют с шикарными «Ауди» хозяев.

За окнами машины заклубилась пыль.

– У нас кто-то на хвосте, – заметила мама, глянув в зеркало заднего вида.

Сморгнув, я оторвала взгляд от ветрового стекла и заглянула в боковое зеркало. Водить я не умела и ничего не знала о дистанции. Следовавший за нами автомобиль – черный «Джип Чероки» – был мне знаком. Он принадлежал Джейми Шеридену, члену школьной футбольной команды и приятелю Пейтона.

– Действительно, слишком близко, – согласилась я.

– Я не стану превышать скорость, – оправдываясь, сказала мама и дернула плечами.

Прижавшись щекой к окну, я снова взглянула в боковое зеркало.

– Он просто выделывается перед приятелями, потому и лихачит.

– Недоумок, – буркнула мама. – Как будто школе трупов мало!

Мама ехала на максимальной разрешенной скорости, то и дело поглядывая в боковое зеркало.

– Тифани, они подобрались почти вплотную. Ты их знаешь? Можешь подать им знак, чтобы сбросили скорость?

– Не буду я им ничего подавать! – возмущенно ответила я. – Вот еще!

– Это очень опасно. – Мамины пальцы, сжимавшие руль, побелели. – Я бы притормозила, но если я сейчас сброшу скорость, они…

Мама не договорила. Нас бросило вперед: бампер черного джипа стукнул наш «бумер» сзади. Мама потеряла управление, руль бешено завертелся, машину швырнуло в сторону, и мы вылетели в поле, на размокшую землю. Когда мама наконец совладала с управлением и нажала на тормоз, мы крепко застряли в грязи метрах в десяти от дороги.

– Урод! – в сердцах воскликнула мама и коснулась груди дрожащей рукой, потом взглянула на меня. – Тифани, ты цела?

Не дождавшись ответа, мама хватила ладонью по приборной панели и еще раз громко выругалась.


Родители подумывали перевести меня в другую школу. При мысли о том, чтобы всё начать сначала и заново искать свое место в школьной иерархии, мне хотелось залезть под одеяло и забыться сном. Как бы меня ни очерняли в Брэдли, там я, по крайней мере, знала, на каком свете нахожусь. Я могла отбывать уроки, обедать с Акулой и возвращаться домой, чтобы вгрызаться в гранит науки, прорубая себе путь к лучшей жизни. Мама даже рассматривала возможность домашнего обучения, однако быстро передумала: ее тело переживает определенные перемены, сказала она («Ну мама», – заныла я), и по непонятным причинам мне, как никому, удается трепать ей нервы. Взаимно, подумала я, но ввиду маминых «нервов» не осмелилась сказать вслух.

В Брэдли поразились тому, что я решила продолжать там обучение.

– Я не ожидал, что Тифани захочет вернуться, – удивленно вскинул брови директор, мистер Ма. – Сомневаюсь, что она правильно поступает. Или что мы правильно поступаем, – помедлив, прибавил он.

Прямых улик против меня не нашлось, но общественность всё равно осудила меня сурово – на основании записок, каракулей в школьном альбоме, отпечатков моих пальцев, которые обнаружились на ружье. Анита, которой я доверилась, заключила, что я не проявила достаточного сочувствия к убитым одноклассникам и предвкушала вернуться в школу, где больше не будет «проблемных сверстников».

Однако самое громкое заявление сделал Дин. Он утверждал, будто Артур подал мне ружье со словами «прикончи его, как мы и планировали». Разумеется, Артур ничего такого не говорил, но как можно не поверить выпускнику с атлетическим телосложением, многообещающему футболисту, чье светлое будущее навсегда перечеркнул паралич. Газетчики несколько недель рыскали вокруг да около и в один голос сокрушались о том, как ужасно, что остальным, замешанным в кровавой трагедии, удалось избежать правосудия. Толпы сытых домохозяек с позолоченными крестиками в ложбинке между обвисших грудей стекались к дому Дина, чтобы возложить дешевые букетики цветов на газон перед его домом, и они же строчили мне электронные письма с кучей ошибок: «Тибя ждет суровый суд на том свете». Дэн пригрозил мистеру Ма еще одним, куда более серьезным иском, чем тот, в котором уже увязла школа, если администрация не примет меня обратно. Коллективный иск подали несколько семей учеников во главе с Пейтонами. Противопожарные разбрызгиватели в старом помещении столовой не сработали, в противном случае огонь не распространился бы до комнаты Бреннер Болкин. Судмедэксперт установил, что Пейтон скончался от удушья, а не вследствие пулевого ранения. После лечения и пластической операции он мог бы вести сносную жизнь. Он был еще в сознании, когда пламя ворвалось в комнату, и надышался дымом. Я всегда буду ненавидеть себя за то, что оставила его там.

Дина перевели в какой-то швейцарский пансион, расположенный недалеко от ведущей клиники по лечению травм позвоночника, в которой применялись экспериментальные методы терапии. Однако врачи не смогли поставить его на ноги. Впрочем, Дин умудрился извлечь выгоду из своего положения. Он написал книгу «Как научиться летать», которая стала международным бестселлером. На него посыпались предложения выступить с речью то там, то сям, и вскоре он стал известным и хорошо оплачиваемым оратором. Я иногда захаживаю на его веб-сайт. На главной странице фотография – Дин сидит в кресле-каталке у больничной койки и обнимает лежащего в ней бледного лысого ребенка. Глядя на его сочувственную гримасу, полную фальши, я невольно задумываюсь, на что была бы способна, возьми я у Артура ружье.

Хилари тоже не вернулась в Брэдли. Родители увезли ее в Иллинойс, к родственникам. Я написала ей, но письмо вернулось нераспечатанным.

С началом весеннего семестра в школе не осталось никого, кто делал мою жизнь невыносимой. Столовую отремонтировали только через год, а до тех пор мы обедали за партами, заказывая пиццу едва ли не каждый день. Впрочем, на это никто не жаловался.

В течение первого месяца после возобновления занятий меня регулярно подташнивало перед уроками. Пришлось привыкать к одиночеству, которое стало моим единственным другом. Я бросила все силы на учебу, как пообещала себе на похоронах Лиама. В одиннадцатом классе мы ездили на экскурсию в Нью-Йорк – поглазеть на достопримечательности, которые со временем утратят для меня всякую ценность, вроде небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг или статуи Свободы. Помню, я вышла из автобуса и столкнулась с женщиной в строгом черном пиджаке и длинноносых туфлях. Она прижимала к уху массивный сотовый телефон, а на запястье у нее болталась черная сумочка с золотым тиснением. В то время я еще не преклонялась перед «Селин», «Хлое» или «Гояр», однако «Праду» распознала безошибочно.

– Извините, – сказала я, шагнув в сторону.

Женщина коротко кивнула, не отрываясь от телефона. «Образцы должны прибыть в пятницу», – велела она кому-то и удалилась, цокая каблуками. «Вот ей, наверное, море по колено», – подумала я. У нее есть дела поважней, и некогда переживать, подсядет ли кто-нибудь к ней за столик в обеденный перерыв. Образцы должны прибыть в пятницу. Раздумывая о том, из чего складывается ее насыщенная жизнь, – коктейли, занятия с личным тренером, простыни из чистого египетского хлопка, – я вдруг услышала зов небоскребов и асфальтовых джунглей. Успех – вот где сокрыто спасение, а успех – это робкий исполнитель на другом конце провода, дорогущие туфли на каблуках, люди, которые уступают тебе дорогу, потому что видят: тебе, в отличие от них, есть куда спешить. Где-то в этом списке ингредиентов значился и мужчина.

Я решила во что бы то ни стало все это получить, и тогда никто больше не посмеет причинить мне боль.

Глава 15

Я частенько зажимала кнопку дверного звонка и трезвонила в дверь, чтобы позлить Артура. Сквозь оглушительный перезвон было слышно, как он, ругаясь вполголоса, грузно бежит через весь дом. «Господи боже, Тиф», – пыхтел мой приятель, завидев меня на пороге.

Сегодня я постучала, не в силах вынести знакомый трезвон.

Оператор стоял позади меня, и в кадре отчетливо виднелась складка у меня на боку. Я потребляю меньше семисот калорий в день, а из-под тесьмы бюстгальтера все равно выпирает жир. Откуда?

Миссис Финнерман открыла дверь. Старость и одиночество обрушились на нее, объединив усилия и заранее поделив трофеи. Ее волосы потускнели и поседели, щеки одрябли, уголки рта опустились. Миссис Финнерман всегда была приземистой бесформенной женщиной (Артур, с его ростом и весом, пошел в отца). Мне казалось особенно несправедливым, что женщина, на долю которой выпало такое горе, была от природы слаба и беззащитна: вялые мышцы, сильная близорукость, предрасположенность к мигреням и частым гайморитам.

В конце девятого класса, весной, когда жизнь наконец вошла в колею и наметился четкий водораздел – до нападения и после, – мне пришло письмо от миссис Финнерман. Письмо было нацарапано корявым, прыгающим почерком, словно миссис Финнерман писала его в машине, несущейся на всех парах по изрытой дороге. Ей жаль, что обстоятельства вынудили меня поступить так, как я поступила, писала она. Она понятия не имела, что Артура переполняют гнев и ненависть. Как она могла проглядеть, что творится с ее единственным ребенком, снова и снова упрекала она себя.

Мама запретила мне отвечать ей, но я все равно написала. («Спасибо. В его поступке нет вашей вины. И я его не ненавижу. Даже скучаю иногда».) Я сложила листок вдвое и просунула его под входную дверь, когда машины миссис Финнерман не было видно. На очную беседу я не решалась и чувствовала, что миссис Финнерман тоже к ней не готова.

Миссис Финнерман изредка писала мне после того, как я окончила университет, и между нами наладилась своеобразная переписка. Узнав, что я собралась замуж, она прислала мне открытку с поздравлениями. Время от времени она писала мне про понравившиеся ей статьи в «Женском журнале». Одну из них – «Как Фейсбук делает вас несчастными» – она вырвала из журнала и отправила мне вместе со статьей из «Нью-Йорк таймс», озаглавленной «Угнетающее влияние Фейсбука». Даты выхода обеих статей были обведены маркером: моя статья вышла в мае 2011 года, а статья из «Нью-Йорк таймс» – в феврале 2012 года. «Ты обставила «Таймс!» Так держать, Тифани!» – приписала миссис Финнерман. Всё это выглядело как дружеская переписка, хотя на самом деле дружеских отношений между нами не было. В последний раз мы виделись еще до школьной трагедии.

– Здравствуйте, миссис Финнерман, – робко улыбаясь, поздоровалась я.

Ее глаза вдруг набухли, как мокрое бумажное полотенце. Я неуверенно шагнула ей навстречу, но она суматошно замахала руками, уходя от моих объятий.

– Со мной всё в порядке, – повторяла она. – Всё в порядке.


На кофейном столике в гостиной громоздились фотоальбомы и старые газеты. На пожелтевшей передовице «Филадельфия инквайрер» стояла большая кружка, прямо на заголовке «Полиция считает, что стрелявшие действовали одни». Миссис Финнерман взяла кружку в руки, и теперь заголовок гласил: «Полиция считает, что стрелявшие действовали не одни».

– Пить хотите? – спросила миссис Финнерман. Она пила только зеленый чай: однажды я наткнулась на ее запасы, когда после забитого косяка шарила по кухонным полкам в поисках «Нутеллы».

– Ах, это, – снисходительно протянул Артур, пока я с удивлением разглядывала банку. Для таких, как я, зеленый чай был в диковинку. Моя мама пила только растворимый кофе. – Понимаешь, мама ярый противник кофе.

– Чай подойдет, – ответила я на предложение миссис Финнерман.

Ненавижу чай.

– Точно? – Ее толстые очки соскользнули вниз, и она поправила их указательным пальцем, как это делал Артур. – У меня и кофе есть.

– Ну, тогда кофе, – сдержанно рассмеялась я, и миссис Финнерман тоже, к моему облегчению.

– А вам? – обратилась она к остальным.

– Кейтлин, мы же договаривались. Пожалуйста, ведите себя так, будто нас тут нет, – поправил ее Аарон.

На секунду мне показалось, что миссис Финнерман вот-вот расплачется. Я приготовилась, задержав дыхание, но, к всеобщему удивлению, она только всплеснула руками и криво усмехнулась.

– Можно подумать, это так просто.

Миссис Финнерман удалилась в кухню. Стукнули дверцы шкафа.

– С молоком и сахаром?

– Без сахара! – откликнулась я.

– Каково это: снова оказаться здесь? – спросил меня Аарон.

Я огляделась на выцветшие обои с королевскими лилиями, на арфу, задвинутую в угол. Раньше миссис Финнерман брала ее в руки; теперь струны обвисли и топорщились, как пересушенные кончики волос.

– Странно, – отозвалась я и тут же вспомнила, что Аарон велел мне отвечать развернуто, а не односложно: впоследствии монтажер вырежет его голос, поэтому мне следовало отвечать развернуто. – Очень странно вновь оказаться в этом доме.

– Вот, пожалуйста. – Аккуратно ступая, в гостиную вошла миссис Финнерман и протянула мне неказистую чашку – должно быть, ручной работы. На днище виднелась надпись: «Маме с любовью от Артура, 2/14/95». Ручки не было. Мне пришлось поминутно перекладывать чашку из одной руки в другую, чтобы не обжечься.

– Спасибо, – поблагодарила я, сделав глоток.

Миссис Финнерман забилась в свое кресло рядом с диваном. В ожидании указаний мы обе взглянули на Аарона.

Аарон показал рукой на свободное место возле меня.

– Кейтлин, может, присядете на диван рядом с Ани?

Миссис Финнерман кивнула.

– Конечно-конечно, – пробормотала она и, обойдя кофейный столик, уселась на другом конце дивана. Ее сдвинутые колени смотрели в сторону входной двери – в другую сторону от меня.

– Будет лучше, если вы чуточку придвинетесь друг к другу. – Аарон свел вместе указательный и большой пальцы.

Не поднимая глаз на миссис Финнерман, я «чуточку» придвинулась к ней, предполагая, что на ее лице тоже застыла вежливая каменная улыбка.

– Так гораздо лучше, – одобрил Аарон.

Съемочная группа ожидала, когда мы с миссис Финнерман заведем разговор, однако мы сидели в полной тишине, слышно было только, как на кухне жужжит посудомоечная машина.

– Может, полистаете фотоальбом? – предложил Аарон. – И немного поговорите об Артуре?

– Я бы с удовольствием посмотрела фотографии, – нерешительно вставила я.

Миссис Финнерман механически потянулась к фотоальбому в белой обложке, смахнула с него пыль и положила к себе на колени.

Скрипнула обложка. Миссис Финнерман, моргнув, уставилась на фотографию трехлетнего Артура. В руке он держал пустой вафельный рожок из-под мороженого и плаксиво приоткрыл рот.

– Это мы в Авалоне, – пробормотала миссис Финнерман. – Над ним пролетела чайка и крылом сбила мороженое.

Я улыбнулась.

– Мы с Артуром целыми ведрами поглощали мороженое, сидя на кухне.

– Да, Артур любил поесть. – Миссис Финнерман заставила себя перевернуть страницу. – Но ты? Ты же такая худышка.

В ее голосе прозвучала неуловимая угроза. Я притворилась, будто пропустила ее замечание мимо ушей.

Миссис Финнерман опустила голову и тоскливо вздохнула, глядя на фотографию Артура в обнимку с палевым лабрадором, к мягкой шерсти которого Артур любяще прижимался щекой.

– Это Касси, – сказала миссис Финнерман, показав пальцем на собаку и улыбаясь одними губами. – Артур обожал ее. Она спала с ним каждую ночь.

За нашими спинами шевельнулся оператор, направив объектив на фотографию.

Я протянула руку, чтобы придержать страницу и как следует рассмотреть фотографию, но миссис Финнерман вдруг прижала альбом к груди, уткнувшись подбородком в кожаный корешок. По ее щеке скатилась слеза и повисла на подбородке.

– Он так горевал, когда она умерла. Плакал навзрыд. Он был не такой, как о нем говорят. У него были чувства.

«Как о нем говорят». Психопат, лишенный подлинных человеческих чувств, способный лишь подражать другим людям, имитируя раскаяние, горе, сочувствие.

Понадобилось немало времени и усилий, чтобы восстановить расстановку сил между Артуром и Беном и понять, кто из них верховодил. Понимание их мотивов подвело бы своеобразную черту и помогло бы предотвратить похожую трагедию в других школах. Над изучением материалов следствия – дневников Артура и Бена, их «зачеток», показаний соседей и друзей – работали самые именитые психологи страны, и все они пришли к одному и тому же заключению: зачинщиком был Артур.

Я изобразила на лице сочувствие, которое не раз видела на лице Артура, и спросила:

– Знаете, о чем я вспоминаю чаще всего?

Миссис Финнерман вытащила бумажную салфетку и, побагровев, громко высморкалась.

– О чем? – переспросила она, вытирая нос сложенной вдвое салфеткой.

– О том, как он помог мне, когда я впервые пришла в Брэдли. И еще он единственный, кто заступился за меня, когда все остальные отвернулись.

– Да, он был такой, мой мальчик, – дрожащими губами пролепетала миссис Финнерман. – А вовсе не чудовище.

– Я знаю, – сказала я, не разбирая, правда это или ложь.

И все-таки я верю тому, что все говорят об Артуре. Впрочем, из отчета доктора Аниты Перкинс следует, что психопаты всё же способны проявлять истинные эмоции и неподдельно сопереживать другим. Хочется верить, что Артур мне действительно сопереживал, хотя доктор Перкинс, оценив личность Артура по специальному опроснику для выявления психопатии, выставила ему высший балл.

Выходит, всё, что Артур для меня сделал – и когда по-братски встал на мою защиту, и когда с ножом в теле пролопотал свои последние слова «я только хотел помочь», – либо имитация доброжелательности, либо тщательно продуманная манипуляция. В отчете доктора Перкинс говорилось, что психопаты с легкостью находят ахиллесову пяту своих жертв и используют их слабости. Когда пришло время блефовать по-крупному, Нелл тихо курила в сторонке – Артур дал ей сто очков вперед.

Бен – депрессивный юноша с суицидальными наклонностями – не был предрасположен к насилию в той же степени, что Артур, однако сама идея не вызывала у него отторжения. Учась в средней школе, они с Артуром придумывали кровавые расправы над учителями и дебилами-одноклассниками. Для Бена это был всего лишь повод посмеяться, но Артур выжидал подходящий момент, чтобы осуществить жестокие фантазии.

Момент подвернулся в день рождения Келси. Не вынеся унижений, которым его подвергли Дин и Пейтон, Бен попытался покончить с собой. Из дневников Артура следует, что он предложил Бену устроить бойню в Брэдли, – повторить «Колумбайн», – когда навещал приятеля в больнице, недели через две после неудавшегося самоубийства. Артуру пришлось дожидаться пересменки медсестер, дежуривших в палате Бена, чтобы поговорить с приятелем с глазу на глаз. («Можно подумать, мы беспомощные младенцы!» – возмущался он в дневнике.) Краеугольным камнем их арсенала стало то самое отцовское ружье. Артур собирался раздобыть поддельный паспорт. Он легко сошел бы за восемнадцатилетнего, поскольку выглядел гораздо старше своего возраста. В интернете они нашли инструкции, как соорудить самопальную бомбу. Это оказалось им под силу – парни они были неглупые. Артур догадывался, что Бен сломался и перешел черту. Бену нечего было терять – он просто хотел умереть. А раз уж он решился, то почему бы не отомстить подонкам за их издевательства?

Из общей картины, очерченной журналистами, следовало, что Бена и Артура третировали в школе, при этом среди причин упоминались странное поведение, лишний вес и гомосексуализм. Однако версия Федерального бюро расследований сильно отличается от измышлений в прессе и не имеет ничего общего с последствиями школьной травли. Бен не был гомосексуалистом, в отличие от Артура (который не скрывал своих предпочтений). То, что Оливия якобы видела Артура и Бена, уединившихся на Месте, – тупое, отчаянное вранье, которое трагичным образом подлило масла в огонь. Слух этот разозлил и глубоко ранил Бена, и Артур вцепился в него крепкой хваткой. «Я обещал ему Оливию», – записал он в дневнике, положив начало списку приговоренных. Впрочем, Артуру список был ни к чему. Он не собирался сводить счеты с врагами или мстить мучителям. Им двигало презрение. Своей мишенью он избрал тех, кто, по его мнению, был глупее его, – проще говоря, практически всех. Он намеревался взорвать столовую в тот момент, когда там будет Акула, Тедди, я и милая старушка, которая готовила ему бутерброды, прокладывая между котлетой и ветчиной ломтик сыра, как ему нравилось. Мы заслуживали своей участи. В ожидании взрыва он прятался в пустующих спальнях на верхнем этаже, после чего собирался спуститься, добить тех, кто попадется ему на пути, и покончить с собой. Он знал, что полицейские будут стрелять на поражение, и хотел умереть на своих условиях – психопат не потерпит утраты контроля над ситуацией. Увидев, что из всех самодельных бомб разорвалась только одна, причинив «минимальный» ущерб, он открыл стрельбу.

Отрывки из отчета доктора Перкинс публиковались в прессе. Дочитав отчет до середины, я вдруг поняла, что речь идет обо мне, и перечитала все еще раз с самого начала. Мне словно показали фотографию, на которой я не могла себя узнать, – кто вот эта надутая девочка на заднем плане? Она знает, что у нее двойной подбородок? Тот редкий момент, когда смотришь на себя чужими глазами, потому что эта надутая девочка и есть ты.

Доктор Перкинс заключила, что тандем Артура и Бена имел характер так называемых диадных отношений, когда преступники взаимно подпитывают свою жажду крови. В диаде «психопат – депрессивная личность» тон задает психопат, который только и ждет, чтобы его раззадорили. Вспыльчивый партнер может оказать ему неоценимую услугу и подстегнуть к решительным действиям. Артур и Бен готовились к нападению около полугода. Почти все это время Бен провел в психбольнице, ломая комедию, чтобы убедить врачей, будто выздоровел и не представляет угрозы для себя самого. Тем временем Артур, стремясь подогреть себя чужой ненавистью, нашел другого униженного и обозленного сподвижника. Тот накручивал его, пока Артур наконец не вскипел. Очевидно, речь шла обо мне, хотя мое имя нигде не упоминалось. Интересно, как бы все повернулось, если бы я не раздраконила Артура в тот день, когда стащила фотографию. Может, он готовился посвятить меня в свои планы. Взять в сообщники.

– Это тоже снято на курорте, – сказала миссис Финнерман, разгладив страницу.

Я с удивлением смотрела на мистера Финнермана, который вальяжно расселся на скамье, выкатив загорелую волосатую грудь. Рядом с ним на скамейке стоял Артур, кричал и тыкал куда-то в небо, а миссис Финнерман держала его за ноги, чтоб не свалился.

– Как поживает мистер Финнерман? – спросила я из вежливости. Я никогда его не видела, хотя у меня хранилась фотография, на которой запечатлен один из самых сокровенных моментов из его жизни. После трагедии он ненадолго объявился в Мейн-Лайне, но вскоре после похорон опять куда-то пропал. Похороны. Да, убийц тоже нужно предавать земле. Миссис Финнерман обзвонила всех раввинов в округе, унижаясь и умоляя провести церемонию. Как хоронили Бена, я не знаю. Никто не знает.

– Крейг снова женился, так что… – Она не договорила и отхлебнула из чашки чаю.

– Извините, – смутилась я.

– Да ничего. – К верхней губе миссис Финнерман пристала чаинка.

– Знаете, у меня тоже есть фотография Артура с отцом.

Внезапно солнце вышло из-за туч, и гостиная озарилась ярким светом. Зрачки миссис Финнерман сузились. Теперь я увидела, что у нее голубые глаза.

– Что ты сказала?

Я покосилась на Аарона. Он держал над нами микрофон и даже ухом не повел.

Обеими руками я обхватила кружку с остывшим кофе.

– Фотография, которая стояла у него в комнате… Она у меня.

– Та, что с ракушками на рамке? – взволнованно уточнила миссис Финнерман.

– Да, – кивнула я. – Та, где Артур с отцом.

Лицо миссис Финнерман сразу посуровело. Даже морщины утратили мягкость и резко обозначились, как трещины на стекле.

– Откуда она у тебя?

Я понимала, что нужно соврать, но у меня все выветрилось из головы. Я никак не могла придумать, как выкрутиться, чтобы не огорчать миссис Финнерман. И я сказала правду.

– Мы поругались, и я схватила фотографию, чтобы позлить Артура. Напрасно я это сделала. – Я уставилась на чашку с холодным кофе. – Мне так и не удалось ее вернуть.

– Верни мне ее, – потребовала миссис Финнерман.

– Конечно, верну, – заверила я. – Мне так…

Миссис Финнерман внезапно вскрикнула.

– Ай! – И грохнула чашкой о столик. Мутно-желтый чай выплеснулся на стопку газет. – Ай-ай!

Миссис Финнерман зажмурилась и сжала руками виски.

– Кейтлин! – воскликнул Аарон.

– Миссис Финнерман! – вскричала я.

– Лекарство, – простонала она. – На раковине.

Мы с Аароном метнулись в кухню. Он первым добрался до раковины.

– Не могу найти! – крикнул он, расшвыривая в стороны какие-то бутылки и губки для мытья посуды.

– В ванной! – сдавленно откликнулась миссис Финнерман.

На этот раз я опередила Аарона, потому что знала, где находится ванная. На краю раковины стоял оранжевый флакон с прикрепленным к нему рецептом: «Принять одну таблетку при первых признаках боли».

– Вот. – Я вытряхнула одну таблетку себе на ладонь. Кто-то из съемочной группы протянул бутылку с водой, и миссис Финнерман приняла свое лекарство.

– Опять мигрень. – Раскачиваясь из стороны в сторону и сжимая голову побелевшими пальцами, она зарыдала. – Не знаю, почему я решила, что смогу. Не надо было соглашаться. Это слишком. Слишком.


– Тебя подвезти? – предложил Аарон, когда мы вышли на улицу.

– Я на машине, спасибо, – отказалась я.

Аарон, прищурившись, оглядел дом, освещенный последними косыми лучами заходящего солнца. Когда-то, задолго до того, как тут появился Артур, это было прекрасное изысканное строение. Интересно, каким его видели ученицы пансиона Брэдли, прибывшие сюда из разных уголков страны, чтобы получить первоклассное образование и пустить его в трубу, выйдя замуж и нарожав детей.

– Не хочу тебя обидеть, – промолвил Аарон, – но мне кажется, на ее долю выпало самое тяжкое испытание.

С ветки слетел пожелтевший листок.

– Я не обижаюсь. Я всегда так думала. Остальные хотя бы погибли достойно.

– Достойно? – переспросил Аарон. Помолчав немного, он понимающе кивнул.

– Все жалеют невинную жертву. Но я лишена этой привилегии. – Я едва не расплакалась от чувства жалости к себе.

Я сказала это не Аарону, а Эндрю – вчера вечером, сидя на краю кровати в его бывшей детской. Его родители уехали к морю. Они всегда выезжали в пятницу ночью, чтобы избежать пробок. Может, заедем к нему, выпьем, а потом я вернусь в гостиницу, предложила я, когда мы ввалились в его машину, тяжело дыша после пробежки вверх по школьной лестнице.

Эндрю, нахмурившись, уставился на меня.

– В чем дело? – удивилась я.

– У тебя что-то в волосах. – Он протянул руку к моим локонам и, нащупав что-то, потянул меня за прядь. У меня голова пошла кругом. – Похоже на щепку. Наверное, прицепилась, когда мы прятались под столом.

В доме его родителей мы выпили водки и, пройдясь по комнатам, очутились в бывшей детской. Разговор вновь завертелся вокруг Люка. И вновь я попыталась объяснить, почему Люк является подтверждением того, что я достойный, порядочный человек.

– Люк Харрисон не женился бы на убийце, – сказала я. – Он меня исправит. Мне нужно, чтобы меня исправили.

Эндрю присел рядом, соприкоснувшись со мной бедром. Порой в метро я попадаю в такую давку, что меня сжимают с обеих сторон. У других людей тесный физический контакт с незнакомым человеком обычно вызывает возмущение, а я втайне этому радуюсь. Тепло соседних тел действует на меня успокаивающе, я даже могу задремать на плече у незнакомца.

– Ты хоть любишь его? – спросил Эндрю, и у меня задрожали веки от усталости, пока я думала, как ответить.

Я различаю гнев, ненависть и разочарование, как ткани, на ощупь: вот это шелк, это – бархат, а это – хлопок. Но ощущения от любви к Люку давно забылись.

Я вложила ладонь в громадную лапищу Эндрю, и он повертел мое обручальное кольцо.

– Я слишком устала, чтобы ответить, – вздохнула я.

Эндрю помог мне лечь. Из моих глаз выкатились несколько слезинок, и я громко всхлипнула, безрезультатно пытаясь дышать носом. Я так разнервничалась, что меня бросило в жар. Меня наверняка сочли бы больной и не пустили бы в школу. Эндрю коснулся моего горячего, вспотевшего лба, встал, выключил свет и не без труда приоткрыл окно. Послышался невнятный гул улицы, и через секунду меня окатило прохладой.

– Свежий воздух не помешает, – сказал Эндрю.

Мне захотелось снова поцеловать его. Он прижался ко мне и обвил мое тело большой мягкой рукой. И вдруг – я даже не успела сбросить туфли – на меня обрушился сон, редкостный и восхитительный, как звездопад.


Мы ужинали в ресторане «Янмин» только по особым случаям: на Новый год, в день рождения и так далее. Там же мы отмечали выпуск из школы – мама, Акула и я. Папа остался дома, сказав, что нам будет веселее «в женской компании».

На парковочной площадке стоял автомобиль Эндрю, вклинившись между двумя внедорожниками. Я толкнула двери и очутилась среди хорошо одетых людей среднего возраста, вдохнула пряный аромат с привкусом соли и масла. Меня охватило то же чувство, что и всегда, когда я входила в этот зал, – предвкушение.

Выйдя от миссис Финнерман, я позвонила маме и извинилась. Мне сейчас не до похода в ресторан, объяснила я.

– У тебя, наверное, был тяжелый день, – сказала мама. Это было больше, чем я услышала от Люка за истекшие двадцать четыре часа. Он прислал сообщение с одной-единственной строкой: «Как дела?» – «Нормально», – написала я в ответ. Его молчание придало мне решимости.

– Добрый вечер. – Метрдотель одобрительно прищурился. – Вы заказывали столик?

Я даже не успела ответить: чей-то высокий голос с удивлением окликнул меня по имени. Я обернулась и увидела маму в компании тети Линды. На обеих были черные брюки со стрелками, шейные платки с мелким рисунком, а на руках звенели браслеты. Праздничная форма для ужина в ресторане.

Пока мы с мамой таращились друг на друга, я быстренько состряпала подходящую ложь. Мне повезло, что она стояла спиной к бару и не заметила Эндрю, который сидел в дальнем углу. Сразу после того, как я ответила на сообщение Люка, я написала Эндрю и предложила «воспользоваться» заранее заказанным столиком в «Янмине». В окошке чата появилось многоточие, потом пропало, и так несколько раз – Эндрю колебался. Наконец пришел ответ: «В котором часу?»

– Я и не знала, что здесь можно заказать еду навынос, – сказала мама, когда мы сели за столик. Она принялась изучать меню. – Надо запомнить.

– А смысл? Они все равно не доставляют заказы, – соврала я, разглаживая на коленях салфетку.

– Мы так далеко живем, – пожаловалась тетя Линда. Она постучала акриловым ногтем по пустому бокалу и капризно обратилась к официанту, убиравшему соседний столик: – Можно мне воды?

Тетя Линда приходилась маме младшей сестрой. С возрастом она стала выглядеть стройнее и привлекательнее, чем мама, и всячески это подчеркивала. Мама заткнула ее за пояс, почти выдав дочь за воротилу с Уолл-стрит, тогда как дочь тети Линды собралась замуж за полисмена.

– Лин, – сказала мама тоном искушенного завсегдатая, – поверь, оно того стоит. Тебе здесь понравится.

Выяснилось, что после того, как я отменила ужин, мама решила сама воспользоваться заказанным столиком. Полагаю, это никак не связано с тем, что Люк заранее оплатил счет своей карточкой. Немного помявшись, я сообщила, что намерена заказать еду с собой и поесть у себя в номере.

В разговоре мама обмолвилась, что папа не захотел составить ей компанию.

– Как это на него не похоже, – буркнула я. Мама вздохнула и попросила «не начинать».

Внезапно тетя Линда рассмеялась.

– Острые равиоли с телятиной? – Она наморщила нос. – Они называют это китайской кухней?

Мама посмотрела на нее с жалостью во взгляде.

– Это фьюжн, Лин.

За маминой спиной Эндрю встал, сделал мне знак рукой и, пройдя зал по периметру, направился в сторону уборных.

– Закажи мне креветки с лимонным сорго, пожалуйста, – попросила я и отложила скомканную салфетку. – Мне нужно в туалет.

Мама посторонилась, выпуская меня из-за стола.

– И это всё?

– И салат. Любой, – через плечо бросила я.

Сначала я заглянула в уборные и даже ворвалась в мужской туалет, сделав вид, будто ошиблась дверью. Усатый глава семейства, вытиравший руки, довел до моего сведения, что дамская комната в другом помещении. Я громко позвала Эндрю по имени и захлопнула дверь, когда усатый с раздражением повторил свои слова.

Мама и тетя Линда сидели ко мне спиной, и я поспешила к выходу. Снаружи воздух был настолько пресным, лишенным каких-либо запахов, что я засомневалась, дышу ли я вообще. Когда глаза привыкли к темноте, я увидела Эндрю. Он стоял, прислонившись к потертому багажнику своего автомобиля с таким видом, будто ожидал меня там весь вечер.

Я бросилась к нему, умоляюще сложив руки.

– Я сама не ожидала такой подставы!

Эндрю шагнул мне навстречу, и мы сошлись в глубокой тени навеса, куда не дотягивался свет уличных фонарей.

– Материнская интуиция. Она почуяла, что ты замышляешь неладное, – сказал он, с напускным коварством пошевелив пальцами согнутых рук.

Я покачала головой и рассмеялась, чтобы дать ему понять, как он ошибается. Слова Эндрю – о том, что мы «замышляем неладное», – пришлись мне не по душе.

– Вовсе нет. Просто ей захотелось поужинать в «Янмине» за чужой счет.

Эндрю приблизился ко мне вплотную. Я попятилась и прислонилась к кирпичной стене.

Он взял мое лицо в ладони, и я прикрыла глаза. Его пальцы гладили меня по щеке, ненавязчивый ветерок шевелил волосы. Я могла бы заснуть прямо там, не сходя с места. Я накрыла ладони Эндрю своими.

– Подожди меня где-нибудь, – попросила я. – Давай встретимся позже.

– Тиф, – вздохнул он. – Может, это и к лучшему.

Я сжала его ладони еще сильней.

– Что ты такое говоришь, – с деланой беззаботностью сказала я.

Он вздохнул, высвободил руки и по-братски обнял меня за плечи. Внутри меня что-то раскололось.

– Вчера мы могли наделать глупостей, о которых потом пожалели бы. Лучше остановимся сейчас, пока еще не поздно.

Я замотала головой и постаралась унять дрожь в голосе.

– С тобой я никогда ни о чем не пожалею.

Эндрю притянул меня к себе, и я уже решила, что сумела его переубедить, однако он проговорил:

– Боюсь, что я пожалею.

Входная дверь распахнулась, и из ресторана донесся взрыв смеха. Меня так и подмывало ворваться внутрь и наорать на всех. Сохранять холодную голову, когда люди вокруг веселятся в свое удовольствие, труднее всего.

– Необязательно делать глупости, – залепетала я, презирая себя за умоляющий тон. – Давай пойдем куда-нибудь. Выпьем. Поговорим.

От Эндрю пахло, как на первом свидании, – одеколоном и смятением. Его сердце оглушительно колотилось.

– Я не могу просто разговаривать с тобой, Тифани.

Внутри меня что-то надломилось окончательно. Я умела только бить и всадила локти в грудь Эндрю. Он охнул – то ли от неожиданности, то ли у него перехватило дыхание – и попятился.

– Он, видите ли, не может. – Я отмахнулась от него. – Я думала, ты мой друг. А ты, видно, из тех, кому дай только вставить шлюшке из Брэдли.

В свете уличных фонарей лицо Эндрю исказилось от обиды, и я тут же себя возненавидела.

– Тифани, – защищался он, – ты же знаешь, что это не так. Господи, я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Это, – он показал пальцем на себя и на меня, – это не даст тебе счастья.

– Приехали! – злобно рассмеялась я. – Еще один советчик!

Зачем я это делаю? Зачем я всё это говорю?! Но я была не в силах остановиться.

– Я сама знаю, понял? – Я подошла к нему вплотную, как для поцелуя. – Я сама знаю, что лучше для меня.

– Конечно, – согласно кивнул Эндрю. – Делай, как считаешь нужным.

Он смахнул слезу с моей щеки, и я совсем расплакалась. Неужели он прикасается ко мне в последний раз?

Я прижалась мокрой щекой к его ладони.

– Я не могу. Не смогу.

Входная дверь хлопнула, и мы с Эндрю отпрянули друг от друга. По ступенькам сбежала сытая и довольная парочка. Мужчина первым ступил на тротуар и, дождавшись спутницу, обнял ее за плечи. Проходя мимо, она притворилась, будто не заметила моих остекленевших глаз, но, судя по выражению ее лица, она всё поняла. «Расплевались. На их месте могли оказаться и мы». Я бы многое отдала, чтобы мы с Эндрю были сложившейся парой. Лучше сетовать на то, что он сгорает на работе, и выслушивать его упреки в мотовстве, – что угодно, лишь бы не мяться друг перед другом, как сейчас.

Они зашагали по парковочной площадке. Мужчина отрыл перед спутницей дверцу ее машины, потом хлопнул своей. Я возненавидела их всей душой.

– Я не хотел тебя обидеть, Тифани. У меня сердце разрывается. – Эндрю в сердцах вскинул руки. – Это я виноват, что всё зашло так далеко. Прости.

«И ты прости, – хотела сказать я. – Все получилось не так, как я предполагала». Но я не могла вымолвить ни слова, устав от вранья и оправданий.

– Боюсь, у тебя сложилось неверное представление о Люке. – Эндрю жестом попытался меня остановить, но я продолжала: – Человеку вроде меня нелегко быть счастливым. С Люком я почти счастлива, так что…

– Я не то имел в виду…

– Так что не смей, – икнув, проговорила я, – меня жалеть.

И я икнула еще громче.

– Я и не думал, – ответил Эндрю. – Я восхищаюсь тобой. Ты сочувствовала Пейтону. Держала его за руку. После всего, что он сделал. Ты даже не догадываешься, какая ты удивительная женщина. Ты должна быть с тем, кто это видит и ценит.

Я подняла воротник блузки и уткнулась в него, притворившись, что вытираю слезы. На самом деле я тихо рыдала, закрывшись от Эндрю. Я услышала, как он шагнул по направлению ко мне, и замотала головой, сдавленно попросив не приближаться.

Он остановился на почтительном расстоянии и терпеливо ожидал. Тем временем моя блузка была окончательно испорчена, в таком виде я не могла ее вернуть. Придется соврать, что я ее потеряла. Продумывая очередную ложь, я, как всегда, успокоилась. Только благодаря этому я смогла остановить поток слез и кое-как собраться.

– Мама, наверное, недоумевает, куда я запропастилась.

Эндрю кивнул, не поднимая на меня глаз. Казалось, он все это время стоял с опущенной головой, чтобы не смущать меня взглядом.

По крайней мере, Эндрю мило пожелал мне спокойной ночи, когда я повернулась к нему спиной и стала подниматься по ступенькам. Он подождал, пока я благополучно доберусь до дверей. Как бы там ни было, я все равно его недостойна.


– Ну, наконец-то! – прокомментировала мама, когда я пролезла на свое прежнее место. – Я заказала тебе самый диетический салат, какой у них есть. Я помню, что ты по-прежнему моришь себя голодом.

И она обмакнула полоску хрустящей лапши в оранжевый соус.

– Спасибо, мама, – сказала я, резким движением расправив салфетку на коленях.

Тетя Линда первой заметила выражение моего лица.

– Тиф, тебе плохо?

– Не то чтобы плохо. – Я положила в рот поджаренную лапшу и захрустела. – Просто я сегодня полдня общалась с матерью парня, которого заколола ножом. Вот мне и грустновато.

– Тифани Фанелли! – вспыхнула мама. – Не смей так говорить со своей родной тетей!

– Ну, ладно, – ответила я и снова отправила в рот порцию лапши. Мне хотелось заглотнуть всю порцию одним махом, чтобы унять буравящий меня изнутри голод. – Но с тобой-то можно?

– Мы хотели спокойно поужинать, – прошипела мама. – Если ты намерена испортить нам вечер, лучше уходи.

– Если я уйду, то заберу с собой Люкову кредитку, – заявила я и, хрустнув лапшой, издевательски улыбнулась.

Мама готова была провалиться под землю от стыда перед тетей Линдой, тем не менее напустила на себя невозмутимый вид. Ее племянница, несомненно, никогда бы не устроила матери подобной сцены – недаром она выходит замуж за блюстителя закона.

Мама с деланым спокойствием, но настороженно, как змея, готовая ужалить, повернулась к тете Линде и приторно пропела:

– Оставь нас с Тифани на минутку, пожалуйста.

Тете Линде явно не хотелось пропускать продолжение спектакля, и все же она отцепила сумочку со спинки стула и поднялась.

– Мне как раз нужно в туалет.

Она продефилировала через зал, громыхая браслетами, как чертов уличный оркестр. Дождавшись, когда бряцанье стихло, мама заложила за ухо прядь волос и приготовилась читать нотацию.

– Тифани, я понимаю, что у тебя сейчас нервы на пределе…

Она потянулась ко мне. Я отпрянула. С секунду мама молча смотрела на то место, где только что лежала моя ладонь.

– Постарайся взять себя в руки, – продолжала она. – Ты на волосок от ссоры с Люком.

Мама свела большой и указательный пальцы, оставив между ними зазор около миллиметра – столько, по ее мнению, отделяло меня от краха.

Невероятно. Мама безошибочно ткнула в больное место. До такой степени безошибочно, что даже подозрительно.

– С чего ты взяла?

Мама качнулась на стуле и скрестила руки на груди.

– Мне звонил Люк. У него был очень обеспокоенный голос. Он просил тебе не говорить, но… – Она подалась вперед, и на шее проявилась сеточка из лиловатых вен. – Судя по всему, тебе не помешает об этом узнать.

Мысль о том, что я лишилась Эндрю и теперь могу остаться совсем одна, подействовала на меня как холодный душ. Я заерзала на стуле, стараясь не выдавать своего волнения.

– И что он сказал?

– Что ты сама на себя не похожа, Тифани. С тобой нет сладу. Что ты все принимаешь в штыки.

Я рассмеялась, будто никогда не слышала ничего более абсурдного.

– Я хотела сниматься в этом фильме, а он был против. Он настаивает, чтобы я переехала с ним в Лондон и похерила свои шансы на работу в «Нью-Йорк таймс». – Мама возмущенно сверкнула глазами, и я понизила голос: – С каких пор защищать свои интересы означает принимать всё в штыки?

– На самом деле неважно, что это означает, – ответила мама, тоже понизив голос. – Суть в том, что ты теперь не похожа на ту женщину, в которую влюбился Люк. – Она выпила воды, которую ей принесли, пока я сражалась за мистера Ларсона. – Приди наконец в себя, если не хочешь расстроить помолвку.

Мы нахмурились каждая в своем углу. Шумная непринужденная обстановка ресторана еще больше подчеркивала угрюмое молчание за нашим столиком. В зале показалась тетя Линда. Нам с мамой уже довелось побывать на той претенциозной фабрике торжеств, где состоится свадьба ее дочери. Администратор с гордостью продемонстрировала, как синхронно, в такт пластинкам диджея, мигают и переливаются розово-голубым светом диско-проекторы в «танцевальном зале». Тетя Линда не обошла стороной и меню. Сто долларов за одну только порцию жаркого из креветок и говядины, представляете? Конечно, ради единственной дочери она готова на любые расходы… Курам на смех! Да я бы прыгала от счастья, если бы мой – ну ладно, наш – свадебный банкет обошелся мне – то есть нам – в сопоставимую сумму.

При мыслях обо всем этом меня снова одолела жажда, та самая, о которой говорила психолог, – признак неудовлетворенных базовых биологических потребностей. Тетя Линда вопросительно взглянула на меня, и я кивком пригласила ее обратно за стол, осушив стакан с водой. Кубики льда стукнулись о мои передние зубы, и я скривилась от боли.


Когда я подписала счет, мама предложила мне забрать остатки еды с собой.

– Забери ты, отвезешь папе, – великодушно отказалась я. В этой схватке один на один с мамой я проиграла. – Мне все равно негде хранить еду в номере.

Прощаясь, мама и тетя Линда попросили меня поблагодарить Люка за ужин.

– Конечно, – пообещала я.

– Когда ты возвращаешься на Манхэттен? – поинтересовалась мама. Она всегда говорила «Манхэттен» вместо «Нью-Йорк», желая показать, что она «в теме».

– Завтра после обеда, – ответила я. – Надо еще кое-что доснять.

– Ну, тогда хорошо выспись, дорогая, – посоветовала тетя Линда. – Здоровый сон – лучшая косметика.

Я улыбнулась такой натянутой улыбкой, что, казалось, она вот-вот раскроит мою голову пополам. Кивнув, я пожелала маме спокойной ночи, представляя, как крышка моего черепа отделяется, словно отпиленная верхушка тыквы. Мама и тетя Линда уселись в потасканный «БМВ». В последний раз родители продлевали аренду за автомобиль семь лет назад, взяв новую модель. Я тогда предложила выбрать более консервативную машину и не такую дорогую в обслуживании, но мама подняла меня на смех.

– Я не сяду за руль «Хонды-Сивик», Тифани.

Для мамы успех определяется не карьерой в «Нью-Йорк таймс». В ее понимании быть успешной – значит выйти замуж за кого-нибудь вроде Люка Харрисона, который обеспечит все те блага, которые мама якобы может себе позволить.

Еще более древний «БМВ», чем мамин, по-прежнему стоял на том же месте, что и час назад. Когда мама с тетей Линдой укатили, я рискнула взглянуть на него краем глаза.

Притворившись, будто не замечаю нью-йоркского номерного знака, я прошла мимо. В салоне означилось движение, и задние габаритные фонари прощально вспыхнули. Когда я распахнула дверцу своего джипа, Эндрю уже уехал.


Лет пять назад колледж Брин-Мор принял решение вырубить рощу, отделявшую Место от проезжей части. Пустые пивные банки со следами подростковых ДНК десятилетней давности собрали и сдали на переработку, а на месте пустыря разбили сквер, установили столики для пикников, качели и незатейливый фонтанчик. Я пришла туда воскресным утром, ступая по тонким следам на траве, оставленным колесами инвалидного кресла. За моей спиной работали кинокамеры.

Он поднял на меня глаза – полагаю, теперь ему на всех приходится глядеть снизу вверх.

– Финни.

Я закусила нижнюю губу, стараясь вызывать в памяти все, о чем говорило это имя.

– Вот я и пришла, Дин.


Аарон попросил меня присесть на скамью, чтобы мы с Дином лучше смотрелись в кадре. Только я могла сократить расстояние между нами. Сперва я заартачилась, но передумала, взглянув на Дина: он уставился в землю, и его щеки пошли пятнами от унижения.

Наконец мы оба заняли отведенные нам места, и перед нами, как расстрельная команда, выстроилась съемочная группа с камерами наперевес. И я, и Дин хранили неловкое молчание. Вообще-то этой встречи хотел Дин, это он просил Аарона договориться со мной, – о чем сообщил мне Аарон на исходе первого дня съемок.

– А что ему нужно? – спросила я тогда.

– Он хочет извиниться. Восстановить справедливость, – с энтузиазмом ответил Аарон и поглядел на меня. По всему было видно, что ему по душе эта затея.

Люку я обещала, что не стану говорить о том, что было в ту ночь. Я даже убедила его, что у меня нет ни малейшего желания обсуждать эту тему. Но теперь, когда Дин был готов признать за собой вину, подтвердить то, что они сделали со мной в ту ночь, я поняла, как жестоко обманывала саму себя. Разумеется, мне хотелось об этом поговорить! Склонившись к Дину, я выжидающе вскинула брови. Пусть заговорит первым.

Дин попытался вызвать у меня ностальгию. Он ни капли не поумнел.

– Помнишь, как мы тут зависали? – спросил он, оглядевшись вокруг. Его лицо приняло мечтательное выражение, которое я сочла оскорбительным.

– Помню, как ты зазвал меня к себе домой. И как вы передавали меня из рук в руки, словно переходящее знамя. – Из-за туч выглянуло солнце, и я прищурилась от яркого света. – Помню так, словно это было вчера.

Дин сжал пальцы.

– Мне очень жаль, как все обернулось.

– «Как все обернулось»? Так вот зачем я пришла? Выслушивать двусмысленные извинения и околичности?

Мои глаза превратились в узкие щелочки, в уголках проступили тысячи морщинок, но мне было наплевать.

– Как насчет «извини, что взял тебя силой, когда ты упилась до чертиков»? «Извини, что приставал к тебе в доме Оливии и влепил тебе…»

– Выключите камеру.

Дин с такой легкостью развернул кресло, что у меня от изумления отнялся дар речи.

Оператор вопросительно глянул на Аарона.

– Выключите камеру, – повторил Дин, медленно подъезжая к нему почти вплотную.

Оператор ожидал команды Аарона, но тот застыл как вкопанный и весь побелел. И тут до меня дошло: он просто в шоке от услышанного. Либо Дин обошел молчанием подробности той пьяной вечеринки, либо Аарон вообще первый раз об этом слышит. «Хочет извиниться». «Восстановить справедливость». Теперь всё ясно: Аарон понятия не имел, за что Дин собрался извиняться.

– Аарон? – окликнул его оператор.

Аарон наконец очнулся. Кашлянув, он сказал:

– Выключи камеру, Натан.

– Ну и зачем ты это затеял, Дин? – спросила я, язвительно рассмеявшись ему в спину. – Раз все равно нельзя заикнуться о том, что произошло.

И я встала. Возможность встать на ноги теперь была мощным оружием.

Дин проворно развернул кресло в мою сторону. Мой крест, по крайней мере, был иного свойства: я не была прикована к нему до конца жизни. Как ни парадоксально, внезапно поняла я, то, что к тридцати годам Дин выглядел хоть куда, нисколько не играло ему на руку. Он еще не начал лысеть, а торс сохранял четкие очертания. Одна-единственная почтенная морщина пересекала лоб прямо посредине. Навек приговоренный к инвалидному креслу, он являл бы собой не такое горькое зрелище, если бы время оставило на нем свой отпечаток, как на всех остальных.

Разумеется, он женился на девушке с внешностью порноактрисы: высоченные каблуки, ярко накрашенные губы – все те гламурные атрибуты, составляющие мамино представление о красоте, которое я по сей день из себя вытравливаю. Я видела ее однажды в утреннем ток-шоу: южанка, двинутая на почве религии. Скорее всего, ярая противница секса до брака и всякого секса вообще, если цель его – не продолжение рода. Идеальный вариант в случае Дина. Я более чем уверена, что ему никогда не оценить все те сладострастные штучки, которыми пышет обложка «Женского». Артур об этом позаботился.

– Вы сейчас точно не снимаете? – бросил Дин через плечо.

– Видишь хоть одну направленную на тебя камеру? – спросил в ответ Аарон, с легким раздражением в голосе.

– Оставьте нас с Тифани одних, пожалуйста.

Аарон вопросительно взглянул на меня. Я кивнула и беззвучно шевельнула губами: «Всё нормально».

– Надо бы нам поторопиться, а то дождь пойдет, – заметил оператор, глядя на небо, где снова сгустились тучи.

Аарон мотнул головой, дав знак уходить с площадки.

– Успеем.

Члены съемочной группы двинулись вслед за Аароном, который широкими шагами направился к проезжей части. Дождавшись, когда мы остались одни, Дин повернулся ко мне.

– Ты можешь сесть?

– Спасибо, я постою.

Дин покачался туда-сюда в кресле.

– Ну ладно, – произнес он и вдруг криво улыбнулся. – Собралась замуж?

Моя рука, вытянутая вдоль тела, была на уровне его глаз. Я совсем забыла про мою гордость, мой изумруд и его волшебную преображающую силу. Растопырив пальцы, я демонстративно полюбовалась им, как делают все девушки в подобной ситуации. Меня быстро охватило приятное волнение, почти такое же сильное, как в первые дни помолвки.

– Через три недели, – ответила я, бросив на кольцо притворно-равнодушный взгляд.

– Поздравляю.

Я сунула руки в задние карманы брюк.

– Хватит ходить вокруг да около, Дин.

– Тиф, послушай…

– Вообще-то, меня теперь зовут Ани.

Дин выпятил нижнюю губу, прокрутив в голове незнакомое ему имя.

– Как уменьшительное от…

– Тифани.

Он мысленно примерил на меня мое новое имя и заключил:

– Ничего так.

Я не шелохнулась, желая показать, как мало значит для меня его мнение. Туча над нами содрогнулась, и одинокая капля просяще шлепнула Дина по носу.

– Во-первых, я все-таки хочу извиниться, – сказал Дин. – Уже давно хочу.

Он смотрел мне прямо в глаза, не отводя взгляда, в точности как учил его специалист по связям с общественностью: «Когда извиняешься, делай вот так».

– Мой поступок… – Он с шумом выдохнул, и его полные губы дрогнули. – Мне нет оправданий. Прости меня.

Я прикрыла глаза, чтобы найти в себе силы унять боль воспоминаний. Перекипев, я снова посмотрела на Дина.

– Но на камеру ты этого не скажешь.

– Скажу, – ответил Дин. – Извинюсь за ложные обвинения в твой адрес. За то, что утверждал, будто ты взяла ружье и была в сговоре с Артуром и Беном…

У меня челюсть отвисла от возмущения, но Дин протестующе поднял руку. На его безымянном пальце сверкнуло серебряное кольцо.

– Тиф… то есть Ани. Ты, конечно, можешь мне не верить, но тогда я правда считал, что ты была с ними заодно. Представь себя на моем месте. Ты врываешься в столовую. Я знаю, что Артур твой приятель и что ты меня ненавидишь. Потом этот псих протягивает тебе ружье, по сути, чтоб ты меня прикончила. И ты хотела его взять.

– Я была в ужасе. Я умоляла Артура не стрелять в меня. Ты же сам видел.

– У меня в голове все смешалось, – оправдывался Дин. – Я истекал кровью, и потом, я тоже здорово испугался. Артур протянул тебе ружье, и ты хотела его взять – это всё, что я запомнил. Копы так на меня насели! Они были уверены, что ты брала ружье. Я запутался. И еще я злился. – Дин многозначительно покачался в кресле. – Да, злился. Артур и Бен погибли, а ты нет, и я вымещал свою злобу на тебе.

Дэн, мой адвокат, предупреждал об этом: в отсутствие главных злодеев все ринутся искать козла отпущения, на роль которого я подходила как нельзя лучше.

– Бена я даже в глаза не видела, – напомнила я Дину.

– Да, помню, – ответил он. – Когда я немного пришел в себя, то понял, что ты ни при чем.

– Что же ты молчал все это время? Ты хоть знаешь, что мне до сих пор приходят письма с оскорблениями? От твоих поклонников! – дрожащим от ярости голосом выпалила я.

– У меня был на тебя зуб, – оправдывался Дин. – А еще мне было жутко обидно. Ты-то ведь ни капельки не пострадала.

Я усмехнулась. Сколько народу убеждено в том, что я ни капельки не пострадала. Впрочем, сама виновата – нечего было ломать комедию на весь мир.

– Это не совсем так, – ответила я.

Дин молча, но без издевки оглядел меня с ног до головы и сделал очевидный вывод. Простая, но дорогая одежда, укладка волос стоимостью сто пятьдесят долларов…

– По-моему, у тебя все в полном порядке.

Его ноги, согнутые в коленях, образовывали перевернутую букву V. Наверное, ему приходится ставить их в такое положение каждое утро, мелькнуло у меня.

Мне на лоб приземлилась очередная капля, на сей раз более пузатая.

– К чему этот разговор с глазу на глаз? Аарон сказал мне, что ты хочешь «восстановить справедливость».

– Так и есть, – согласился Дин. – Я повторю на камеру все до единого слова. Скажу, что был слишком напуган и возмущен и не мог внести ясность. Я попрошу у тебя прощения, и ты меня простишь.

– Да неужели? – вскипела я.

– Именно так, – кивнул Дин. – Ты ведь хочешь обелить свое имя. И я тебе в этом помогу.

– А ты что будешь с этого иметь?

– Ани, – сказал Дин, сцепив пальцы. – Мне посчастливилось разбогатеть на своем несчастье.

Невдалеке его поджидал черный «Мерседес». Личный шофер в элегантной униформе готовился доставить Дина на следующую встречу.

– Да ты пример для подражания, Дин.

Он усмехнулся.

– Ты ведь не станешь меня упрекать за то, что я удачно разыграл свою карту?

Заметив внизу нечто вроде взаимопонимания, из-за туч снова показалось солнце и ослепительно засияло.

– Не стану, – проговорила я.

– Знаешь, все так интересно совпало, – сказал Дин, подавшись вперед, будто ему не терпелось поделиться со мной. – Я как раз работал над книгой о силе прощения, когда подвернулась возможность сняться в этом фильме.

– Как ты и задумал, – процедила я, поджав губы.

Дин рассмеялся, опустив голову.

– Соображаешь, Ани. Ты всегда была умненькой. Надеюсь, твой муж это ценит. – Он обреченно вздохнул. – А моя жена такая дура!

– Жених, – поправила я.

– Жених так жених, – равнодушно повел плечом Дин. Он снова обернулся и, убедившись, что никто не подслушивает, сказал: – Если мы с тобой помиримся, это произведет большое впечатление на моих поклонников. – Он ехидно улыбнулся в мою сторону. – Кроме того, это объяснит, почему я так долго шел к этому, почему сперва растерялся. Я же не наговаривал на тебя нарочно – я просто был в шоке. Теперь у меня есть силы это признать. Что касается… мм… остального… Оправдываться не имеет смысла, да? – Он помедлил. – Кстати, ты знаешь, что моя жена беременна?

Я молча уставилась на него.

– Отец – я. – Он поднял голову и с прищуром поглядел на неспокойное небо. – Просто невероятно, до чего дошел прогресс, – продолжал он с восхищением в голосе. – Крохотная неинвазивная процедура, пробирка, лаборатория, – и я отец семейства. То, что нужно для моей аудитории. Они мне платят, так что я рад стараться, хотя дети…

Он скорчил хорошо знакомую мне гримасу. С минуту Дин тупо смотрел на дорогу, задумавшись о том, что никогда не сможет играть со своим сыном в догонялки или футбол. Кашлянув, он снова поднял на меня глаза.

– Так вот, что касается другого… Не уверен, что мне это спустят с рук, в отличие от других грешков.

– Не спустят, – подтвердила я. – Это серьезный зашквар.

– Я извинюсь перед тобой с глазу на глаз. – Дин склонил голову набок и, вглядевшись в мое лицо, прибавил: – Прости меня. Мне очень жаль, что я так с тобой поступил.

Я смерила его уничижительным взглядом.

– Ответь мне на один вопрос.

Дин беспокойно задвигал челюстью.

– Вы это спланировали заранее? Тогда, у тебя дома?

Дин имел наглость картинно оскорбиться.

– Мы же не изверги какие-нибудь, Тифани! Конечно, нет. Просто… – Он снова уставился в пустоту, подыскивая слова. – Каждый хотел заполучить новенькую. Но тогда, в моей комнате, я понятия не имел, что Лиам уже… Я узнал только на следующий день.

В изумлении я сделала шаг вперед с намерением выведать остальное.

– Ты не знал про Лиама?

– Про Пейтона я знал. – Его лицо сморщилось от досады. – Но я… мне казалось, что в этом нет ничего такого. Я вообще не считал это за секс. Я не понимал, что плохого могли сделать тебе мы с Пейтоном. Теперь понимаю, – быстро добавил он, взглянув на выражение моего лица.

Над нами опять ярко вспыхнуло солнце, прежде чем скрыться за угрюмой сизой тучей.

– Что ты теперь понимаешь?

– Что мы поступили подло, – ответил Дин, сведя брови, будто силился выдать правильный ответ.

– Нет уж. – Я наставила на него палец. – Скажи прямо. Что вы сделали. Хочешь, чтоб я тебе подыграла – назови наконец вещи своими именами. Я этого заслуживаю.

Дин тяжело вздохнул и поразмыслил над моими словами. Затем от нехотя признал:

– Это было… изнасилование.

От этого слова у меня свело живот, как от слов «раковая опухоль», «теракт», «авиакатастрофа». Как от всего, что может подстерегать меня, потому что когда-то давно мне удалось выскользнуть из Артуровой хватки.

Я покачала головой.

– Нет уж, никаких уклончивых формул. «Это было изнасилование». Я эти приемчики знаю. Скажи, что вы сделали со мной. Вы все.

Дин уперся взглядом в землю. Складка между бровями разгладилась – и он перестал сопротивляться.

– Мы изнасиловали тебя.

Я пожевала губами, ощутив незнакомый, но приятный металлический привкус. Даже тот вечер, когда Люк сделал мне предложение, не шел ни в какое сравнение с этим моментом.

– А той ночью в доме Оливии?

– Я помню, – оборвал меня Дин. – Я тебя ударил. И мне нет оправдания. Но мне казалось, что ты меня водишь за нос, дразнишь. И я стал сам не свой от ярости. В мозгах перемкнуло. Я до сих пор рад, что отец Оливии ввалился и спугнул нас, иначе я не знаю, что…

Он не закончил, потому что с неба сорвался целый отряд дождинок.

– Послушайте! – окликнул нас Аарон. – Если мы будем снимать, давайте поторапливаться.


Мы быстро всё отсняли, и хлынул дождь.

Изменила ли я себе? Я так не считаю. Но только лишь потому, что все эти годы хранила в душе еще кое-что, из-за чего смогла отнестись к Дину снисходительно. Не знаю, что бы я ответила на предложение Артура примкнуть к нему, но почти уверена: передай он мне ружье, я бы отстрелила член этому защекану к чертовой матери. Артур был бы следующим на очереди.

Глава 16

На моей цепочке болтаются два ключа и пропуск в «Спортклуб города Нью-Йорк», хотя я давно не числюсь среди его членов. Значит, у меня равные шансы вставить подходящий ключ в замочную скважину. За все время мне ни разу не удалось открыть дверь с первой попытки.

Люк воспринимает это как предупредительный сигнал того, что я вот-вот войду в дом.

– И могу быстренько закрыть все вкладки с порнухой, – поддразнивает он меня.

Видала я его порнуху: девка с силиконовыми сиськами громко стонет и извивается под качком придурковатого вида. Налоговую декларацию заполнять и то веселей. Люк искренне считает меня противницей порнографии. Он ошибается. Просто мне нравится кое-что другое – боль. Боль – это хорошо. Боль невозможно симулировать.

Я толкнула дверь носком туфли.

– Привет.

– Привет, – отозвался с дивана Люк, с улыбкой наблюдая, как я борюсь с дверью. – Я соскучился.

Дверь с грохотом захлопнулась, и я уронила сумки на пол. Люк раскинул руки.

– А обнять?

«А помочь?!» – вертелось у меня на языке, но я смолчала, что стоило мне немалых трудов.

Я подошла и свернулась клубочком у него на коленях.

– Ой-ёй-ёй, крошка, – встревожился Люк. – Тебе плохо?

Я уткнулась носом ему в шею. Ему не помешало бы принять душ, но мне всегда нравилось, когда от него слегка пахло потом. У некоторых людей приятный запах тела, и Люк из их числа. Иначе и быть не могло.

– Вымоталась, – проговорила я.

– Чем тебе помочь?

– Я умираю от голода. Но не хочу есть.

– Крошка, ты и так потрясающе выглядишь.

– Нет, – сказала я. – Ничего подобного.

– Послушай. – Люк взял меня за подбородок и приподнял мое лицо. – Ты самая красивая девушка на свете. Ты будешь неотразимой невестой. Лишний гамбургер этого не изменит. Миллион гамбургеров этого не изменят.

Момент был самый подходящий. У Люка начался пароксизм нежности, что в последние дни случалось все реже и реже. Но прежде чем я успела раскрыть рот, его лицо приняло серьезное выражение.

– Кстати, мне надо с тобой поговорить.

Все это напоминало американские горки, а именно момент, когда вагончик, взобравшись на вершину и на миг зависнув над пропастью, несется к земле. У меня все сжалось внутри, сердце оборвалось и стучало где-то глубоко в желудке. Неужели мама права?!

– Меня переводят в Лондон, – сообщил Люк.

Я мысленно повторила его слова, пытаясь приноровиться к ним и определить, что за чувство наполняет меня изнутри, проникая в сердце и пронизывая внутренности. Разочарование? Облегчение? Смирение?

– Надо же, – только и смогла вымолвить я и с некоторым удивлением повторила: – Надо же. Когда?

– Начальство хочет, чтобы мы переехали на каникулах. Чтобы я вышел на работу сразу после Нового года.

Я отстранилась, заерзав у него на коленях. Люк поморщился и уселся поудобней.

– Ты уже согласился?

– Нет, – ответил он. – Конечно, нет. Сперва я хотел поговорить с тобой.

– И когда нужно дать ответ?

– Где-то через неделю.

Судя по тому, как он напрягся, он ожидал, что сейчас я закачу истерику. Но я вдруг поняла, что куда более выгодно сохранять спокойствие и смириться с неприятным для меня решением; альтернатива меня пугала, а я очень устала бояться.

– Придется поговорить с Лоло, – сказала я, представляя, как прочту в ее каменно-холодном лице всё, что она обо мне думает, а именно – что я совершаю непоправимую ошибку. – Может, она подкинет мне какую-нибудь работенку в британском издательстве.

Люк, изрядно удивленный, улыбнулся.

– Так и будет. Вот увидишь. Она тебя обожает.

Я согласно кивнула, а потом сказала, повертев пуговицу на его рубашке:

– Вообще-то мне тоже надо с тобой поговорить.

Люк вздернул золотистые брови.

– Киностудия хочет снять нашу свадьбу. – Я поспешно перешла ко второй части, пока Люк не успел меня перебить. – Просто их очень тронул мой рассказ. Вообще-то это здорово, потому что они предложили смонтировать для нас свадебное видео. Бесплатно.

Такие как он любят иногда получать что-нибудь халявное.

Когда Дин, въехав по откидному пандусу, скрылся в своем мини-фургоне для инвалидов, ко мне подошел Аарон. Я вела себя очень смело, сказал он. Бесстрашно. Он так рассыпался в комплиментах, что мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Ты предстаешь как истинная трагическая фигура, – сказал он. – Наверняка фильм произведет еще более сильное впечатление, если в конце мы покажем твою свадьбу. Выстраданный счастливый финал.

Я не могла с ним не согласиться. Действительно, проще всего закончить всё именно так.

Должно быть, предложение Аарона и новость о переезде в Лондон совпали по времени, и теперь каждый из нас мог осуществить желание другого. Я живо представила себе, как Люк пружинящим шагом вышел из переговорной, заранее предвкушая переезд в фешенебельную квартиру за счет компании. Обо мне он не сильно беспокоился. Конечно, я могла обломать ему весь кайф, но он был свято уверен, что ему не составит труда меня переубедить, как только может быть уверен человек, которому фартит по жизни.

Мой разговор с Аароном закончился совершенно иначе. Я дождалась, когда останусь в джипе одна. В «нашем джипе», мысленно одернула я себя. Пальцы вцепились в рулевое колесо так, что у меня застучали зубы, и я рухнула на приборную доску, обреченно рыдая. От кожаной обивки чем-то пованивало, как будто очень давно на нее пролили пиво и не вытерли за собой.

Люк почесал вросший волос на шее.

– Бесплатно?

В его голосе послышались уступчивые нотки, и моя решимость на миг дрогнула. Почему бы ему просто не отказаться? И почему бы мне просто не расплакаться, не выкрикнуть наконец: «Я не могу» – и в этот раз не быть голословной?

Однако я лишь повторила:

– Бесплатно. Сделают все по высшему разряду.

Люк задумчиво уставился на пустующее место над телевизором. Я давно хотела повесить туда что-нибудь «эклектичное», но никак не дойду до блошиного рынка.

– Все равно не хочу я, чтобы в этом фильме была наша свадьба.

– Всего пару минут в конце, – начало я и преподнесла специально заготовленную порцию лжи: – С нами согласуют окончательный монтаж.

Люк покачал головой из стороны в сторону.

– И ты им доверяешь?

Я честно кивнула: после того как я перестала презирать Аарона, он немало меня удивил.

– Да. Я им доверяю.

Люк тяжело откинул голову на спинку дивана, примяв кожаную обивку. Эти диваны, которые в одночасье вытеснили мой старенький диванчик с пятнами диетической кока-колы и пиццы, подарили нам его родители. «Кожа мягкая, будто масло», – поразилась мама, впервые погладив обивку рукой с наманикюренными ногтями.

– Люк. – Я дала волю слезам, копившимся с той минуты, как я выехала на Вест-сайд-драйв, и показавшиеся впереди очертания Трайбеки навели на меня панику. – Люк, по-своему это были очень хорошие выходные. Впервые в жизни я чувствую, что все на моей стороне. Дин на моей стороне. Я виделась с Дином. Мне кажется…

– Ты виделась с Дином? – Люк резко приподнял голову. Я уставилась на нерасправ