Book: Королева Виктория



Королева Виктория

Виктория Холт

Королева Виктория

Если страной правит король,

Корона давит на голову,

А если — королева,

Корона давит на сердце.

Мария-Антуанетта

СОЛНЦЕ ИМПЕРИИ

Ах, какие это были времена! Времена «доброй старой Англии»!.. По другую сторону Ла-Манша, в просвещенной Европе, бушевали бури революций и войн. По другую сторону Атлантики сверкали сполохи гражданской войны между Севером и Югом. А добрая старая Англия процветала и богатела. Солидные джентльмены отдыхали в клубах, сидя в викторианских креслах и попыхивая сигарами и трубками. Мужественные солдаты Киплинга пробивались в непроходимые джунгли, неся туземцам «свет цивилизации». Добродетельные герои Диккенса обретали счастье, а злодеев настигало неотвратимое наказание. И вообще вся страна могла спать спокойно, ведь преступникам не было никакого спасу от великого сыщика, жившего в Лондоне, на Бейкер-стрит.

Это было время, когда Англия была владычицей морей и владела колониями общей площадью более двух миллионов квадратных километров с населением в сто миллионов человек. Это было время, когда Британия правила бал, а Британией правила блистательная Виктория.

При двух королевах Англия становилась поистине мировой державой: при Елизавете Первой и при Виктории. Обе правили долго: Елизавета — почти половину века (с 1558 по 1603 г.), а Виктория — даже более половины (с 1837 по 1901 г.). Но на этом общее сходство кончается. Их судьбы полярно противоположны. Елизавета осталась «королевой-девственницей», не имевшей детей, а ее главный фаворит, Роберт Дадли, по всему видно, был закоренелым злодеем. Виктория же была счастлива в браке, беззаветно любила своего Альберта и родила девятерых детей. На исходе дней ее окружал «выводок» из 37 правнуков! В жестоком XVI веке, когда даже члену королевской семьи потерять голову на плахе было не труднее, чем коню потерять подкову, опорой королеве Елизавете служили лишь ее незаурядный ум и железная воля, ставшие опорой и для всей страны. Виктории же повезло с великими политиками. Всю жизнь они вращались вокруг нее, как планеты вокруг Солнца. Герцог Веллингтон и лорд Мельбурн, Дизраэли и Гладстон, Пиль и Пальмерстон — никакая иная страна не могла похвалиться такой яркой плеядой государственных талантов.

Да, королеве Виктории в жизни повезло во многом. Повезло с мужем. Повезло с государственными деятелями. Ей повезло уже в том, что она родилась и вступила на престол именно в те времена, когда Англия переживала грандиозный промышленный и экономический подъем и захватывала в мире все новые богатые территории. Именно поэтому, несмотря ни на какие перепады настроений в обществе и определенный упадок великого британского могущества, постепенно наступавший к концу века, Виктория навсегда осталась символом процветания и благополучия.

Будущая королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии, императрица Индии, Александрина Виктория появилась на свет 24 мая 1819 года в Кенсингтонском дворце. Она стала единственным ребенком Эдварда, герцога Кентского, четвертого сына короля Георга Третьего (1738–1820, правил с 1760 г.), на исходе своих дней сошедшего с ума. Он происходил из так называемой Ганноверской династии, поскольку первый из Георгов, правивший Англией в начале XVIII века, был изначально ганноверским курфюрстом и, соответственно, по отцовской линии вышел из немцев, а по материнской, как сын внучки английского короля Иакова Первого, вел свой род из английской династии Стюартов. Матерью Виктории была принцесса Мария Луиза Виктория Сакс-Кобург-Готская, так что «пропорции» британских и немецких кровей в жилах Виктории остались такими же равными, как и у ее отца, умершего, когда его дочь еще не успела достичь годовалого возраста. Воспитание она получила в большей степени немецкое, поскольку мать, опасаясь козней со стороны других претендентов на престол, особенно дяди Виктории, герцога Камберленда, старалась держать свою дочь подальше от семейства ее покойного мужа.

В 1811 году при душевнобольном Георге III был назначен регентом принц Уэльский, ставший в 1820 году королем Георгом IV.

Он правил Англией десять лет и скончался в 1830 году. Его наследником стал герцог Кларенс, дядя Виктории, известный своими любовными похождениями. Как король Вильгельм IV, он правил Британией последующие семь лет, не расставаясь со многими из своих сумасбродных привычек. Словно в наказание и грехи отца, все его дети умерли в малолетнем возрасте, и, когда он сам скончался в 1837 году, прожив на свете 72 года, Виктория получила право вступить на престол самого могущественного в ту пору государства.

Невозможно в кратком предисловии к художественному произведению дать глубокое представление о «викторианской эпохе», о самом длительном в истории Англии королевском правлении. Роман Д. Плейди достаточно подробно описывает жизнь королевы, ее пристрастия, окружавших ее людей. Однако писательница, что естественно для женщины, прежде всего повествует о «большой любви» королевы, о ее душевных страстях, о дворцовых интригах и о волнениях, связанных с жизнью ее девятерых детей. Поэтому стоит предварить книгу общим обзором, «совмещающим» основные события жизни Виктории с главными событиями того времени.

Итак, Виктория взошла на престол 28 июня 1838 года и в течение двух лет правила «в гордом одиночестве». В своем дневнике она радостно писала о том, что наконец-то освободилась от гнетущей опеки, что тяготила ее в Кенсингтонском дворце. Надо сказать, что в первые годы правления молодая королева не пользовалась популярностью. Британская пресса раздула два скандала, связанных с ее именем, а именно историю с медицинским освидетельствованием леди Гастингс, подробно описанную в романе, и столкновение с премьером Робертом Пилем, консерватором, который настаивал на том, чтобы из окружения королевы были удалены жены членов оппозиционной партии вигов, наводнившие дворец. Виктория воспротивилась, и на нее ополчились многие, в том числе и чартисты, движение которых в тот момент набирало силу.

Чартизм (от английского «чартер» — хартия; «народной хартией» именовалась программа движения), как принято говорить, выражал интересы растущего рабочего класса и, по сути дела, стал вполне цивилизованным воплощением той силы, которая в других странах привела к кровавым революционным событиям, потрясшим основы общества. По причине более совершенной экономической системы и лучшей организации промышленности в Англии обошлось без революции. Были, конечно, волнения, столкновения с полицией, аресты и подавления, но до вооруженного противостояния и гражданской распри дело не доходило. Возникнув около 40-го года и пережив всплеск в середине 40-х годов, движение вскоре пошло на убыль. Смысл же чартизма заключался в ряде достаточно «мягких» политических требований: всеобщем избирательном праве для мужчин, ежегодном переизбрании парламента, тайном голосовании, отмене имущественного ценза и др.

Кроме того, начало правления Виктории было ознаменовано серьезными волнениями в Канаде (в ту пору — Британской Северной Америке), что было связано с земельными спекуляциями. В 1839 году Британия начала захватническую войну против Афганистана, не имевшую особого успеха, и напала на Китай. Последняя акция имела название «первой опиумной войны». Дело в том, что Ост-Индская торговая компания получала огромные барыши от ввоза в Китай опиума, и, когда китайские власти попытались остановить «великих цивилизаторов», те сразу подкатили пушки. Этот конфликт завершился захватом Гонконга.

В феврале 1840 года королева обрела свое счастье. Она вышла замуж за Альберта-Франца-Августа-Карла-Эммануила, принца Саксен-Кобург-Готского. Англичане всегда опасались немецкого влияния и приняли «принца-супруга» с большой настороженностью. Пресса не упускала ни малейшего повода, чтобы поднять шум по поводу «немецкого вторжения» в Букингемский дворец. Однако образованный и очень умный Альберт был человеком высокой нравственности и непревзойденного такта. Любое государство приобрело бы многое от его правления, стань он в нем полновластным монархом. Однако судьба судила ему оставаться в тени своей державной супруги. И все же он имел на нее значительное влияние, куда большее, чем можно предположить, прочитав роман. Он приучил ее рано ложиться спать и начинать день с зарею. Виктория переняла от него много привычек и вкусов. Альберт внимательно следил за всеми государственными делами и через королеву имел довольно значительное влияние на их ход, насколько такое влияние было возможно в Англии. Он отказался от предложения герцога Веллингтона сменить его на посту главнокомандующего армией, но с радостью принял пост канцлера Кембриджского университета и немало содействовал его процветанию. Мало-помалу он заслужил широкую популярность в народе и среди высших слоев английского общества. Недаром этот период счастливого супружества, продолжавшийся чуть более двадцати лет, назван в английской истории «Альбертинской монархией».

В 1841 у королевской четы родился первый сын, принц Уэльский, которому было суждено стать королем Эдвардом VII, который правил Англией первое десятилетие нашего века. Последний их ребенок — принцесса Беатриса — родился в 1857 году.

Больше всего государственных хлопот в период «Альбертинской монархии» короне и правительству доставили следующие события.

Во-первых, мощный подъем чартистского движения в апреле 1848 года, «приуроченный» к революционным событиям во Франции. Ожидалось восстание. Однако лишь в некоторых городах произошли разрозненные революционные выступления, которые были подавлены.

Во-вторых, народные волнения в Ирландии, происходившие также в конце 40-х годов. Рыночные выгоды животноводства привели к тому, что крупные землевладельцы стали создавать большие пастбища, изгоняя мелких фермеров. Огромные массы крестьян остались без земли. Положение усугубили неурожайные годы. В Ирландии начался голодный мор. Однако и в этом случае английским властям удалось удержать ситуацию под контролем и не допустить восстания и подъема ирландского освободительного движения.

Третьим важным политическим событием стала Восточная война 1854–1855 годов, известная в России под названием Крымской войны. После подавления революционных выступлений в Польше и Венгрии царь Николай I приобрел большое влияние в Центральной и Восточной Европе. Предложив православным христианам Палестины, принадлежавшей туркам, стать подданными Российском империи, он дал повод к конфликту с Турцией. Русские войска заняли Валахию и Молдавию в качестве залога восстановления прав православия на Востоке. Турция объявила России войну, и западные страны поддержали ислам в лице Турции, как противовес российского влияния. Объединенный флот Англии и Франции вошел в Черное море, блокировав Севастополь. Австрия и Пруссия, ранее поддерживавшие Россию, отвернулись от нее. Русская армия была вооружена хуже, чем ее враги, и не могла противостоять европейскому альянсу. Война была ею проиграна.

В 1857 Англия подавила, пожалуй, самое мощное восстание в колониях. В Индии подняли мятеж сипаи, наемные солдаты, вербовавшиеся в колониальную армию из местных жителей. Их поддержал народ. Причиной к мятежу послужили хищнические методы управления страной, которая фактически являлась собственностью Ост-Индской компании. Восстание было жестоко подавлено, после чего управление Индией было передано английскому правительству.

Наконец, в 1867 году в Ирландии вновь назрело восстание, целью которого было создание независимой Ирландской республики. Однако и это движение закончилось лишь редкими и незначительными стычками с войсками, и было быстро подавлено правительством. Вместе с тем, в 1870 году все же был принят билль в пользу ирландских фермеров.

Надо заметить, что, какие бы неприятные события ни происходили в Англии или ни касались ее косвенно, они практически не затрагивали жизнь королевской семьи и в целом престиж монархии, в отличие от событий, потрясавших другие европейские дома. В России, например, Крымская война, как известно, стоила жизни императору Николаю I. Неминуемость поражения тяжело отразилась на его здоровье. Он слег и умер, а по некоторым сведениям, даже принял яд. Его старший сын, Александр II, пал жертвой заговора народовольцев. Во Франции революционные события 1848 года смели короля Луи Филиппа, а в 1870 году — императора Наполеона III. 1848 год стал «черным годом» и для других королей — германского короля Людвига, которого народные волнения вынудили отречься от престола, и австрийского монарха Фердинанда I, который «лишился места» из-за восстания в Вене. Солнце британской монархии всегда ясно светило над островами. Виктория за свою долгую жизнь тоже не избежала покушений. Их было целых семь. Однако Бог поистине хранил королеву, а все злодеи оказывались одиночками-«геростратами» с неустойчивой психикой и к тому же толком не умели держать в руках пистолет.

Все эти события, разумеется, не были препятствиями для главного процесса, характерного для Англии того времени, — грандиозного подъема британской экономики в 50—60-е годы прошлого века, В тяжелой промышленности, в станкостроении, в строительстве пароходов Англия далеко опережала все остальные страны. В этот период Англия захватила значительную часть Бирмы, огромную территорию Белуджистана, продолжала продвигаться на Африканский континент, а в 1863 году силой добилась «открытия» Японии для своей торговли.

Поистине тяжкий удар Виктория пережила в декабре 1861 года, когда в результате развившейся простуды скончался ее дорогой Альберт. Принц прожил на свете всего сорок два года. Почти на такой же срок сама королева пережила своего мужа. Во второй половине своей жизни, особенно в начале вдовства Виктория вольно или невольно старалась стать «королевой-затворницей», однако жизнь брала свое, и ведущие политики Англии не раз убеждали ее в том, что «Солнце империи не должно скрываться в тучах». Особенные старания в этом прилагал Бенджамен Дизраэли, лидер консерваторов. Он убедил королеву в 1876 году принять титул императрицы Индии, что, по его мнению, было необходимо для мирового престижа британской монархии. Королева всегда была разборчива в людях и не скрывала своих симпатий и антипатий. Известно, что поначалу она очень не любила Роберта Пиля, одного из своих премьер-министров, а затем, не без влияния Альберта, прониклась к нему уважением. Семидесятые годы стали в Англии захватывающей дуэлью двух великих политиков — Б. Дизраэли и либерала У. Гладстона. К первому Виктория питала явную симпатию, а второго, мягко говоря, недолюбливала. Увы, на склоне лет ей пришлось в основном мириться с Гладстоном, поскольку Дизраэли скончался в 1881 году.

Несмотря на склонность к уединению, Виктория внимательно следила за государственными делами. Убедительным примером может служить тот факт, что именно она в 1885 году первой серьезно обеспокоилась судьбой своих войск в Судане, когда там качалось антиколониальное восстание, К ее предупреждениям правительство не прислушалось, и в результате хартумский гарнизон погиб вместе с губернатором Ч. Гордоном.

Разумеется, большую часть ее мыслей и душевных чувств занимали в то время судьбы ее детей и внуков, ведь королева породнилась со многими правящими домами Европы, в том числе и российским императорским домом, хотя отношения с Россией и ее правление почти всегда оставались достаточно напряженными. Достаточно сказать, что Александра Федоровна, супруга последнего русского императора Николая II, приходилась Виктории родной внучкой. Она была дочерью Алисы, второго ребенка Виктории, и великого герцога Гессенского, Людвига IV.

В последней трети прошлого века Англия продолжала сохранять позиции ведущей мировой державы, однако на развитие страны словно подействовало печальное вдовство королевы и ее стремление к покою и тихому уединению. Темпы экономического развития стали замедляться. Прогресс в промышленности резко затормозился. Тяжелые промышленно-экономические кризисы поражали страну дважды: в конце 70-х и в начале 90-х годов. Новый подъем так и не начался ни при самой Виктории, ни при ее преемниках, хотя энергии и инерции «великого рывка», произошедшего в первой половине века, хватило еще надолго. Англию стали догонять Соединенные Штаты и быстро крепнувшая в сражениях Германия, которую вел к вершинам могущества и страшным крушениям в новом веке «железный канцлер» — Отто Бисмарк.

Инерции хватило и на продолжение колониальной экспансии. Англия не оставляла последовательную политику сдерживания России на Востоке, прежде всего — в отношении Малой Азии, Афганистана и Ирана, а сама между тем захватила Афганистан (1879) и Египет (1882). В этот же период Британия стала «главным землевладельцем» на Африканском континенте. В 1890 году был заключен договор с Германией и Францией об определении границ Восточной и Западной Африки, а в 1898 году в собственность британской короны перешел Судан. Конец правления Виктории был ознаменован тяжелой войной в Южной Африке против бурских республик, значительно подорвавшей британский престиж в мире.



Во внутренней политике нужно отметить движение к демократизму. В 1884 году была проведена избирательная реформа, предоставившая участие в выборах массам сельского населения. Затем, в 1888 году, произошла реформа местного управления на выборных началах и были окончательно уничтожены различные политические привилегии.

На этом фоне общей демократизации значение монархии как оплота патриотической идеи, как символа Великой Британии только возрастало. Английские историки отмечают некую парадоксальность, характерную для правления Виктории. В отношениях с парламентом она всегда противилась развитию «демократической монархии», но, с другой стороны, как ни один другой английский монарх, своими действиями, своим характером способствовала ее возникновению. Именно Виктория утвердила в новом качестве незыблемость традиционной британской монархии, притом не как политической силы, а как политического института, «гарантирующего национальную гордость»…

В последние годы королева Виктория жила почти исключительно воспоминаниями, окружив себя всякими милыми вещицами, фотографиями, миниатюрами, что радовали ее глаз и напоминали о счастливых днях, проведенных с Альбертом. Она не терпела никакого шума и набрала себе индийских слуг, которые только и были способны поддерживать во дворце истинную тишину. Каждую ночь в комнате Альберта его одежду раскладывали на постели, и каждое утро меняли воду в его рукомойнике. Над постелью самой королевы висела фотография Альберта, сделанная сразу после его кончины.

Королева Виктория умерла на восемьдесят втором году жизни, 22 января 1901 года, после короткого недуга, не причинившего ей страданий. Она была похоронена во Фрогморе, неподалеку от Виндзора, в том самом мавзолее, где уже почти сорок лет дожидался ее принц Альберт.

Говорят, она была прекрасной супругой и заботливой матерью… Способны ли мы, в России, вспомнить какого-либо из своих монархов, о котором без колебаний можем сказать: «Он был мудрым и добрым правителем, и при нем хорошо жилось, долго хорошо жилось»? Англичане могут. Конечно, нынешние представления о «викторианской эпохе» кажутся во многом идеализированными. Однако нельзя отрицать, что англичане помнят «добрую старую Англию» и знают, что у них-то была поистине добрая королева. Почему бы им по-доброму не позавидовать?

С. А. Смирнов

ЗЛЫЕ ДЯДИ

Я долго не могла решиться начать повествование о моей жизни. Мне хотелось, чтобы это было интересно не только мне, но и тем, кто будет жить, когда меня не станет.

Раннее детство не вспоминается мне с большой радостью. Любая другая девочка, не ставшая впоследствии королевой, была, наверное, счастливее меня. Поэтому я решила начать свои записи с самого значительного эпизода, произошедшего в те годы, — первого представления королю. Я не понимала тогда всей важности этого дня, но волнение мамы передалось и мне. Если бы не моя милая Феодора, я бы просто расплакалась.

Моя гувернантка, добрая баронесса Лецен, старалась подготовить меня к встрече с королем.

— Вы, может быть, удивитесь, увидев короля, — сказала она. — Он довольно стар.

— Я знаю, Лецен. Мама говорила мне.

Лецен испугалась, что я могу сказать что-нибудь лишнее, и предупредила меня:

— Разговаривая с королем, вы должны выражаться осторожнее. Благоразумнее будет только отвечать на его вопросы, а самой не начинать разговора.

Все ее опасения, содержащиеся в каждом ее наставлении, привели к тому, что я стала нервничать.

— Не волнуйся, — сказала Феодора, заметив мое состояние. — Говори что захочешь. Я уверена, что твое представление королю пройдет прекрасно.

Милая Феодора, как она меня успокаивала! По дороге в Виндзор мама продолжала давать мне нравоучительные советы:

— Я надеюсь, ты отработала свой реверанс. Не забывай, ты должна быть серьезна. Не смейся так вульгарно, как ты взяла привычку в последнее время… выставляя все десны напоказ. Улыбайся, только слегка приподнимая уголки губ… и помни, хоть он и король, но ты тоже королевской крови.

— Да, мама… Конечно, мама…

Слушала я невнимательно. Я любовалась пейзажем и думала о том, как выглядит мой дядя король и почему все поджимали губы, когда упоминали леди Конингэм и ее семью, жившую вместе с ним в Виндзоре. Я спрошу Лецен. Нет, не Лецен. Иногда она могла быть очень скрытной. Я спрошу мою другую гувернантку, баронессу Шпет… или Феодору. Как чудесно иметь любимую сестру намного старше себя — взрослую и в то же время не совсем взрослую. Да, я спрошу Феодору. Я незаметно вложила свою руку в ее, и она успокаивающе сжала мне пальцы. Я так ее любила, и я подумала: мы всегда будем вместе. Мы прибыли, и, наконец, настала великая минута, когда я предстала перед королем.

Он был такой огромный, что даже очень большое и богато украшенное кресло, в котором он сидел, казалось, не вмещало его, и он растекался через поручни, словно кто-то попытался влить его в кресло и частью расплескал. От этой мысли мне захотелось рассмеяться, но я сдержалась и сделала самый глубокий реверанс, какой мне когда-либо случалось делать в жизни. Я уверена, что он у меня получился. Иначе и быть не могло, ведь я практиковалась с тех пор, как узнала, что мне предстоит увидеть короля.

— Так это Виктория. — Голос у него был нежный и мелодичный, а я любила музыку. — Подойди сюда, милое дитя.

Я подошла и взглянула в это огромное лицо; его двойной подбородок возлежал на пышном галстуке, а щеки, казалось, тряслись при каждом произнесенном слове. Они были прекрасного розового цвета, а волосы его представляли собой бездну роскошных локонов. Местами он был так красив.

Он смотрел на меня так же пристально, как и я на него.

Потом он сказал: Дай мне твою лапку. «Лапку»! Что за странное название для руки! Мне это показалось очень забавно, и, забыв мамины наставления, я рассмеялась.

Он взял мою руку в свою, большую, белую, всю в кольцах.

Он тоже засмеялся, так что, во всяком случае, он не рассердился.

— Какая хорошенькая лапка, — сказал он и повернулся к даме, стоявшей у его кресла. Она была очень красивая, хотя и толстая, но не такая толстая, как король. Возможно, ее наряд придавал ей такой великолепный вид. — Поднимите ее, милочка, — сказал он. — Я хочу посмотреть на нее поближе.

Меня посадили ему на колено, очень мягкое и рыхлое, как пуховая подушка. Было странно видеть его лицо так близко. Меня заворожили его локоны и нежно-розовые щеки, как у молодого человека. Но мешки под глазами выглядели как у старика.

Он рассматривал меня так, словно моя внешность заинтересовала его, и из-за его прелестного голоса и добродушного вида я стала недоумевать, почему мама так ненавидела его. Он был совсем не такой страшный, как я думала. Похоже было, что он также хотел понравиться мне, как я ему.

Он сказал, что пребывает в полном восторге от моего посещения.

— Очень любезно с твоей стороны, — прибавил он.

— Мне передали, что вы хотите видеть меня, — ответила я и тут же почувствовала, что сказала что-то не то, потому что получалось так, как будто я-то не хотела идти к нему. Поэтому я поспешно продолжала: — Я была так рада, когда Вы пригласили меня, только все время боялась сделать что-нибудь неправильно.

Он засмеялся очень дружелюбно.

— Моя милая маленькая Виктория, что бы ты ни сделала, я очень сомневаюсь, что в моих глазах это выглядело бы дурно.

— Но я и правда иногда поступаю дурно…

— Как и все, вероятно…

— Даже вы, дядя-король?

Ну вот, я и сказала не то, что надо, и мама, конечно, слышала. О Господи, теперь будет мне нотация! Он улыбался.

— Да, даже дядя-король.

— Разумеется, мне следовало сказать «Ваше величество».

— А ты знаешь, «дядя-король» мне больше нравится.

— Правда… дядя-король?

И мы оба снова засмеялись. Я испытала такое облегчение и мне так нравилось сидеть на его толстом колене, глядя в его старое-молодое лицо, желая, чтобы у меня так же красиво вились волосы, и думая, как непохож он на того человека, каким я ожидала увидеть его.

— Ты выглядишь довольной, — сказал он. — Мне кажется, тебе здесь нравится и дядя-король не кажется тебе людоедом, как тебе внушали.

Я втянула голову в плечи и кивнула, потому что это так и было.

Он задавал мне вопросы, и я рассказала ему о куклах и о том, как я рада, что уже несколько дней на королеве Елизавете рваная юбка{1}, а Лецен еще не заметила.

— Поделом ей, — сказала я. — Она была такая тщеславная.

Он согласился. А потом он сказал, что должен как-то отметить нашу встречу. Я не поняла, что это значит, но догадалась, что он имеет в виду какой-нибудь подарок. Так оно и оказалось, потому что он сказал полной даме:

— Принеси ее, милочка.

Она принесла миниатюру в бриллиантовой оправе, изображавшую очень красивого молодого человека.

— Какая прелесть! — воскликнула я. — Какой красавец!

— Ты его не узнаешь?

Я взглянула на него озадаченно. Полная дама кивала головой, пытаясь сказать мне что-то. Я не могла ничего понять.

— Я, наверное, изменился с тех пор, как она была написана, — печально сказал король.

И тут я поняла. Я пригляделась и увидела слабое сходство между лицом на миниатюре и чертами моего доброго дяди-короля. Я улыбнулась.

— Это вы… дядя-король. Портрет такой маленький, а вы теперь такой большой… я сразу не разглядела.

Это прозвучало немного запоздало, но он, по-моему, не очень обиделся.

Он повернулся к полной даме.

— Приколите миниатюру ей на платье, моя милая. Дама наклонилась, окутав меня облаком зачаровывающего запаха духов, и приколола миниатюру.

— Вот так! Это будет напоминать тебе о сегодняшнем дне.

— Я бы его и так никогда не забыла.

— Ты славная малышка, — сказал он. — Ты получила мой подарок. А что ты мне подаришь?

Я стала напряженно думать. Может быть, одну из кукол? Мы могли бы зашить королеве Елизавете юбку. Он с улыбкой сказал:

— Было бы очень мило получить поцелуй.

Это было просто. Несмотря на мое неодобрительное отношение к королеве Елизавете, мне не хотелось с ней расставаться. Дядя наклонил голову, и я, радуясь тому, что эта встреча, которой я так боялась, оказалась совсем нестрашной, и одновременно чувствуя себя немного виноватой за то, что не сразу узнала его на миниатюре, поддавшись мгновенному порыву, крепко обняла его за шею и дважды горячо поцеловала.

Последовало короткое молчание. Я совершила нечто ужасное. Мама скажет, что я вела себя самым вульгарным образом. Лецен обидится, потому что я осрамила ее. Меня неоднократно предупреждали, что в присутствии короля я должна была только улыбаться, приподнимая уголки губ, и при этом не слишком часто. Король будет в ярости. Он скажет, что я пренебрегла его королевским достоинством. О Боже мой, что я наделала!

Я отстранилась от него и тут увидела его глаза, они наполнились слезами. Он неожиданно показался мне гораздо симпатичнее, чем красавец на миниатюре. Он обнял меня и прижал к себе. У меня было такое чувство, словно я лежу на перине.

— Ты славная малышка, — сказал он, — и ты доставила мне большое удовольствие.

И он поцеловал меня. В это мгновение я полюбила дядю-короля.

Когда аудиенция закончилась, и мы направились в приготовленные для нас комнаты, я продолжала думать о дяде-короле. Мама ничего не сказала о моем поведении, что было очень странно. Но она выглядела задумчивой.

Я жаждала остаться наедине с Феодорой, чтобы спросить ее о причине этого странного молчания. И еще я хотела спросить у нее, какого она была мнения о короле. Когда ее представили ему, он ясно дал понять, что она ему понравилась. Ей поставили кресло рядом с ним, и он довольно долго говорил с ней. Я слышала, как они смеялись. Я думаю, что он ей тоже понравился. Да и не могло быть иначе. Он был так любезен и мил со всеми, а если не смотреть на него пристально, то можно было вполне вообразить его красавцем с миниатюры.

Лецен сидела у меня в спальне, но я не разговаривала с нею и лежала молча, размышляя об аудиенции. Я еще не спала, когда вошла мама. Она подошла к постели и взглянула на меня.

— Не спишь? — спросила она. — Почему?

— Не знаю, — отвечала я. — Не сплю, и все.

— Это был волнующий день. Ты представлялась королю.

Ну вот, начинается, подумала я. Сейчас я услышу, как я их всех опозорила, как я плохо вела себя, обнимая короля за шею. А целовать его дважды, когда меня просили об одном поцелуе, было просто оскорблением его величества. Меня могут заточить в Тауэр, как бедного сэра Уолтера Рэли{2}, самую великолепную из всех моих кукол.

— Король был сегодня в хорошем настроении, — сказала мама.

Я хотела было сказать, как он мне понравился, но я подумала, что мама совсем бы не желала этого слышать.

— Ты должна быть осторожна, Виктория.

— О да, мама.

— Не забывай, что твой дядя — король.

— Я не забуду.

— Иногда он ведет себя не по-королевски.

— Мне он показался очень симпатичным, мама. У него чудесные волосы и такие розовые щеки… и все же он очень старый.

— Вещи на самом деле не всегда таковы, какими они кажутся. У него нет своих волос, это парик, а щеки у него накрашены.

Я изумилась и попыталась вообразить, как бы он выглядел без своих очаровательных локонов.

— Они очень мило выглядят, — сказала я, пытаясь защитить его. — И даже если локоны у него ненастоящие, он по-настоящему добр.

Мама пропустила это мимо ушей.

— Если он сделает тебе какое-нибудь предложение, — сказала она серьезно, — ты должна немедленно сообщить мне.

— Какое предложение, мама?

— Мне кажется, ты ему понравилась.

— О да, он сказал, что я «славная малышка». Он ничего не имел против, когда я назвала его «дядя-король». Мне показалось, что ему это понравилось.

— Ну еще бы! Если он когда-нибудь спросит тебя, не хотела бы ты жить в Виндзоре, ты сразу же должна сказать мне.

Жить в Виндзоре! Часто видеть короля! Выезжать на прогулку в парке… может быть, иногда оставаться одной… В такой перспективе не было ничего особенно страшного.

— Жить в Виндзоре… — с волнением проговорила я.

— Ты должна сказать мне сразу же. Может случиться так, что король захочет отнять тебя у меня… взять тебя из дома… и держать в Виндзоре.

— Почему, мама? — спросила я с жадным любопытством. — Почему?

— Не имеет значения почему.

Мне часто приходилось слышать подобную отговорку. Но это же несправедливо, ведь если не знаешь почему, то многое так и остается непонятным.

Мама поцеловала меня.

— А теперь спи.

Но я не могла спать. Сном нельзя распоряжаться, так же как нельзя и внушить людям, что «почему» не имеет значения.

Мое представление королю — это было только начало? Вскоре стало ясно, что король твердо вознамерился сделать мое пребывание в Виндзоре приятным. Феодора сказала мне, что он спрашивал, что мне нравится, и она ответила, что я люблю музыку и танцы.

— Значит, у нас будут музыка и танцы, — заявил он. — Мы должны во что бы то ни стало доставить удовольствие крошке Виктории.

Феодора сказала мне, что ей король тоже понравился. Он был к ней очень внимателен. Мне даже стало казаться, что он предпочитал, чтобы она, а не я сидела с ним рядом. Хотя я не могла пожаловаться на его обращение со мной. Глаза его оживлялись при виде меня, а порой мне казалось, что на них набегают слезы. Впрочем, чаще я искренне забавляла его, и тогда его губы начинали подергиваться так, словно он с трудом удерживается от того, чтобы громко не рассмеяться.

Однажды было представление в оранжерее, и я сидела с ним рядом. Музыканты играли так хорошо, что я то и дело хлопала им, а один раз пришла в такой восторг, что, забыв, где нахожусь, даже подпрыгнула в кресле. Правда, я тут же спохватилась и смущенно посмотрела на короля, но оказалось, что нарушение мной этикета совсем не задело его.

— Да, ты совершенно права, девочка! Музыканты играют восхитительно. Будь я так же подвижен, как ты, моя милая, я бы сделал то же самое. Они достойны такой высокой оценки.

Неожиданно я подумала, что дядя взял себе за правило высказываться положительно обо всем, что мне нравилось, и что обычно не одобряла мама. Несколько раз я замечала, какой смотрел на нее с выражением, совсем непохожим на то, с каким он смотрел на меня. Он любит меня, подумала я, но не любит маму.

Он наклонился ко мне и сказал:

— Я знаю, ты хотела бы попросить оркестр сыграть какую-нибудь любимую тобой музыку, правда?

— О да, — отвечала я. Что же им сыграть?

Я пристально посмотрела на него — на его розовые щеки и очаровательные локоны и мешки под глазами, окруженными сетью морщин, — и я любила его, потому что он был добр ко мне и давал мне возможность чувствовать себя самой собой, а не такой девочкой, какой желала видеть меня мама. Я сказала:

— «Боже, храни короля», это очень хорошая песня{3}.

Он опять бросил на меня странный взгляд и сказал:

— Да, я и впрямь нахожу, что ты очень славная малютка. Я скажу оркестру, что у тебя есть к ним просьба.



И он произнес:

— Принцесса Виктория желает попросить оркестр сыграть нечто по ее выбору. Ну теперь говори, моя милая.

Я встала и сказала очень громко и отчетливо:

— Пожалуйста, сыграйте «Боже, храни короля».

Присутствующие зааплодировали. Все улыбались. Я слышала, как кто-то прошептал: «Она уже маленький дипломат». «Интересно, что бы это значило?» — подумала я.

На другой день мы посетили основанный королем зоопарк. Это был очень приятный день, поскольку мамы с нами не было и я могла вести себя как мне нравится. Думаю, что король специально не пригласил ее, зная, как я буду рада ускользнуть из-под ее надзора.

Я замечательно провела время, рассматривая всяких диковинных животных: зебр, газелей и других, которых я никогда не видела раньше. Когда я вернулась к маме, мне пришлось отвечать на бесконечные вопросы. Кто там был? О чем говорили? Это продолжалось очень долго. А в моей памяти все еще жили чудесные воспоминания о замечательном дне, когда никто за мной не следил.

На следующее утро, когда мама и я с Лецен гуляли в парке, возле нас остановился великолепный фаэтон, в котором сидели король и тетя Мэри.

Экипаж остановился. Мама, Лецен и я сделали реверанс, здороваясь с королем. Он ответил величественным кивком, и сразу же его лицо озарила озорная улыбка. Он жестом показал мне, чтобы я приблизилась, а форейтору сказал: «Засунь ее сюда».

Форейтор в голубой с серебром ливрее соскочил с лошади и, подхватив меня, усадил в фаэтон между королем и тетей Мэри.

— Пошел! — крикнул король, и мы поехали, оставив маму и Лецен у обочины.

Они выглядели не только рассерженными, но и очень испуганными. Я думаю, маме показалось, что король похищает меня. Король смеялся, мамин испуг явно доставил ему удовольствие.

Я было немного встревожилась, но скоро все забыла, настолько было чудесно ехать в королевском фаэтоне — гораздо быстрее, чем мне когда-либо случалось ездить.

— Нравится тебе? — спросил король, взяв меня за руку.

— Замечательно, — воскликнула я. Я вдруг поняла, что могу кричать сколько угодно и делать и говорить все, что мне придет в голову. В добавление к чудесной поездке я еще, как и вчера, опять избавилась от маминого наблюдения.

Король разговаривал со мной все время, а иногда и тетя Мэри вставляла слово, приветливо улыбаясь мне.

Король задавал мне вопросы, и я рассказала ему, как я люблю ездить верхом на моем любимом пони Рози. Рози могла скакать очень быстро, если хотела, но иногда ее приходилось уговаривать. Я рассказала ему о своих уроках и как я ненавижу арифметику и люблю историю, потому что моя гувернантка, баронесса Лецен, делает эти уроки очень интересными.

Он слушал очень сочувственно, и я призналась ему, что больше всего Мне нравятся танцы и пение. Он совсем не походил на короля. Когда он упоминал о некоторых людях, он менял выражение лица и манеру говорить. Он так хорошо подражал им, что некоторых я узнавала.

— Я никогда не думала, что с королем можно так разговаривать, — призналась я.

— Многие думают о королях дурно, — заметил он. — Но что делать! Королям невозможно завоевать любовь всех людей. Если они делают что-то, что нравится одним, других это не устраивает… всех сразу не ублаготворишь.

Я подумала и сказала, что если человек поступает хорошо, то Бог доволен им и потому и все должны быть довольны.

— Кроме дьявола, — сказал он. — Ведь он любит грешников. Так я прав?

— Да, конечно, вы правы, потому что…

— Потому что я король?

— Нет, — сказала я, — потому, что вы… правы.

Мы подъехали к павильону для королевской рыбной ловли, вышли из фаэтона и перешли на баржу. Там было несколько очень важных персон. Король представил меня, и все они обошлись со мной с большим уважением. Один из них был герцог Веллингтон{4}, о котором мне много рассказывала Лецен. Он был герой Ватерлоо, сыгравший такую важную роль в нашей истории. Он был, конечно, великий человек, но мне он не особенно понравился. Он был довольно высокомерен, и, казалось, все время старался напомнить всем, какая он важная особа. Я полагаю, поскольку сражение под Ватерлоо произошло почти десять лет назад, он, вероятно, считал, что люди начинают забывать о нем, так что считал необходимым постоянно напоминать им о себе. Он был невысок и очень худ, с крючкообразным носом и глазами, которые так и просверливали человека насквозь — так что мне стало не по себе. Король, по-видимому, его очень любил или, по крайней мере, очень уважал, наверное, из-за Ватерлоо.

Заиграла музыка, и оркестр исполнил «Боже, храни короля». Я хлопала и с любовью смотрела на дядю, который, заметив мой взгляд, ласково мне улыбнулся.

Но все хорошее когда-нибудь должно кончиться, и меня отвезли в Кумберленд Додж, где меня ожидала мама.

Что тут начался за допрос! Что сказал король? Что ты ответила? А потом что? Мама то и дело неодобрительно прищелкивала языком. «Ты не должна была этого говорить. Тебе следовало сказать то… или другое».

— Но, мама, — настаивала я, — мне кажется, королю нравится, когда я говорю то, что думаю.

— Он хотел точно узнать, что происходит. Он хотел заманить тебя в ловушку.

— О нет, мама, он хотел доставить мне удовольствие.

— Ты еще слишком молода, Виктория, — сказала она, покачав головой.

— Но я становлюсь старше. Нельзя оставаться вечно молодой. — Ты не прислушиваешься к тому, что тебе говорят. Ты слишком торопишься высказать свое собственное мнение.

— Но мама, как я могу высказывать чье-то еще мнение?

Она отвернулась, и внезапно мне стало жаль ее. Странно было жалеть маму, которой все в доме повиновались… хотя, может быть, и не все. Во всяком случае, не сэр Джон Конрой… скорее это она повиновалась ему.

Настало время, и наш визит в Виндзор завершился, пора было нам возвращаться в Кенсингтон. По просьбе короля меня посадили ему на колени, когда мы прощались. Он сказал, что мое посещение доставило ему большое удовольствие, и выразил надежду, что это было взаимно.

— О да, конечно, — ответила я. — Особенно потому, что я боялась, что все будет совсем по-другому.

— Почему ты боялась?

— Все боятся королей.

— Потому что это им внушают?

— Да.

— Но я в конце концов оказался не таким уж чудищем? Мне кажется, мы с тобой друг другу понравились.

— Вы мне очень понравились, дядя-король, и я думаю, что я вам тоже, потому что вы доставили мне столько удовольствий… помимо подарка.

Он улыбнулся и спросил:

— Скажи мне, что тебе больше всего у меня понравилось?

Минуту я поколебалась и потом сказала:

— Многое, но больше всего, когда вы сказали форейтору: «Засунь ее сюда», и фаэтон помчался.

— Я так и сказал?

— Да, «засунь ее сюда».

— Сказано не очень-то по-королевски. Но, может быть, между дядей и племянницей это извинительно… хотя она и принцесса, а он король. И это тебе больше всего понравилось?

Я кивнула.

— Ты славная малышка, — сказал он. — Я надеюсь, ты навсегда останешься такой, какая ты сейчас, и что события… и люди, окружающие тебя… тебя не изменят.

Тут мы простились, и он снова поцеловал меня.

Расставаясь с ним, я была близка к слезам, и он тоже выглядел очень печальным.

Мама желала точно узнать, что он сказал и что я ответила. Я рассказала ей и прибавила:

— Мне кажется, король — один из самых приятных людей в мире.

Ей это не понравилось. Но визит в Виндзор изменил меня немного. У меня сложилось такое впечатление, что иногда лучше говорить то, что я думаю, а не то, что от меня ожидают. Во всяком случае, король считал, что это так.

Но я не понимала многого. Мама была права, когда говорила, что я слишком наивна. Часто я чувствовала себя так, словно я брожу во мраке, на ощупь.

Я не знала, что этот визит причинил маме серьезное беспокойство не только на мой счет, но и насчет Феодоры.

После визита в Виндзор жизнь казалась скучной. Было много уроков и слишком мало праздников. Если я жаловалась, Лецен говорила мне, что учиться — мой долг. Принцесса не должна быть невеждой.

— Но так много приходится учить! — со вздохом сказала я.

— Разумеется, — ответила Лецен. — Мы все учимся всю нашу жизнь.

— Какой ужас!

Лецен засмеялась и сказала, что все трудности ничто по сравнению с радостью познания.

Я хотела возразить ей и сказать, что есть куда более приятные вещи, но Лецен повторила свой излюбленный довод:

— Вы еще слишком молоды, в свое время вы сами все поймете.

Конечно, я была молода, против этого было трудно возражать. Но мне постоянно хотелось ускользнуть из классной комнаты. Когда же мне это удавалось, я отыскивала Феодору, и мы шли в сад моего дяди Сассекса, где я любила поливать цветы. У меня была особая лейка, и мне нравилось смотреть, как льется вода. Обычно я промачивала себе ноги, и тогда Феодора потихоньку приводила меня домой, и баронесса Шпет, которую я очень любила, потому что она всегда была добра ко мне, надевала мне сухие чулки, платье и туфли. Все это было очень весело, потому что ни мама, ни Лецен ничего не знали, а то бы поливку мне тут же запретили.

У дяди Сассекса, как и у нас, были апартаменты во дворце, и, хотя он и был очень странный человек — как и большинство моих дядей, — он был очень добрый. Когда я была маленькая, я его очень боялась, потому что однажды, когда я раскричалась, кто-то сказал: «Тише, успокойся, а то дядя Сассекс тебя возьмет…» Я думаю, так было сказано потому, что мы жили по соседству. Долгое время после этого я смотрела на него с подозрением, пока не обнаружила, что уж он-то не стал бы жаловаться на шум, и в любом случае он был слишком поглощен своими книгами, птицами и музыкой, чтобы обращать внимание на мои выходки. Вообще, когда я познакомилась с моими дядьями с отцовской стороны, я перестала всех их бояться, кроме дяди Кумберленда, который по-прежнему продолжал внушать мне ужас, и, как мне кажется, не без основания.

В те летние дни мы часто пробирались в сад дяди Сассекса: Феодора с книжкой, я с лейкой и Шпет. Они с Феодорой сидели на траве, наблюдая за мной и время от времени предостерегая меня, чтобы я опять не залила ноги водой. Я же была просто счастлива бродить с лейкой среди цветов, вдыхать их аромат и слушать жужжание пчел.

И почти каждый раз, когда мы приходили туда, к нам присоединялся молодой человек. Это был кузен Август, сын дяди Сассекса от первого брака. Кузен Август был очень хорош в своем мундире драгунского полка, и он очень любил сидеть с Феодорой и Шпет, разговаривая с ними, пока я занималась поливкой.

Они часто смеялись, и старушка Шпет улыбалась, кивая головой, как она это делала всегда, когда была довольна. Это были такие счастливые дни. Но внезапно они кончились, и мы уже больше не ходили в сад дяди Сассекса. Шпет и Феодора попали в немилость. Однажды я застала Феодору плачущей и упросила ее сказать мне, что случилось.

— Август и я хотели пожениться, — сказала она.

— Это было бы замечательно, — воскликнула я. — Ты бы жила рядом, а я бы приходила каждый день поливать твой сад.

Феодора покачала головой.

— Мама очень сердится. Меня отошлют отсюда.

— О нет, Федди, ты не должна уезжать! — воскликнула я. Она печально кивнула, и вид ее слез заставил и меня расплакаться.

— Мама обвиняет во всем бедняжку Шпет. Ее, наверно, тоже отошлют. — В своем унынии Феодора была более откровенна, чем обычно. — Считают, что Август не подходит для меня.

Я удивилась.

— Но почему? Ведь он мой кузен.

— Да, но, видишь ли, хотя герцог женился на леди Августе, их брак не был признан, так как она не королевского происхождения, и поэтому они говорят, что Август — незаконный сын. А значит, я не могу выйти за него замуж.

— Я думаю, дядя Сассекс не имел бы ничего против.

— О да. Он беспокоится только о своих книгах и часах и о своих снегирях и канарейках. Он ничего бы не имел против. Но мама говорит, что мы вели себя непристойно. Но ты… о тебе речи не было. Это только бедняжка Шпет и я.

Я не зря беспокоилась. Очень скоро Феодора пришла ко мне притихшая и печальная и сказала, что она едет в Германию навестить нашу бабушку. Я была в отчаянии и никак не могла утешиться. Бедная старушка Шпет ходила, потупив взгляд, а все — и даже Лецен — смотрели на нее крайне осуждающе.

Когда уехала Феодора, я была неутешна. Мама говорила, что я хандрю, более снисходительная Лецен говорила, что я тоскую. Я рассказывала куклам, как я несчастна. Я была не в состоянии снова пойти в сад дяди Сассекса, хотя я и знала, что его цветы скучают по моей лейке.

Жизнь состояла из сплошных уроков, которыми руководил преподобный Дэвис. Чистописание и ненавистную арифметику преподавал Томас Стюард, немецкий — мистер Бэрез, а французский — месье Грандино. У меня были способности к языкам, и эти уроки мне нравились. Музыку преподавал мистер Сэйл, органист из церкви Сент-Маргарет в Вестминстере, рисование — член Королевской академии Ричард Вестолл, а танцы и манеры — мадемуазель Бурден. Все эти достойные люди отнимали у меня столько времени, что ни на что другое его не оставалось. Я не всегда была прилежной ученицей, и преподобный Дэвис часто сокрушался по этому поводу. Я не хотела обижать никого из учителей, но делать все время уроки было так скучно. Иногда у меня случались вспышки раздражения, «взрывы», как называла их мама. Однажды, когда мистер Сэйл, придя в отчаяние от моей игры на фортепьяно, сказал: «В музыке нет легких путей, принцессы должны упражняться, как и все», я пришла в такое раздражение, что, захлопнув с треском крышку инструмента, сказала: «Вот! Видите теперь, что не может быть никаких «должна»!» Бедный мистер Сэйл! Он был так ошеломлен, что это положило конец уроку в тот день.

Все эти люди, я думаю, были ко мне очень расположены, несмотря на частое отсутствие прилежания с моей стороны и неожиданные вспышки гнева. Я не старалась скрывать свои чувства, поступая наперекор маминым наставлениям. Мама находила мою непосредственность вульгарной, они же считали ее очаровательной. Так что обычно мы с моими учителями неплохо ладили. Но с отъездом Феодоры я так загрустила, что никакие занятия не лезли мне в голову, и учителя приходили просто в отчаяние, пытаясь заставить меня выучить хоть что-нибудь.

По средам в Кенсингтоне нас навещал дядя Леопольд{5}. Его приезды были для меня праздниками. Я стояла у окна с Лецен, ожидая его появления. Мне нравилось смотреть, как он выходит из экипажа, он был так хорош собой.

— Дядя Леопольд — самый замечательный человек в мире! — говорила я Лецен.

Как только за мной присылали, я неслась вниз и бросалась в его объятия. Мама стояла в стороне, на этот раз не выражая неудовольствия, хотя я и позволяла непосредственному чувству взять верх над правилами приличия. Дядя Леопольд тоже не имел ничего против. Он спрашивал, люблю ли я его по-прежнему, и я пылко заверяла его в своей привязанности.

Я сидела у него на коленях, и он говорил мне, что нужно быть хорошей девочкой и исполнять свой долг, помня, что это единственный путь к подлинному удовлетворению.

— У нас недавно было несколько «взрывов», — сказала мама.

— Взрывов? — переспросил дядя Леопольд. — Это мне не нравится.

— Мы все еще дуемся из-за этой истории с Сассексом.

— Боже мой, — сказал дядя Леопольд, — это совсем не похоже на мою принцессу.

— Нет, дядя Леопольд, — поправила его я, — это как раз очень похоже на вашу принцессу.

— Когда другие не делают того, что ей хочется, — вставила мама.

— Моя милая, — сказал дядя Леопольд, — твоей сестре было необходимо уехать. Как тебе известно, она довольно неразумно повела себя. Я уверен, что на новом месте она скоро успокоится и еще будет счастлива.

— Она уже была счастлива здесь с Августом.

Мама обменялась взглядами с дядей Леопольдом, как бы говоря ему: «Теперь ты понимаешь».

Дядя Леопольд, выбрав не очень удачную тему для разговора, начал расспрашивать меня о моих успехах в занятиях. Он так прекрасно говорил мне о радостях, доставляемых трудом, а я смотрела на его красивое лицо и думала, как он хорош и как я счастлива иметь такого дядю.

Наконец он сказал, что пора мне навестить его в Клермонте, и спросил, хочу ли я этого.

— Больше всего на свете, — сказала я, — не считая возвращения Феодоры.

— Я разочарован, что это не самое твое большое желание, — сказал дядя Леопольд, и мне стало стыдно, ведь я знала, как он всегда любил быть на первом месте. Но я сказала правду: мне действительно больше всего хотелось снова увидеть Феодору.

Дядя оставался у нас некоторое время, разговаривая сначала со мной, а потом, когда меня отослали к Лецен, — с мамой. Когда он уезжал, я спустилась вниз, чтобы помахать ему на прощание.

Как я любила Клермонт! Выйдя из кареты, я обычно вприпрыжку взбегала по ступеням, считая их на бегу. Дядя Леопольд ждал меня с распростертыми объятиями. Лецен держалась на почтительном расстоянии. Потом она возвращалась обратно в Кенсингтон, оставляя меня одну с дядей. Так было и на этот раз.

— Я в восторге приветствовать у себя мою милую маленькую племянницу, — сказал, обнимая меня, дядя Леопольд. — Ты мое самое большое утешение, с тех пор как я потерял мою любимую Шарлотту.

С минуту мы печально помолчали, пока дядя Леопольд вспоминал свою умершую жену. Клермонт, названный так в честь построившего его графа Клермонта, был, по сути дела, храмом Шарлотты. Я знала, что, пока я здесь, я буду постоянно слышать ее имя.

Луиза Льюис проводила меня в мою комнату.

— Большая радость видеть вас здесь, — сказала она. — Уж теперь-то мы немножко посплетничаем, правда?

Я весело согласилась. Сплетничая, Луиза всегда была так увлекательно нескромна, что слушать ее доставляло мне огромное удовольствие.

В каждой комнате она хранила вещи, связанные с памятью Шарлотты. Те, кто говорил, что Шарлотта умерла, ошибались. Она по-прежнему жила в Клермонте. Она, казалось, присутствовала в каждой комнате. Дядя Леопольд и Луиза Льюис не давали ей умереть.

Луиза постоянно говорила о ней. Я не имела ничего против, мне нравилось слушать. Она была из тех, кто ухитряется даже явные недостатки дорогих им людей превращать в достоинства.

— Такой сорванец, — восхищенно говорила Луиза о Шарлотте, словно это было самое замечательное качество в женщине. — Муж делал все, чтобы исправить ее, но в конце концов и он отчаялся в этих попытках.

Это было невероятно увлекательно. Я узнала о возражениях короля против брака Шарлотты и Леопольда, так как он хотел выдать ее за принца Оранского. Но она настояла на своем.

«Шарлотта, должно быть, была умнее, чем бедняжка Феодора, — подумала я. — И как ей это удалось? Потому что она была сорвиголова? Разумеется, она была наследницей престола. Вероятно, это имело значение».

— Видели бы вы ее в подвенечном платье… из серебряной парчи… и король преподнес ей драгоценности, которые переходят от одной королевы Англии к другой. Но самым любимым ее украшением был бриллиантовый браслет. Угадайте почему? Да потому, что это был подарок от принца Леопольда…

Я слушала со слезами на глазах.

— Она любила Клермонт. Для нее он значил больше, чем все королевские дворцы. Она настояла на том, чтобы жить как простая домашняя хозяйка. О, она умела настоять на своем. Она даже готовила иногда сама… и она была так добра к беднякам. Они любили ее. Она ухаживала за мужем, и это его очень забавляло, хотя он всегда напоминал ей о ее королевском достоинстве. Но Шарлотта только отмахивалась от всех его замечаний. Я помню, как она его причесывала. Они были так счастливы, служить ей было радостью, и потом… надо же, чтобы она так умерла. Все месяцы беременности она прекрасно себя чувствовала, была в восторге, что у нее будет ребенок. И надо же, чтобы именно роды привели ее к смерти!

Дядя тоже часто рассказывал о своей покойной жене. «Ты не представляешь, какого труда мне стоило изменить ее характер. До замужества она была очень необузданна. У нее были плохие отношения с родителями. Трудно вообразить себе более неудачных родителей».

— Как ты должна быть благодарна, дорогая, что твой дядя Леопольд так печется о твоем благополучии… и твоя мама тоже. А о моей бедной Шарлотте никто толком не заботился, пока она не встретила меня.

— Она, должно быть, очень любила вас?

Дядя Леопольд улыбнулся своим воспоминаниям.

— Она меня боготворила. Моя милая, милая Шарлотта. Дитя мое, я надеюсь, тебе никогда не испытать такой печали, какую довелось испытать мне после ее смерти.

Когда я вспоминаю об этих разговорах с дядей Леопольдом, я сознаю, как часто они были проникнуты меланхолией. Дядя Леопольд воспринимал все крайне серьезно. Мне казалось, что жизнь может быть очень веселой. Я любила танцы, пение, смех, все, что, по словам мамы, было вульгарно, если чересчур этому предаваться. Может быть, я и была немножко вульгарна. Неудивительно, что маме и Лецен приходилось пристально наблюдать за мной. И все же мне нравились эти разговоры с дядей. Я любила пролить слезу с ним вместе по его утрате. Кроме того, он находил у себя множество болезней и любил рассказывать мне о них, и, как ни странно, эти его рассказы о бесчисленных недомоганиях мне тоже нравились. После того как я обнаружила, что роскошные локоны короля были на самом деле париком, я стала присматриваться к волосам всех окружающих меня мужчин, в том числе и к волосам дяди Леопольда. И мне понравилось, что, когда он заметил это, он тут же без всякого стеснения признался, что носит парик.

— Я надеваю его, чтобы голова не мерзла, — улыбаясь, сказал он.

— Что же, — заметила я, — это основательная причина, потому что вы так страдаете от головных болей, милый дядя.

Я заметила также, что он всегда носит обувь на толстых подошвах и с высокими каблуками. Я думала одно время, что он хочет казаться выше, но дядя объяснил, что вынужден носить такие башмаки из-за боли в ногах.

Во время этого визита дядя Леопольд как-то небрежно упомянул, что он принес ради меня большую жертву.

— Мне предложили греческий трон, но я отказался, — заявил он.

— Вы хотите сказать, что могли бы стать королем?

— Да, я бы стал королем. Но что из того? Первое, о чем я подумал, было: мне пришлось бы расстаться с маленькой Викторией.

— О, дядя Леопольд, вы отказались от короны ради меня?

— Ты стоишь того, любовь моя. По крайней мере, я так считаю! Если я смогу когда-нибудь гордиться моей любимой девочкой, я буду счастлив!

— Сможете, дядя, сможете.

— Я знаю. Никогда не забывай, дорогая, как я люблю тебя.

Я поклялась, что не забуду, и почувствовала себя очень гордой, потому что ради меня он отказался от короны.

Потом он рассказал мне о моем кузене, который родился в Розенау, три месяца спустя после того, как появилась на свет я.

— Этот милый мальчик — один из самых красивых, каких я когда-либо видел. Он — мой племянник… так же, как ты — моя племянница. Я часто думаю, как я счастлив, что могу заботиться о двух таких милых созданиях.

— Вы его любите, дядя?

— Очень.

Я почувствовала ревность к этому непрошеному родственнику и хотела спросить дядю Леопольда, любит ли он его больше, чем меня, но я сообразила, что об этом не стоит спрашивать, и ждала, что он мне еще расскажет об этом мальчике. Я была рада, что он моложе меня. Я чувствовала, что это давало мне преимущество.

— У него есть брат, старше его на год.

— У меня есть сестра на двенадцать лет старше меня.

Дядя Леопольд предпочел пропустить мое замечание мимо ушей. Он не хотел возвращаться к несчастьям Феодоры. Он хотел поговорить о своем маленьком племяннике.

— Его зовут Альберт, а его брата — Эрнст.

— Они немцы?

— Да, их отец — герцог Саксен-Кобург-Готский. Они прелестные мальчики. Особенно Альберт. У него большие голубые глаза, и он очень хорош собой. Он очень живой и добродушный. Я думаю, ты подружишься со своими кузенами, — продолжал дядя Леопольд. — У них нет мамы, а у тебя нет отца. Это в некотором роде сближает вас.

— Я увижу их когда-нибудь? Они приедут сюда? Я думаю, мама не захочет, чтобы я поехала в Германию.

— Я постараюсь, — сказал дядя Леопольд, — чтобы вы увиделись.

Впоследствии он часто говорил со мной о моих кузенах, и, когда я спрашивала его о них, он, казалось, был очень доволен.

Феодора вернулась в Кенсингтон. Мы были счастливы вновь встретиться. Она изменилась и не походила на покинувшую нас с разбитым сердцем Феодору. Она выглядела спокойной. Я полагаю, в этом покое была покорность судьбе. Вскоре должна была состояться ее свадьба с графом Гогенлое-Лангенбургом.

— Какие здесь произошли перемены за время моего отсутствия? — спросила она меня. Какие могли быть перемены? В Кенсингтоне жизнь была неизменной.

Несмотря на то, что она была вынуждена расстаться с Августом, я думаю, Феодора была довольна своей жизнью в Германии, потому что мама была с нею также строга, как и со мной, и под ее надзором она тоже чувствовала себя как в тюрьме. Так что мысль об относительной свободе, которую она обретала в супружестве, была ей приятна, хотя ее мужем должен был стать и не Август.

— Какой он, твой жених? — спросила я, когда мы с нею и Лецен сидели за шитьем. Нас никогда не оставляли одних.

— Он очень добрый.

— И красивый?

— Да, красивый.

— Ты любишь его?

— Я должна его любить, потому что он мой будущий муж.

Феодора говорила, как мама или Лецен. Я с грустью почувствовала, что она изменилась. Она стала взрослой, а взрослые всегда говорят не то, что думают, а то, что находят нужным сказать.

Я опечалилась и больше о графе не спрашивала.

Свадьба Феодоры должна была состояться в Кенсингтонском дворце. Это было великое событие. Мне сшили чудесное белое платье, а Лецен потратила много времени, завивая мне волосы.

Бракосочетание должно было состояться в Комнате под куполом, где, как напомнила мне Лецен, меня крестили.

— Да, — сказала я, — и был скандал, потому что король не хотел, чтобы меня назвали Джорджианой. Вы знаете, мне кажется, что теперь он бы не возражал, если бы меня назвали в его честь. Он был так добр ко мне, когда мы встретились.

— Может быть… Но тогда он запретил это делать, и вас назвали Виктория. Что ж, это очень хорошее имя.

Лецен улыбнулась и поправила мне выбившийся локон.

— Король будет у Феодоры посаженым отцом, — я хихикнула. — Я думаю, он предпочел бы ее себе в жены.

— Вы не должны говорить такие вещи.

— Когда мы были в Виндзоре, она ему очень понравилась.

— Вы ему тоже понравились.

— Да, но Феодора больше и по-другому.

— Иногда эти блестящие глазки видят не то, что есть на самом деле.

— Дорогая Лецен, как они могут видеть то, чего нет?

— Ну пойдем, моя умница, посмотрим, как там невеста.

Феодора выглядела очень красивой и совсем не испуганной. Я сразу же заметила на ней прекрасное бриллиантовое ожерелье.

— Это подарок короля, — сказала она.

— Я знала, что он любит тебя! Оно прелестно. Феодора, мне кажется, он сам бы хотел жениться на тебе.

— Вздор! Он старик.

— Старики всегда любят хорошеньких молодых женщин.

— Как ты наблюдательна!

— Лецен говорит, что я вижу то, чего на самом деле нет. Как это может быть? Разве это возможно?

— Обычные правила к Виктории неприменимы. Я засмеялась.

— Никому не говори такие вещи про короля, — посоветовала Феодора.

— А почему? Ведь это правда.

— Милая сестричка, ты слишком откровенна.

— Ты говоришь, как мама.

— О, пожалуйста, не сравнивай.

Мы рассмеялись, и все между нами стало как прежде. Мы направились в Комнату под куполом. В окна я увидела толпы народа около дворца.

— Людям нравятся королевские свадьбы, — сказала Лецен.

Звонили колокола, и все казались очень счастливыми. Жаль только, что жених был не Август. Но нельзя же иметь все, подумала я, хотя, конечно, жених все-таки очень важный участник церемонии.

Войдя в Комнату под куполом, я поискала глазами короля. Его там не было, зато был дядя Кларенс. Мама ненавидела его почти так же, как короля, а мне он нравился. Он был такой веселый, и, я думаю, он бы подружился со мной, если бы не мама. Он всегда мне приветливо улыбался, и я очень любила тетю Аделаиду. Она целовала меня, расспрашивала про моих кукол и говорила о них как о живых людях, за что я любила ее еще больше. Я рассказала ей, что новая кукла — ее подарок — очень подошла к моей коллекции. Она была больше остальных, и на лей было великолепное платье.

— Мне кажется, она выглядит так же величественно, как королева Елизавета, — сказала я.

— Боюсь, что королеве Елизавете это не понравилось бы, — ответила тетя Аделаида.

Я засмеялась, и тетя тоже. Мама это заметила и нахмурилась. Мне не полагалось легкомысленно вести себя с тетей Аделаидой.

Я поняла, что среди присутствующих росло чувство беспокойства. Где король? Он должен был играть в церемонии важную роль, и без него нельзя было начинать. Наконец, видя, что задержка становится уже неприличной, дядя Кларенс громко сказал:

— Ясно, что короля что-то задержало. Нет необходимости откладывать церемонию. Я возьму на себя его обязанности.

Моя мать была в нерешительности, ждать ли дольше и подвергнуться еще большему унижению или согласиться с предложением дяди Кларенса. Для нее было мучительным разочарованием видеть посаженым отцом своей дочери герцога, когда она ожидала видеть в этой роли короля. Но, поскольку король не появился, дядя Кларенс выступил вперед, и я заняла свое место подружки невесты. Так моя сестра Феодора стала женой графа Гогенлое-Лангенбург.

Мама решила, что я должна обходить гостей с корзинкой, где для них были небольшие подарки; когда я раздавала их, все аплодировали.

Затем молодые отбыли в Клермонт, а мы вернулись в наши апартаменты во дворце. Как мама негодовала на короля и все семейство своего мужа! Все они невоспитанные, грубияны. Все они против бедной одинокой вдовы. Они изо всех сил стараются унизить ее. Им было невыносимо видеть, что ее дочь выходит за графа. Они завидовали прекрасному здоровью ее младшей дочери. Король скоро умрет, и этот болван с головой огурцом займет его место. Он неспособен произвести на свет наследника… он ни на что не способен, кроме как сойти в могилу.

Она была действительно очень сердита, и я слышала ее из комнаты, где я сидела с Лецен и Шпет. Шпет прислушивалась с интересом, широко раскрыв глаза, а Лецен была в ужасе, что я могу услышать что-нибудь неподходящее для моих ушей. Я слышала противный голос сэра Джона Конроя, успокаивающего мать, как он обычно это делал. Шпет кивала каким-то своим тайным мыслям, а Лецен сидела, поджав губы, как она делала всегда, когда сэр Джон был поблизости.

Происходило многое, о чем мне было неизвестно, и что я узнала гораздо позже.

Дяде Кумберленду мать не доверяла. Она считала его способным на любое преступление. Он хотел короны для своего сына Георга — такой милый мальчик, которого я раз-другой видела, — и он действительно желал меня устранить. Потому что мой отец был старше его, я была ближе к трону, и это раздражало родителей Георга Кумберленда. Когда я была очень маленькой, они распустили слух, что я слабый ребенок и скорее всего не выживу, так что мама была вынуждена выводить меня на прогулки для всеобщего обозрения, чтобы люди сами убедились, насколько я здорова. Я ходила на эти прогулки с мамой или Лецен, и все останавливались и приветствовали меня.

Кумберленды были замешаны во многих скандалах, и довольно громких. Особенно долго обсуждали смерть лорда Грейвза, перерезавшего себе горло в собственной постели из-за того, что у его жены был роман с герцогом Кумберлендом. Да и о самой герцогине в прошлом ходило немало слухов в связи с внезапными смертями ее обоих мужей.

Впрочем, с Кумберлендами мы виделись лишь на торжественных церемониях.

Из всех родственников по отцовской линии посещала нас только тетя Аделаида, жена брата отца герцога Кларенса, и мне всегда казалось, что мама ведет себя с ней слишком высокомерно, тем более что герцог Кларенс был старшим братом, и поэтому тетя Аделаида имела перед моей матерью преимущество. Такое обращение могло бы вызвать у нее недовольство — многих и, уж конечно, маму это бы вывело из себя, — но тетю это не беспокоило. Мне кажется, тете Аделаиде нравилось бывать в Кенсингтоне и видеть меня. Она всегда спрашивала про моего пони, и про кукол, и что я делаю. Она хотела, чтобы я навестила ее в Буши, и рассказывала о вечерах, которые она там устраивала. Приходили два маленьких Георга! «Кумберленд и Кембридж. Такие милые мальчики, — говорила тетя Аделаида. — Георг Кембридж сейчас гостит у нас, потому что его папа и мама за границей. Он и второй Георг — большие друзья. Мы поем и танцуем и играем в разные игры».

Как бы мне хотелось побывать в Буши! Но мне никогда не позволяли. Когда я спросила маму, почему, она покраснела и пробормотала что-то об этих ужасных Фитц-Кларенсах. Позже я узнала, что это были дети и внуки дяди Уильяма от актрисы Дороти Джордан, которых тетя Аделаида, выйдя замуж за дядю Уильяма, приняла в свою семью. Еще один семейный скандал!

Так что вместо игр с двумя Георгами я по-прежнему могла общаться, а вернее, избегать общения только с Виктуар Конрой, которую я никогда не любила, потому что не любила ее отца, и чем старше я становилась, тем неприятнее было мне его присутствие в нашем доме. Я была уверена, что права в своей неприязни к нему, потому что Лецен и Шпет тоже его терпеть не могли.

Наверное, от одиночества мне и захотелось так получить куклу, которую я увидела в витрине магазина, когда мы гуляли с Лецен.

— О Лецен, правда, она прелесть? — сказала я, дергая ее за руку.

Лецен согласилась.

— Я бы хотела иметь такую, — продолжала я. — Я часто думаю, что Большая кукла как-то не подходит к остальным, а эта могла бы составить ей компанию.

Кукла стоила шесть шиллингов.

— Я спрошу вашу маму, можно ли купить ее вам, — пообещала Лецен.

Однако после обсуждения мама и Лецен решили, что было бы непедагогично сразу покупать мне все, что я ни попрошу, и будет гораздо лучше, если бы я сама накопила на эту покупку нужную сумму из своих карманных денег. А чтобы куклу не продали раньше, я должна была попросить продавца в магазине сохранить ее для меня.

Продавец в магазине с удовольствием пошел мне навстречу. Он сказал, что, конечно, сохранит для меня куклу, пока я соберу деньги.

— Вы не продадите ее никому? — спросила я с тревогой. Вместо ответа он повесил кукле на шею билетик с надписью большими буквами «Продано».

Я с удовольствием проходила каждый день мимо витрины и смотрела на куклу. Она сидела там, дожидаясь меня, и каждое утро я радостно пересчитывала свои деньги. Наконец я собрала шесть шиллингов и отправилась забирать мою красавицу. Я с торжеством вынесла ее из магазина, но по дороге я увидела сидевшего на скамейке худого и явно больного человека, очень бедно одетого. Я всегда огорчалась, увидев голодных и мерзнущих людей. По ночам, лежа в постели, я вспоминала о них, думая, как мне тепло, как меня балуют, и при этом мне всегда было неловко, потому что это было так несправедливо.

Мне не разрешалось разговаривать с посторонними, только улыбаться и махать рукой, когда меня приветствовали. Но я заговорила с этим человеком.

— Подождите минутку, — сказала я, и, к ужасу Лецен, побежала обратно в магазин и попросила взять обратно мою куклу и отдать мне шесть шиллингов. — Повесьте на место билетик, — сказала я, — и когда я накоплю деньги, я приду, за ней, а пока мне нужны мои шесть шиллингов. — Он вернул мне деньги и, взяв куклу, повесил ей на шею билетик.

— В чем дело? — спросила запыхавшаяся Лецен. Но я побежала и вложила шесть шиллингов в руку бедняка. Лецен, тяжело дыша, едва поспевала за мной.

— Принцесса, — воскликнула она. Она была близка к слезам, но не сердилась. — Вы прекрасное доброе дитя, — сказала она, взяв меня за руку, и я думала, что она вот-вот заплачет. — Я горжусь вами.

Я не знаю, что сказала мама, когда ей рассказали об этом. Я ожидала, что меня будут ругать. Но этого не случилось. И я снова накопила шесть шиллингов, и в положенное время билетик с надписью «Продано» сняли с шеи прекрасной куклы, и она присоединилась к обществу других кукол.

* * *

Мама и я провели несколько дней в Клермонте. Это была такая радость для меня! Дядя Леопольд уделял мне очень много времени, и мне никогда не надоедало его слушать. Он говорил о добродетелях, о цели в жизни и о том, что, если человеку судьбой определен некий жребий, его долг повиноваться ей. Он сам был такой хороший человек, что мне иногда казалось, что он слишком хорош для этой жизни, и я содрогалась от этой мысли, потому что так всегда говорили, когда люди умирали.

Но, быть может, он был не такой уж хороший и у него были тайны в жизни. Я не понимала происходившего в то время, но я кое-что чувствовала. Так трудно быть маленькой. Ты знаешь, что происходит вокруг тебя, но не понимаешь полностью значения всего. Люди скрытничают и делают какие-то гримасы друг другу, когда думают, что ты не видишь — Лецен и Шпет все время так поступали, — и тогда начинаешь задумываться. Что это значит? И обычно в этом есть какая-то тайна, а если это тайна, то в ней всегда кроется нечто скандальное.

Такой случай произошел в Клермонт-парке. Мама и я отправились на прогулку верхом, а когда я выезжала с ней, мне нравилось ехать немного впереди, так было и в этот раз. Неожиданно на поляне появились две женщины. Увидев меня, они остановились, но я подъехала к ним и сказала:

— Добрый вечер! Вы кто?

Старшая дама растерялась, но младшая, очень красивая, сохраняя спокойствие и уверенность, произнесла:

— Добрый вечер, ваше высочество. Я Каролина Бауэр, кузина доктора Штокмара.

— О, кузина доктора Штокмара. Я знаю, мой дядя с ним дружит.

Подъехала мама и ледяным взглядом посмотрела на дам. Старшая багрово покраснела, а младшая вызывающе вздернула подбородок.

— Поехали, — сказала мне мама, и, не обменявшись ни словом с дамами, она повернула лошадь.

Я обратила на них извиняющийся взгляд и, озадаченная произошедшим, поспешила за мамой.

— Сколько раз тебе говорить, не разговаривай с посторонними, — потребовала она, когда я поравнялась с ней.

— Но, мама, они не посторонние. Она — кузина доктора Штокмара.

Мама промолчала, но по выражению ее лица я поняла, что она по-прежнему чем-то недовольна.

Вероятно, подумала я, с этой Каролиной Бауэр связано что-то особенное. Я спросила бы у Лецен, но она скорее всего мне не скажет. Может быть, Шпет знает. Но вскоре представилась возможность кое-что узнать и самой. Когда мы вернулись, мама велела мне идти к себе в комнату, но, прежде чем я успела удалиться, в холл вышел дядя Леопольд.

— Хорошо покаталась, милая? — спросил он.

— О да, дядя. Я встретила кузину доктора Штокмара. Мама сердито взглянула на меня, а дядя Леопольд немного смутился.

— Иди в свою комнату, Виктория, — вновь сказала мама.

Они прошли в гостиную, я же, должна признаться, чуть-чуть задержалась, прежде чем подняться наверх, и услышала, как она сказала:

— Это ужасно, Виктория встретила эту женщину.

— Не вижу в этом ничего дурного, — сказал дядя Леопольд.

— Ничего дурного! Поместить ее здесь… здесь, где ты жил с Шарлоттой!

— Шарлотта давно умерла.

На этих словах дверь закрылась, и я поднялась наверх. Что это значило? И почему мама так рассердилась, что я встретилась с этой очень приятной молодой женщиной и ее спутницей. Все это было очень таинственно. Но я увидела, что мама была недовольна не только встречей, но и дядей Леопольдом, что было очень странно. Странно было вообразить себе Уильяма королем, а бедную некрасивую Аделаиду королевой. Мне трудно было представить себе менее королевскую чету, говорила мама.

Я сидела в классной комнате, когда вошла Лецен и объявила:

— Сейчас у нас будет урок истории.

История была одним из моих любимых предметов, и я искренне обрадовалась. Лецен вручила мне книгу, в которой было генеалогическое древо всех королей и королев Англии. Я заметила, что к книге была приколота еще одна страница.

Я спросила:

— А это что? Я этого раньше не видела.

— Вы не видели, потому что ее здесь не было. Но теперь необходимо, чтобы вы ее внимательно рассмотрели, — сказала Лецен с оттенком таинственности.

Я послушно уткнулась в страницу и сразу же заметила… мое собственное имя. Оно шло за дядей Уильямом. Он сейчас король Англии, но у него не было законных наследников, следовательно…

Я взглянула в лицо Лецен, в нем выражались любовь и страх, нежность и тревога.

— Это значит, — сказала я медленно, — что, когда дядя Уильям умрет, я буду королевой.

Лецен кивнула.

У меня закружилась голова, многое, чего раньше я не понимала, стало проясняться: угрозы дяди Кумберленда, настоятельные требования мамы. Оказывается, они знали мое предназначение — английская королева.

— Я ближе к трону, чем я думала, — сказала я неуверенно.

— Да, моя дорогая, — тихо произнесла Лецен.

— Теперь я понимаю, почему вы все были так озабочены, чтобы я хорошо училась… даже латыни. Вы говорили мне, что латынь — основа элегантного стиля. О Лецен, теперь я понимаю… я понимаю.

Я взяла ее за руку, и слезы струились у меня по лицу.

— Моя маленькая, — сказала Лецен, — у вас все будет хорошо… очень хорошо.

— Многие хвастаются великолепием такого положения, — сказала я, — но есть ведь и трудности. — Я слегка приподняла руку и торжественно добавила: — Я буду хорошей.

ГОДЫ ОЖИДАНИЯ

Это открытие не могло не произвести впечатления. Перспектива стать королевой была ослепительна. Должна сказать, что я довольно быстро усвоила новые величественные манеры. Это было неизбежно, хотя я старалась напоминать себе, что, несмотря на балы и банкеты, выезды в роскошном экипаже и приветствия мои подданных, нельзя забывать и об ответственности. Я вспоминала бедняка, которому дала шесть шиллингов. Он и многие ему подобные будут моими подданными. Мне хотелось их всех осчастливить и в то же время самой быть счастливой.

Я лежала в моей белой французской кровати с ситцевым пологом и притворялась спящей. Лецен сидела подле меня, дожидаясь, пока мама ляжет, а я твердила про себя, что вовсе я не будущая королева, а всего лишь пленница. За мной вели постоянное наблюдение. Какое испытание в одиннадцать лет быть наследницей престола и быть день и ночь под охраной! Я чувствовала, что не знаю многого, но я никому не могла довериться, кроме Лецен и Шпет. Но стоило мне коснуться некоторых вопросов, и между нами словно возникала стена, и всем своим видом они выражали — что Ребенку Этого Знать Не Следует… пока. Будь со мной Феодора, все было бы по-другому. Как мне ее не хватало! Но когда люди долго не видятся, то наступает некоторая отчужденность; из писем Феодоры я знала, что она все больше свыкалась с жизнью с ее Эрнстом, к которому она чувствовала все больше и больше расположения, и что она не только примирялась с семейной жизнью, но даже наслаждалась ею и перспективой будущего материнства.

Хотя я была постоянно окружена людьми, чьей целью было охранять меня и никогда не оставлять одну, как это ни странно, я часто испытывала чувство одиночества. Я вела себя очень осмотрительно и старалась, чтобы мое поведение ничем не отличалось от прежнего, правда, и оно было не без изъяна.

Я не могла сдержать улыбки, вспоминая, какой я была надменной в шесть лет. Уже тогда я сознавала, что принадлежу к королевской семье. Как-то маленькую леди Джейн Эллис привели поиграть со мной, а я заявила ей высокомерным тоном, что она не должна играть моими игрушками. «Хотя я могу называть тебя Джейн, — сообщила я ей, — ты не должна называть меня Виктория, но только «принцесса» или «ваше высочество». Я до сих пор помню непонимающий взгляд Джейн и как она отвернулась от меня и стала играть одна.

Теперь я старше, умнее и не должна допускать ничего подобного. Но одиннадцать лет — это еще очень ранний возраст и до «ума» еще очень далеко.

Со времени нашей встречи с кузиной доктора Штокмара мама уже не так часто говорила о своей любви к дяде Леопольду. Я сразу это заметила, потому что в то время дядя Леопольд был, пожалуй, самым важным человеком в моей жизни.

Я была обеспокоена и хотела спросить дядю Леопольда, почему мама была так недовольна тем, что кузина доктора Штокмара жила в Клермонте. Но, когда мне представилась такая возможность, возникло более важное обстоятельство, и оно настолько поглотило меня, что я совершенно забыла задать так интересующий меня вопрос. Однажды я отправилась погостить в любимый Клермонт. Дядя Леопольд радостно приветствовал меня, и милая Луиза Льюис была счастлива вновь видеть меня. Но с первых минут нашей встречи я поняла, что дядя Леопольд чем-то озабочен. Я осведомилась о его здоровье, и он сказал, что его мучает бессонница.

— Вы слишком много работаете, дорогой дядя.

— Только исполняя свой долг, я счастлив.

— Но я настаиваю, чтобы вы больше отдыхали.

— Моя милая Виктория, даже ночью, когда я должен отдыхать, меня мучает ревматизм.

— Как несправедливо, что вы так страдаете.

— Боюсь, что такова моя участь, — вздохнул дядя.

Он смотрел на меня печально, и я подумала о всех его многочисленных недомоганиях; о его туфлях на толстой подошве для удобства его больных ног, о парике для согревания головы и о боа из перьев, которое он иногда надевал, чтобы не мерзли плечи. И все же, несмотря на эти слабости, дядя Леопольд не походил на больного. Я никогда не должна забывать, что он отказался от греческой короны, чтобы оставаться со мной.

— Многие дорого бы дали, чтобы стать королем! — говорил он. — Но я думаю, что можно получить большее удовлетворение в жизни, наставляя того, кто мне дороже всех после моей любимой Шарлотты.

Милый дядя Леопольд, как много он сделал для меня!

— Моя дорогая Виктория, — сказал он, — я хочу поговорить с тобой очень серьезно.

Я очень удивилась, поскольку мне казалось, что дядя Леопольд всегда говорил со мной серьезно.

— Я долго думал об этом и, наконец, решил. Меня очень беспокоит, что бельгийцы порвали отношения с Голландией.

— Это плохо, дядя?

— Это могло бы быть и хорошо. Видишь ли, им нужен правитель… твердая власть. Им нужен король.

— Быть может, он у них и будет.

— Да, дитя мое. Ты видишь его перед собой. Я оглянулась.

— Нет, моя дорогая. Он прямо перед тобой.

— Это вы, дядя Леопольд?

— Никто другой как я.

— Вы — король Бельгии! Но, дядя…

— Они предложили мне корону. Я ночи проводил без сна, обдумывая это предложение.

Я выжидала. Во мне начало расти какое-то тревожное чувство.

— Теперь я знаю, в чем мой долг. Самое печальное для меня будет проститься с моей милой маленькой племянницей.

— Значит… вы уезжаете?

— Я должен, дитя мое. Все мои стремления — остаться здесь, быть рядом с тобой… направлять тебя, как я делал все эти годы. Но в глубине души я сознаю, что мой долг зовет меня к моим бельгийским подданным. Поэтому, моя милая Виктория, я уезжаю. Но мы будем постоянно поддерживать связь. Ведь ты пишешь такие интересные письма. Они станут мне поддержкой в исполнении стоящих передо мной задач. Я буду ждать твоих писем… я буду следить за тобой… я никогда не отдалюсь… мне всегда будет необходимо знать, что происходит здесь…

Меня охватило отчаяние, и мы оба заплакали. Я теряла его. Не будет больше поездок в Клермонт. А если бы я и приехала сюда, как пусто здесь будет без него.

Я вернулась во дворец и рассказала Лецен. Она тоже очень огорчилась. Мама же почти не расстроилась. Конечно, она восхищалась дядей Леопольдом и всегда обсуждала с ним важные дела, но с того злополучного визита Каролины Бауэр в Клермонт мама резко изменила свое отношение к нему.

Я слышала, как Лецен и Шпет обсуждали отъезд дяди. Лецен сказала тоном, выражающим дурное предчувствие: «Это значит, что этот человек приобретет еще большее влияние». С возрастом становишься более осведомленной, так что я поняла — она говорила о сэре Джоне Конрое.

Мне было очень грустно. Жизнь могла неожиданно стать такой печальной. Сначала я потеряла мою любимую сестру, а теперь сокрушительный удар — моего любимого дядю Леопольда.

После отъезда дяди Леопольда мама почти все время находилась в обществе сэра Джона Конроя. И мне казалось, что он оказывает на нее большое влияние. Тогда же нас довольно часто стала посещать тетя София, вероятно, он ей тоже очень нравился. Они беседовали, смеялись, и я приметила, что при нем мама была совсем другой: когда она говорила с ним, выражение ее лица смягчалось, и даже голос изменялся. Как-то я сказала об этом Лецен, она резко возразила: «Вздор!»

Мне всегда было трудно скрывать свои чувства. По словам мамы, я слишком демонстративно выражала переполнявшую меня нежность к тем, кого я любила, но, когда человек мне не нравился, этого я тоже не умела скрыть. И я выказывала свою откровенную неприязнь к сэру Джону. Я заметила, что Лецен и Шпет его тоже не любили. Я неоднократно слышала, как он презрительно говорил о них маме в моем присутствии. Он называл Шпет старой дурой и высмеивал плебейскую привычку Лецен жевать тмин. Меня шокировало, что мама тоже смеялась, что казалось мне предательством по отношению к Лецен, бывшей таким добрым и преданным другом нам обеим.

Сэр Джон имел о себе чрезвычайно высокое мнение. А после отъезда дяди Леопольда он старался всячески привлекать к себе мое внимание, и я невольно многое о нем узнала. Он ушел из армии, чтобы поступить на службу к моему отцу. Он наполовину ирландец, и в Ирландии у него было поместье, приносившее ему небольшой доход. На самом же деле, по моему мнению, он был авантюрист; очень развязный, он казался уверенным, что все, в особенности женщины, находят его неотразимым. У меня не было антипатии к леди Конрой, но она была настолько незначительной фигурой, что ее едва ли кто-нибудь замечал. А вот его дочь Виктуар была зазнайка и не принадлежала к числу моих любимых подруг. Она то и дело говорила о своем отце, как будто он был главным лицом в нашем доме. «Мой папа говорит то… мой папа говорит это…» Она повторяла это так, словно все эти изречения были законом. От нее я услышала и о его насмешках в адрес семьи моего отца.

Король сумасшедший, не раз говорила мне Виктуар. А тетю Аделаиду она называла не иначе, как «ее пятнистое величество», потому что у нее была не очень чистая кожа. И скорее всего это она услышала от своего отца, потому что такие язвительные замечания были в его духе. Она также рассказала мне, что будто бы тетя Аделаида хотела, чтобы я вышла замуж за одного из этих ужасных маленьких Георгов, и что ее отец никогда этого не допустит.

Виктуар постоянно говорила о «незаконнорожденных», которые старались выжать из короля все, что можно. Она имела в виду Фитц-Кларенсов. Позор, говорила она, что им разрешают быть при дворе, и ее отец сказал, что мне следует запретить с ними общаться.

Меня возмущали подобные высказывания Виктуар, но когда я сказала маме об этом, то единственное, что я услышала в ответ, было: «Она еще ребенок, а ты должна сдерживать себя».

Я рассказала об этом и Лецен. Она очень расстроилась, а старушка Шпет сказала: «Я не знаю, до чего все это дойдет. Теперь, когда король Бельгии покинул нас, все изменилось к худшему».

Сэр Джон насмехался не только над моими родственниками. Он вышучивал и меня, так как знал, что я не люблю его.

— Ну как поживают куколки? — спрашивал он насмешливо, словно намекая, что в моем возрасте в куклы не играют. Такому человеку не объяснишь, что это были не обычные куклы.

— С каждым днем вы все больше походите на герцога Глостера, — говорил он. Герцог Глостер, муж моей тети Мэри, в высшей степени непривлекательный, слыл под именем Дурачок Билли, поскольку не отличался умом.

Сэр Джон мог бы довести меня до слез, если бы от его слов во мне не закипала злоба. Но все это были мелкие неприятности, и мне еще предстояло узнать, какое зло мог причинить этот человек.

Однажды я должна была явиться в мамины апартаменты. Меня сопровождала Шпет, но я в какой-то момент побежала, опередив ее.

Когда я летела в комнату, у мамы был сэр Джон, и они разговаривали. До меня донеслись слова: «Регентство… старик не доживет до ее совершеннолетия». Они стояли рядом, и сэр Джон держал маму за руку. Я услышала, как он добавил: «Какой вы будете прекрасной регентшей!» У меня дыхание перехватило, и я остановилась как вкопанная — мне показалось, что он собирался поцеловать маму. И тут она увидела меня и подоспевшую Шпет.

Мама сильно покраснела, и мне показалось, что от ее недовольства даже вздрагивали ее серьги.

— Виктория, — сказала она сердито, — что ты здесь делаешь?

— Мама, я всегда прихожу к вам в это время.

— Но нельзя же так подкрадываться.

Сначала я удивилась, вспомнив, как вбежала в комнату. Потом я почувствовала себя очень неловко, ведь меня всегда обвиняли в шумливости. Это было что-то новое.

— Ну, раз ты уж здесь…

— Принцесса не одна, — сказал сэр Джон своим насмешливым тоном.

Мама нахмурилась.

— О… Шпет… — В том, как она произнесла имя бедной баронессы, звучало презрение. — Это вы. Вы нам больше не понадобитесь.

Пунцовая от смущения Шпет исчезла, а я осталась с ними. Мама была в странном настроении, но сэр Джон выглядел как обычно, очень спокойный и созерцающий меня критически, будто я забавляла его каким-то своим недостатком. Мама мне сказала несколько незначительных фраз и отправила к себе.

Выйдя из комнаты мамы, я пошла к Шпет. Когда я ее увидела, то поняла, насколько она потрясена произошедшим. А я никак не могла забыть, как стояли сэр Джон и мама, поэтому сразу же спросила об этом баронессу:

— Шпет, вы не находите, что мама стояла очень близко к сэру Джону Конрою?

Шпет встревоженно взглянула на меня — и так как она не ответила, я продолжала:

— Мне показалось, что он собирался поцеловать ее. — Шпет затаила дыхание и смотрела на меня молча. — Может быть, — продолжала я, — маме не понравилось, что мы оказались там и увидели их… поэтому-то она сразу же начала распекать меня, так бывает, когда люди пытаются скрыть что-то предосудительное.

Прошло еще несколько секунд, прежде чем Шпет наконец ответила мне.

— Дорогая принцесса, вы не должны говорить ничего подобного… разумеется, ничего такого не было. Несомненно, герцогиня советовалась с ним насчет… какого-нибудь документа… по какому-нибудь вопросу… и ей было необходимо стоять с ним рядом, чтобы показать ему этот документ.

— Я видела, что сэр Джон держал маму за руку, и никакой бумаги не было.

— О, вы ошибаетесь… и я бы не стала больше говорить об этом… кому-либо.

Увиденное и разговор со Шпет очень встревожили меня. И я стала более внимательно относиться к окружающим.

Тетя София устраивала небольшой вечер в своих апартаментах в Кенсингтонском дворце. Среди приглашенных были два моих кузена, Георг Кембридж и Георг Кумберленд, а также тетя Аделаида.

Тетя Аделаида, теперь королева Аделаида, приехала просить маму разрешить присутствовать и мне. — Виктория так мило поет, — сказала она. — Мы хотим, чтобы она пришла.

Мама великодушно согласилась.

Глядя на них, можно было решить, что мама — королева, а не тетя Аделаида. Многие бы обиделись, но не тетя Аделаида. Она всегда была за примирение, за преодоление семейных распрей и за сближение и дружбу всех членов семьи. Мне всегда казалось, что, если бы все они походили на нее, мы были бы более счастливой семьей.

Все утро я практиковалась в пении с мистером Сэйлом. В конце урока мистер Сэйл сказал, что я «в голосе», и выразил уверенность, что мое пение всем понравится.

Лецен помогла мне надеть очаровательное белое шелковое платье с голубым поясом и белые шелковые туфли.

— Лецен, — спросила я, — не выгляжу ли я слишком толстой?

— Вы выглядите прелестно.

— Но толстая! Сэр Джон уже не раз называл меня — пышная маленькая принцесса.

— Ох уж этот человек! Если вы и пышная, моя милая, то это вам идет. Все они сочтут вас красавицей, а когда услышат ваше пение… они изумятся.

— Лецен, вы самая замечательная в мире.

— Ну, ну, не надо возбуждаться. Помните, что вам предстоит выступление.

Что это был за приятный вечер! Мне понравились оба моих кузена, они были так внимательны ко мне, а после моего пения, сопровождавшегося аплодисментами, тетя Аделаида поцеловала меня и сказала, что я пела как ангел. Она также прошептала, что была в восторге от моего прихода, и что король желал видеть меня, а если мама позволит, то можно устроить еще много подобных вечеров, только со всеми детьми.

Я полагаю, она имела в виду маленьких Фитц-Кларенсов. И была уверена, что мама никогда этого не позволит. Еще меня поразило, что королева столь беззаветно любит маленьких детей, считая их равными себе, а простая герцогиня — моя мать — Ведет себя так, будто бы выше всех на свете.

— Я была бы счастлива увидеть короля, — ответила я.

Она улыбнулась, словно между нами возникла какая-то тайна, и сказала, что постарается это устроить.

Когда я вернулась в наши апартаменты, то застала Лецен совершенно растерянной, а Шпет — всю в слезах.

— Что случилось? — воскликнула я.

Шпет не могла выговорить ни слова, но Лецен подошла и, обняв меня, сказала:

— Баронесса покидает нас.

— Покидает нас?! — воскликнула я.

— Да, она отправляется к вашей сестре. Феодора стала матерью. Герцогиня находит, что она нужна Феодоре и ее ребенку больше, чем вам.

— Но я не могу потерять Шпет.

Шпет, позабыв на мгновение о своем горе, посмотрела на меня взглядом, исполненным любовью. Я бросилась к ней, бормоча:

— Моя милая Шпет, что это все значит? Я пойду к маме… Я этого не позволю… Я пойду к королеве. Я этого не позволю, Шпет…

— Не следует так говорить, — прерывая меня, сказала Лецен. — Не подобает говорить о том, что вы пойдете к королеве. Это очень нехорошо. Баронесса Шпет уезжает, и, как это ни печально для нас, мы должны думать о том, как будет рада ваша сестра.

— Я уверена, что Феодора может найти другую гувернантку, и потом, она не захочет, чтобы я потеряла Шпет. Я пойду к маме.

— Все уже решено. Ваша мама и… сэр Джон приняли такое решение.

— Этот отвратительный человек.

Ни Лецен, ни Шпет мне не возразили. Они ненавидели его так же, как и я. Я обняла Шпет, и мы прижались друг к другу, смешивая наши слезы. Мы обе знали, что, к сожалению, ничего нельзя было сделать.

Когда-нибудь, сказала я себе, все будет по-другому.

В наших апартаментах царило уныние. Мама поджимала губы, и когда я заговаривала о Шпет, она называла ее старой сплетницей, которую уже давно не следовало держать в доме.

— Но я люблю ее, — сказала я вызывающе. — Проявление подобной пылкости неразумно, — сказала мама. — Ты немного вульгарна в своих выражениях привязанности к этим людям.

— Эти люди! Мы говорим о моей дорогой Шпет.

— Вот как? Начинается взрыв? Послушай меня, Виктория. Я сделала все возможное, чтобы воспитать тебя так, как подобает твоему положению. Теперь ты знаешь, что должна быть осторожной… более осторожной, чем другие. Вскоре тебе надлежит исполнить начертанное судьбой предназначение. Зная это, я посвятила свою жизнь тебе, твоему воспитанию.

Конечно, я не могла отрицать, что мама уделяла мне много времени, однако чувствовать себя предметом такого самопожертвования было крайне неловко. Я поняла, что сейчас мне ее не переспорить, и, замолчав, я стала с грустью думать о Лецен и Шпет.

Теперь мне ясна встревоженность Лецен, наверняка она думала: сегодня очередь Шпет, а завтра моя. Хорошо, что я тогда этого не знала, а то бы я еще больше испугалась. Мысль потерять Лецен тоже была бы невыносима.

Именно Шпет рассказала мне, что случилось.

— Это все его доченька, — начала она.

— Виктуар?

— Обе они хороши… она и ее сестрица Джейн.

Она перешла на немецкий, который я достаточно хорошо понимала. Оказывается, Виктуар пришла к ней, когда я отправилась к тете Софии. Виктуар говорила с ней очень резко. Она хотела знать, почему ее, Виктуар, не пригласили петь на вечере. Почему Викторию позвали, а ее нет? Это несправедливо, ведь ее отец очень важная персона. Он самый важный человек в стране. Все это знают. Он всем распоряжается.

— Этого я не могла выдержать, — сказала Шпет. — Я закричала на нее: «Ты, невоспитанное чудовище. Ты не имеешь права здесь находиться, ты и твой выскочка-папаша…» Она назвала меня старой немкой и сказала, что я старая дура, я и… эта поедательница тмина, баронесса Лецен, которой дали баронский титул, чтобы она могла общаться с людьми знатными.

— Виктуар иногда бывает просто ужасна, — сказала я.

— Так вот, принцесса, я не могла больше выдержать и пошла к герцогине. Я была в таком бешенстве, что не отдавала себе отчета. Я сказала: «Эта Конрой нагрубила мне…» Ваша мама пожала плечами и сказала, что она еще ребенок. Тогда я утратила все мое спокойствие.

— Дорогая Шпет, — сказала я, — у вас его всегда не хватало.

— Я сказала то, чего не следовало говорить.

— Что, Шпет? Скажите мне, что?

— Я сказала: «И этот человек, герцогиня… принцесса Виктория заметила вашу дружбу с ним».

— Вы так и сказали, Шпет?

Она кивнула. Теперь мне стало ясно: гнев мамы говорил о том, что подмеченное мной — правда. Я была ужасно поражена и расстроена.

Утешая бедняжку Шпет, я сказала ей:

— Феодора — самое любящее существо в мире, она лучше меня…

— Никто не может значить для меня больше, чем моя милая маленькая Виктория.

— Шпет, вам понравится! Там не будет ни маминых, ни моих взрывов, а только чудесные маленькие детки. Вы их полюбите, вот увидите.

Она покачала головой.

— Я знаю, дитя мое, что вы бываете своевольны… но вы самая замечательная девочка в мире, и я хотела бы служить вам, и никому другому.

Когда вошла Лецен, мы обе плакали, она не упрекнула нас, а печально села рядом. Я потеряла Феодору, дядю Леопольда и вот теперь Шпет… «Кто следующий?» — с тревогой подумала я.

Мои чувства к маме быстро менялись, и все из-за сэра Джона Конроя. С каждым днем я все больше его ненавидела. И обвиняла его в том, что он отнял у меня Шпет. Какое-то чувство подсказывало мне, что он желал бы устранить и Лецен. Но уже тогда я твердо знала — этого я не потерплю.

Я начинала понемногу понимать видимые и невидимые движения и стремления близких мне людей. Мама была одной из тех властных женщин, которые хотят управлять всеми. Как она была бы счастлива, если бы ей предстояло стать королевой! Если бы я взошла на трон, она хотела бы быть отнюдь не рядом со мной, а править вместо меня. А с ней и этот отвратительный человек. Они бы были король и королева и правили бы страной, как они теперь управляли домом.

Мама всегда говорила о короле пренебрежительно. Ей никогда не доводилось видеть никого, более не похожего на короля. Придурковатый старик, находящийся на грани безумия. Попади ему в голову какая-нибудь навязчивая идея, и он начинал произносить речи, бестолковые, бессвязные, нудные речи. Таково было мамино мнение. Она даже жалела королеву Аделаиду: «Бедняжка, с чем только ей не приходится мириться. Самое лучшее, что может сделать этот бездарный король, — отойти к праотцам и оставить трон тем, кто может успешнее со всем справиться».

Это означало уступить трон Виктории под властью мамы!

И власть, конечно же, была бы у нее, пока я не достигла восемнадцати лет. Когда наступит этот волшебный возраст, я смогу сказать маме «нет»! Ты не сделаешь то или другое, потому что я этого не хочу. Что это будет за чудесный день!

Мама настолько утратила сдержанность, что стала говорить со мной более откровенно.

— Будет регентство, — сказала она, — то есть если он умрет до того, как тебе исполнится восемнадцать. Тебе еще пока нет и двенадцати. Шесть лет. Он столько не протянет.

Мне было противно слышать, когда она так говорила о бедном дяде Уильяме.

«Регентство! — думала я. — Мама — регентша! О нет! Господи, не дай дяде Уильяму умереть, пока мне не исполнилось восемнадцать!»

Я думала, что никогда не перестану тосковать по Шпет, но мне грозила большая катастрофа. Вскоре они вознамерились отослать Лецен.

Я любила Шпет, но Лецен имела для меня особое значение. Она была, как я часто говорила, моим лучшим другом. Если у меня возникали какие-нибудь трудности, я всегда обращалась к ней и она всегда все улаживала. Она была несколько строга, но я считаю, мне это было просто необходимо, и я уважала ее за это. Это давало мне чувство безопасности. Я не могла вообразить себе жизни без Лецен, и как только я поняла, к чему они клонят, я решилась предотвратить это.

Я слышала, как однажды тетя Аделаида сказала маме:

— Но это невозможно. Это убьет бедняжку Лецен. Виктория — вся ее жизнь.

Они замолчали, когда я вошла, но мне стало ясно все. «Им это не удастся», — сказала я про себя твердо.

Я взрослела. Мне предстояло стать королевой; они должны понять, что со мной следует обходиться иначе, учитывая какие-то мои интересы.

Буквально через несколько дней после того разговора мамы и тети Аделаиды мама сказала мне:

— Милая Феодора! Она так счастлива. Двое малышей, такая радость. Ей нужна для них хорошая гувернантка.

— Уверена, что она и граф найдут превосходную гувернантку, — сказала я спокойно, но насторожилась.

— Феодора предпочла бы одну всем остальным. Я выжидала. Вот оно!

— Кого? — спросила я холодно.

— Есть только одна, — слегка рассмеялась мама. — Она очень хорошая гувернантка, а теперь, когда ты подрастаешь, тебе нужно другое обучение. Феодора была бы в восторге, и милая Лецен тоже. Она так умеет обращаться с детьми.

— Я не могу обойтись без Лецен, мама, — сказала я твердо.

Тут вошел сэр Джон, и я поняла, что у них была договоренность — он появится, чтобы оказать маме поддержку; это привело меня в ярость.

— Ну, ну, — засмеялась мама, — она была тебе очень полезна, пока ты была маленькой, и я знаю, как ты привязана к ней.

— Вы не знаете, как я привязана к ней, мама. Она — мой лучший друг.

— Милое мое дитя, у тебя много друзей и будет еще больше.

— Такой, как Лецен, не будет никогда.

— Боже мой, — мама снова засмеялась, — какая ты пылкая. — Да, мама, — сказала я, — пылкая и решительная.

— Перед нами сама королева, — сказал сэр Джон неприятным насмешливым тоном.

— Я не королева… пока еще, сэр Джон, — возразила я, — но я не позволю вам отослать Лецен.

— Ты не позволишь, вот как, — сказала мама.

— Именно так, мама, я не позволю.

— Ты еще ребенок.

— Я достаточно взрослая… и с каждым днем становлюсь старше.

— Глубокомысленное заявление, — насмешливо отозвался сэр Джон, — с которым все мы должны согласиться.

— Если вы попытаетесь отослать Лецен, — сказала я им, — я пойду к королю и попрошу его запретить вам это.

— Этот старый зануда с головой огурцом, — презрительно сказала мама.

— Я уважаю короля больше, чем некоторые, — я со злостью взглянула на сэра Джона. — Я его подданная, так же как и вы… оба. Нам об этом следовало бы помнить.

Они изумленно уставились на меня, и я видела, что маме очень хотелось бы заставить меня оставаться послушным ребенком. Но с тех пор, как я познакомилась с этой таблицей в учебнике истории, я обрела новое достоинство. Я стану королевой, а эти двое имеют значение только благодаря мне как наследнице престола. Что бы они были без меня? Правда, я была еще совсем ребенок, но я училась управлять. Останется ли со мной Лецен — это был вопрос жизненной важности.

Я поняла, что произвела на них некоторое впечатление, потому что они казались пораженными и даже немного испуганными.

— Я вижу, — сказала мама, — нам следует ожидать небольшого взрыва.

— Даже очень большого, мама, — поправила я ее. — Лецен не оставит меня.

— Ты высокомерная… тщеславная, — прошипела мама. Серьги ее дрожали от гнева.

— Я — наследница престола. Может быть, скоро стану королевой, хотя я надеюсь, дядя Уильям проживет еще долго. Но пока что я заявляю: Лецен останется со мной. Я знаю, король запретит вам отсылать ее, и что бы вы тут ни говорили, — вы исполните его волю, потому что он король, и нам следует помнить, что мы его подданные.

С этими словами я вышла из комнаты. Я дрожала от страха. Они были просто поражены моей твердостью — и я сама тоже. Но они поняли, что потерпели поражение; в этом не могло быть сомнений, потому что об отъезде Лецен больше не упоминалось.

Я одержала победу, но это не значило, что я что-нибудь изменила. Мама по-прежнему всем распоряжалась, и хотя она поняла, что я могу быть, как она называла, «упрямой» в тех вопросах, которые меня задевали, для нее я все еще оставалась ребенком.

Тетя Аделаида, бывшая посредницей между мамой и королем, дала понять, что раз я признана наследницей престола, то должна больше появляться на людях. Мама согласилась.

Тетя Аделаида делала все, чтобы примирить короля с моей матерью, и в том, что ей это не удалось, была вина только мамы. Несомненно, король не любил ее, но, если бы она постоянно, как она говорила, не настаивала на своих правах и не пыталась выдвигать меня и вообще не вела бы себя так, словно дядя Уильям уже умер, я думаю, между ними была бы если и не дружба, то был бы достигнут вполне разумный компромисс. Но она на это не шла.

Меня не столько пригласили, сколько потребовали моего присутствия на дне рождения тети Аделаиды. Мне хотелось пойти. Я любила праздники. Я заинтересовалась двумя Георгами, хотя и виделась с ними крайне мало, но они были так внимательны ко мне, когда мы встречались. А к тому же там всегда были танцы, пение и игры, которые я очень любила. Тетя Аделаида делала все, чтобы повеселить молодежь, так что, когда мне разрешалось присутствовать, мне всегда было очень приятно.

День рождения тети Аделаиды оказался для меня не столь радостным. Можно было подумать, что после моей победы в истории с Лецен я могла бы стряхнуть с себя мамино влияние, но это было не так, и иногда меня совершенно подавляли, как случилось и в этот раз.

Празднование дня рождения тети Аделаиды требовало соблюдения определенных правил, которых даже король не мог избежать, хотя мама и говорила, что никогда еще ни один король не вел себя так не по-королевски. В известной степени так оно и было. Король то и дело вскакивал с трона, подходил к кому-нибудь из своих подданных и разговаривал, а когда стали уезжать гости, он провожал каждого до кареты, помогал им усесться и махал рукой вслед — чего ни один король никогда не делал. Он был простой моряк и не желал изменять свои манеры только потому, что стал королем.

Перед тем как нам отправиться на празднество, мама наставляла меня:

— Король будет стараться отодвинуть тебя на задний план. Ты должна занять свое законное место. Люди не должны забывать, что ты наследница престола. Не будь слишком экспансивна, по своему обычаю. Ты не должна выглядеть так, будто для тебя большая честь представиться королю. Для него такая же честь, что я позволяю тебе прийти. Не улыбайся всем и каждому. Покажи всем, что ты серьезна… что ты сознаешь свое достоинство…

В результате получилось так, что всякий раз, когда король смотрел на меня, я опускала глаза, потому что опасалась улыбнуться слишком по-дружески, и в то же время, если бы я не улыбалась, сочли бы, что я дуюсь. Я была рада, когда наконец все закончилось. Но мое поведение было замечено, тетя Аделаида казалась озадаченной и грустной, а король хмурился. Я слышала, что он очень рассердился и сказал:

— Этот ребенок и не взглянул на меня. Я этого не потерплю. Она начинает походить на свою мать.

Маму это позабавило, и она сказала, что я вела себя с достоинством. Я была совсем недовольна и жалела, что невольно обидела короля и тетю Аделаиду.

Мама сказала, что я должна путешествовать понемногу, чтобы показываться народу и дать ему возможность познакомиться с будущей королевой.

Сэр Джон Конрой и мама составляли подробные планы, куда следует поехать, где останавливаться, когда встречаться с народом. Везде, где бы мы ни появлялись, нас бурно приветствовали, и это было очень приятно. Однако главную роль играла мама, именно она обращалась к народу. А когда она демонстрировала меня, то все равно рассказывала больше о себе: о том, как она посвятила мне всю свою жизнь, начиная с моего рождения.

Правда, меня это не беспокоило, а беспокоило другое — где бы мы ни были, сэр Джон приказывая давать королевский салют.

Я как-то сказала Лецен:

— Я думала, что это делается только для правящего государя.

Лецен покачала головой. Она еще не оправилась от испуга, который мы пережили, когда сэр Джон и мама предприняли попытку отослать ее. Лецен стала более сдержанна, но тем не менее она согласилась со мной, что нельзя настаивать на королевском салюте.

Вскоре до меня дошел слух, что король был очень раздражен, узнав об этом. «Пушки палят повсюду, — сказал он, — надо положить этому конец, и поживее». А сэр Джон якобы ответил, что Виктория — наследница престола и салют полагается. Мне кажется, он становился опрометчив, думая, что конец короля близок, и уже воображал меня на троне с мамой в качестве регентши и самого себя, управляющего мамой.

Как люди любят власть! Еще недавно моя жизнь была в опасности, потому что Кумберленд хотел устранить меня, чтобы очистить себе дорогу; теперь сэр Джон шел на риск, потому что, что ни говори, дядя Уильям — король, и сэр Джон наносил ему оскорбление. Однако Конрой на этом не успокоился и стал подстрекать маму на еще большие безрассудства.

Мы были в замке Норрис на острове Уайт. В Портсмуте гремел салют в мою честь, когда за мной прислали, чтобы присутствовать на коронации.

— Ты пойдешь непосредственно за королем, — сказала мама. — Это твое место как наследницы престола.

Но у короля было на этот счет другое мнение. Из Виндзора сообщили, что мое место было за братьями короля.

— Никогда! — вскричала мама.

— Разумеется, нет, — отозвался сэр Джон. — Наша малютка должна занять подобающее ей место.

Я поговорила об этом с Лецен.

— Какое это имеет значение? Главное, что я там буду…а то, что я буду следовать за дядями, не умаляет моих прав престолонаследницы.

Лецен сказала, что герцогиня считает очень важным, чтобы я шла сразу за королем.

— Он рассердится, — сказала я. — Он уже рассердился, так как я не улыбнулась ему, когда мы виделись последний раз. А мне так хотелось! Лецен, я люблю его и тетю Аделаиду, но это так трудно.

— Жизнь часто трудна, дорогая, — отвечала Лецен. Пререкания продолжались. Король настаивал на своем. Не думаю, что это его волновало всерьез, но он так не любил маму, что не желал ей уступить.

— Она будет на ее законном месте или ее вообще там не будет, — сказала мама.

Так оно и вышло. Я плакала от огорчения. Мне так хотелось быть на коронации, к тому же я терпеть не могла ссор.

Однако единственное, что мне осталось благодаря маминому упрямству, — это наблюдать за коронационной процессией из Мальборо-хаус.

После коронации по стране шло много споров из-за билля о реформе{6}. Лецен была об этом хорошо осведомлена и все мне объяснила.

— Все началось с так называемых «гнилых местечек». Население этого «местечка» менее двух тысяч, но они могут избрать своего члена парламента, в то время как другие, с гораздо большим населением, могут послать в парламент тоже только одного представителя. А у некоторых вообще нет права голоса.

— Мне это кажется очень несправедливым, — сказала я.

— Ваше мнение совпадает с мнением большинства, — заметила Лецен.

Я понимала, что происходившее в стране очень серьезно, и начала беспокоиться, когда услышала о разразившихся бурных волнениях. Когда мы выходили на прогулки, я видела на стенах плакаты: «Дайте нам наши права».

— Люди верят, что, если закон будет принят, все их мечты исполнятся, — объясняла мне Лецен.

«Каждый получит все» — прочла я на другом плакате. Я не представляла себе, как это может быть.

— Когда люди одержимы какой-то идеей, они предъявляют нереальные требования. Они верят всему, что им говорят, — сказала Лецен.

— Я бы не поверила, — заявила я.

— Конечно, нет. Вы хорошо воспитаны. Я научила вас думать самостоятельно… смотреть правде в лицо, какой бы неприятной она ни была.

— Народу не понравится, если закон примут и они обнаружат, что не получили всего.

— Это будет им уроком, — сказала Лецен. — Я слышала, как одна из горничных говорила, что, если закон будет принят, ее Фред женится на ней и они купят домик в деревне.

— Как она будет разочарована, — вздохнула я.

— А дети верят, что, когда примут закон, им не нужно будет больше ходить в школу. Будут сплошные пикники и клубничный джем.

— Поэтому они и бунтуют?

— Они бунтуют потому, что, хотя закон был принят палатой общин, палата лордов его не пропустила, и лорд Грей просил короля созвать новых пэров{7}, чтобы можно было его провести.

— Но я не понимаю, Лецен, если закон не утвердили и нужно вводить новых людей, чтобы провести его… зачем вообще его проводить?

— Вот тут-то и начинаются все проблемы, моя милая. Король отказал лорду Грею, и тот подал в отставку, так что у короля не оставалось иного выбора, как призвать Веллингтона. Веллингтону побили окна в его дворце Эпсли-хаус. Говорят, что Веллингтон — самый непопулярный человек в стране.

— Ведь не так много времени прошло с тех пор, как он был самым популярным после Ватерлоо?

— Вот видите, как качается маятник. Самый популярный человек сегодня становится самым непопулярным завтра.

Я долго размышляла о билле о реформе. Было несправедливо, что малое количество людей могли посылать представителя в парламент, в то время как тысячи других тоже посылали одного, а некоторые вообще не могли голосовать. Конечно, многие из них были необразованны и не знали, за что они голосуют. Они даже свое имя написать не могли, не говоря уж о голосовании. Все это было очень сложно. Но мне было очень неприятно слышать о бунтах. Я всегда их боялась, так как наслушалась о французской революции и на уроках истории страдала вместе с бедной Марией-Антуанеттой и Людовиком XVI{8}, которые так потерпели от толпы и даже самым унизительным образом потеряли головы.

Я испытала облегчение, когда Веллингтон смог составить кабинет министров и вскоре был возвращен лорд Грей. Новые пэрства были созданы, и билль о реформе стал законом. Места в парламенте стали распределяться в соответствии с числом жителей в избирательных округах. В стране воцарился мир.

Но, когда я думала о том, как внезапно и безвозвратно Веллингтон утратил восхищение и любовь народа, меня огорчало людское непостоянство, ведь каковы бы ни были его личные взгляды на реформу, он спас Англию от Наполеона при Ватерлоо. Мне было очень грустно при мысли о толпе, разбивающей окна в Эпсли-хаус.

Я все больше и больше сознавала ответственность, которую мне пришлось бы взять на себя, если бы судьба, предназначенная мне моей матерью — то есть то, что принадлежало мне по праву рождения, — когда-нибудь осуществилась.

Коронация короля Уильяма не укротила стремления моей матери показывать меня народу и принимать полагавшиеся мне почести. В августе мы отправились в Уэльс. Перед отъездом мама подарила мне тетрадь, в которой она приказала мне вести дневник. Так я впервые познала радость записывать свои мысли, но я, конечно, прекрасно знала, что каждое слово будет прочитано мамой. Поэтому я была очень осторожна. Я выражала свое восхищение только природой и тем, что могло понравиться маме. Я не могла писать о моей неприязни и подозрительном отношении к сэру Джону Конрою, а так хотелось. Я не могла удержаться от смеха, воображая, что бы произошло, если бы я так поступила! Поэтому, хотя я аккуратно вела свой дневник, я не упоминала в нем о своих тайных мыслях. И мама была очень довольна, так как считала меня наивной, следовательно, более податливой.

Из Лондона мы отправились в Бирмингем, Вулвергемптон и Шрусбери. На месяц мы сняли дом в Бомэрисе, и я вручала призы на Уэльском фестивале певцов и поэтов. Пока мы там находились, вспыхнула эпидемия холеры, и было поспешно принято решение ехать дальше.

Мы побывали в стольких местах, что теперь, оглядываясь назад, я боюсь, что путаю одно с другим. Но я помню, что мы останавливались в Четсворте и посетили хлопкопрядильные фабрики в Белпере.

И я помню Оксфорд, потому что там сэр Конрой получил степень доктора гражданского права и стал почетным гражданином города, что меня очень раздражило, но все-таки меньше, чем посещение университетской библиотеки, где нам с гордостью показали тетрадь с латинскими упражнениями королевы Елизаветы. Я взглянула на нее и сразу же поняла, что латынь она знала лучше меня. Все ахали от изумления, восторгаясь ее способностями в столь юном возрасте.

— И ей было только тринадцать лет! — сказала мама, глядя на меня сурово, потому что мне было как раз столько же.

— Сомневаюсь, чтобы кто-либо превзошел ее когда-либо, — сказал старый джентльмен, показывавший нам библиотеку.

Этот визит и самодовольство сэра Джона по поводу выпавших ему почестей испортили мое впечатление об Оксфорде.

Поэтому я с радостью возвращалась в Кенсингтон. По дороге произошло еще одно событие. Я перешла в новое для себя состояние — я стала взрослой девушкой.

Как только мы вернулись во дворец, мама включила в свой штат еще одну даму. Это была леди Флора, дочь маркиза Гастингса. Мама сказала, что она станет мне подругой, но она была на двенадцать лет старше меня, и они с Лецен сразу же невзлюбили друг друга, так что до дружбы нам было довольно далеко. Я начала понимать, что хотела бы выбирать себе друзей сама.

В Кенсингтонский дворец теперь приглашалось много выдающихся людей. Я помню, какое благоговение я испытала, представляясь сэру Роберту Пилю{9}, о котором я много слышала от Лецен. Он был очень симпатичный. С ним был лорд Пальмерстон{10}. Он говорил со мной серьезно, как со взрослой, и в то же время дал мне понять, что считает меня привлекательной. Я должна признаться, что мне это очень понравилось. Было очень приятно встречать таких важных людей. Я даже смягчилась немножко по отношению к сэру Джону. Мама любила собак, и он подарил ей самого очаровательного спаниеля, какого я когда-либо видела. Я его сразу же полюбила и уверена, что это чувство было взаимным. Он тут же подошел ко мне и уставился на меня своими прекрасными глазами.

— Какая прелесть! Чей он? — спросила я.

— Он мой. Его зовут Дэш. Его мне подарил сэр Джон.

Даже это не могло изменить моего чувства к Дэшу. Каждый день я с нетерпением стала ожидать момента, когда смогу войти в комнаты мамы, чтобы увидеть его.

Однажды мама сказала мне:

— Я думаю, Дэш на самом деле твоя собака.

— Он прелесть.

— Мне кажется, вы сразу понравились друг другу. Сэр Джон говорит, что я должна отдать его тебе.

— Правда? — Я покраснела от удовольствия.

В комнату вошел сэр Джон. У меня всегда было такое чувство, что они заранее обсуждали, что мне сказать и в какой момент ему следует появиться. Это было вроде пьесы, где актеры дожидаются за кулисами своего выхода.

— Я знаю, он вам нравится, — сказал сэр Джон, улыбаясь своей противной улыбкой.

Но я любила Дэша и хотела, чтобы он был мой, поэтому не обращала внимания на мерзкое выражение его лица.

— Я действительно его люблю, — сказала я.

— Тогда… он ваш.

Я взяла его на руки. Он все понял, потому что сразу начал лизать мне лицо.

— Нельзя, Дэши, — сказала я, и он радостно залаял. — Благодарю вас, мама.

— Я полагаю, ты благодарна сэру Джону за такой подарок.

— Благодарю вас, сэр Джон, — сказала я с некоторой неохотой. — Можно мне его взять?

— Да, конечно, — сказала мама, милостиво улыбаясь. — Я прикажу отнести к тебе его корзинку.

Итак, осчастливленная, я удалилась с Дэшем. Но сэр Джон от этого не стал мне больше нравиться.

Я была очень счастлива. Дэш внес такое разнообразие в мою жизнь. Я купала его, играла с ним, повязывала ленту ему на шею, постоянно повторяя ему, что он мой.

Дэш не был единственным удовольствием, которое я получила в тот год. Мой учитель музыки сказал, что, раз я так интересуюсь пением и даже сама пою, меня можно взять в оперу.

Какой восторг слушать прекрасную музыку в замечательном исполнении! Опера доставила мне истинное удовольствие, и моя запись в дневнике была искренняя, наполненная чувствами более чем когда-либо. Мама осталась на этот раз довольна моей воодушевленностью. Она сказала, что если я буду вести себя достойно, то она не видит причины, препятствующей моему посещению оперы чаще. Вскоре я с изумлением узнала от дяди Леопольда, что он женится. Он написал мне об этом длинное письмо.

Конечно, я хотела узнать все о невесте, так как не верила, что есть женщина, достойная дяди Леопольда.

Он отвечал мне: «Моя любимая, ты хочешь, чтобы я описал тебе твою новую тетю. Она очень добрая и милая и всегда руководствуется в своих поступках строгими принципами. Она всегда готова пожертвовать своими желаниями и покоем для счастья других. Она ценит доброту, заслуги и добродетель превыше красоты, богатства и развлечений…

Несколько слов о ее внешности. Ростом она почти как Феодора; у нее белокурые волосы, голубые глаза и очень мягкое выражение лица…

Ты видишь по этому описанию, что, хотя моя славная маленькая женушка самая высокая из королев, в ней мое счастье, которым я бесконечно дорожу».

Следует добавить, о чем дядя умолчал, — она обладала еще одним достоинством: Луиза Орлеанская была дочерью Луи-Филиппа{11}, короля Франции. Я была так счастлива за дядю. Казалось, что брак дяди Леопольда должен был быть само совершенство.

Во мне родилось опасение, что семейная жизнь помешает ему писать мне так же часто, как раньше. Когда я высказала ему это опасение, он разуверил меня, подчеркнув, что мое благополучие ему по-прежнему дорого, и если у меня возникнут какие-то проблемы, я должна написать ему, и он постарается их разрешить. Я была его любимое дорогое дитя. Ничто не могло этого изменить.

Приближался мой день рождения, мне должно было исполниться четырнадцать. Я взрослела, но мне еще недоставало четырех лет до магических восемнадцати. Тетя Аделаида решила дать бал в честь моего дня рождения. Я была очень счастлива. Мама едва ли могла настаивать, чтобы я отклонила приглашение на свой собственный бал, а если бы она и попыталась, разразилась бы буря. К счастью, этого не произошло.

Я проснулась рано утром и сразу же раздражилась, так как увидела, что мама еще в постели. Право же, это было глупо. Четырнадцатилетняя девушка спит в маминой спальне! Дядя Кумберленд не мог мне теперь причинить никакого вреда. Что, по ее мнению, он мог бы сделать? Послать своих слуг задушить меня, как маленьких принцев в Тауэре?{12}

Однако я быстро взяла себя в руки. Утро было чудесное. В ногах у меня лежал Дэш. Стояла прекрасная весна. Я слышала пение птиц в саду, где на деревьях появлялись зеленые листочки и радовали своей свежестью весенние цветы. Хорошо родиться в мае!

И сегодня должен был состояться бал.

Счастливым моментом дня было поднесение подарков.

Мама всегда выбирала замечательные подарки. Она подарила мне сумочку, которую вышивала сама, браслет с топазами и бирюзой, носовые платки и книги; Лецен подарила изящные фарфоровые корзиночку и статуэтку. Единственную неприятную ноту внесло присутствие Конроев, которые вели себя так, словно являлись членами семьи. Пришли все пятеро детей — Виктуар, Джейн и трое мальчиков. Они поднесли мне цепочку для часов. Гнусный сэр Джон подарил мне вещь, которая не могла мне не понравиться, несмотря на личность дарителя. Это был прекрасный портрет Дэша; он выглядел на нем настолько живым, что казалось, вот-вот выпрыгнет из рамки мне на руки. Я вскрикнула от восторга. Мама была очень довольна, но все испортил взгляд, которым она обменялась с сэром Джоном, один из этих интимных взглядов, которые я терпеть не могла.

Сэр Джон сопровождал нас в Сент-Джеймский дворец, хотя его и не приглашали. Он вел себя так, как будто и вправду являлся членом нашей семьи.

Я была твердо намерена показать дяде Уильяму, как сожалела, что в наших отношениях возникло напряжение, и дать ему понять, что это произошло не по моей вине. Поэтому я была в восторге, когда королева пригласила меня к нему в кабинет поздороваться. Тетя Аделаида, наверно, угадала мои мысли. Она так хорошо все понимала и так старалась, чтобы все были счастливы и забыли о наших пререканиях.

На мне были серьги, подаренные королем, и, подойдя к нему, я обняла его и поцеловала.

— Я так рада видеть вас… неофициально, дорогой дядя Уильям, — сказала я. — Так мне гораздо легче поблагодарить вас за мои прелестные серьги.

Он сразу же ко мне расположился. Было очевидно, что он не хотел ссориться со мной. Он был очень симпатичный старый джентльмен и очень сентиментальный. Я заметила слезы у него на глазах, и это меня очень тронуло.

— Так они тебе понравились? — спросил он.

— Они восхитительны.

— А брошь от тети Аделаиды? Как она тебе показалась?

— Она тоже прелестна. Мне повезло, что у меня такие добрые дядя и тетя. — Он похлопал меня по руке.

— Хорошая девочка, — сказал он. — Славная девочка. Ты права, Аделаида. Она слишком хороша для этой компании.

Я поняла, что его сердила мысль о маме и сэре Джоне. Тетя Аделаида сказала:

— Мы проведем очень счастливый вечер. Хорошая была идея устроить бал для детей, правда?

Я сказала, что идея была прекрасная и у тети Аделаиды всегда были прекрасные идеи. Это доставило удовольствие дяде Уильяму, потому что ему нравилось, когда хвалили королеву.

— Ты откроешь бал с кузеном Георгом.

Я знала, что она имела в виду Георга Кембриджа. Король и королева его очень любили, так как он жил с ними, оба его родителя были за границей. Я слышала, как мама говорила, что они считают его почти сыном, ведь судьба не дала им своего. Они заботились о нем и его будущем.

Мне было известно, что эти планы означали женитьбу его… на мне. Они хотели, чтобы он стал мужем королевы. «Их ожидает жестокое разочарование», — самодовольно сказала мама. Во всяком случае, в тот вечер я была слишком счастлива, чтобы думать о таких отдаленных перспективах. Я была рада танцевать с Георгом Кембриджем. Мне он нравился. Он был очаровательный мальчик и танцевал очень грациозно. Он сказал мне, что я тоже хорошо танцую, и как жаль, что я не бываю чаще на вечерах для молодежи у тети Аделаиды. Он также сказал, что я хорошенькая. А это я очень любила слышать, поскольку сама была не очень уверена в своей внешности. Мне казалось, что она далеко не безупречна, хотя бы потому, что я слишком полна. Но комплименты всегда приятно слышать.

Он рассказал мне, что бедный Георг Кумберленд теряет зрение, и его родители очень о нем беспокоятся. Это меня огорчило. Что могло быть хуже, чем потеря зрения?

Жаль, что мадам Бурден сидела поблизости и следила за каждым моим шагом. Все это походило на урок, и я чувствовала бы себя совсем по-другому, танцуя с Георгом Кембриджем, если бы не присутствие моей учительницы танцев. Королева подвела ко мне еще нескольких кавалеров, и у меня была такое впечатление, что все они считали за честь танцевать со мной — что мне было невероятно приятно. А когда наступило время ужина, она повела меня к роскошно накрытым столам, и я сидела между ней и королем. Я не смотрела в мамину сторону, но я знала, что она темнее тучи, потому что король вовсе не замечал ее, а она считала, что должна сидеть рядом со мной, принимая все почести равно мне, как она это делала во время наших путешествий.

Провозглашались тосты, в том числе и за меня. Король поднял свой бокал и посмотрел на меня с ласковой улыбкой. Я ответила ему улыбкой. Тетя Аделаида сияла, и я подумала, как бы мы могли быть счастливы без всех этих семейных распрей.

Когда мы возвращались в Кенсингтонский дворец, я чувствовала, что мама недовольна. Она сказала сэру Джону:

— Ясно, что у них на уме. Но их ждет разочарование.

Я поняла, что она имела в виду Георга Кембриджа. Но я была слишком счастлива, чтобы беспокоиться о чем-либо.

Проснувшись на следующее утро, я записала в дневнике: «Я танцевала до полуночи. Было так весело».

Несколько дней спустя мама сказала мне, что к нам приезжают кузены из Германии.

— Ты увидишь, они премилые мальчики, — сказала она, имея в виду, что они куда милее, чем Георг Кембридж. — Твой дядя Леопольд в восторге от их приезда и считает, что тебе необходимо познакомиться с твоими немецкими кузенами.

— Мне это доставит удовольствие, мама. С кузенами всегда интересно познакомиться.

— Это твои вюртембергские кузены. Дядя Леопольд говорит, что когда-нибудь ты познакомишься с Эрнстом и Альбертом Саксен-Кобургскими. Это его любимцы.

— Если дядя Леопольд их любит, я их тоже полюблю. В кои веки довольная мной, мама улыбнулась.

В положенное время прибыли вюртембергские кузены — Эрнст и Александр. Мне они очень понравились, особенно когда они склонялись к моей руке, щелкая при этом каблуками. Так по-немецки, подумала я. Очаровательно! Оба они были высокие и красивые, и мне было трудно решить, кто из них нравится мне больше.

Когда король и королева узнали, что вюртембергские кузены гостят в Кенсингтоне, они решили дать для них бал. Я была в восторге.

— Вам там понравится, — сказала я кузенам. — Тетя Аделаида дает чудесные балы.

Мама ворчала, и сэр Джон направился к ней, чтобы обсудить приглашение. Я была в ужасе, как бы она не нашла какой-нибудь предлог отказаться, чего, я уверена, ей очень хотелось. Я не могла понять, почему она желала держать наших вюртембергских родственников при себе, тогда как я так гордилась ими.

Целый день мама проходила с поджатыми губами и следующий день тоже, и я думала, что она скажет, что я должна отказаться от приглашения, но она не сказала, так что я испытала большое облегчение, когда настало время ехать в Сент-Джеймский дворец. Я была твердо намерена получить как можно больше удовольствия на балу. Кроме Вюртембергов, там будет и Георг Кембридж, и все они захотят танцевать со мной. Я буду танцевать до полуночи. Что может быть более замечательного!

Когда мы прибыли, король с королевой встречали гостей. Дядя Уильям пожелал, чтобы я стояла рядом с ними. Так гости могли приветствовать не только их, но и меня. Мама хотела остаться со мной, однако король сделал знак сэру Джону увести ее. Я увидела, как мама покраснела, серьги ее заколыхались, и сердце у меня упало. Однако ничего уже нельзя было поделать.

Я никак не могла дождаться танцев, но король сказал мне очень ласково:

— Я вижу тебя не так часто, как мне бы хотелось. Королева хочет устроить несколько приемов для тебя. Тебе надо встречаться с людьми. Твой кузен Георг живет здесь постоянно, тебе он нравится?

Я ответила, что очень. Король стал рассказывать мне, что это за чудесный мальчик.

— Почти твой ровесник. Хорошо, когда встречаются люди одного возраста.

Я согласилась. Королева поощрительно мне улыбнулась и сказала, что будет счастлива дать несколько балов для меня, так как она знала, как я люблю танцевать и петь тоже. У меня такой прелестный голос. Мы должны устраивать концерты. Она пригласит хороших певцов. Она слышала, что я люблю оперу.

Я заговорила о своем увлечении, и оба они улыбались мне очень ласково.

Потом королева сказала:

— Я знаю, Виктории хочется танцевать, правда, дорогая?

— Пусть танцует с Георгом, — сказал король, — мне нравится, когда они танцуют вместе.

Тетя Аделаида взяла меня за руку.

— А вот и Георг. Пойдем к нему.

В этот момент я заметила приближающуюся к нам маму. По ее лицу я поняла, что сейчас случится нечто ужасное.

— Я пришла сообщить вашему величеству, что мы уезжаем. Пойдем, Виктория.

— Но, мама, — негодующе воскликнула я, — танцы еще только начинаются.

— Пойдем, — повторила она сурово.

— Но бал устроен для ваших гостей, — возразила тетя Аделаида.

— Мои гости очень устали.

— Они… они прекрасно выглядят, — начала тетя Аделаида.

— Они сегодня присутствовали на параде.

— Но по виду…

— Они очень устали. Ваше величество должны понять, что я не могу позволить моим гостям переутомляться.

— Король рассердится. Бал устроен в их честь.

Бедная тетя Аделаида! Мне было жаль ее почти так же, как саму себя. Она была ужасно взволнована, так как боялась, что мама может позволить себе устроить сцену. К счастью, король не обратил внимания на происходящее, но воображаю его ярость, когда он все узнал.

Тетя Аделаида пыталась сгладить неприятность, стараясь выглядеть так, как будто происшедшее не было беспрецедентным оскорблением для королевского достоинства.

— Принцы должны погостить несколько дней в Виндзоре, — сказала она.

.— Их время уже распределено, — холодно ответила мама.

Королева досадливо кивнула головой, но ничего не сказала, а мама взяла меня за руку.

Возвращаясь в Кенсингтон, я сидела в экипаже молча, рассерженная и пристыженная.

Память об этом вечере осталась, несмотря на возбуждение последующих дней. Я все более очаровывалась кузенами, в особенности когда я уделяла больше внимания одному и другой немножко ревновал.

Один раз мы слушали игру великого Паганини{13}. Он исполнил несколько восхитительных вариаций, и я была рада видеть, какое удовольствие его виртуозная игра доставила милой Лецен. К сожалению, сэр Джон тоже был там, но даже ему не удалось испортить это чудесное впечатление. Потом мама предложила кузенам небольшое путешествие, и мы отправились на остров Уайт. Все это было бы прекрасно, но мама настояла, чтобы над замком Норрис был поднят королевский штандарт и чтобы был дан салют. И все это вновь пробудило во мне воспоминания и о дяде Уильяме, и об ужасно неловком инциденте на балу.

Одно, однако, было хорошо. Сэр Джон и его семейство не были с нами в замке Норрис. Им принадлежал небольшой дом на острове, носящий название Осборн Лодж. Дом был неподалеку от замка, и мы их там посещали, но какое благо — хоть и маленькое — не оставаться под одной крышей!

Какие это были счастливые дни! Я гуляла с кузенами и ездила верхом и ходила с Дэшем на море. Мой маленький любимец радовался всему, что мы делали с ним вместе. Кузены играли с ним, и он их полюбил. Я уверена, что он предпочитал Александра, который и мне нравился больше — хотя и Эрнст был очень мил. Иногда меня показывали народу. Толпы людей бурно приветствовали меня. В мою честь стреляли пушки, и я видела, какое впечатление моя популярность производила на кузенов.

Мама пристально наблюдала за мной и говорила, что я не должна заноситься из-за того, что раздавался салют и поднимался королевский штандарт.

— Это не в твою честь, но в честь королевской власти, дитя мое.

Я заметила, что тогда все это в честь дяди Уильяма. На что она ответила:

— Не будь такой докучливой, Виктория.

Но я любила правду во всем и могла быть очень упрямой, хотя и знала, что маму это раздражает. Мы становились дальше и дальше друг от друга. Я слишком хорошо ее понимала. В те дни я особенно часто думала — любила ли она меня, может быть, непреодолимая страсть к власти и есть ее любовь. В торжественных случаях она всегда стояла впереди меня, как будто это она была наследницей престола, которую хотел видеть народ, хотя они и выкрикивали мое имя и «Боже, благослови маленькую принцессу». Конечно, ей нравилось слышать эти возгласы, потому что они означали, что я популярнее короля. Но я была совершенно уверена, что ей все время хотелось, чтобы приветствовали ее. А я уже тогда понимала, что ее-то как раз и не любили.

Меня любили, потому что я была наследницей престола, будущей королевой; к тому же я была молода, наивна и улыбалась им, словно мне все это нравилось.

Мама, напротив, всегда выглядела очень надменной, будто все окружающие были намного ниже ее, и, естественно, это не могло нравиться.

В тот день, когда я должна была открывать новый пирс, мама неожиданно решила, что я становлюсь слишком тщеславной и меня надо проучить. Мама объявила мэру и городским советникам, что она сама будет открывать пирс, тем самым допустив большую оплошность.

Они были так смущены, что не знали, как реагировать. Наконец мэр пробормотал, что люди пришли посмотреть на маленькую принцессу.

— Они увидят ее, — резко сказала мама. — Но открывать пирс буду я. Приступайте к церемонии. — Мама не всегда поступала мудро. Она не поняла, что люди были недовольны и что подобное поведение только ухудшает их отношение к ней.

А своим заявлением, что мы не останемся на завтрак, который должен был состояться после церемонии открытия, она окончательно испортила впечатление о себе. Мне было мучительно стыдно присутствовать там, поскольку возникло большое замешательство. Да, мама могла быть не только чересчур властной, но и глупой.

Я не писала тогда в дневнике о своих чувствах. Нельзя было допустить, чтобы мама узнала о них. Я часто думала, выводя строчки своим самым красивым почерком, насколько бы мне было легче, если бы я могла писать о том, что думаю и чувствую. Но мне приходилось помнить — мама и Лецен читали каждое слово. Поэтому я писала его как упражнение, давая волю своим чувствам, только когда речь шла о моей любви к опере и удовольствии, полученном мной от посещения кузенов, — все это были темы, которые не могли раздражить маму.

Я испытала еще большее смущение, когда по возвращении в Норрис мы получили письмо от графа Грея, уведомлявшее маму, что салют и поднятие флага имеют место только в присутствии короля и королевы. Все еще обиженная приемом, оказанным ей при открытии пирса, мама была в ярости.

Счастливые дни визита моих кузенов прошли. Им предстояло вернуться домой. Прощаясь с кузенами, я чуть не расплакалась, и, кажется, они тоже.

— Пожалуйста, приезжайте к нам опять, — просила я.

Они ответили, что будут с трепетом ждать такого счастья.

Мама благосклонно улыбалась, и на этот раз мы обе были печальны. Кузены были такие любезные, добродушные и всем интересовались. Я записала в своем дневнике: «Нам будет не хватать их за завтраком, за обедом, на прогулках, во время выездов — словом, везде».

Я с нетерпением ожидала писем дяди Леопольда и была в восторге, когда он написал, что в самом скором времени собирался привезти в Англию свою молодую жену Луизу, чтобы познакомить ее с его любимой девочкой. Я была очень счастлива, узнав, что он надеется стать отцом.

— Это то, что ему нужно, — сказала я Лецен. — Это принесет ему счастье. Он слишком долго оплакивал принцессу Шарлотту.

— Я думаю, иногда он наслаждался своей скорбью, — сказала Лецен.

Я не вполне поняла ее, но она не продолжала. Уж не ревновала ли меня Лецен к дяде Леопольду? Мне кажется, тщеславие брало верх над лучшими сторонами моего характера, когда речь шла о ревности, как это было и в случае с моими кузенами. Было так приятно сознавать, что я имела для них такое значение. Но мне не нравилось, когда кто-нибудь критиковал такое совершенство, как дядя Леопольд.

Приближался мой пятнадцатый день рождения, и я надеялась, что тетя Аделаида снова даст бал для меня и что мама на этот раз не испортит его. Через три года мне исполнится восемнадцать, самый важный момент моей жизни.

Мама с каждым днем становилась все более и более сварлива. Она постоянно говорила что-нибудь уничижительное о дяде Уильяме, потому что он никак не умирал, а ведь оставалось только три года. Малейший слух о его болезни приводил ее в восторг. Мне казалось очень нехорошо с такой страстью желать смерти другого человека. Это было своего рода… убийство.

Незадолго до моего дня рождения я получила печальное известие от дяди Леопольда. Его ребенок умер.

Дорогой дядя Леопольд, как должно было быть для него тяжело пережить эту утрату! Он писал мне подробно о своей скорби. Он был в отчаянии. Жизнь была жестока к нему. Этот удар сломил его и Луизу.

Я старалась утешить его, повторяя многие истины, которые он годами внушал мне. Он отвечал мне, что мое письмо принесло ему утешение.

Тетя Аделаида не забыла о моем дне рождения. Она посетила маму и в моем присутствии напомнила нам о нем.

— Мы должны дать еще один бал для молодежи, — сказала она. — Я помню, как тебе понравился тот, что мы устроили в день твоего четырнадцатилетия. Я никогда не забуду, как ты открыла бал с кузеном Георгом.

Я увидела воинственное выражение на лице мамы и испугалась.

— Дорогая Аделаида, — ответила она, — это очень мило с вашей стороны, но вы, видимо, забыли, что я в трауре по ребенку моего брата.

— О… я забыла, — смутилась королева.

— Я же помню о таких потерях в моей семье.

— Может быть, — сказала королева, видя мой удрученный вид, — Виктория все же могла бы пойти. Ведь это ее день рождения, и нужно его как-то отметить.

Мама подняла брови, и серьги ее задрожали.

— Виктория не может не быть в трауре. Леопольд — ее дядя… ее любимый дядя.

Я никогда не видела королеву в состоянии, настолько близком к раздражению. Лицо ее приняло выражение покорности.

— Ну что же, — сказала она, встала и тотчас же уехала.

— Какая бесчувственность! — воскликнула мама после ухода тети Аделаиды. — У некоторых людей нет никакого чувства к семье.

— Я думаю, ей просто хотелось доставить мне удовольствие.

— Ей следовало знать, что сейчас не время для танцев, и, если у тебя есть вообще какие-то чувства, ты никак не можешь этого желать.

Я молчала — наверно, угрюмо. Я не понимала, какая польза для ребенка дяди Леопольда в том, что я останусь дома в мой день рождения. На следующий день тетя Аделаида написала маме, что, к сожалению, бала не будет, но она непременно заедет в Кенсингтонский дворец утром поздравить меня от себя и от короля.

Тогда мама совершила чудовищный поступок. Она послала королеве записку, где говорилось, что, поскольку она в трауре — и принцесса тоже, — она не принимает посетителей.

Я была в ужасе. Я не могла не рассказать об этом Лецен.

— Как мама смеет писать королеве, что она не принимает! Не принимает! Можно подумать, что она сама королева. О Лецен, мне так стыдно!

Лецен покачала головой, но маму защищать не стала.

Однако мой день рождения не был таким печальным, как я ожидала. Я получила письмо от Феодоры, приведшее меня в восторг: она писала, что приезжает повидаться с нами.

Феодора была счастливой матерью четверых детей — Карла, Элизы, маленького Германа и еще одного крошки, которого назвали Виктор. Хотя мы регулярно переписывались, я не видела свою милую сестру шесть лет, и надежда поговорить с ней была так приятна, что сделала мой день рождения счастливым днем. Феодора предупреждала, что я найду в ней большую перемену. Что ж, я полагаю, как и она во мне! Я пыталась вспомнить, какой я была в девять лет. Я легко могла представить себе Феодору, какой она была в день свадьбы. Она всегда была хорошенькая — мне такой не быть.

Даже мама была в восторге, что увидит Феодору. Она суетилась, отдавая приказания и готовясь к их приезду. Она все время говорила о дорогих малютках и забыла на время о своей важности и затянувшейся кончине дяди Уильяма.

Они прибыли в чудесный июньский день. Я бросилась к ним, но мама остановила меня, положив мне руку на плечо, и сама выступила вперед поцеловать Феодору. Потом настала моя очередь.

— Милая, милая Викки!

— Моя любимая Феодора!

— Как ты выросла!

И она тоже. Она уже не была воздушным созданием, каким она покинула Англию. Она была довольно полная, но по-прежнему красивая, и любовь к ней переполняла мое сердце. Я взяла ее под руку, мама нежно обняла ее. Мама выглядела по-настоящему счастливой. Она любила Феодору, хотя той и не была предназначена корона. Мне понравился ее муж граф Гогенлое-Лангенбург, а дети были просто очаровательны. Они называли меня тетя Виктория. Странно было называться тетей, но и это мне понравилось.

Программа визита Феодоры включала посещение Виндзора. Я думаю, мама охотно бы отказалась, но Феодора и Эрнст приняли приглашение, так что мама ничего не могла поделать.

В первый день мы должны были ехать в оперу. Феодора сказала, что она устала, и мама, поглядев на нее, с нежностью сказала:

— Ты должна лечь, дорогая, у тебя был тяжелый день, и я не хочу, чтобы ты переутомлялась.

— Ложись, Феодора! — воскликнула я. — Я посижу с тобой, и мы поговорим, пока ты не уснешь.

— Нет, — твердо заявила мама. — Ты поедешь в оперу.

И я поехала, хотя охотнее осталась бы с Феодорой. Но опера мне понравилась. Пела Джулия Гризи, чей голос показался мне божественным. Давали оперу Россини{14} «Осада Коринфа». А после оперы — балет «Сильфиды», в котором танцевала Тальони, так что я была наверху блаженства.

Какими радостными были все эти дни! Мне удавалось — изредка — оставаться наедине с Феодорой, и тогда мы говорили легко и непринужденно. Я полюбила детей, они были так ласковы и забавны.

Мы ездили в Виндзор. Король и тетя Аделаида приняли Феодору очень милостиво, однако я должна сказать, что во время визита король подчеркнуто игнорировал маму и мое счастье смешивалось с опасениями, что в любую минуту может вспыхнуть скандал и мама уведет нас всех без всяких церемоний. Но присутствие Феодоры, казалось, смягчило маму, и ей хотелось, чтобы Феодоре было у нас хорошо. Со своим мягким, миролюбивым характером Феодора воспринимала жизнь такой, как она есть, спокойнее, чем я. Быть может, мама была права, и на меня действительно влияло сознание того, что мне предстояло занять очень высокое положение. Возможно, это сознание придавало мне неукротимую решительность. Наилучшим способом остаться наедине с Феодорой было катание верхом. С нами, конечно, всегда кто-нибудь был, но с помощью некоторых хитростей мы ускользали от них. Однажды, когда нам это удалось, я сказала Феодоре:

— Я полагаю, мы от них сбежали.

— У меня создалось впечатление, что время от времени у тебя возникает желание куда-нибудь сбежать. — Феодора кинула на меня быстрый взгляд.

— Да, иногда мне хочется побыть одной. Я даже сплю в маминой спальне. Чего мне больше всего хочется, так это иметь свою комнату, куда я могу уйти иногда и… побыть одной.

— Я понимаю, — улыбнулась Феодора. — Бывает, что ты чувствуешь себя пленницей.

— Когда ты жила здесь, у тебя было такое же чувство?

— Мама была твердо намерена печься о нас, но иногда она походила на тюремщика. Но тебе скоро исполнится восемнадцать, Виктория, и тогда…

— Тогда я буду свободна.

— Ты станешь королевой. Это не пугает тебя немного?

— Это делает меня серьезнее.

— Я думаю, ты сумеешь настоять на своем. Теперь уже недолго. Ты выйдешь замуж, как и я.

— Для тебя замужество означало свободу.

— Человек никогда не бывает свободен. У него всегда есть обязанности. Что ты думаешь о кузенах? — неожиданно спросила она.

— Они очень милы, — ответила я.

— У нас их несколько. Интересно, понравятся ли тебе Саксен-Кобургские. Я нахожу их самыми симпатичными.

— Как они выглядят, Феодора?

— Они очень красивые, высокого роста. Дядя Леопольд о них очень заботится. Мне больше нравится Эрнст.

— Почему? Дядя Леопольд пишет более восторженно об Альберте.

— Они оба замечательные. Эрнст добродушный, можно сказать, более… наивный. А Альберт умнее, тоньше. И они очень тоскуют по своей матери.

— Почему?

— Тебе о них ничего не рассказывали?

— Ты хочешь сказать, о кузенах?

— Не то чтобы о них. Об их родителях.

— Расскажи мне.

— Рано или поздно ты все равно узнаешь. Когда их мать, Луиза Саксен-Готская, вышла замуж за герцога Эрнста Саксен-Кобургского, это должен был бы быть очень счастливый брак. Но что-то пошло не так. После рождения старшего сына Эрнста у герцога с женой начались размолвки. Он не был верным мужем, она чувствовала себя одинокой, и при дворе нашлись люди, которые воспользовались ситуацией, стали проводить с ней много времени, развлекая ее. О ней пошли слухи, а вскоре в один прекрасный августовский день в Розенау она родила Альберта. Он появился на свет в великолепном замке, окруженном деревьями — дубами, буками, вязами, ясенями.

— Я знаю. Три месяца спустя после меня.

— Да. Вы почти ровесники. Альберт родился удивительно красивым… Луиза, говорят, любила Альберта даже больше, чем своего первенца — Эрнста. По ее словам, он походил на ангела, с голубыми глазами и ямочками на щеках. Ему было только три года, когда неприятности, накапливавшиеся в течение некоторого времени, разразились открытым скандалом.

— Какой скандал?

— Луиза, покинутая мужем, завела себе друзей. Одним из них был некий лейтенант фон Хансштейн. При герцогском дворе у нее был враг, Максимилиан фон Зимборски, который решил уничтожить ее. В этом он преуспел, раздувая сверх меры всякие слухи и сплетни, и добился, что со временем герцог настолько поверил в измены жены, что решил с ней развестись.

— Развод! — воскликнула я. — Какой ужас! Бедные Альберт и Эрнст:

— Да. Дети любили мать, но ее у них отняли. Это принесло в семью большое горе. Но надо сказать, что некоторые влиятельные особы при дворе герцога очень невзлюбили Максимилиана за такое злодейство, они считали, что Луиза невинно пострадала.

Они ополчились на фон Зимборски. Он с трудом уцелел, бежав из страны. Но развод все-таки состоялся. Альберту было в то время семь лет. Луиза вышла за фон Хансштейна, но в возрасте тридцати лет она умерла.

— Какая печальная история! А что случилось с Альбертом и Эрнстом?

— Они остались на попечении бабушек и… дяди Леопольда. Они были окружены любовью, но им так не хватало матери.

— Ну, конечно. Она, видимо, была кроткой женщиной, да еще претерпевшей такое ложное обвинение. Как грустно! Я больше чем когда-либо хочу увидеть моих Саксен-Кобургских кузенов.

— Герцог женился снова на Марии Вюртембергской, но и этот брак не был счастливым.

— Он не должен был позволить этому ужасному фон Зимборски уничтожить их брак. Как странно, у Альберта, нет матери, а у меня нет отца. Как будто между нами есть какая-то особая связь…

Всю остальную прогулку я была в задумчивости. Мысли о кузене Альберте не покидали меня.

Наконец наступило время Феодоре уезжать. Мы расставались со слезами. Она пообещала, что приедет опять. Невероятно тяжело было расставаться и с милыми малютками, которых я успела полюбить. Самое печальное — это расставание с близкими тебе людьми. Меня немного утешил мой дневник, где на этот раз я могла описать свои подлинные чувства.

Приближался день моего шестнадцатилетия. Я очень хорошо понимала значение того факта, что через два года мне будет восемнадцать. Я упомянула об этом при маме, и это ее поразило. Она не хотела видеть меня взрослой и постоянно твердила, что я должна быть менее эгоистичной, менее тщеславной, не пыталась бы все время настаивать на своем и была бы менее упряма. Я понимала, что она имела в виду, ей хотелось, чтобы дядя Уильям умер сейчас, и чтобы она была регентшей.

Я записала в дневнике: «Сегодня мне шестнадцать лет. Как это кажется много! Но я чувствую, что два предстоящих года до восемнадцати — самые важные».

Мама пригласила во дворец моих любимых артистов дать концерт в мою честь и в том числе мою любимую, прекрасную, талантливую Гризи. Это был замечательный подарок, и мамины старания доставить мне удовольствие вызвали во мне прилив прежней любви к ней. И тут я заметила довольный взгляд, которым она обменялась с сэром Джоном Конроем, и мне пришло в голову, что теперь, когда я становилась старше, они старались расположить меня к себе. Тем не менее концерт был превосходный, и лучшего подарка я не получала.

Моя конфирмация{15} состоялась в королевской часовне Сент-Джеймского дворца в присутствии многих родственников. На мне были белое кружевное платье и шляпа, украшенная розами. Как обычно, я страдала, ожидая, что мама как-нибудь оскорбит короля. Накануне церемонии она очень серьезно говорила со мной, как важно выглядеть дружелюбной по отношению к окружающим, но не слишком, и не поддаваться вульгарной привычке улыбаться всем и каждому и не заходиться от чувств к тем, к кому я расположена. Она продолжала распространяться о том, как она заботилась обо мне со дня моего рождения (что вполне соответствовало истине) и что она была единственная, кому я могла доверять, и если я буду слушаться ее во всем, я навсегда останусь на правильном пути. Она посетовала на то, что я недооценивала сэра Джона Конроя. И советовала, чтобы впредь я вела себя с ним более дружественно.

Я сжала губы, решив, что не стану проявлять дружелюбие, которое не чувствую, как бы мама ни настаивала.

Осложнения начались сразу же. Король сказал, что у мамы слишком большая свита и некоторым из них придется удалиться. Он привел маму в ярость, приказав сэру Джону покинуть часовню. Я очень расстроилась, но король пожал мне руку, показав тем самым, что на меня он не сердится. Конечно, мама была рядом со мной, и я стояла у алтаря между ней и королем. Мне пришлось снять шляпу и отдать маме, а после конфирмации архиепископ долго говорил о предстоящих мне тяжких обязанностях. Похоже было на то, что мне придется очень плохо, а если это и означало быть королевой, то уж лучше мне было остаться тем, кем я есть. Я не могла понять, почему во все времена люди так добивались короны. Если верить архиепископу, корона приносила с собой только строгое исполнение долга и огромную ответственность.

Пока он говорил, король, стоявший радом со мной, начал переминаться с ноги на ногу. Я сообразила, что ой устал от затянувшихся речей архиепископа. К счастью, архиепископ догадался о недовольстве короля долгой проповедью и благополучно завершил ее.

Когда мы удалились в кабинет, король сказал:

— Ну, с этим покончено. — Потом он наклонился ко мне. — Не обращай слишком много внимания на этот вздор. Уж эти мне священники! — Он презрительно покачал головой. — У меня есть подарок для тебя. Ты славная девочка и должна радоваться жизни.

— Вы так добры ко мне, дядя Уильям, — сказала я. Он подарил мне украшения из изумрудов, а королева — изумрудную тиару. Я горячо поблагодарила их, и тетя Аделаида обняла меня.

По дороге домой мама сказала, что я слишком явно демонстрировала свою радость по поводу украшений. По ее мнению, они должны были подарить мне драгоценности. Ведь, в конце концов, драгоценности принадлежат короне… и, следовательно, все равно скоро станут моими. Мама несколько оживилась, потому что он — она имела в виду короля — выглядел напряженно и передвигался с трудом.

— Я не хочу думать о его смерти, — сказала я. — И не хочу быть королевой.

— Проповедь архиепископа не должна расстраивать тебя, — засмеялась мама. — Он, вероятно, думал, что ты молода и немножко легкомысленна и нуждаешься в предупреждении. Ты должна благодарить Бога, что у тебя есть мать, которая заботится о тебе и направляет тебя, — мать, у которой ты центр всей ее жизни.

— Да, мама, — отвечала я, но как бы мне хотелось, чтобы она кого-нибудь другого сделала центром своей жизни.

Когда мы вернулись домой, она подарила мне браслет с локоном своих волос.

— Пусть он напоминает тебе меня… всегда, — сказала она.

Меня ожидала большая радость — письмо от дяди Леопольда, в котором он сообщал, что собирается в Англию со своей женой.

Я пришла в такое возбуждение, что Лецен боялась, что я заболела. Мама решила, что мы поедем в Рэмсгейт, и дядя Леопольд погостит у нас там. Это был прекрасный способ избежать этих надоед в Виндзоре, говорила она. Итак, мы прибыли в Рэмсгейт. Там нас ожидала еще одна замечательная новость — Феодора родила еще одного ребенка — девочку, — и обе они чувствовали себя хорошо. «Мы долго думали насчет имени, — писала Феодора, — и решили, что назовем девочку в честь ее любимой тети. Так что ее назвали Виктория, но так как у меня не могут быть две Виктории, одинаково мне дорогие — я запутаюсь и не смогу отличить одну от другой, — ее первое имя будет Аделаида, а второе Виктория. Я думаю, королева, будет довольна. Она была так добра к нам, когда мы были в Виндзоре. Итак, девочку назвали Аделаида-Виктория-Мэри-Луиза-Констанс».

Мы с Лецен смеялись. Как было странно думать об этой малышке… моей племяннице. Я приготовила подарки для новорожденной, но мои мысли были заняты приездом дяди Леопольда и моей новой тети, которую мне очень хотелось увидеть.

Я надеялась, что в Рэмсгейте все будет хорошо, и ничто не будет раздражать маму. Она любила дядю Леопольда, и он разделял ее стремления в отношении меня, так что не было оснований для конфликтов. Однако мама была недовольна, потому что королевский штандарт не развевался над нашим домом, и не было больше салюта.

Мы решили, что отправимся в отель «Альбион» дожидаться прибытия корабля дяди Леопольда. По дороге к отелю мне было очень приятно видеть, как население Рэмсгейта украсило улицы; когда мы проезжали, люди кричали: «Да здравствует маленькая принцесса!» или «Добро пожаловать, Виктория!» Мама сидела в экипаже, величественно махая рукой, но ее не приветствовали, а продолжали выкрикивать только мое имя.

Вскоре мы отправились встречать корабль, на котором прибывал дядя Леопольд. И вот наконец я увидела своего любимого дядю, правда, немного старше, чем он выглядел, когда мы простились четыре года и два месяца назад. Я бросилась в его объятия. Мама наблюдала за нами не без удовольствия. Дядя Леопольд был в восторге, и толпа зрителей тоже. Народу нравятся бурные проявления чувств. Дядя Леопольд погладил меня по щеке и сказал, что я выросла и что это — счастливейший момент в его жизни. Я сказала, как чудесно было встретиться вновь с любимейшим дядей. Он представил свою жену, и она мне сразу же понравилась. Она была худенькая, хорошенькая, с прелестными белокурыми волосами и голубыми глазами, в голубой шляпе под цвет глаз и в элегантном светло-коричневом платье.

— Вы совершенно такая, какой описывал вас дядя! — воскликнула я.

— Вы должны полюбить друг друга, — сказал дядя, — потому что я так хочу.

— Да, да, конечно, — сказала я в своей, как выражалась мама, импульсивной манере. — Я вас уже люблю.

И это была правда, потому что я сразу почувствовала, что мы будем друзьями.

Дядя Леопольд устроил так, что мы смогли долго беседовать наедине. Он говорил так же серьезно, как и архиепископ, но у него это звучало совсем по-другому! Он внушал мне сознание моей будущей ответственности, но напоминал мне снова и снова, что он всегда придет мне на помощь, стоит мне только написать ему. Он будет моим руководителем и помощником, как всегда. Я взрослела, я уже не ребенок. Мне нужно о многом задуматься. До него дошли слухи, очень обеспокоившие его. Король хотел, чтобы я вышла замуж за кузена Георга Кембриджа. Ему эта идея была не по вкусу. Некоторые мои родственники с отцовской стороны отличались странностями, тогда как родственники со стороны матери были серьезные, порядочные люди с правильными понятиями.

Я рассказала ему, что оба Георга — славные мальчики и Георг Кумберленд совсем не походил на своих родителей. Наоборот, он был очень милый, и так печально, что он терял зрение.

— Против этого нет никаких лекарств, — сказала я. — Это большое горе для его родителей, и хотя я знаю, что они нехорошие люди, они любят его.

— Мое милое дитя, — сказал дядя Леопольд, — ты склонна позволять своим эмоциям брать верх над собой. Конечно, тебе жаль Георга Кумберленда. Это большое несчастье.

В какой-то мере это может быть возмездие за грехи его отца. О нем ходили очень неприятные слухи.

— Георг слепнет за грехи отца! Это ужасно несправедливо!

— Милое дитя, не нам судить о путях Господних. Но довольно об этих кузенах. Они не идут ни в какое сравнение с твоими немецкими кузенами. Что ты думаешь об Эрнсте и Александре?

— Они замечательные.

— Куда интереснее, чем твои Кембриджи и Кумберленды.

— Они… совершенно другие.

— Ты находишь их замечательными, но ты еще не видела Саксен-Кобургских кузенов.

— Вы говорите об Эрнсте и Альберте.

— Самые прелестные мальчики, каких я видел в жизни.

— Я слышала о них.

— Если тебе понравились Александр и Эрнст…

— О да, дядя.

— Тогда эти двое тебя еще больше очаруют.

— А когда я их увижу?

— Скоро, дорогая, очень скоро.

— Мне очень хочется их увидеть, особенно Альберта.

— Да, Альберт и в самом деле изумителен. Я считаю его своим собственным сыном. Он так же близок мне, как и ты, моя милая. Если я могу быть немного нескромен…

— О пожалуйста, дядя.

Я думала, он расскажет мне о скандале, касающемся матери Альберта, о чем я хотела поговорить с ним, но что-то удержало меня. Я чувствовала, что Феодора, быть может, не должна была мне говорить об этом, и если бы я упомянула ее, ей бы досталось за такую несдержанность.

Очевидно, я была права, потому что дядя Леопольд не упомянул об этом. Все, что он сказал, было:

— Нехорошо с моей стороны иметь любимчиков, но очень трудно этому противостоять. Я скажу тебе, Виктория, но ты только никому не говори: Альберт — мой самый любимый из всех твоих кузенов.

— Тогда я уверена, что он будет и моим.

— Я надеюсь, дитя мое, я горячо на это надеюсь.

Он долго говорил об Альберте, как он ездит верхом на английских пони, как он собирает коллекции растений и минералов.

— Он больше ученый, чем спортсмен. Он как-то сказал мне, что не понимает, как это люди увлекаются охотой. Разве это не свидетельствует о тонкости его чувств?

Я согласилась.

— Он очень умный? — спросила я.

— Он очень прилежен.

— Пожалуй, он сочтет меня легкомысленной.

— Твоя мама говорила мне, что в тебе это есть… и что ты склонна позволять своим чувствам управлять своим разумом. Дорогая моя, это не всегда так плохо. Ты преисполнена чувства, и когда ты любишь, то всем сердцем. Я уверен, Альберта это привело бы в восхищение. Ему не так легко выражать свои чувства. Ты могла бы ему помочь стать более открытым, а он бы помог тебе стать более сдержанной.

Мысль, что я могу помочь Альберту, мне понравилась.

— У него такой хороший характер. Его сердит только несправедливость или нечестность. Я помню, как они играли в Розенау. Некоторые из них должны были защищать замок. Альберт был в числе нападающих. Один из мальчиков нашел способ пробраться в замок через задние ворота, но Альберт на это не пошел. Он сказал, что саксонскому рыцарю не подобает совершать низкие поступки и врага следует атаковать только спереди.

— Как благородно!

— Альберт благороден. Это самый достойный, благородный и прекрасный рыцарь, какой когда-либо существовал на свете.

— Я так хочу его увидеть.

— Ты и увидишь… очень скоро.

— Вы это устроите, дядя Леопольд?

— Да. Он приедет к тебе с моим благословением и моим настоятельным желанием, чтобы вы помогли друг другу проявить свои добродетели.

— Я надеюсь, что он скоро приедет.

Дядя Леопольд привлек меня к себе и нежно поцеловал.

— Помни всегда, дитя мое, что твое благополучие — самое важное для меня в мире, твое и Альберта.

— Я чувствую, что уже люблю его, — сказала я.

— Я не сомневаюсь, что ты очень его полюбишь.

Потом дядя Леопольд стал объяснять, как необходимо для меня смирение, одна из величайших христианских добродетелей. Судьба поставила меня в затруднительное положение, и вскоре мне придется взять на себя большую ответственность. Я сказала ему, что все это мне известно, что архиепископ говорил мне об этом во время конфирмации.

— Остерегайся лицемерия. Это главный порок нашего времени. Я очень люблю добрую старую Англию, но само состояние общества и политика превращают многих здесь в лжецов и предателей. Предпочтение оказывается видимости, но не реальности. Оставайся всегда правдивой и верной себе. Будь благоразумна и осторожна… но в то же время будь честной и правдивой.

Его красноречие было изумительно! Правда, он давал слишком много наставлений, притом очень противоречивых. Я должна быть откровенной и в то же время осторожной. Я должна слушать лицемеров и оставаться верной себе и в то же время быть благоразумной, что означало необходимость скрывать свои подлинные чувства, а как можно было при этом оставаться правдивой? Мне казалось, что мне будет трудно поступать правильно, потому что было слишком много противоречий, но я утешала себя мыслью, что дядя Леопольд, хотя нас и разделял пролив, всегда придет на помощь, если она мне потребуется. А вскоре мне предстояло встретиться с кузеном Альбертом, представлявшим собой сочетание всех добродетелей — без единого порока.

Я приятно проводила время и с тетей Луизой. В отсутствие дяди Леопольда она бывала немного легкомысленна. Это способствовало восхитительной задушевности в наших отношениях. Я, восхитившись ее элегантностью, призналась, что мне нравятся ее туалеты. Она пригласила меня в свои апартаменты и показала некоторые из своих платьев. Она сказала, что мне они не по возрасту, но я примерила их и рассматривала себя в зеркале. Она наблюдала за мной, склонив слегка голову набок, и сказала, что мне идут французские фасоны, и подсказала, какие цвета мне больше к лицу.

— Меня одевают как маленькую девочку, — сказала я. — Мне бы хотелось носить что-нибудь взрослое. — Скоро так и будет, — сказала она. — В конце концов, ты уже не девочка.

— Мне кажется, мама хочет, чтобы я оставалась маленькой возможно дольше, — продолжала я в порыве доверия. — Она боится, что мне скоро будет восемнадцать лет.

Я поспешно умолкла. Мне следует всегда помнить все предписания дяди Леопольда, а сейчас проявила неосторожность.

Наконец настал печальный день, когда дядя Леопольд и тетя Луиза должны были нас покинуть. Бросившись в объятия дяди Леопольда, я прорыдала:

— Не уезжайте.

Он погладил меня по волосам и сказал, что глубоко сожалеет о необходимости расстаться со мной.

— Но я должен управлять государством, малютка. Я уцепилась за руку тети Луизы.

— Я буду так скучать без вас.

Дядя Леопольд прошептал мне на ухо:

— Скоро я пришлю кузена Альберта утешить тебя.

Это ободрило меня немного, но мне было очень грустно следить за кораблем, отплывающим под бельгийским флагом. Сколько лет пройдет, подумала я, прежде чем я снова увижу дядю Леопольда?

Вскоре после этого я тяжело заболела. И даже по прошествии многих лет Рэмсгейт всегда напоминал мне об этом мрачном времени, наступившем сразу же после отъезда дядя Леопольда и тети Луизы.

Я смутно помню фигуры вокруг моей постели. Милая Лецен, конечно, была там, и мама. Они думали, что я умру. Бедная мама, должно быть, была в отчаянии, поскольку я была средоточием всех ее надежд. Могу представить себе радостное волнение герцога и герцогини Кумберленд. Моя смерть была бы для них таким же подарком судьбы, как смерть дяди Уильяма для мамы.

Я помню, как Лецен остригла мне волосы.

— Так будет лучше, моя милая, — шептала она, и голос ее дрожал от жалости к локонам, которые она так любовно завивала. Наконец наступил кризис, и после этого они поверили, что я выживу. Тогда я любила их всех — конечно, Лецен, моего дорогого и верного друга — и маму, такую бледную и изможденную, без шикарного платья, тревожно наблюдавшую за мной. Я изумлялась своей слабости. Я не могла даже сесть без посторонней помощи. «Ей нужен тщательный уход», — сказала Лецен, и она была намерена обеспечить этот уход, так что даже мама не могла подойти ко мне, если Лецен считала, что мне лучше быть одной. Но мама и Лецен были в этом заодно. Их целью было вернуть мне здоровье.

Я чувствовала такую усталость! Мне хотелось только спать и спать. И я спала дни и ночи напролет, и когда бы я ни открыла глаза, у моей постели сидела Лецен или мама.

Они старательно кормили меня питательными, специально приготовленными кушаньями. «Постарайся съесть это, милочка, ради мамы» или «Лецен так расстроится, если ты это не съешь», и я ела, чтобы доставить им удовольствие. «Отдохни, — говорили они, — тебе становится лучше с каждым днем». Я верила им, но по-прежнему чувствовала ужасную слабость.

Я заметила, что ни Лецен, ни мама не давали мне зеркала. Я догадалась, что они не хотели, чтобы я увидела себя. Поэтому я попросила принести зеркало, а когда мне отказали, я так разволновалась, что Лецен, испугавшись за мое слабое здоровье, решила мне уступить. Я с трудом узнала себя. Вместо пухлого цветущего лица на меня смотрело бледное маленькое личико. Глаза казались огромными, а волосы… я в отчаянии подняла руку.

— Они снова вырастут, когда вы поправитесь, — заметив мой жест, сказала Лецен.

— Что со мной случилось?! — воскликнула я.

— У вас был тиф, милая.

— Вы были здесь все время?

— День и ночь, моя дорогая, а когда меня не было, здесь была ваша мама.

— Это очень успокаивает. Скажите мне правду, Лецен: мои волосы снова вырастут?

— Клянусь вам, — сказала Лецен.

— Как я рада, милая Лецен, что вы были здесь и ухаживали за мной. Вы мой самый лучший друг.

Она кивнула, поцеловала меня и попросила меня отдохнуть.

— Чем больше вы отдыхаете, тем скорее поправитесь.

Я поверила Лецен. Я скоро поправлюсь.

Однажды вечером произошел неприятный случай, о котором я долго не могла вспоминать без дрожи, пробегавшей у меня по спине. Внезапно я проснулась от какого-то тревожного чувства. Я увидела темную комнату и почувствовала тяжесть в руках и ногах, к которой я уже привыкла, Я не могла понять, что именно разбудило меня. Знакомые предметы в комнате постепенно обретали свои привычные очертания. Лецен сидела у камина, вышивание выпало у нее из рук, вероятно, она заснула. Но тут я осознала, что в комнате есть кто-то еще и он подкрадывается к постели. К своему ужасу, я увидела, что это был сэр Джон Конрой — он приближался ко мне на цыпочках.

— Что вам здесь нужно… в моей комнате?

Он прижал палец к губам и взглянул на Лецен.

— Я была больна. Я не принимаю посетителей, — продолжала я.

— Я не посетитель. Я ваш старый друг.

— Нет, — заявила я твердо.

Он был уже у моей постели и положил руку на мою, лежавшую поверх одеяла. Я поспешно отняла ее.

— Несколько слов, — прошептал он. — Больше ничего. Я хочу, чтобы вы дали мне обещание.

— Какое обещание?

— Торжественное обещание… и это все. Дайте мне обещание, и я уйду.

— Вы думаете, я пообещаю вам что-то, не зная, о чем идет речь?

— Ваша мать согласна, что так будет лучше для вас.

— Я хочу знать, что это такое.

— Все очень просто. — Он по-прежнему говорил шепотом, и бедная усталая Лецен не просыпалась. Он посмотрел на нее и улыбнулся. Затем он продолжал: — Когда вы станете королевой, вам понадобится личный секретарь. Я служил вам годами. Я вас хорошо знаю. Я вас очень уважаю. Эта должность должна быть моей. Дайте мне ваше торжественное обещание. Это все, что мне нужно. Дайте мне обещание, и я пойду и скажу вашей маме, что вы согласны. Она будет так рада.

— Нет, — сказала я твердо. — Нет и еще раз нет.

— Вы слабы сейчас. Мы можем поговорить об этом, когда вы поправитесь… Одного вашего обещания будет достаточно. Вы честны по натуре, вы не отступитесь от своего слова. Это все, чего я прошу. Мы поговорим, ваша мама, вы и я… когда вы поправитесь.

— Я не дам обещания.

— Это очень важно.

— Почему?

— Вы должны быть готовы, когда придет время.

— Я готова.

— Вы молоды… молоды и хороши собой. Вы любите танцевать и петь, и это естественно. Поэтому вам нужен секретарь, который взял бы на себя всю неприятную работу. У меня здесь приготовлена бумага, нужна только ваша подпись.

— Нет, — повторила я, — нет.

Беседа шла шепотом, но тут я заговорила громко.

— Уходите, — сказала я, — уходите сейчас же. Я нездорова, и мне нельзя беспокоиться.

Эти слова разбудили Лецен. Она вскочила в испуге.

— Что? — пробормотала она. — Почему?..

— Не тревожьтесь, баронесса, — сказал сэр Джон вкрадчиво, — принцесса и я заняты небольшим дельцем.

— Принцесса нездорова.

— Это ей не повредит, это всего лишь краткая беседа.

— Принцесса не принимает посетителей.

— Но я же свой человек в доме. К тому же герцогиня разрешила мне увидеться с принцессой.

Как я и ожидала, Лецен оказалась на высоте положения.

— Я не позволю вам беспокоить принцессу. Будьте любезны удалиться.

— Дорогая баронесса, вы превышаете свои полномочия.

— Мой долг защищать принцессу от всяких волнений. Она желает, чтобы вы немедленно удалились.

Он устремил на меня просящий взгляд, и я воскликнула:

— Да, желаю. Уходите. Я не дам вам никакого обещания. Оставьте меня в покое.

— Ну, ну, — произнес он умиротворяющим тоном. — Мы же не хотим взрыва, правда?

— Если я захочу взрыва, я его устрою, — возразила я, — и я не назначу вас своим личным секретарем ни теперь… никогда. Пожалуйста, уйдите.

Лецен подошла к двери и распахнула ее. Он поклонился нам, улыбаясь своей презрительной улыбкой, которую я так ненавидела, и вышел. Лецен плотно закрыла за ним дверь.

Она подошла к постели и обняла меня, крепко прижав к себе.

— Я ненавижу этого человека, — сказала я.

— Он — чудовище. Как жаль…

— Да, Лецен. Не надо умалчивать об этом. Жаль, что он здесь, с нами. Как он посмел! Войти ко мне в комнату и пытаться добиться от меня обещания, когда я слишком слаба, чтобы сопротивляться. Он думал, что я слишком нездорова, чтобы противостоять ему. Мне это ясно.

Лецен погладила меня по голове.

— Не расстраивайтесь, детка. Вам это вредно. И подумать только, что я спала, когда он вошел! Я простить себе не могу!

— Дорогая Лецен, вы устали, ухаживая за мной.

— Надо же, чтобы я уснула! — не могла успокоиться Лецен.

— Я справилась с ним. Лецен, они… он начинает беспокоиться. Это потому, что мне уже шестнадцать и остается меньше двух лет, ведь только в этот срок мама может стать регентшей.

Лецен ничего не ответила. Она была слишком огорчена. Она называла меня своим дитятком, и мне казалось, что она, как и мама, хотела, чтобы я оставалась ребенком.

Я долго поправлялась. Лецен каждый вечер расчесывала мне волосы и уверяла, что они растут и скоро станут такими же длинными и густыми, как прежде. Не знаю, была ли это правда или она хотела утешить меня, но мне становилось все лучше.

Я думаю, многие были уверены, что я не выживу. Уж конечно, герцог Кумберленд надеялся на это. Он так желал сам стать королем и чтобы ему наследовал бедный слепой Георг. Хотя он был жесток и хитер, он часто поступал неосторожно. Вместо того, чтобы способствовать осуществлению своих планов, он их разрушал.

До меня дошла встревожившая меня история. Во время моей болезни герцог Кумберленд часто бывал у короля.

Я помню, как он находился при покойном Георге IV до самой его смерти, и как беспокоилась мама, ожидая, что он убедит короля пригласить меня в Виндзор, где, по уверению мамы, он постарался бы избавиться от меня. Теперь, во время моей болезни, он заискивал перед дядей Уильямом.

Это было нелегко. Хотя дядю Уильяма и называли старым болваном, он обладал некоторой проницательностью, и его трудно было обмануть.

Рассказывали, что на банкете, когда пили за здоровье монарха, Кумберленд, подняв бокал, сказал: «За здоровье наследника короля. Благослови его Господь!»

За столом воцарилось молчание. Кумберленд вел себя так, словно меня уже не было в живых.

Дядя Уильям пришел в ярость. Он покраснел, встал и, подняв бокал, воскликнул:

— За здоровье наследницы короля, благослови ее Господь!

Милый дядя Уильям!

Мама очень смеялась, узнав об этом. Я слышала, как она обсуждала Кумберленда с этим гнусным сэром Джоном. «Это его прикончит! Он уж слишком зарвался на этот раз».

Похоже было, что она права. Кумберленд удалился от двора, а я начала поправляться.

Как отрадно было снова вернуться в Кенсингтон. Там меня ожидал сюрприз, нам предоставили лучшие апартаменты, чем раньше. Теперь у нас было семнадцать комнат.

— То, что и полагается королеве, — сказала мама.

Я хотела напомнить, что я еще не королева, но воздержалась. Она была в приятном возбуждении, потому что дядя Леопольд написал ей, что мои кузены с отцом приезжают в Англию. Я тоже обрадовалась, подумав об Эрнсте и Альберте. Однако меня ждало разочарование — на этот раз это были мамин брат Фердинанд и двое его сыновей, Фердинанд и Август.

В свое время они прибыли и оказались очень милыми, особенно Фердинанд, старший. Он ехал в Португалию жениться и поэтому представлялся особенно романтической фигурой. Все было как и во время визита вюртембергских кузенов. Мы ездили верхом, гуляли, танцевали и пели. Они сообщили нам радостное известие о дяде Леопольде и тете Луизе, у которых родился сын, названный в честь отца Леопольдом. Когда дядя Уильям и тетя Аделаида пригласили кузенов в Виндзор, я ужасно опасалась нового конфликта между королем и мамой. Он ее подчеркнуто игнорировал и настоял чтобы я сидела между ним и Георгом Кембриджем; но благодаря такту тети Аделаиды скандала удалось избежать и король и мама удовольствовались только недоброжелательными взглядами.

Я очень сожалела, когда кузены отбыли, но их визит оказался только прелюдией. Вскоре, после их отъезда мама позвала меня к себе. В руках у нее было письмо, и я сразу догадалась, что оно содержало хорошие новости. Сердце у меня забилось. Неужели… наконец?

— Приезжает твой дядя Эрнест.

Дядя Эрнест! Тот самый, что был так жесток к своей жене — матери Альберта.

— Он привозит с собой своих сыновей, — продолжала мама, — твоих кузенов Эрнста и Альберта.

— О мама!

— Я так и знала, что ты будешь довольна. Дядя Леопольд в восторге. Он очень надеется, что вы с Альбертом понравитесь друг другу. Он так хорошо знает вас обоих и считает вас своими любимыми детьми.

— Это чудесно, мама!

— Они приезжают в мае.

— На мой день рождения?

— Мне будет семнадцать! — Мама выглядела менее довольной, но я пользовалась всяким случаем, чтобы напомнить ей, что я уже взрослая.

Я обсуждала предстоящий визит с Лецен. Я покажу им свои рисунки. Интересно, любит ли Альберт… любят ли кузены рисовать? Поют ли они? Любят ли они танцы? — Всему это их обучили, — сказала Лецен, затем, улыбнувшись, добавила:

— Да, но есть разница между тем, чему учат тебя и что ты любишь.

Конечно, тут же начались неприятности. Я не сознавала прежде, как некоторые были озабочены выбором для меня мужа. Всем было ясно, что выбор моей матери не совпадает с выбором короля. Король очень хотел, чтобы я вышла за Георга Кембриджа. Несомненно, Георг был очень милый мальчик. Его фактически воспитала тетя Аделаида, и король смотрел на него как на сына. Они считали его идеальным мужем для меня. Но, с другой стороны, дядя Леопольд и мама выбрали Альберта. Естественно, что я склонялась к выбору дяди Леопольда, которого я обожала. Я чувствовала тогда, что, если он выбрал Альберта, я тоже должна выбрать его. Дело было в том, что я влюбилась в Альберта еще до встречи с ним.

Король был отлично осведомлен о намерениях дяди Леопольда, так же как и дядя о намерениях короля. Король называл дядю «этот простофиля, который пьет только воду и всегда воображает себя больным, пританцовывая на своих подбитых каблуках в боа из перьев». Мнение дяди Леопольда о короле было столь же нелестным.

Я ужасно боялась, что король не позволит дяде и кузенам приехать в Англию. Но премьер-министр, очевидно, сказал, что визит отменить невозможно, так как для этого не было политических причин. Чтобы осложнить дело, король решил пригласить принца Оранского с сыновьями, так чтобы оба визита совпали по времени. Принц Оранский был давним врагом дяди Леопольда. Узнав об этом, дядя Леопольд был вне себя от ярости. Он писал мне:

«Мое милое дитя, я удивлен поведением твоего дяди короля. Пригласить принца Оранского, навязать его другим в высшей степени странно… Не далее как вчера я получил полуофициальное сообщение из Англии, где намекалось, что визит твоих родственников в этом году крайне нежелателен. Родственники короля и королевы, седьмая вода на киселе, могут прибывать в любом количестве, когда им угодно, а твоим родным въезд запрещен, тогда как, как тебе известно, они всегда относились к королю с уважением и любезностью. Я никогда не слыхивал ничего подобного, и я надеюсь, что тебя это заденет немного. Теперь, когда рабство отменено даже в британских колониях, я не понимаю, почему тебя держат как рабыню для удовольствия двора, рабыню, чье содержание ничего им не стоит, поскольку король никогда не потратил на тебя и гроша. Король в своем пристрастии к Оранскому семейству оскорбил твоих родственников; но это не имеет значения, так как они не его гости, а твои…»

Как мне было неприятно, что такое великое событие для меня было омрачено семейными распрями! Но ничто не могло испортить впечатления этой встречи.

Мама была так мила и любезна. Она могла быть такой обворожительной, когда любовь в ней преобладала над стремлением постоянно самоутверждаться. Мама знала о планах дяди Леопольда в отношении меня и Альберта и разделяла их. Моя первая встреча с моим любимым Альбертом была самым счастливым событием моей жизни.

Сначала меня приветствовал дядя Эрнст, потом его старший сын Эрнст и Альберт…

Альберт! Что я могу сказать о нашей первой встрече? Так печально вспоминать о ней теперь и как он стоял передо мной — высокий, красивый, более красивый, чем кто-либо, кого я знала, — такой искренний, такой серьезный. Я упрекаю себя теперь, потому что было время, когда его серьезность раздражала меня немного. Как могло раздражать меня что-либо в моем любимом Альберте?

Трудно вспомнить сейчас все подробности и очень печально теперь, когда его нет, и остались только воспоминания. Но я помню, как мы вошли в гостиную, где дядя Эрнст подарил маме прекрасного попугая, зная, как она любит птиц. А Альберт сказал, что он не укусит, даже если положить палец ему в клюв.

— Какие красивые цвета! — воскликнула я. — Я нарисую вашего попугая, мама.

— Виктория очень довольна своими рисунками, — сказала мама.

Милый Альберт сказал, что хотел бы увидеть их, и я показала кузенам мои альбомы.

— Вы замечательная художница, — сказал учтиво Эрнст.

Альберт заметил, что рисунки были неплохие, что было во всяком случае честно.

Потом мы заговорили о музыке, и оказалось, что они оба играли на фортепьяно и пели. Как замечательно петь дуэты с Альбертом!

Мама хлопала и сказала, что наши голоса очень подходят. Настал день моего семнадцатилетия. Еще год, и мне будет восемнадцать — магический возраст. Дни летели так быстро. Каждое утро, просыпаясь, я думала: кузены здесь, дорогой Эрнст и милый, милый Альберт!

Я иногда думаю, увлеклась ли бы я Альбертом, если бы дядя Леопольд не обрисовал мне так ярко его достоинства? И была ли тогда влюблена в Альберта, или всепоглощающая любовь к нему позже заставила меня увидеть все в ином свете?

В то время мы не были так похожи, хотя впоследствии мы стали одинаково думать, восхищаться одним и тем же, желать одного.

Я была легкомысленна и любила удовольствия. Я была импульсивна, влюблялась в людей с первого взгляда и не умела скрывать свои чувства. Я могла и ненавидеть так же пылко. Мой милый Альберт был сама сдержанность. Он не любил танцы и к вечеру выглядел сонным. Нет, тогда мы были не похожи. Мы сблизились позднее. Так что, может быть, к лучшему, что я не оценила его при первой встрече так высоко, как мне это казалось впоследствии.

Нас пригласили в Виндзор. Король не мог проигнорировать их, хотя он и не желал их приезда. Я так терзалась опасениями во время этого визита, но все сошло благополучно. Я заметила, что Альберт зевал во время одного из королевских приемов, и я боялась, что другие тоже это видели. Я могла себе представить, что скажет король. Но он сам часто задремывал, и когда он открывал глаза, он говорил что-нибудь невпопад.

Альберт был очень сдержан, скрытен по натуре; я была в этом смысле его полной противоположностью. Он был остроумен и часто задумывался. Он был умнее брата и гораздо красивее.

Когда их визит подошел к концу, я была безутешна. Я не могла вынести мысли о разлуке. Альберт простился со мной с грустью, но спокойно. Я не могла удержаться от слез.

— Дорогой Альберт… дорогой Эрнст… вы непременно должны приехать еще.

Мама тоже плакала и говорила, как хорошо ей было с ее родными.

— Мы должны чаще встречаться, — сказала она.

Я написала письмо дяде Леопольду, где рассказала ему о нашей встрече с Альбертом: «Благодарю вас, дорогой дядя, за то счастье, какое вы дали мне, устроив нашу встречу с Альбертом. Я в восторге от него, и мне все в нем нравится. Он обладает всеми качествами, какие только можно пожелать, чтобы составить мое счастье. Он такой умный, такой добрый, такой хороший и милый. При этом у него самая привлекательная внешность. Я умоляю вас, милый дядя, позаботиться о здоровье того, кто стал так дорог мне, и взять его под ваше особое покровительство…»

Альберт рассказывал мне впоследствии, что, когда дядя Леопольд спросил его обо мне, единственное, что он ответил, было: «Она очень мила». Я смеялась, сравнивая его высказывание с комплиментами, которые расточала ему я. Но как я уже сказала, в то время Альберт и я очень отличались друг от друга.

После отъезда кузенов меня очень утешал Дэш. Он, казалось, все понимал. Когда я сидела, задумавшись, он вспрыгивал ко мне на колени и ластился, словно говоря: «Их нет, но я с тобой».

Приближаясь к восемнадцатилетнему возрасту, я почувствовала себя более независимой. Моя неприязнь к сэру Джону Конрою возросла. Мама была близка с ним, как и прежде, и я стала думать о них, как о заговорщиках. Мама ужасно злилась, потому что дядя Уильям не умирал, и стала очень властной со мной, повторяя несколько раз в день, сколько она для меня сделала. Однажды я сказала очень холодно:

— Нет, мама. Вы делали это для себя. — И величественно удалилась, оставив ее одну.

Я полагаю, это шокировало ее, потому что она мне ничего не сказала, зато имела длительный разговор с сэром Джоном.

Наконец я поняла, что в нашем доме — две партии, но, к великому моему сожалению, мама и я принадлежали к противоположным. Иногда мне казалось, что моим единственным другом была Лецен.

В это время у нас гостил мой сводный брат, принц Ляйнингенский. Я была уверена, что и Карл был на стороне мамы, стараясь вместе с сэром Джоном подчинить меня ее воле.

Долгое время тетя София, которая часто бывала у нас, потому что она тоже жила во дворце, была влюблена в сэра Джона. Я знаю, что она была его шпионкой. Теперь я с особой осторожностью высказывалась в ее присутствий.

Еще одним коварным существом был Флора Гастингс, которую я никогда не любила, потому что она была груба с Лецен, насмехаясь над ее немецкими манерами и привычкой жевать тмин.

Оглядываясь теперь назад, я вижу, что очень не любила тогда маму. Я хотела всячески отстраниться от нее, не желая, чтобы король и королева думали, что я одобряю ее поведение. Боюсь, что мама была не очень умна. Надо сказать, что мама заметила перемену во мне, и ее это обеспокоило, но она даже не попыталась изменить свое отношение и проявить хоть некоторую дипломатичность. Она бы легко могла вернуть мое доверие, потому что она была моя мать, и у меня было сильно развито чувство долга к ней. Я хотела любить ее и пыталась, но она не давала мне. Ей было известно, что меня смущало, когда она изображала королевское величие, но она продолжала вести себя в таком же духе. Я думаю, в глубине души она не могла примириться с фактом, что я уже не ребенок.

Поступки мамы все более меня расстраивали. Вскоре тетя Аделаида пригласила нас в Виндзор тринадцатого августа.

— Вот приглашение на день рождения Аделаиды, — сказала мама.

— Как будет весело! — воскликнула я.

— Но не нам, — сказала мама, принимая вид регентши, роль, которую она так любила играть. — Нас там не будет.

— Но, мама…

— Аделаида, — мама редко называла ее королевой, — забывает, что через несколько дней мой день рождения, и я не намерена праздновать его в Виндзоре.

— Я полагаю, ваша светлость пожелает отпраздновать этот день в Клермонте, — сказал этот гнусный тип.

— Вы правы, сэр Джон. Именно это я и собираюсь сделать. Поэтому я отклоню предложение этой женщины, я думаю, она считает, что ее день рождения важнее моего.

— Она совсем так не считает, мама, — начала я.

— Ты в этом ничего не понимаешь, дорогая, — улыбнулась мама. Она повернулась к сэру Джону, как будто меня и не было в комнате, и сказала: — Я немедленно пошлю записку.

Я вернулась к Лецен вне себя от гнева. Как они смеют? Почему я это позволила? Почему я не сказала, что я престолонаследница? Я могу стать королевой в любой момент… хотя и надеюсь, что нет. Я очень хочу, чтобы дядя Уильям жил. Я не хочу быть королевой, пока не наступит время, когда мама не сможет вмешиваться. Это было началом войны между мамой и мной.

День рождения короля был двадцать первого, вскоре после королевы. На этот раз я должна была присутствовать, ведь это событие государственной важности. Мама бы с удовольствием отказалась, но в этот раз даже ей было невозможно это сделать.

Итак, мы поехали в Виндзор. Король был в Вестминстере для объявления перерыва в работе парламента и перед возвращением в Виндзор решил посетить Кенсингтон, так как знал, что нас там нет. Я не представляю себе, знал ли он о переменах в наших апартаментах. Все, что мне было известно, это то, что мама просила дать нам еще несколько комнат, но ей было отказано. Вернувшись в Кенсингтон после болезни, я, естественно, подумала, что король смягчился и дал разрешение. Однако все было по-другому. Я уверена, что у него были какие-то подозрения, и отказ мамы присутствовать на дне рождения королевы особенно разозлил его. Дело было в том, что, посетив дворец, он побывал в наших апартаментах и пришел в ярость, увидев, что, несмотря на его отказ, мама намеренно ослушалась его приказа.

Когда он вернулся в Виндзор, мы находились в гостиной, и он явился прямо туда. Лицо его было багровым, глаза выкатывались из орбит. Несомненно, он был в гневе. Я подошла и сделала реверанс; он слегка смягчился, но, когда я поцеловала его, и он ответил на мой поцелуй, я почувствовала, что он дрожит от бешенства.

Мама стояла рядом со мной. Ее всегда раздражало, что он приветствовал меня первой. Король на этот раз не проигнорировал ее. Он слегка поклонился, и глаза его яростно сверкнули. Он сказал громко, так что все в гостиной слышали:

— В моих дворцах допускаются вольности. Я только что был в Кенсингтоне, где вопреки моим распоряжениям были заняты апартаменты. Я не понимаю такого поведения. И я его не потерплю. Это неуважение к королю.

Мама стояла бледная, но высоко подняв голову и надменно глядя на короля. Мне было так стыдно, что я чуть не заплакала. Мне следовало бы знать. Как она посмела! И мне так нравились эти комнаты во дворце. Если бы я знала, что мы не имеем права там находиться, я бы их возненавидела. Я бы заставила ее освободить их. Да, я так бы и сделала. Я бы не позволила маме вести себя так. Я бы дала ей знать, что всей своей важностью она обязана мне.

Мне хотелось уехать из Виндзора. Я не могла смотреть на всех этих людей. Я видела на их лицах насмешку. Мне хотелось убежать и спрятаться.

— Король устал, — объявила королева. — У него был утомительный день.

Они вышли. Мы последовали за ними. Я не могла заставить себя взглянуть на маму. Я кипела от раздражения и знала, что выкажу его. И все же я сдержалась. Время еще не приспело. Но оно придет!

Худшее было еще впереди. Я провела тревожную ночь, хотя мама, в той же комнате, мирно спала. Я не могла понять, как она могла так себя вести. Если бы кто-нибудь пренебрег ее авторитетом или на йоту попробовал бы принизить ее достоинство, она была бы вне себя; и все же она постоянно вызывающе вела себя с королем, бросая, по сути дела, вызов королевской власти.

Когда мне будет восемнадцать лет, я не позволю ей указывать мне. Мне хотелось уехать из Виндзора, потому что я ужасно волновалась, когда мама и король находились в одном дворце. Я редко видела его в таком гневе, как накануне. Я думала, что его хватит удар — и если бы так случилось, это была бы вина мамы.

Следующий день я провела в сильном волнении. У меня были основания для опасений. Когда мы вечером спустились к ужину, король был очень любезен со мной. Но я заметила, как тревожно наблюдала за ним тетя Аделаида, что означало — она опасалась скандала. Король вел себя так, словно мамы там не было, но, оборачиваясь ко мне, он дружески улыбался и похлопывал меня по руке. Он сказал, что через девять месяцев мне будет восемнадцать лет. Я стану совершеннолетней. Он повторил это несколько раз, не глядя на маму, но так, чтобы она слышала.

Поскольку это был день его рождения, присутствовало около сотни гостей. Когда ужин закончился, королева предложила тост за здоровье короля, и он поднялся, чтобы ответить. Общее напряжение к тому времени ослабело, и даже королева, казалось, успокоилась. Вечер прошел без всяких осложнений и почти закончился.

И тут это случилось. Король встал, и мы все ожидали, что он, по своему обычаю, будет говорить долго и бессвязно, но нашему благодушию быстро пришел конец.

— Благодарю вас всех за пожелания мне долгих лет здоровья, — сказал он. — Я прошу Бога, чтобы моя жизнь продлилась еще девять месяцев, после чего, в случае моей смерти, не будет регентства. — Он взглянул на меня. — Тогда бы я с удовлетворением оставил королевскую власть лично вот этой юной леди. — Он указал на меня пальцем, и я съежилась в кресле, не осмеливаясь взглянуть на маму. — Оставил бы власть законной наследнице престола, а не особе, сидящей сейчас рядом со мной, окруженной дурными советниками и неспособной поступать благопристойно в том положении, в каком она могла бы оказаться. Я долго выносил грубые оскорбления от этой особы и не намерен больше терпеть подобное неуважение к себе. Среди всего прочего мне было особенно неприятно, что эту молодую леди держали в стороне от моего двора; ее не допускали на мои приемы, где ей полагалось присутствовать, и я твердо решил, что этого больше не будет. Я намерен дать понять этой особе, что я — король, что мою волю следует уважать, и в будущем я настаиваю и приказываю, чтобы принцесса присутствовала при дворе во всех случаях, когда ей это подобает.

Слушая его, я почувствовала, что вот-вот заплачу. Он был не просто рассержен, он был глубоко оскорблен, а он был добрый старик, хотя я и знала, что едва ли он мог считаться хорошим королем, скорее грубоватым помещиком. Он путался, заговаривался и часто нес чепуху, но он был добр, и намерения у него были самые лучшие, а чего еще можно требовать от людей?

Мои слезы были слезами унижения. Мне было стыдно за маму.

Как обычно, на помощь пришла королева. Как только король сел, она встала и этим подала знак дамам покинуть столовую.

В гостиной мамина ярость прорвалась наружу.

— Меня никогда в жизни так не оскорбляли. Мы сию минуту уезжаем. Я немедленно прикажу подавать экипаж.

— Нет, мама, — возразила я. — Нам нельзя сейчас уезжать. Пожалуйста, послушайте меня, мама.

Но она была слишком расстроена, чтобы заметить твердость моего тона.

— Вы не можете уехать сегодня, — мягко сказала королева. — Слишком поздно, подождите до утра.

Я полагаю, мама поняла, что было невозможно в этот час выехать в Клермонт, поэтому, поджав губы, она согласилась остаться на ночь.

— Но ни минутой дольше, — воскликнула она. — Мы уедем рано утром. Меня так оскорбили… в присутствии всех этих людей.

Мама, подумала я, вы заслужили это. Вы заслужили каждое слово.

После этого разрыв между мной и мамой стал всем очевиден, Я не могла ей сочувствовать. Я не могла простить ей, что она завладела этими комнатами во дворце, которые король отказался ей предоставить. Это были его комнаты, его дворец, и занять их было нечто вроде воровства.

Этот урок не пошел маме впрок, и был еще один неприятный инцидент. Король назначил свою дочь от Дороти Джордан, ставшую леди де Лиль и Дадли, хранительницей дворца, что означало — она получила в нем апартаменты.

Мама была вне себя. Дворец существует для членов королевской семьи, сказала она, к которым не относятся незаконные дети актрис. Но король, очевидно, был другого мнения. Я не раз слышала, что он очень любил Фитц-Кларенсов, а тетя Аделаида считала их своими пасынками и падчерицами.

Мне они не нравились — не из-за происхождения, а лишь потому, что некоторые из них вели себя очень высокомерно. Но это не относилось к леди де Лиль и Дадли, которой я симпатизировала. Когда она приехала во дворец, она была на последнем месяце беременности и скоро родила. Мама негодовала из-за всей этой суматохи, которая возникла вокруг этого события. Король прислал своих врачей, и их заключение было печальным — состояние леди де Лиль и Дадли было признано критическим.

Мама же собиралась дать обед, и я сказала ей:

— Мама, вы должны отменить обед. Мы не можем устраивать приемы, когда рядом с нами находится дочь короля в таком состоянии.

— Какое отношение имеет его незаконная дочь ко мне? — воскликнула мама сердито. — Почему я не могу принимать гостей из-за этой особы?

— Мама, — возразила я, — она живет здесь. Все о ней беспокоятся.

Мама пожала плечами и продолжала свои приготовления. Обед состоялся, и как раз в это время леди де Лиль и Дадли умерла.

Я была в ужасе, что такое поведение могли связывать и со мной.

После этого я еще более отдалилась от мамы, и в наши отношения закралась определенная холодность. Мой брат Карл пытался спорить со мной, но я дала ему понять, что он вмешивается не в свое дело. Мне было очень жаль, так как я не хотела ссориться со своей семьей, но Карл был на маминой стороне и пытался внушить мне, что я не могла обойтись без нее.

— Нет, — сказала я твердо. — Я не могу быть с ней заодно.

Карл посоветовал мне назначить сэра Джона Конроя своим секретарем, так как, по его мнению, я не представляла, какое меня ожидает бремя государственных забот.

— Как может молодая неопытная девушка править самостоятельно? — добавил он.

— Мне помогут министры, — сказала я.

Я нуждалась в них, а не в маме, не в сэре Джоне Конрое, не в брате Карле. Вскоре Карл поехал повидаться с дядей Леопольдом. Результатом их встречи стал визит барона Штокмара. Мне было известно, что он очень близок к Альберту. Дядя Леопольд привез его с собой в Англию, когда он женился на Шарлотте, и так как дядя страдал от множества всяких недомоганий, он очень нуждался в докторе Христиане Фридрихе Штокмаре. Он также был с дядей, когда умерла Шарлотта. Он был на три года старше дяди и очень умен, по его словам. Дядя так доверял ему, что поручил ему воспитание Альберта.

Я тепло приветствовала барона Штокмара, и мама тоже. Мне было приятно видеть его из-за его близости к дяде Леопольду, но вскоре я поняла, что и он на стороне мамы, так как он начал убеждать меня взять сэра Джона Конроя себе в секретари.

Я оставалась непоколебима. Я очень утвердилась в своих убеждениях за последние несколько месяцев. Может быть, так на меня произвели впечатление поступки мамы, а может быть, просто потому, что я стала взрослой.

Мой брат Карл вместе со Штокмаром пытались ослабить мою решимость. Я была молода, так молода, повторяли они, пока мне не захотелось надавать им пощечин. Я была так неопытна.

Я напомнила им, что как иностранцы они имели еще меньше опыта, чем я. Они были поражены, но я ясно объяснила им, что меня не заставить принять решения, в которых впоследствии я могу раскаяться.

Позднее в Кенсингтон прибыл лорд Ливерпуль. Он виделся с сэром Джоном, который отчаянно боролся за свое положение. Если бы я имела какое-нибудь влияние в этом вопросе, он давно бы его лишился. Я полагаю, он сказал лорду Ливерпулю, что я не в состоянии управлять, что я нуждаюсь в руководстве, что я слишком молода для самостоятельного правления страной. Он часто внушал все это и мне.

Мне удалось поговорить с лордом Ливерпулем наедине.

— Поскольку вы не хотите иметь сэра Джона Конроя своим личным секретарем, — сказал он мне, — готовы ли вы довериться премьер-министру?

Я видела лорда Мельбурна раз или два, и он произвел на меня очень благоприятное впечатление. Я сразу же ответила, что это будет очень хорошо. Быть может, сэр Джон мог бы занять пост блюстителя личных расходов, предложил лорд Ливерпуль.

— Нет, — сказала я. — Никогда. Сэр Джон Конрой не будет занимать никакой должности при моем дворе.

Я просила лорда Ливерпуля попытаться понять мое положение.

Он пристально посмотрел на меня и сказал:

— Я понимаю.

Я почувствовала облегчение, потому что поверила, что если я избавлюсь от сэра Джона и влияния мамы и смогу воспользоваться советами такого опытного светского человека, как премьер-министр, который заправлял всеми делами в стране, то смогу приступить к стоящим передо мной задачам с большой уверенностью.

Король сдержал свое слово, настояв на моем присутствии на его следующем приеме. Когда мы вошли в зал, я огорчилась, не увидев королевы. Без нее ничто не шло гладко. Король сказал, что она нездорова и отдыхает. Я проявила озабоченность, и это доставило ему удовольствие.

— Она скоро поднимется. Она слишком много трудится, как ты знаешь.

— Я знаю, как нам скучно, когда ее нет, — сказала я. Он кивнул и в тот же момент увидел сэра Джона Конроя, который сопровождал нас по настоянию мамы.

Король подозвал лорда-камергера, и тот поспешно подошел к нему. Король указал на сэра Джона.

— Я не желаю видеть его в моей гостиной. Выкиньте его вон.

Лорд Конингэм был озадачен.

— Вы слышали, что я сказал, — проворчал король. — Вон! Вон!

Любой бы на месте сэра Джона сгорел бы от стыда, но только не он. Сэр Джон дерзко усмехнулся, а когда его выводили из комнаты, беспечная улыбка не сходила с его лица.

Я была довольна, по крайней мере король разделял мое мнение об этом человеке.

Я получала от дяди Леопольда письма, полные советов. Он все время давал мне наставления, как выбрать мой придворный штат, как поступать с министрами… когда придет время. Я надеялась, что оно придет еще не скоро. Дядя Леопольд писал: «Моя цель в том, чтобы ты не оказалась инструментом в чьих-либо руках». Эта фраза надолго осталась в моей памяти. Нет, даже не в ваших, дорогой дядя.

За несколько дней до моего дня рождения во дворец прибыл лорд Конингэм. Мама прислала за мной. Когда я вошла, то сразу поняла, что случилось нечто важное. Мама выглядела рассерженной, а сэр Джон был явно смущен. Лорд Конингэм сказал мне с поклоном:

— У меня письмо к вам от его величества, которое мне поручено передать вам в собственные руки.

— Благодарю вас, — сказала я, взяв письмо.

Я догадалась, что мама и сэр Джон старались завладеть им до моего прихода, но у лорда Конингэма были определенные инструкции: не давать его никому, кроме меня.

— Распечатай его, милая, — сказала мама. Под змеиным взглядом сэра Джона я ответила:

— Я распечатаю его у себя.

Еще несколько дней, и мне будет восемнадцать. Будет уже поздно маме вмешиваться в мои дела. С ее надеждами на регентство покончено. Пора ей понять, что я взрослая и не потерплю никакого вмешательства.

Я прочла письмо у себя. В нем говорилось, что король предлагает мне десять тысяч фунтов в год и свой собственный двор — вдали от мамы. Моей радости не было предела.

Я чувствовала себя пленницей, перед которой забрезжила свобода.

Конечно, освободиться было не так-то легко. Мама и сэр Джон узнали, что было в письме, и вместе сочинили ответ, который я должна была только подписать. Когда я прочла его, то отказалась подписывать, потому что там говорилось, что, с благодарностью принимая десять тысяч фунтов, я предпочитала оставаться в моем прежнем положении при маме из-за моей молодости и неопытности. Я сказала, что хочу посоветоваться с кем-нибудь из министров, например, с лордом Мельбурном. Они продолжали оказывать на меня давление.

Я подумала, если я подпишу, то это всего лишь на несколько дней; когда мне будет восемнадцать, я смогу поступать как хочу. Я уступила и подписала, чтобы прекратить мамины упреки и избавиться от злобных взглядов этого человека.

Как только я осталась одна, я раскаялась в том, что сделала, и сразу же написала королю, что ответ был мне продиктован. Я знала, что он поймет, и он меня понял.

Наконец настал великий день. Я стала совершеннолетней. Пока я лежала в постели, размышляя о значении этого события, я услышала пение под окнами — это был Джордж Родвелл из Ковент-Гардена, Потом я узнала, что он сочинил эту песню специально для моего дня рождения. Я догадалась, что это устроила мама, но вместо благодарности за такую заботливость я испытала чувство недоверия к ней, я была убеждена — этим она старается задобрить меня.

Король прислал мне рояль, лучший из всех, что я когда-либо видела. Я сразу же села и заиграла, хотя видела, что мама недовольна. Знаю, она охотно отослала бы его обратно, но она не могла: мне было восемнадцать, и это был мой рояль.

Казалось, что все сознавали важность этого дня. Из Сити явилась депутация меня поздравить. Мама была рядом со мной, когда я принимала их. Как она меня раздражала! Она должна была понять, что не может продолжать обращаться со мной как с ребенком. Но, когда я хотела ответить на приветствия и поблагодарить за поздравления, она почти оттолкнула меня и стала отвечать им сама. Я молчала, пока она говорила им, что я всем обязана ей, бедной вдове, как она пожертвовала собой для меня, как она никогда не изменила своему долгу.

Они были разочарованы, так как хотели услышать меня и вообще им не понравился ее пышный наряд, ее немецкий акцент.

Позже мы проехали по улицам.

— Мы должны показаться народу, — сказала мама.

Я хотела сказать: «Нет, мама, я должна показаться народу. Не имеет значения, поедешь ты со мной или нет».

Она величественно наклоняла голову, когда люди выкрикивали мое имя. Я улыбалась и махала рукой, мое сердце радовалось при виде их любви ко мне. Но маме, видимо, казалось, что все приветствия относились к ней.

Потом нам пора было на бал в Сент-Джеймский дворец. Как всегда, я опасалась конфликта между королем и мамой. Но в тот день этого не произошло, и не из-за недостатка злобы с ее стороны. Оказалось, что ни король, ни королева не могли присутствовать.

Как я любила балы! Мне хотелось танцевать всю ночь!

И этот бал был самый чудесный. Танцуя, я забывала все неприятности и страхи прошедшего года. Я открыла бал с внуком герцога Норфолкского, превосходным танцором.

Мне казалось, что я летаю по воздуху.

Я танцевала все время, а когда мы ехали обратно, на улицах опять толпился народ, приветствуя меня. Восемнадцать лет!

На следующий день я восторженно писала в дневнике о прошедшем дне, о бале, о приветствовавших меня толпах, а закончила запись такими словами: «Мне было очень весело!»

Я сидела у себя в гостиной. Мама писала мне записки. Я думаю, ей казалось, что они производят большее впечатление, чем разговоры, потому что при разговорах она всегда сердилась. Она произносила гневные тирады, которые я пропускала мимо ушей. Я спокойно сидела, пока она выходила из себя, а потом под каким-нибудь предлогом удалялась. Она и сэр Джон чувствовали, что я безвозвратно ускользаю из-под их влияния, и это сильно беспокоило их, особенно сэра Джона. Мама всегда останется матерью королевы и будет занимать определенное положение, хотя ее грандиозные планы стать регентшей потерпели неудачу, тогда как сэр Джон мог потерять свою карьеру.

«Ты еще молода, — писала мне мама, — и всем твоим успехом обязана моей репутации…»

Нет, мама, думала я. Если я имела какой-то успех, то это вопреки репутации моей матери.

«Не обольщайся насчет твоих талантов и ума…»

Нет, мама, я не обольщаюсь. Я только не намерена быть марионеткой в твоих руках и в руках сэра Джона.

Наступил июнь, и из Виндзора стали приходить плохие новости. Король был очень слаб.

В незабвенный вторник утром 20 июня 1837 года я проснулась, увидев у моей постели маму.

— Проснись, Виктория, — сказала она. — Приехали архиепископ Кентерберийский, лорд Конингэм и врач короля. Они ждут тебя.

— Почему, мама? Который час?

— Шесть часов, — сказала она. — Но это неважно. Они хотят видеть тебя.

Я поняла, что это значило, и меня охватило благоговейное чувство, смешанное со страхом.

Я поднялась, надела халат и домашние туфли.

— Пойдем, — сказала мама и повела меня в гостиную. У двери я остановилась и, взглянув на нее, сказала:

— Я пойду одна, мама. Она уставилась на меня.

Но я сознавала свое положение. Я чувствовала на своей голове корону. Мне не было необходимости слушаться ее больше.

— Одна, — повторила я твердо.

Она была поражена, но сопровождать меня не стала.

Когда я приблизилась, трое мужчин опустились на колени, и я поняла, что это значило. Я протянула им руку для поцелуя таким естественным жестом, словно я его тщательно отрепетировала.

Они обратились ко мне «ваше величество», и я не могла побороть своих чувств. У меня были слезы на глазах, и у них тоже. Я думаю, я выглядела молодой и беззащитной, с распущенными волосами, в халате и домашних туфлях.

Архиепископ сказал мне, что король умер спокойно, обратившись к Богу и приготовившись к кончине.

Я повернулась к лорду Конингэму и спросила о здоровье королевы, так как я знала, как она любила его.

— Передайте мои соболезнования королеве, — сказала я.

— Я немедленно исполню распоряжение вашего величества, — ответил лорд Конингэм.

Я простилась с ними и вернулась в свою комнату одеваться. Мне восемнадцать лет. Я королева. Странно, но первая мысль, пришедшая мне в голову, была: теперь я могу быть одна.

КОРОНОВАННАЯ КОРОЛЕВА

Я надела черное платье и спустилась к завтраку. Все было по-другому. Теперь я королева. Мой мозг был занят одной мыслью: какой я должна быть королевой. Я должна быть хорошей. Я должна быть мудрой. Я должна исполнять свой долг. Я должна забыть о легкомысленных стремлениях к удовольствиям. Я должна служить своей стране.

Дядя Леопольд всю жизнь твердил мне, что мне следует делать. Но ведь он был король другой страны, и бельгийскому королю не подобало вмешиваться в управление Англией. Я знала, что в будущем мне предстоит остерегаться даже дяди Леопольда — потому что, как хороший король, он всегда будет ставить интересы своей страны превыше всего. Да, я должна быть очень осторожной.

Во время завтрака ко мне зашел барон Штокмар. Он был очень умный человек, но ставленник дяди Леопольда. Все изменилось теперь, когда я стала королевой. Я поговорила с ним о бедном дяде Уильяме и моем сочувствии королеве Аделаиде, так как я понимала, насколько велико ее горе. После завтрака я пошла к себе написать письма — одно дяде Леопольду, другое Феодоре. Очень странно было подписываться Виктория R{16}.

Пока я писала, принесли письмо от премьер-министра, где он сообщал, что посетит меня около девяти часов. Я была очень довольна, что премьер-министром был лорд Мельбурн{17}. Я видела его несколько раз, и на меня произвели впечатление его красивая внешность, учтивые манеры и развлекательный разговор. В этот момент у меня была Лецен, и я сказала ей:

— Я приму его одна, как намерена принимать всех моих министров в будущем.

Лецен кивнула, она поняла. Но она была несколько встревожена, видимо, испугавшись, что власть может сильно изменить меня.

— Она, конечно, изменит меня, — сказала я ей. — Но ничто не изменит моей любви к вам, дорогая Лецен. Королева будет так же любить вас, как вас любила принцесса. — При этом мы обе заплакали, и она сказала, что я для нее — весь смысл жизни, что было невероятно трогательно.

Лорд Мельбурн прибыл в указанное время. Какой обворожительный человек! Он наклонился и поцеловал мне руку, причем его прекрасные серо-голубые глаза наполнились слезами, что вызвало у меня очень теплое чувство. Я полагаю, в этот момент он подумал о моей молодости и всех тяготах, легших на мои плечи.

Он отнесся ко мне с большим уважением и выразил уверенность в моей способности выполнить стоявшие передо мной задачи.

— Лорд Мельбурн, я рада, что дела государства находятся в ваших руках.

— Ваше величество очень милостивы. Мой долг представить вам Декларацию, которую ваше величество прочтет Совету. Не соблаговолите ли вы просмотреть текст и сказать мне, заслуживает ли он, вашего одобрения?

— Его написали вы, лорд Мельбурн?

— Я признаюсь в этом, — сказал он, слегка приподнимая уголки губ, что меня позабавило и заставило улыбнуться.

— Я уверена, что так и следует, — сказала я.

— Я оставляю Декларацию на рассмотрение вашего величества. Собрание членов Совета состоится здесь, во дворце, в половине двенадцатого. Я зайду еще раз в одиннадцать, если найдется что-то, с чем вы не согласны. Сейчас я не имею права занимать дольше ваше время. Я с удовольствием приду еще раз, если я понадоблюсь вашему величеству.

— Вы очень любезны, лорд Мельбурн.

—: Ваше величество слишком добры к вашему покорному слуге.

Он произнес это с иронией, показавшейся мне смешной. Я поняла, что мои встречи с премьер-министром не будут скучными, хотя мы будем обсуждать самые серьезные вопросы.

С первого дня я утвердилась в мысли, что мне повезло с премьер-министром. Лорд Мельбурн — хороший, честный, умный человек был в то же время и очень привлекательный. Оставшись одна, я прочитала документ. Декларация лорда Мельбурна показалась мне прекрасно составленной.

Он снова явился в одиннадцать и спросил, не желала ли я сказать ему что-либо перед заседанием Совета.

— Надеюсь, что я их не разочарую, — сказала я, уверенная, что могла так говорить с лордом Мельбурном.

— Разочаруете, мэм? Да вы их очаруете! Я вам скажу кое-что. Королева всегда привлекательнее короля. А молодая, прекрасная королева… ничего не может быть лучше, не сомневайтесь. Ваша молодость… ваш пол… — это ваши преимущества.

— Вы и правда так думаете? — О да.

— Но, может быть, они не похожи на вас, лорд Мельбурн.

— Надеюсь, что нет, ваше величество. Я не желал бы быть одним из толпы.

Я засмеялась, и мне стало легко. Благодаря ему я почувствовала, что первое в моей жизни заседание Совета не будет таким уж тяжким испытанием.

— Я думала, как мне вести себя с ними.

— Будьте сами собой, мэм. Ничего не может быть прелестнее.

О, как он меня поддержал! Я буду думать о нем, когда буду обращаться к членам Совета.

Заседание состоялось в Красном салоне Кенсингтонского дворца.

Впервые я действовала совершенно самостоятельно. Я смело вошла в зал, села и прочитала Декларацию, к своему большому удовольствию, ни разу не запнувшись. Затем последовало множество формальностей. Было очень много новых членов Тайного Совета{18}, которые должны были принести присягу. Мои дяди засвидетельствовали мне свое уважение, поцеловав мне руку, а также многие важные особы, как лорд Пальмерстон, Веллингтон и сэр Роберт Пиль.

Я была спокойна и почувствовала, что все, за исключением лорда Мельбурна, удивлялись моей уверенной манере. Я полагаю, они ожидали увидеть взволнованную растерянную юную девицу.

Вернувшись к себе, я дала аудиенции лорду Мельбурну, лорду Джону Расселу, лорду Альбмерлю, моему шталмейстеру{19} и архиепископу Кентерберийскому. Наконец мое испытание завершилось. Лорд Мельбурн прошептал мне:

— Вы были великолепны. Королева до кончиков пальцев. — Как он мило выражался!

Несколько часов я провела за корреспонденцией. Я должна была выразить соболезнования тете Аделаиде. Милая тетя! Какой одинокой она чувствовала себя теперь! Она, наверное, тоже думала обо мне, она была всегда так добра ко мне. У меня сохранились самые приятные воспоминания о ней. Однако невольно в памяти всплыли и неприятные сцены, которые устраивала мама королю и тете Аделаиде.

И это напомнило мне еще об одном деле, требующем незамедлительного исполнения. Когда вошла Лецен, я сказала:

— Распорядитесь убрать мою постель из маминой комнаты. Я буду впредь спать одна.

— Я сейчас же распоряжусь, — ответила Лецен.

Я много думала о Лецен, у нее должно быть теперь определенное положение при моем дворе. Она вернулась и доложила, что постель убрали.

— Герцогиня очень расстроилась, — прибавила она.

— Увы, — сказала я. — Боюсь, что у нее это будет не единственная причина для огорчений.

Лецен покачала головой.

— Лецен, каково будет теперь ваше положение? — сказала я.

— Молю Бога, чтобы оно осталось прежним.

— Но мне больше не нужна гувернантка.

Лецен испугалась, но я обняла ее.

— Но я по-прежнему буду нуждаться в вас.

Она заплакала. Милая Лецен! Она больше всего боялась разлуки со мной.

— Я думаю, будет лучше, если у меня не будет никакого официального положения… я просто останусь возле вас… навсегда… никто не любит вас больше, чем я, — проговорила она сквозь слезы.

— Милая Лецен, вы всегда будете мне другом. У вас будет звание леди-компаньонки королевы. Как вам это понравится?

— А есть такое звание? — Будет, если я его создам. Почему бы вам на стать первой его обладательницей? Я спрошу лорда Мельбурна.

— Премьер-министра? Он не станет заниматься мной!

— Станет, Лецен. Он все понимает. Он так добр… так хочет мне помочь.

— Вы слишком скоро выносите суждения. Вы всегда были такая.

— Но эти суждения иногда справедливы. Я возненавидела сэра Джона Конроя, как только его увидела, и сразу же полюбила вас. Разве я была не права, Лецен? И как вы осмеливаетесь критиковать королеву?

Мы обнялись, Дэш проснулся, выскочил из корзинки и вспрыгнул ко мне на руки. Я была счастлива и уверена в будущем. У меня была Лецен, мой лучший друг. У меня был мой милый Дэш и теперь еще… лорд Мельбурн.

Он пришел еще раз, что привело меня в восторг. Первое, что он сказал, какое большое впечатление произвело на всех то, как я провела заседание Совета.

— Поверьте мне, мэм, они все вне себя от восхищения.

— Я полагаю, сэр Джон Конрой хорошо потрудился, создавая общественное мнение обо мне как о легкомысленной особе.

Лорд Мельбурн не стал этого отрицать.

— Я увольняю его из моего штата.

— Это меня не удивляет. Хотя он, вероятно, останется при герцогине. Это мы с вами когда-нибудь обсудим подробнее… очень скоро… с разрешения вашего величества, разумеется.

— Да, это мне принесет большое удовлетворение, — сказала я.

— Мы справимся с господином Конроем… ваше величество и я.

Я засмеялась. Как хорошо было иметь рядом такого человека!

— Я уже докладывал вашему величеству, как успешно прошло заседание Совета. Мне говорили, что у вашего величества необычайно мягкая и нежная рука.

— Правда?

— Клянусь, мэм, — сказал он, положив правую руку на грудь и устремляя взор вверх.

Я засмеялась, и он тоже. У него была необыкновенная способность превращать все в развлечение.

После его ухода я решила, что не оставлю сэра Джона Конроя в своем штате ни на один день. Я послала записку, извещая Конроя, что больше не нуждаюсь в его услугах.

Мне была интересна реакция на мое решение. Я воображала, как он отправится к маме, и как они будут стенать над жестокой судьбой, позволившей мне достичь совершеннолетия и взойти на трон, разрушив тем самым их грандиозные планы. Я была так рада освободиться от них, что ощутила даже некоторую жалость к ним, но совсем немного.

Я сказала, что буду обедать наверху одна. Какое мне это доставило удовольствие! Я не видела маму целый день и испытала некоторую неловкость, когда пришло время проститься на ночь. Мне показалось, что она изменилась за этот день, в ней появилось нечто новое — какая-то покорность, и мне стало немного жаль ее. Но я заставила себя вспомнить ее нелепое поведение, повлекшее за собой многочисленные осложнения. И поняла, что единственное, чем я могла бы осчастливить ее — это, уступив, предоставить ей управление всей страной. Нет, я должна быть тверда. Она была в высшей степени тщеславна; она не понимала людей и много сделала для того, чтобы восстановить их против себя. Нет, мама, подумала я, вашим честолюбивым устремлениям пришел конец. Я, поцеловав ее, холодно простилась. Она выглядела пораженной, но понимала, что все кончено. Она больше не осмеливалась советовать мне, что мне делать. Я повернулась и пошла в мою спальню, мою собственную спальню. В первый раз я буду спать одна. Я долго лежала, думая о моем первом дне королевы Англии.

На следующий день меня посетил лорд Мельбурн.

— Нам предстоит обсудить с вашим величеством дело нашего друга сэра Джона Конроя.

Тон, каким он произнес «нашего друга», подразумевал, что это было далеко не так, и что лорд Мельбурн не любил его так же, как и я.

— О да, я бы хотела, чтобы с этим было покончено как можно скорее.

— Этот человек — шарлатан. — Как было умно со стороны лорда Мельбурна так быстро это обнаружить. — Вчера после заседания Совета, — продолжал лорд Мельбурн, — ко мне подошел барон Штокмар и выразил желание безотлагательно поговорить со мной о сэре Джоне Конрое.

— Так скоро?

— Он понимает, что проиграл. Ваше величество — внушительный и непоколебимый враг в борьбе с силами зла. Барон Штокмар сказал мне, что сэр Джон поставил свои условия.

— Условия? — воскликнула я.

— Да. Своего рода договор. Но он не сознает, что потерпел поражение. Он выдвигает непомерные требования. Он требует три тысячи фунтов в год, орден Бани большого креста{20}, пэрство и место в Тайном Совете. Когда я увидел, что он написал, я уронил бумагу, настолько это было невероятно.

— Меня это не удивляет. Это возмутительно. Я откажу ему.

— Конечно, мэм. Если мы не придем к какому-то компромиссу, он может остаться на службе у герцогини. Ваше величество может уволить его, что вы и сделали. Но служба у герцогини — это совсем другое дело.

— Мы не должны уступать его требованиям.

— Это деликатный вопрос, мэм.

— Деликатный? Но я желаю от него избавиться.

— Как и все мы. Мы оценили его по достоинству и желаем его убрать. Но подождем немного, ваше величество. Пусть он потомится неопределенностью.

— Я хочу убедиться, что он уволен, и я больше никогда не увижу его.

— Вам нет необходимости его видеть. Я думаю, он постыдится смотреть в лицо вашему величеству. По крайней мере, ему следовало бы. Но как он поведет себя? Он скользкий тип.

— Я хотела бы избавиться от него раз и навсегда.

— Это конец, к которому порывается душа, говоря словами Шекспира. Но будем дипломатичны, мэм. Подождем немного. Вреда от этого не будет.

— А тем временем он останется с моей матерью.

— Этот вопрос будет решать герцогиня.

— Но если я желаю…

Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок, с нежным выражением в прекрасных глазах.

— Желание вашего величества — закон для вашего премьер-министра. Поверьте, мэм, если бы я мог мановением волшебного жезла исполнить ваши желания, они были бы исполнены. Но это сложный вопрос, а когда имеешь дело с неловкой ситуацией, всегда лучше выждать.

— Я принимаю ваш совет, лорд Мельбурн.

Он взял мою руку и поцеловал. И хотя мне очень хотелось разом покончить с сэром Джоном, я была уверена, что лорд Мельбурн гораздо лучше меня знает, как поступить в данной ситуации.

Мы виделись с лордом Мельбурном каждый день, и мое уважение к нему быстро возрастало. Я уже не ждала с таким нетерпением писем от дяди Леопольда. Я не нуждалась в его помощи, когда у меня был такой советчик. Не знаю, почувствовал ли это дядя, ведь я не писала ему так регулярно и так много, как прежде. Но он должен был понимать, что мое положение существенно изменилось.

Он писал мне: «Мое любимое дитя, твои высокие обязанности не изменят и не увеличат моей давней привязанности к тебе. Да поможет тебе Господь и да ниспошлет он мне счастье способствовать успеху в твоей новой деятельности. Я был счастлив узнать, что приведение к присяге членов Тайного Совета прошло благополучно. Я советую тебе как можно чаще повторять, что ты родилась в Англии. Георг III{21} гордился этим, и поскольку ни один из твоих кузенов не родился в Англии, это твое преимущество. Всегда превозноси свою страну и ее народ. Две нации в Европе склонны до смешного восхвалять себя — это англичане и французы. Очень важно, что ты англичанка по рождению и никогда не покидала страну…»

Меня несколько раздражила критика дяди Леопольда в адрес англичан. Но, в конце концов, он не англичанин, а иностранцы относятся к нам с некоторой неприязнью… как и мы к ним, вероятно. Лорд Мельбурн казался мне английским джентльменом в высшем смысле этого слова, трудно было бы найти более симпатичного человека.

Я слышала, что его называли человеком «с прошлым». Он был вовлечен в два бракоразводных процесса, и его собственный брак был неблагополучным. Его единственный сын умер. И, однако, он всегда был в хорошем настроении и умел находить в жизни забавные стороны.

Мне хотелось знать о нем все, но, разумеется, я не могла расспрашивать его самого. Были другие способы. Я назначила Гарриет Льюсон-Гор, герцогиню Садерлендскую, моей старшей статс-дамой. Она была очень красива, а меня всегда привлекали красивые люди. Она любила одеваться и сплетничать, хотя и занималась разного рода благотворительностью. Она была очень интересной собеседницей и много знала обо всех при дворе. Мне легко удалось навести ее на разговор о лорде Мельбурне. Она согласилась, что он обворожительный человек. «И что самое удивительное, — продолжала она, — несмотря на все эти скандалы, он все-таки стал премьер-министром».

Я не сразу узнала от нее всю историю, так как мне неудобно было каждый раз заговаривать о нем, но через несколько недель мне стали известны основные факты.

Его звали Уильям Лэм, и он унаследовал титул после смерти старшего брата. Даже само рождение его было очень романтично. Его мать была красавица Элизабет Милбэнк, дочь баронета из Йоркшира. Ее семья была благороднее Лэмов, так как отец лорда Мельбурна был виконтом только в первом поколении. Все Лэмы были юристы, составившие себе большое состояние и только недавно получившие пэрство. Леди Мельбурн любила всеобщее преклонение. Одним из ее любовников, как говорили, был граф Эгремонт.

— Лорд Мельбурн поразительно похож на графа, — сказала мне Гарриет, — и я слышала, что ребенком он проводил много времени в поместье графа, где тот уделял ему много времени. Брата его туда не приглашали, что само по себе знаменательно. Так что, вероятно, все это правда.

— Ужасно! — сказала я с живейшим удовольствием.

— Но романтично, — прибавила Гарриет, и я втайне согласилась с ней. В лорде Мельбурне все было романтично. — В молодости он, должно быть, был очень хорош, — продолжала. Гарриет.

— Он и сейчас очень красив, — сказала я убежденно.

— Да, такие мужчины хороши с колыбели до могилы. Что в нем особенно привлекательно, так это то, что он ничему не придает значения… Я хочу сказать, что он никогда ни к чему не стремится. Он просто принимает все как должное. Я не имею в виду по отношению к другим людям, но по отношению к себе. У него прекрасные манеры. Он всегда такой спокойный и невозмутимый.

— Я думаю, это потому, что он человек очень светский.

— Да, это верно. Он везде принят. Он был очень дружен с Георгом IV, особенно в бытность того регентом. Он бывал и в Карлтон-хаус, и в Холланд-хаус, и у Бессборо в Роухэмптоне. Там он познакомился с леди Каролиной Понсонби — младшей дочерью лорда Бессборо. Говорят, что она была очень хороша. Ее называли Ариэлем{22}… эльфом и царицей фей.

— Она, наверно, была очаровательна, и он влюбился в нее.

— Да… к несчастью для себя.

— Почему к несчастью?

— Сначала в ее семье считали, что он ее недостоин.

— Лорд Мельбурн… недостоин?! — воскликнула я в негодовании.

— Тогда он не был лорд Мельбурн, а просто Уильям Лэм. Но когда умер его брат и лорд Мельбурн стал наследником титула, они изменили свое мнение. Сначала они были счастливы, но потом она стала… вести себя очень странно.

— Странно? В каком смысле?

— Стала совершать странные поступки.

— Бедный лорд Мельбурн!

— Говорили, чтобы выносить это, он развил в себе эту отчужденность, это равнодушие. Только так он мог ужиться с ней. У них был ребенок… мальчик… очень непохожий на других детей.

— Вы хотите сказать, что он был умственно отсталый?

— Да.

— Бедный лорд Мельбурн! А он всегда такой веселый!

— Вы не находите его немного циничным?

— Я бы сказала, что он как бы подсмеивается над людьми. Я уверена, что он очень умен.

— Он запирается от всех со своими книгами.

— Он так много читает?

— О да.

— А что случилось с леди Мельбурн?

— Произошел большой скандал из-за лорда Байрона{23}.

— Из-за поэта?

— Да. Она воспылала к нему страстью, а вашему величеству известна его репутация.

— В высшей степени неприличная.

— Она его преследовала. Он был очень жесток с женщинами. Он заводил с ними романы и потом бросал их. Он сошелся с Каролиной Лэм после того, как она совершенно осрамилась, преследуя его повсюду. Он какое-то время прожил в Мельбурн-холле, около девяти месяцев, говорят. Но потом она ему надоела, как и все женщины, и он ее оставил.

— А что случилось потом?

— Она была вне себя от ревности и поэтому вела себя еще более возмутительно, чем обычно. Она написала роман. Я нашла эту книгу и прочла. Она называется «Гленарвон». В героине, леди Эвондейл, она, разумеется, изобразила себя. Лорд Эвондейл — это лорд Мельбурн, а злодей Гленарвон — Байрон. Книгу прочитало все общество. Бедный лорд Мельбурн оставил ее, но потом снова вернулся, и они жили в одном доме, но каждый сам по себе.

— Как мог лорд Мельбурн выносить такую жизнь? — спросила я.

— Говорили, что ему помог его характер. Он научился находиться в постоянной отчужденности. Он умел быть вне событий и наблюдать их со стороны. Он не позволял вовлекать себя в них. Он посвятил себя книгам. Говорят, что он и сейчас читает все, что выходит. Его книги были для него важнее всего. Они дали ему возможность уйти от повседневной жизни. Он стал равнодушен ко всему. Разумеется, это взбесило Каролину. Ей бы хотелось, чтобы он ревновал ее ко всем ее любовникам, но этого не было. Он только улыбался и не обращал на них внимания. Быть может, это единственный способ выжить в такой ситуации.

— А что случилось с ней? Я знаю, что она умерла.

— Конец всему наступил со смертью Байрона. Она случайно об этом узнала, и это поразило ее настолько, что она помешалась. Ее отвезли в Брокет, одно из поместий Мельбурна, там она и умерла.

— Это было счастливым освобождением для лорда Мельбурна.

— Да, конечно. Он был тогда уже членом парламента и стал министром по делам Ирландии в правительстве Каннинга. Он поехал в Ирландию и там оказался замешанным в еще один скандал. Он подружился с некоей леди Брэндон, и лорд Брэндон подал на него в суд, обвинив его в связи со своей женой.

— Я полагаю, они были просто друзьями. Он очень располагает к себе.

— Во время процесса судья указал присяжным, что против лорда Мельбурна не было никаких улик. Сам лорд Мельбурн, как и леди Брэндон, категорически отрицали все обвинения. Они были признаны невиновными ввиду отсутствия улик.

— Я уверена, что это было справедливое решение.

— А позднее была еще история с Каролиной Нортон.

— Я слышала о ней. Не внучка ли она драматурга Шеридана?{24}

— Да, и очень привлекательная женщина. Она была замужем за довольно незначительным человеком на несколько лет старше себя. Он был членом парламента, но, когда был принят билль о реформе, он потерял свое место. Каролина Нортон попросила лорда Мельбурна найти ее мужу какое-нибудь место, и лорд Мельбурн помог ему.

— Он всегда так добр.

— Между Каролиной Нортон и лордом Мельбурном возникла дружба. Она была незаурядной женщиной, умной. Как-то она поссорилась с мужем, и он сказал, что разведется с ней, а лорда Мельбурна привлечет в качестве соответчика.

— Так это был второй бракоразводный процесс, в котором он оказался замешан?

— Да. Вы можете себе представить, какой поднялся шум, ведь он был премьер-министром. И, конечно, тори решили, что этим предлогом следует воспользоваться. Слуги Нортона давали показания против лорда Мельбурна, но было доказано, что их подкупили. Так что решение суда в конечном счете, к большому огорчению тори, было в пользу лорда Мельбурна. — Я уверена, что решение было правильным.

— Ваш дядя король был в восторге, но он сказал, Мельбурну повезло, что он вышел сухим из воды. Его друзья советовали лорду быть в будущем осторожнее. Ему действительно повезло в обоих случаях. Однако после этих скандалов, повлиявших на его репутацию, он решил подать в отставку.

— Ну еще бы. Он считал это делом чести.

— Герцог Веллингтон не принял его отставки. Я думаю, он считал лорда Мельбурна слишком хорошим политиком, чтобы дать ему погубить свою карьеру из-за неблагоприятного стечения обстоятельств.

— Как он был прав! — Я содрогнулась от мысли — лорд Мельбурн ушел в отставку, и премьер-министром стал кто-то другой.

— А его сын?

— Он умер.

— Боже мой, сколько же трагедий выпало на его долю!

— Это может прозвучать жестоко, но в каком-то смысле ему повезло. Представьте только себе — такой умный, тонкий политик, премьер-министр, а рядом безумная жена и сын, неспособный даже слово прочесть.

— О да. Но у него была такая печальная жизнь.

— Он очень жизнерадостный человек.

— Он замечательный человек. Я уверена, что волею обстоятельств он был жертвой беспринципных людей.

Герцогиня внимательно на меня посмотрела:

— Я вижу, что лорд Мельбурн произвел на ваше величество благоприятное впечатление.

— Я нахожу, что он человек прямой и честный. И я уверена, что мне он будет верен.

Я была рада узнать кое-что о его прошлом. Человек, так много переживший, разумеется, опытен и искушен в житейских делах. Мне нравились его уважительное отношение ко мне и умение с легкостью и непринужденностью решать самые сложные вопросы. Он придавал мне мужество, в котором я тогда нуждалась, внушая мне уверенность, что я способна выполнить свой долг. И я знала, что, руководствуясь мудрыми советами лорда Мельбурна, мне не следует бояться неудач.

Узнав о трагическом прошлом лорда Мельбурна, я стала больше доверять ему. Я восхищалась человеком, который не озлобился, не растерял своих прекрасных душевных качеств, пройдя столь многое. Я решила, что это правильное отношение к жизни, и я должна ему следовать.

Однажды я ему сказала, что не перестаю испытывать чувство благодарности, что стала королевой, когда он был премьер-министром.

— Им легко мог оказаться кто-нибудь другой, — прибавила я.

— Кто бы он ни был, он также смог бы давать советы вашему величеству.

— Впервые мне приходится с вами не согласиться, лорд Мельбурн.

— Но это так, ваше величество.

— Лорд Мельбурн, я попрошу вас не противоречить королеве.

Мы оба рассмеялись. Он встал и низко поклонился.

— Тысяча извинений, мэм, — сказал он. — Вы правы, и, откровенно говоря, я вполне с вами согласен.

В нем не было ничего напыщенного. Он все превращал в шутку.

Я рассказала ему о своей приятельнице Гарриет, к которой я все больше привязывалась.

— Ваше величество очень привязчивы по натуре.

— Всякий полюбил бы Гарриет. Она такая красивая… такая высокая. Хотела бы я быть повыше. Все растут… кроме меня. Мне всегда приходится смотреть на людей снизу вверх.

— Нет, мэм, вы ошибаетесь — это на вас все смотрят снизу вверх.

— Я имею в виду свой рост.

— Мы знаем много примеров в истории, когда люди ниже среднего роста достигали больших высот. Вспомните лорда Нельсона{25}. Он был невысок. Наполеон…

— Я бы не хотела походить на него.

Он принял наполеоновскую позу, насмешившую меня.

— Я думаю, такая опасность вам не угрожает, — сказал он. — Но примеров много. Лично я считаю, что великанши и амазонки как женщины очень мало привлекательны.

— Вы всегда утешаете меня, лорд Мельбурн.

— Рассказать вам секрет?

— О да, пожалуйста.

— Вы помните первое заседание Совета, когда вы вошли, такая юная… такая маленькая… такая царственная? Все прослезились. Вы покорили всех своей хрупкостью. Среди нас не было ни одного, кто бы не умер за вас тогда. Я не думаю, чтобы монументальная фигура вызвала бы у них такие же чувства.

Он смотрел на меня со слезами на глазах, и я подумала, да, он прав. Я им понравилась, я поняла это сразу же. Быть может, не так уж плохо быть маленького роста.

— Правда, — продолжала я, — только я немножко полновата.

— Мы не хотим, чтобы нами правил скелет. Я снова засмеялась.

— Потому что герцогиня такая красивая… — пыталась объяснить я, — я люблю видеть ее лицо. Она такая оживленная… почти всегда. У нее такой прекрасной формы нос. Мой слишком велик, вы должны согласиться.

— Я только могу признать, что он идеальной формы и размера. Вам известно, что люди с маленькими носами редко достигают величия?

— Разве?

— Несомненно. Я засмеялась.

— Какой странный разговор между королевой и премьер-министром. Мы должны говорить о серьезных вещах. Гарриет очень серьезна.

— Она кажется воплощением всех добродетелей.

— Она очень добра и великодушна. Она так заботится о бедных. Она состоит в комитетах по защите рабов, и маленьких трубочистов, и детей, работающих в шахтах. Она говорит, что правительство должно сделать что-то этому поводу. Она говорит так горячо, что иногда я плачу. Когда я думаю о маленьких детях, тянущих под землей тележки с углем… они такие крошечные…

— Для них лучше работать, чем голодать.

— Гарриет считает, что для них следует что-нибудь сделать. Может быть, это можно рассмотреть? Гарриет говорит, что это дело правительства.

— Я не думаю, что эти дети будут счастливы, если лишить их заработка. Лучше оставить все как есть.

— Это волнует меня, и я думаю об этом по ночам.

— Не стоит беспокоить себя такими мыслями. Герцогиня Садерлендская — очень достойная особа, такая высокая… и с таким изящным носом, но это не означает, что она источник всякой мудрости. Как я уже говорил вам, люди меньшего роста с большими носами часто обладают большей долей этого превосходного качества.

Я опять засмеялась и забыла о маленьких детях в шахтах. В конце концов, сказала я себе, конечно же, лучше работать, чем голодать.

У меня возникло только одно разногласие с лордом Мельбурном, когда я удивила его своей твердостью. Предстоял военный парад в Гайд-парке, и, к моему ужасу, мама предложила, чтобы я выехала в экипаже. Я думаю, она предложила это только потому, что хотела выехать со мной. Я вообразила ее сидящей рядом со мной и надменно кивающей в ответ на приветствия толпы, адресованные мне.

Я засмеялась.

— Разумеется, нет, — сказала я. — Монарх объезжает войска верхом.

Мама возразила, что после тифа я не ездила и мне будет тяжело. Правда, я не ездила верхом с тех пор, но принимать парад в экипаже… никогда!

Я рассказала об этом лорду Мельбурну, и, к моему сожалению, он поддержал маму.

— Я согласен с герцогиней, — сказал он. — Ваше величество не должны выезжать верхом.

— Как можно объезжать войска в экипаже?

— Очень просто. Все поймут.

— Поймут что? Что я не в состоянии сесть на лошадь… что я боюсь?

— Это был бы большой риск, мэм. Вам пришлось бы ехать с Веллингтоном.

— А почему бы и нет?

— Придется ехать в экипаже. Парламент будет настаивать.

— Имеют ли они право? Он серьезно кивнул.

— Ну тогда, — сказала я, — не будет и парада.

Он уставился на меня в изумлении, впервые у него не хватало слов. Я не верила, что парад отменят, но его отменили. Все они, включая лорда Мельбурна, боялись, что, раз я столь долгое время не ездила верхом, это будет для меня слишком большое напряжение.

Конечно, я понимала, что его решение было вызвано заботой обо мне, и наши отношения не изменились. Но я думаю, его озадачила моя решимость настоять на своем.

Кенсингтонский дворец был неподходящим домом для монарха, и две недели спустя после моего восшествия на престол я решила сделать своей лондонской резиденцией Букингемский дворец. Мне он понравился, с высокими потолками, светлый. Я решила, что картинную галерею и комнату с аркой нужно как следует проветрить, а в комнатах для горничных установить умывальники. Все это могло быть сделано, пока я буду в Виндзоре, куда я вскоре направлялась.

Одно только мне не понравилось во дворце. Он был огромен, и моя спальня находилась очень далеко от комнат Лецен. У мамы, конечно, были свои апартаменты, и я устроила так, чтобы они находились подальше от моих. Иногда я просыпалась по ночам и прислушивалась — мне казалось, что поскрипывали доски, словно кто-то, крадучись, входил в мою комнату. В Кенсингтоне я спала спокойно. А с чего мне было беспокоиться? Ведь я никогда не бывала одна. Пока не приходила мама, со мной всегда сидела Лецен. Но теперь, когда я, к своему удовлетворению, осталась одна, мне было жутковато по ночам.

Лорд Мельбурн являлся каждое утро обсуждать государственные дела, но мы говорили и о многом другом. Иногда я приводила с собой Дэша. Мне было очень приятно, когда лорд Мельбурн звал его своим прелестным мелодичным голосом и Дэш сразу же откликался. Скоро Дэш так привык к нему, что бросался навстречу и начинал лизать ему руки.

— Удивительно! — воскликнула я, когда это произошло в первый раз. — Он не ко всем так дружески расположен.

— Он знает, что я ваш друг. Но собаки вообще меня любят.

— Они знают, кто добр к ним.

— Доброта для животного часто означает, что его кормят, но я верю — у собак есть особое чувство.

— И я тоже.

— Этот малыш жизнь за вас отдаст.

— Да, когда я просыпаюсь ночью и вижу его мирно спящим в корзинке, я успокаиваюсь. — Потом я рассказала ему, так же доверчиво, как я могла бы рассказать об этом Лецен, что по ночам я иногда испытываю легкий страх. — Здесь так тихо… так просторно… я чувствую себя такой… одинокой. Видите ли, я всегда спала в одной комнате с мамой. Меня ни на минуту не оставляли одну, и я думала, как только стану королевой, я буду спать одна. В первый же день я велела убрать свою постель из маминой спальни. Но, когда мы переехали в Букингемский дворец, мне стало не по себе. Когда я одна… мне слышатся шаги, и я вспоминаю о всех королях и королевах, которых убили в их постелях.

— Да, но вы в полной безопасности.

— Они тоже так думали… но это было не так. Я вспоминаю о маленьких принцах в Тауэре и их коварном убийце — дяде Ричарде.

— Существует мнение, что их убил не он.

— А если не он, то кто?

— Некоторые говорят, Генрих VII{26}. Гораций Уолпоул уже давно высказал такое предположение.

— Я этого не слышала.

— Мы когда-нибудь обсудим его доказательства.

— Но это не меняет того факта, что они таинственно исчезли. А потом Эдуард II, Ричард II, Генрих VI и герцог Кларенс{27}. Я помню, его утопили в бочке с мальвазией.

— Как бурно жили ваши предки! Но я полагаю, это неизбежно, принимая во внимание то время. Но нельзя, чтобы ваши страхи продолжались, — сказал он. — Мы должны сделать так, чтобы выжили спокойно. Я надеюсь, что ваша любимая Лецен от вас поблизости.

— Здесь, в Букингемском дворце, она кажется так далеко.

— Я знаю, что мы сделаем. Мы сделаем дверь из вашей комнаты в соседнюю, где будет жить Лецен.

— Но я хочу быть одна.

— Ну, конечно. Только, зная, что за стеной Лецен, выбудете спокойно спать, а не размышлять о кровавых кончинах своих предков. Вам предстоит очень сложная и ответственная работа, и к ней необходимо приступать немедленно.

— О, лорд Мельбурн, как вы добры, у вас на все находится ответ.

В самый кратчайший срок дверь в соседнюю комнату сделали, и я стала спать спокойно.

Мне хотелось устроить прием в честь моего переезда в Букингемский дворец, но это оказалось невозможно из-за траура по дяде Уильяму. Но лорд Мельбурн, с его передовыми взглядами, сказал, что траур — старомодный обычай, с которым давно пора было покончить. Он сказал, что следует назначить день, когда объявленный траур при дворе будет отменен на одни сутки, в который и состоится концерт.

— Превосходная идея! — воскликнула я и начала строить планы.

Я пригласила мадам Гризи, свою любимую певицу. С ней выступили мадам Альбертацци, синьор Лаблах и синьор Тамбурини. Слушая их дивные голоса, я испытывала чувство восторга. Концерт прошел с большим успехом.

Прервать траур на сутки было прекрасной идеей. Я уверена, дядя Уильям одобрил бы ее, так как он всегда наслаждался жизнью и не желал бы, чтобы люди унывали, потому что он умер.

Через несколько дней я исполнила свою первую официальную функцию со времени вступления на престол — открытие новых ворот в Гайд-парке. Мне доставило удовольствие увидеть собравшийся народ, но, как я впоследствии сказала лорду Мельбурну, я надеялась, что им не надоест видеть меня.

— Нет никаких признаков, мэм, — отвечал он.

— Пока нет. Но они меня еще мало видели. Я молода и могу долго пробыть королевой.

— Дай Бог, — сказал он с жаром, и я увидела слезы в его прекрасных глазах.

— Позже, когда траур закончится, — сказала я ему, — я бы хотела давать небольшой танцевальный вечер раз в неделю. Не большой бал, а маленький вечер для друзей. Вы знаете, как я люблю танцевать.

— Мы все любим делать то, что нам хорошо удается, — сказал он, что я сочла за очень милый комплимент.

— Быть может, нам следует завести дворцовый оркестр, который играл бы перед ужином и во время ужина.

— Еще одна отличная идея! — провозгласил лорд Мельбурн. — Я вижу, вы намерены повысить роль культуры при дворе.

— Вы правда считаете, что это хорошая мысль?

— Я нахожу, что все ваши идеи превосходны.

— А как насчет выезда верхом на параде?

— Есть исключения из всех правил. Это закон природы.

— Я думаю, вы боялись, что я свалюсь с лошади.

— Вы давно не ездили, а принимать парад — долгое и утомительное занятие.

— В Виндзоре я собираюсь ездить каждый день, и я докажу вам, что я такая же отличная наездница, как и раньше.

— Я уверен в этом.

— В августе мы поедем в Виндзор.

— Ваше величество знает, что в августе состоятся выборы.

Я была в ужасе.

— Но вы по-прежнему останетесь премьер-министром?

— Если наша партия придет к власти, да.

— А если нет?

— Мое место займет сэр Роберт Пиль.

— О нет!

— Он очень достойный человек… очень уважаемый.

— Я не вынесу, если вас отнимут у меня.

— Мы постараемся завоевать большинство на выборах.

— Я ненавижу этих тори!

— Некоторые из них очень почтенные люди. Это не их вина, что наши взгляды не совпадают.

— Разумеется, вы победите.

Он поднял брови, и я ощутила ужасное предчувствие. Я знала, что носились всякие слухи, потому что мои придворные дамы были жены и дочери вигов{28}. Сэру Роберту Пилю это было не по вкусу. Он хотел, чтобы среди них были родственницы и вигов, и тори{29}.

Этого желал и дядя Леопольд. Он писал мне, чтобы я очень тщательно выбирала своих придворных дам, не вмешивая в это политику. Но лорд Мельбурн и я составили список и очень забавлялись по этому поводу. Все дамы происходили, естественно, из семейств вигов. Я уже не слушалась дядю Леопольда как прежде; он все-таки был иностранец — что звучит очень странно, когда говоришь о близком родственнике, — а лорд Мельбурн был здесь, со мной, и куда лучше знаком с английской политикой.

Моей обязанностью было торжественно распустить парламент, так как по закону после смерти монарха должны были состояться новые выборы. Если бы не мои опасения, что в результате выборов я могу лишиться лорда Мельбурна, мне бы эта церемония доставила удовольствие. Такие обязанности приятно возбуждали меня, и мне кажется, я успешно их исполняла. Никакой критики по моему адресу в то время не было, я была всеми любимая маленькая королева.

Поверх белого атласного платья, вышитого золотом, с корсажем, отделанным бриллиантами, на мне была алая мантия, подбитая горностаем, а на голове бриллиантовая тиара. Толпа ахала от восхищения, и когда я читала свою речь, то была преисполнена гордости, что являюсь королевой такой страны.

Когда все закончилось, ко мне подошел лорд Мельбурн. Он был очень взволнован.

— Вы были великолепны, — сказал он. — Среди присутствующих была актриса Фанни Кембл, и она нашла, что у вас прекрасный голос. Ей еще не приходилось слышать, чтобы английский язык звучал так мелодично.

Я была довольна, зная, что это не пустая лесть. Я много занималась дикцией и тщательно изучала произношение по требованию мамы, которая настойчиво добивалась отсутствия немецкого акцента в моей речи. Помимо этого, голос — одно из моих лучших качеств, как в пении, так и в речи. Не будь я королевой, я бы преуспела как певица.

Но мой триумф был омрачен постоянным страхом, что в результате выборов я могу лишиться моего премьер-министра. Предвыборное возбуждение разгоралось. Гарриет показала мне статью в «Квотерли ревью», где некий тори по фамилии Крокер привлек внимание к тому обстоятельству, что мое окружение составляли родственницы вигов, а сэр Роберт Пиль произносил речи, где заявлял, что я была под влиянием лорда Мельбурна, главы одной партии, и что это следовало изменить. Заголовки некоторых газет гласили: «Избавим королеву от тирании вигов». Тирания! Как они смели! Мои отношения с премьер-министром основывались на понимании и доверии.

Но тори приобретали все большую популярность. Я пыталась представить себе, как меня каждый день посещает сэр Роберт Пиль — его серьезное лицо, его холодные манеры. Мне будет не так легко разбираться в политике, как когда мне все объяснял лорд Мельбурн. Не будет уже этих приятных разговоров, я не смогу приводить с собой Дэша. Я уверена, мой милый песик не стал бы лизать руку сэру Роберту Пилю. «О Боже, сделай так, чтобы виги остались у власти», — молилась я.

Я никогда не забуду день, когда объявили результаты выборов. Лорд Мельбурн сразу же явился ко мне. Я бросилась к нему, но ничего не могла понять по бесстрастному выражению его лица.

— Скажите мне, как дела, — взмолилась я.

— Тори завоевали много мест в парламенте, — сказал он медленно.

— Нет! — воскликнула я.

— Тридцать семь, — сказал он. — Но мы их одолели. Вы видите перед собой своего премьер-министра.

Он поцеловал мне руки, и я увидела на глазах его слезы.

В августе мы отправились в Виндзор. Я скучала по Букингемскому дворцу. В Виндзоре было так много грачей, что их крики казались мне не только монотонными, но и внушающими тоску. Я любила Лондон — улицы, толпу. Здесь же было уныло. Конечно, в Виндзорском парке можно было прекрасно ездить верхом, и там был, быть может, самый великолепный из всех королевских дворцов. Но первые несколько дней я скучала по Лондону.

Потом приехал лорд Мельбурн на великолепной лошади. И каждый день мы отправлялись на прогулки верхом. Вскоре пришло письмо от дяди Леопольда, он намеревался посетить меня в Виндзоре. Я очень обрадовалась и говорила о нем с энтузиазмом лорду Мельбурну, который слушал меня очень внимательно.

Прошло еще немного времени, и я стала себя чувствовать в Виндзоре как дома. По утрам я принимала лорда Мельбурна, и мы занимались государственными делами. Я была счастлива, что он остался на своем посту, хотя он и предупреждал меня, что у него в парламенте очень малое большинство и для правительства такое положение неблагоприятно.

— Мы одолеем этих глупых старых тори, — сказала я.

— Это не так просто, мэм, — отвечал он.

— Уж наверно, все предпочитают вас сэру Роберту?

— Не все отличаются проницательностью вашего величества, — отвечал он, и мы смеялись.

Я читала каждый день, мне очень нравились романы сэра Вальтера Скотта, Фенимора Купера и Бульвер-Литтона{30}.

В половине восьмого мы ужинали под звуки оркестра. После ужина я играла в карты, в шахматы или в шашки, и так мы провели много приятных вечеров.

У мамы был свой особый столик, где она играла в вист со своими придворными. Это было единственное, что помогало ей оставаться в состоянии бодрствования. Иногда она пыталась встретиться со мной взглядом и смотрела на меня просительно, а на других всегда сердито. Мне было очень неприятно находиться с ней в таких отношениях, но иначе было нельзя, так как, если бы я смягчилась хоть немного, она бы тут же заставила меня принять обратно сэра Джона Конроя. Он по-прежнему состоял в ее штате. Он отказывался уйти, пока не будут удовлетворены его требования. Я заговаривала о нем раз-другой с лордом Мельбурном, но он всякий раз отвечал, что время еще не приспело и что надо подождать еще немного. Так что отношения с мамой оставались напряженными.

И вот настал день приезда моего любимого дяди. Как было чудесно вновь увидеть дорогого дядю Леопольда!

— Моя королева… моя маленькая королева, — шептал он, целуя меня снова и снова.

Потом мы обнялись с тетей Луизой.

Чуть позже мы все вместе гуляли в парке. Я задавала бесконечное количество вопросов тете Луизе: видели ли они Феодору? Как их малыши? Что они говорят? А тем временем дядя Леопольд беседовал с лордом Мельбурном. Я так уважала их обоих, что радовалась, видя, с каким уважением они разговаривают друг с другом.

Когда мы гуляли или ездили верхом одни, дядя Леопольд заговаривал со мной о кузене Альберте.

— Ты помнишь, как он тебе понравился при встрече?

— Да, мне нравятся все мои кузены.

— Но мне кажется, что Альберт особенно.

— Да, я думаю, он мне нравится больше всех.

— Он прекрасный молодой человек.

— Конечно.

— Он желал бы вновь увидеться с тобой.

— Он должен посетить нас. А его брат Эрнст?

— Они оба здоровы.

— Я рада это слышать. Альберт показался мне немного хрупким.

— Хрупким?

— Он часто утомлялся и любил рано ложиться. Я же люблю веселиться допоздна.

— О, это болезнь роста. В этом возрасте молодые люди быстро устают.

— Правда? Я что-то не помню, чтобы я уставала. Но зато я и не выросла так, как Альберт.

— Мне казалось, вы так другие другу подходите.

— Вы, наверно, думаете о браке между нами?

— А ты об этом не думала?

— У меня было столько дел… Нет, я не думала об этом, дядя.

— А мне казалось, что ты думала… когда Альберт был здесь.

— Тогда я была молода и романтична. Теперь же, вы знаете, дядя, у меня государственные обязанности.

Дядя Леопольд засмеялся.

— Поскольку ты недавно стала королевой, то еще не знаешь, что у королев есть и другие обязанности, помимо представительства на официальных церемониях и подписывания бумаг.

Мне показалось, что он недоволен мной, и я попыталась успокоить его. — Вы правы, дядя, — сказала я. — Я надеюсь, Альберт снова посетит нас.

— О да, без сомнения.

Он заговорил о другом, о возможности новых выборов, о борьбе партий, затрудняющей положение правительства. Я сказала ему, как я рада, что виги остались у власти, потому что мне было так легко иметь дело с лордом Мельбурном и мысль о его замене беспокоила меня; о том, что дважды в неделю я брала уроки у милого старичка Лаблаха.

— Это такой приятный отдых от дел. Он хочет, чтобы я пела по-французски, но я предпочитаю итальянский, он лучше гармонирует с музыкой. Я выучила несколько дуэтов, дорогой дядя… для того чтобы спеть их с вами.

Он был в восторге, и мы спели эти дуэты. Дядя Леопольд сказал, что у меня по-прежнему прелестный голос. По вечерам я играла в шахматы с тетей Луизой, которая играла очень хорошо.

Однажды лорд Мельбурн, лорд Пальмерстон и лорд Конингэм окружили наш столик и, желая, чтобы я выиграла, стали давать мне советы. Нет ничего более раздражающего, когда на тебя смотрят, как ты обдумываешь ходы, и дают противоречивые советы, поэтому я проиграла.

Повернувшись к моим советникам, я сказала:

— Королева Бельгии одержала верх над моим Советом. Все засмеялись, но я чувствовала, что сыграла бы лучше, если бы меня оставили в покое.

Дядя Леопольд и тетя Луиза пробыли в Виндзоре три недели. Я просила их задержаться, но дядя Леопольд напомнил мне о своих обязанностях. Перед отъездом он сказал:

— Альберт часто думает о тебе. Я надеюсь, вы скоро увидитесь.

Я заверила его, что буду счастлива видеть Альберта. Когда они уехали, я так о них скучала! Я написала дяде Леопольду: «Мой дорогой и любимый дядя. Пишу вам только одну строчку, чтобы выразить свою благодарность за вашу доброту и свою печаль по поводу вашего отъезда. Прощайте, мой любимый дядя и отец! Да благословит и защитит вас небо, и не забывайте любящую и преданную вам племянницу и ваше дитя Викторию R».

Присутствие в Виндзоре лорда Мельбурна и лорда Пальмерстона — особенно лорда Мельбурна — помогало смягчить мое горе. Я с удовольствием проводила смотр войскам— на мне было что-то вроде формы Виндзорского полка и лента ордена Подвязки{31}. У меня была чудесная лошадь по кличке Барбара. Она была очень резва, и лорд Мельбурн настоял, чтобы на смотре я выезжала на спокойном старом Леопольде, что было очень благоразумно, потому что на смотре, длящемся два с половиной часа, нужна смирная лошадь.

— Вот, — сказала я лорду Мельбурну, — я доказала вам, что я могу объезжать войска на лошади и никогда не выеду в экипаже… пока совсем не состарюсь.

— Все прошло превосходно, мэм, — сказал лорд Мельбурн, отворачиваясь, чтобы скрыть волновавшие его чувства. Милый лорд Мельбурн! С каждым днем я любила его все больше.

Мне было очень жаль покидать Виндзор, но приходилось уезжать, так как я должна была открывать парламент в Лондоне.

Мое возвращение в Лондон несколько затянулось, так как мы останавливались по дороге в Брайтон, и только в ноябре я снова оказалась в Букингемском дворце, по которому уже соскучилась. Перед открытием парламента я должна была присутствовать на банкете у лорд-мэра в Гилдхолле.

Все это время мама пыталась переговорить со мной, я догадывалась, что этот разговор непременно коснется наших отношений с сэром Джоном Конроем, поэтому всячески избегала бесед с ней. Узнав о банкете, она написала мне записку, прося разрешить сэру Джону Конрою присутствовать на банкете. Я была изумлена. Разве она не знала о требованиях, предъявляемых сэром Джоном"? Лорд Мельбурн называл их шантажом. Я бы хотела покончить с этим делом и удалить сэра Джона из дворца, но премьер-министр был другого мнения.

«Королева, — писала мама, — должна забыть о неудовольствиях, доставленных принцессе».

Я показала записку лорду Мельбурну со словами:

— Я терпеть не могу этого человека. И никогда не забуду, как оскорбительно он вел себя со мной, когда я была в его власти. — А теперь, — сказал лорд Мельбурн, — он в вашей власти.

— Но он все еще здесь. Мама говорит, что мое отношение к нему дает повод всяким толкам.

— Отношение людей, занимающих высокое положение, всегда вызывает толки.

— Она говорит, что мое упрямство вредит мне больше, чем сэру Джону.

— Вы чувствуете какой-нибудь вред?

— Нет. Он заслуживает всего, что произошло с ним. Это самый отвратительный человек на свете.

— Тогда не обращайте на него внимания… пока мы не придем к решению.

— Что мне ответить?

— Ничего. Проигнорируйте письмо вашей матери.

— Я бы хотела, чтобы мы с ним покончили.

— Так мы и сделаем… в свое время, а пока оставьте все как есть. Ничего не говорите, это самое лучшее.

Я вздохнула; как бы я хотела, чтобы все это кончилось? и мне не нужно было бы думать о сэре Джоне Конрое.

От мамы пришло еще письмо. «Мой ангел, это дело слишком затянулось. Я очень уважаю сэра Джона. Я не могу забыть, что он сделал для меня и для тебя, хотя он и имел несчастье не угодить тебе…»

Вот в этом-то и дело, мама, подумала я. Я не могу забыть, как он «не угодил» мне. А ваши отношения с ним глубоко шокировали меня. Никогда я не забуду того момента, когда, открыв дверь, я увидела их рядом и какие последствия имел этот инцидент для бедной Шпет.

Но я забыла обо всем этом, проезжая по улицам Лондона в Гилдхолл. Собралось много народа, чтобы увидеть королеву и выразить ей свою преданность. Я улыбалась и махала рукой со слезами на глазах. И поскольку я ехала в карете, они не могли видеть, какого я маленького роста. Хотя лорд Мельбурн был прав. Многие люди маленького роста очень преуспели, так что об этом не стоило беспокоиться. Меня принимали лорд-мэр, шерифы и члены муниципалитета. Я должна признаться, что полюбила такие церемонии, где я была в центре внимания и люди шумно выражали мне свою любовь.

От мамы пришла записка, по тону которой я поняла, что она сердита на меня. Оказывается, ей не предоставили положенное место за столом. Она должна увидеться со мной. Жестоко с моей стороны запираться от собственной матери. Она писала мне не как к королеве, но как к дочери.

Я встретилась с ней и снова почувствовала себя ребенком в Кенсингтонском дворце. Поведение мамы ясно показало, что она разговаривала не с королевой. Она дрожала от негодования и почти выкрикивала, что мое обращение с ней, с сэром Джоном Конроем чудовищно. Я неблагодарная, я забыла все, что она для меня сделала. Все это я слышала много раз, как она для меня всем пожертвовала, как мое благополучие было ее единственной заботой.

До того как увидеться с ней, я была склонна думать, что немного жестоко веду себя с ней. Я решила, что должна с ней чаще видеться. В конце концов, она моя мать. Но, когда я увидела ее в таком состоянии, все былое недоброжелательство вернулось, и мое сердце вновь ожесточилось.

Она продолжала:

— Ты была так добра к вдовствующей королеве. Ты ее навещала. Ты позволила ей взять в Мальборо-хаус из Виндзора любую мебель, какую она только пожелала. Ты была готова на все для этой пятнистой старухи. Твоя мать — другое дело!

— Вдовствующая королева была добра ко мне, — сказала я. — Я всегда ее любила. Ей очень одиноко сейчас, она любила короля, и его смерть — большое горе для нее. Я хотела ей помочь, хоть как-то облегчить ее положение, насколько в моих силах.

— Ты всегда тянулась к ней. Ты всегда была против меня… твоей матери. Аделаида всячески старалась отнять тебя у меня.

— Ничего подобного.

— Все эти приглашения на балы… для того, чтобы выдать тебя за Георга Кембриджа.

— Ей хотелось, чтобы у меня было нормальное детство, чтобы у меня были какие-то удовольствия, чтобы меня окружали другие дети. Ей было известно, что моя жизнь в Кенсингтоне более походила на жизнь пленницы.

— Я никогда не слышала такого вздора. А эти незаконные… Фитц-Кларенсы… ты о них тоже позаботилась. — Они мне ничего не сделали плохого, — сказала я. Тетя Аделаида считает их своими детьми.

— Ну и дура! Всем ты благоволишь, а твоя бедная мать, которая ухаживала за тобой, которая посвятила тебе свою жизнь…

Я не дала ей договорить и холодно заметила:

— Мама, вы следили за тем, чтобы я была одета и сыта. Но вашей целью было через меня стать регентшей. Поэтому я представляла для вас важность… не сама по себе… но как объект, посредством которого вы достигли бы цели. Вы всегда отставляли меня в сторону — это было нелепо, вы не могли удержаться, чтобы не занимать главенствующего места, даже когда на церемониях люди приходили, чтобы увидеть меня. Они выкрикивали мое имя, а вы воспринимали это как приветствие себе. Но они приветствовали не вас. И не меня. Они приветствовали королевскую власть. Будем справедливы. Будем честны. Я теперь королева. Я не потерплю сэра Джона Конроя в моем штате и не позволю вам диктовать себе, как прежде. У вас есть свои апартаменты, и я прошу вас оставаться там, пока вас не пригласят.

Я повернулась и вышла из комнаты, оставив ее пораженной и озадаченной. Теперь у нее не должно было оставаться сомнений в моей твердости. Я была королева, и она должна была мне повиноваться.

Десять дней спустя я открыла парламент.

Во время первой сессии парламента обсуждался цивильный лист, и, к моей радости, мне выделили 385 000 фунтов в год — 60 000 на мои личные расходы. Это было на 10 000 больше, чем получал дядя Уильям, и это было очень приятно. Теперь я была богата, но Лецен воспитала меня в бережливости, и я знала, что никакого богатства не хватит, если быть расточительной. Я не должна походить на отца, после смерти которого осталась бездна долгов. Некоторые долги сохранились до сих пор, и первое, что я должна была сделать, это заплатить их из своих личных средств.

Мне предстояли большие расходы как королеве, но я всегда была бережлива, пожалуй, с тех самых пор, когда я копила шесть шиллингов, чтобы купить понравившуюся мне большую куклу.

Мама получила еще 8000 в год.

— Ей добавили эту сумму исключительно ради вас, — сказал лорд Мельбурн.

— Как парламент хорошо относится ко мне! — воскликнула я.

— Были некоторые возражения, — признал лорд Мельбурн. — Ведь есть очень жадные люди. И знаете ли, наш друг Конрой сделал все, что было в его возможностях, чтобы помешать назначению вам такой большой суммы.

— Чудовище! — сказала я.

Вскоре после этого лорд Мельбурн предпринял попытку избавиться от Конроя.

— Этот человек продолжает надоедать просьбами и оставаться бельмом на глазу, — сказал он. — Лучшее, что мы можем сделать, это как-то уладить дело.

— Ничто не может доставить мне большего удовольствия.

— Давайте дадим ему пенсию в 3000 фунтов в год и титул баронета. Это его уймет.

— Но не означает ли это уступить его требованиям?

— Иногда лучше пойти с врагом на компромисс. Это избавляет от лишних хлопот. Мы не хотим, чтобы он продолжал нас беспокоить, так ведь?

— Это мне кажется проявлением… слабости.

— Иногда лучше выглядеть слабым, чтобы быть сильным. Это прозвучало очень глубокомысленно, и наконец я согласилась, хотя мне не хотелось удовлетворять требования нашего врага.

Но это был еще не конец. Вместо благодарности за исполнение большинства его требований Конрой продолжал настаивать на пэрстве.

— Это слишком, — сказала я. — Почему этот человек должен извлекать пользу из своих дурных поступков?

— У нас много всяких проблем. Давайте избавимся от него. Я предложу ему титул пэра Ирландии, когда представится вакансия. Таким образом мы уберем его из страны.

— Я буду очень рада.

— Тогда пусть так и будет. Пэр Ирландии, когда освободится вакансия, если я еще буду премьер-министром. Это должно удовлетворить его.

Настало Рождество. Мы провели его в Букингемском дворце, а потом поехали в Виндзор. Этот славный год, самый волнующий и счастливый в моей жизни, приближался к концу.

Скоро мне исполнится девятнадцать. Я уже не такая юная. Я знала, что мне придется подумать о замужестве, но не сейчас. Я вспомнила об Альберте, которого мне прочил в мужья дядя Леопольд. Наверное, он был прав. Альберт такой красивый, но уж слишком серьезный. Он не походил на лорда Мельбурна, который все превращал в шутку. Я знаю, что некоторые считали, что я слишком громко смеюсь и раскрываю при этом рот и что это вульгарно. Но лорд Мельбурн говорил, что так и должно смеяться. Что пользы в сдержанном смехе? С тем же успехом можно было вовсе не смеяться. Лецен же говорила, что мне необходимо умерять свой нрав, научиться контролировать его.

Я спросила лорда Мельбурна, не находит ли он, что я слишком вспыльчива.

— Может быть, ваш темперамент немного холерический.

— Холерический! Я очень вспыльчива. Я остро переживаю что-то, но довольно быстро успокаиваюсь и сожалею, что была не права. Таков был мой дядя Георг IV.

— Будем признательны судьбе, что вы похожи на него только этим.

Он любил говорить о моих родственниках. Он рассказывал мне о них живо и увлекательно. Из его рассказов я узнала; что дядя Сассекс отправился на поиски невесты для дяди Уильяма и сам в нее влюбился; печальную историю Марии Фитц-Герберт и то, что мой дядя любил ее всю жизнь, и сожалел, что не отказался ради нее от короны.

Мне всегда было грустно, когда лорд Мельбурн не приходил. У него было так много обязанностей. Я всегда спрашивала его, куда он идет, и сожалела, когда он не оставался ужинать.

Однажды он сказал мне, что вигам приходится нелегко. С таким маленьким большинством министрам трудно работать.

— Быть может, — сказал он, — мы долго не протянем.

— Но вы обязаны, я, королева, вам приказываю.

— Увы, мэм, эти вопросы решают избиратели.

Но я отказывалась верить этим мрачным предсказаниям. Наступило 24 мая 1838 года… мой первый день рождения как королевы, и его необходимо было отпраздновать особо. Мама омрачила мне этот день, подарив мне «Короля Лира». Мне никогда не нравилась эта пьеса, и я понимала, что она намекала на неблагодарных дочерей. Очень похоже на маму! Но я была слишком счастлива, чтобы обращать на это внимание.

Коронация была назначена на 28-е, и празднества должны были начаться до этого дня, чтобы совпасть с моим днем рождения.

Состоялся замечательный придворный бал. Приглашения были нарасхват. Лорд Мельбурн изучал со мной списки приглашенных и говорил, что со стороны некоторых было бесстыдством требовать приглашения. Бал был чудесный! Я танцевала все время — кадрили и котильоны, но вальс я танцевать не могла, так как это значило, что кто-то должен был обнять меня за талию, а это было бы неприлично. Это мог бы быть только король или кто-то равный мне по рангу. Было очень неприятно сидеть в окружении придворных дам и смотреть, как танцуют другие.

Лорд Мельбурн не присутствовал, и это огорчило меня, потому что его отсутствие могло быть вызвано только одной причиной — болезнью. На следующее утро он прислал мне записку, прося извинить его отсутствие. Он был нездоров, но теперь ему лучше. Я успокоилась, но тут же написала ему, умоляя его беречься. Я рассказала ему, что бал имел большой успех, и не хватало только его. И что я успокоюсь полностью, только когда он сам явится ко мне и я смогу убедиться, что он совсем поправился.

Шли приготовления к коронации. Лорд Мельбурн выздоровел и явился ко мне, чтобы обсудить предстоящую коронацию. Я призналась ему, что немного волнуюсь.

— О, вам все это понравится, когда церемония состоится, — уверил он меня. — В столице большое оживление. Вся страна хочет видеть коронование своей маленькой королевы.

— Я надеюсь, что все пройдет хорошо.

— Мы приложим все усилия, чтобы так и было, — сказал он твердо.

Было чудесно снова увидеть Феодору и брата Карла, приехавших на коронацию. Их присутствие значило, что я чаще должна была видеть маму. Она немного остерегалась меня, но старалась вести себя так, словно между нами ничего не произошло. Я, со своей стороны, тоже не показывала виду. Мне не удавалось проводить много времени с Феодорой, так как было очень много дел, включая приготовления к коронации, и целое утро я проводила с лордом Мельбурном за бумагами. Парламент выделил на коронацию 200 000 фунтов, что было очень щедро, так как дядя Уильям получил только 50 000. Я была уверена, что этой щедростью я была обязана моему дорогому премьер-министру.

Должна была состояться торжественная процессия к Вестминстерскому аббатству, чего не было при коронации двух предшествующих монархов.

— Последний раз такая процессия состоялась в 1763 году, — сказал лорд Мельбурн, — для вашего деда Георга III.

— А почему такой возврат к прежнему?

— Ваша коронация должна превзойти все коронации. Наша государыня — прелестная молодая девушка, и я уверяю ваше величество, что никто не может быть милее народу, чем прелестная молодая девушка. Естественно, что все хотят ее видеть.

— Вы успокаиваете меня, — сказала я.

Настал великий день. Накануне я плохо спала. Все предыдущие дни в Лондон толпами валил народ. Они располагались на улицах, и впоследствии я слышала, что их было до четырехсот тысяч.

В четыре часа утра меня разбудил салют в парке. Потом заиграли оркестры. В семь часов ко мне явилась Лецен. Несмотря на отсутствие сна, я чувствовала себя бодрой. Я выглянула в окно. В парке толпился народ, играли оркестры и повсюду были солдаты в красных мундирах. Лецен суетилась с завтраком.

— Поешьте, моя дорогая, я не отпущу вас на голодный желудок.

Чтобы доставить ей удовольствие, я поела немного, но была слишком взволнована, чтобы думать о еде. Ко мне пришла Феодора. Она обняла меня взволнованно.

— Милая сестра, — сказала она, — наконец настал этот день, которого мы ждали все эти годы. Какое будущее ожидает тебя! Я желаю тебе счастья и радости.

— Пожелай, чтобы я всегда поступала правильно, Феодора.

— Я знаю, что так и будет.

— Я буду поступать так, как я считаю правильным, но будет ли это так на самом деле?

— Я уверена, что это будет славное царствование, — сказала Феодора.

В десять часов я выехала из Букингемского дворца, мы проехали по Пикадилли и Сент-Джеймс-стрит на Трафальгарскую площадь. Там толпа была еще гуще. Я полагаю, многие хотела видеть площадь, где недавно был воздвигнут памятник лорду Нельсону. Мы продвигались медленно. Люди подступали со всех сторон, они хотели видеть меня. Всеобщее волнение достигло своего апогея. Я улыбалась, махала рукой и утирала слезы, так я была тронута преданностью моих дорогих подданных. «Да здравствует маленькая Виктория! — кричали они. — Боже, благослови нашу маленькую королеву!»

К аббатству мы подъехали в половине двенадцатого.

В комнате для одевания на меня накинули мантию. Шлейф платья несли восемь девушек в платьях из белого атласа с серебром, отделанных маленькими розочками. Как только заиграли гимн, я удалилась в часовню святого Эдуарда. Там я сняла мою алую мантию и платье и надела простое полотняное платье и поверх него золотую тунику. Бриллиантовую диадему с меня тоже сняли, и я вошла в аббатство с непокрытой головой. Меня подвели к трону святого Эдуарда, и вперед выступил лорд Конингэм с далматиком{32}, в который он меня облачил. На меня надели корону, и, подняв глаза, я увидела лорда Мельбурна. Он нежно улыбнулся мне, и по его улыбке я чувствовала, что он гордится мной и в то же время находит всю церемонию, несмотря на ее торжественность, довольно забавной.

Звучали трубы, барабанный бой, возгласы… все это производило большое впечатление. Мама расплакалась… чтобы привлечь к себе внимание. Но все смотрели на меня. Я могла только молиться, чтобы оказаться достойной доверия, которое все эти люди оказали мне.

Я сидела с короной на голове, принимая присягу епископов и пэров. Бедный лорд Ролл восьмидесяти двух лет, едва передвигавшийся из-за ревматизма, пытался подняться на несколько ступенек к трону. Он поскользнулся и скатился вниз. Я испугалась, но он тут же встал и снова попытался подняться по ступеням. Но я не позволила ему это сделать и сама спустилась к нему. Все ахнули. Я поняла, что сделала что-то неположенное. Лорд Ролл смотрел на меня, словно не веря собственным глазам. А как это понравилось присутствующим! Лорд Ролл приносил присягу так, словно видел перед собой ангела. Нужно же было так суетиться из-за такого естественного жеста.

— Вы поступили так, как я от вас и ожидал, — сказал впоследствии лорд Мельбурн.

— Это было не очень-то по-королевски, — пробормотала я.

— Это было непосредственное проявление доброты, заслуживающее уважения. Вы поступили правильно. Люди говорят об этом. Они любят вас за это больше, чем за ваше обаяние и грацию.

Но самый, пожалуй, трогательный момент для меня это принесение присяги лордом Мельбурном. У него были слезы на глазах, как часто случалось, когда он смотрел на меня. Я любила эти слезы, потому что видела в них глубину его чувства ко мне.

Устремив взгляд на галерею, я увидела милую Лецен. Она улыбалась мне с невыразимой гордостью, и я ответила ей улыбкой, стараясь выразить мою благодарность за любовь и преданность, которую она дарила мне на протяжении всей жизни. С ней была милая старая Шпет, приехавшая с Феодорой. Я никогда не забывала, как ее отослали. Сейчас она была счастлива благодаря Феодоре. Она любила Феодору и ее детей, но у нее были печальные воспоминания. Я никогда не забуду ее лицо, когда она узнала, что ее прогоняют, и мне кажется, она этого тоже не забыла.

Церемония продолжалась, и вот наконец я была снова в алом платье и мантии со всеми регалиями, и в сопровождении всех моих дам и пэров я вошла в часовню святого Эдуарда.

— Никогда не видел ничего менее похожего на часовню, — прошептал лорд Мельбурн, потому что на алтаре были разложены сандвичи и расставлены бутылки вина. — Новый способ употребления алтаря, — прошептал лорд Мельбурн, и я с трудом удержалась, чтобы не засмеяться. Это был бы смех облегчения, а не только веселья, потому что я перенесла серьезное испытание. Вошел архиепископ и вручил мне державу.

Затем я прошла по всему аббатству с короной на голове, с державой в левой руке и скипетром в правой. Я чувствовала такую тяжесть, потому что было неудобно нести эти предметы, да еще в короне. Я шла медленно, будто по проволоке, сказала я потом Мельбурну. Он возразил, что никто бы этому не поверил. Я выглядела так, словно носила корону, скипетр и державу всю жизнь, настолько это ловко у меня получилось.

Произошло одно недоразумение, болезненное для меня, когда архиепископ надел кольцо не на тот палец, для которого оно было мало. Я чуть не вскрикнула от боли, и потом мы с трудом его сняли.

Я испытала чувство облегчения, усевшись в экипаж с короной на голове и скипетром и державой в руках. Мы поехали в Букингемский дворец. Мы выехали из аббатства в половине пятого и вернулись во дворец только после шести.

Там я застала Лецен и Шпет. Они помогли мне переодеться, и я сказала Шпет, как я была рада ее вновь видеть.

— Я так гордилась вами, — сказала Лецен. — Вы выглядели… превосходно. Все так думают. А теперь вы устали.

— Нет, — сказала я. — Я только возбуждена. Какое было великолепное пение.

— Это вы были великолепны, — сказала преданная Лецен. Она и Шпет посмотрели друг на друга и заплакали.

— Это не повод для слез, — сказала я. — Это самый замечательный день в моей жизни, и я никогда его не забуду.

Ко мне бросился Дэш, испугавшийся, что о нем забыли. Он вскочил мне на руки и стал лизать мне лицо.

— Побольше уважения, Дэши, — сказала я, — твоя хозяйка — коронованная королева.

Но для него это не имело значения.

— Тебе пора мыться, несносный пес, — сказала я, — ты купался в пруду, а потом валялся на траве.

Я засучила рукава и стала мыть Дэша.

— Странное занятие после коронации, — сказала Лецен.

Мы ужинали в восемь. С нами были мои дяди, сестра и брат и, к моему удовольствию, лорд Мельбурн.

За столом я сидела рядом с дядей Эрнстом, а с другой стороны сидел лорд Мельбурн, как будто защищая меня от дяди Эрнста с его скверной репутацией. Но я должна сказать, что на коронации он вел себя безупречно и никто бы не заподозрил, что у него были виды на мой трон. Лорд Мельбурн спросил меня, устала ли я.

— Нисколько. А вы?

— Нет. Я должен признаться, что меч, который я должен был нести, был тяжеловат. Как это вы справились со скипетром и державой?

— Корона была мне тяжела.

— Это символично, — сказал он. — Королевские обязанности иногда тяжелы.

— Если нет хорошего премьер-министра, который может помочь.

Он пожал мне руку.

— Вы выполнили все отлично, — сказал он. — Превосходно. Костюм к вам очень шел, особенно далматик. — Затем он рассказал, как приветствовали представителя Франции маршала Сульта, и заметил, что англичане очень снисходительны к своим врагам, настолько, что они особенно восторженно приветствовали Сульта, чтобы он не заподозрил их во враждебности, а может быть, это было из-за его великолепного мундира или потому, что он дал нам шанс разбить французов при Ватерлоо.

Лорд Мельбурн очень остроумно говорил о национальных особенностях англичан, чем меня очень насмешил. Он сидел возле меня целый вечер и снова и снова говорил о том, как прекрасно я все исполнила.

— Были моменты, — призналась я, — когда я не знала, что делать. Мне должны были объяснить заранее. Некоторые из этих духовных особ понимали не больше меня.

— В таких делах нельзя советовать, — сказал лорд Мельбурн. — Человек должен решать сам. И вы все сделали правильно… с таким вкусом.

Он нежно взглянул на меня и сказал, как прекрасно, что я совсем не устала.

— Хотя, — добавил он, — вы, наверно, больше устали, чем вам кажется.

— Я почти не спала накануне. На улицах был такой шум, и пальба разбудила меня в четыре часа.

— Людям больше всего мешает спать сознание приближающегося великого события. Вы должны отдохнуть и заснуть с чувством, что все прошло прекрасно благодаря вам.

— Я так и сделаю, — сказала я ему. Но сначала мы вышли на балкон посмотреть фейерверк, а потом я легла спать, и так окончился самый замечательный, самый важный день в моей жизни до сих пор.

Теперь я была коронованная королева Англии.

ФЛОРА ГАСТИНГС И ЗАГОВОР ВОКРУГ ДАМ КОРОЛЕВСКОЙ ОПОЧИВАЛЬНИ

После коронации жизнь стала представляться в менее розовых тонах, и причиной всему был ужасный сэр Джон Конрой. Он все еще оставался во дворце. Мне казалось нелепостью, что я, королева, не могла решить, кому жить в моем собственном доме.

Лорд Мельбурн говорил мне на это: «Короли и королевы располагают меньшей свободой в выборе друзей, чем простые смертные. — Однако, сознавая, что сэр Джон вносил в мою жизнь достаточно много осложнений, он добавил: — Он состоит в штате герцогини. Если бы она его уволила, мы были бы счастливы. Но она его не уволит и он не уйдет, если мы не согласимся на все его чудовищные требования. Поэтому предоставим его самому себе. В свое время он удалится, но мы не можем позволить ему удалиться с триумфом».

И мы оставили его в покое, но он нас в покое не оставлял. Во дворце образовались две партии: одна поддерживала меня, другая — маму. Между придворными мамы и моими постоянно происходили столкновения. Оказавшись отодвинутой на задний план, она хотела, уж если ей не удалось управлять мной, осложнить мое положение, насколько это было возможно. Подобное поведение мамы привело к тому, что я еще больше сблизилась с Лецен. «Вы больше похожи на мою мать, — сказала я ей. Раз-другой я даже назвала ее «мама». — Я буду называть вас как-нибудь по-другому. Например, Дэйзи — маргаритка, я очень люблю маргаритки». Довольная Лецен засмеялась. Для нее это было счастливое время. Она была моей ближайшей советницей — и лорд Мельбурн, конечно. Когда я перечитывала свой дневник, имя лорда Мельбурна встречалось там очень часто, и я решила называть его просто лорд Эм. Ему понравилось, когда я ему об этом рассказала. И он сказал, что это экономично, а экономия — хорошее качество, даже королевы не должны быть слишком расточительны.

В довершение всех моих тревог лорд Мельбурн стал намекать, что ему все труднее исполнять свои обязанности, имея такое незначительное большинство в парламенте.

— Эти проклятые тори, — говорил он, — они мешают нам на каждом шагу.

Я не одобряла резких выражений, но в устах лорда Мельбурна это не звучало оскорбительно, а просто франтовато и смешило меня.

— Хотела бы я, чтобы двор мамы располагался где-нибудь еще, за пределами дворца, — сказала я.

Он подумал и возразил, что, будучи не замужем, я едва ли могла жить одна.

— Одна? С Лецен и всеми моими дамами? И это вы называете жить одной! — воскликнула я.

— Незамужним особам полагается иметь дуэнью{33}. Таков обычай, и как бы мы ни презирали обычаи, часто бывает легче соблюдать их. Так что… пока вы не выйдете замуж, герцогиня должна оставаться с вами.

Это меня слегка огорчило. Мне не хотелось замуж. Я только что стала королевой, народ обожал меня, я провела самый замечательный год в моей жизни, и мне не хотелось ничего менять в ней.

Но перемены все же наступили. Настроение у меня упало. Вместо того чтобы бодро вскакивать с постели по утрам, я лежала, раздумывая о том, что должно произойти днем, и это не казалось уже так увлекательно, как раньше. Я стала полнеть. Было столько ужинов, которые приходилось посещать и, конечно, есть тоже. Люди всегда наблюдают за тем, что делает королева, и обсуждают ее поступки, причем сильно преувеличивая. Я это поняла, когда услышала, как в народе на улицах заговорили, что я пополнела. Я была вне себя. Тем более что в этом была доля правды.

— Вам это полезно, дорогая, — утешала меня Лецен. — Вам необходимо хорошее и обильное питание.

Лорд Мельбурн не сказал ничего утешительного.

— Надо больше двигаться, — посоветовал он.

— Я езжу верхом, но не люблю пеших прогулок.

— Иногда приходится делать то, что мы не очень любим.

— Ходить… на холодном ветру! У меня мерзнут руки и ноги.

— Нужно ходить быстрее, тогда ноги не будут мерзнуть, а на руки надевать перчатки.

— У меня руки краснеют от холода, поэтому я и ношу кольца, чтобы скрыть красноту, а из-за колец не наденешь перчатки.

— Следовательно, надо снять кольца и гулять в перчатках. Это было бы более благоразумно.

Я уловила недостаток сочувствия в его словах, и мне показалось, что он критически относился к моей полноте.

Но я была несправедлива к нему. Он был так же добр и мил, как всегда. Он просто беспокоился, что в скором времени может возникнуть ситуация, когда ему придется уйти. Тогда у меня будет другой премьер-министр — от чего избавь меня Господь. Быть может, эти опасения были причиной и моей неудовлетворенности. Я стала раздражительна и выходила из себя по малейшему поводу.

Мне уже казалось, что я не люблю герцогиню Садерлендскую так, как раньше. Я досадовала, что она была всегда элегантна и остроумна и что она нарочно садится рядом с лордом Мельбурном, чтобы занимать его, она прямо-таки завладела им. Когда я жаловалась ему, он отмахивался с характерной для него небрежностью, и у меня сложилось такое впечатление, что он легко мирился с моим отсутствием.

Но главным источником неприятностей была мама. Ее придворные дамы постоянно ссорились с моими, и если самой важной в моем штате была Лецен, маминой любимицей была Флора Гастингс.

Леди Флора была немолода. Я думаю, ей уже было года тридцать два, но замужем она не была, хотя и имела недурную внешность. Она была элегантная и живая, писала стихи и, как говорили, не лазила за словом в карман, что обычно означает злоязычие. В этом она походила на сэра Джона Конроя; недаром она была большой его приятельницей, и, как говорили ее враги, между ней и этим отвратительным человеком существовали более чем дружеские отношения.

Лорд Мельбурн тоже не любил Флору Гастингс. Она принадлежала к семейству стойких тори, а, будучи вигом, лорд Мельбурн весь клан Гастингсов считал врагами. Он говорил, что леди Флора была типичной представительницей своей семьи, и не удивлялся, что я и Лецен не переносили ее. Он не любил и мою мать; не будь она моей матерью и не будь у него таких прекрасных манер, он бы мог высказать многое. Были случаи, однако, когда под влиянием раздражения он позволял себе некоторые замечания в ее адрес. Я любила рассказывать ему, как со мной обращались в детстве, как меня отодвигали в сторону, и как это смущало меня. На это он мне как-то сказал: «Герцогиня любила не вас, но власть. Я думаю, она недостаточно умна, иначе она бы поняла тщетность своих усилий; и подлинного чувства к вам, которое она изображала, у нее тоже не было».

Как он был прав!

Однажды, когда мы обсуждали в кабинете с лордом Мельбурном государственные дела и беседовали на разные личные темы, вдруг появилась мама, без предупреждения. У нее был заговорщический вид — как будто у нее был для нас неприятный сюрприз.

Я рассердилась.

— Я занимаюсь делами с премьер-министром, — сказала я, — и полагаю, вам лучше заранее уславливаться о времени, когда вы желаете видеть королеву.

Мама была поражена, но не пыталась спорить, она просто исчезла. Лорд Мельбурн смотрел на меня полунасмешливо-полувосхищенно.

— Герцогине следует знать, что, когда ее дочь называет себя королевой, она намерена проявить твердость.

После этого борьба между нашими двумя партиями стала еще более ожесточенной. Придворные дамы злословили друг о друге, и мы с Лецен, иногда смеясь, а иногда с негодованием обсуждали столкновения между ними. Мне бы хотелось, чтобы этого не было.

Тем временем сэр Джон Конрой оставался на своем посту, и я думаю, что именно он и распускал всякие слухи, в частности, что я располнела. Но еще один, более зловредный слух дошел до меня позднее. Он заключался в том, что моя дружба с лордом Мельбурном была слишком близкой — ближе, чем следовало быть отношениям между королевой и премьер-министром.

Это было после Рождества 1839 года. Прошло полтора года с того прекрасного утра, когда ко мне явился лорд Конингэм и объявил, что я стала королевой. Так много всего случилось с тех пор. Было одно обстоятельство, о котором я старалась не думать, но которое то и дело всплывало в моей памяти. Это было мое изменившееся отношение к дяде Леопольду. Он заменил мне отца, которого я никогда не знала. Я по всякому поводу просила у него совета. Я старалась понравиться ему. Я верила всему, что он мне говорил. Для меня он был почти что Богом. Теперь же все изменилось. Я стала замечать в письмах дяди Леопольда нечто меня настораживающее. Сначала это было едва заметно, но постепенно становилось все более явным. Дядя Леопольд хотел заправлять всеми делами в Европе. А поскольку он всегда имел на меня большое влияние, то естественным было, что пожелал использовать теперешнее мое положение. Одна фраза из его письма показалась мне особенно значимой: «Прежде чем вы примете какое-то важное решение, я был бы рад, если бы вы посоветовались со мной». Я ответила ему, заверяя его в моей любви и преданности, которые по-прежнему испытывала к нему.

Дядя Леопольд все хотел обернуть к своей выгоде. Было время, когда он отстаивал права Бельгии перед Францией и Голландией и хотел, чтобы Англия выступила на его стороне. Он нуждался в поддержке Англии и не понимал, почему Англия оставалась нейтральной. «Все, что я прошу у Вашего Величества, это чтобы вы высказали своим министрам, и особенно лорду Мельбурну, что, насколько это совместимо с вашими интересами, вы не желали бы, чтобы ваше правительство осуществило меры, которые привели бы к гибели Бельгии, а также и вашего дяди с его семьей…» Прочитав это письмо, я очень расстроилась. Я показала его лорду Мельбурну. Он прочел его и, кивнув, сказал: «Предоставьте это мне», что, разумеется, означало «не вмешивайтесь».

Я прождала неделю, прежде чем ответить, и затем написала дяде Леопольду, что он был не прав, считая, что мои чувства к нему могли измениться. Но в то же время я обошла вопросы внешней политики. Я только сказала, что сочувствую ему и что он может быть уверен, что лорд Мельбурн и лорд Пальмерстон очень озабочены его личным благополучием и его страны.

Я должна была дать ему понять, что он не мог распоряжаться мной. Я горячо любила его, но мои чувства не могли иметь отношения к внешней политике моей страны.

В середине января ко мне явилась очень возбужденная Лецен.

— У меня есть для вас кое-что интересное, — сказала она.

— Что такое? — спросила я.

— Это… Скотти…

Скотти было прозвище, данное Флоре Гастингс ее врагами, я думаю, из-за ее шотландского происхождения.

— Боже мой, что она еще там натворила?

— Я нахожу, что это забавно и довольно неприлично… Вы знаете, что она давно дружна с этим человеком? Герцогиня иногда ревновала его к ней, и принцесса София тоже.

— Это выше моего понимания, почему женщины о нем такого высокого мнения.

— Его считают интересным, и многим нравится его елейный тон.

— Я не понимаю, как он может кому-нибудь нравиться. Но мы отвлеклись. Так что же с Флорой Гастингс?

— Вы знаете, что Конрой поехал с ней на Рождество к ее матери.

— Да, в Шотландию. Замок Лудон, кажется. Я полагаю, он был одним из гостей.

— Она вернулась с ним обратно в почтовой карете. Они были… одни.

— Ей это, верно, доставило удовольствие. Они могли провести какое-то время наедине.

— Вот именно, — сказала Лецен.

— Так что вы мне все-таки хотите сказать?

— Я не знаю, следует ли мне говорить вам.

— Вы прекрасно знаете, что жаждете мне это сообщить. Я приказываю вам говорить.

— Она вернулась после своей чудесной поездки в почтовой карете и жаловалась на нездоровье. И она очень изменилась внешне.

— Что вы этим хотите сказать?

— Она несколько полнее пониже талии, чем полагается быть незамужним.

— О нет, я не верю. Леди Флора на это не способна.

— Даже леди Флора может иногда допускать ошибки. Она обратилась к доктору Кларку. Она жаловалась на боли, и у нее появилась эта опухоль.

— Какая?

Лецен взглянула на меня и подняла брови.

— Нет! Не может быть!

Лецен пожала плечами и сказала, что доктор Кларк дал ей ревень и ипекакуану. А леди Флора вскоре сказала, что эти средства ей помогли и опухоль уменьшилась. Но что-то не похоже. Такие опухоли не исчезают до определенного срока. А теперь истина вышла наружу, как всегда и бывает. Доктор Кларк сказал одной из дам, что леди Флора Гастингс беременна.

— Какой скандал! Что станет делать мама? — воскликнула я.

— Герцогиня в затруднительном положении. Если виновником положения леди Флоры является сэр Джон, герцогине придется что-то предпринять.

Лецен засмеялась, явно радуясь неприятному положению мамы.

— Не следует ли сказать об этом маме немедленно?

— Леди Тэвисток сказала, что не может обратиться к герцогине, так как вашему величеству известно, что герцогиня может не пожелать принять одну из ваших дам.

— Может быть, мне сказать ей? Но, поскольку между нами очень сложные отношения, это будет нелегко. Может быть, посоветоваться с лордом Мельбурном?

— Леди Тэвисток должна сказать ему. Вашему величеству неловко говорить об этом самой.

Я хотела было заметить, что могу обсуждать с лордом Мельбурном все, что угодно, но потом подумала, что пусть лучше леди Тэвисток поговорит с ним. Что она и сделала.

Я с нетерпением ждала встречи с ним.

— Я не могу понять, почему он так нравится женщинам, — сказала я, когда лорд Мельбурн следующим утром пришел ко мне. — Маме, тете Софии, а теперь и Флоре Гастингс.

— Он изумительный субъект. Надо же — развлекать трех дам в одно и то же время!

— Он способен на любое преступление.

Я была в ужасе, что во дворце происходили такие вещи. Я не сомневалась, что Флора Гастингс беременна и что причиной ее положения был этот воплощенный дьявол, это чудовище, чье имя я не могла заставить себя произнести.

Леди Флора открыто выразила свое возмущение, услышав подобные разговоры о себе. Она выглядела бледной и больной, но вызывающе заявила, что она — девица и не может быть беременной.

— При таких обстоятельствах возможно только одно, — сказал лорд Мельбурн, — ждать.

Я послала за доктором Кларком и поговорила с ним об этом деле. При нашем разговоре присутствовала Лецен, так как мне считалось неприличным говорить с ним на эту тему одной.

— Вы можете утверждать сейчас, что она беременна? — спросила я.

Он ответил отрицательно.

— Значит, сейчас все эти разговоры не более чем сплетни. Может быть, вам все же следует сказать ей, что ее «болезнь» более всего походит на беременность?

— Почему бы не спросить ее, не вступила ли она в тайный брак? — предложила Лецен. — Тогда она поймет, что вы имеете в виду.

— Это был бы способ убедиться в истине, — сказала я. Доктор Кларк сказал, что трудно поставить диагноз без настоящего осмотра, а он только мог заметить слегка округлившийся живот леди Флоры.

— Должно быть проведено настоящее обследование, — сказала Лецен. — И пока оно не состоится и невинность леди Флоры не будет доказана, ей следует запретить появляться при дворе.

Я сочла это разумным и дала разрешение доктору Кларку обратиться к леди Флоре, что он и сделал. Она очень расстроилась, настаивала на своей невинности и отказалась подвергнуться осмотру, который считала унизительным.

Я послала к маме леди Портмен рассказать ей, что случилось. Леди Портмен, вернувшись, доложила, что герцогиня в ужасе и не верит, что леди Флора беременна. Она считает, что это гнусная интрига, которых так много плетется при дворе. Ни одна из ее придворных дам ни под каким видом не станет подвергаться такому осмотру, и конец делу.

Мама, как всегда, сглупила. Какой может быть конец, когда вопрос не решен.

Леди Флора, особа очень неглупая, оценила ситуацию и через несколько дней дала согласие подвергнуться осмотру.

Очень жаль, что эти события не остались в пределах дворцовых стен. К несчастью, сплетни имеют свойство проникать наружу, и повсюду пошли разговоры о том, что королева играет большую роль в борьбе с безнравственностью во дворце.

Все знали, что должен был состояться осмотр. Я могла представить себе гнусные выражения на некоторых лицах. Всем нравятся скандалы, но особое удовольствие получают от происшествий такого рода. Все приготовились осудить леди Флору как развратницу или провозгласить ее святой. Все зависело от результата освидетельствования.

Результат поразил всех: леди Флора была девственница.

Как только леди Портмен сообщила мне об этом, я пришла к заключению, что вела себя глупо. Я должна была держаться в стороне и не принимать чью-либо сторону. Все знали о вражде между моим придворным штатом и маминым, и когда дама из маминой свиты привлекла к себе внимание, я оказалась во главе тех, кто ее осудил.

Что мне было делать? Я должна была немедленно увидеть леди Флору, выразить ей сочувствие и сожаление по поводу происшедшего. Я послала к ней, прося ее прийти ко мне, чтобы переговорить с ней лично. Она отвечала, что переутомлена и страдает сильной головной болью, что она ценит оказанную ей честь и просит меня разрешить ей отложить визит, пока она оправится от своего испытания.

Явился лорд Мельбурн. Он удивился заключению и не был склонен ему верить.

— Но они выдали леди Флоре свидетельство, на чем она настояла, и там говорится, что она — девственница.

— Иногда бывает сложно решить подобные вопросы.

Он не вдавался в подробности, что было бы неделикатно, и лорд Мельбурн никогда бы не позволил себе этого, но леди Тэвисток потом рассказала мне, что были случаи, когда девушки, считавшиеся невинными, оказывались беременными и благополучно рожали.

— На этом дело и должно кончиться, — сказал лорд Мельбурн.

Но этому не дали случиться. Леди Флора написала своему брату, маркизу Гастингсу, и, хотя он был болен, он тут же примчался в Лондон. Этот молодой человек был намерен устроить скандал, и мама не могла упустить такую возможность. Враг, то есть я и мой двор, допустил тактическую ошибку. Интерес к этой истории возрастал. Леди Флора Гастингс была героиня и, как во всех мелодрамах, должна была быть еще и злодейка. Эта роль была предназначена мне. Хотя я мало имела отношения к этому делу, но как капитан отвечает за свой корабль, так и я отвечала за мой двор.

Народ начал роптать против меня и осуждать мою жестокость к леди Флоре. Я быстро заметила отсутствие приветствий на улицах и уловила даже презрительный свист и осуждающие возгласы. Это было очень неприятно. Я стала плохо себя чувствовать. Я не спала по ночам и потеряла аппетит. Лорд Гастингс не позволял никому забыть об обиде, нанесенной сестре. Он явился к лорду Мельбурну с требованиями полной реабилитации своей сестры.

— Так он же получил ее, — настаивала я, — доктора сказали…

— Этого недостаточно, он консультируется с юристами и собирается поднять дело.

— Против кого?

Лорд Мельбурн печально улыбнулся.

— Я заверил его в нашей невиновности, и единственное, чем я мог его успокоить, было послать его к герцогу Веллингтону.

— Почему он думает, что герцог может помочь в данном деле?

— Ваше величество, люди считают, что человек, победивший Наполеона при Ватерлоо, может с тем же успехом уладить любые трудности. Он сказал мне, что Гастингс был вне себя и что самое лучшее было все это замять. С чем я вполне согласен.

Через несколько дней ко мне явилась леди Флора. Бедная женщина, она явно была больна. Она опустилась передо мной на колени, но я взяла ее за руки и подняла.

— Дорогая леди Флора, — сказала я, — мне очень жаль, что все это произошло. — Я говорила с чувством, потому что я действительно была искренна. — Я бы хотела, чтобы все это забылось. Герцогиня очень переживает.

— Герцогиня всегда была так добра ко мне… такая любящая… такая ласковая…

Голос леди Флоры прервался, и я поцеловала ее.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказала она, — я постараюсь забыть… ради герцогини.

Я думаю, Флора Гастингс так бы и поступила, но окружающие ее были другого мнения. Сплетни продолжались, раздуваемые Конроем, который видел в этом удачный случай отомстить мне. Уж лучше было бы удовлетворить его требования — все, что угодно, только бы наконец избавиться от него! В газетах стали появляться письма в поддержку леди Флоры и против меня. Однажды лорд Мельбурн явился ко мне и сказал; что получил письмо от лорда Гастингса с требованием удаления сэра Джеймса Кларка из дворца.

— Он намерен предать все гласности, — сказал лорд Эм.

— Этого не должно быть, — отвечала я.

— И не будет, мэм, если мне удастся предотвратить это. Сплетни ходили и о Лецен. Ее называли «эта немка».

Говорили о том, как она хитростью завоевала мое расположение и вытеснила мою мать. Ее считали ответственной за ужасное испытание, которому подверглась леди Флора. Я все больше расстраивалась. Это было так несправедливо и ложно. Я бы никогда не поверила, что этот эпизод можно было так искусно превратить в проблему, которая в результате вызвала шквал нападок на меня. Я была уверена, что всему виной сэр Джон Конрой, поставлявший информацию в газеты. Эти сплетни, преувеличенные и приукрашенные, проникли и в иностранные газеты.

Леди Флора написала письмо своему дяде, Гамильтону Фитцджеральду, и, когда оно попало в газеты, не оставалось никакой надежды замять дело. О нем заговорил весь мир. В письме леди Флора изложила события в той последовательности, в какой они имели место. Она превозносила герцогиню, отнесшуюся к ней с сочувствием и симпатией, и косвенно критиковала меня. Она намекала, что мне следовало уволить сэра Джеймса Кларка и всех тех, кто распространял о ней сплетни.

Лорд Мельбурн выступил с публичным заявлением, что при первой возможности королева выразила свои сожаления и сочувствие леди Флоре. Но газеты, отражавшие позиции тори, и в первую очередь «Морнинг пост», жаждали крови. Правительство вигов держалось на волоске. Мои придворные дамы, леди королевской опочивальни, которых считали вдохновительницами заговора против Флоры Гастингс, происходили из семейств вигов. Теперь стали говорить, что это ненормально, что королева должна находиться под влиянием этой партии лишь только потому, что премьер-министр волей случая оказался ее личным другом.

Ситуация с леди Флорой, получившая столь мощную огласку и так расстраивавшая меня, еще не завершилась, как стала назревать новая катастрофа. Мне было известно, что в палате общин возникли осложнения. Все это случилось из-за далекой Ямайки. Рабство в британских колониях было уничтожено законом еще в 1833 году, и, поскольку рабов на Ямайке освободили, плантаторы подняли мятеж и потребовали возвращения своих рабов. Лорд Мельбурн, всегда веривший в то, что неприятные дела следует откладывать, хотел приостановить действие закона на некоторое время, пока не будет достигнуто какое-то соглашение. Сэр Роберт Пиль и его тори были против, и, когда вопрос был поставлен на голосование в палате, правительство получило такое незначительное большинство, что лорд Мельбурн решил, что пришло время подать в отставку.

Я никогда не забуду тот день, когда он пришел ко мне. Он был очень печален.

— Ваше величество, — начал он, — вам известно, что последнее время вашему правительству было очень трудно исполнять свои обязанности, располагая таким малым большинством в палате. Кабинет решил поддержать билль о рабах на Ямайке, но сэр Роберт Пиль противится этому, и, если так пойдет дело, правительство вашего величества вынуждено будет уйти.

— Нет, — оказала я. — Я этого не позволю.

Он долго не задержался. Он понимал, что я была слишком расстроена, и он ничего не мог сказать мне в утешение.

Когда вошла Лецен, я сидела в кресле, глядя прямо перед собой. Она встала на колени и обняла меня.

— Боюсь, — сказала я, — что этот ужасный Роберт Пиль вынудит лорда Мельбурна уйти в отставку.

— О нет, моя дорогая, только не это!

— Лорд Мельбурн приходил предупредить меня. — Я заплакала. — Я не позволю им, Лецен. Ведь я королева.

— Ну, ну, — успокаивала она меня. — Пока это еще не случилось. Лорд Мельбурн этого не допустит. Он так умен.

Я хотела верить ей, но не могла. Жизнь изменилась. Кто бы мог подумать, что еще недавно я была так счастлива. Ужасная история леди Флоры по-прежнему занимала всех. По-прежнему появлялись статьи в газетах, и народ на улицах смотрел на меня неприязненно.

Я могла примириться со всем — но только не с утратой лорда Мельбурна.

Это произошло. Правительство ушло в отставку. Лорд Мельбурн явился ко мне очень печальным. Я знала, что его огорчало прекращение наших счастливых отношений. Если бы не это, я не думаю, что он бы сожалел о потере своего поста. Управление страной было для него тяжким бременем. Я знала, что он желал бы удалиться от дел, жить в одиночестве, предаваясь своему любимому занятию — чтению. Дело было только в разрыве наших отношений, таком болезненном для нас обоих.

Испытывая столь горестные чувства, я не могла соблюсти королевское достоинство и восклицала:

— И почему весь этот шум из-за Ямайки! Эти зловредные тори! Для них это просто предлог устроить неприятности.

Улыбка лорда Мельбурна подтвердила, что он был со мной согласен.

— Не вините Ямайку, — сказал он. — Вы же прекрасно понимаете, что, не будь ее, они нашли бы другой предлог. Мы считаем, что мы правы в том вопросе, а они считают правыми себя. Сэр Роберт Пиль очень достойный человек. Я думаю, он вам понравится. — Я его ненавижу! Он ведет себя как учитель танцев, его улыбка напоминает серебряный глазет на гробе.

— Уж не говорили ли вы с Чарльзом Гревилем?

— Он очень приятный собеседник.

— Я полагаю, это он так забавно представил вам сэра Роберта. Но, несмотря на гробы и танцы, он человек очень, способный и он приложит все силы на службе вашему величеству. Ваше величество, обладая здравым смыслом, несмотря на вашу молодость, и четким сознанием долга пере страной, возложенного на вас Богом, поймете, что перемена неизбежна. Увы, пришло время, когда вам придется работать с новым правительством. Я уверен, что вас ждет успех. Я буду рядом и стану с гордостью наблюдать за вами.

— Вы не удалитесь совсем? Я надеюсь, вы будете приезжать ужинать? Я бы не вынесла, если бы вы отказались.

— Ваше величество очень добры ко мне и выказали мне больше милости, чем я заслуживаю.

— Вздор! Заслуживаете, и даже больше. Вы мой лучший друг. Вы были и всегда останетесь моим собственным лордом Эм. Вам известны мои чувства к вам.

— Я знаю, что вы моя доброжелательница… Ваше величество всегда были милостивы ко мне, и я надеюсь, что вы проявите такое же дружелюбие к сэру Роберту, потому что я заверяю вас, что он очень хороший человек.

— У него есть один недостаток, и этого я никогда ему не прошу. — Лорд Мельбурн печально взглянул на меня, и я продолжала: — Он — не лорд Мельбурн.

С этими словами я выбежала из комнаты, так как не могла удержаться от слез.

Итак, я оказалась лицом к лицу с сэром Робертом Пилем. Я пыталась убедить герцога Веллингтона возглавить правительство, но он отказался. Ему было уже около семидесяти, и я была вынуждена согласиться, что бремя власти было ему уже не по силам.

Сэр Роберт Пиль, однако, согласился с готовностью. Я приняла его в Желтом кабинете, я не могла пригласить его в Голубой, где прошло так много счастливых встреч и бесед с лордом Мельбурном.

Как он был мне противен — неловкий, неуклюжий, невоспитанный, непохожий на моего дорогого лорда Эм! Он был горд и сдержан и при этом не уверен в себе. Меня это обрадовало. Он нервничал, переступал с ноги на ногу, и мне хотелось расхохотаться, когда я вспоминала описание, данное Чарльзом Гревилем. Серебряная гробовая отделка проступала, только когда он улыбался, что было очень редко. Я взглянула на его ноги. Он поднимался на цыпочки, словно собираясь пуститься в пляс. Он действительно походил на учителя танцев.

Я начала с упоминания о неблагополучной ситуации в парламенте, затруднившей пребывание у власти лорда Мельбурна, почему я и обращаюсь к нему с просьбой сформировать правительство. Он колебался, мямлил и наконец сказал, что согласен. Потом он долго говорил, не приближаясь к сути дела. Как непохоже на откровенную, естественную, непринужденную манеру лорда Эм! Чем больше я видела сэра Роберта Пиля, тем яснее чувствовался контраст между ним и лордом Эм. Все это было очень грустно. Я была довольна, когда «учитель танцев» наконец откланялся. Когда он выходил, затейливо перебирая ногами, я все время думала, что он споткнется, и была разочарована, когда он благополучно удалился.

На следующий день он снова явился, и мы возобновили разговор. Я сидела, надменно наблюдая за его вращениями на ковре. Ему было явно не по себе. Возможно, мне следовало бы быть снисходительнее к нему, но я не могла забыть и простить ему, что он лишает меня моего дорогого лорда Эм, и получила удовольствие от его неудобства.

— Ваше величество, — сказал он наконец. — Есть еще вопрос… о вашем штате.

— В чем дело с моим штатом? — спросила я.

— Ваши дамы, мэм.

— При чем тут мои дамы?

Он слегка откашлялся и приподнял левую ступню, как будто собирался танцевать менуэт.

— Мэм, они все из семейств вигов. Ввиду… изменившихся обстоятельств… было бы желательно осуществить некоторые изменения.

— Я не понимаю, — сказала я твердо. — И я не желаю нарушать установленный порядок при моем дворе.

— Ваше величество имеет намерения сохранить за всеми дамами их посты?

— За всеми, — сказала я твердо.

— Старшая статс-дама… леди королевской опочивальни…

Я взглянула на злополучного министра и твердо сказала:

— Я намерена оставить всех на их постах.

— Эти дамы, мэм, замужем за представителями оппозиции.

— Я никогда не говорю с ними о политике. Я полагаю, некоторые из них родственницы тори, что должно послужить вам утешением.

— Дам, занимающих важные посты, следует заменить.

— Раньше этого никогда не бывало.

— Вы — царствующая королева, мэм, и в этом большая разница.

— Я настаиваю на моих правах.

Он выглядел таким несчастным и беспомощным, что мне стало его почти жаль, но я продолжала смотреть на него надменно, и он сказал, что должен посоветоваться с герцогом Веллингтоном.

— Пожалуйста, — сказала я, отпуская его с явным удовольствием.

Когда он ушел, я была так взволнована, что села и написала лорду Мельбурну. «Королева уверена, что лорд Мельбурн поймет, как она несчастна среди врагов тех, на кого она более всего полагается и кого превыше всех уважает, но самое худшее — это не видеть лорда Мельбурна, с которым королева так привыкла встречаться».

Он ответил мне вскоре, убеждая меня в необходимости поступать сообразно обстоятельствам. Он подчеркивал достоинства сэра Роберта Пиля и указал, что я не должна осуждать его только потому, что мне не нравится его внешность. Что касается моих дам, он сказал, что я должна следовать своим желаниям, потому что это было мое личное дело. Он добавил, что, если сэр Роберт не уступит, я не должна отказываться пересмотреть свою точку зрения.

Я была разочарована. Я не собиралась поддаваться тирании. «Учитель танцев» должен помнить, что я королева. Я ответила лорду Мельбурну: «Я никогда не откажусь от своих дам. Я считаю, вы должны быть довольны моей выдержкой и твердостью. Королева не поддастся на хитрости. Будьте готовы».

Настроение у меня улучшилось. Вопрос о дамах представлялся мне выходом из этой трагической ситуации. Если ни я, ни Пиль не уступим, то это приведет к тому, что он не сможет сформировать правительство. Я не удивилась, когда меня посетил герцог Веллингтон.

— Я слышал, что возникли затруднения, мэм, — сказал он.

— Эти затруднения возникли из-за Пиля, а не из-за меня, — возразила я.

Он пристально посмотрел на меня. Уж не сравнивает ли он меня с Наполеоном, подумала я. В маленькой королеве он найдет такого же грозного врага, как и в маленьком капрале. Моя воля сильнее военного гения Наполеона, она будет сопротивляться упрямее, чем французская артиллерия.

— Почему сэр Роберт так настаивает? — спросила я. — Неужели он настолько слаб, что ему необходимо, чтобы даже дамы разделяли его мнение?

Этот аргумент сразил его.

Я тут же написала лорду Мельбурну о содержании нашей беседы, а заключила свое послание словами: «Лорд Мельбурн не должен думать, что королева действует безрассудно. Она понимает, что это была попытка убедиться, можно ли руководить ею, как ребенком».

Я не удивилась, когда сэр Роберт вскоре попросил аудиенции. Я охотно приняла его.

На этот раз он быстро подошел к сути дела.

— Если ваше величество настаивает на сохранении всех своих дам, я не могу сформировать правительство.

Я оставалась внешне холодна, скрывая свой восторг. Я склонила голову в знак согласия. В письме, которое я получила от лорда Мельбурна, он писал, что показал мои письма своим министрам, и советовал мне прервать переговоры с сэром Робертом Пилем.

Я охотно на это согласилась и пригласила лорда Мельбурна. Он снова стоял передо мной со слезами на глазах. Смеясь, он сказал мне, что мое поведение было в высшей степени неконституционно. — Какая важность, если оно достигло желаемого результата?

— Желаемого для кого? Сэра Роберта Пиля?

Мы засмеялись, и я уверена, что я смеялась очень громко, показывая десны, но мне было все равно; я была так счастлива. Если бы я не испытала такого отчаяния, рассуждала я мудро, я бы не знала, что может быть такая радость.

После лорд Мельбурн рассказал мне, что, когда он изложил все факты перед своим кабинетом министров, они решили, что невозможно покинуть такую королеву и такую женщину. Так что и при незначительном большинстве они решили вернуться к своим обязанностям и попытаться продолжать работать.

Это была великая победа. Вечером был большой бал. Я танцевала до утра, я была так счастлива — счастливее, чем когда-либо, с тех пор как началась эта история с бедной Флорой Гастингс.

Визит цесаревича Александра{34}, наследника русского престола, помог мне забыть все неприятности, связанные с тем, что стали называть «заговором вокруг дам королевской опочивальни».

Я была очень рада принимать гостей из других стран, потому что этому всегда сопутствовали развлечения, включая балы, которые я очень любила.

Великого князя я нашла очаровательным. Он был очень хорош собой и держался с большим достоинством. Я думаю, что я ему понравилась, как и он мне. Я вспомнила о визитах немецких кузенов, до того, как я взошла на престол. Какие они были веселые и как мне было скучно, когда они уехали. Я несколько виновато вспомнила об Альберте. Он мне так понравился, что я даже примирилась с возможностью замужества. По правде говоря, тогда я почти радовалась такой перспективе. Но теперь я чувствовала себя совершенно по-другому! В те дни, когда я, по сути, была маминой пленницей, я радовалась любой перемене… чем бы и стало для меня замужество. Но теперь я была королева, а это совсем другое дело. Каждый день был насыщен событиями до такой степени, что я не хотела и думать о замужестве. Но теперь появился этот очаровательный молодой человек, и его общество доставляло мне большое удовольствие. Он был очень русский, что значило, что иногда он выглядел очень грустным, а иногда казался очень веселым и легкомысленным; это иногда мешало понять его, но делало его очень привлекательным.

Он был великолепный танцор. Он научил меня танцевать мазурку — чудесный танец, которого я еще не видела. Он научил меня танцевать и гросфатер, очень популярный в Германии. Мужчины должны были прыгать через натянутый носовой платок, что требовало большой ловкости, так что некоторые падали. Я так смеялась! Мы танцевали до двух часов утра, и потом я не могла спать от возбуждения, вспоминая, как прыгал великий князь и как падали некоторые кавалеры. Это было очень забавно, и я все более располагалась к цесаревичу.

Я написала о нем дяде Леопольду, который отвечал мне холодно, умоляя меня не спешить. Я поняла, что он думал об Альберте. Лорд Мельбурн тоже относился ко всему критически. Я сказала ему, что мне было полезно развлечься, у меня было так много неприятностей последнее время.

Лорд Мельбурн сказал, что развлечения не всегда желательны, когда потом за них приходится расплачиваться.

Я нуждалась в развлечениях, может быть, потому что в глубине души я была неспокойна. Я вышла из состояния очарованности всем. Я поняла, что жизнь иногда преподносит неприятные сюрпризы. Как, например, история с леди Флорой. Она по-прежнему жила во дворце. Дамы, встречая ее в коридорах, говорили, что их бросает от нее в дрожь. Она походила на выходца с того света и смотрела на всех пристальным обвиняющим взглядом. Те, кто в свое время особенно сплетничал о ней, на самом деле боялись ее.

Она преследовала меня как тень. В газетах по-прежнему сообщались слухи, и семейство Гастингс требовало удовлетворения; будучи тори, они не могли предать дело забвению.

В палате лордов лорд Брум постоянно нападал на лорда Мельбурна и его правительство, делая гнусные намеки обо мне и моей симпатии к премьер-министру. Эти мерзкие лицемеры настаивали на своей верности королевской власти, нападая в то же время на королеву. Дело о дамах королевской опочивальни тоже не забывалось. Ситуация оставалась напряженной. Герцог Веллингтон посетил меня по делу сэра Джона Конроя.

— Я долго старался положить конец этому, мэм, — сказал он. — Я придерживаюсь мнения, что лучше всего было бы удалить его из страны, и я прилагаю все усилия, чтобы прийти с ним к соглашению.

Это было такое облегчение. Я чувствовала, что, как только я избавлюсь от этого человека, все мои неприятности закончатся.

— Нам придется выдавать ему пенсию в 3000 фунтов в год и предложить ему пэрство. Лорд Мельбурн примет к этому меры, и его сделают пэром Ирландии.

— Если он станет пэром Ирландии, он сможет бывать при дворе. Я не желаю видеть его при своем дворе. Я никогда не забуду то зло, которое он мне причинил.

— Разумеется, мэм, — сказал герцог. — Но похоже на то, что пэрство ему придется долго ждать, а когда этот момент наступит, в стране может быть другой премьер-министр, который не сочтет себя обязанным соглашаться на условия, согласованные с его предшественником.

Мысль о том, что может быть другой премьер-министр, кроме лорда Мельбурна, была еще ужаснее для меня, чем пэрство Конроя.

Однако герцог убедил меня согласиться на эти условия. Если бы это произошло раньше, мы, возможно, избежали бы всех осложнений с леди Флорой. Я уверена, что не было бы столько разговоров о моих придворных дамах, если бы сэр Джон Конрой не подогревал эти слухи.

Итак, я согласилась, и мы с лордом Мельбурном отпраздновали отбытие сэра Джона.

— Хотя я и не уверен, что он оставит нас в покое, — сказал лорд Мельбурн, — приятно убрать его от двора.

Но несмотря на то, что его устранили, последствия его гнусных дел оставались. Леди Флора бродила по дворцу как привидение. Она появлялась и на людях. Находились такие, кто поощрял ее в этом, и где она ни появлялась, ее приветствовали.

Лорд Мельбурн продолжал туманно выражаться, что нам нужно подождать. Верил ли он, что она действительно родит в положенное время, или просто хотел меня успокоить, я не знаю. Если бы только она родила! Это имело бы огромное значение! Общественное мнение сразу бы изменилось, и мы, кого превратили в злодеев, предстали бы оклеветанными.

Вскоре произошел один неприятный инцидент в Эскоте, который я никогда не забуду. Это было так унизительно. По обычаю, я проехала по скаковому кругу с лордом Мельбурном и отчетливо услышала свист, а затем и эти ужасные слова. Я ушам своим не поверила: «Миссис Мельбурн!»

Этот намек наполнил меня ужасом. Как можно было говорить такие чудовищные вещи? Как будто мои отношения с премьер-министром не были самыми благопристойными и достойными уважения!

Лорд Мельбурн остался невозмутим. Он всегда говорил, что не стоит придавать значения оскорблениям. Они были как погода, все забывали о дожде, когда снова выглядывало солнце.

Но я этого забыть не могла. Я узнала впоследствии, что это были герцогиня Монтроуз и леди Сара Ингестри, придворные дамы — я даже не могу назвать их так — моей матери и активно поддерживающие ее неприязнь ко мне.

Но это явилось показателем того, как обстояли дела. Семена, посеянные Конроем, начинали приносить плоды, и продолжающаяся болезнь Флоры Гастингс не способствовала улучшению ситуации.

Однажды я заметила, что давно не вижу ее.

— Возможно, — сказал лорд Мельбурн многозначительно, — пришло время, когда она нуждается в уединении.

Я действительно поверила, что вот-вот услышу, что Флора Гастингс родила. Вероятно, было дурно с моей стороны желать этого, но от этого так много зависело.

Каждый раз, когда мы беседовали с лордом Мельбурном, имя леди Флоры так или иначе упоминалось в нашем разговоре. Я послала к ней — вопреки моей воле — выразить сочувствие ее недомоганию и просить ее посетить меня. Она поблагодарила меня за заботу, но сказала, что, к сожалению, слишком нездорова, чтобы воспользоваться моим приглашением.

Выхода не было. Мне пришлось пойти к ней. И я отправилась, неохотно и даже с отвращением. Увидев ее, я была потрясена. Она лежала на кушетке и явно была не в силах подняться, чтобы приветствовать меня. Я никогда не видела живого человека таким худым. Она походила на скелет. И в то же время живот ее был настолько вздут, что я подумала, что она и вправду беременна. Я участливо спросила ее, как она себя чувствует. Она ответила, что неплохо.

… — Я очень благодарна вашему величеству за вашу доброту, и я рада, что вы так хорошо выглядите, — добавила она.

— Когда вам будет лучше, мы увидимся и… поговорим. Она слабо улыбнулась и покачала головой.

— Я больше никогда не увижу ваше величество, — сказала она.

По моему телу пробежала дрожь, потому что она и впрямь походила на умирающую. Я ушла от нее в большой тревоге.

Через два дня принесли записку от мамы. Она советовала мне отложить ужин, который я давала в тот вечер, поскольку леди Флоре стало хуже, и мама находила неприличным, чтобы я принимала гостей, когда леди Флора была так больна.

Я вспомнила случай в Кенсингтонском дворце, когда умирала дочь дяди Уильяма и мама не отменила ужина. Ее тогда осудили. Я не должна давать повода критиковать себя и поэтому отменила ужин, решив, что моим единственным гостем будет лорд Мельбурн. Он был серьезнее обычного. Он был таким со времени истории с моими придворными дамами. Я поняла, что, хотя только благодаря этому он вернулся к власти, это было только временно, если, разумеется, его партия не победит на выборах. Я не была настолько наивна, чтобы думать, что это будет легко, хотя и очень этого желала. Мы были серьезны в тот вечер, и даже лорд Мельбурн отказался от мысли, что леди Флора родит и это оправдает нас и вернет мне мою популярность.

Утром следующего дня леди Флора умерла.

Ничего не могло быть ужаснее. Мертвая леди Флора причинила нам больше волнений, чем живая.

Казалось, что вся страна погрузилась в траур. Состоялось вскрытие в присутствии пяти докторов, и результат был сокрушителен… для меня. У Флоры была опухоль печени, которая давила на брюшину и увеличивала объем живота.

За дело взялись газеты. Лорд Гастингс постоянно снабжал их информацией. Повсюду говорили о мученичестве Флоры и бессердечии королевы. Флора умерла не от опухоли в печени, но от разбитого сердца, объявила одна газета. На улицах продавались памфлеты: «Убийство в Букингемском дворце», «Обращение леди Флоры Гастингс из могилы к ее величеству королеве». «Морнинг пост» открыто критиковала мое поведение, и лорд Брум продолжал громить меня в палате лордов. Даже лорд Мельбурн был подавлен, но он пытался хоть как-то подбодрить меня.

— Не обращайте внимания, — говорил он. — Вспомните, как вел себя народ по отношению к вашим предкам. Ваш дедушка, ваши дяди… никому из них не удалось избежать нападок.

— Но народ любил меня!

— Народ изменчив. Все это пройдет. Вас снова полюбят.

— Мне кажется, они никогда не забудут.

— Толпа изменчива. Они сегодня ненавидят, а завтра любят.

— Я не должна была позволять себе слушать о ней сплетни.

— Королева должна заботиться о морали своего двора.

— Да, но никакого ребенка не было. Она была девственница. Ее болезнь оказалась смертельной, а мы осуждали Флору. Я никогда не забуду, как она лежала на кушетке, когда я пришла к ней. Она уже тогда знала, что умирает. Леди Флора сказала: «Я никогда больше не увижу ваше величество». Наверное, я никогда не успокоюсь.

— Ваше величество очень молоды. Уверяю вас, скоро все забудется. Все пройдет. А пока… жаль, что она умерла во дворце. Возникла неловкая ситуация — предстоят похороны…

— Ее должны увезти, чтобы похоронить в Шотландии в фамильном замке.

— Жаль, что она умерла не там. Это избавило бы нас от многого беспокойства.

— Мне придется поехать на похороны. Несколько мгновений лорд Мельбурн молчал. Потом сказал:

— Я думаю, это было бы неблагоразумно.

— Но что скажут, если меня не будет? — Меня беспокоит, что они скажут и… сделают, если вы там будете.

— Вы думаете, они могут повредить мне?

— Нет ничего необычного в том, что люди иногда выражают свое недовольство монархами.

Я закрыла лицо руками.

— Смотрите на это как на жизненный опыт, — утешил меня лорд Мельбурн.

— Вы не думаете, что если бы я не слушала сплетни… если бы я была на ее стороне…

— Тогда не было бы никаких претензий. Вы бы были на стороне ангелов.

— Как бы мне этого хотелось!

— Я думаю, — сказал он, — что вы должны послать свой экипаж. Но ни под каким видом не ехать сами. Я этого не позволю.

Я хотела возразить, но в его голосе была такая твердость и — да, даже страх. Дело оказывалось серьезнее, чем я думала.

— Они везут ее тело в замок Лудон на барже, и, к несчастью, кортеж отправляется из дворца. По всему маршруту следования будут выставлены полицейские. Они собираются отправиться в шесть утра, я распоряжусь, чтобы они отбыли двумя часами раньше. И все равно соберется толпа. Я уверен, что некоторые будут ждать всю ночь, чтобы увидеть кортеж.

Как он заботлив, подумала я, и как я счастлива, что он со мной. И тут же ко мне вернулась ужасная мысль: надолго ли?

Это был тяжелый день, когда Флора отправилась в последний путь домой. На улицах собрались толпы, чтобы увидеть, как гроб будут переносить на баржу. Меня глубоко оскорбило, когда кто-то бросил камень в мой экипаж.

Лорд Мельбурн пытался меня утешить:

— Этот камень ничего не значит. Они не против вас. Народ всегда считает, что в том, что случается, виноваты только высшие сферы. Мне кажется, надо перестать обо всем этом говорить — ее больше нет, и все. А через год люди станут спрашивать: «А кто такая Флора Гастингс?»

Хотелось бы мне ему верить.

СВАДЬБА

Трагедия, произошедшая с леди Флорой, произвела на меня гнетущее впечатление. И я долго не могла освободиться от печальных воспоминаний и размышлений. Лорд Мельбурн старался ободрить меня и отвлечь разговорами на самые разные темы. Однажды он решил поговорить со мной о замужестве.

— Замужество? О, я давно об этом не думала. Вы знаете, дядя Леопольд всегда хотел, чтобы я вышла за кузена Альберта.

— Да, — сказал лорд Мельбурн. — Он выражал это желание достаточно ясно. Но замуж выходить предстоит вам. Что вы об этом думаете?

— Я не имею желания выходить замуж… пока.

— Вот как? Вам двадцать лет. Возраст подходящий…

особенно для королевы.

— Я думаю, лучше будет отложить это на некоторое время, — засмеялась я. — Я так долго была вашей ученицей, что усвоила ваш образ мыслей. Разве вы не говорите всегда «подождем», когда предстоит решить неприятное или очень сложное дело?

— Совет, который, как мне кажется, неоднократно оказывался полезным.

— Вот именно. Его-то я и собираюсь придерживаться. А что вы думаете о принце Альберте?

— Он немец.

— Он вам не кажется немножко… серьезным?

— Таково большинство немцев.

— Он всегда уставал по вечерам и не хотел танцевать.

— А ваше величество неутомимы и любите танцевать.

— Я не думаю, что дяде Леопольду следует выбирать мне мужа.

— С этим я вполне согласен. Но над этим следует задуматься. Нельзя забывать об угрозе со стороны Кумберленда.

— Но я еще молода, и хотя народ любит меня меньше после истории с Флорой Гастингс, они все же не захотят Кумберленда.

— Королевам следует думать о будущем. Вам недурно было бы подумать серьезнее о замужестве.

— Дядя Леопольд считает, что между мной и Альбертом есть какое-то согласие на этот счет. Когда он посетил меня в Кенсингтонском дворце, до того как я стала королевой, он произвел на меня очень хорошее впечатление. Лорд Мельбурн кивнул:

— Это было давно.

— Люди меняются, — сказала я.

— Некоторые становятся королевами, а это действительно большая перемена.

Я засмеялась, но потом задумалась и ответила уже серьезно:

— Если бы в народе забыли, что меня не любят, и если бы мы могли отбиться от тори… если бы все могло продолжаться, как сейчас… я бы не желала ничего лучшего.

— «Если» — очень важное слово, и жизнь редко остается неизменной.

— Вы думаете, что я должна выйти замуж?

— Я нахожу, что вам нужно над этим задуматься.

Я погрузилась в воспоминания, но теперь о дяде Леопольде. Я по-прежнему любила его. Он заменил мне отца, такое я не могла забыть. Я отдалилась от него только потому, что он хотел вмешиваться в английскую политику.

Мне было хорошо известно, что он страстно желал моего брака с Альбертом. Он любил Альберта также как и меня. Брак со мной был бы очень выгоден для Альберта. Ведь он был только младшим сыном немецкого герцога. А для меня? Дядя Леопольд считал, что Альберт такой умный и хороший и что он смог бы стать мне помощником. Он заботился о нашем общем благополучии.

Но я была не уверена. Я очень повзрослела с тех пор, как впервые увидела Альберта и увлеклась им. К тому же дядя Леопольд так много говорил о его добродетелях, что, когда я его увидела, он предстал передо мной в ореоле красоты и добра. Я была молода и впечатлительна… быть может, я такой и осталась… но под мудрым руководством лорда Мельбурна я повзрослела.

Штокмар покинул нас, потому что дядя Леопольд хотел, чтобы он посвятил все свое внимание Альберту. Он ясно сознавал, что Штокмар мало чем может на меня воздействовать, так как я целиком предалась лорду Мельбурну и слушала только его советы.

Я решила откровенно написать дяде Леопольду и объяснить ему, что вполне довольна существующим положением вещей и что Эрнсту и Альберту не стоило приезжать в Англию… пока. Ведь об Альберте я не могла сказать ничего определенного, до тех пор пока не увижусь с ним опять, но я не желала, чтобы на эту встречу возлагались какие-нибудь надежды. Поскольку у меня не было необходимости принимать какое-либо решение… по крайней мере в ближайшие два или три года.

Отослав письмо, я почувствовала облегчение. Оно должно было прояснить дяде Леопольду мое настроение.

Я закружилась в вихре развлечений по поводу визита еще одного дяди. Это был брат мамы дядя Фердинанд с сыновьями Августом и Леопольдом и дочерью Виктуар. С ними приехал еще один кузен, Александр Менсдорф-Пуйи, сын маминой сестры принцессы Софии и французского аристократа. Александр был обворожителен, у него были такие изысканные манеры, и он был более сдержан, чем другие кузены. В Александре было что-то романтическое. Он относился ко мне с каким-то благоговейным страхом, и, хотя я и уверяла его, что это лишнее, мне это нравилось. Я сказала лорду Мельбурну, что это свидетельствовало о скромности, которая ему вполне пристала.

— Он не настоящий немец, — сказал лорд Эм. — Поэтому в нем нет тевтонской заносчивости.

— Лорд Эм, — сказала я, — мне кажется, вы не любите немцев.

— Было бы ошибкой делать обобщения, — сказал он небрежно, — могут быть и очень милые немцы… но среди них меньше приятных людей, чем среди других народов.

— Например, в Англии, — сказала я с иронией, — джентльмены вроде сэра Джона Конроя или сэра Роберта Пиля.

— Вы порочите почтенного джентльмена, упоминая о нем вместе с этим…

— Пресмыкающимся, — закончила я. — Но вы должны признать, что он хотя бы не немец.

Как всегда, такие визиты слишком быстро подходили к концу. Я поехала в Вулвич проводить их и даже поднялась на борт корабля, на котором им предстояло отплыть. Было множество вздохов, и сожалений, и обещаний встретиться вновь. Я стояла, махая рукой, пока корабль не отплыл, оркестр играл «Боже, храни королеву».

На следующее утро я заметила, как просветлело лицо лорда Мельбурна, и сказала:

— Мне кажется, вы рады, что кузены уехали. Они мне не понравились.

Я была довольна, так как думала, что они не понравились ему потому, что отвлекали мое внимание от него и также и потому, что, видя, как они бегают, прыгают и танцуют, он чувствовал себя усталым стариком.

— Дети должны играть, — сказал он.

— Так они показались вам детьми?

— Они не по годам молоды.

— А мне нравится эта возня.

Он печально улыбнулся, и я сказала вдруг:

— Лорд Мельбурн, я хочу иметь ваш портрет. Я повешу его в гостиной, и тогда я буду видеть вас всегда, даже когда вас там нет.

Он был глубоко тронут и со слезами на глазах сказал, что позирование не принадлежит к числу его любимых занятий, но он вытерпит, если я того желаю.

— Это будет не так трудно, — сказала я, — я стану наблюдать за работой.

— Это будет важным стимулом.

— Я полагаю, и Дэши тоже придет. Вы знаете, как он вас любит.

— Значит, я буду в самом лучшем обществе.

Не откладывая дела в долгий ящик, я поручила сэру Уильяму Чарльзу Россу написать портрет и сделать это во дворце.

Позирование доставило мне больше удовольствия, чем лорду Мельбурну. Я чувствовала в нем беспокойство. Я сидела с Дэши, и мы с интересом наблюдали.

Когда портрет был закончен, я была не совсем довольна. Сходство было, но лорд Мельбурн на самом деле выглядел гораздо красивее. Когда я сказала ему, он заметил:

— Россу нравится изображать свои модели хуже, чем они есть на самом деле. Его это забавляет.

— А меня нет, — сказала я. — Мне нравится видеть людей такими, какие они есть.

— Художник скажет вам, что он видит все иными глазами.

— Если художник не видит того, что есть на самом деле, ему надо полечить глаза.

— Логика вашего величества, как всегда, безупречна.

Портрет повесили, и, если полного сходства и не было, я знала, что мне будет приятно видеть его… всегда.

Вероятно, мое письмо встревожило дядю Леопольда, потому что он известил меня, что собирается посетить меня с непродолжительным визитом. Когда он написал «непродолжительным», он имел в виду очень краткий визит. Он намеревался встретиться со мной в Брайтоне на несколько часов, поговорить и тут же вернуться обратно.

Сама идея поездки в Брайтон была мне не по вкусу. И несколько часов мне тоже внушали недоверие. Я опасалась, что меня вовлекут в какое-то соглашение, которого я не желала. Если бы мне пришлось принимать какое-нибудь решение, то я хотела бы предварительно обсудить его с лордом Мельбурном.

Я ответила, что не смогу приехать в Брайтон из-за многочисленных неотложных дел в Лондоне. Он знал, какой я пережила тяжелый период, и был осведомлен обо всем происходящем в Англии. Пусть это будет визит по всем правилам. Пусть он приедет в Виндзор. Я буду очень рада принять его там. Я думаю, что он был немного разочарован, так как в прошлом я всегда и во всем соглашалась с ним.

Однако, я полагаю, он был так обеспокоен тем, что я написала о нас с Альбертом, что он согласился прибыть в Виндзор.

Когда они с тетей Луизой вскоре приехали, я бросилась в его объятия.

— Все то же мое милое дитя, — сказал он.

— Мне двадцать лет, дядя Леопольд.

— Да… да… повзрослевшее дитя.

Тетя Луиза постарела и уже не походила на ту беспечную молодую женщину, какой она была сразу после замужества.

Я провела с дядей лишь несколько дней. И почти все это время мы беседовали. И главной темой его разговоров был Альберт. По его словам, его удивило мое отношение к замужеству. Я ответила, что мое отношение было совершенно нормальным.

— Я имею в виду твое собственное замужество. Ты избегаешь всякой мысли об этом.

— О нет, дядя, просто я еще слишком молода и нет необходимости торопиться.

— Дитя мое, как ты сама сказала, тебе двадцать лет. Это вполне зрелый возраст. Ты готова к замужеству. У монарха есть обязанности по отношению к государству. Ты должна дать стране наследников. Ты же понимаешь, что твой дядя герцог Кумберленд, король ганноверский, только и ждет, чтобы подобраться к короне.

— Он всегда был пугалом. Маленькой я его боялась. Он представлялся мне одноглазым чудовищем вроде циклопа.

— Ты была недалека от истины. Он и теперь, как и прежде, ждет случая.

— Я не собираюсь умирать, дядя. Я намного его моложе.

— Не нужно говорить о смерти, милое дитя. Будь рассудительна… подумай о будущем… о том, чего от тебя ожидают. Тебе доставил удовольствие визит кобургских кузенов?

— О да. С ними было так весело. Александр был очень мил.

— Я помню, как ты обрадовалась встрече с Альбертом и Эрнстом.

— Да, это было давно, но я помню.

— Я имею от Штокмара прекрасные отзывы об Альберте. Он пишет, что таких молодых людей один на миллион.

— Штокмар не сказал бы так, не будь он в этом убежден.

— Разумеется. У меня большие надежды на Альберта.

— Я знаю.

— Ты и он… мои племянница и племянник… мои дети. Ты помнишь, когда я был вдовцом, оплакивая Шарлотту и наше дитя, ты и Альберт были моим утешением. Составляя планы для вас, думая о том, как сделать вас обоих счастливыми…

— Я помню, дядя. Вы были так добры ко мне… и к Альберту.

— Мое самое большое желание, чтобы вы всегда были вместе.

— Да, дядя. Я знаю.

— Я думаю, я был бы вполне счастлив, если бы вы поженились.

— Это может случиться… со временем.

— Я не уверен, что Альберт готов ждать… столь неопределенное время. Я думаю, что ты должна решать быстрее. Нельзя подвергать Альберта унижению.

— Я нисколько не хочу его унизить. Но брак — дело серьезное. Надо все обдумать.

— Ты должна все обдумать. Так, как ты живешь сейчас, это неразумно. Я знаю, конечно, что ты с матерью не в лучших отношениях, и это меня огорчает… глубоко огорчает. У вас у каждой свой двор. И еще эта неблаговидная история с девушкой, которая умерла.

— Да, но мы избавились от Конроя.

— Я слышал об этом. Все это очень неприятно. Но есть еще один вопрос. Ты очень дружна со своим премьер-министром.

— Мой премьер-министр — замечательный человек.

— Я в этом не сомневаюсь. Но следует ли ему быть в таких… отношениях с королевой?

— Он мой друг, так же как и советник.

— Дитя мое, ты так честна, так чиста, так благородна, что не допускаешь и мысли, что другие люди далеко не такие. Королевское достоинство не допускает… скандала. Тогда ему конец. Ввиду всего этого… ты должна подумать о замужестве.

— Я об этом думала и решила, что это дело будущего.

— Нет. Тебе следует поскорее выйти замуж. Тебе нужен хороший, трезвомыслящий спутник, который помогал бы тебе, разделил бы бремя, легшее на твои юные плечи. Альберт и Эрнст посетят тебя. Я думаю, когда ты вновь увидишь этого необычайно талантливого молодого человека, ты со мной согласишься.

Я не могла видеть дядю Леопольда в таком волнении и сказала:

— Я надеюсь, дядя, я правда надеюсь.

Когда они с тетей Луизой собрались уезжать, я почувствовала прежнюю грусть при мысли о разлуке и совершенно искренне сказала им, что буду по ним скучать. Их визит был слишком кратким. Прощаясь, дядя Леопольд вновь заверил меня в своей любви. — Я хочу увидеть тебя счастливой, дитя мое, прежде чем я умру.

— Но я счастлива, дядя. Если бы нам только не допустить тори к власти и если забудутся все эти ужасные события, я могу быть вполне счастливой.

— Я хочу, чтобы ты исполнила свое назначение. Я хочу, чтобы тебя уважали. Я хочу, чтобы ты выполнила свой долг перед страной.

Все это означало, что он хотел, чтобы я вышла за Альберта.

И в этот печальный и нежный час расставания я подумала: «О, дядя, я постараюсь полюбить его». Мы снова обнялись и расстались. Я вернулась к себе в комнату и наблюдала из окна за их отъездом.

И вот настал этот памятный день в октябре — точнее, десятое октября. Когда я проснулась, я застала у своей постели Лецен.

— Доброе утро, Дэйзи, — сказала я. — Меня что-то подташнивает.

— Это вчерашняя свинина, — сказала Лецен, — к тому же, я хотела бы заметить — вы переедаете за ужином.

— Вы выражаетесь как мама. Скоро вы скажете, что когда я смеюсь, то показываю десны.

— Вас очень тошнит?

— Нет, слегка. Все пройдет после прогулки в парке.

— И еще кое-что. Прошлой ночью разбили несколько окон. Похоже на то, что кто-то бросал камни.

— Как ужасно!

— Вы собираетесь встать?

— Да, конечно.

После завтрака я ожидала лорда Мельбурна, но он прислал сказать, что тоже нездоров. Скорее всего его плохое самочувствие вызвано той же самой вчерашней свининой, подумала я.

Чуть позже я отправилась в парк. Гуляя, я думала о дяде Леопольде и о том, что он говорил. И чем больше я об этом думала, тем больше укреплялась во мнении, что не поддамся на уговоры.

Мои размышления прервал подбежавший слуга.

— В чем дело? — спросила я и увидела у него в руках письмо.

— Ваше величество, — произнес он, задыхаясь, — мне было поручено доставить это вам немедленно. — Письмо было от дяди Леопольда. Я распечатала его и прочла: «Ваши кузены, Альберт и Эрнст, прибывают…» Я не могла поверить! Это же сегодня!

С сильно бьющимся сердцем я вернулась во дворец.

Узнав, лорд Мельбурн с иронией заметил, что столь поздно полученное известие не могло обрадовать людей, переевших вчера свинины. Но, тем не менее, мы должны забыть о неудобствах, возникших в наших организмах, и приготовиться к прибытию высоких гостей.

— Они очень устанут в дороге, — уже серьезно продолжал лорд Эм. — В Ла-Манше шторм. Я не завидую им.

Приготовления были закончены. Я оделась и с нетерпением ожидала приезда кузенов. Услышав шум колес во дворе, я вышла на площадку встретить их. И вот они идут ко мне. Когда я взглянула на Альберта, сердце у меня дрогнуло, и я тут же поняла, что к прежней жизни возврата не будет.

Они приближались, мой взгляд был устремлен только на Альберта. Он был высокий и очень бледный. Лорд Мельбурн был прав, море было бурным, и, как я узнала позже, Альберт страдал морской болезнью. Он был в темном дорожном костюме, еще более подчеркивавшем его бледность и голубизну глаз. Прекрасной формы нос, очень красивый рот, небольшие усики и едва заметные бакенбарды. Как он был хорош! Широкие плечи и тонкая талия. Волосы такого же цвета, как и мои. Он остановился передо мной, и ликование овладело мной.

Вот что значит влюбиться, внезапно подумала я.

Какая радость… узнавание Альберта!

В ту ночь я не спала. Я думала о нем. Как был прав дорогой дядя Леопольд. Альберт был само совершенство — умный, утонченный собеседник, ценитель и знаток музыки. За несколько часов Альберт покорил сердце моего Дэша. Они так восхитительно играли. Все, что он делал, было так грациозно. Он привез с собой свою борзую. Ее звали Эос.

— Мы не можем расставаться, — сказал он, объясняя ее присутствие.

Как я понимала это чувство! То же самое я испытывала к Дэшу! С трудом дождавшись следующего дня, я встала и написала письмо дяде Леопольду. Это был мой долг перед ним за то, что он прислал мне этого замечательного кузена. «Эрнст стал очень хорош собой, — написала я, — но Альберт красивее, более обаятельный и непосредственный, короче говоря, он очарователен…»

Я могла бы исписать не один лист, восторгаясь достоинствами Альберта, но заставила себя остановиться. Запечатывая письмо, я улыбалась. Дядя Леопольд будет очень доволен.

В тот день мы ездили верхом. Я ехала между двумя принцами, но Эрнста я едва замечала. Лорд Мельбурн тоже был с нами, но держался чуть в отдалении. Я понимала, что мне необходимо с ним переговорить наедине. Рассказать, ему о чувстве, которое начинает зарождаться во мне к Альберту… но пока мне хотелось оставить свои мысли при себе. Я была смущена, но все же уверена — другого такого совершенства, как Альберт, быть не могло. В этом я не сомневалась. Дядя Леопольд точно знал, кто мне был нужен.

Альберт и его брат хорошо говорили по-английски. Дядя Леопольд настоял, чтобы они изучили его. Конечно, был заметен немецкий акцент, но говорили они достаточно свободно, так что я их понимала с легкостью.

Мы обсуждали очень многое, но чаще наши разговоры касались музыки. Альберт сам немного сочинял. Я так и думала, и мне очень хотелось услышать написанную им музыку. Он с любовью говорил о Розенау, где родился, о доме, который любил, что свидетельствовало об искренней чувствительности. Мне тоже захотелось увидеть Розенау.

В замок я вернулась еще больше влюбленной. По возвращении состоялась моя первая, со времени приезда кузенов, беседа с лордом Мельбурном.

— Я хочу сказать вам, что я думаю о своих кузенах. Лорд Мельбурн нежно мне улыбнулся.

— Я могу догадаться. Ваше величество никогда не умели скрывать свои чувства.

— Вы находите, что Альберт красив?

— Несомненно. Очень красив. А у его брата прекрасные темные глаза.

— А у Альберта голубые.

— Совершенно верно.

— И он намного красивее брата. Во всяком случае, мне так кажется.

— Я думаю, Эрнст очень неглупый молодой человек, насколько я мог убедиться.

— Он не так умен, как Альберт.

— Я бы сказал, что Эрнст умнее.

Я взглянула на него сердито и увидела в глазах его усмешку. Он поддразнивал меня, разумеется. Но он не должен был этого делать по такому серьезному поводу.

— Я вижу, что ваше величество изменили свое мнение относительно замужества.

— Да, дорогой лорд Эм, изменила.

— Я так и понял. Догадываюсь, что вы не пожелаете откладывать бракосочетание далее.

— Я не вижу для этого причины. А вы?

— Никакой. Раз ваше величество приняли решение и удовлетворены им, чем скорее оно состоится, тем лучше. Я полагаю, принц разделяет наше мнение.

Я промолчала, и лорд Мельбурн продолжал:

— Так, значит, он еще не знает о своей счастливой участи?

— Это представляет некоторую трудность. Альберт никогда не станет действовать поспешно и пренебрегать этикетом.

— Но ваше величество может и не следовать ему… если я могу осмелиться так выразиться.

— Вы всегда высказывались без колебаний, дорогой лорд Эм. Поэтому наши отношения так дороги мне.

Он слегка поклонился.

— Вы согласны, что должно быть сделано предложение?

— Я вижу, что вы понимаете всю сложность ситуации.

— Я все понимаю и уверен, что ваше величество преодолеет эту трудность. И у нас состоится королевская свадьба. Это как раз то, что нужно. Народу это понравится.

— Они не очень-то любят меня сейчас.

— Все любят невесту… особенно королевского происхождения. Вы увидите. — Я не уверена в народе. Я никогда не забуду, как они были жестоки ко мне… и бросали камни в мой экипаж.

— В день вашей свадьбы они будут посылать вам приветствия и воздушные поцелуи.

— Вы уверены?

— Вполне.

Я улыбнулась. Как он всегда мог поддержать меня! Но он выглядел устало, и я не замечала раньше, как он постарел. Конечно, ведь он и был немолод. Я сравнивала его с Альбертом, с его юностью и красотой.

Милый лорд Эм! Я всегда буду любить его и дорожить памятью проведенных вместе лет. Но я уже отдалялась от него. Со мной будет человек, с которым я смогу обсуждать мои проблемы и делить свои личные, а не только государственные тяготы.

Как замечательно любить! И какую перемену это должно было принести в мою жизнь!

Я решилась. Оставалось только одно. Альберт не осмеливался просить моей руки, потому что я была королева, а он только принц из маленького герцогства… и даже не старший сын. Я должна сделать предложение ему. Это было двенадцатого октября. Еще один памятный день. Мы были на охоте, а когда вернулись, я пригласила его в Голубой кабинет.

Там я ему сказала:

— Альберт, вы знаете, наверно, почему я вас позвала. Я была бы очень счастлива, если бы вы согласились на то, чего желаю я и вы тоже, я думаю… чтобы мы поженились.

Милый Альберт! Как он обрадовался! Сразу же забыв весь свой английский, он сказал мне по-немецки, как он счастлив и как больше всего на свете желал провести со мной всю свою жизнь.

Мы поцеловались. Я в жизни не была так счастлива. Когда мы вышли из Голубого кабинета, я была помолвлена с Альбертом.

Что это были за волшебные дни! Мы ездили верхом, гуляли, танцевали. Я пела сочиненные Альбертом романсы. Мы обсуждали нашу свадьбу, которая должна была состояться в начале нового года. Правда, до этого времени Альберту необходимо было вернуться с братом в Саксен-Кобург, и поскольку наш брак был очень важным, предстояло уладить множество дел.

Альберт вел себя сдержанно и старался не проявлять своих чувств открыто. Но я не чувствовала необходимости притворяться, я обожала его. Я подходила к нему сзади, когда он сидел, и целовала его в голову, а когда мы расставались, подзывала его вновь для еще одного поцелуя. Я была полна любовью и не видела причин скрывать ее. Лецен считала, что я слишком экспансивна. Бедная Лецен! Уж не ревновала ли она немного? Я часто видела полуулыбку в глазах лорда Мельбурна и понимала, что его забавляет моя восторженность.

Мне кажется, Альберта иногда смущали — в присутствии посторонних — мои выражения привязанности к нему. Милый Альберт, он был слегка ошеломлен своим счастьем. Я была на три месяца старше его и королева. Из-за своего положения я вела себя более естественно и не особенно беспокоилась, что обо мне скажут. Мои дяди делали что хотели, и поэтому некоторых из них называли эксцентричными. Я была не совсем такая. Я просто выказывала свои чувства и не видела в этом ничего дурного.

Наконец настал печальный день, когда Альберт должен был со мной проститься.

— Мы расстаемся ненадолго, — заверяла я его, — мы скоро будем вместе на всю жизнь.

Без него было тоскливо, но приготовления к свадьбе чуть отвлекали меня. Лорд Мельбурн сказал, что он должен составить Декларацию, которую мне предстояло прочитать Тайному Совету, чтобы официально известить их о моих намерениях. Было уютно сидеть с ним в Голубом кабинете, который стал совершенно особым местом для меня с тех пор, как я сделала там предложение Альберту.

Я не удержалась рассказать об этом лорду Мельбурну, и как это было неловко.

— Но бедный Альберт никогда бы не осмелился сделать предложение мне. Кому-то нужно было взять это на себя.

— Я же вам говорил, что так и будет.

— Да, ведь могут возникнуть и другие подобные ситуации. Альберту всегда придется помнить, что я — королева.

Лорд Мельбурн бросил на меня один из своих иронических взглядов:

— Я уверен, Альберт будет всегда об этом помнить, потому что ему не позволят об этом забыть.

— Иногда, — сказала я, — мне кажется, что вы недооцениваете Альберта.

Лорд Мельбурн молчал. Я слегка притопнула ногой:

— Я права, лорд Мельбурн?

— Я осмелюсь заметить вашему величеству, что он очень молод и неопытен.

— Все сначала бывают неопытны. Альберт будет мне поддержкой. Он такой хороший.

— О да, он очень добродетельный молодой человек.

— И вы будете с нами, мой дорогой лорд Эм.

Он взглянул на меня грустно, вероятно, думая о тори.

— Дорогой лорд Эм, — сказала я, — боюсь, что последнее время я была так невнимательна к вам.

Он улыбнулся.

— Это естественно.

И, к своему стыду, я вновь заговорила об Альберте:

— У меня есть миниатюра Альберта, написанная Россом. Я попрошу ювелира вставить ее в браслет, который буду носить не снимая.

— Я надеюсь, что он похож там на себя.

— Росс не отдал ему должного. Я помню, вы говорили, что он любит изображать людей хуже, чем они есть. Я не думаю, что это смешно. Это глупо. Но никто не мог бы изобразить Альберта таким, как он есть. Он слишком хорош.

Он посмотрел на меня с нежностью, которая всегда так трогала меня. Милый лорд Мельбурн! Хотя я любила Альберта, но частичка моего сердца всегда принадлежит моему премьер-министру.

Письмо от дяди Леопольда привело меня в восторг. Каждая строчка источала радость.

«Дорогая Виктория.

Ничто не могло доставить мне большего удовольствия, чем твое милое письмо. Узнав о твоем решении, я испытал почти что чувство Захарии — «Ныне ощущаешь раба Твоего с миром»{35}.

Ты найдешь в Альберте все качества, необходимые для твоего счастья, соответствующие твоему характеру и образу жизни… Его положение будет нелегким и будет во многом зависеть от твоего чувства к нему. Лорд Мельбурн проявил себя достойным и превосходным человеком, каким я всегда считал его. Другой на его месте думал бы только о своих личных интересах. Но наш добрый друг понял, что лучше для тебя, и это делает ему честь…»

Я была так довольна письмом и комплиментами лорду Мельбурну, что показала ему письмо. Он всегда относился немного подозрительно к дяде Леопольду, и мне казалось, что ему будет интересно знать, какого высокого мнения дядя был о нем.

Все, что сказал лорд Мельбурн, было:

— Симеон, насколько я помню… не Захария.

— Что? — спросила я.

— Ныне отпущаеши…

Невольно я улыбнулась — это было так похоже на моего любимого лорда Мельбурна.

— Я рада, — сказала я, — что дядя Леопольд получил то, чего хотел.

— А я рад, — сказал лорд Эм, — что ваше величество получили, что хотели. — Затем он заговорил о том, как известить публику о моих планах.

Я надела свое самое скромное платье, на руку — браслет с миниатюрой Альберта. Теперь я была готова.

Все смотрели на меня. Мне казалось, что они сразу же заметили портрет на моем браслете. И догадались о документе, который я должна им прочесть.

Лорд Мельбурн всегда излагал все очень элегантно, и эта Декларация не была исключением. Я сообщила им, что решила выйти замуж за принца Альберта и что свадьба состоится очень скоро. Прочитав, я удалилась.

Позже ко мне зашел лорд Мельбурн. Он был слегка озабочен. Я не видела его озабоченным со времени истории с Флорой Гастингс и догадалась, что случилось что-то важное.

— Это моя вина, — сказал он, — я не счел нужным упомянуть, что принц Альберт — протестант. Газеты подняли шум. Они говорят, что он католик, а королева не может быть женой католика{36}.

— Но Альберт протестант. С чего они взяли, что он католик?

— Ваш дядя Леопольд сосватал своих родственников по всей Европе, и некоторые из очень выгодных браков были с католиками.

— Но это легко поправимо.

— Да, но это говорит о том, что есть люди, намеренные чинить нам препятствия во всем.

— Но почему?

— Газеты охотятся за всякими пикантными новостями, чтобы больше заработать. А тори надеются, что придет время, когда им удастся нанести нам поражение.

Я содрогнулась.

— Пожалуйста, лорд Мельбурн, сообщите им, что Альберт — убежденный протестант.

Мне следовало быть готовой к новым неприятностям. Хотя было просто доказать, что Альберт никогда не был католиком, но возникли и другие возражения. Теперь я искренне верю, что есть люди, кто просто не выносит, когда другие счастливы, например мой дядя Кумберленд.

Казалось бы, что, став королем Ганноверским, он должен был бы перестать преследовать меня. Я уже коронованная королева Англии, однако он принадлежал к тем людям, кто никогда не теряет надежды.

Когда я объявила, решив, что во время всех церемоний место Альберта рядом со мной, что значило — он должен быть впереди моих дядей, герцоги Кембридж и Сассекс сочли это нормальным, но Кумберленд, конечно, стал возражать. Он был не просто герцог, но король, он был сыном моего деда Георга III, и если бы волей злой судьбы мой отец не опередил его в появлении на свет, он был бы теперь королем Англии. Эта несправедливость природы раздражала его всю жизнь, и теперь он решил досаждать мне тем, что стал во всеуслышание пренебрежительно отзываться об Альберте, называть «его фиктивное высочество», восстанавливать Кембриджа и Сассекса против моего избранника.

Я страдала от их бесчувственности и раньше, но она никогда не бесила меня так, как теперь, ведь их злоба была направлена против Альберта.

Узнав, что тори поддержали герцогов, я пришла в ярость. Как я ненавидела сэра Роберта Пиля, притворявшегося таким добродетельным и при этом постоянно интриговавшего против меня. Когда его поддержал герцог Веллингтон, я заявила, что впредь не желаю видеть его.

Дядя Леопольд, достигнув желанной цели, советовал мне теперь, что делать. Альберт должен стать пэром, писал он.

Когда я показала это письмо лорду Мельбурну, он сказал, что парламент никогда не согласится. Они боялись, что, будучи членом палаты лордов, он станет вмешиваться в управление страной. Они не забывают, что он немец.

Я знала, что они этого не забывают. В газетах его частенько называли «немецкий князек». Я сказала лорду Мельбурну:

— Они считают, что только англичане хороши.

— Обычная черта любой нации, — отвечал он.

— Они говорят, что в королевской семье и так слишком много немцев.

— Их было порядочно со времени Георга I{37}.

— А кто им нужен? Стюарты? Я не помню, чтобы они принесли стране большие блага. Из-за одного из них вспыхнула гражданская война{38}. Этого они хотят?

— Народы никогда не довольствуются тем, что имеют. Они с ностальгией смотрят в прошлое, потому что оно слишком далеко, чтобы ясно его видеть.

— Я бы хотела, чтобы они были более здравомыслящими.

— Всем нам следует быть такими.

— Альберт достоин высочайшего ранга. Я брошу им всем вызов, дав ему титул короля-супруга.

— Этого не может быть, — спокойно сказал лорд Мельбурн, — парламент не делает королей.

— А почему нет? — возразила я. — Раз Альберт муж королевы, почему ему не стать королем?

— Нет, мэм, он — принц и не может быть никем другим. Если позволить парламенту создавать королей, вам не придется удивляться, если они решат их упразднить.

— Как поступили французы. А как насчет Карла I?

— Ваше величество не должны думать о революциях я гражданских войнах. Нам они здесь не нужны. Но не может быть и речи, чтобы принц Альберт стал королем-супругом.

— Он не может быть пэром! Он не может быть королем! Кем же он может быть?

— Он будет мужем королевы, мэм.

Я заговорила о его содержании. Лорд Мельбурн сказал, что супругу королевы положено 50 000 в год, и он будет просить парламент утвердить эту сумму. Я несколько смягчилась, так как знала, что Альберт небогат. Его доход был только 2500 фунтов в год, так что 50 000 будет для него целым богатством.

Лорд Мельбурн напомнил мне, что 50 000 было выделено мужу королевы Анны, Георгу Датскому и Вильгельму Оранскому, супругу королевы Мэри, но Вильгельм Оранский, конечно, был сам королем{39}.

Мне и в голову не приходило, что Альберт не получит той же суммы.

Лорд Мельбурн явился ко мне в пониженном настроении.

— Я сожалею сообщить вашему величеству, что парламент отказался утвердить 50 000.

Они согласились только на 30 000.

— Это чудовищно! — воскликнула я.

— Увы, против предложения правительства было на сто четыре голоса больше.

— 30 000, когда этот болван, муж королевы Анны, получал 50 000! Как они могли быть настолько глупы? Какой толк был стране от Георга Датского? А милый, умный Альберт… Как вы могли это допустить? Ведь вы премьер-министр.

— Ваше величество знает, что премьер-министр не может противиться воле большинства.

— Мы должны настаивать. Лорд Мельбурн покачал головой.

— Это сделано, чтобы оскорбить Альберта… и меня. Как я скажу ему?

— Я полагаю, что, если бы принц Альберт был знаком с обстоятельствами, он бы первым согласился.

— Какие обстоятельства?

— Положение в стране. Мы сейчас далеки от процветания. Безработица растет. Чартисты{40} причиняют много беспокойства, и у них есть сторонники. Нельзя позволить себе тратить большие деньги на — да простит мне ваше величество — обедневших иностранцев, когда народ нуждается.

Я смотрела на него во все глаза. Я знала, что проблемы существовали, но лорд Мельбурн всегда относился к ним легко. А теперь по одному его тону я поняла, что все обстоит хуже, чем я представляла. Тут же я вспомнила бедняка, которому отдала деньги, накопленные мной на большую куклу. Мне всегда хотелось помочь нищим. Я постоянно расстраивалась от мысли, что невозможно помочь маленьким мальчикам, лазившим в каминные трубы и работавшим в шахтах. Это была тяжелейшая работа, но именно она спасала их от голода.

Все эти размышления отрезвили меня и заставили забыть об отказе тори дать Альберту 50 000 фунтов.

— Да, понимаю, — медленно произнесла я.

Что подумает Альберт, когда узнает о происходящем? Я боялась, что он будет унижен, чего я ни за что на свете не желала. Но я была уверена, что он поймет, почему, собственно, назначена такая сумма его содержания.

Он воспринял все оскорбления стоически и написал мне о своем придворном штате. В это время я начала понимать, какой был у него высокий моральный уровень. Альберт считал, что его двор должен состоять из вигов и тори. Он находил неправильным отдавать преимущество какой-то одной партии. Это была критика в адрес моего двора, состоявшего исключительно из вигов. Кроме этого, он высказал пожелания, чтобы члены его придворного штата были люди нравственные.

Когда я изложила все это лорду Мельбурну, он иронически улыбнулся, но был абсолютно тверд.

— Не может быть двух дворов, состоящих из людей различной политической ориентации, — сказал он. — Ваше величество видели катастрофические последствия этого при вашем собственном дворе — и вашей матушки.

Я согласилась.

— Значит, должен быть один двор, и я не думаю, чтобы ваше величество пожелали составить его из тори.

— Я этого не потерплю.

— Вы — королева. Это ваше решение. У принца должен быть его собственный личный секретарь, но пока что мы с ним можем поделиться. Джордж Энсон очень достойный человек.

— Очень любезно с вашей стороны. Я сразу же напишу Альберту.

Альберт тут же отозвался. Ему не понравилась идея делить секретаря с премьер-министром. И было еще одно обстоятельство. Ему было известно, что Джордж Энсон танцевал до полуночи. Альберт находил, что это очень легкомысленное времяпрепровождение для человека, занимающего такой важный пост.

Мне это не понравилось. Видимо, Альберт иногда забывал, что я — королева и тоже люблю танцевать до полуночи, хотя мой пост и поважнее, чем секретарский. Он должен наконец понять, что я знаю свою страну и своих подданных лучше, чем он. Бесполезно рассуждать о лояльности по отношению к обеим партиям и допускать во дворец ненавистных тори. Он не знал, насколько они ужасны.

Дядя Леопольд был оскорблен, узнав, что Альберт не стал пэром и что парламент выделил ему только 30 000. Меня все это стало раздражать, и я написала Альберту, объяснив ему, что его предложения по поводу джентльменов его свиты просто невозможны. Он должен положиться на меня, что я выберу для него людей, занимающих достаточно высокое положение и с прекрасной репутацией. Я добавила, что получила недовольное письмо от дяди Леопольда. Он огорчен, что я не следовала его советам. «Наш милый дядя, — писала я, — склонен думать, что может всем распоряжаться». Очень мягко, но я хотела дать понять Альберту, что, хотя и любила и уважала его, я была королева и он, милый, добрый и умный, не должен этого забывать.

Я обнаружила, что у Альберта, несмотря на его внешнюю мягкость, была твердая воля. Его очень встревожили мои замечания по поводу его штата. Он думал, что сможет привезти с собой из Германии нескольких благородных, высоконравственных людей. Он был уверен, что я пойму, как одиноко может чувствовать себя человек в чужой стране.

Лорд Мельбурн был в ужасе.

— Двор, состоящий из немцев! Никогда! Народ не потерпит этого. Уж лучше тори. Ваше величество знает, как недоверчиво у нас относятся к иностранцам.

Я сказала ему резко, что национальность не имеет значения. Я выходила за Альберта не потому, что он немец, но потому, что я его любила.

Ситуация становилась все более напряженной. Если бы Альберт был со мной рядом, мы бы все обсудили и пришли бы к взаимопониманию. Писать было так трудно. На бумаге слова выглядели так определенно… так непреложно. И почта так долго шла, что к тому моменту, когда письмо доходило до адресата, твое настроение уже существенным образом изменялось. Как я желала видеть Альберта и разрешить все наши трудности с ним вместе.

Альберт категорически отказался делить секретаря с премьер-министром, так что лорд Мельбурн сказал, что он уступает его Альберту. Альберт согласился на это, хотя и неохотно, так что одно препятствие мы все-таки преодолели. Но оставались другие, на этот раз между Альбертом и мной, еще более неприятные, потому что некого в них было обвинять.

Я утешалась тем, что это все было потому, что Альберт был незнаком с английскими обычаями. Его воспитывали очень строго, и я сомневаюсь, чтобы у него в детстве были взрывы. Он всегда был преисполнен сознания своего долга и никогда не отступал с пути добродетели. Но беда хороших людей в том, что они слишком много ожидают от других, чьи моральные принципы не столь высоки.

Первая неприятность была из-за медового месяца. Я получила такое прелестное письмо от Альберта, где он писал, как он стремится в Англию и с нетерпением ждет нашего медового месяца. Мы должны были провести его в Виндзоре, милом Виндзоре, где мы были так счастливы, и где я предложила ему жениться на мне. Мы поедем в Виндзор на неделю, и пробудем там целую неделю одни, я на этом настаиваю, писал он мне.

Конечно, я была в восторге, что он хотел быть только со мной, но милый Альберт не понимал некоторых вещей. Он не мог знать, что значило управлять страной. Но он всему научится, и научится быстро — ведь он такой умный. Главное, что ему предстояло понять, было то, что королева не принадлежит себе. «Ты забываешь, любовь моя, — писала я, — что я царствующая монархиня и государственные дела не могут ждать. Сейчас заседает парламент, и я не могу отлучаться из Лондона больше чем на день-другой».

Отослав это письмо, я забеспокоилась. Возникло уже столько осложнений после того радостного момента, когда мы объяснились в любви. Я жаждала его видеть. Мне хотелось знать, что он чувствует по поводу всех этих неурядиц. Письма могут быть иногда такими холодными. Может быть, я была высокомерна? Я ничего не могла с этим поделать. Я должна была напоминать ему, что он женится на королеве.

Я послала ему список подружек невесты. Мне очень хотелось, чтобы у нас во всем было согласие, даже в таких мелочах. И как же изумилась, когда он не одобрил мой выбор. Он настаивал, что двух нужно было вычеркнуть из списка. Это были дочери леди Рэднор и леди Джерси. Сами подружки были невинные девушки, но их матери были замешаны в скандалах, напомнил мне Альберт. Леди Джерси пользовалась дурной репутацией даже в Европе. Альберт находил, что моих подружек не должны касаться никакие сплетни.

Когда я показала это письмо лорду Мельбурну, он засмеялся.

— Чего хочет от нас принц? Чтобы мы рылись в прошлом? Упаси Господи! Мало ли что мы обнаружим! А как насчет родни жениха? Его отец — известный распутник, и не забудьте, что он развелся с женой — собственной маменькой этого святого Альберта — за неверность. Это уже слишком далеко заходит, ваше величество.

Как я ни любила Альберта, я согласилась с лордом Мельбурном. Альберт проявил в данном случае нелогичность. Я должна написать ему, что не стану менять подружек.

Лорд Мельбурн иногда смотрел на меня с грустью. Я знала, что он думал. После моего замужества наши отношения должны измениться. У меня будет другой постоянный спутник, подчиняющий меня своему влиянию. Легко ли я поддавалась влиянию? Может быть, когда я любила. Но не влюблялась ли я слишком легко, целиком отдаваясь своему чувству? Быть может, что-то во мне требовало мужской власти надо мной. Дядя Леопольд… лорд Мельбурн… я фанатически любила дядю Леопольда, пока не появился лорд Мельбурн и не указал мне на его недостатки. Теперь таким мужчиной в моей жизни будет Альберт.

Но ни с одним из них я никогда не забывала самое важное: я была королева.

Несмотря на все эти осложнения, день свадьбы был назначен на десятое февраля.

Неудача преследовала нас. Я была очень нездорова, и думали, что у меня корь, что оказалось ошибкой. Лорд Мельбурн простудился, и простуда осложнилась у него кашлем. К тому же еще мама не оставляла нас в покое. Она не хотела выехать из дворца после моей свадьбы, и по-прежнему велись ожесточенные дискуссии, кто кого превосходил по рангу.

Вскоре прибыл камердинер Альберта с его борзой Эос. А мне подарили еще одну маленькую собачку, очаровательного скотч-терьера, которого я назвала Ледди. Я была в восторге, но лорд Мельбурн говорил, что у меня слишком много собак, и хотя они все любили его, мне кажется, они ему не очень нравились.

В те дни я получала множество пожеланий и подарков. Просыпаясь каждое утро, я напоминала себе, что еще днем меньше остается до моей свадьбы.

В Ла-Манше сильно штормило.

— Бедному принцу Альберту придется плохо, — сказал лорд Мельбурн с оттенком удовлетворения в голосе, — но он мужественно все перенесет, — добавил он.

Все казались в смятении. Я была так возбуждена, что не могла ни есть, ни спать. Я ужасно боялась, что что-нибудь выйдет не так.

Лецен сердилась и говорила, что я должна успокоиться. Бедная Лецен, она сама была на себя не похожа. Я думаю, ей не хотелось, чтобы кто-то вошел в мою жизнь, особенно такой близкий человек, как Альберт. Я снова и снова уверяла ее, что не изменю своего к ней отношения, но мне кажется, она мне не верила. Она поехала в Виндзор, чтобы проверить, все ли готово для нашего медового месяца — три дня, а не неделя, как настаивал Альберт.

Мама возражала против того, чтобы Альберт и я жили под одной крышей до свадьбы. Я протестовала. А где же еще Альберту остановиться? И не могли же мы пожениться в день его приезда. Мама продолжала настаивать, что это «неприлично», и когда я сказала об этом лорду Мельбурну, он, к моему удивлению, заметил, что Альберту и правда лучше было остановиться где-нибудь еще. Я рассердилась.

— Мне кажется, каждый старается создать насколько можно больше препятствий моему замужеству.

Лорд Мельбурн терпеливо объяснил, что он просто хотел сгладить осложнения, поскольку по английскому обычаю жених и невеста не должны были жить под одной крышей до брака.

— Это очень нелепый обычай, и Альберт остановится во дворце.

— Как вам угодно, мэм, — сказал он с улыбкой, и, поскольку я ясно высказала свое желание, маме пришлось согласиться.

Итак, Альберт прибыл в Букингемский дворец. Как я была рада увидеть его! Он выглядел бледным. Альберту не везло в морских путешествиях. Но ничто не могло умалить его красоты, и когда я взглянула в его голубые глаза, то поняла, как я счастлива.

Он прибыл в субботу, а свадьба должна была состояться в понедельник. Эти два дня были для нас очень счастливыми. Мы пели дуэты и репетировали свадебную церемонию. Время летело незаметно.

В воскресенье я никак не могла заснуть. Это была последняя ночь, которую я проводила одна. Я вспомнила, как много я придавала этому значения, будучи маминой пленницей. Казалось, это было так давно, а прошло только три года.

В такое время вспоминаешь о прошлом… все эпизоды детства… счастливые дни… тревожные дни… Это так естественно, ведь это конец прежней жизни.

Когда я проснулась на следующее утро, я услышала шум дождя. Какая досада! Должно было бы светить солнце. Есть поговорка: «Солнечный день — счастье для невесты». Что ж, может быть, солнце еще появится. В любом случае как я могу быть несчастна с Альбертом?

Первое, что я сделала, написала ему записку: «Любимый, как ты себя чувствуешь сегодня? Я очень хорошо отдохнула и очень бодра. Какая погода! Но я надеюсь, что дождь перестанет. Пришли мне одно словечко, когда мой любимый драгоценный жених будет готов. Навеки твоя, Виктория R».

На улицах собрались толпы. От подъезда к экипажу был постелен алый ковер. Вскоре наступил торжественный момент. Я услышала возгласы — это выехал Альберт в сопровождении отца и брата. Я могла себе представить, как великолепно он выглядел в фельдмаршальской форме с врученной мной лентой ордена Подвязки через плечо. Его отец и брат были в зеленой форме. Я услышала крики и аплодисменты и была счастлива, потому что они предназначались Альберту.

Затем настала моя очередь. Со мной в экипаже была мама. Я была против, но я поняла, что по такому случаю мы должны забыть наши разногласия и вести себя на людях подобающим образом.

Когда я появилась, крики усилились и раздавались звуки труб. Улицы были запружены толпами народа, и казалось, люди были повсюду — в каждом окне дома, на деревьях, на перилах, чтобы только увидеть меня.

Я была счастлива. Призрак Флоры Гастингс канул в прошлое или почти что канул. И история с моими придворными дамами забылась. Я была королева, и это был день моей свадьбы. Когда я вышла в пышном белом платье, отделанном кружевами, то услышала возгласы восхищения. Я слегка дотронулась до сапфировой броши — подарка Альберта, имевшего особую ценность в моих глазах. Вокруг шеи у меня сверкало бриллиантовое ожерелье, а на голове был венок из флердоранжа.

Мама сидела рядом, когда мы проезжали по улицам, заполненным людьми. Я заметила, что мама чувствовала себя неловко на сей раз; за три года она кое-что поняла, да и отвратительного сэра Джона не было с ней, чтобы руководить ее поступками.

Я живо вспомнила свою коронацию, когда мне казалось, что быть королевой — самое замечательное в мире. Какой я была наивной! Может быть, такой осталась и до сих пор.

Мне было еще двадцать лет — но я была на три месяца старше моего дорогого жениха, и мне предстояло научить его многому, хотя он был хороший и умный, он не понимал полностью обязанностей и ответственности королевы Англии.

Аббатство выглядело прекрасно, и я была очень растрогана церемонией. Я никогда не забуду, когда Альберт надел мне на палец кольцо, скрепившее наш союз. Мы будем теперь вместе до конца дней. Мы были муж и жена. Альберт и я держались за руки и смотрели друг на друга. Все будет прекрасно, подумала я. Как может быть иначе с этим божественным существом!

Я увидела тетю Аделаиду. Как она постарела со смерти дяди Уильяма! Но она выглядела великолепно в пурпурном шелку и мантии, подбитой горностаем. Внутренне я обратилась к ней, вспомнив всю ее доброту в прошлом, как она понимала все про моих кукол, как она старалась устраивать для меня детские балы, потому что она знала, как я любила танцевать, а мама не позволяла мне ездить. Тетя Аделаида всегда была любезна с мамой, несмотря на грубость, которую видела в ответ, и все это потому, что она хотела помочь мне. Милая тетя Аделаида! Было грустно видеть ее такой печальной и усталой. Я нежно обняла ее. Она прижала меня к себе и прошептала, что надеется, что я буду счастлива.

Тут же стояла мама, дожидаясь, пока я поцелую ее и скажу, как я ценю все сделанное ею для меня. Возможно, у меня было много пороков, но лицемерие не было одним из них. Нет, мама, подумала я, прошлое так просто не сотрешь из памяти, хотя это и было бы удобно. Она приблизилась ко мне, протянув руки. Я взяла одну ее руку и пожала. По тому, как затаили дыхание окружающие, я поняла, что мой жест не остался незамеченным.

Потом мы с Альбертом поехали во дворец, и опять нас приветствовал народ, несмотря на дождливую погоду.

Нас ожидал бесконечный банкет, но, наконец, наступил момент, когда я смогла удалиться к себе и переодеться из своего свадебного платья. Я надела белое шелковое платье, отороченное лебяжьим пухом, и шляпу с широкими полями, почти совсем скрывавшими мое лицо. Это было неплохо, потому что нам предстояло проехать по улицам, а когда чувствуешь себя взволнованной, то не хочешь, чтобы все это видели.

Я спустилась вниз, и среди прощавшихся с нами я выделила высокую фигуру лорда Мельбурна. Я подошла к нему, и, когда он поклонился и поцеловал мне руку, вся моя любовь и нежность к этому человеку пробудились во мне вновь.

— Лорд Мельбурн, — сказала я с нежностью в голосе, — вы всегда будете здесь.

— Пока я вам нужен, — отвечал он, — и пока это возможно.

Я кивнула.

— Вы приедете в Виндзор ужинать.

— В ваш трехдневный медовый месяц?

— Да, — сказала я.

Он поклонился. Я продолжала дрожащим голосом:

— Какой на вас великолепный костюм, лорд Мельбурн.

— Я счастлив, что он заслужил одобрение вашего величества. Мне он представляется семидесятичетырехпушечным фрегатом.

Он насмешил меня, как всегда, но я видела слезы на его глазах. Я не должна была говорить с ним слишком долго, и я пошла дальше. Удаляясь, я услышала, как он прошептал:

— Благослови вас Бог, мэм.

И вот рядом со мной Альберт, нас ждала карета, которая доставит нас в Виндзор, где мы проведем наш медовый месяц.

СЕМЕЙНОЕ СЧАСТЬЕ

Какие это были прекрасные дни! Я не могла поверить своему счастью — я замужем за самым совершенным, дивным человеком. Красота Альберта восхищала меня.

Мы любили друг друга пылко и нежно, и мне никогда в жизни не было так хорошо.

Альберту очень понравился Виндзор. Он любил природу. Он знал названия всех деревьев и растений. Когда мы гуляли, Альберт много рассказывал мне о них. Чтобы его не обидеть, я старалась делать вид, что меня это очень интересует.

Как-то он сказал, как приятно ложиться рано и вставать рано по утрам. Он уже и раньше говорил мне, что танцы до полуночи — глупое занятие.

— Но Альберт, — возражала я. — Я люблю танцевать, и после полуночи всегда бывает веселее.

— Но тогда ты не чувствуешь себя бодрой по утрам. А рано утром лучше всего работается.

— Я заставлю тебя изменить это мнение, — сказала я. — Я бы хотела танцевать с тобой до двух часов утра.

Он так испугался, что я начала понимать, что наши вкусы немного разнятся.

Лецен была в Виндзоре вместе с нами. Я заметила, что она несколько изменилась. Я поняла, что Альберт и Лецен не испытывают расположения друг к другу.

Лецен почти все время вела себя суетливо. Я полагаю, ей хотелось, чтобы Альберт знал, как она мне предана и как поддерживала меня всегда.

К нам приезжали гости, и, конечно же, нас навестил мой обожаемый лорд Мельбурн. Я была так рада его видеть! Он сказал, что супружеская жизнь пришлась мне явно по вкусу, и был рад за меня.

Он рассказал, что моя мать собирается выехать из Букингемского дворца. Лорд Мельбурн надеялся, что ганноверский король позволит ей занять его апартаменты в Сент-Джеймском дворце.

— Он никогда там не живет, — сказал лорд Мельбурн. — Но его величество проявил твердость и отказался уступить свои покои.

— Боюсь, что если мама останется в Букингемском дворце, то могут возникнуть проблемы. Правда, Альберт считает, что наши осложненные отношения с мамой из-за того, что я слишком с ней сурова.

— Значит, он не понимает ситуацию.

— Да. Но я пыталась объяснить ему.

— Я советую вам снять для герцогини Ингестри-хаус на Белгрейв-сквер. Он сдается внаем за 2000 фунтов в год. Может быть, позже найдется более подходящая резиденция, но, я полагаю, вашему величеству угодно, чтобы переезд состоялся поскорее. Следует ли мне начать переговоры?

— Пожалуйста. Я просто не могу, чтобы она вызывала разногласия между Альбертом и мной.

Мы вернулись в Лондон. Как я любила все, что мы делали вместе, — кататься верхом, гулять, а уютными вечерами разыгрывать дуэты. Нас часто навещал Эрнст. Я заметила, что братья очень привязаны друг к другу. Иногда у нас бывали танцевальные вечера. Альберт танцевал прекрасно, но он всегда рано удалялся. Несмотря на то, что мне хотелось потанцевать побольше, я уходила вместе с ним.

Теперь, оглядываясь назад, я вижу, как мы были непохожи, и как много недоразумений возникло между нами по моей вине. Альберт был слишком хорош. Я помню, как лорд Мельбурн сказал однажды, что со святыми труднее иметь дело, чем с грешниками, потому что святые хотят, чтобы все походили на них, тогда как грешники ничего не имеют против святых, если только те не мешают им предаваться удовольствиям. Он добавил:

— Мне всегда казалось, что есть большая доля истины в старой поговорке: «В самом худшем из нас есть немного хорошего, и немного плохого в самом лучшем, и лучшим из нас не подобает критиковать остальных».

Мне это показалось очень смешным — и справедливым, — и я громко засмеялась. Когда я громко смеялась, Альберт смотрел на меня — не то чтобы осуждающе, скорее снисходительно, как на ребенка, чей проступок сам по себе мил, но нуждается в исправлении.

Я полагаю, дело было в том, что мы получили различное воспитание. Альберта обожали его бабушки и воспитали его в строгих лютеранских обычаях и правилах. По характеру он был серьезен. Он был талантлив и хотел использовать свои таланты. Он менее всего подходил на роль супруга королевы. «Рано ложиться, рано подняться — значит ума набраться» — был один из его любимых афоризмов. Он не мог понять, почему я любила засиживаться до полуночи. Он много чего во мне не понимал: моей преданности лорду Мельбурну и моей горячей любви к Лецен. Он был в ужасе, когда услышал, что я зову ее Дэйзи.

— Не может быть, чтобы ее так звали.

— На самом деле ее зовут Луиза.

— Тогда почему ты называешь ее Дэйзи?

— Мне хотелось дать ей какое-то особое имя. Она была особенным человеком в моей жизни. Мы с ней прекрасно проводили время, и, когда мне было плохо, она всегда могла утешить меня. Временами с мамой было очень тяжело жить. Ты знаешь, она заставляла меня носить ожерелье из остролиста под подбородком.

— Я уверен, что бы она ни делала, она считала, что это для твоего же блага.

— О нет, для ее собственного блага.

Альберт промолчал. Он считал, что говорить непочтительно о родителях было также грешно, как говорить непочтительно о Боге.

Он находил, что Лецен слишком много забрала власти в свои руки. Он, вероятно, заметил то упрямое выражение, которое всегда появлялось на моем лице при упоминании о Лецен. Она, в свою очередь, иронически отзывалась о нем.

Она напомнила мне, как я любила танцевать.

— Я помню, как вы веселились до трех часов утра.

— И я тоже, Дэйзи. Было так весело, правда?

— Я любила видеть вас такой красивой в бальном платье. Вы слишком много стали читать теперь, моя дорогая. Вы не должны утомлять глаза.

— Альберт очень интересуется литературой.

— Вам нужно больше бывать на свежем воздухе.

— Альберт находит свежий воздух очень полезным.

— Ведь мы же не хотим превратиться в книжного червя. Это совсем не пойдет моему бесценному ангелу.

— Кем бы я ни стала, я всегда буду вашим бесценным ангелом.

Потом она обнимала меня и требовала уверений, что ничто… ничто не изменит любви между нами.

Я пылко заверяла ее, что так и будет.

Потом Альберт как-то упомянул о моих отношениях с лордом Мельбурном.

— Ваши отношения немного фамильярны, — сказал он.

— Мой ангел, это естественно. Мы старые друзья. Он был моим премьер-министром с тех пор, как я взошла на престол.

— Ваши отношения ближе, чем они должны быть между королевой и ее премьер-министром.

— Лорд Мельбурн — не обыкновенный премьер-министр, а я, мой дорогой Альберт, не обыкновенная королева.

Я засмеялась. Альберт слегка улыбнулся. — Ты слишком демонстративна в проявлении своих чувств, дорогая.

— А почему бы и нет? Почему нельзя показывать людям, что они тебе нравятся?

— Может быть, не столь явно.

— Лорд Мельбурн всегда был моим большим другом. Я всегда его уважала и не вижу причины скрывать это. Я с ужасом думаю, что его место может занять этот отвратительный Пиль.

— Ты говоришь о сэре Роберте Пиле?

— Да. У него манеры танцевального учителя, и он выглядит так, словно каждую минуту готов пуститься в менуэт. — Я засмеялась, вспомнив его выходки.

— Я говорил о нем с Энсоном. Он очень высокого мнения о сэре Роберте.

— Но, Альберт, Роберт Пиль наш враг. Он голосовал против твоего содержания. Он хотел внедрить этих ужасных тори при моем дворе. Он делает все, что может, чтобы вытеснить лорда Эм с его поста.

— Естественно, потому что он возглавляет оппозицию. Я нахожу, что сэр Роберт много сделал для Англии. Полиция, которую он создал, — предмет зависти во многих странах. И не только это — я пришел к заключению, что он дорожит благом страны. Он счастливо женат и живет добропорядочной жизнью, чего не скажешь о других политиках.

— Дорогой Альберт, ты здесь еще недавно. Мне не нравится сэр Роберт Пиль, и я надеюсь, что лорд Мельбурн его не допустит на свое место.

— То, что он тебе не нравится, не означает, что он плохой политик.

Я зевнула.

— Дорогой Альберт, я хочу спеть твой романс. И потом, я слышала, как вы с Эрнстом играли Гайдна сегодня утром. Я бы хотела послушать вас еще раз.

Альберт взглянул на меня, как он часто это делал, как на милого, но капризного ребенка.

Я была уверена, что Альберт изменится. Мне не приходило в голову, что я могла измениться. Ведь я — королева.

Альберт критиковал лорда Мельбурна. Он признавал, что у него светские изящные манеры, но считал, что он слишком обходителен. Чуть позже он обнаружил, что лорд Мельбурн был замешан в скандальных процессах, и это ему очень не понравилось.

— Это не его вина, — объяснила я. — Просто так случилось.

— Странно, что это случалось так часто.

— Такова жизнь. Лорд Мельбурн замечательный человек. Это привлекает к нему людей и может создавать для него неприятности. Он так помог нам, Альберт. Он так старался, чтобы парламент выделил тебе больше денег. Могу сказать тебе, что сэр Роберт Пиль был против этого.

Взгляд Альберта стал печальным. Он был так хорош собой в эту минуту, что я поцеловала его и сказала:

— Пойдем к Эрнсту.

Семья Альберта не могла остаться у нас навсегда, так что наступил день их отъезда. Альберт простился с отцом с большой нежностью и взаимными обещаниями скоро увидеться. Я сказала, что мы всегда будем рады видеть его в Англии. Он с большой любезностью поцеловал мне руку. Но, когда он уехал, Альберт разрыдался. Я ужаснулась, видя его в таком отчаянии. Я старалась утешить его, но он был безутешен.

— Ты не знаешь, что такое проститься с отцом, — сказал он мне.

— Знаю, — отвечала я. — Но, милый Альберт, я же с тобой. Я твоя жена и твое утешение. — Но он оставался печальным, и это раздражало меня немного. Конечно, он любил отца, и это естественно. Но он был теперь мой муж, и это должно было уменьшить его скорбь.

Мне казалось, что меня ему недостаточно. Мы были женаты только несколько недель. Он не должен был бы так отчаиваться… Странная мысль закралась мне в голову: я была пылко влюблена в Альберта, но отвечал ли он мне таким же чувством?

Сначала мне казалось, что все восторженно восприняли мое замужество. Но вскоре я стала замечать, что, оказывается, есть и недовольные. Огорчительно было то, что они не пытались скрыть своего отношения к произошедшему. Я очень расстроилась, когда герцогиня Кембриджская отказалась встать, когда пили за здоровье Альберта на ужине у вдовствующей королевы. Об этом тут же заговорили. Это было типично для королевского семейства. Они всегда опасались, что кто-то может взять над ними верх.

В газетах появились карикатуры, изображавшие Альберта под каблуком у жены; на других его представляли интриганом, радовавшимся тому, что он получил 30 000 фунтов вместо жалких 2500. Кобургов изображали тщеславными, жадными людьми, пробирающимися во все королевские дома Европы.

У меня возникло естественное желание это прекратить, и я обратилась к лорду Мельбурну.

— Мы гордимся свободой прессы в нашей стране, — сказал он. — Народ не потерпит никакого вмешательства.

— Но это жестоко, — возразила я, — и несправедливо.

— Увы, люди, занимающие высокое положение, должны ожидать подобных выпадов.

— Почему?

— Потому что они представляют собой удобную цель. Публике это нравится. Они покупают газеты не для того, чтобы убедиться, что все идет как положено. Им это было бы скучно.

— Это очень прискорбное жизненное наблюдение.

— Жизнь часто бывает печальна. Забудьте об этом. Скоро это прекратится.

Ничего нельзя было долго скрывать от Альберта. Он все замечал. Он уже отметил, что дела во дворце были поставлены не так, как следовало.

— Мой милый Альберт, — сказала я, — тебя не должны обижать эти глупые люди.

— Я вижу, что многим не нравлюсь. То меня критикуют как бесполезного дурака, повинующегося своей жене, то как хитроумного проходимца.

— Если бы они знали, какой ты замечательный! В свое время они поймут. Мы должны быть терпеливы.

Он пристально посмотрел на меня и сказал:

— О да, мы должны быть терпеливы.

И я поняла, что он обращался не столько ко мне, сколько к себе.

— Тебе не кажется, что наши вечера… довольно скучны? — сказал мне как-то Альберт.

— Нет, — отвечала я. — Я люблю вечера, когда мы вдвоем, а ты разве нет?

— Я думаю, мы должны приглашать ко двору интересных людей.

— Но люди, которые нас окружают, и есть наш двор.

— В Розенау мы приглашали писателей, ученых, художников…

— Мне такие люди не нравятся. Они говорят о том, чего я не понимаю.

— Ты можешь научиться и найдешь их очень интересными.

— В Розенау очень небольшой двор, это совсем другое дело.

— Твой дядя Георг IV приглашал таких людей.

— Его считали очень вульгарным. Он был непопулярен, ты знаешь.

— У него, должно быть, собирались очень интересные люди.

— А мне казалось, что ты счастлив. Он нежно поцеловал мне руку.

— Моя маленькая, ты — прелесть, но мне просто не хватает других занятий.

— Милый Альберт, как тебе может чего-нибудь не хватать?

— Видишь ли, у тебя твоя работа, бумаги, беседы с премьер-министром. А я… я просто так. Я бы хотел помогать тебе.

— О как ты добр! Но ты же знаешь, сколько обязанностей у королевы — мне приходится обсуждать государственные дела, принимать решения, подписывать различные документы.

— Я хочу, чтобы ты поняла — я здесь, чтобы помогать тебе.

— Милый Альберт!

Я подумала, что у него действительно нет никаких обязанностей, а Альберт был не из таких людей, кто жил только развлекаясь.

Приехал лорд Мельбурн и привез мне на подпись бумаги. Мне пришла одна мысль, и я позвала Альберта. — Дорогой, — сказала я. — У меня есть работа. Ты мне не поможешь?

— С огромным удовольствием, — отвечал он с просветлевшим лицом.

— Вот и чудесно. Пойдем в кабинет. Он сел рядом со мной.

— Что это за бумаги? — спросил он, взяв их. Я осторожно забрала документы из его рук.

— Их принесли мне на подпись.

— О да, я понимаю. Но каково их содержание?

— Я обсудила все с лордом Мельбурном. Мне осталось их только подписать.

Протянув ему промокательную бумагу, я сказала:

— Вот, мой милый, я буду подписывать, а ты промокать.

Я поставила свою подпись и пододвинула лист Альберту. Я не могла понять выражения его лица, но мне показалось, что в нем было заметно некоторое раздражение, которое он тщательно сдерживал.

Вскоре я стала чувствовать себя плохо, меня тошнило, особенно по утрам. Лецен наблюдала за мной с понимающим видом.

— Может ли это быть? — сказала она. — Так скоро? Мне пришла в голову мысль, от которой я пришла в ужас, — я беременна. Пожалуй, этот страх можно объяснить тем, что тогда материнские чувства не были мне свойственны, и перспектива иметь детей испугала меня. Я думала больше о предстоящих мне испытаниях, чем о результате. Я любила детей, когда с ними можно было разговаривать, но к младенцам у меня никаких чувств не было.

Разумеется, я понимала, что должна исполнить и этот долг королевы — иметь детей. Но мне не хотелось думать об этом… во всяком случае пока.

Я никогда не забывала принцессу Шарлотту, так влюбленную в дорогого дядю Леопольда, — она умерла от родов.

Очень многие умирали от родов. Некоторых из придворных дам я знала… Они были молодые, здоровые… и вдруг умерли. Я постоянно об этом думала и как-то сказала Лецен. Та меня успокоила.

— Мы позаботимся о вас теперь, — сказала Лецен, — а что говорит принц?

— Я ему еще не сказала.

— Значит, я первая об этом узнала, — сказала Лецен с довольной улыбкой.

— Да, Лецен. Вы первая.

— Когда вы скажете принцу?

— Я скажу ему, как только увижу его. У нас не должно быть секретов друг от друга. Дядя Леопольд написал мне перед свадьбой: «Говорите друг другу все. А если поссоритесь, всегда миритесь до наступления ночи. Никогда не ложитесь спать, не помирившись». Это хороший совет, правда, Лецен?

— Вы должны держать руки и ноги в тепле, — сказала Лецен, не ответив на мой вопрос. — Вы же знаете, как вы мерзнете.

— Но не летом, моя милая Дэйзи.

Я знала, что она опять начнет суетиться, и мне это нравилось. Когда я сказала Альберту, он очень обрадовался.

— Когда? — спросил он.

— Я не знаю. К концу года. Наверное, в декабре.

Он поцеловал мне руки.

— Ты как будто не очень довольна? — спросил он с изумлением.

— Я не думаю, что рождение ребенка очень приятное переживание.

— Подумай только, какая это радость… наш ребенок… твой и мой.

— Наш ребенок, — сказала я немного едко, — но рожать придется мне. — Меня несколько раздражило, что он забыл об опасности для меня.

— Моя маленькая женушка, — сказал он, целуя. — Тысячи женщин во всем мире рожают детей. Ты же не хочешь сказать, что королева боится того, что все остальные переносят спокойно?

Я ответила, стараясь подавить вспышку раздражения:

— Лецен, невзирая на всю ее радость, очень обеспокоена. Я это заметила, хотя она, конечно, старалась мне этого не показать.

— Ты ей уже сказала?

— Да, конечно.

— Кому еще?

— Никому… пока.

— Значит, она узнала первой?

— Так случилось.

— Так случается постоянно.

— Конечно, она всегда при мне, и надеюсь, что и останется.

— Мы отвыкаем от старых слуг.

— Лецен не прислуга. Тебе придется понять это, Альберт.

— Мне придется?

— Да, придется.

Он посмотрел на меня обиженно. Это начинало меня раздражать.

— Нужно сделать объявление, — сказал он.

— Еще слишком рано.

—. Не думаю. Народу следует знать. Ребенок будет престолонаследником.

— Я сначала спрошу лорда Мельбурна.

— Значит, мое желание не имеет значения?

— Как ты можешь говорить так, Альберт?

— Лецен должна узнать первой, лорд Мельбурн должен решить, когда объявить об этом событии. Я вижу, что мои желания имеют мало значения.

Обычно, как это бывало в таких случаях, я бы обняла его и сказала, что его желания важнее всего, но я чувствовала себя плохо и знала, что в течение нескольких месяцев мне придется вынести немалые неудобства.

— Ты забываешь мое положение, Альберт, — сказала я холодно. — Ведь я королева.

— Я это хорошо знаю, — сказал Альберт уязвленным тоном. — Пожалуйста, не думай, что я могу когда-нибудь об этом забыть.

— Ну тогда все хорошо, — сказала я и вышла.

Когда я рассказала лорду Мельбурну, он был глубоко тронут.

— Да благословит Бог ваше величество и младенца, — сказал он со слезами на глазах.

Я рассказала ему о моих опасениях, и он все понял.

— Это вполне естественно, — сказал он, — но за вами будет самое лучшее наблюдение, и я думаю, добрая старая Лецен позаботится о вас, а ваше цветущее здоровье позволит вам все перенести благополучно. Это было то, что я хотела слышать.

— Никаких больше скачек по Виндзорскому лесу, — сказал он предостерегающе. — И только самые медленные танцы.

— Альберт говорит, что я слишком люблю поесть. Может быть, мне ограничить себя в еде?

— Но кормить-то теперь придется двоих. Представители ганноверской династии любили наслаждаться всеми радостями жизни — и еда была для них одной из этих радостей.

Мы засмеялись, так приятно было его слушать.

— Вы думаете, следует сделать объявление?

Лорд Мельбурн покачал головой:

— Лучше пусть новости просочатся сами собой. Народу это больше нравится. Беременна она или нет? Это возбуждает больший интерес, чем официальное заявление.

— Вы думаете, им это понравится?

— О да. Народ обожает различные события — свадьбы, коронации… прекрасно. Но рождение… детей… значительнее всего. Как славно, будут говорить в народе, наша дорогая королева такая же, как и мы.

— Вы не очень любите младенцев, лорд Мельбурн.

— Этого ребенка я полюблю. Это будет королевское дитя, ваше, мэм.

Мне было намного легче говорить с лордом Мельбурном, чем с Альбертом.

Альберт очень сожалел, что расстроил меня, и был очень добр со мной, когда мы вновь увиделись. Я сказала ему, что лорд Мельбурн находит, что известие должно распространиться без официального объявления, и, хотя Альберт предпочел бы последнее, он больше об этом не упоминал. Мы были очень счастливы, и так как все были очень довольны известием о будущем ребенке, я старалась забыть ожидающие меня испытания и радоваться вместе со всеми.

Несмотря на то, что Альберт не хотел, чтобы Джордж Энсон выполнял роль и его секретаря, он с этим смирился, и, общаясь как бы вынужденно, они постепенно подружились. Джордж Энсон был одним из тех интеллектуалов, которых Альберт хотел пригласить ко двору, чтобы оживить и разнообразить наши вечера. Так как Энсон очень уважал Альберта — что было вполне понятно, — они проводили много времени вместе. К ним часто присоединялся барон Штокмар, и они втроем обсуждали государственные дела, так как Альберт очень интересовался политикой. Я была поражена, обнаружив, как хорошо Альберт разбирался в ней и в делах управления страной.

Однажды мы сидели за чаем — я очень любила эти спокойные моменты — просто как муж и жена, что было очень приятно и уютно. В таких случаях я отпускала прислугу и разливала чай сама, с удовольствием ухаживая за Альбертом. Альберт занимал меня, увлекательно о чем-то рассказывая, улыбаясь своей прелестной улыбкой, а я слушала и восхищалась им, думая, насколько он хорош собой. Меня раздражало, что в газетах его называли «миловидным» и намекали, что его наружность не соответствовала идеалу мужественной английской красоты.

Несомненно, он выглядел мужественным! Люди просто завидовали.

Я не помню, как разговор перешел на моих министров, так как говорили мы совершенно о другом: я хотела, чтобы Альберт помог мне выбрать материю для бального платья. У него был такой изысканный вкус — тоньше, чем у меня, — мне нравилось выслушивать его мнение и с удовольствием принимать его предложения.

— Нравственность многих твоих министров оставляет желать лучшего, — сказал он. — У лорда Пальмерстона очень дурная репутация.

— Лорд Мельбурн говорил мне, что его называют купидоном, — смеясь, сказала я, — потому что он многим дамам внушает любовь.

Альберт принял оскорбленный вид.

— Я думаю, это ему подходит, — сказала я извиняющимся тоном.

— Это говорит не в пользу его характера.

— Он очень проницательный человек, лорд Мельбурн о нем высокого мнения.

— Я не думаю, что лорд Мельбурн стал бы очень беспокоиться о моральном облике своих коллег.

Я знала, что вопроса о морали опасно касаться, поскольку под руководством лорда Мельбурна я усвоила снисходительное отношение к тем, чье поведение было далеко не образцовым. «Все мы люди, — говорил лорд Эм, — а в некоторых больше человеческого, чем в других». Я помню, как я рассмеялась на это.

— Даже герцог Веллингтон небезупречен, — продолжал Альберт.

— Ты имеешь в виду миссис Арбутнот?

— Да, к сожалению.

— Хочешь еще чаю, Альберт? Он протянул мне чашку.

— Я был очень рад обнаружить, что есть по крайней мере один член парламента и человек, занимающий высокое место, которого ни в чем нельзя упрекнуть.

— Кто же этот святой? — спросила я немного легкомысленно. — Не мой ли дорогой лорд Эм?

— Конечно, нет. Я имел в виду сэра Роберта Пиля.

Я чувствовала, что начинаю раздражаться. Я всегда была легковозбудима, а из-за недомогания, вызванного беременностью, мне было все труднее сдерживаться.

— Мой милый Альберт, — сказала я скорее королевским тоном, чем милой маленькой женушки, — я не желаю слышать о совершенствах. Пиля. Я его ненавижу. Я надеюсь, его партия никогда не придет к власти, потому что я не желаю его видеть рядом с собой.

— Судя по тому, что происходит в стране, он скоро может стать твоим премьер-министром.

— Не дай Бог.

— Глупо, любовь моя, не считаться с фактами.

— В настоящий момент у меня очень хорошее правительство, возглавляемое уважаемым мной человеком. Большего я не требую.

— Моя милая, дело не в том, чего ты требуешь. Скоро состоятся выборы, и слабое правительство падет. Уже не будет приятных тет-а-тет с лордом Мельбурном, и тебе придется принимать сэра Роберта Пиля.

— Ты портишь мне настроение.

— Моя милая женушка, нельзя игнорировать факты, постарайся забыть свои предрассудки по отношению к сэру Роберту Пилю. Он — прекрасный человек. — Он плохо воспитан.

— Прости меня, дорогая, но это вздор. Он получил образование в Хэрроу и в Оксфорде. Он с успехом исполнял обязанности министра по делам Ирландии.

— Ты знаешь, Альберт, в Ирландии его не любят, потому что он против католиков. Лорд Мельбурн говорил мне.

— Это человек, заслуживающий внимания. Я его очень уважаю, — сказал он.

— Альберт, ты его не знаешь. Он такой неловкий. Когда он был у меня, он вел себя как учитель танцев, и кто-то сказал, что, когда он улыбается, его улыбка, как серебряная отделка на гробовой крышке, — я засмеялась.

— Презренные оскорбления, — сказал Альберт. — Я не заметил ничего подобного.

— Ты с ним встречался?

— Я имел удовольствие с ним познакомиться.

Я была вне себя. Моей ярости не было предела. Альберт действует за моей спиной! Он искал знакомства с врагом! Я схватила стоявшую передо мной чашку с чаем и бросила ее в лицо Альберту. И тут же задохнулась от изумления на саму себя.

Альберт, казалось, не был смущен. Он встал, и я увидела, что по лицу на сюртук у него стекает чай.

Появился один из слуг. Альберт повернулся к нему и сказал:

— Как вам это покажется? — Затем он поклонился мне и сказал: — Я должен пойти переодеться.

Я тупо смотрела ему вслед. Я чувствовала себя такой дурой, такой несчастной и пристыженной.

Конечно, я рассердилась. Как он смел презрительно отзываться о моем премьер-министре и хвалить моего врага! Как он смел встречаться с сэром Робертом Пилем! Он только муж королевы. Он, верно, забыл об этом.

Естественно, что я рассердилась. Но бросить в него чашку с чаем! Это недостойно королевы. Как он был спокоен! Какой контраст с моим бешенством! Он только выразил удивление и пошел переодеваться.

Мной овладело раскаяние. Как ужасно я поступила! Как я могла настолько утратить самообладание, и с кем, с моим любимым Альбертом!

Я не буду счастлива, пока не попрошу у него прощения. Мой гнев утонул в раскаянии.

Я вспомнила слова дяди Леопольда. Нельзя, чтобы эти конфликты продолжались. Их надо улаживать, пока между нами не легла пропасть. Как я могла быть так глупа! Я любила Альберта. Это все мой злосчастный нрав. Даже Лецен, не видевшая во мне недостатков, говорила, что я должна укрощать его. А лорд Мельбурн говорил с усмешкой, что у меня холерический темперамент.

Я тут же направилась в комнату Альберта. Я хотела открыть дверь, но сдержалась и постучала.

— Кто там? — спросил Альберт.

— Это я. Виктория.

— Войди.

Он стоял и смотрел в окно, затем медленно повернулся. Я увидела, что он уже переоделся.

— О Альберт, — воскликнула я и бросилась к нему. На его прекрасном лице играла нежная улыбка. Как я любила его в этот момент. Я обошлась с ним так ужасно, а он не сердился.

— О Альберт, — повторила я, — как я могла? Он погладил меня по голове.

— Значит, ты меня прощаешь? Он улыбался.

— Мне кажется, что ты действительно раскаиваешься.

— Я не подумала…

— Моя милая, это так часто с тобой случается.

— Да. Я импульсивна. Я вспыльчива. Я вообще не очень-то приятная особа.

— Это неправда. — Он нежно поцеловал меня. — Ты очень милая, но у тебя бывают вспышки раздражения.

— Я не в силах их предотвратить. Я постараюсь измениться.

— Мы вместе одолеем этого маленького демона, — сказал он.

Я засмеялась. Мне стало так легко.

— Значит, все прощено?

— Все прощено и забыто.

— О, Альберт, ты слишком хорош для меня.

Альберт улыбнулся, и я была счастлива, потому что этот инцидент показал мне, как я любила его — словно я раньше не знала — и, главное, как он любит меня. Я не могла удержаться и рассказала об этом лорду Мельбурну. Вместо того, чтобы поразиться, он засмеялся.

— Вы находите это забавным?

— Признаюсь, что да.

Уголки его туб дрогнули, и я не могла не засмеяться! вместе с ним.

— Я надеюсь, что на принце не было ленты ордена Подвязки или даже ордена Бани.

— Лорд Эм, это был чай вдвоем, по-домашнему.

— Очень по-домашнему и, к счастью, вдвоем.

— Это было ужасно с моей стороны.

— Маленькая вспышка королевского нрава, каких было уже немало и еще будут.

— Я намерена держать себя в руках.

— Хорошие намерения всегда превосходны, но говорят, что ими вымощена дорога в ад.

— Лорд Эм, иногда вы невозможны.

— Простите меня. Меня стимулирует присутствие вашего величества.

— Иногда я думаю, что Альберт слишком хорош, и это делает меня хуже, чем я есть на самом деле.

— Ваше величество несправедливы к себе.

— Вы так думаете?

— Немножко вспыльчивости иногда неплохо. Это облегчает чувства и придает вкус жизни.

— Но Альберт так хорош. Вы знаете, он совсем не интересуется другими женщинами — он хочет танцевать только со мной.

— У него есть еще одно желание — чтобы бал поскорее закончился.

Я засмеялась.

— Он устает на балах. Он считает их пустой тратой времени, из-за чего люди не могут раньше лечь и чувствовать себя бодрыми по утрам.

— Всем нам должно быть стыдно.

— Это именно то, что я чувствую. И когда я сравниваю его с другими мужчинами…

— Они проигрывают. Я должен сказать, что все сложилось очень удачно. Пусть вас не волнует отсутствие у него интереса к женщинам. Часто случается, когда мужчины не интересуются женщинами в юности, они возмещают это в среднем возрасте.

Я посмотрела на него с недоумением и поняла, что он опять меня дразнит.

— Я бы не хотела, чтобы Альберт был другим, чем он есть. Он ангел.

— Даже ангелам необходимо какое-нибудь занятие.

— Что вы хотите сказать?

Я понимаю теперь, даже лучше, чем раньше, каким добрым другом был он мне. Он понимал отношения между Альбертом и мной лучше, чем я. Он понимал, что Альберт оказался в положении, которое было бы мучительным для любого, кроме только очень бесхарактерного человека, — положении мужа королевы, ее комнатной собачки. Оно и не давало ему никакой возможности проявить себя.

Настроение лорда Мельбурна изменилось. Он стал серьезным.

— Принц очень способный человек, — сказал он. — Может быть, ему было бы приятнее, если бы вы с ним чаще разговаривали.

— Я с ним все время разговариваю.

— Я хочу сказать о делах… о государственных делах. Он мог бы оказать вам ценную помощь. Сейчас у него слишком мало занятий. Энергичному человеку это докучает.

— Я подумала об этом. Я попросила его помочь мне, когда я подписываю бумаги. Он всегда промокает их для меня.

— Я думаю, его способностям можно было бы найти лучшее применение, — улыбнулся лорд Мельбурн.

— Меня по-прежнему злит, что он встречался и разговаривал с этим гнусным Пилем.

— Нет ничего дурного в том, что он знакомится с политическими деятелями.

— Этот тип! — Во мне снова разгорался гнев.

— Пусть ваше величество простит меня. Вы невзлюбили сэра Роберта Пиля. Я уверен, если бы вы его узнали, вы бы изменили свое мнение. Его манера вытягивать носки еще не означает, что он неспособный государственный деятель.

— Лорд Мельбурн, я не желаю говорить о сэре Роберте Пиле.

Он склонил голову.

— Подумайте об этом. Я уверен, что принц будет счастлив говорить с вами о делах.

Милый лорд Мельбурн! Как он был дальновиден!

— А теперь, мэм, я хотел попросить вас об одной милости. Я был бы счастлив, если бы вы приняли моего старого друга.

— Мой дорогой лорд Эм, любой ваш друг найдет при дворе теплый прием. А кто это?

— Это миссис Каролина Нортон.

Я была заинтригована. Это была та дама, в скандальном разводе которой был замешан лорд Мельбурн.

— Ей много пришлось пострадать, причем незаслуженно, — сказал лорд Эм.

— Мой дорогой друг, я буду рада принять ее. Лорд Мельбурн поцеловал мне руку.

Не скрываю, эта женщина была мне интересна, и мне хотелось увидеть ее. Миссис Нортон была очень привлекательная женщина с прекрасными темными глазами, горевшими внутренним огнем. У нее были правильные черты лица и нежная смуглая кожа. Она много говорила, но очень интересно, и была, очевидно, очень способная, так как слыла известной поэтессой. Я была рада встретиться с ней еще и из-за ее прошлого, подумав про себя, насколько лорд Мельбурн был к ней привязан.

Впоследствии лорд Мельбурн рассказал мне, что миссис Нортон нашла меня очень привлекательной, милостивой и доброй.

— И я целиком согласен с миссис Нортон, — сказал он. — Доброта вашего величества — образец для всех нас.

— В таком случае я очень счастлива, потому что я постоянно сравниваю себя с Альбертом и чувствую неловкость перед такой буквально-таки святостью.

— Есть добродетели и добродетели, — сказал лорд Мельбурн, — и иногда наименее заметные из них наиболее ценны.

Однако моя встреча с Каролиной Нортон явилась причиной еще одной стычки с Альбертом.

— Неужели было необходимо принимать эту женщину? — спросил он.

— Ты имеешь в виду Каролину Нортон? Да, это было необходимо и в то же время приятно, так как она старая знакомая одного из моих близких друзей.

— Мне кажется, ему пора было бы забыть обо всем этом.

— Лорд Мельбурн никогда не забывает старых друзей. Он навсегда сохраняет им преданность.

— Он вряд ли может желать, чтобы кто-нибудь вспоминал этот злополучный эпизод.

— Я не думаю, что это его сколько-нибудь волнует. Он никогда не пытался скрывать свое прошлое.

— Я полагаю, муж этой дамы обвинил лорда Мельбурна в том, что он соблазнил его жену.

— Это правда. Тори — эти ужасные люди — увидели в этом возможность скомпрометировать вигов. Решение суда было в пользу лорда Мельбурна и миссис Нортон, а муж оказался весьма жалкой личностью.

— И все же люди, замешанные в таких скандалах, не приносят стране ничего хорошего.

— Но если они невиновны?

— Они не могут быть совершенно невиновны. Иначе они бы не имели к этому отношения.

— Я не согласна. Могут сложиться такие обстоятельства, что и невинные люди не по своей воле оказываются замешанными в сомнительных делах. Ты знаешь, что миссис Нортон — внучка драматурга Шеридана. Она — талантливая поэтесса, художница и музыкантша. Помнится, таких людей ты хотел привлечь ко двору.

— Нет, если этого не позволяют их моральные качества.

— О Альберт, ты слишком многого хочешь.

— Я только хочу, чтобы люди порядочно вели себя.

— Как ты можешь ожидать, чтобы все были такими, как ты?

— Я предполагаю, что должны быть какие-то моральные устои.

— Я верю в прощение.

— Прощение, конечно. Но подобные инциденты нельзя забывать. Если о них забыть, люди станут думать, что они могут предаваться порокам и все им будет прощено и забыто. Но, как видно, мое мнение не имеет значения.

— Это несправедливо!

— Это так. Чем я занимаюсь? Меня призывают, когда тебе хочется развлечься. Меня не допускают на эти долгие и часто развлекательные беседы, которые ты ведешь со своим премьер-министром, чья репутация не из лучших и кому позволяется представлять ко двору людей, связанных с его темным прошлым, где их милостиво принимает королева..

Я поднялась в гневе.

— Альберт, — сказала я, — я не позволю никому, даже тебе, так говорить о лорде Мельбурне.

Несмотря на свое раздражение, а может быть, и из-за него, когда оно выходит за пределы, я могла оставаться очень холодной и величественной. Альберт встал и поклонился:

— Я прошу ваше величество разрешить мне удалиться. Прежде чем я успела возразить, он оказался у двери.

— Альберт, — позвала я. — Вернись. Я не закончила разговор.

Не дав никакого ответа, он удалился.

Я была очень рассержена, прежде всего потому, что он так отозвался о лорде Мельбурне, и, во-вторых, потому, что он вышел посередине разговора и не подчинился моему приказанию вернуться.

Я любила Альберта, но он должен был помнить, что я — королева. В таких отношениях, как наши, очень трудно было для женщины занимать главенствующее положение. Я понимала, что очень немногие согласились бы на такие условия, потому что для мужчин характерно доминировать в браке.

Альберт был мужчиной в лучшем смысле этого слова. В газетах могли сколько угодно насмехаться над его миловидной наружностью, но он был воплощением мужских качеств.

И все же он должен был признать, что я — королева. Все еще в раздражении я подошла к двери его комнаты.

— Альберт, — позвала я. — Я хочу с тобой поговорить. Ответа не последовало. Альберт мне не повиновался.

Что он был намерен делать? Одеться и поехать кататься верхом или пойти пройтись… без меня? Я увидела, что ключ в двери. Я подошла и со злостью повернула его. Вот! Попробуй теперь уйти!

Я села и стала ждать. Скоро он попросит, чтобы его выпустили. И тогда я заставлю его говорить со мной. Я скажу ему, что он не смеет уходить, когда я с ним разговариваю. Он не смеет обращаться со мной, как будто я какая-то обыкновенная жена-немка. Я — королева Англии.

Я ждала, но ничего не произошло. Время шло… десять минут, пятнадцать. Это слишком. Моя ярость прошла так же быстро, как и появилась, и я чувствовала себя несчастной, Я увидела, что я поторопилась. Я была не согласна с Альбертом насчет Каролины Нортон, но все же я должна была уважать его мнение. Я принадлежала к семье, не отличавшейся уважением к морали. Мои дяди пользовались дурной репутацией. Мой дедушка был достойный человек, но говорили, что он был сумасшедший.

Альберт был добродетелен и отличался здравым смыслом. Я должна научиться обуздывать себя. Я должна прислушиваться к Альберту. Я была несчастна и нуждалась в прощении.

Альберт был прав, конечно, он прав. Я не могла больше ждать, я повернула ключ.

— Альберт, — сказала я.

— Войдите, — ответил он спокойно.

Я вошла и чуть не задохнулась. Он нисколько не был расстроен. Он сидел у окна и рисовал.

— Что ты делаешь? — спросила я. Он показал мне рисунок.

— Вид из окна показался мне очень привлекательным. Все время, пока я сидела там, злилась, ждала, он рисовал!

— Тебе нравится? — спросил он.

— Очень.

— Я собирался подарить его тебе, в память того дня, когда ты заперла меня в моей комнате.

— Альберт, — воскликнула я почти в слезах, — какой ты благородный! Какой спокойный! Какой замечательный!

— Liebchen{41}… — Он всегда переходил на немецкий в минуты нежности. — Не огорчайся. Все хорошо.

— Я вышла из себя. — Так что же в этом необычного?

— Я не должна была, Альберт. Я знаю. Но это сильнее меня.

— В тебе столько чувства… столько любви… столько ненависти.

— Я люблю тебя, Альберт.

— Я знаю, моя маленькая.

— Тогда почему со мной это происходит?

— Потому что ты… Виктория.

— Прости меня, Альберт.

— Ты моя маленькая женушка.

— О, Альберт, значит, все хорошо.

Мы поцеловались, и еще одна буря миновала. Но, конечно, в идеальной супружеской жизни бурь быть не должно.

Наступил мой двадцать первый день рождения. Как много случилось за последний год. Теперь я была женой и будущей матерью.

Я всегда любила дни рождения, и всегда по этому поводу бывали балы. Что за день рождения без бала! Альберт хотел бы провести этот день где-нибудь за городом. Мне пришлось напомнить ему, что в моем положении я не могла этого себе позволить, если бы даже и хотела.

Подарки были чудесные. Альберт подарил мне бронзовый письменный прибор — очень красивый. Альберт любил делать полезные подарки. Он опять говорил со мной о маме. Ему был не по душе разлад между нами, и он очень старался склонить меня к налаживанию наших отношений. Это неестественно, говорил он. Снова и снова я повторяла ему, что мне приходилось выносить в детстве; он ласково улыбался, но у меня было такое впечатление, что он не считал меня совсем уж невиноватой.

В этом он очень отличался от Лецен, которая была на моей стороне всецело! Но ведь она была свидетельницей всего происшедшего.

Тем не менее, я любила Альберта больше, чем раньше. Он был так хорош собой и так благороден. Я любила петь и играть с ним дуэты, но танцы не доставляли ему удовольствия. Он танцевал прекрасно, как и все, что он делал, но он все время смотрел на часы, дожидаясь того момента, когда он мог незаметно удалиться. Он не желал танцевать ни с кем, кроме меня. Как трогательно! Но мне бы так хотелось, чтобы он полюбил танцевать.

Поздравляя меня, лорд Мельбурн очень расчувствовался.

— Я чувствую себя такой старой, — сказала я.

— Ничего, — отвечал лорд Эм, — когда вам будет сорок, вы почувствуете себя гораздо моложе.

Я воспользовалась его советом и стала обсуждать с Альбертом государственные дела. Я начала сознавать, что мало в них понимала. Я всегда принимала точку зрения лорда Мельбурна и находила большинство проблем очень скучными.

Альберт был совсем другой! Он интересовался всем и призывал меня к этому. Например, я не знала, что торговля находится в таком упадке: неурожаи последних четырех лет привели к повышению цен, и в некоторых больших городах вспыхнули волнения. Герцог Веллингтон рассказывал Альберту, что только во время войны ему случалось видеть настолько разоренный город, как Бирмингем, причем разорил его не кто иной, как сами жители этого города. Что-то необходимо было сделать по этому поводу. За границей тоже возникали осложнения. Вест-Индские колонии бунтовали; существовали проблемы в Канаде и Ирландии; вызывал беспокойство и Китай{42}. Альберт очень серьезно относился ко всем этим делам, и мне иногда хотелось, чтобы он ничего о них не знал.

Он встречался со многими людьми, и я уверена, что он возобновил свое знакомство с сэром Робертом Пилем. Он заинтересовался различными проблемами. Он стал президентом Общества за уничтожение рабства и распространение цивилизации в Африке и вскоре после моего дня рождения был должен выступить в этом обществе с речью. Он репетировал свою речь так же тщательно, как он делал все. Я знала, что он очень волновался, и меня это не удивляло, когда я вспоминала карикатуры и нападки на него в газетах. Поэтому я была в восторге, когда его речь была выслушана с большим вниманием и встречена аплодисментами. Я знала, что со временем люди убедятся в его достоинствах, но ожидание всегда было томительным, к тому же, у него было много врагов.

Один день в июне я никогда не забуду. В шесть часов вечера мы всегда выезжали в экипаже. Мы выехали как обычно, только Альберт и я и два форейтора. Мы не удалились от дворца более чем на сто пятьдесят шагов, когда прогремел выстрел. Он был такой громкий, что просто ошеломил меня. Я быстро оглянулась и увидела человека небольшого роста и отталкивающей внешности, в руке он держал пистолет и продолжал целиться в нас. Этот человек был очень близко от нас, так близко, что я ясно видела не только оружие, но и его лицо. Тут я услышала еще один выстрел. Все это походило на кошмар. Собралась толпа. Кто-то закричал:

— Держите его. Убейте его.

Альберт был очень спокоен. Он обнял меня, прижав к себе.

— Пошел, — крикнул он форейтору, и лошади поскакали.

— С тобой все в порядке? — спросил Альберт. Я кивнула.

— Он пытался убить меня, Альберт, — сказала я.

— Убить нас, — поправил он.

— Но почему? Что мы ему сделали?

— Народ осуждает своих правителей за положение дел в стране. Дорогая Liebchen, я боялся за тебя. Ты уверена… что маленький…

— Маленький ни о чем и не подозревает, — сказала я.

— Моя милая храбрая маленькая Виктория.

Это было очень странно. Глядя в дуло пистолета, я не испытывала никакого страха. Я часто думала впоследствии, что правители наделены особым качеством. Инстинктивно они знают, что в любой момент могут оказаться перед лицом смерти. Хотя их приветствуют и желают долгих лет жизни, в толпе всегда может оказаться кто-нибудь, кто хочет укоротить эту жизнь.

Когда мы возвратились во дворец, нас ожидали толпы народа. Они бурно приветствовали меня. Оказавшись лицом к лицу со смертью, я вернула себе их уважение.

Прибыл лорд Мельбурн. Он был очень взволнован.

— Ваше величество, — прошептал он, глядя на меня со слезами на глазах.

— Я все еще здесь, лорд Мельбурн, — отвечала я ему, улыбаясь.

— Слава Богу, — сказал он горячо. — Я должен сообщить вам, что злодея задержали. Это было очень легко. Он просто стоял на месте, ожидая, пока его возьмут.

— Что он за человек?

— Ничтожество, — сказал лорд Мельбурн презрительно. — Мелкий бунтарь. Его схватил некий мистер Милле, оказавшийся там со своим сыном.

Я навсегда запомнила это, потому что сын — Джон Милле — стал великим художником.

— Ему восемнадцать лет.

— Такой молодой и уже убийца.

— Именно у молодых бывают часто, что они называют, высокие идеалы. Убогий душой и телом подонок. Чердак, где он жил, полон всякого рода революционной литературы. Он воображал себя Дантоном или Робеспьером{43}. Боже мой, когда я только подумаю о том, что могло случиться… ваше величество…

Он был более взволнован, чем я, и мне пришлось утешать его.

— Я все еще здесь, с вами, мой дорогой друг.

— Это так легко могло случиться. Пули пролетели над вашими головами и попали в стену. — Он содрогнулся. — А в положении вашего величества…

— Я думала, что все кончено, прежде чем я поняла, что происходит. Но это ужасно, когда люди хотят убить меня.

— Они хотят уничтожить не вас, но систему… закон и порядок… все, что составляет величие нашей страны.

— Альберт был изумителен.

— Да, принц выказал полное спокойствие. Самое лучшее, что можно было сделать, это ехать и дальше вести себя так, словно ничего не случилось, и принц это понял. Это то, что нравится народу.

— Народ проявил большую преданность.

— О да, попытка покушения всегда способствует возбуждению в людях лучших чувств. Если бы этот злодей достиг своей гнусной цели — чего, слава Богу, не случилось, — вы бы стали святыми мучениками. Но так как вы избежали опасности, вы просто всеми любимая королева и ее супруг. Лучший вариант на самом деле, поскольку, хотя живые вы ценитесь несколько меньше, чем мертвые, лучше быть живым, нежели святым.

По своему обычаю, лорд Мельбурн превращал в шутку то, что глубоко задевало его. И я была очень тронута.

Он был прав. В опере нас бурно приветствовали и все пели гимн с большим энтузиазмом. «Да здравствует королева». Я была так же популярна и любима, как и до скандала с Флорой Гастингс. Так что этот инцидент принес некую пользу.

Я была несколько озабочена судьбой этого молодого человека. Я говорила о нем с Альбертом.

— Ты понимаешь, Альберт, — сказала я. — Он считает себя правым. Он просто сумасшедший.

Альберт был очень удивлен моим заступничеством. Но, будучи так благороден сам, он не мог понимать так, как я, недостатки людей.

Молодого человека, которого звали Эдвард Оксфорд, обвинили в государственной измене, за что полагалась смертная казнь. Но, поскольку его сочли безумным, его посадили в сумасшедший дом.

Я испытала некоторое облегчение. Я никогда не желала сурового наказания для таких людей и, быть может, даже предпочитала считать его безумным, так как это означало, что его поступок был лишен всякого основания, а мне не хотелось думать, что кто-то ненавидел меня настолько, чтобы желать моей смерти.

Вскоре лорд Мельбурн явился ко мне и сказал, что желал бы поговорить со мной на очень деликатную тему. После покушения некоторые члены правительства подняли вопрос о регентстве.

— Вы имеете в виду на случай моей смерти? — спросила я.

У лорда Мельбурна был очень печальный вид.

— Мой дорогой лорд Мельбурн, — сказала я. — Это вполне разумно. Меня могли убить на днях. Я ожидаю ребенка. И не забываю, что случилось с моей кузиной принцессой Шарлоттой.

— Ваше величество очень благоразумны. Я думаю, что в случае трагических обстоятельств, о которых слишком тяжело даже и говорить, регентом должен стать принц.

— Вы хотите сказать… Альберт будет регентом?

— Да.

Я была очень довольна. Ему будет приятно узнать, что выбрали его.

— Я не думаю, что будут возражения со стороны оппозиции. Пиль, несомненно, выскажется в поддержку этого предложения.

— Несомненно, — отозвалась я с иронией. — Они — добрые друзья.

— Это очень кстати, — заметил лорд Мельбурн.

Как и предсказывал лорд Мельбурн, парламент проголосовал за это предложение. Некоторое недовольство высказал Сассекс, чего и следовало ожидать. Эта семейная ветвь была раздражена тем, что я, как они выразились, «привлекла Кобургов». Лецен это тоже не понравилось. Она была очень расстроена.

— Глупышка Дэйзи, — сказала я. — Все эти приготовления не означают, что я собираюсь умереть.

Она очень нервничала последнее время. Со времени моего замужества она изменилась. Милая Дэйзи, она не могла понять, что человек становится взрослым. Она по-прежнему смотрела на меня как на свое дитя. Бедная Лецен, как она сопротивлялась ходу времени!

Альберту, конечно, не нравились мои отношения с ней. Я проявляла к ней чувства и привязанность, которые, по его мнению, должны были принадлежать моей матери. Со времени замужества я чаще виделась с матерью, чем раньше. Я знаю, что Альберт хотел примирения между нами. Лецен сопротивлялась этому, потому что понимала, что мама никогда не простит ей той роли, которую она сыграла в охлаждении между нами.

Поэтому бедняжка была встревожена. Она сказала мне, что принц относится к ней критически. Он вмешивается в домашние дела. Домом всегда заправляла она. Я полагаю, все шло достаточно гладко, я никогда не слышала о каких-нибудь осложнениях. Но, конечно, немецкая доскональность Альберта требовала совершенства во всем. А теперь, когда лорд Мельбурн, на которого Лецен смотрела как на союзника в борьбе против моей матери, становился поклонником Альберта и выдвигал его как возможного регента — это была уже последняя капля. Она не могла больше скрывать своей враждебности к Альберту. Это было очень сложное положение для меня, когда двое так любимых мною людей были враждебно настроены друг к другу. В какой-то мере мне это льстило, так как их враждебность проистекала из любви ко мне. Лецен, несомненно, ревновала к Альберту. Я не знаю, ревновал ли к ней Альберт, но его раздражало ее влияние на меня.

Альберт очень внимательно относился ко всему. Как-то он заметил, что в одной из кухонь было разбито стекло, и никто не распорядился, чтобы его вставили.

— Это дело Лецен, — сказала я не подумав.

— Но Лецен почему-то не занимается этим делом.

— Разбитое стекло в большом дворце, Альберт, — сказала я, — много шума из ничего.

— Разбитое окно — лазейка для воров. Я не нахожу это пустяками. Я забочусь о твоей безопасности.

— О, Альберт, как ты добр! Я поговорю с Лецен.

Когда я ей рассказала об этом стекле, Лецен пришла в ярость.

— Я никогда не слышала, чтобы принцы слонялись по дворцу, выискивая разбитые стекла.

— Он ничего не выискивал, Лецен. Он просто увидел.

Она поджала губы, положив в рот тмин: признак того, что она взволнована.

Она сказала мне, что некоторым не нравится назначение Альберта регентом.

— Настроения у людей меняются.

— Я просто боюсь читать газеты.

— Дэйзи, это неправда.

Я знала, что у нее хранились карикатуры на Альберта. Она открыла ящик стола и показала мне несколько. На одной из них с подписью «Регент» был изображен Альберт — узнаваемый, но все же непохожий на себя, — примеряющий перед зеркалом корону.

Я засмеялась.

— Это вполне в их духе.

— Им это не нравится.

— Дэйзи, он не регент… Он станет им только в том случае, если со мной что-то случится.

— Я не могу вынести мысли об этом.

Я посмотрела на другую карикатуру — Альберт с пистолетом в руке, целящийся в корону, что должно было означать — в меня. По крайней мере, я там не фигурировала. Подпись гласила: «О моя дорогая, посмотрим, смогу ли я поразить тебя».

— Это низко! — воскликнув, я порвала газету и бросила.

— Это то, что думает народ.

— Неправда, — возразила я. — Эти мерзкие люди пытаются подобной грязью заинтересовать читателей, чтобы продавать как можно больше экземпляров гнусных газет. Дэйзи, милая Дэйзи, не нужно ревновать. У меня достаточно любви к вам обоим.

Но я встревожилась, потому что они так не любили друг друга, и я чувствовала, что не будет покоя, пока они оба рядом со мной. Альберт был мой муж, и мы связаны на всю жизнь, но как я могла потерять Лецен?

Альберт все больше входил в государственные дела. Если что-нибудь казалось мне очень нудным, я передавала это ему. Он очень беспокоился положением в стране — уровень безработицы был велик; происходили волнения в Афганистане; шли споры с Китаем. С Францией у нас были далеко не лучшие отношения. Луи Наполеон пытался вернуться и высадился в Булони, куда прибыл на британском судне{44}. Но хуже всего шли дела на Востоке. Альберт много говорил об этом. Англия, Пруссия, Австрия и Россия пытались вынудить Магомета Али{45} покинуть Северную Сирию. Франция возражала против этого, и одно время казалось, что она объединится с Турцией против союзников.

— К счастью, — сказал Альберт, — этого удалось избежать. Мы не хотели войны с Францией.

Альберт очень оживлялся, говоря о политике, и часто обсуждал эти вопросы с лордом Мельбурном и лордом Пальмерстоном. Оба они говорили, что он очень хорошо разбирается в делах.

В августе я должна была присутствовать на церемонии перерыва в работе парламента, и я сказала лорду Мельбурну, что было бы нелепостью, если бы Альберт не поехал со мной. — Он может присутствовать, — сказал лорд Мельбурн, — но ему не положено ехать в королевской карете.

— Какой вздор, — сказала я. — Альберт осведомлен обо всем, что происходит. Он мне во многом помогает. Это глупо.

— Как и многое в нашей жизни, — сочувственно сказал лорд Мельбурн.

Альберта это очень задело. Что бы он ни делал, сказал он, по-прежнему считали, что он не играет никакой роли.

Через несколько дней принесли письмо от лорда Мельбурна. Альберт наблюдал, как я его вскрыла и, прочитав, покраснела от удовольствия.

— Дорогой лорд Эм! Он так старается доставить мне удовольствие. Послушай, Альберт. Лорд Мельбурн обнаружил, что принц Георг Датский однажды сопровождал королеву Анну на такую церемонию в королевском экипаже, так что имеется прецедент. Он говорит, что раз это имело место, то нет оснований возражать против повторения. Он считает, дорогой Альберт, что ты должен ехать со мной.

Было так чудесно видеть, как его милое лицо засветилось от удовольствия. Дорогой лорд Эм делал все, что мог, чтобы облегчить положение Альберта и тем самым осчастливить меня — и его.

Итак, Альберт поехал со мной в карете, и мне было так приятно слышать приветственные возгласы. Я была в таком хорошем настроении, что прекрасно прочла свою речь.

Какой это был счастливый день!

Роды предстояли в декабре, но в ноябре, за три недели до положенного времени, у меня начались боли. К счастью, доктора, акушерка миссис Лилли и сиделка находились во дворце в полной готовности. Одним из докторов был сэр Джеймс Кларк. Бедный сэр Джеймс, он так и не оправился после скандала с Флорой Гастингс. С ним были еще двое врачей — доктор Локок и доктор Блэгдон. Альберт, находивший, что доктор-немец всегда превосходит английских докторов, настоял, чтобы доктор Штокмар тоже был наготове, если он понадобится.

Я боялась родов, и не без оснований. Я очень страдала двенадцать часов и никогда более не желала подвергаться подобному испытанию. Все время я сознавала, что в соседней комнате присутствовали несколько членов правительства, включая лорда Мельбурна, лорда Пальмерстона и архиепископа Кентерберийского. Я находила это неприличным. Во всяком случае, их присутствие заставило контролировать себя в моих мучениях.

Но все кончается когда-нибудь, и я возблагодарила Бога, когда я, наконец, могла лежать спокойно, совершенно измученная, прислушиваясь к крику ребенка.

Альберт находился около меня.

— Прекрасный ребенок, — сказал он.

— Принц?

— Нет, Liebchen, девочка.

— О!

— Это замечательно, — сказал Альберт. — Эта малютка может стать английской королевой.

Ребенка положили мне в руки. Боюсь, что материнское чувство у меня не было развито, и первое, что я подумала: какое безобразное существо, потому что она очень напоминала лягушку!

Альберт был другого мнения. Он продолжал повторять, что ребенок прекрасный. Меня это очень утешило!

Миссис Лилли суетилась вокруг с таким видом, будто она сама произвела на свет ребенка. Отдохнув, я приняла нескольких посетителей, включая лорда Мельбурна.

— Благослови вас Бог, мэм… — сказал он со слезами на глазах, — вас и младенца.

Я была очень растрогана.

Пришла мама. Она очень изменилась по сравнению с прежними днями. Она так хотела быть членом семьи. Я начала думать, что была несколько сурова с ней. Она обожала Альберта, считала его совершенством, и это располагало меня к ней. Конечно, благодаря ему она вернулась в лоно семьи, и поэтому она была о нем самого высокого мнения. Он также был из ее семьи, и они понимали друг друга. Во всяком случае, я была рада видеть их в дружеских отношениях и была не прочь забыть прошлое. К тому же улучшение моих отношений с мамой доставляло удовольствие Альберту.

Альберт хотел, чтобы ребенка назвали Викторией в честь меня, но так как это было и мамино имя, она могла подумать, что девочку назвали в ее честь. Я пожелала прибавить еще и Аделаиду, в честь моего доброго друга — вдовствующей королевы, любившей всех детей — особенно потому, что у нее, бедняжки, не было своих. Я знала, что это ей понравится и покажет, что я помнила ее доброту ко мне в детстве. Поэтому девочку назвали Виктория Аделаида и добавили еще к этому Мэри и Луизу.

Я быстро поправилась. Ребенок менялся с каждым днем, и из «лягушки» все больше превращался в человеческое существо. Мы наняли кормилицу — очень милую женщину, миссис Саути. Я взяла себе за правило навещать ребенка дважды в день, чтобы убедиться, что все в порядке.

Отовсюду поступило множество поздравлений, но меня немного раздражило поздравление дяди Леопольда.

«Я могу представить себе, как ты сама удивлена, став почтенной матушкой прелестной девочки, но возблагодарим за это Бога…»

«Возблагодарим Бога! — подумала я. — А вы представляете себе, дядя Леопольд, через какие страдания приходится пройти женщине, чтобы произвести на свет ребенка?»

«…я льщу себя мыслью, что ты станешь счастливой матерью прекрасного большого… семейства».

Я пришла в ярость и тут же взялась за перо. «Я думаю, дорогой дядя, что вы никак не можете желать мне стать матерью многочисленного семейства. Мужчины никогда не думают… по крайней мере редко думают… как тяжко нам, женщинам, подвергаться этому часто».

Как далеко ушло то время, когда я обожала дядю Леопольда! Лецен, разумеется, была в восторге от ребенка. Она критиковала миссис Лилли и миссис Саути. Но этого и следовало ожидать. Она желала бы выдворить их из детской и самой заботиться о ребенке.

Когда девочку приносили ко мне, Альберт всегда при этом присутствовал. Он восхищался ею и соглашался со мной, что ее внешность улучшается с каждым днем.

— Маленькая Виктория, — шептал он.

— Она похожа на котенка.

— Пусси, — сказал Альберт, и мы прозвали ее Пусси. Это ей больше подходило, чем Виктория, которое со времени моего восшествия на престол стало звучать очень по-королевски. Так что она стала Пусси или Пуссет. Постепенно моя привязанность к ребенку возрастала, и я стала с нетерпением ожидать наших свиданий с ней — в особенности если при них присутствовал Альберт. Мы представляли собой такую счастливую семейную картину — я, мой муж и наш ребенок.

Я заметила, что Дэш ревновал к девочке. Он пристально следил за мной, когда я была с ней, и иногда негромко лаял, словно говоря: «Не забывай Дэша». Но он уже не был таким резвым, как раньше.

— Он стареет, — говорил Альберт. — Но ничего. У тебя есть другие.

— Но Дэш — единственный, — напомнила я ему.

Несколько недель спустя после рождения ребенка случилось нечто очень странное, очень повлиявшее на Лецен, следовательно, и на меня. Это произошло ночью — точнее, около половины второго утра, — когда все спали.

Миссис Лилли, няню, разбудил шум открывающейся двери. Она вскочила и спросила: «Кто там?» Ответа не последовало. Она вышла в коридор и увидела, как медленно открылась изнутри дверь моей комнаты и сразу же захлопнулась. У миссис Лилли хватило присутствия духа подбежать к двери и запереть ее снаружи. Потом она позвала одного из дежуривших пажей.

В это время вышла Лецен.

— В чем дело? Что вы делаете? Вы разбудите королеву.

— Там кто-то есть, — сказала миссис Лилли. — Я своими собственными глазами видела, как открылась дверь.

— Это спальня королевы, — воскликнула Лецен. — Кто-то хочет убить королеву.

Она рассказала мне все это потом. Ее единственная мысль была обо мне, а после того злодейского покушения она постоянно опасалась худшего.

Лецен вошла в спальню смело, как она мне рассказывала, с дрожавшим от страха пажом, который ожидал встречи с убийцей. В комнате за софой прятался маленький мальчик.

К этому времени Альберт и я проснулись, и Альберт тут же взял все на себя со свойственной ему деловитостью.

Мы вспомнили мальчика. Его фамилия была Джонс. За несколько лет перед этим он уже проникал во дворец.

— Мне здесь нравится, — сказал он. — Я не могу удержаться. Мне хочется войти. Я никому не хотел навредить. Я люблю королеву. Я слышал плач ребенка. Я не хотел никому зла.

— Уведите его, — сказал Альберт. — Я с ним поговорю утром. Обыщите все комнаты.

— Со мной никого не было, — сказал мальчик. — Я перелез через стену. Я был один.

Альберт был изумителен в таких случаях, совершенно спокоен и полностью контролировал ситуацию. Мы вернулись в спальню. Я смеялась:

— Такой переполох, и из-за чего?! Он уже приходил раньше. Джонс, я помню.

— Это не повод для смеха, — сказал Альберт. — Это всего лишь безобидный мальчишка. Но это мог быть и не мальчик, и не безобидный. Это дело требует внимания.

Эта история, конечно, попала в газеты. Ее преподнесли в различных вариантах — преувеличенных и приукрашенных на потребу читательскому вкусу.

Джонс был героем дня. Он с гордостью рассказал, как пробрался во дворец и спрятался в комнате королевы.

— Я намерен очень серьезно заняться вопросом безопасности, — сказал Альберт и взялся за дело с тщательностью, с которой он относился ко всему. Опросив всех дворцовых служителей, он обнаружил, что обязанности многих совпадали, но никто ни за что не отвечал. Имела место колоссальная расточительность; дворцовая прислуга принимала своих друзей за наш счет; но самое худшее заключалось в том, что охрана была ненадежна — даже замки не запирались как следует.

— Все это необходимо привести в порядок, — сказал Альберт. — И тогда у нас будут лучшие результаты с меньшими расходами.

Конечно, в кухнях поднялся ропот и разговоры о немецком вмешательстве. Это проникло и в газеты. Там это получило название «Немецкое вторжение». Все это было очень неприятно. Альберт старался все улучшить — и не заслужил никаких похвал. Но больше всех разозлилась Лецен. Со своей критикой и предложениями улучшений Альберт вторгся в ее сферу.

— Я никогда не слышала, чтобы принцы ходили по кухням, — сказала она. — Это только могут делать люди, непривычные к жизни в королевских дворцах. Я, разумеется, защищала Альберта.

— Это все для нашего блага. Он думает о нашей безопасности… моей безопасности, Дэйзи, как ты этого не понимаешь.

— А вы считаете, что я не забочусь о вашей безопасности? Если бы это был настоящий убийца, а не мальчишка, я бы бросилась между вами, не колеблясь ни секунды.

— Я знаю. Но Альберт хочет, чтобы посторонние, случайные люди не могли проникать во дворец.

— До него все было в порядке.

— Но этот мальчик попал во дворец. Каким образом?

— Мальчишки могут забраться куда угодно.

— Если это могут сделать мальчишки, то это могут сделать и другие. Альберт прав. Охрана дворца должна быть более надежной. Люди распускаются, когда за ними не следят.

— Я следила…

Я печально посмотрела на нее. Я была более озабочена, чем она могла подумать, потому что я ясно видела, что конфликт между ней и Альбертом на этом не закончится.

Наступит день, когда мне придется выбирать между Лецен и Альбертом, и это будет выбор без выбора. Милая Лецен, спутница моего детства, которую я клялась любить вечно… Но это было до того, как в мою жизнь вошел Альберт.

Маленький Джонс с его приключением стал темой для газетных фельетонов. Но на самом деле его поступок имел далеко идущие последствия.

Приближалось Рождество.

— Мы проведем его в Виндзоре, — сказал Альберт.

Мы будем праздновать его по-немецки, с елкой и подарками на столе. Этот обычай ввела мама, так что он был для меня не нов.

Альберт был счастлив. Он учредил во дворце новые правила. Он одержал несколько побед над Лецен, с чем ей волей-неволей пришлось примириться. Между ними сложился своего рода нейтралитет, о чем я решила не думать, пока мы празднуем Рождество в Виндзоре. Альберт и я выехали в карете, за нами следовал весь наш штат. Непосредственно за нами ехали наш ребенок с нянями и Лецен. Она уже смотрела на крошку Пусси как на свою собственность, к великому огорчению миссис Лилли, особы, которая за словом в карман не лезла. Миссис Саути была спокойна и миролюбива; она невозмутимо исполняла все предъявляемые ей требования, что для кормилицы, на мой взгляд, было очень правильно.

Мама должна была приехать к нам в Виндзор чуть позже. Лецен это тоже не нравилось. Она знала, что в конфликте с Альбертом мама — ее злейший враг. Альберт имел на меня большое влияние, и Лецен, конечно же, заметила, что мое отношение к маме изменилось. Более того, я начинала чувствовать себя виноватой, поскольку Альберт убеждал меня, что мое собственное поведение было небезупречно.

Альберт хотел, чтобы Рождество было семейным праздником с соблюдением всех немецких обычаев, которые, я должна признаться, мне очень нравились: прогулки пешие и верхом, пение, игра в шахматы, ложиться рано, вставать в шесть, когда было еще темно, наблюдать рассвет в лесу среди прекрасных деревьев.

Я была рада этой спокойной жизни, потому что я по-прежнему не восстановилась полностью после родов и быстро утомлялась.

А одно событие омрачило все праздничные дни. Однажды утром, когда я подошла к корзинке, где спал Дэш, чтобы посмотреть, почему он не подходит ко мне, я увидела, что он лежал неподвижно.

— Дэши! — закричала я.

Он не шевельнулся, и тогда я поняла. Когда пришел Альберт, я сидела у корзинки и горько плакала… Он нежно обнял меня и сказал:

— Он ведь старел, ты знаешь.

Я кивнула.

— Его сковал ревматизм. Он не мог уже бегать, как раньше. Это было для него мучительно. Он должен был уйти, Liebchen. Так всегда бывает.

Альберт сказал, что мы похороним его с почестями, так как он был мне верным другом и я любила его. На мраморной плите, положенной на его могилу, была выгравирована надпись, которую составили мы с Альбертом:

«Здесь лежит Дэш. Любимый спаниель ее величества королевы Виктории, упокоившийся на десятом году жизни. Его привязанность была бескорыстна, его игривость беззлобна, его верность искренна. Прохожий, если ты желаешь, чтобы тебя любили и о тебе сожалели, следуй примеру Дэша».

Когда бы я ни бывала в Виндзоре, я всегда посещала это место.

Пока мы жили в Виндзоре, я написала лорду Мельбурну, упрекнув его за то, что он не присоединился к нам. Лорд Мельбурн ответил мне, что его задерживала в Лондоне неопределенность ситуации. Он напоминал, что мне придется вернуться для открытия парламента, и сожалел, что он будет вынужден оторвать меня от домашних радостей. Он очень много размышлял о моей тронной речи ввиду сложности ситуации. А кроме того, предстояли еще и крестины.

Я писала ему о своем нежелании покидать Виндзор. Я привязывалась к нему все больше, потому что Альберт полюбил его. Лес напоминал ему родной Розенау. Благодаря Альберту я стала наслаждаться природой более чем когда-либо. Но одна из причин моего возвращения в Лондон будет мне приятна. Я буду иметь удовольствие видеть лорда Мельбурна.

Когда я встретилась с ним, я сразу же обратила внимание на необычную серьезность в его манере. Обстоятельства, сказал он, складываются все более неблагоприятным образом. Финансовая политика его правительства оказалась неудачной. Я догадалась, что его беспокоило неизбежное падение его правительства. Я знала, что это должно было когда-нибудь случиться. Из моих разговоров с Альбертом я поняла — слабое правительство не может долго удержаться. Рано или поздно оно падет. Меня это огорчало, но Альберта это не приводило в уныние. Я знала, что он ставил сэра Роберта Пиля как политика выше лорда Мельбурна. Мы не касались этого вопроса, так как оба знали, что обсуждение скорее всего закончилось бы ссорой, чего мы всячески желали избегать. Я открыла парламент в конце января, и было решено, что крестины состоятся в годовщину нашей свадьбы. Дядя Леопольд обещал присутствовать. Я была рада случаю увидеть его, но уже не испытывала, как в детстве, того восторга, в который приводил меня его визит. Я надеялась, что он не станет поучать меня, что мой долг состоит в рождении возможно большего количества детей или как мне вести себя с Альбертом. Он, вероятно, будет давать советы Альберту.

Выпал снег, который, подтаяв, превратился в лед, а сильный ветер, казалось, сотрясал стены дворца. Альберту это нравилось. Он любил сады при Букингемском дворце, они были очень обширны, до сорока акров, и местами походили на дикую природу. Альберт и я гуляли под деревьями, и он продолжал давать мне уроки ботаники, и я всячески старалась сосредоточиться, чтобы доставить ему удовольствие.

Он был доволен, когда замерз пруд и он мог кататься на коньках. Я тоже хотела кататься с ним, но он… очень нежно… запретил мне, потому что я еще не оправилась после родов. Так что мне пришлось довольствоваться радостью наблюдать, как ловко он это делает. Закутанные в меха, я и мои дамы восхищались искусством Альберта. Он отличался такой грацией. Мне было известно, что англичанам не нравилась его внешность. Они говорили, что он не похож на англичанина. С прекрасными голубыми глазами, темными ресницами и изящными чертами лица, он выглядел, на их вкус, чересчур женственно. Мужчина должен быть мужчиной, говорили они, имея при этом в виду, что англичане в этом отношении превосходят немцев. Осуждали и его фигуру — тонкую талию и стройные ноги, это не по-мужски.

Однажды утром случилось ужасное происшествие. Я никогда не могла забыть его. Я чуть было не потеряла Альберта. Я до сих пор помню эти мгновения, когда я увидела, как лед под Альбертом проломился, и он исчез. Мне показалось, что в тот день потеплело, но мне не пришло и в голову, что лед мог растаять.

— Альберт! — закричала я.

За несколько секунд я пережила кошмар: я воображала себе, как извлекают из озера его безжизненное холодное тело. Альберт, мой возлюбленный, потерян для меня навсегда. Потом я увидела над водой его голову. Я кинулась к нему, я должна была спасти его. Я осторожно ступила на лед. Альберт увидел меня и крикнул:

— Отойди. Лед слишком тонок. Это опасно.

Но я не обращала внимания. Я не могла стоять и дожидаться, пока кто-то будет спасать его. Я продолжала приближаться к нему. Лед выдерживал, и моя решимость спасти его была сильнее страха или слабости. Я протянула руку.

— Отойди, — крикнул Альберт.

Но я продолжала протягивать ему руку. Он ухватился за нее и, к моей величайшей радости, цепляясь за меня, выкарабкался из воды.

— О, Альберт… — Я рыдала от облегчения.

Но моя практичность тут же вернулась ко мне. Он дрожал от холода в промокшей одежде.

— Скорее во дворец, — сказала я.

Сняв мокрую одежду, закутавшись в теплые одеяла и попивая горячий пунш, Альберт нежно мне улыбался:

— Моя храбрая Liebchen, — сказал он.

— О, Альберт, если бы я потеряла тебя, то не смогла бы уже жить, — сказала я, и это была правда.

Крестины прошли хорошо. Как было замечательно видеть дядю Леопольда! Когда мы встретились, все мое недоброжелательство улетучилось. Он был одним из крестных, как и отец Альберта, который не смог присутствовать, так что его заменял герцог Веллингтон. Среди других крестных были мама, королева Аделаида, герцогиня Глостерская и герцог Сассекс. Пусси вела себя с редким достоинством и вовсе не плакала. Казалось, она заинтересованно таращила свои глазенки на великолепно одетых людей, которые ее окружали. Она стала очень хорошенькой, что меня радовало. Вот был бы ужас, если бы она осталась таким же лягушонком, каким выглядела при рождении.

На церемонии присутствовал лорд Мельбурн.

— Ребенок вел себя безукоризненно, — сказал он. — Я вижу, что она в свою мать.

Я засмеялась.

— Она могла бы выразить какое-нибудь неудовольствие, — сказал он. — Подумайте, какое впечатление это произвело бы на присутствующих.

Он всегда мог шутить по всякому поводу, даже когда бывал озабочен. Я устроила так, чтобы лорд Мельбурн сидел рядом со мной за ужином, который последовал за церемонией. Мы много говорили о былых днях, и он был, как обычно, очень остроумен. Мне было грустно при мысли, что кто-то другой может занять его место.

Вскоре после этого я сделала поистине ужасающее открытие: я снова была беременна.

Моим первым чувством была ярость, затем страх. О нет, я не могу снова пройти через все это… и так скоро. Я только что оправилась после рождения Пусси, и вот все снова начинается.

Альберт был в восторге от перспективы снова стать отцом, но меня его радость раздражала.

— Ты, верно, забыл, что именно мне придется вновь пережить все эти ужасные испытания.

Альберт сказал, что это Божья воля — страдания женщин во время родов.

— Желала бы я, чтобы Бог отвел мужчинам большую роль в этом, — возразила я. Альберт был шокирован таким богохульством, но я говорила вполне искренне.

Когда я рассказала Лецен, она была в ужасе.

— Прошло слишком мало времени. Моя бесценная, вы только что поправились. Это ужасно… такая беспечность. Это слишком тяжкое бремя для моей малютки.

Ей доставляло удовольствие возлагать всю вину на Альберта, и я была в таком настроении, что не возражала.

— Это было чудовищно. Все эти люди в соседней комнате, ожидавшие…

Я знаю, что таков обычай при появлении на свет особ королевской семьи…

— Это бесчеловечно, — сказала Лецен.

— Я этого больше не позволю.

— А почему вы должны позволять?

— Я не могу перенести этого, Дэйзи, опять, так скоро.

— Ну, ну, моя любимая, — утешала она меня. Но, как бы она мне ни сочувствовала, она не могла скрыть свое удовлетворение, потому что она считала, что я испытываю некоторое недоброжелательство по отношению к Альберту.

Меня всегда беспокоила эта враждебность между двумя людьми, которых я так любила.

Это был печальный год. Мне вновь пришлось переживать все неудобства беременности, и к тому же мне предстояла перемена, я должна была примириться с фактом, что лишусь очень важного в моей жизни человека, моего дорогого лорда Эм.

Меня раздирали противоречия. Я всегда помнила о моих иностранных родственниках, которые постоянно были против всего, что являлось благом для моей страны. Лорд Пальмерстон был человек очень надменный. Я знала, что он умен и проницателен; он не терпел вмешательства во внешнюю политику из неправительственных кругов, что означало, что мои желания не представляли для него особой важности. Дело было в том, что росли расхождения между Францией и Англией, и, конечно, дядя Леопольд имел тесные связи с Францией, так как тетя Луиза была дочерью Луи Филиппа.

Все это было из-за Магомета Али. Пальмерстон хотел подавить его и положить конец французскому господству в Египте. Лорд Джон Рассел был не согласен с Пальмерстоном, что означало, что в самом правительстве не было единства. Лорд Мельбурн, по своему обычаю, желал оставить все как есть, и я умоляла его повлиять на Пальмерстона, чтобы тот добился мирного урегулирования с Францией. Но Пальмерстон был не из тех, на кого можно было оказывать давление. Он приказал британскому флоту прийти в состояние боевой готовности и этим вынудил Магомета Али вернуть свою преданность султану.

Пальмерстон торжествовал, когда ему это удалось, потому что оказалось, что его расчеты оправдались и Луи Филипп был не склонен предпринимать военные действия ради своего египетского союзника. Вместо этого он присоединился к другим государствам, которые обязались поддерживать Турцию и Египет в том положении, в котором они находились.

К смелым — и успешным — действиям Пальмерстона дядя Леопольд и французы отнеслись с тревогой, и между Англией и Францией наступило охлаждение. Альберт был на стороне дяди и французов и убедил меня, что я должна стать на их сторону.

Тем временем правительство все слабело. Успехи во внешней политике имели мало значения для народа; внутренние дела были для них гораздо важнее.

Удар был нанесен в мае — когда мне исполнилось двадцать два года. Бюджет, представленный правительством, отражавший тенденцию к свободе торговли и включавший сокращение налога на импорт сахара, был отвергнут большинством в тридцать шесть голосов. Сэр Роберт Пиль немедленно поставил вопрос о вотуме недоверия правительству и одержал победу, правда, большинством только в один голос, но и этого было достаточно.

Альберт был очень серьезен.

— Это значит, что предстоят выборы.

— Молю Бога, чтобы вига одержали победу, — сказала я.

— Я думаю, любовь моя, это маловероятно.

— О, Альберт, я просто не могу подумать об этих ужасных тори у власти.

— Моя любимая, сэр Роберт Пиль — один из самых замечательных государственных деятелей в стране, я бы сказал, самый замечательный.

— Я терпеть не могу этого человека, — гневно сказала я.

— Я думаю, если ты дашь ему возможность проявить себя, ты изменишь свое мнение. Когда он являлся к тебе, он чувствовал твою враждебность и поэтому нервничал. Мне кажется, если ты забудешь о своей неприязни, ты сможешь его лучше узнать.

— Как можно забыть о неприязни?

— Рассуждая беспристрастно, видя человека таким, каков он есть, а не врагом, которого ты не хочешь видеть у власти.

— Мой милый Альберт, ты не представляешь себе, сколько я перестрадала из-за этого человека. Он хотел выгнать моих придворных дам. Я не могу испытывать все это снова… теперь… в моем положении.

— Сядь, я хочу поговорить с тобой. Выслушай меня внимательно и обещай не сердиться.

— Сердиться… на тебя!

— Я хочу, чтобы ты знала и верила, что все, что я делаю, это только для твоего блага… для твоего счастья… чтобы облегчить тебе жизнь в эти трудные для тебя месяцы. Я прижалась к нему. Я любила, когда он так говорил.

— Я знаю, милый Альберт, что ты добр ко мне. Я горяча… я импульсивна… и не всегда сужу справедливо. Но я знаю, да… я знаю, что ты любишь меня и наша любовь — это самое лучшее, что есть у меня.

— Я верю этому. Однако постарайся понять, любимая. Скоро состоятся выборы, и тори победят.

— Как ты можешь быть так уверен? Я бы этого не вынесла.

— В этом нет почти никаких сомнений. Долгое время правительство было в очень шатком положении. Теперь ему пришел конец.

— И новым премьер-министром будет сэр Роберт Пиль?

Альберт кивнул.

— Альберт, я этого не выдержу. Последний раз у меня были такие неприятности… мне с большим трудом удалось от них избавиться.

— Тебе удалось только отложить события, но сможешь ли ты сделать это опять? Моя любимая, ты знаешь, что это неизбежно и что страна — а не королева — выбирает правительство, и страна выберет тори.

— Чтобы это случилось теперь… когда я в таком положении. Это непереносимо! Будут осложнения с нашим придворным штатом… как и раньше.

— Нет, — сказал Альберт.

— Что ты имеешь в виду?

— Я договорился, что осложнений не будет.

— Прошлый раз Пиль отказался сформировать правительство, потому что не мог убрать моих придворных дам.

Альберт помолчал, глубоко вздохнул и сказал: — Я принял меры.

— Насчет моих придворных дам?

— Успокойся, любимая. Помни, я думаю только о тебе. Ты не должна возбуждаться. То, что должно быть, того не избежать.

— Если он введет своих женщин из семейств тори, как глупо я буду выглядеть! Я буду вынуждена повиноваться своему премьер-министру. — Я устроил так, что этого не произойдет.

— Но дамам придется уйти.

— Да… они уйдут, они подадут в отставку… теперь же.

— Они этого не сделают.

— Сделают. Герцогиня Садерлендская, герцогиня Бедфордская и леди Норманди уйдут в отставку… до выборов.

Я невольно почувствовала облегчение. Я боялась очередной конфронтации с сэром Робертом Пилем. Я знала, что он не согласится, чтобы мой придворный штат состоял исключительно из вигов, и не могла, не унизив себя, уволить дам из семейств вигов и принять на их место тех, кто был связан с тори. Я опасалась конфликта… но, если бы они ушли сами, это было бы совсем другое дело.

— Альберт, неужели ты это устроил?!

— Только заботясь о тебе, моя милая. Я понимаю твои чувства, и теперь, после того, что ты перенесла, ты не могла бы подвергнуться унижению, согласившись на то, чего ты не допустила раньше. Поэтому… я это устроил. Дамы не возражают. Они все прекрасно понимают. Они уйдут, и, когда будет сформировано правительство, ты обсудишь свой новый штат с премьер-министром. Ты не сможешь, конечно, иметь только одних вигов, как прежде. Но кое-кто из них останется.

— И ты все это устроил! О… Альберт!

— Я не хотел волновать тебя. Я бы не стал заниматься этим, но сейчас это имеет особое значение.

Я была так благодарна за его заботу. Я не хотела думать о смене правительства. Я потеряю свою дружбу с лордом Мельбурном, но теперь, когда со мной был Альберт, все будет по-другому. К прошлому возврата не будет.

— Милый, милый Альберт, что бы я без тебя делала!

— Я не один все это сделал, — сказал он скромно. — Я не могу присвоить себя чужие заслуги. У меня было много разговоров с другими людьми… с Энсоном, со Штокмаром… сам лорд Мельбурн признал нашу правоту.

— Он не говорил мне об этом.

— Мы сочли за благо не говорить тебе, чтобы ты не расстраивалась, пока все это не станет свершившимся фактом. Дамы готовы уйти. Они сделают это до того, как станут известны результаты выборов. Сэр Роберт все поймет… как он и всегда понимал. Он не станет осложнять твое положение.

— Ты хочешь сказать, он об этом знает? Альберт замялся немного.

— Мы сочли необходимым довериться ему. Он очень понимающий, очень проницательный человек. Поверь мне, он хочет сделать эту перемену настолько безболезненной для тебя, насколько это возможно.

Я сидела, прислонившись к Альберту, и думала, что сейчас, наверное, он почувствовал облегчение. Конечно же, его мучили опасения, он не знал, как я могу отреагировать.

Однако он был прав. Я это понимала. Я любила лорда Мельбурна, он был мой друг, я хотела, чтобы его правительство оставалось у власти, и чтобы он продолжал быть моим советником. Но, конечно, народ решает, кому править им.

Мне придется примириться с переменой. И я могла это сделать… когда Альберт был рядом со мной. И я снова возблагодарила Бога за такого мужа.

Когда пришел лорд Мельбурн, я была очень взволнована.

— Альберт говорил со мной, — сказала я. — Он рассказал мне, что вам было известно о его планах.

— Я расстаюсь с вами спокойнее, — отвечал лорд Эм, — потому что знаю, какой достойный человек теперь рядом с вами.

— Мне грустно даже думать о расставании.

— Перемена должна была наступить, нам и так слишком долго удавалось отвращать ее.

— Этот человек… этот «танцевальный учитель»… вместо вас!

— Ваше величество не нуждается, конечно, в учителе танцев, но вам нужны хорошие министры, мэм, и я уверяю вас, что Пиль — один из лучших.

— Так говорит и Альберт.

— Альберт рассуждает благоразумно. — Надеюсь, вы будете ужинать с нами… часто. Он поклонился, а я продолжала — Я буду писать вам длинные письма и рассказывать вам обо всем.

— Ваше величество милостивы ко мне… как всегда.

— Дорогой лорд Эм, как жестоко, что это должно случиться… когда… когда я…

— Я очень сожалею об этом, мэм.

— И все потому, что этот ваш злосчастный враг поднял весь этот шум из-за сахара.

— Он мне враг только в палате общин, мэм, а так мы с ним добрые друзья. Я уверен, что, когда вы узнаете его получше, вы убедитесь, что он и вам добрый друг.

Я старалась забыть, что теряю своего премьер-министра; я старалась забыть о неприятностях, которые должны были завершиться для меня мучительным испытанием.

Я думала об Альберте и о том, как много он потрудился, чтобы избавить меня от беспокойства.

Да, это был не очень счастливый год.

Альберт должен был получить степень почетного доктора в Оксфорде. Я собиралась поехать с ним и заранее предвкушала удовольствие от поездки. Я любила путешествовать и испытывала особенную радость, когда Альберту оказывались почести.

У нас была маленькая размолвка, которая могла бы разрастись в ссору, но нам как-то удалось этого избежать.

Альберт решил, что Лецен не следовало сопровождать нас.

— Но Альберт, — воскликнула я, — Лецен повсюду бывает со мной. Я никогда не выезжала без нее.

— Это было до нашей свадьбы.

— Это не имеет значения.

Альберт находил, что это имеет значение, и я только собралась упрекнуть его в несправедливости по отношению к Лецен, когда он сказал:

— Пусси не может ехать с нами, она еще слишком мала. Разве Лецен не заведует детской?

— Да.

— Тогда как же она может оставить Пусси?

Я увидела в этом способ избежать больших неприятностей. Меня все более волновал конфликт между Альбертом и Лецен, и в моем положении я не хотела ссор.

Я была так счастлива, что Альберт уладил вопрос с придворными дамами, и хотела только покоя. Я очень быстро уставала, и настроение у меня менялось еще более резко, чем обычно. Я не хотела возбуждаться. Я немного походила в этом случае на лорда Мельбурна, который всегда стремился оставить все как есть.

— Мне будет плохо без вас, Дэйзи, — сказала я, — но вы не можете оставить Пусси. Она нуждается в вас больше, чем я.

Это возымело свое действие. Лецен подумать не могла, как это я поеду в Оксфорд без нее, но, с другой стороны, ей понравилось, что без нее невозможно было обойтись в детской. Альберт очень умно это придумал.

Лецен колебалась.

— Я никогда вас не покидала, — сказала она. — Вы были моим ребенком. Я просто не понимаю, для чего вас надо тащить в Оксфорд.

— Меня не потащат, Дэйзи, я поеду в карете и уверяю вас, за мной будет хороший присмотр.

— В вашем положении…

— До рождения ребенка еще пять месяцев. Не могу же я жить затворницей все это время. Все будет хорошо. — Я хотела добавить, что Альберт будет ухаживать за мной, но это бы, конечно, только повредило делу.

Итак, мы с Альбертом поехали в Оксфорд, где Альберт получил свою почетную степень, а председательствовал почетный ректор, герцог Веллингтон.

По дороге из Оксфорда мы останавливались в нескольких усадьбах, у герцога Девонширского, у герцога Бедфордского и у лорда Купера, племянника лорда Мельбурна.

— Все они виги, — сказал Альберт. — Благоразумно ли это?

— Все они мои друзья, — возразила я. — Народ может выбирать правительство, а я могу выбирать себе друзей.

Мы посетили и самого лорда Мельбурна в Брокет-холле. Это был очень приятный визит.

— Какая честь для меня принимать ваше величество, — сказал он. — Для меня, который так часто пользовался королевским гостеприимством. — Дорогой лорд Эм, — сказала я. — Я надеюсь, что, несмотря ни на что, все останется по-прежнему.

Этому не суждено было сбыться. Как раз в это время шли выборы, результатом которых явилось полное поражение вигов и победа тори, получивших значительное большинство.

Это была очень печальная встреча.

Я протянула руку, лорд Мельбурн поцеловал ее и потом взглянул мне в глаза. Он старался выглядеть беспечным, но это ему плохо удавалось; и за это я любила его еще больше.

— Так и должно было случиться, — сказал он. — Это уже давно приближалось. Они одержали внушительную победу, триста шестьдесят восемь против двухсот девяноста двух. Несомненно, стране нужно новое правительство. Если бы не ваше величество, это бы случилось раньше.

— Мой дорогой лорд Эм, как мне будет вас не хватать!

— Могу я дать вам один совет?

— Конечно, я надеюсь, вы не перестанете давать мне советы.

— Сразу же пошлите за Пилем. Будьте с ним терпеливы. Я уверен, у вас будут с ним превосходные отношения.

— Он будет помнить эпизод с придворными дамами. Он, должно быть, ненавидит меня так же, как и я его.

— Он ваш преданный подданный. Он уважает ваше величество. Поверьте, он понимает свое положение. Он хочет, чтобы все шло гладко, и будет стараться завоевать ваше доверие.

— Мне неловко видеть, как он выделывает свои па.

— Это только потому, что вы вызываете у него неловкость. Не забудьте, что вы — королева.

— Я не забываю.

— Будьте великодушны. Дайте ему шанс. Это все, что от вас требуется. Он будет превосходным министром, потому что он очень предан своему делу.

— Странно слышать, когда вы отзываетесь так о своем злейшем враге.

— Ваше величество, наша вражда не существует вне политики. Мы по-разному представляем себе, как управлять страной. Но то, что он не соглашается со мной, не означает, что он злодей. В ряде случаев я вполне могу понять его точку зрения. Каждая проблема имеет множество разных аспектов.

— О, лорд Мельбурн, как вы умны… как проницательны… как элегантны. Как я буду скучать по вам!

Я чуть не плакала, и он тоже.

— С вами принц, — напомнил он мне. — Я возлагаю большие надежды на принца. Он вам поможет. Прислушивайтесь к его советам, потому что они мудры. В вашем замужестве вы сделали наилучший выбор.

— Я знаю.

— Меня успокаивает, что у вас будет такой помощник… рядом с вами… так близко.

— Он должен быть королем. Лорд Мельбурн поднял брови и улыбнулся.

— Не забывайте, что я говорил вам. Правительства не должны пытаться создавать королей. Если они займутся этим, они скоро станут пытаться их свергать. Лучше так, как оно есть. У вас есть принц. Будем довольствоваться этим.

— Вы будете навещать меня. Мы будем писать друг другу.

— Ваше величество слишком добры к старику.

— Также, как были вы к наивной и неопытной девочке.

Мы были оба слишком взволнованы, чтобы продолжать разговор. Так я в последний раз видела лорда Мельбурна своим премьер-министром.

Когда он ушел, я пошла в комнату, где занималась рисованием, и просмотрела некоторые мои любимые рисунки — те, которые ему нравились. Я послала их ему. Его ответ глубоко меня тронул. Он будет хранить их, и они будут напоминать ему о моей доброте и моем расположении, которым он дорожил превыше всего. Это было очень печальное время.

Тяжелее всего было то, что вслед за этой сценой с лордом Мельбурном я должна была принять сэра Роберта Пиля.

Альберт говорил со мной перед этим, превознося достоинства сэра Роберта и повторяя свое желание, чтобы наши отношения развивались спокойно.

И к счастью, это испытание, оказалось не таким ужасным, как я опасалась. Сэр Роберт был более уверен, чем при нашей предыдущей встрече два года назад. Он был преисполнен уважения и явно старался произвести хорошее впечатление. Может быть, я недооценила его. Конечно, он не был лорд Мельбурн. Лорд Эм был один-единственный». Но Роберт Пиль не был и неприятен. Он показал мне список намеченных им членов кабинета министров и пожелал узнать, все ли кандидатуры я одобряю.

— Мне нужно время изучить их, — сказала я.

— Разумеется, мэм.

Я обратила внимание, что он не суетился и не вытягивал носки, что меня так раздражало. И в то же время я была довольна, когда он ушел. Я была рада, что наша первая встреча прошла благополучно.

Перерыв в работе парламента в октябре состоялся без моего участия. Я уже перестала появляться на людях, так как приближался срок моего разрешения. Я страстно желала, чтобы с этим было покончено. А потом, думала я, настанет долгий период отдыха.

Альберт был так мил. Он понимал, как мне было неприятно, что все эти люди находились так близко, ожидая рождения ребенка. Он сказал, что их не следует извещать до самого последнего момента и тогда их не будет поблизости во время самого мучительного периода. Меня это очень успокоило.

Я испытала такое облегчение, когда все было кончено. На этот раз были особые причины радоваться, я произвела на свет долгожданного наследника.

Вся страна была в восторге. Какое значение они придавали мальчикам! Мне казалось, что подобного ликования из-за Пусси не было.

Ребенок был здоровый, с большими синими глазами, довольно крупным носом и прелестным маленьким ротиком.

Альберт был в восторге от ребенка. Он называл его Наш Мальчик или просто Мальчик.

— Я надеюсь, что он будет похож на тебя, когда вырастет, Альберт, — сказала я.

Альберт скромно воздержался от ответа, но я уверена, что он думал так же.

— И мы его назовем Альберт, — сказала я.

Конечно, это вызвало возражения. Мальчик был наследником престола, и в Англии никогда не было короля Альберта. Зато были Эдуарды — целых шесть, и англичанам нравилось, чтобы у их королей было одно и то же имя.

Поэтому самым подходящим именем для мальчика было Эдуард.

— Но это только справедливо, чтобы его назвали Альберт, — настаивала я. — Пусси назвали Викторией в честь меня, следовательно, мальчик должен быть Альберт в честь отца… даже если его назовут еще и Эдуардом.

Наступило Рождество, и мы поехали в Виндзор. Мальчику было немногим больше месяца. Пусси становилась уже вполне самостоятельной личностью. Она не особенно обожала своего маленького братца.

Альберт ввел немецкие обычаи, и из Германии нам прислали несколько елок. Мы украсили их разноцветными игрушками и свечами. Под елками были столы, где были разложены подарки. Пусси была в восторге от елок и смотрела на них во все глаза.

Накануне Нового года состоялся бал. Даже Альберт не настаивал на том, чтобы рано ложиться, и остался встречать Новый год. Мы стояли вместе, рука об руку, когда звуки труб возвестили наступление Нового года.

— Счастливого тебе Нового года, моя дорогая, — сказал он.

— Нам обоим, — подхватила я. И я надеялась, что новый год будет счастливее, чем предыдущий.

Крестины Мальчика состоялись в часовне святого Георга. По политическим соображениям главным крестным было решено пригласить Фридриха Вильгельма{46}, короля Пруссии, остальными крестными были герцог Кембриджский, принцесса София и трое членов семьи Саксен-Кобург.

Прусский король прогостил у нас около двух недель, был очень любезен и интересовался всем английским.

Однако и это событие, как и многие в моей жизни, не обошлось без всеобщего возмущения, на этот раз потому, что мальчику был дан титул герцога Саксонского. Он — принц Уэльский, говорили в народе, толпа не желала даже таких напоминаний, что отец его немец.

Альберт расстроился, но он уже привык к подобным выпадам и мог переносить их спокойнее. Он считал, что мы с ним должны побыть одни какое-то время, и предложил поехать в Клермонт.

— Одни, — сказал он, — в конце концов, тебе следует поправиться после рождения Мальчика.

Поэтому Лецен и няни вернулись в Букингемский дворец, а мы с Альбертом Провели дивное время в Клермонте.

Погода была холодная и шел снег. Как нам это нравилось! Мы катались на коньках, и Альберт вылепил снеговика в двенадцать футов высотой. Было так приятно видеть его таким веселым.

Мы постоянно говорили о детях. Некоторое беспокойство нам причиняла Пусси. Прошлой осенью она почему-то стала худеть и из резвой веселой девочки превратилась в апатичного ребенка. Но к Рождеству ей стало лучше.

— Она такая хорошенькая, — сказала я. — Белое с голубым платье, которое ей подарила мама, ей очень идет.

— Твоя мать очень любит девочку. Как я рад, что ваши разногласия уладились. Скорее всего их никогда и не было бы, если бы не…

Я посмотрела на него умоляюще, как бы говоря, пожалуйста, Альберт, не порти эти дивные дни в Клермонте.

Хотя я не сказала ни слова, Альберт все понял и снова заговорил о нашей дочери.

— Девочка становится слишком взрослой, чтобы ее называли Пусси. Мы будем называть ее Викки.

— Викки! Очень хорошо. Я надеюсь, что с ней все в порядке. Я беспокоюсь о ней. Хотя на Рождество она выглядела лучше. Как ей понравились свечи на елке!

— Она прелестна, — сказал Альберт.

Но вскоре нам пришлось вернуться в Лондон, и там нас ожидали неприятности. Как только мы приехали, сразу же пошли в детскую. Мальчик спал, вид у него был цветущий. Но не у нашей дочери!

Мы смотрели на нее в ужасе. Затем Альберт взял ее на руки.

— Ребенок болен, — сказал он. — Какая она худая! Ее морят голодом.

Няня смотрела на Альберта с негодованием. Все няни подражали Лецен, которая внушала им, что Альберт —. никто, особенно в детской.

— Мы выполняем указания врача, — сказала няня. Альберт положил девочку в кроватку и вышел из детской. Я последовала за ним. У нас в комнате он сказал:

— Это делается предумышленно. Мне кажется, меня нарочно не допускают в детскую.

Я очень забеспокоилась о ребенке. Но я терпеть не могла этих сцен и знала, что это, в сущности, очередной конфликт между Альбертом и Лецен. Я вышла из себя.

— Ты хочешь сказать, что это я не допускаю тебя в детскую?

— Я уверен, что это делают те, кто пользуется твоей поддержкой.

Как он ненавидел Лецен! Как он мог? Как бы я хотела, чтобы они были друзьями; но они ненавидели друг друга и постоянно доводили это до моего сведения.

— Я полагаю, ты хотел бы не допускать меня в детскую. Ты хотел бы всем распоряжаться. Тогда бы ты мог убить ребенка…

Альберт уставился на меня в недоумении.

— Убить нашего ребенка, — прошептал он. — Что ты говоришь?.. — Он стоял неподвижно, сжав губы, с трудом сохраняя выдержку. Потом я услышала, как он прошептал: — Я должен проявлять терпение. — И быстрыми шагами вышел из комнаты.

Я сердилась на себя, но еще больше на него. Он не пытался примириться с Лецен. Он ненавидел ее со дня нашей свадьбы и был намерен бороться с ней. Я знала Лецен. Он ее не знал. Я знала, что она отдаст жизнь за меня и за ребенка. А Альберт утверждал, что Лецен была ответственна за болезнь Викки.

Я не могла сдержать раздражение. Я пошла к нему. Он стоял, глядя в окно.

— Так ты избегаешь меня, — сказала я. — Когда я говорю с тобой, ты выходишь из комнаты.

— Принимая во внимание твой неуправляемый нрав, мне ничего другого не остается.

— Наш ребенок болен, — сказала я. — Неужели ты ничего не можешь сделать, кроме как оскорблять тех, кто верно ей служит? — Я обеспокоен, потому что они служат ей не так, как следует.

— Ты их всех расстроил.

— Mein Gott! Так им и надо. Они — несведущие болваны. Я должен держаться в стороне и видеть, как пренебрегают моей дочерью, чтобы умилостивить какую-то старую дуру. — Пожалуйста, не называй Дэйзи старой дурой.

— Я буду называть ее как хочу. Из-за нее у нас все эти неприятности. Ей нельзя поручать детей.

— Она была моей няней, моей гувернанткой, и она — мой лучший друг.

— И мы видим… каков результат. Неукротимый нрав, который следовало обуздать в детстве.

— Пожалуйста, выбирай выражения, Альберт.

— Я буду выражаться как мне угодно. Меня пытаются устранить из детской. Мне не позволяют заботиться о моем ребенке. Мне каждый день показывают, что я в этом доме ничего не значу.

— Альберт, я — королева.

— Все об этом осведомлены. Мне постоянно напоминают об этом.

— Альберт, это не так.

— Это очевидно. Ты должна прислушаться к истине и перестать считать каждое слово, сказанное этой ненормальной вульгарной интриганкой, одержимой жаждой власти и мнящей себя полубогиней, за откровение. Всякий, кто думает о ней иначе, преступник.

— Как ты смеешь? Зачем, о зачем я только вышла замуж!

— Тебе не приходило в голову, что в этом я мог бы с тобой согласиться? Баронесса Лецен… доктор Кларк… Моя дочь в руках этих невежд. Стоит только взглянуть на нее, как все становится ясным. Доктор Кларк отравляет ее ромашкой; он заморил ее голодом, давая ей только ослиное молоко и куриный бульон. Мы уже видели доказательства его способностей раньше… в случае Флоры Гастингс. Если бы при этом дворе был порядок, этого человека давно бы уже уволили. Я полагаю, что он друг достойной баронессы, которая непогрешима. О, я знаю, что ты — королева, до моего сознания это доводят каждый день, и что я здесь только для того, чтобы исполнять приказания и производить на свет наследников. Отними у меня ребенка, я же не имею никаких прав. Но если она умрет — это будет на твоей совести.

Я никогда еще не слышала, чтобы Альберт говорил так долго и с такой горечью, и никогда за всю свою жизнь я не была так несчастна.

И пока я стояла неподвижно, он резко повернулся и вышел из комнаты.

Я плакала громко и сердито. Как он осмелился наговорить мне такое! А вдруг он в какой-то степени прав? Что тогда? Я не могла решить, что мне делать. Лучше кричать друг на друга. Пусть лучше потоком льются оскорбления. Чего я не могла вынести, так это молчания.

Я провела тревожную ночь. На следующее утро Альберт отправился открывать новое здание биржи. Я сидела во дворце в грустных размышлениях. Я не могла этого больше выносить. Мы должны поговорить спокойно, разумно. Здоровье нашего ребенка было очень важно, и мы, как родители, должны заботиться о ней вместе.

Я написала Альберту письмо, где писала, что мы судили слишком опрометчиво, основывая свои предположения на вредных слухах. Клеветники всегда существовали. Я уже простила ему все жестокие слова, которые он сказал мне, и надеялась, что он придет ко мне, чтобы все спокойно обсудить.

Мне было известно, что Альберт во многом доверялся Штокмару, как и я. Дядя Леопольд прислал его нам в советчики, а дядя с детства был нашим опекуном. Я сообразила, что в том состоянии расстройства, в каком он находился, Альберт должен был пойти к Штокмару и рассказать ему свою версию событий.

В результате Штокмар пришел ко мне и сказал, что желал бы очень серьезно поговорить со мной. Он слышал от Альберта о нашей ссоре.

— Меня очень огорчают эти постоянные ссоры, — сказал он. — Одно время я думал даже вернуться в Кобург. Там моя семья. Мне хотелось бы быть с ними. Когда я вижу, как здесь обстоят дела, я чувствую, что не справляюсь с задачей, возложенной на меня вашим дядей. — Вы нас не покинете! — воскликнула я.

— У меня была такая мысль. Я вижу, что вы не осознаете дарованных вам благ… могло бы быть такое счастье… все могло бы быть так хорошо… но…

— Альберт не должен провоцировать меня. Я знаю, что я раздражительна и когда я рассержена, я могу сказать все, что угодно. Я ненавижу эти сцены. Альберт не должен забывать, что мой сын только что родился. И женщина испытывает страдания не только перед, но и после родов. Мужичины, видимо, этого не понимают…

— Эти вспышки вызваны не физической слабостью. При дворе слишком много конфликтов.

— Что вы имеете в виду?

Штокмар никогда не обращался со мной как с королевой. Он всегда был очень откровенен и давал понять, что, если он не может высказываться открыто, ему лучше вообще молчать и вернуться в Кобург к семье.

Он посмотрел на меня очень проницательно:

— Я постараюсь быть с вами откровенным. Эти сцены будут повторяться до тех пор, пока баронесса Лецен будет при дворе.

Я взглянула на него с ужасом.

— Таковы факты, — продолжал он, — принцу и баронессе Лецен тесно под одной крышей.

— Я люблю их обоих… Штокмар пожал плечами.

— Вам пришло время решить, кто для вас важнее.

— Альберт — мой муж.

— Вот именно. Он всегда будет с вами. Но нельзя надеяться, что ваш брак будет счастливым, пока баронесса остается при вас.

— Она — мой лучший друг… Она была со мной всю мою жизнь.

Я напряженно думала: я не могу жить без Альберта. Я люблю Альберта, но я люблю и Лецен тоже.

— Это все, что я могу сказать, — продолжал Штокмар. — Пока она остается, будут неприятности, но, хотя вы и принц любите друг друга, постоянные разногласия и бурные ссоры рано или поздно убьют любовь. Я знаю, что баронесса вам предана, но ее чувство очень собственническое. Она не любит принца; потому что она ревнует ко всем, кто отнимает вас у нее. Я повторяю, что, если вы хотите мирно жить со своим мужем и семьей, баронесса должна удалиться.

— Нет, — сказала я, — нет. Штокмар пожал плечами:

— Тогда мне больше ничего не остается сказать.

— Я не могу этого сделать. Как я скажу ей? Это разобьет ей сердце.

— Если она останется, она разобьет сердце вам… и Альберту.

— Не понимаю, почему люди не могут ладить друг с другом. Дворец большой. Неужели нам не хватает места?

— Дело здесь не в пространстве, — сказал Штокмар. Он взглянул на меня безнадежно, и я видела, что он собирается удалиться.

— Подождите минуту, — сказала я.

— Да, ваше величество?

— Неужели нет никакого выхода… может быть, можно что-нибудь придумать?

Я понимаю, что мои слова означали для него, что я любой ценой хочу сохранить Альберта. Штокмар сознавал это, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на торжество.

— У баронессы в Кобурге есть сестра, — сказал он. — У сестры есть дети. А вы знаете, как баронесса любит детей. Она могла бы поселиться у сестры... с приличной пенсией.

— Как мне ей сказать? О нет, нет. Я не смогу.

— Быть может, для отдыха… сначала. Это может быть очень продолжительный отдых.

Я молчала. Я знала, что он был прав. Я любила Лецен. Проститься с ней будет очень тяжело. Но Альберт был мой муж. У меня был долг перед ним. Более того, он был как раз тот человек, который был мне необходим. Если бы Лецен удалилась — как бы я ни скучала по ней, — исчезло бы напряжение, так волновавшее меня. Моя жизнь стала бы спокойной и счастливой.

— Баронесса недавно болела, — продолжал Штокмар, — она ещё не поправилась после желтухи. Ей нужен отдых, свобода от всяких обязанностей. Ей нужно предложить отпуск… сначала… который может затянуться.

Я кивнула медленно и грустно. Штокмар улыбался.

— Ваше величество проявляет большую мудрость, — сказал он.

Я знала, что к этому идет. Они не могли жить мирно под одной крышей. Это было неизбежно с момента их первой встречи. Их неприязнь была взаимной. Любовь ко мне сделала их врагами.

Мне приходилось примириться с этим. Альберт будет доволен! Он добился того, чего желал, наверное, со дня нашей свадьбы. Наконец он избавится от Лецен. Я знала, что ее жизнь будет благополучной и у нее будут достаточные средства. Она часто рассказывала мне о своей сестре и ее детях. Конечно, первое время разлука со мной покажется ей ужасной, но со временем она успокоится и будет счастлива.

Думаю, Альберт придет ко мне в восторге. Он скажет, как он счастлив тем, что я приняла такое решение. Он знал, что это было ради него, и он будет доволен. И тревожащая его мысль, что он не играет значимой роли во дворце, покинет его. Я доказала ему, что для меня он был важнее всех.

Я ждала, но он не приходил. Где он? Штокмар сказал, что пойдет к нему сразу же. Раз я приносила такую жертву, почему он не явился тут же поблагодарить меня?

Время шло, и, наконец, я больше не могла переносить ожидания.

Я пошла к нему в гостиную. К моему удивлению, я застала его в кресле с книгой в руках. Читать… в такой момент! Я вновь почувствовала раздражение.

Он посмотрел на меня с улыбкой.

— Почему ты не пришел ко мне? — спросила я.

— Во время нашей последней встречи ты была не в лучшем настроении.

— Как и ты, впрочем. Альберт, положи книгу, когда я с тобой разговариваю.

— Это что, королевский приказ? — спросил Альберт холодно.

О Боже, подумала я. Это было совсем не то, чего я ожидала. Как он мог вести себя так после того, что я сделала?

— Когда я вхожу, я ожидаю, что ты обратишь на меня внимание.

— Тысяча извинений, — он встал и поклонился.

— Не об этом речь, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты просто говорил со мной.

Он по-прежнему держал книгу в руках.

— Положи книгу, — закричала я.

— Если это просьба, а не приказание, я так и сделаю.

— Может быть, ты бы желал, чтобы я еще и просила тебя поговорить со мной?

— Это было бы только вежливо. Мое раздражение росло.

— Может быть, ты желал бы, чтобы я сделала реверанс, попросила разрешения поговорить с тобой и вышла, пятясь?

Альберт встал и, взяв книгу, ушел в спальню. Он запер дверь за собой.

Я была в бешенстве. Я пришла, готовая к примирению. Я согласилась — хотя и против воли, — чтобы Лецен уехала. И вот мне награда. Еще одна ссора. Я этого не потерплю.

— Открой дверь, — закричала я.

Альберт стоял у двери с другой стороны. Я это чувствовала.

— Кто там? — спросил он.

— Ты знаешь. Это королева. Открой сейчас же. Ничего не произошло. Я была так несчастна. Я была готова расплакаться. Только гнев сдерживал мои слезы.

Я еще раз постучала.

— Кто там? — повторил Альберт.

— Что это еще за фокусы? Ты знаешь кто.

— Скажи мне.

— Королева! — закричала я.

Ничего не случилось. Что он этим хотел сказать, запираясь от меня? Я согласилась на их условия… его и Штокмара. Я пообещала, что моя дорогая Лецен уедет надолго, а он вел себя так… чтобы доказать мне, вероятно; что он хозяин у себя в доме.

Все это было прекрасно, но я — королева.

— Открой дверь! — крикнула я дрожащим от волнения голосом.

— Кто там? — повторил он.

— Королева, — сказала я, подавляя свое волнение.

Я чувствовала себя несчастной, разочарованной. Я хотела видеть его. Я хотела, чтобы он открыл дверь, обнял меня и сказал, что глупым ссорам, так терзавшим нас обоих, пришел конец. Я хотела сказать ему, что я согласна на отъезд Лецен. Я соглашусь на все, только бы мы были вместе, потому что нет ничего важнее нашей любви.

Я не могла подавить душивших меня рыданий. Альберт, наверно, услышал, потому что он сказал очень мягко:

— Кто там?

И тут я поняла. Он хотел держать в объятиях не королеву, но Викторию, свою жену.

— Альберт… это Виктория… твоя жена.

Дверь распахнулась. Я кинулась к нему, он подхватил меня и крепко обнял.

Я была так счастлива. Я сказала, что, вспылив, не смогла удержаться и стала говорить с ним ужасным, сварливым тоном. Он ответил, что невероятно сожалеет о том, что сказал мне тогда. Мы согласились, что наши ссоры проистекали из нашей любви друг к другу. И решили, что их надо остерегаться. А уж если они и будут возникать, то мы должны их прекращать в самом начале, не позволяя им превращаться в ураган. Они отравляли наше блаженство. Мы были так счастливы. А к нашей маленькой Викки следует призвать других врачей, например Штокмара.

Я знала, что Лецен будет протестовать. Ее ревность к Альберту затмевала в ней все другие чувства. Но мы должны вылечить Викки и укрепить наш брак.

Мне предстоял неприятный разговор с Лецен. Я все время его откладывала, никак не могла решиться. Первым с ней заговорил Альберт. Может быть, это было неудачно. Она подозрительно относилась ко всему, что исходило от него.

Она явилась ко мне разгневанная.

— Принц говорил со мной, — сказала она. Я знала, что меня ожидало.

— Он пытается отнять вас у меня.

— О нет… Дэйзи.

— Да, пытается. Он предложил мне поехать в Кобург в длительный отпуск.

— Я озабочена вашим здоровьем. Вы так много работаете.

— Я не считаюсь с этим, когда я тружусь для тех, кого люблю.

— Я знаю… я знаю… Как девочка?

— С ней все в порядке.

— Но она выглядит бледной, худой и апатичной. Она была такая энергичная.

— Некоторым просто хочется устроить неприятности.

— Милая Дэйзи, принц и я решили, что вам нужен длительный отдых в Кобурге. Там ваша сестра. Вы так любите ее детей. Вы поедете… и действительно хорошо отдохнете.

Она смотрела на меня, как бы не веря своим глазам. Я не отвела взгляда. Она хорошо меня знала. Она поняла, что я предупреждала ее об увольнении и что последняя сцена в детской была заключительной. Она не могла поверить, что связи между нами оказались слабее тех, что существовали между мной и моим мужем.

Я не могла сказать ей то, что хотела. Дорогая Лецен, я никогда не забуду, кем мы были друг для друга. Я люблю вас. Я так благодарна за всю любовь и заботу, которой вы окружаете меня столько лет. Я навсегда сохраню счастливые воспоминания о нашей жизни вместе. Но теперь я замужем… и мой муж и дети занимают первое место в моем сердце.

Я не могла сказать это, но она знала, о чем я думала. Она знала, как я несчастна от того, что мы должны расстаться; но она также понимала, что у меня началась новая жизнь. Я должна примириться с ее уходом, как я примирилась с уходом моего дорогого лорда Мельбурна. С тех пор как Альберт вошел в мою жизнь, они перестали играть в ней главную роль.

Бедная Лецен! Она выглядела такой печальной. Я не могла этого вынести. Я обняла ее и тихо заплакала. Она прижимала меня к себе и тоже плакала, но наши слезы были слезами смирения.

Лецен не могла уехать немедленно. После того как она пробыла у нас так долго, требовалось много приготовлений.

К нашей великой радости, Викки начала поправляться. Альберт часто посещал ее. Мне казалось, у него было особенное чувство к ней. Теперь я это точно знаю, потому что это подтверждалось на протяжении многих лет. Она была прелестным созданием и уже обнаруживала живой интеллект, восхищавший Альберта. Мальчик был еще мал, но нам казалось, что он менее развит, чем была Викки в его возрасте. Однако главным в это время было их здоровье.

Несмотря на то, что времени с момента решения вопроса, связанного с Лецен, прошло совсем немного, мы стали значительно ближе друг к другу. Я начала осознавать свои недостатки, увидев их как бы глазами Альберта. Как-то он мне сказал:

— Мы должны одолеть твой нрав, и я обещаю тебе, что мы это сделаем.

— Это трудная задача, — признала я.

— Это дракон, которого предстоит победить, — сказал Альберт. И при этом он походил на святого Георга, готовящегося к схватке. — Мы должны победить его, прежде чем он победит нас.

Как он был прав! Как он всегда был прав! Даже в случае с Лецен. Я ее очень любила и всегда буду любить. Иногда я могла быть высокомерна. Может быть, потому, что мне слишком рано внушили мысль, что я будущая королева. Я была раздражительна, импульсивна, склонна сначала действовать, а потом думать, но, во всяком случае, я была способна любить, а когда я любила, я была верна своей любви. Но, несмотря на мою любовь к Лецен, я знала, что она была эгоистична, ревнива и ее главной целью было занять первое место в моем сердце и не уступать его никому. И она ненавидела всех, кто пытался стать между нами. Она была неспособна что-нибудь организовать. Дела при дворе были в беспорядке благодаря недосмотру. Мальчик Джонс показал, насколько ненадежна охрана. Альберт увидел все это раньше других и оказался прав.

Пришло письмо от его брата Эрнста, извещавшее о его предстоящем бракосочетании. Его невестой была принцесса Александрина Баденская. Я сомневалась в разумности этого брака, зная его репутацию и ужасные последствия его недостойного поведения в виде дурной болезни. Но он писал, что совершенно поправился, и Альберт, обладавший чувством глубокой семейной привязанности, были восторге, считая, что супружество спасет его брата.

Нас приглашали в Саксен-Кобург на свадьбу. Я не могла поехать, положение в стране требовало моего присутствия. Уже не было и речи об утаивании фактов. Сэр Роберт Пиль отличался от лорда Мельбурна тем, что не считал, что все «следует оставить как оно есть». Он настаивал, что я должна знать все, что происходит, как бы оно ни было неприятно.

Хотя я и не могла поехать, но ничто не препятствовало поездке Альберта. Мне не хотелось расставаться с ним, но, поскольку его брат женился, он, естественно, желал присутствовать на свадьбе, тем более что он считал этот союз спасительным для Эрнста.

Альберт разрывался между двумя желаниями — увидеть свой любимый дом и остаться со мной. Он выбрал последнее, к моему величайшему удовлетворению. Правда, в какой-то момент мне показалось, что он предпочел остаться лишь потому, что Лецен, хотя и собиралась уезжать, была все еще во дворце. Его беспокоило, что в его отсутствие она могла добиться от меня пересмотра своего решения.

Тем не менее я была довольна, что он поборол искушение увидеть свою родину и остался со мной.

Я написала дяде Леопольду, как мы были счастливы в браке, и получила очень милое письмо от принцессы Александрины, которая, судя по тому, что она писала, явно была кроткой, разумной и религиозной молодой особой.

— Это то, что нужно Эрнсту, — сказал Альберт.

Мне пришла мысль, что, раз Альберт не едет в Кобург на свадьбу, молодые должны приехать к нам. И я предложила Альберту пригласить их провести медовый месяц в Клермонте.

Альберт нашел мою идею превосходной и написал Эрнсту приветливое письмо с множеством добрых советов. Хотя Эрнст был старше, более серьезный и вдумчивый Альберт считал своим долгом опекать своего брата.

Эрнст и его молодая жена с удовольствием приняли приглашение приехать в Англию. Они прибыли в июле, и я нашла мою новую невестку очень милой, дружелюбной и разумной. Эрнст остался таким же, каким я его знала раньше, веселым и любезным, но, поскольку я знала теперь, что он был немного донжуан и совсем не похож на Альберта, он не пользовался моей симпатией и я не верила, что он мог так быстро превратиться из распутника в образцового супруга. Но Альберт верил и был на редкость снисходителен к нему.

Но перед их визитом нас посетил немецкий композитор Феликс Мендельсон{47}. Альберт и я были в восторге. Мне всегда нравилась его музыка, и я сразу же призналась в этом. Мендельсон доставил мне большое удовольствие, попросив Альберта сыграть ему что-нибудь.

— Когда я вернусь в Германию, я смогу похвастаться, что слышал игру принца, — сказал он.

— Да, пожалуйста, — воскликнула я. — Принц — настоящий музыкант, могу вас уверить.

— Виктория! — сказал Альберт укоризненно, но он был явно доволен.

— Вы должны извинить энтузиазм королевы, — сказал он Мендельсону, — он вызван более чувством, нежели критической оценкой.

Но, когда Альберт сыграл хорал Герца, Мендельсон был очарован и сказал, что его исполнение сделало бы честь профессиональному музыканту.

— Пожалуйста, спойте нам, мистер Мендельсон, — попросила я, и он спел свой хор из оратории «Святой Павел», и мы с Альбертом присоединились к нему.

Когда он закончил, я аплодировала и спросила, не написал ли он каких-нибудь новых песен.

— Королева очень любит ваши песни, — сказал Альберт Мендельсону и обратился ко мне: — Почему бы тебе не спеть одну?

Я заколебалась, но меня уговорили. Мы прошли в мою гостиную, где я села за пианино. Вошла мама. Как она изменилась! Я думаю, что ее высокомерие поощрял в ней этот ужасный сэр Джон Конрой. Я благодарила судьбу, убравшую его с нашего пути. Альберт был так доволен, что у нас с мамой улучшились отношения. Я спела «Песню паломника» и «Оставь меня». Мендельсон рассыпался в похвалах моему пению — в какой-то степени искренних, — большинство из них были адресованы королеве, но кое-что и певице.

Внезапно ветер подхватил ноты и раскидал их по полу, я побежала их собирать, и мне кажется, его удивило столь непосредственное поведение королевы.

Это была очень приятная неофициальная встреча, не только потому, что мы встретились со знаменитым композитором, но и потому, что он был из тех людей, с которыми Альберт любил беседовать и которых я до сих пор воздерживалась приглашать во дворец, хотя с музыкантами я чувствовала себя свободнее, чем с писателями, потому что я кое-что понимала в музыке и уверенно принимала участие в разговорах.

Вскоре после моего двадцать третьего дня рождения произошел очень неприятный случай. Когда мы выехали на прогулку, Альберт заметил недалеко от экипажа какого-то подозрительного человека. Когда он был в двух или трех шагах, он достал пистолет и прицелился. Раздался чей-то крик. Я увидела, как человек бросился бежать, и прежде чем его успели схватить, он скрылся в толпе.

Вернувшись во дворец, мы застали всех в смятении. Нам едва удалось избежать опасности. Злодей скрылся. Существовала возможность, что он совершит новую попытку.

Лецен была вне себя. Она все время твердила, что я не должна больше выезжать, что это слишком опасно.

— Я не намерена скрываться, — возразила я. Оставшись одни, мы обсудили это с Альбертом.

— Мы должны выезжать, — сказала я. — Но… под охраной. И если он сделает еще одну попытку, то охрана сможет его схватить.

Не говоря ни слова ни маме, ни Лецен, мы выехали с двумя адъютантами. Человек с пистолетом действительно появился снова, и его задержали, правда, он все же успел выстрелить. Я была рада, что его поймали.

Меня всегда угнетало осознание того, что есть люди, желающие убить меня; но я всегда была спокойна в минуту опасности, что удивляло многих, да и меня саму. Рассказывали, что подобным образом вел себя мой дед в момент покушения на него — сохранял выражение полнейшего спокойствия.

Сэр Роберт Пиль сейчас же явился во дворец. Он был очень расстроен.

— Его зовут Джон Фрэнсис, ваше величество. Ему двадцать с небольшим и он столяр.

— Он сумасшедший? — спросила я.

— Он не выглядит таковым, мэм.

— Сэр Роберт, я не могу вынести мысли, что его за это казнят.

— Его целью было убить ваше величество. — И все же… я этого не хочу. Я всегда считаю, что эти люди безумны и их нельзя судить. Это своего рода болезнь.

— Ваше величество слишком великодушны.

— Я желаю, чтобы ему сохранили жизнь. Я не хочу, чтобы кто-то умер из-за меня.

— Этот станет примером для других, — сказал Альберт. — Иначе люди станут пытаться совершить подобное просто для того, чтобы получить известность.

— Вопрос о судьбе этого человека предстоит решать правительству, — сказал сэр Роберт. — Это не королевская прерогатива, но я сообщу парламенту желание вашего величества.

Он так и сделал; и, поскольку я высказала свое желание очень твердо, вместо повешения Джон Фрэнсис был осужден на пожизненную ссылку.

Похоже было на то, что Альберт прав.

Он сказал, что я проявила сентиментальность по отношению к Джону Фрэнсису и подобная снисходительность может поощрить других на такие поступки. Я была не согласна и радовалась, что смерть Джона Фрэнсиса не отяготит мою совесть. Альберт возражал, но очень мягко, и наш разговор закончился мирно.

Позже он говорил, что, если бы Джон Фрэнсис получил по заслугам, мы бы никогда не услышали о Джоне Уильяме Бине. Однажды, когда мы с Альбертом ехали в часовню Сент-Джеймского дворца, мальчик, несчастный урод, не более четырех футов ростом, горбатый, выскочил из толпы навстречу нашему экипажу. В руке у него был пистолет, который он направил на нас. Двое других подростков бросились на него; один швырнул горбуна на землю, а другой отнял у него пистолет.

— Озорные дети забавляются, — сказал Альберт, когда мы проехали. — Ты видишь, любовь моя, как неразумно не наказывать виновных. Люди думают, что им все может сойти с рук.

Я сказала, что Джон Фрэнсис понес наказание, его сослали в Австралию на всю жизнь. Это было наказание — может быть, такое же жестокое, как смерть. Я была рада, что его кровь не запятнала мне руки.

Альберт покачал головой, как будто он считал мое рассуждение нелогичным.

Когда мы вернулись во дворец, мы узнали, что полиция, сочтя происшедшее игрой, сделала мальчику выговор, в то же время похвалив двух других — братьев по фамилии Дэссет — за их проворное вмешательство.

Но дело оказалось не столь простым. Один из братьев Дэссет оставил у себя пистолет, и при рассмотрении его оказалось, что в нем, кроме бумаги и табака, был еще и порох. Если бы из него выстрелили, это было бы крайне опасно. Братья отнесли пистолет в полицию.

Дело приняло другой оборот. Полиция, устыдившись того, что возможному преступнику дали скрыться, принялась за розыски горбуна, и из-за его внешности его оказалось нетрудно обнаружить. Его нашли. Это был не ребенок, он работал в аптеке. Вскоре его арестовали. Он придерживался тех же убеждений, что и Джон Фрэнсис.

— Это будущие революционеры, — сказал Альберт. — Такого рода людей было много во Франции в конце прошлого века.

Но этот инцидент привнес в мою жизнь и нечто положительное. Сэр Роберт Пиль, бывший в то время в Оксфорде, в какой-то невероятно кратчайший срок прибыл во дворец.

Когда я услышала о его прибытии, я сразу поняла, что это было связано с делом Бина, и пригласила его к себе немедленно.

Я никогда не забуду выражения лица, с каким он вошел. Он был явно крайне озабочен.

— Я приехал, как только услышал, ваше величество, — сказал он дрожащим голосом.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр Роберт, — отвечала я. — Но мы, как видите, живы-здоровы.

Он смотрел на меня, и я увидела, как его глаза наполнились слезами.

— Прошу простить меня, ваше величество, — пробормотал он и вышел нетвердыми шагами.

Я была глубоко тронута. Этот славный человек так беспокоился о моей безопасности, что он, которого я всегда считала таким холодным — хотя и он, и Альберт убедили меня, что он талантливый государственный деятель, — был тронут до слез моим спасением.

Бина приговорили к полутора годам тюремного заключения. Но что имело больше всего значения в этой истории, так это то, что мое чувство к сэру Роберту Пилю изменилось. Я могла доверять ему, как лорду Мельбурну. Он стал Добрым другом. И я призналась себе, что он был более умелый политический деятель, чем блестящий собеседник, обаятельный, светский человек, мой дорогой лорд Мельбурн.

Сэр Роберт никогда не действовал уклончиво; он всегда хотел довести дело до конца. Он явился во дворец обсудить эти два покушения, внушившие ему опасения, поскольку они следовали одно за другим.

— Я уверен, — сказал сэр Роберт, — что поступок Бина не был серьезным покушением на жизнь вашего величества. Это простодушный бедняга, просто добивавшийся известности. Но мы не можем позволить людям думать, что они могут развлекаться, устраивая даже эти шуточные покушения. Я предлагаю внести проект нового закона, новый билль, и немедленно. Покушения на жизнь монарха будут наказываться ссылкой на семь лет или трехлетним тюремным заключением, причем обвиняемый будет предварительно публично высечен.

— Почему, вы думаете, совершаются эти покушения? Сэр Роберт задумался.

— Я уверен в одном. Это протест не лично против вашего величества. В тех случаях, когда вы показываетесь народу, вы неизменно проявляете заботливость и дружелюбие, а ваша семейная жизнь безупречна.

Я вспомнила о наших бурных ссорах с Альбертом и решила, что таких сцен больше не будет, потому что я все более убеждалась, что я была в них виновата.

— Нет, это не ваше величество возбуждает недовольство в умах, — продолжил сэр Роберт. — Это положение дел в стране.

Я знала, что среди прочих опасностей он имел в виду чартистов с их хартией. Альберт много говорил мне об этом. Они требовали реформы избирательной системы и тайного голосования. Они бунтовали в разных частях страны, и эти бунты вызывали у людей содрогание, потому что французская революция произошла еще так недавно и все мы знали, что случилось с этой несчастной страной. Особенно опасались люди, занимавшие высокое положение, потому что мы не могли забыть, что постигло подобных нам во Франции.

Были и другие неприятности: мятеж в Уэльсе, Кобден, причинявший заботы сэру Роберту из-за хлебных законов, и многое другое.

Все это создавало смуту, а когда в стране возникали трудности, народ выражал свое недовольство, восставая против своих правителей.

Как королева, я должна была быть осведомлена обо всем этом, и Альберт терпеливо разъяснял мне. Я была ему так благодарна; он не только сообщал мне необходимую информацию, но и развивал мой ум, читая мне исторические сочинения.

Благодаря Альберту я сильно изменилась. И когда я вспоминала, как вела себя по отношению к сэру Роберту, называя его «учителем танцев», не ценила его достоинств, мне было стыдно. У меня теперь раскрылись глаза, и раскрыл мне их Альберт.

Билль о защите монарха был принят парламентом без осложнений. Посетивший меня лорд Мельбурн рассказал мне, как все были поражены моим мужеством. Он смотрел на меня с любовью и немножко грустно, но он был искренне рад, что я наконец по достоинству оценила сэра Роберта Пиля. Это было очень благородно с его стороны, ведь сэр Роберт был его политическим врагом, а между мной и лордом Мельбурном существовали особые отношения. И все же он в первую очередь заботился о моем благе. Какой он был всегда добрый друг!

Я чуть было не попала в ловушку из-за Кембриджей, и выпутаться мне помог лорд Мельбурн, иначе создалась бы опасная ситуация. Сэр Роберт очень тонко разбирался в политических вопросах, но мой милый лорд Мельбурн лучше понимал людей и предвидел, как они могут поступать в определенных обстоятельствах и почему. Лорд Мельбурн был неисправимый сплетник, и когда я вспоминаю о наших разговорах с ним, то понимаю — они больше касались частной жизни окружавших нас людей, чем политики.

Я была не в очень хороших отношениях с Кембриджами, с тех пор как герцогиня отказалась встать, когда пили за здоровье Альберта. И, конечно, они никогда не могли простить мне, что я не вышла за их сына Георга.

Я услышала, и не без удовольствия, что леди Августа Сомерсет беременна и виновником ее положения является Георг.

Я обсудила это с Альбертом. Его всегда огорчали проявления развращенности, и в особенности, когда это касалось членов семьи. Кембриджи постоянно враждебно относились к нему, и он сказал, что сейчас мне представился случай высказать свое неудовольствие и дать им понять, что я не позволю им оскорблять нас.

— Ты слишком снисходительна к окружающим, — говорил мне Альберт нежно, но осуждающе. — Ты принимаешь людей, замешанных в скандалах, — твой собственный премьер-министр, и одно время твой постоянный гость, был сам небезупречен.

Некоторое время тому назад это привело бы к ссоре, потому что я не любила, когда критиковали близких мне людей, но теперь я сказала спокойно:

— Люди могут оказаться замешаны в скандалы, даже будучи невинны. Я никогда не считала, что их следует осуждать за это. Твой отец и брат сами были не безгрешны в этом отношении, но это только возвышает тебя в моих глазах, когда ты за них заступаешься.

Альберт не продолжил разговора. Он был очень чувствителен к проступкам членов своей семьи. Тем не менее он считал, что следует что-то предпринять в отношении Кембриджей, и в этом случае я согласилась с большой готовностью.

— Пригласи герцогиню на свой прием и скажи ей, что ты не можешь принимать леди Августу.

— А Георга?

Альберт признал, что это было сложнее, поскольку Георг был членом королевской семьи и состоял в числе возможных наследников трона.

Вскоре герцогиня попросила у меня аудиенции, и я выразила готовность принять ее с некоторым злорадным удовольствием.

— Я желала бы знать причину, по которой ваше величество отказывается принимать мою фрейлину, — сказала она.

— Дорогая герцогиня, — отвечала я, — по-моему, причина очевидна.

— Но не для меня, ваше величество.

— Спросите вашего сына или вашу фрейлину. Они должны знать. Принцу и мне известно, в каком эта дама находится положении, и мы не можем допустить при дворе распущенности. Мы не принимаем тех, кто оступается в известном смысле, — и если в этом замешаны члены королевской семьи, тем хуже. Но мы положим конец распущенности.

— Я уверяю вас, ваше величество, что вас неправильно уведомили… как это уже было в другом случае.

Всякое упоминание о Флоре Гастингс действовало мне на нервы, и не только из-за пережитых мной неприятностей. Передо мной всегда вставала картина — бедная невинная девушка, умирающая от ужасной болезни и обвиняемая в безнравственности.

Герцогиня удалилась в большом негодовании. Уходя, она сказала, что дело этим не кончится.

Я была очень встревожена, особенно когда я узнала, что для этих слухов не было никаких оснований.

Лорд Мельбурн, хотя он больше не был премьер-министром, вел очень активную светскую жизнь и хорошо знал подробности личной жизни многих.

Я была очень рада, когда он попросил меня принять его наедине.

— Дорогой лорд Мельбурн, — сказала я, — эта встреча напомнила мне доброе старое время.

— Я очень счастлив этому и рад, что ваше величество усматривает достоинства у вашего нового премьер-министра.

— Я была очень молода и неопытна. Я очень сожалею, что дурно отзывалась о сэре Роберте. Он очень симпатичный человек… очень тонко чувствующий, хотя и не всегда может выразить свои чувства. — Уже не учитель танцев? — спросил лорд Мельбурн, который редко упускал возможность пошутить.

— Он бросил это занятие, — засмеялась я.

— А серебряная отделка на крышке гроба?

— Я ее не замечаю. Я знаю, что он очень милый, порядочный, умный человек и твердо намерен сделать все, что в его силах, для блага страны и моего… и в этом, я полагаю, вы заодно.

— Это верно. Но я пришел поговорить с вашим величеством об этой истории с Кембриджами. Ваше величество не может допустить еще один скандал, подобный тому, который мы имели с Флорой Гастингс.

— О нет! — воскликнула я.

— Вам будет нелегко выпутаться сейчас, как и тогда… а ведь даже и тогда это было очень трудно?

Я кивнула.

— Я не забуду никогда, как народ отвернулся от меня.

— Это в обычае толпы. Герцогиня Кембриджская в бешенстве. Она вовлекает в эту историю газеты. Вы должны очень постараться, чтобы не вспыхнул новый скандал. Вы знаете, что в стране мятежи и безработица. Пиль вам, конечно, докладывал об этом.

Я кивнула.

— Он не мог без этого обойтись. Хотя, в сущности, ничего особенного. Такое происходит довольно часто.

Я смотрела в лицо дорогого лорда Эм и думала: сэр Роберт не считает, что в этом нет ничего особенного.

Они были разные люди, эти двое, но их объединяла привязанность ко мне.

— Одно должно быть сделано без промедления, — продолжал лорд Мельбурн. — Герцогине должно быть принесено письменное извинение.

— Извинение? От меня?!

— Пусть оно поступит от принца. Он является предметом их нападок. Но это следует сделать быстро, прежде чем вся история раздуется в скандал. Если дело затянется, оживут старые слухи. Это будет очень неблагоразумно и очень сложно для вашего величества.

— Я скажу Альберту.

— Он, естественно, не захочет унизиться, но ваше величество должны внушить ему, что, пережив подобную неприятность, вы опасаетесь за свою репутацию и что ситуация уже такова, что непременно нужно принести извинения герцогине.

— Я понимаю. Вы мой добрый друг, и я немедленно поговорю с Альбертом.

Как и предполагал лорд Мельбурн, Альберт не желал извиняться, но мне удалось внушить ему, насколько это важно для меня. Я вспомнила ужасные дни, когда столько пережила из-за Флоры Гастингс.

— На улицах были плакаты, Альберт, — сказала я, — «Убийство в Букингемском дворце». Я никогда этого не забуду, и это не должно повториться.

Наконец я убедила Альберта, и он принес извинения герцогине. Они были принесены неохотно и приняты неучтиво. Все кончилось, но Кембриджи продолжали высказывать свою враждебность к Альберту, всячески подчеркивая, что считают его ниже себя.

Но, во всяком случае, благодаря лорду Мельбурну, который в делах такого рода был опытнее, чем сэр Роберт Пиль, нам удалось избежать опасного скандала.

Приближался сентябрь. «Пора бы немного отдохнуть», — сказал Альберт. Он изменил порядки в детской, и Лецен не протестовала. В сентябре она должна была уехать. Альберт уволил и заменил всех нянь, служивших при Лецен.

Викки, к нашей большой радости, поправилась. Она росла и с каждым днем становилась все забавнее. Альберт был ею очарован, и я была рада видеть, что и она испытывает к нему особое чувство, проявлявшееся в том, что, как только он входил в детскую, она бросала игрушки, бежала к нему и обхватывала его за ноги. Он брал ее на руки, и я даже видела, как он катал ее на спине, изображая из себя медведя или тигра, вызывая этим у нее визг восторга.

Мальчик подрастал, но был еще мал и поэтому не так интересен.

Мне понравилось предложение Альберта отдохнуть. Быть с Лецен и знать, что она скоро уедет, означало жить в постоянном напряжении. Она была печальна, но покорна. Она уже больше не критиковала Альберта и, казалось, без особой печали готовилась к своей новой жизни. Но ее покорный вид еще больше расстраивал меня. Так что мысль провести несколько дней наедине с Альбертом казалась прекрасной. Я думала, что мы поедем в Клермонт, но у Альберта, оказывается, были другие планы.

— Я всегда хотел поехать в Шотландию, — сказал он.

— В Шотландию?! Но это так далеко.

— В конце концов, — сказал Альберт, — это часть твоего королевства. Ты должна там иногда показываться. Народ этого ожидает.

Так что мы стали строить планы поездки в Шотландию. Как я рада, что нам это удалось!

В конце августа мы выехали из Виндзора в пять часов утра, достигли Лондона за три четверти часа и были в Вулвиче около семи. О нашей поездке было известно, и собралась целая толпа, чтобы посмотреть, как мы будем входить на баржу. Присутствовали герцог Кембриджский, лорд Джерси, как обер-шталмейстер, лорд Хэддингтон, первый лорд адмиралтейства{48}, лорд Блумфилд, командующий королевским артиллерийским полком, и адмирал сэр Джордж Кокберн, так что все это казалось событием государственного значения. К сожалению, шел дождь, так что нам пришлось сразу же отправиться в каюту. Затем мы тронулись в сопровождении парохода и пакетбота.

Через три дня мы приблизились к берегам Шотландии. Население устроило нам замечательный прием, по всему побережью горели костры.

Мы прибыли на место первого сентября, но, когда мы приехали, нам не удалось увидеть Эдинбурга, он был окутан густым туманом. На пристани нас приветствовали герцог Бэклу и сэр Роберт Пиль, прибывший в Шотландию заранее, чтобы встретить нас.

Эдинбург, прекрасный и непохожий ни на какой другой город, очаровал меня: все постройки из камня и никакого кирпича, круто ведущая вверх главная улица и замок на скале, возвышающейся в середине города.

Я полюбила Шотландию. Мне очень понравился народ. У большинства девушек были длинные рыжие волосы, которые они носили распущенными. Мне это показалось обворожительным. Я ела овсянку, и она мне очень понравилась, еще я попробовала одно шотландское блюдо — из овечьей требухи.

Меня очаровали необычные костюмы, и я скоро привыкла к музыке волынок, показавшейся мне очень романтической.

Мы много путешествовали, и нас везде тепло встречали. Мне было очень жаль, когда наш отдых подошел к концу, но мне не терпелось увидеть детей. Я скучала по ним, и хотя леди Литтлтон, вновь назначенная гувернантка королевских детей, сообщала мне, что они здоровы и счастливы, я о них много думала.

Мне показалось, что Альберт сожалел, когда пришло время возвращаться на юг. Он стоял на палубе, наблюдая, как исчезал вдали шотландский берег.

— Прелестная страна, мы должны побывать здесь еще, — сказал он.

И я согласилась с живейшим удовольствием.

Мне было очень грустно, когда Лецен пришло время уезжать. Альберт наблюдал за мной с тревогой. Я уверена, что до самой последней минуты он боялся, что я найду какой-нибудь предлог оставить ее. У меня было такое искушение. Двадцать лет преданности не так легко сбросить со счетов; но в глубине души я сознавала, что это был выбор между Лецен и Альбертом — и я выбрала Альберта.

Более того, с тех пор, как было решено, что Лецен уедет, Альберт и я стали счастливее. У нас почти не было никаких разногласий. Мы очень сблизились. Наш отдых в Шотландии был изумителен.

Моя жизнь была связана с жизнью Альберта. Лецен знала это, поэтому она и уезжала. Но печаль тучей нависла над дворцом.

Наш последний день вместе! Мы обе это сознавали. Малейший пустяк вызывал у меня слезы. Сама Лецен была просто замечательна. Она понимала, что мне было лучше с Альбертом. Как немка, она понимала его. Я думаю, она бы восхищалась им, если бы не ревновала его ко мне. Она меня действительно любила… как и лорд Мельбурн. А любовь самоотверженна. Я это поняла.

Когда я прощалась с ней, она сказала:

— Это в последний раз. Я не увижу вас утром, перед отъездом. Расставания всегда так печальны. Не нужно их продлять. Берегите себя, моя любимая девочка. Вы будете мне писать, а я вам. Я буду следить за вашей жизнью. Я знаю, вы будете счастливы, потому что вы сумеете сделать всех вокруг вас счастливыми. Вы — моя милая девочка, и я горжусь вами.

Она обняла меня последний раз, я ушла к себе в спальню и заплакала.

Утром она уехала.

Альберт был, несомненно, доволен; но он понимал мое состояние и сочувствовал мне. А вскоре я и совсем перестала грустить о прошлом, потому что обнаружила, что опять беременна.

ОТЗВУКИ МЯТЕЖА

В апреле следующего года у меня родилась дочь. Беременность и роды прошли на этот раз легче, наверное, потому, что к этому привыкаешь, подумалось мне. Хорошо, если бы так, потому что я, очевидно, была плодовита. За три года я произвела на свет троих детей.

Девочку назвали Алиса Мод, но, поскольку она родилась в день рождения герцогини Глостерской, ей дали еще и имя Мэри в честь герцогини.

После отъезда Лецен жизнь наладилась. Альберт досконально изучил домашний распорядок и достиг удивительной экономии. Многим из прислуги это не нравилось, поскольку при Лецен им жилось привольнее. Я знала, что в своем кругу они выражали недовольство. Бедный Альберт, он не пользовался у них популярностью, но неблагодарность часто бывает наградой добродетели.

На крестины Алисы нам пришлось пригласить дядю Эрнста, хотя я сделала это с большой неохотой. Он все еще оставался пугалом моих детских лет, и мне всегда было не по себе, когда он бывал в Англии. Он находился в состоянии постоянного недовольства, потому что он не унаследовал английскую корону. Но ведь я же не завидовала тому, что он стал королем Ганновера. Почему он не мог удовольствоваться одним королевством? Теперь между нами был конфликт из-за того, что он требовал драгоценности принцессы Шарлотты. Я надевала их иногда, потому что у меня было очень мало своих — меньше, чем нужно для королевы. К тому же я не видела причины отдавать их ему, и я отказалась. Но я думала, что он смягчится немного, если пригласить его в крестные.

В их числе должны были быть и моя милая сестра Феодора, и брат Альберта Эрнст, и тетя София.

Наконец я увидела свою любимую сестру: Феодора и я заключили друг друга в объятия; мы целовались, вглядываясь в лица друг друга. Потом я проводила ее в отведенную ей комнату, где, сидя на кровати, мы говорили и говорили без конца.

— Моя маленькая сестричка… мать троих детей! — воскликнула она. — Я не могу этому поверить. Я никогда не забуду тебя с твоими куклами. Живые куклы немножко от них отличаются, правда?

Как легко было говорить с милой Феодорой. Я могла поделиться с ней своим горем из-за Лецен. Она выслушала меня и все поняла.

— Я хорошо знаю Лецен, — сказала она. — Замечательная женщина, но с собственническими инстинктами. И естественно, что они с Альбертом невзлюбили друг друга. Тебе жить с Альбертом, милая сестрица… с ним и твоими детьми. Твоя семья имеет первостепенное значение.

Она влюбилась в новорожденную, пухленькую и очень спокойную.

— Прекрасный ребенок, — сказала я. — Спокойнее, чем старшие. Я надеюсь, она станет утешением для меня.

— Викки очень умна.

— Да. Альберт очень ею доволен. Хотела бы я, чтобы Берти был другим. Только боюсь, что он вырастет ленивцем. Он только бормочет что-то про себя, кричит и бегает повсюду.

Феодора засмеялась.

— Берти восхитителен, он просто еще очень мал. Хорошо иметь таких.

— Ты говоришь, как умудренная опытом мамаша.

Я смотрела на нее с любовью. В ней не осталось и следа былого изящества, она стала довольно полной, но Феодора всегда останется красивой из-за прелестного выражения лица, как бы светившегося изнутри природной добротой.

Она представляла собой разительный контраст с дядей Эрнстом, излучавшим недоброжелательство. Он прибыл поздно, когда церемония крестин была уже закончена. Я подумала, что он сделал это намеренно. Он выглядел еще более зловещим, хотя физически и менее способным осуществить какие-нибудь злобные замыслы. Он сгорбился, облысел и, очевидно, терял слух. Алиса вела себя превосходно во время церемонии, и все признали ее чудесным ребенком.

Я пережила несколько тревожных минут в детской, когда дядя Эрнст пожелал видеть детей. Очень странная просьба, если принять во внимание, что он никогда детьми не интересовался.

Викки подбежала к нему со своей обычной непосредственностью.

— Где твой глаз? — спросила она.

— Потерян в сражении, — кратко ответил дядя Эрнст.

— Кто-то его забрал?

— Да.

— Зачем?

Альберт предостерегающе положил руку на плечо Викки. Я заметила его улыбку; что бы Викки ни делала, он все находил разумным и забавным. Ганноверский король отвернулся.

— А где мальчик? — спросил он.

Берти выступил вперед. Он ничего не сказал, и я увидела, как Альберт нахмурился. Берти был для него разочарованием, в особенности по сравнению с Викки. Я всегда напоминала Альберту, что Берти на год младше. Я испытала чувство страха, мгновенно охватившее меня, когда дядя Эрнст взял Берти на руки и уставился на него одним глазом. Он, вероятно, думал в это время, что этот мальчик — будущий король Англии, чего дядя Эрнст жаждал всю свою жизнь.

Я взглянула на Альберта и поняла, что он думал о том же. Я почувствовала, что все мы в детской чего-то ожидали. Это был очень тревожный момент.

Берти, однако, оставался невозмутим. Он смотрел, как зачарованный, на пустую глазницу короля.

— По виду здоровый малыш, — сказал дядя.

— Да, — отвечала я. — Он в отца.

— Непохоже, — сказал дядя Эрнст, — скорее в нашу породу.

Викки смотрела на него нетерпеливо, потому что Берти привлекал к себе больше внимания, чем она, что было для нее непривычно.

— Я не просто Викки, — сказала она. — Я — принцесса-цесаревна.

Но дядя Эрнст продолжал смотреть на Берти и не скоро спустил его с рук.

Оставшись одни, мы говорили об этом с Альбертом.

— Он напугал меня, — сказал Альберт, — когда он взял Берти на руки и стал рассматривать. Он совершенно проигнорировал Викки и не обратил никакого внимания на новорожденную, хотя и выражал желание увидеть детей.

Альберт думал, что единственной причиной, почему Берти заинтересовал его больше, чем Викки, было то, что мальчик был наследником престола.

Несколько дней, проведенных с Феодорой, пролетели быстро, и она собралась уезжать. Прощание с Феодорой было печальным, но она не могла задержаться дольше.

— Мы должны вновь увидеться, — сказала я.

— Почему бы вам не приехать к нам? Я бы с таким удовольствием показала тебе моих детей.

— Может быть, — ответила я. — Недавно мы были в Шотландии… Альберт и я, без детей. Это был один из самых счастливых периодов в моей жизни.

— Тогда будем надеяться, — сказала Феодора.

В народе помнили о репутации дяди Эрнста и распространяемые им обо мне слухи, когда я была еще ребенком. Вскоре мы получили несколько писем, извещавших о заговорах с целью похищения детей. Сэр Роберт Пиль воспринял эти письма серьезно, хотя, по всей видимости, они были написаны безумными людьми. Мы получили даже письма, авторы которых дошли до того, что заявляли о своем намерении похитить детей. И все это из-за визита дяди Эрнста. Я раскаивалась, что пригласила его на крестины.

Все мы были встревожены. Альберт каждую ночь обходил детские сам, так как он никому не доверял.

— Помнишь мальчика Джонса, посетившего нас однажды, — сказал он. — Он действовал без злого умысла, но у других он может быть.

Как я была рада, что Альберт взял на себя заботу о нас. Мама, чей главный интерес в жизни теперь были дети, постоянно волновалась о них. Она рассказывала Альберту о страданиях, пережитых ею в моем детстве, когда злодей Кумберленд — дядя был тогда герцог Кумберленд — устраивал заговоры с целью отравить меня, и как она не оставляла меня ни днем, ни ночью.

— Вы и Лецен никогда не оставляли меня одну, — сказала я.

— О да, на Лецен всегда можно было положиться.

Мама добродушно улыбалась. Влияние Лецен было устранено, и вместо нее был милый Альберт. Мама обожала Альберта. Я могла это понять. Он способствовал примирению между нами.

Через неделю после крестин принцесса Августа Кембриджская вышла замуж за герцога Мекленбург-Стрелицкого. И дядя Эрнст снова доказал, что он не утратил своих амбиций. На ступенях алтаря он пытался встать впереди Альберта, но Альберт этого не позволил. Он протиснулся на свое законное место, и дядя Эрнст чуть не свалился со ступеней. Я улыбнулась про себя. Он этого заслуживал. Я приготовилась, когда настал момент расписываться в метрической книге. Я не собиралась позволить ему расписаться раньше Альберта. С другой стороны, я не хотела и неприятной сцены. Вокруг стола стояли несколько человек, и несмотря на то, что на мне было тяжелое платье со шлейфом, я ухитрилась проворно обойти стол и оказаться рядом с Альбертом. Я взяла перо, расписалась и быстро передала его Альберту, прежде чем дядя Эрнст успел подойти к нам.

Мы с Альбертом так смеялись над этим потом! Я испытала большое облегчение, когда дядя Эрнст наконец-то отбыл.

Наступило очень приятное время. Я часто бывала в детской, обнаруживая в себе материнские чувства, о существовании которых я не подозревала. Но я не думаю, что я была прежде всего мать. Малыши меня мало интересовали, только когда они хорошели и начинали разговаривать, мне хотелось общаться с ними. Алиса была очень милым ребенком. Такая добродушная! Она была настолько полненькая, что мы прозвали ее Фатимой. Она довольно улыбалась и гулила в своей колыбельке. Няни обожали ее.

Леди Литтлтон говорила, что Алиса обожает Берти и смеется от удовольствия каждый раз, когда он к ней приближается. Он с ней очень ласков и любит ее. Я подозревала, что Берти был любимчиком леди Литтлтон, потому что она всегда находила оправдания его отсталости.

Я сказала об этом Альберту.

— Я надеюсь, что она не избалует его. Мы должны проследить за этим, — сказал он.

Я тоже так думала, потому что леди Литтлтон очень хорошо обращалась с детьми и они все ее любили.

Сэр Роберт Пиль был очень озабочен нашими отношениями с Францией, и, поскольку ситуация внутри страны была последнее время спокойнее, сэр Роберт решил, что нам было бы неплохо посетить Луи Филиппа во Франции. Я нашла, что это отличная идея; она означала, что наконец-то Альберт будет принадлежать целиком мне, потому что он так увлекся политикой, что последнее время я редко его видела.

Вскоре мы отправились на своей новой яхте «Виктория и Альберт» во Францию. Сначала мы проплыли вдоль побережья Девона, а затем прибыли во Францию. Король Луи Филипп встретил яхту на катере, а на берегу толпился народ, восклицая: «Vive la Reine!»; что было очень приятно.

Меня ожидал чудесный сюрприз. Тетя Луиза, жена дяди Леопольда, дочь Луи Филиппа, прибыла ко двору своего отца, чтобы приветствовать нас. Что это была за радостная встреча, как мы смеялись, вспоминая те дни, когда она показывала мне свои прекрасные туалеты и как я примеряла их и она давала мне советы о модах и стилях.

Я всегда становилась сентиментальной, вспоминая прошлое. Альберт говорил, что я видела их сквозь розовый туман. Он не понимал, как я могла быть счастлива с этим «драконом Лецен», постоянно охраняющим меня. Были некоторые обстоятельства, о которых было неизвестно даже Альберту.

Мы прогостили у короля пять дней, но они были очень насыщенными встречами, событиями и, конечно же, впечатлениями от этой удивительной страны.

Простившись с королем, мы пригласили с собой на яхту принца де Жуанвиля и по дороге остановились в Брайтоне в Павильоне, который поразил принца. По его словам, он никогда не видел подобного дворца. Я не призналась ему, что и мы тоже не видели!

Затем мы отправились с кратким визитом к дяде Леопольду. Тетя Луиза, покинув двор своего отца, вернулась в Бельгию, чтобы приветствовать нас там вместе с мужем.

Дядя Леопольд был вне себя от радости.

— Мои милые дети! — воскликнул он. — Мои любимые! Я так рад, что способствовал вашему союзу. Какое это счастье для всех нас!

Тетя Луиза представила нам своих детей. Альберту очень понравилась Шарлотта, вероятно, потому, что она была ровесницей его любимой Викки.

На этот раз тетя Луиза и я говорили не о модах, а о детях. Я была так счастлива быть снова с этой милой семьей.

Но, увы, все скоро кончилось, и мы вернулись в Виндзор. Сэр Роберт сказал, что визит был очень полезным. Приятно исполнять свой долг таким образом, подумала я.

Печальное известие ожидало нас по возвращении. У лорда Мельбурна случился удар. Я была в отчаянии и тут же написала ему письмо с самыми сердечными выражениями привязанности. К счастью, его состояние было не так плохо. Но я желала слышать как можно чаще, как шло его выздоровление, и чтобы он знал, что я думаю о нем. Я писала, что никогда не забуду, что он сделал для меня, когда я была молода, и что он всегда останется моим лучшим другом.

Я была очень рада, когда он ответил, что, не считая некоторых неудобств, он почти поправился. Я сразу же написала ему, что он должен приехать ко мне, как только будет в состоянии выехать из Брокета.

Когда он приехал, я была опечалена, потому что, хотя он был, как и прежде, полон энтузиазма и его саркастические замечания забавляли меня, как и в прежние дни, он слегка волочил одну ногу и не вполне свободно владел одной рукой. Я спросила его, бережется ли он, и он ответил, что лучшим укрепляющим средством для него было видеть меня счастливой женой, матерью и великой королевой.

Он взглянул на меня с тем выражением, которое я так хорошо помнила, — полунежный, полунасмешливый взгляд, — и передо мной снова был мой любимый лорд Мельбурн.

Бедный лорд Мельбурн! Без работы, которую он так любил; стареть — это большое испытание, хотя он так старался это отрицать.

Я часто о нем думала. Я часто ему писала. Я говорила ему, что никогда не забуду нашу дружбу — не должна забывать!

На Новый год мы узнали о смерти отца Альберта. Мы знали, что он был болен последнее время, так что это не было такой уж неожиданностью. Бедный Альберт был неутешен. Он горько плакал, говоря со мной о своей потере.

Я помнила, что герцог Эрнст был далеко не лучшим отцом. Хотя он развелся с матерью Альберта по ее вине, сам он не отличался высокой нравственностью. Она, быть может, совершила одну ошибку и понесла за нее наказание, но муж ее имел множество связей; и второй его брак тоже не был счастливым. Кроме того, он надоедал Альберту просьбами, чтобы я назначила ему содержание, что поставило бы меня в очень неловкое положение, попытайся я это сделать. К тому же он очень оскорбился, что мы не назвали Берти в его честь.

Я не могла в глубине души согласиться, что отец Альберта был такой хороший человек, но Альберт, казалось, забыл все его пороки и говорил так искренне и трогательно о его добродетелях, что и я начинала в них верить.

— Я поеду на похороны, — сказал Альберт.

— И я с тобой, — отвечала я.

Но это было невозможно. Сэр Роберт находил, что мне не следовало в тот момент покидать страну.

— Мы разлучаемся в первый раз, — сказала я. — Одна эта мысль ужасна для меня.

Но и в своем горе Альберт нашел время подумать обо мне. Я была глубоко тронута, когда он сказал мне, что написал дяде Леопольду, прося его отпустить тетю Луизу побыть со мной во время его отсутствия. К моему большому удовольствию, согласие было получено.

Итак, я печально простилась с Альбертом и радостно приветствовала тетю Луизу. Было замечательно говорить ней о детях.

Я была несколько раздражена, потому что была опять беременна, и хотя, как я объяснила тете Луизе, иметь детей прекрасно и так много королей и королев страдали из-за их отсутствия, я находила, что это могло бы быть не так часто. Тетя Луиза помогла мне перенести дни разлуки. Альберт и я часто переписывались. Я дорожила его письмами, в них отражалась наша любовь друг к другу.

Он писал: «Каждый шаг отдаляет меня от тебя — безрадостная мысль».

И тут же следующее письмо: «Моя любимая, я пробыл здесь около часа и сожалею, что это время прошло без тебя. Пока я пишу, ты собираешься завтракать, а место, где я сидел вчера, пустует. В твоем сердце, однако, я верю, что нахожусь всегда. Уже сейчас наша встреча на полдня ближе. К тому времени, когда ты получишь это письмо, она приблизится уже на целый день — еще тринадцать, и я снова в твоих объятиях. Преданный тебе Альберт».

Но самоё дорогое письмо пришло из Кёльна. «Стены увешаны твоими портретами, так что ты смотришь на меня отовсюду…»

Дома все были рады видеть его. Его очень любили, и это меня не удивляло.

«Если бы ты могла видеть счастье моей семьи, когда я приехал, — писал он, — это вознаградило бы тебя за ту жертву, которую ты принесла, расставшись со мной. Мы так много говорили о тебе…

Прощай, моя любимая, и поддерживай себя мыслью о моем скором возвращении. Благослови Господь тебя и милых деток…» Я не сомневалась, что Альберт знал, как я тосковала по нему.

Но прошли и эти дни. Тетя Луиза вернулась домой, а Альберт — в Виндзор. Какая радостная встреча! Счастье увидеться вновь стоило разлуки! Он должен посетить детскую; он должен умилиться очарованию и уму Викки, повздыхать над отсталостью Берти и порадоваться безмятежной улыбке Фатимы.

Когда мы остались одни, он рассказал мне о поездке; как все это было печально, как он горевал о покойном отце!

— А как Эрнст? — спросила я. — Ведь он теперь герцог.

— О, Эрнст такой же, как всегда.

— Я надеюсь, он счастлив в браке и оставил старые привычки.

Альберт был в этом не уверен. Его мачеха — к которой он был очень привязан — была рада видеть его. Его бабушка была вне себя от радости.

— Но ей было грустно, потому что она знала, что я скоро покину ее.

— Они все хотели услышать о наших детях, я полагаю.

— О да, мы много говорили о них, и я повторил кое-что из словечек Викки. Их это очень позабавило. Слышала бы ты, как они засыпали меня вопросами. Да, я видел Штокмара.

— Он, должно быть, был очень рад.

— О да. Я часто думаю, как многим мы ему обязаны. Он нам очень помог.

Я от души согласилась.

— Он сейчас со своей семьей и очень доволен. Я намекнул ему, однако, что мы желали бы видеть его здесь. Я говорил с ним о Берти. Мальчик меня очень беспокоит.

— Леди Литтлтон о нем очень хорошего мнения.

— Мне кажется, что она слишком его любит.

— Я очень рада.

— Да, да. Но Берти необходима дисциплина. Его ожидают высокие обязанности.

— Да… в свое время.

— Однако его должны готовить уже сейчас. Удивительно, — сказал он, слегка поджав губы. — Со мной в этой стране обращаются без особого уважения.

— Таковы уж Люди.

— Здесь на меня смотрят как на чужака, на немца. Я только муж королевы. Странно сознавать, что этот глупенький малыш выше меня.

— Берти… я как-то об этом не думала.

— Ну, конечно. Принц Уэльский важнее, чем муж королевы.

— Милый Альберт, я так бы хотела, чтобы все было по-другому.

— Это не имеет значения. В этом просто есть какая-то ирония… вот и все.

Но я видела, что для него это важно. И мне было жаль, что я не могла ему дать то, что он хочет. Будь это возможно, я бы туг же сделала его королем.

— Итак, — продолжал он, — Берти нужна дисциплина. Штокмар хорошо знает, как воспитывать, чтобы подготовить его к высоким обязанностям.

— Мы должны убедить Штокмара приехать, — сказала я.

Мне исполнилось двадцать пять лет. Я старела. Скоро я буду матерью четверых детей. Альберт поздравил меня и преподнес подарок. Я вскрикнула от восторга, потому что это был его портрет. Он выглядел таким красивым — но не настолько, как на самом деле.

— Здоровья и счастья тебе, любимая, — сказал Альберт. Я поцеловала портрет, и он, довольный, рассмеялся. Это был очень счастливый день рождения.

Вскоре мы услышали, что нас собирается посетить русский император Николай I{49}. Я была поражена и немного смущена, так как была уже на седьмом месяце и в это время не имела ни сил, ни настроения принимать такого гостя.

Однако сэр Роберт заметил:

— Его визит будет полезен для укрепления наших отношений с Россией.

И Альберт согласился с ним.

Так что мне пришлось принять императора. Он прибыл на своем корабле «Черный Орел», и я пригласила его в Виндзорский замок, который произвел на него большое впечатление, и он сказал очень учтиво, что замок был достоин меня.

Мне всегда нравилось, когда люди восхищались Виндзором. Сначала я не любила его, но впоследствии он стал одной из моих любимых резиденций. Это чувство внушил мне Альберт. Он полюбил Виндзор с первого взгляда. Лес пленял его, как впоследствии и меня. Я улыбалась, вспоминая, как не любила уезжать из Лондона, который казался мне всегда таким полным жизни. Теперь я находила его шумным, и мне не хватало свежего воздуха.

Император показался мне очень странным. Внешность его внушала страх: у него были совершенно белые ресницы, а когда он смотрел на вас, то глаза его были абсолютно неподвижны. Это придавало ему вид не совсем нормального человека. Я слышала, что в молодости его считали красавцем, но поверить в это было просто невозможно.

Он походил на грубого вояку, но со мной он был в высшей степени обходителен. Кроме внешности, странными были и его привычки. Несмотря на то, что ему предоставили в замке парадную спальню, он послал своего камердинера в конюшню за сеном. Он привез с собой кожаный матрац, который набивали сеном, и на нем спал. Он был в высшей степени эксцентричным.

Сэр Роберт говорил, что мы должны оказывать ему почести, потому что это было важно в политическом отношении. Поэтому я пыталась его развлекать. Он сопровождал меня на парад в Виндзорском парке, и я пригласила его на скачки и в оперу. В Букингемском дворце был устроен в его честь концерт.

Однако справедливо заметить, что, несмотря на его странные привычки, я не встречала более учтивого гостя, чем император; Альберт произвел на него большое впечатление, и он сказал мне, что не видел более красивого молодого человека, чья наружность выражала благородство не только внешнее, но и внутреннее. Ничто не могло доставить мне большего удовольствия, чем подобное признание достоинств Альберта.

Вскоре император уехал. Но этот визит был всеми признан успешным. Это был еще один пример того, что, когда ты королева, твои королевские обязанности должны быть выше всяких личных обстоятельств.

Наступил август, удушающе жаркий. И в августе родился мой четвертый ребенок, еще один мальчик. Мы назвали его Альфред и Эрнст — в честь отца и брата Альберта — и еще Альберт, в честь его собственного отца.

Теперь уж я отдохну от этого утомительного занятия.

Не прошло и месяца, как нас посетил еще один высокий гость. На этот раз это был принц Прусский, брат короля. Я еще не знала тогда, что ему предстояло стать первым германским императором. Мы очень расположились друг к другу. У него с Альбертом было так много общего, что они сразу же подружились. Он интересовался детьми, и Викки произвела на него очень хорошее впечатление. Все поражались ее внешности и уму. Альберт все больше гордился ею.

Когда принц отбыл, Альберт решил, что мне нужен отдых. В тот год мы приобрели Осборн-хаус — небольшой домик, так понравившийся мне еще в те дни, когда мы с мамой останавливались в замке Норрис на острове Уайт. Мы давно хотели иметь небольшой дом, где мы могли бы хоть иногда проводить время в уединении. Премьер-министр нашел, что это был прекрасный выбор. Правда, было одно обстоятельство, которое несколько омрачало мою радость от приобретения; дело в том, что некогда дом принадлежал сэру Джону Конрою. Но, поразмыслив, я примирилась с этим, ведь этот ужасный человек уже давно его продал, так что это не имело такого уж значения, и потом, дом мне очень нравился.

Альберт сразу же увлекся идеей его реконструировать. Он говорил, что дом так прекрасно расположен, что очень жаль, что он так мал и недостоин меня. Но прошло довольно много времени, пока нам удалось воплотить его мечту, перестроив Осборн.

Предложение Альберта отдохнуть тут же навело меня на мысль о поездке в Осборн, наш маленький дом, однако у Альберта были другие планы.

— Ты помнишь, любовь моя, как мы хорошо провели время в Шотландии? Почему бы нам не посетить еще раз эту прекрасную страну? Помимо всего, тебе следует лучше познакомиться с твоими подданными на севере.

Когда Викки услышала о нашем отъезде, она заявила, что тоже поедет.

— О нет, милочка, — сказала я. — Поедут только папа и мама.

— И Викки, — заявила она повелительно.

Альберт взял ее на колени и объяснил ей, что маме нужен отдых, а папа будет за ней ухаживать.

— Я тоже буду ухаживать за мамой, — премило сказала Викки, и Альберт был покорен.

Она совсем не боялась его, как бедный Берти. Его речь никогда не отличалась четкостью, а теперь он начал заикаться, и заикание еще более усиливалось в присутствии Альберта.

Викки обняла Альберта за шею, и, почти касаясь губами его уха, она стала умоляющим тоном просить: — Пожалуйста, папа… разреши мне поехать.

— Мне очень жаль, Liebchen… — сказал он, улыбаясь и гладя ее по голове.

Глаза Викки наполнились слезами. Удивительно, что слезы не портили ее прелестного личика.

Альберт взглянул на меня, и я увидела, что он сам готов расплакаться. Как он любил свою дочь!

Позже он сказал мне:

— Почему бы нам не взять Викки? Я расхохоталась.

— Она — волшебница, и ты, мой милый Альберт, подпал под ее чары.

— Она — прелестное создание и так похожа на тебя, любовь моя.

Сопротивляться больше было невозможно. Мы решили, что Викки едет с нами. Это привело ее в восторг, и она тут же начала хвастаться в детской. Берти потребовал, чтобы его взяли тоже.

Когда ему отказали, он, визжа, повалился на пол. Леди Литтлтон пыталась его успокоить, но Альберт услышал его вопли.

Мне очень грустно упоминать об этом, но в результате Берти выпороли. Я была очень расстроена, потому что он был так еще мал, но Альберт сказал, что иногда наказание необходимо, и добавил, что оно для него, пожалуй, более мучительно, чем для ребенка.

Леди Литтлтон была так расстроена, что я боялась, что она уйдет. Я думаю, она так бы и поступила, если бы не считала, что ее присутствие необходимо для защиты Берти.

— Он такой маленький, — повторяла она мне, — он ведь еще ребенок.

— Дорогая леди Литтлтон, — отвечала я, — мне известна ваша любовь к детям, но отец Берти знает, что для него полезнее. Берти ожидает высокое положение, и он должен быть к нему готов.

Я должна признаться, что слышать рыдания Берти было невыносимо, но я убедила себя, что Альберт прав и Берти нуждается в исправлении.

Одним сентябрьским утром мы поднялись без четверти шесть. Викки была очень возбуждена и готова к отъезду. Фатиму и маленького Альфреда принесли проститься с нами, с ними явился и очень смирный Берти. К семи мы были уже готовы сесть в экипаж, который должен был доставить нас на железную дорогу и в Пэддингтон, где нас ожидала карета, чтобы продолжить путешествие в Вулвич, а через два дня — порт Данди, где нам устроили великолепный прием.

Северо-запад Шотландии прекрасен! У меня особое чувство к этим местам, как и у Альберта. Я была так рада, что Альберт научил меня ценить эту страну.

Это была великолепная поездка! Мы гуляли с Альбертом, и он катал Викки и меня в фаэтоне, запряженном пони. Он привлекал наше внимание ко всем интересным местам. Он так старался, чтобы мы ничего не пропустили. Я много рисовала, а Альберт охотился на оленей. Однажды я даже подумала, что он заблудился на болоте. Но все кончилось благополучно.

Викки наслаждалась каждой минутой нашего путешествия. Она чувствовала себя очень взрослой, сопровождая папу и маму в их поездке. Щеки у нее порозовели, глаза блестели, и, когда я сказала, что, по моему мнению, она полнеет, Альберт с восторгом со мной согласился.

Альберт сказал, что Викки должна изучать гэльский{50} язык, и Викки, которая всегда всем живо интересовалась, в отличие от вялого Берти, тут же приступила. Альберт восхищался ею и громко засмеялся, когда она пыталась произносить названия гор. Как радовала его Викки и как я была счастлива, что я подарила ее ему!

Но все хорошее быстро кончается, и нам пришлось вернуться в Букингемский дворец.

Не успели мы вернуться, как сэр Роберт сказал, что мы должны принять Луи Филиппа. Мы с Альбертом были озадачены, так как со времени эпизода на Таити{51} наши отношения были довольно напряженными. Но сэр Роберт объяснил, что он желал, чтобы отношения с Францией оставались сердечными и что это будет очень важный политический визит.

Альберт сразу его понял и сказал, что мы свою роль выполним.

Альберт отправился в Портсмут с герцогом Веллингтоном, чтобы встретить короля, а затем его привезли в Виндзор, где мы приняли его в парадных апартаментах. Он обнял меня очень по-отечески. Он всячески старался показать свое расположение, и был очень любезен. Он сразу же сказал, что не забыл то доброе отношение, которое выказали ему в Англии в период его изгнания из собственной страны, и как его всегда огорчают осложнения между нашими странами.

Начало визита было обнадеживающим, и я подумала, что наши опасения были напрасными.

— Вы первый король Франции, посещающий Англию, — напомнила я ему, когда мы поднимались по парадной лестнице.

— Я надеюсь, что этот визит принесет нам обоим добрые плоды, — ответил он и потом сказал что-то о великолепии замка.

Мы поднялись в Белую гостиную, где был сервирован завтрак. Мама была там. Она теперь почти всегда была с нами. Альберт говорил, что так и следует, и я соглашалась с ним и была счастлива забыть прошлое.

За ужином мы рассказали королю о нашей поездке в Шотландию, откуда мы вернулись только неделю назад.

— Быть может, мне следовало отложить мой визит? — сказал Луи Филипп.

— Вовсе нет, — заверила я его, — возвращение домой после чудной природы Шотландии показалось немного… пресным, но ваш визит внес большое оживление в нашу жизнь.

Он был очень благодарен за такое расположение и очень лестно отозвался о замке.

Альберт рассказал, скольких гостей мы принимали в Виндзоре — короля Прусского, русского императора, герцога Саксонского и вот теперь — короля Франции.

Привели Викки и представили ее королю. Она вела себя безукоризненно, и он восхищался ею, также как и замком.

Позже состоялись переговоры Роберта Пиля и Эбердина, нашего министра иностранных дел, с Луи Филиппом и министром иностранных дел Франции Гизо. Альберт и я присутствовали.

Луи Филипп был очень откровенен. Он упомянул об эпизоде на Таити и намекнул, что мы придали ему слишком большое значение. Французы, сказал он, понимают принципы переговоров по-другому, чем англичане, они любят поднять трезвон.

— Как форейторы, — добавил он с улыбкой. — И они не задумываются о том, какие это может иметь дурные последствия. Они менее спокойны, чем вы, англичане. Но война… нет… нет! Франция не может воевать с Англией, владычицей морей… с Англией, являющейся величайшей империей в мире.

Я наслаждалась этим разговором и думала, как приятно заниматься государственными делами в такой обстановке.

На следующий день мы пригласили Луи Филиппа в Хэмптон-Корт. У короля было вполне естественное желание увидеть дом, где он жил, находясь в изгнании, поэтому мы поехали в Хэмптон, а потом в Клермонт.

Когда мы вернулись в Виндзор, нас ожидала толпа, выкрикивавшая приветствия. Я была рада, что у народа не было враждебности к Луи Филиппу и его приветствовали по-доброму.

Я пожаловала ему орден Подвязки. Визит был очень успешный, сэр Роберт был доволен, и я удовлетворена, что все прошло так хорошо. Особенно мне понравилось отношение Луи Филиппа к Альберту, которым он явно восхищался.

— Он многого достигнет, — сказал он мне. — Он мудр, он не выставляет себя на передний план. Чем больше его узнаешь, тем больше его уважаешь. Он всегда даст вам хорошие советы.

Я с горячностью согласилась, сказав, что подобное мнение высказал и русский император. Я буквально расцветала от удовольствия, когда видела, как люди ценят моего возлюбленного Альберта.

Наконец визит завершился, и королю пришло время покинуть нас. Альберт и я проводили его до Портсмута. Я поднялась на борт корабля и умилила всех французов, предложив тост за здоровье короля и дружбу между нашими народами.

Не было сомнений, что народ был доволен мной больше, чем когда-либо со времени несчастной кончины Флоры Гастингс. Мне действительно казалось, что они вернули мне свое расположение. Лестные заметки появились в газетах. Там писали, что ни одного монарха не любили так, как меня. Я была уверена, что этим я была обязана моей счастливой семейной жизни.

— Наша жизнь — пример для всех, — сказала я Альберту, и он согласился.

Наша следующая поездка была самой замечательной из всех. Я редко видела Альберта в таком волнении. Он вез меня к себе домой. Он хранил много счастливых воспоминаний о своем детстве. Я думаю, деревья нигде не казались ему такими прекрасными, как в Тюрингенском лесу, никакие горы не могли сравниться с теми, что он видел в юности.

Детей мы оставили в Осборне. Они любили море, и морской воздух всегда шел им на пользу. Из Осборна мы вернулись в Букингемский дворец, казавшийся таким тихим в отсутствие детей. Сэр Роберт заверил нас, что положение в стране достаточно стабильное и сейчас удачное время для поездки.

В Ла-Манше был шторм, и бедному Альберту было нехорошо, но я уверена, что мое присутствие приносило ему облегчение, и в любом случае переправа была не столь уж длительной.

К сожалению, когда мы прибыли в Антверпен, была глубокая ночь, лил дождь, но народ, твердо вознамерившийся приветствовать нас, устроил иллюминацию, которая выглядела очень красиво.

Утром дождь продолжался и ветер был настолько силен, что, пока мы добирались до королевской кареты, присланной за нами дядей Леопольдом, мы едва могли устоять на ногах. Какая радость была встретиться вновь с дядей Леопольдом и тетей Луизой! Мы с чувством расцеловались, нам так о многом надо было поговорить. Но время пролетело быстро. Прощание, как всегда, было грустным. В Пруссии нас ожидали король и члены его семьи. Как я полюбила Германию! Может быть, это было из-за Альберта, ведь это его родина.

Прусский король сделал все, чтобы его страна произвела на нас впечатление. С балкона дворца мы наблюдали, как играли зорю, исполняемую пятьюстами военными музыкантами при свете факелов и цветных фонарей. Я была очень довольна, когда они сыграли «Боже, храни королеву». Все это вызывало у меня восхищение, и я видела, что Альберта глубоко трогало мое отношение к его стране.

Одним из самых важных событий был банкет, где король произнес очень волнующую и прочувствованную речь.

— Наполните бокалы, — сказал он. — Есть слово, вселяющее невыразимую радость в сердца как британцев, так и немцев. Тридцать лет назад оно пронеслось под Ватерлоо после долгих дней тяжелого и упорного сражения в ознаменование торжества нашего братства по оружию. Теперь оно звучит на берегах нашего прекрасного Рейна среди мирных радостей, явившихся плодами величайшего испытания. Это слово — Виктория. Господа, выпьем за здоровье ее величества королевы Соединенного королевства Великобритании и Ирландии и ее августейшего супруга.

Я была так тронута, что, повернувшись к королю, я поцеловала его. Это был импульсивный поступок, но он вызвал оглушительные аплодисменты.

Быть в Германии значило наслаждаться прекрасной музыкой, что было по душе и мне, и Альберту. Когда мы прибыли в Бонн, там проходили дни Бетховена. Состоялся концерт, но, увы, нам не удалось послушать так много музыки Бетховена, как мне бы хотелось. Исполнялись только часть одной из симфоний, переложенная в кантату Листом, и увертюра к «Эгмонту». Присутствовало много студентов, длинноволосых и бородатых с франтоватыми усами. У многих на лицах были следы сабельных ударов, которыми они очень гордились, так как это были свидетельства их подвигов на дуэлях.

Но Альберт с нетерпением ожидал нашего приезда в Кобург. На границе нас встретили толпы народа с флагами и Эрнст, ставший теперь герцогом, в полной военной форме.

Встреча братьев была очень трогательной. Альберт и я сели в открытую коляску, запряженную шестеркой. С Эрнстом мы прибыли в Кентчендорф, резиденцию нашей покойной любимой бабушки. К нашей величайшей радости, мы застали там дядю Леопольда и тетю Луизу. Мы прибыли во дворец. Там нас приветствовали девушки в зеленых шарфах, которые поднесли нам цветы и читали приветственные стихи. Мне представили особенно интересного для меня человека — оберсуперинтенданта Генцлера, который сочетал браком моих родителей, а также крестил и конфирмовал Альберта и Эрнста.

Пребывание в этой прекрасной стране — родине Альберта, — его переживания, его рассказы б своем детстве, — все это еще больше сблизило нас. Я много рисовала, мне так хотелось запечатлеть увиденное мной. Погода была великолепная — долгие жаркие дни. Наступил день рождения Альберта, и мы были счастливы праздновать его не только у него на родине, но и в том самом месте, где он родился, в Розенау. Альберт так много рассказывал мне о нем, что, когда он стал показывать мне лес, где он охотился, его и Эрнста классную комнату, дырки в обоях, которые они прокололи, занимаясь фехтованием, — у меня было такое чувство, словно я это уже видела.

День рождения прошел прекрасно. Утром играл оркестр. Было так замечательно слышать мелодию из «Волшебной флейты». При помощи Эрнста и Александрины я украсила цветами стол, на котором разложила подарки. Мама тоже присутствовала. Она навещала родственников в Германии и посетила нас в столь радостный день. В былые времена это испортило бы праздник. Но не теперь. Альберт был очень доволен видеть ее, и я тоже.

Мы были рады, когда празднества, продолжавшиеся все утро, завершились, и мы с Альбертом могли прогуляться вдвоем. О чем только мы не говорили! Он сказал, что мечтал о том, чтобы Викки вышла замуж в Германии.

— Мне кажется, ты любишь Викки больше, чем меня, — сказала я. — Ты постоянно говоришь о ней.

Альберт был немного шокирован.

— Она наша дочь! — сказал он укоризненно.

— Конечно. Конечно. Это я сказала глупость! Но ты знаешь, какая я. Я выпаливаю все, что приходит мне в голову.

Альберт улыбнулся и погладил меня по руке.

— Раз ты знаешь свою слабость, дорогая, ты можешь ее преодолеть. Как я сказал, я хотел бы, чтобы Викки вышла замуж в Германии. Мне очень хочется, чтобы она стала прусской королевой.

Я раскраснелась от удовольствия. Какой он замечательный, всегда думает о своей семье!

— Я намекнул королю, — продолжал он. — Король заинтересовался.

— Она еще молода.

— Думать о таких делах никогда не рано. Надо, чтобы она встретилась с молодым Фридрихом.

— Это все еще впереди. Я хочу наслаждаться настоящим. Мы одни, Альберт… в твоем любимом лесу.

Он снисходительно мне улыбнулся.

Это был прекрасный день, который я запомню до конца дней, прекрасный день, превосходная погода, изумительная природа и рядом со мной самый совершенный из людей.

Как было печально покидать Розенау и Германию! Было столько слез и просьб о новых встречах. Бедная бабушка Саксен-Кобургская была почти сражена горем.

По дороге домой мы должны были посетить короля Франции. Сэр Роберт внушил нам, что это было крайне важно.

Во Франции, где к нам присоединились лорд Эбердин и лорд Ливерпуль, мы встретились с Луи Филиппом, которого сопровождали принц де Жуанвиль и министр иностранных дел монсеньор Гизо. Нас привезли в замок, где с гордостью показали Галерею Виктории, с портретом короля во время его визита в Виндзор и двумя портретами, моим и Альберта, кисти Винтергальтера. Зная мою любовь к музыке, король пригласил лучших певцов, и они исполнили одноактную оперу Буальдьё и «Ричард Львиное Сердце» Гретри.

Через день мы отплыли в Англию. Это был прекрасный финал прекрасного путешествия, потому что море было спокойным.

Как отрадно было оказаться вновь в Осборне! Леди Литтлтон встретила нас у дверей дома с детьми. Викки сразу же кинулась к Альберту, а затем мы нежно расцеловали их всех.

Все они выглядели упитанными и здоровыми и очень были рады нашему возвращению.

Милый Осборн! Как там было хорошо! Как безмятежно проходили дни — в прогулках, завтраках на воздухе с детьми и разговорах с Альбертом.

Но такие блаженные дни не могли продлиться долго, и скоро мы опять оказались ввергнутыми в неприятности.

Лето выдалось тяжелым. Дожди нанесли ущерб урожаю, и особенно пострадал картофель в Ирландии. Там разразился голод.

Сэр Роберт Пиль оказался перед проблемой. Хлебные законы оставались без изменения с 1842 года, но теперь сэр Роберт изменил свое мнение. Он больше не верил в протекционизм по отношению к сельскому хозяйству и был убежден, что этот эксперимент потерпел неудачу. Зерно необходимо экспортировать в Ирландию, чтобы заменить им картофель; но, к сожалению, в Англии был неурожай зерновых. Сэр Роберт считал, что действие «хлебных» законов следует временно приостановить, и не соглашался принять участие в их возобновлении. Он твердо заявил: «Единственное средство — в устранении всех препятствий к импорту любых продуктов питания, то есть полная и абсолютная отмена всех тарифов на эти продукты».

Последовала длительная дискуссия. Ситуация была исключительной, но Пиль восстал против своей собственной партии. Он хотел ввести меры, навсегда прекратившие бы действие «хлебных» законов.

Мне было очень грустно, когда сэр Роберт явился с заявлением о своей отставке. Он сказал мне, что я должна просить лорда Джона Рассела занять его место.

Однако лорд Джон Рассел отказался, и сэр Роберт остался на своем посту, и я этим была очень довольна. Но наши осложнения этим не кончились. Тори были против своего руководителя. Он один из них боролся за упразднение «хлебных» законов — и его поддерживала в этом оппозиция.

Я должна сказать, что в дополнение ко всему я была озабочена своими личными проблемами — мои подозрения подтвердились, я снова была беременна. Это вызывало у меня вспышки раздражения. Я горько жаловалась Альберту, и, хотя он и выражая мне сочувствие, мне казалось, что он доволен. Ему нравилось, что семья росла, хотя, как я уже говорила, не ему приходилось испытывать эти ужасные месяцы, завершавшиеся жуткими мучениями.

На что он сказал, что Господь возложил эти обязанности на женщин. А я ответила очень кощунственно, что Господь относился к мужскому роду, что напомнило мне о лорде Мельбурне, поскольку это замечание было в его духе и мы бы с ним от души посмеялись. Но Альберт был глубоко шокирован, и мне почему-то стало стыдно и я сказала, что это опять виноват мой характер, на что Альберт заметил, что под его руководством такие проявления стали гораздо реже.

Я очень старалась смириться и думать о тех радостях, которые приносят дети.

— Но это должен быть последний, — сказала я.

— Все в руках Божьих, — ответил мне Альберт.

В стране происходили волнения. Сэр Роберт выглядел совсем обессилевшим, на что у него были причины. А потом и Альберт навлек на себя общее недовольство, посетив палату общин, когда там шли дебаты о «хлебных» законах. Его присутствие, разумеется, было замечено, и поднялся шум.

Какое право имели иностранцы находиться в палате общин? Палата существовала для народных избранников. Не оказывал ли принц этим поддержку Пилю, бывшему, как известно, его другом? Страна не потерпит такого поведения. Следует довести до сведения принца Альберта, что он не должен появляться в палате общин без приглашения.

Это было настолько несправедливо и оскорбительно, и это после всего, что он сделал для страны, кроме всего прочего, они не учли и того факта, что он — отец наследника престола!

Я была в угнетенном состоянии. Все это — и вдобавок беременность!

С поддержкой вигов сэр Роберт добился отмены «хлебных» законов. Но правительство было обречено на поражение. В тот же день, когда был принят билль о «хлебных» законах, правительство потерпело поражение из-за положения в Ирландии. Пиль ушел в отставку, и в Виндзор явился этот коротышка Джон Рассел. Он сформировал правительство, и виги вернулись к власти.

Берти доставлял нам много хлопот. Он был трудным ребенком. На уроках он не блистал; он постоянно попадал в неприятные истории, несмотря на то, что леди Литтлтон и мисс Хилдьярд, гувернантка, всегда старались защитить его.

Конечно, способности Викки по контрасту выставляли его в невыгодном свете. Я однажды сказала Альберту, что, если бы не Викки, он казался бы вполне обычным мальчиком.

Альберт согласился, что Викки была исключительно способна, но, по его мнению, Берти был исключительно туп. Да еще это злополучное заикание! Принц Уэльский заикается! Это было нечто неслыханное.

— Леди Литтлтон находит, что это происходит из-за его невероятной возбудимости, — сказала я. — Она настаивает, что, когда они с ним наедине, он почти не заикается.

— Значит, он может перестать, если захочет.

— Мне кажется, он старается, Альберт.

— Розги заставят его постараться получше.

Я не выносила, когда Берти били. Альберт благородно взял это на себя. Берти стал вести себя вызывающе и однажды сказал, что это несправедливо.

Я поговорила с ним, объясняя ему, какой у него чудесный отец, который терпит куда большие страдания сам, когда наказывает его.

— Папе стоит только перестать мучить меня, — сказал Берти, — и ему не придется страдать.

Я старалась объяснить ему, что Бог иногда наказывает людей ради их собственного блага. Берти только должен постараться быть хорошим мальчиком.

Мне пришлось поговорить и с леди Литтлтон, я постаралась ей объяснить, почему Альберт считает необходимым наказывать Берти. Она мне ничего не ответила, а только упрямо поджала губы. По ее выражению лица я поняла, что она не может согласиться с подобным методом воспитания. Я очень любила ее и в каком-то смысле была рада, что она так добра. Однажды я увидела, как после того, как Альберт наказал Берти, она вошла к нему в комнату и приласкала, успокаивая. У нее даже была специальная мазь от рубцов, оставляемых тростью.

Мне следовало бы рассказать об этом Альберту, но я знала, что он тут же прекратил бы все эти утешения. Хотя я знала, что он прав, боюсь, что я сама была склонна проявлять слабость; в конце концов, Берти был еще так мал.

Альберт умолял Штокмара приехать в Англию, и, к нашей большой радости, он согласился.

Вскоре мы вместе со Штокмаром отправились в Виндзор, где и обсудили поведение Берти. Альберт печально сказал, что вынужден был наказывать его, что было для него очень тяжко, но на мальчика это произвело очень мало впечатления.

Штокмар находил, что мы слишком мягки с ним.

— Вы говорите мне, что в детской и в классной одни женщины. Женщины известны своей мягкостью. Нет никакого сомнения, что они балуют мальчика. Я желал бы увидеть классную комнату и поговорить с дамами, которые занимаются с ребенком.

Мы пригласили его в классную. Викки сидела за столом и писала. Берти и Алиса были рядом с ней. Когда мы вошли, все они встали. Викки и Алиса сделали реверансы, а. Берти поклонился. Они выглядели очень мило — только у Берти было пятно на рубашке.

— Дети, — сказала я, — это большой друг папы и мой, барон Штокмар.

Дети посмотрели на барона, и я увидела, что он им не понравился.

— Викки… Берти, — сказал Альберт, и они выступили вперед.

— Наша дочь, — с гордостью сказал Альберт.

Викки улыбнулась.

— А это Берти.

— Это тот, который отстает, — сказал барон, и я увидела, как Берти передернуло.

— У него плохо идут дела, потому что он не старается, — сказал Альберт.

У Берти на лице появилось вызывающее выражение. О Боже мой, подумала я, с ним сейчас будет трудно иметь дело.

Викки, которая терпеть не могла, когда внимание было обращено на кого-нибудь другого, сказала:

— А я не отстаю. Я успеваю… во всем.

Альберт с улыбкой положил руку ей на плечо. Она ответила ему обворожительной улыбкой, уверенная в его одобрении.

— Ты можешь говорить, только когда барон обращается к тебе, дитя мое, — сказал Альберт.

— А почему? — поинтересовалась Викки. Альберт с мягким упреком взглянул на меня.

— Потому что папа так велел, — сказала я.

— О! — произнесла она.

— Мальчик выглядит замкнутым, — сказал барон. — Могу я взглянуть на его работу?

Мисс Хилдьярд была взволнована. Она начала говорить о достоинствах Берти. По ее мнению, у него было богатое воображение. Он очень изобретателен. Барон перебил ее и сказал, что это его качество означает склонность к лжи.

— Младшие дети обожают его, — вновь принялась оправдывать Берти мисс Хилдьярд. — У них личики прямо озаряются, когда он входит. Он придумывает для них игры и занимает их часами. Они его любят так же горячо, — она взглянула на нас с вызовом, — как и все мы.

— Да, да, — нетерпеливо перебил Штокмар. — Мне не очень-то нравится все, что я услышал.

— Я уверена, — продолжала мисс Хилдьярд, — что Берти будет лучше учиться с… со временем.

Барон сказал, что он достаточно всего наслушался и насмотрелся и желал бы поговорить со мной и Альбертом наедине.

Когда мы остались одни, он сказал:

— Как он отличается от вас, принц Альберт. Я хорошо помню, какой вы были серьезный. Боюсь, что мальчик пошел в ганноверскую родню. Нам следует быть очень наблюдательными.

— Я хочу, чтобы с возрастом он походил на своего отца, — сказала я.

— Нам придется ус