Book: Отражения в золотом глазу



Отражения в золотом глазу

Карсон Маккаллерс

Отражения в золотом глазу

Участница свадьбы

(перев. Ю. Дроздов)

Часть I

В это зеленое сумасшедшее лето Фрэнки было двенадцать лет. Так случилось, что именно этим летом она надолго оказалась от всего в стороне. Не была членом клуба и вообще ни в чем не принимала участия. Она чувствовала себя какой-то неприкаянной, как человек, который отирается в чужих дверях, и ее мучили страхи. В июне деревья стояли опьяняюще зелеными, но позже листья потемнели, и город тоже потемнел и съежился под слепящим солнцем. Поначалу Фрэнки хваталась то за одно дело, то за другое. Тротуары утром и к вечеру казались серыми, но полуденное солнце наводило на них глянец, асфальт нагревался и начинал блестеть, как стекло. Постепенно тротуары так накалялись, что жгли Фрэнки пятки, вдобавок ко всему у нее начались неприятности. У нее было так много личных неприятностей, что она предпочитала сидеть дома, где не было никого, кроме Беренис Сэйди Браун и Джона Генри Уэста. Они сидели втроем за кухонным столом и без конца говорили одно и то же, и к августу слова уже сами собой рифмовались и теряли смысл. Казалось, что каждый день всему наступает конец и мир застывает в неподвижности. Это было не лето, а какой-то больной зеленый сон или безмолвные безумные джунгли под стеклянным колпаком. Но вот в последнюю пятницу августа все изменилось, да так неожиданно, что Фрэнки до вечера ломала над этим голову, но так ничего и не поняла.

— Все так странно, — сказала она, — все вышло так странно.

— Вышло? Что вышло? — спросила Беренис.

Джон Генри молча слушал и наблюдал.

— Просто голову сломала.

— Над чем?

— Над всем, — ответила Фрэнки.

— По-моему, просто солнце напекло тебе макушку, — заметила Беренис.

— По-моему, тоже, — прошептал Джон Генри.

Фрэнки чуть не согласилась, что, пожалуй, так оно и есть. Было четыре часа дня, в мрачной квадратной кухне стояла тишина, Фрэнки сидела за столом, прищурив глаза, и думала о предстоящей свадьбе. Ей виделась притихшая церковь, причудливый свет косо падает на витражи. Жених — ее брат, с ярким пятном на месте лица. Невеста, тоже безликая, рядом с ним в длинном белом платье со шлейфом. Что-то в этой свадьбе вызывало у Фрэнки ощущение, названия которому она не знала.

— Посмотри-ка на меня, — сказала Беренис. — Ты ревнуешь?

— Ревную?

— Ревнуешь, потому что твой брат женится?

— Нет, — ответила Фрэнки. — Просто я еще никогда не видела двух таких людей. Когда они вошли сегодня в дом, у меня появилось такое странное чувство.

— Ты ревнуешь, — заявила Беренис. — Иди и посмотри на себя в зеркало. Я все поняла по цвету твоих глаз.

Над раковиной в кухне висело мутное зеркало. Фрэнки посмотрелась в него, но увидела свои, как всегда серые, глаза. В то лето она так вытянулась, что выглядела долговязым уродцем: плечи узкие, ноги слишком длинные. Она носила синие шорты и майку и ходила босиком. Ее подстригли под мальчика, но уже давно, и сейчас в ее волосах даже пробора не проглядывало. Отражение в зеркале было искаженным, но Фрэнки хорошо знала, на что она похожа. Подняв левое плечо, она обернулась.

— Таких красивых, как она, мне еще не приходилось видеть, — сказала она. — Не могу понять, как все это вышло.

— Чего не можешь понять, дурочка? — спросила Беренис. — Твой брат приехал домой с девушкой, на которой собирается жениться, и сегодня они обедали вместе с тобой и с твоим папой. Их свадьба будет в это воскресенье в доме ее родителей в Уинтер-Хилле,[1] и вы с папой поедете на свадьбу. Вот и все. Так что тебя тревожит?

— Не знаю, — ответила Фрэнки. — Но могу поручиться, они с толком проводят время.

— Давайте и мы с толком проводить время, — предложил Джон Генри.

— Это мы-то с толком? — переспросила Фрэнки. — Мы?

Они все так же сидели за столом, и Беренис сдавала на троих карты для игры в бридж. Сколько Фрэнки помнила, Беренис всегда служила у них кухаркой. Беренис была очень черной, широкоплечей и низенькой. Она говорила, что ей тридцать пять лет, но утверждала это уже года три. Волосы она расчесывала на пробор, заплетала в косички и прилизывала кремом, лицо у нее было плоское и спокойное. Только одно портило внешность Беренис — ее левый ярко-голубой стеклянный глаз. Он дико смотрел в одну точку, выделяясь на ее темном спокойном лице, и никто на свете не мог понять, почему она выбрала именно голубой глаз. Ее правый черный глаз смотрел печально. Беренис сдавала неторопливо, облизывая большой палец, когда засаленные карты слипались. Джон Генри следил за каждой картой, пока Беренис сдавала. Его голая незагорелая грудь покрылась капельками пота, на шее у мальчика висел на шнурке крохотный свинцовый ослик. Фрэнки он доводился двоюродным братом и целое лето обедал у них и оставался до вечера или приходил ужинать и оставался ночевать, и Фрэнки никак не удавалось спровадить его домой. Для своих шести лет он казался очень маленьким, но зато таких больших коленок, как у него, Фрэнки ни у кого не приходилось видеть, и на одной из них обязательно красовалась царапина или повязка: он вечно падал и обдирал себе что-нибудь. Лицо у него было маленькое, белое, и он носил крошечные очки в золотой оправе. Он очень внимательно следил за каждой картой, потому что сильно проигрался — его карточный долг Беренис составлял больше пяти миллионов долларов.

— Червы, одна, — сказала Беренис.

— А я пики, — сказала Фрэнки.

— И я хотел пики, — сказал Джон Генри. — Я как раз собирался объявить пики.

— Значит, тебе не повезло. Я объявила их первой.

— Дура! — крикнул он. — Это нечестно!

— Не ссорьтесь, — вмешалась Беренис. — По правде говоря, не думаю, что у вас такие карты, чтобы из-за них спорить. Говорю, червы, две.

— А мне все равно, — сказала Фрэнки. — Для меня это несущественно.

Это действительно было так — в тот день она играла совсем как Джон Генри и ходила с первой попавшейся карты. Они сидели в кухне, печальной и безобразной. Джон Генри украсил ее стены, куда только мог дотянуться, причудливыми рисунками. От этого кухня смахивала на палату в сумасшедшем доме. Фрэнки тошнило от этой кухни. Она не знала, как называется то, что с ней творилось, но чувствовала, как ее сжавшееся сердце колотится о край стола.

— Все непостоянно в этом мире, — сказала она.

— Почему ты так думаешь?

— Я хотела сказать — стремительно, — поправилась Фрэнки. — Все так стремительно меняется.

— Ну, не знаю, — покачала головой Беренис. — Для кого стремительно, а для кого и нет.

Фрэнки прикрыла глаза, и собственный голос казался ей шершавым и доносящимся откуда-то издалека:

— Для меня — стремительно.

Еще вчера Фрэнки не думала о свадьбе всерьез. Она, правда, знала, что ее единственный брат Джарвис собирается жениться. Перед тем как уехать на Аляску, он обручился с девушкой из Уинтер-Хилла. Джарвис служил в армии капралом и пробыл на Аляске почти два года. Фрэнки очень-очень давно не видела брата. Когда она вспоминала его лицо, оно представлялось ей зыбким, как будто под водой. Зато сама Аляска! Фрэнки постоянно о ней мечтала, и особенно четко рисовалась ей Аляска этим летом; она видела снег, замерзшее море и ледники. Эскимосские иглу, полярных медведей и ослепительное северное сияние… Не успел Джарвис уехать на Аляску, как она послала ему коробку домашней помадки, аккуратно завернув каждый квадратик в вощеную бумагу. Она прямо трепетала при мысли, что ее помадку будут есть на Аляске, и ей виделось, как брат протягивает коробку закутанным в меха эскимосам. Через три месяца Джарвис прислал ей письмо, в котором благодарил за конфеты, и в конверт вложил пять долларов. Некоторое время Фрэнки почти каждую неделю отправляла ему помадку — то с фруктовой начинкой, то с орехами, но до Рождества Джарвис ей денег больше не присылал. Его короткие письма отцу смущали Фрэнки. Например, этим летом он упомянул в одном из писем, что ходил купаться и его совсем заели комары. Это как-то не вязалось с картинами, рисовавшимися воображению Фрэнки, но спустя несколько дней она снова мечтала о замерзших морях и снеге.

Когда Джарвис вернулся с Аляски, он сразу поехал в Уинтер-Хилл. Невесту звали Дженис Ивенс, и планы у них были такие: Джарвис прислал телеграмму, что собирается приехать с невестой в пятницу, пробудет дома один день, а в воскресенье в Уинтер-Хилле состоится свадьба. Фрэнки предстояло ехать с отцом на свадьбу почти за сто миль, и она заранее уложила чемодан. Она ждала приезда брата и его невесты, но никак не могла представить их себе и о свадьбе совсем не думала. Поэтому за день до их приезда она лишь сказала Беренис:

— Какое странное совпадение — Джарвису пришлось уехать на Аляску, а его невеста родом из Уинтер-Хилла, — медленно проговорила она, закрыв глаза, и название это слилось с мечтами об Аляске и белых снегах. — Хорошо бы, завтра было уже воскресенье, а не пятница. Хорошо бы уехать отсюда.

— Воскресенье придет, когда ему положено, — ответила Беренис.

— Ах, не знаю, — сказала Фрэнки. — Я так давно мечтаю уехать из нашего города и возвращаться после свадьбы сюда не хочу, а хочу уехать отсюда навсегда. Вот бы мне сто долларов, тогда я исчезла бы отсюда и никогда больше не видела этот город.

— Что-то ты много хочешь, — заметила Беренис.

— Мне так хочется быть кем угодно, только не самой собой.

День накануне всех этих событий был таким же, как все дни этого августа. Фрэнки слонялась по кухне, а ближе к вечеру вышла во двор. В сумерках беседка из вьющегося винограда позади дома казалась лиловой и темной. Фрэнки шла медленно. Джон Генри Уэст сидел в августовской беседке на плетеном стуле, скрестив ноги и засунув руки в карманы.

— Что ты делаешь? — спросила девочка.

— Думаю.

— О чем?

Он не ответил.

В это лето Фрэнки так вытянулась, что не могла проходить под свисающей лозой, как раньше. Другие люди, которым тоже было по двенадцать лет, могли проходить под ней, и давать в беседке представления, и вообще развлекаться. Даже взрослые женщины небольшого роста могли пройти под ней не сгибаясь. Но Фрэнки стала слишком долговязой. В то лето ей приходилось лишь ходить вокруг беседки и рвать с веток ягоды, как взрослой. Она заглянула под густые темные лозы, где пахло раздавленным виноградом. Сгущались сумерки, и ей сделалось страшно оставаться возле беседки. Она сама не понимала почему, но ей сделалось страшно.

— Знаешь что, — сказала она, — может, ты поужинаешь у нас и останешься ночевать?

Джон Генри достал из кармана часы ценой в один доллар и посмотрел на них, как будто придет он или нет, зависело от того, который час, но под деревом было слишком темно, и он не мог разглядеть цифры.

— Иди домой и скажи тете Пет. Я буду ждать тебя на кухне.

— Ладно.

Ей было страшно. Вечернее небо казалось бледным и пустым, свет из кухонного окна падал на землю в темнеющем саду желтым квадратом. Фрэнки вспомнила, что в детстве она верила, будто в сарае, где хранили уголь, живут три привидения и одно из них носит серебряное кольцо.

Она вбежала по ступенькам заднего крыльца и сказала:

— Я только что пригласила Джона Генри поужинать у нас и остаться ночевать.

Беренис бросила тесто на стол, присыпанный мукой.

— А мне думалось, он тебе надоел до чертиков.

— Он мне надоел до чертиков, — ответила Фрэнки, — но мне показалось, что он чего-то боится.

— Чего боится?

Фрэнки покачала головой.

— То есть я хотела сказать, он такой одинокий.

— Ладно, я оставлю для него кусочек теста.

После темного двора в кухне было жарко, светло и странно. Стены кухни угнетали Фрэнки — все эти странные рисунки с рождественскими елками, самолетами, уродливыми солдатиками и цветами. Джон Генри начал рисовать на стенах в один из бесконечных июньских дней, а раз стена была все равно испорчена, то он и дальше рисовал на ней когда вздумается. Иногда и Фрэнки рисовала. Сначала отец страшно сердился из-за того, что они мажут стены, но потом разрешил рисовать сколько угодно и сказал, что осенью стены все равно покрасят. Но лето все не кончалось, и стены начали действовать Фрэнки на нервы. В тот вечер ей показалось, что у кухни странный вид, и ей стало страшно.

Она остановилась в дверях и сказала:

— Я просто подумала, что его надо пригласить.

Когда совсем стемнело, Джон Генри с маленькой походной сумкой подошел к задней двери. Он надел белый парадный костюмчик, на ногах его красовались ботинки и носки. К поясу он прицепил кинжал. Джон Генри видел снег. Хотя ему было только шесть лет, он прошлой зимой ездил в Бирмингем и видел там снег. Фрэнки никогда не видела снега.

— Я возьму твою сумку, — сказала девочка. — Можешь сразу идти и делать человечка из теста.

— Спасибо, — ответил он.

Джон Генри не играл с тестом, он лепил из него человечка с таким видом, будто занимался очень важным делом. Время от времени он делал передышку, маленькой рукой поправлял на носу очки и рассматривал свою работу, словно крошечный часовщик. Он даже пододвинул к столу стул и влез на него с коленями, чтобы видеть свое творение сверху. Когда Беренис дала ему изюм, он не воткнул изюминки в тесто где попало, как сделал бы всякий другой ребенок. Джон Генри взял только две ягоды для глаз, но сразу понял, что они слишком велики, и тогда аккуратно разрезал одну изюминку и сделал человечку глаза, а из двух других — нос и маленький улыбающийся изюмный рот. Закончив, мальчик вытер руки о шорты; на столе лежал человечек-печенье с растопыренными пальцами рук, в шляпе и даже с тростью. Так усердно работал Джон Генри, что тесто стало серым и мокрым. Но это был отличный человечек из теста, и, по правде говоря, Фрэнки он напоминал самого Джона Генри.

— А сейчас я буду тебя развлекать, — заявила она.

Они поужинали на кухне вместе с Беренис, потому что отец Фрэнки позвонил и сказал, что задержится допоздна в своем часовом магазине. Когда Беренис вынула человечка-печенье из духовки, он получился таким, какими бывают все человечки из теста, вылепленные детьми. Фигурка распухла так, что все усилия Джона Генри пропали зря: пальцы слиплись, а трость стала похожа на хвост. Но Джон Генри только глянул на фигурку сквозь очки, вытер ее салфеткой и помазал маслом левую ногу.

Была темная, душная августовская ночь. Из приемника в столовой доносилось множество голосов: бормотание диктора, рекламировавшего товары, перебивало известия с фронта, а за их шумом слабо звучала нежная музыка оркестра. Приемник не выключали все лето, и в конце концов к нему настолько привыкли, что перестали замечать. Иногда, если радио говорило слишком громко, так, что им не было слышно самих себя, Фрэнки немного убавляла его. Но, как правило, из приемника постоянно неслись голоса и музыка, они переплетались друг с другом, и к августу уже никто не обращал на него внимания.

— Чем бы ты хотел заняться? — спросила Фрэнки. — Хочешь, я тебе почитаю про Ганса Бринкера? Или что-нибудь еще?

— Что-нибудь еще, — ответил Джон Генри.

— Так что?

— Давай поиграем на улице.

— Не хочу, — заявила Фрэнки.

— Сегодня вечером все будут играть на улице.

— У тебя есть уши, — сказала Фрэнки, — ты слышал, что я сказала.

Джон Генри стоял, плотно сдвинув большие колени. Наконец выговорил:

— Пожалуй, я пойду домой.

— Но ведь ты еще не спал! Нельзя же так — поужинать и сразу домой.

— Знаю, — тихо сказал он. Кроме радио до них доносились голоса детей, игравших где-то в темноте. — Ну, Фрэнки, пойдем. По-моему, там очень весело.

— Нет, не весело, — сказала она. — Там просто сборище противных дураков. Только и знают, что бегают да орут, бегают да орут. Ничего в этом нет веселого. Пойдем наверх и разберем твою сумку.

Фрэнки спала на застекленной веранде, которую пристроили ко второму этажу. Это была ее комната, соединенная лестницей с кухней. Там стояла железная кровать, шкаф и письменный стол, и еще моторчик, который можно было включать и выключать. С его помощью можно было точить ножи и даже подпиливать ногти, если они достаточно отросли. У стены лежал чемодан, приготовленный для поездки в Уинтер-Хилл. На столе стояла очень старая пишущая машинка. Фрэнки села за стол и стала думать, кому бы ей написать письма, но писать было некому, потому что на все письма она уже ответила, и даже по нескольку раз. Поэтому она накрыла машинку дождевиком и отодвинула ее в сторону.

— Правда, — сказал Джон Генри, — может, я лучше пойду домой?

— Нет, — сказала она, даже не взглянув на мальчика. — Садись там в углу и поиграй с моторчиком.

Перед Фрэнки лежали два предмета — зеленоватая морская ракушка и стеклянный шар. Его можно было потрясти, и тогда в нем поднималась снежная буря. Когда она подносила раковину к уху, то слышала теплые волны Мексиканского залива и думала о далеком зеленом острове, на котором растут пальмы. Когда же она подносила снежный шар к глазам и прищуривалась, то видела кружащиеся белые снежинки и смотрела на них до тех пор, пока глаза не начинало слепить. Она думала об Аляске… Вот она поднимается на вершину холодного белого холма и смотрит на снежную пустыню, расстилающуюся далеко внизу. Она смотрит, как лед вспыхивает разноцветными красками под лучами солнца, и слышит воображаемые голоса, видит воображаемые предметы. И всюду белый холодный мягкий снег.



— Послушай, — заговорил Джон Генри (он смотрел в окно), — кажется, у старших девочек сегодня в клубе вечер.

— Замолчи! — неожиданно крикнула Фрэнки. — Не говори мне об этих мошенницах.

Неподалеку от их дома находился клуб, но Фрэнки не состояла его членом. В клуб принимали девочек, которым уже исполнилось тринадцать, четырнадцать или пятнадцать лет. По субботам они устраивали вечера с мальчиками. Фрэнки была знакома со всеми участницами клуба. До этого лета старшие девочки принимали ее в свою компанию, хотя и смотрели как на маленькую, но теперь они организовали этот клуб, а ее туда не взяли. Ей сказали, что она еще недостаточно взрослая и злюка. В субботние вечера она слышала их ужасную музыку и видела свет в окнах клуба. Иногда она шла туда и стояла в переулке позади дома, прячась в зарослях жимолости. Она стояла там, смотрела и слушала. Эти их вечера затягивались допоздна.

— Может быть, они передумают и пригласят тебя? — сказал Джон Генри.

— Сукины дети!

Фрэнки всхлипнула и вытерла нос рукавом. Она присела на край кровати, совсем сгорбившись, и уперлась локтями в колени.

— Они болтали по всему городу, что от меня плохо пахнет, — сказала она. — Когда у меня были фурункулы и я мазалась вонючим черным бальзамом, нахалка Хелен Флетчер спросила, чем это от меня так пахнет… Ух, так бы их всех и перестреляла из пистолета!

Она услышала, что Джон Генри подошел к кровати, и почувствовала, как его ладошка легонько погладила ее шею.

— Вовсе ты не плохо пахнешь, — сказал он. — От тебя пахнет сладким.

— Сукины дети! — повторила Фрэнки. — Думаешь, это все? Они говорили всякие гадости о женатых людях. Ох, как я подумаю о тете Пет и дяде Юстасе… И о папе! Все это вранье. Они думают, что я дурочка.

— Я сразу узнаю тебя по запаху, как только ты входишь в дом, даже смотреть не надо. Пахнет как букет цветов.

— Все равно, — сказала Фрэнки, — все равно.

— Как букет цветов, — повторил Джон Генри. Он все похлопывал ее по шее своей влажной лапкой.

Фрэнки выпрямилась, облизнула языком слезы вокруг рта и вытерла лицо подолом рубашки. Она замерла, раздувая ноздри и принюхиваясь к своему запаху, потом подошла к чемодану и достала из него флакон «Сладкой серенады». Она слегка смочила волосы на макушке и вылила немного духов за воротник рубашки.

— Хочешь подушиться?

Джон Генри сидел на корточках перед открытым чемоданом и, когда она плеснула на него духами, поежился. Ему хотелось покопаться в чемодане Фрэнки и внимательно рассмотреть все. Но Фрэнки хотела, чтобы он увидел ее вещи только уложенными, не перебирая их, чтобы он не знал, что у нее есть и чего нет. Поэтому она затянула на чемодане ремень и поставила его опять к стене.

— Ей-богу, — сказала она, — никто в городе не изводит духов больше меня.

В доме было тихо, и только снизу, из столовой, доносилось приглушенное бормотание приемника. Отец уже давно вернулся домой, Беренис заперла дверь из кухни во двор и ушла. В ночной тишине больше не раздавалось детских голосов.

— Надо бы чем-нибудь развлечься, — сказала Фрэнки.

Но заняться было нечем. Джон Генри стоял посреди комнаты, сдвинув колени и заложив руки за спину. За окном кружили ночные бабочки — бледно-зеленые и лимонные, и бились о москитную сетку на окне.

— Какие красивые бабочки! — сказал он. — Им хочется в комнату.

Фрэнки смотрела, как они тихо порхают и бьются о сетку. Бабочки прилетали каждый вечер, как только на ее столе зажигалась лампа. Они прилетали из августовской ночи, вились вокруг окна и бились о сетку.

— Ирония судьбы, — сказала девочка. — Почему они прилетают именно сюда? Они ведь могут летать где угодно и все же постоянно кружатся возле наших окон.

Джон Генри поправил очки, и Фрэнки с вниманием вгляделась в его плоское, маленькое веснушчатое лицо.

— Сними очки, — внезапно сказала она.

Джон Генри снял очки и подул на стекла. Девочка посмотрела сквозь стекла очков, и комната сразу поплыла и скривилась. Потом она отодвинулась на стуле и взглянула на Джона Генри. Его глаза окружали два влажных пятна.

— Очки тебе совсем не нужны, — заявила Фрэнки и положила руку на пишущую машинку. — Что это такое?

— Пишущая машинка, — ответил мальчик.

— А это? — Она взяла в руки раковину.

— Раковина из залива.

— А что это ползет там по полу?

— Где? — спросил он, озираясь по сторонам.

— Да вот, у самых твоих ног.

— А, — сказал он и присел на корточки. — Это муравей. Как же он сюда забрался?

Фрэнки откинулась в кресле, скрестив босые ноги на столе.

— На твоем месте я бы их просто выбросила, — сказала она. — У тебя нормальное зрение.

Джон Генри ничего не ответил.

— Они тебе не идут.

Она протянула мальчику сложенные очки, он протер их розовой фланелевой тряпочкой и снова надел, ничего не сказав.

— Ну хорошо, — продолжала она. — Делай как знаешь. Я же хочу тебе добра.

Пора было ложиться спать. Они разделись, повернувшись друг к другу спиной, после чего Фрэнки выключила моторчик и погасила свет. Джон Генри опустился на колени, чтобы помолиться, и молча долго молился, потом лег возле нее.

— Спокойной ночи, — сказала Фрэнки.

— Спокойной ночи.

Фрэнки смотрела в темноту.

— Ты знаешь, я до сих пор не могу себе представить, что Земля вращается со скоростью около тысячи миль в час.

— Знаю, — ответил он.

— И непонятно, почему, когда прыгаешь вверх, не приземляешься в Фэрвью, Селме или где-нибудь еще, миль за пятьдесят отсюда.

Джон Генри повернулся и сонно засопел.

— Или в Уинтер-Хилле, — продолжала она. — Как бы мне хотелось уехать туда прямо сейчас.

Джон Генри уже спал. Фрэнки слышала в темноте его дыхание и поняла, что именно этого ей так хотелось все лето — чтобы ночью рядом с ней кто-то был. Она лежала и слушала, как он дышит в темноте, а потом приподнялась на локте. Джон Генри был веснушчатый и маленький, в лунном свете белела его голая грудь, а одна нога свисала с кровати. Осторожно она положила руку ему на живот и придвинулась ближе. Казалось, что внутри у него постукивают маленькие часики, и пахло от мальчика потом и «Сладкой серенадой». Такой же запах бывает у бутона маленькой кислой розы. Фрэнки нагнулась и лизнула его за ухом. Она вздохнула, положила подбородок на его влажное острое плечико и закрыла глаза: наконец рядом с ней кто-то спал в темноте и ей было не так страшно.


Белое августовское солнце разбудило их ранним утром. Фрэнки не удалось отправить Джона Генри домой. Он увидел, что Беренис жарит ветчину, и решил, что праздничный обед будет очень вкусным.

Отец Фрэнки читал газету в столовой, а потом пошел в город завести все часы в своем магазине.

— Если брат не привез мне с Аляски подарок, я, честное слово, просто взбешусь, — объявила Фрэнки.

— Я тоже, — сказал Джон Генри.

Чем же они были заняты в это августовское утро, когда ее брат с невестой должны были приехать домой? Они сидели в беседке и говорили о Рождестве. Солнце светило ярко и сильно, одуревшие от его света, кричали и дрались сойки. А они разговаривали, и их слова сливались в простенькую мелодию, и они снова и снова повторяли одно и то же. Они тихо дремали в тени беседки.

Фрэнки не думала ни о какой свадьбе. Вот каким было это августовское утро, когда ее брат должен был приехать домой с невестой.

— О, Господи! — сказала Фрэнки. Карты на столе лежали такие засаленные, а лучи вечернего солнца косо падали во двор. — Все так стремительно меняется в этом мире.

— Да перестань ты говорить об этом, — перебила ее Беренис. — Ты об игре думай.

Фрэнки думала и об игре. Она пошла с дамы пик, которая была козырной, Джон Генри сбросил бубновую двойку. Она поглядела на него. Он так и впился взглядом в ее руки, словно жалел, что у него нет в глазу перископа, чтобы заглядывать в чужие карты.

— У тебя же есть одна пика, — сказала Фрэнки.

Джон Генри засунул в рот ослика и отвел взгляд.

— Жулик, — заявила она.

— Клади свою пику, — поддержала ее Беренис.

Тогда он заспорил:

— Я ее не видел, она была за другими картами.

— Жулик.

Но он продолжал держать карту — грустно смотрел на партнеров и не сбрасывал ее, задерживая игру.

— Давай же, — потребовала Беренис.

— Не могу, — сказал он наконец. — Это валет. Из пик у меня только валет. Я не хочу, чтобы Фрэнки убила его своей дамой. Не стану я так ходить.

Фрэнки швырнула карты на стол.

— Вот! — сказала она Беренис. — Он не соблюдает даже простых правил! Он еще ребенок! Это безнадежно! Безнадежно! Безнадежно!

— Выходит, что так, — согласилась Беренис.

— Как мне все надоело, — сказала Фрэнки. Она села, поджав босые ноги, и закрыла глаза, навалившись грудью на стол. Красные засаленные карты валялись в беспорядке, и от одного их вида Фрэнки стало тошно. Каждый день после обеда они играли в карты, и если бы эти старые карты пожевать, во рту от них остался бы смешанный вкус всех обедов, съеденных в августе, и еще неприятный привкус потных рук. Фрэнки смахнула карты со стола. Свадьба виделась ей чем-то светлым и прекрасным, как снег, и на сердце у нее лежал камень. Она встала из-за стола.

— Всем известно: у кого глаза серые, тот ревнивый.

— Я уже сказала, что не ревную, — ответила Фрэнки, расхаживая по комнате. — Я не могла бы ревновать одного из них и не ревновать другого. Для меня они одно целое.

— А я ревновала, когда мой сводный брат женился, — сказала Беренис. — Ей-богу, когда Джон женился на Клорине, я ей написала, что уши ей оторву. Но видишь, я этого не сделала, и уши у Клорины есть, как у всех людей. А сейчас я ее люблю.

— Дж, — сказала Фрэнки. — Дженис и Джарвис. Как странно!

— Что?

— Дж, — ответила она. — У них обоих имена начинаются с Дж.

— Ну и что? Что из этого?

Фрэнки все кружила по кухне.

— Вот если бы меня звали Джейн, — сказала она, — Джейн или Джэсмин.

— Что-то я не пойму, о чем ты, — ответила Беренис.

— Джарвис, Дженис и Джэсмин. Понимаешь?

— Нет, — ответила Беренис. — А я утром слышала по радио, что французы гонят немцев из Парижа.

— Париж, — повторила Фрэнки пустым голосом. — Интересно, разрешается ли по закону менять имя? Или взять еще одно?

— Конечно, нет. Это не разрешается.

На лестнице, которая вела в ее комнату, лежала кукла. Джон Генри принес ее, сел к столу и начал укачивать.

— Ты правда отдаешь ее мне? — спросил он и, задрав у куклы юбочку, потрогал пальцем настоящие трусики и рубашку. — Я буду звать ее Белль.

Фрэнки посмотрела на куклу.

— Не знаю, о чем думал Джарвис, когда привез мне эту куклу! Подумать только — куклу! А Дженис все говорила, будто представляла меня себе маленькой. Я так надеялась, что Джарвис привезет мне что-нибудь с Аляски.

— На тебя стоило посмотреть, когда ты развернула сверток, — вставила Беренис.

Кукла была большая, с рыжими волосами и фарфоровыми закрывающимися глазами. Джон Генри положил ее на спину, и глаза у нее закрылись; он попытался открыть их, дергая вверх ресницы.

— Перестань, это действует мне на нервы! И вообще убери куклу куда-нибудь подальше, чтобы я ее не видела.

Джон Генри отнес куклу на заднее крыльцо, чтобы захватить ее по пути домой.

— Ее зовут Лили Белль, — сказал он.

На полке возле плиты негромко тикали часы; они показывали только без четверти шесть. Свет за окном все еще оставался резким, желтым и ярким. На заднем дворе тень от беседки казалась особенно черной и густой. Все замерло. Откуда-то издалека доносился свист, неумолчная, горестная августовская песня. Время тянулось бесконечно.

Фрэнки опять подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

— Напрасно я сделала себе эту короткую прическу. Мне нужно было прийти на свадьбу с длинными соломенными блестящими волосами. Как ты думаешь?

Она глянула в зеркало, и ей стало страшно. Для Фрэнки это лето вообще оказалось летом страхов, один из них она даже вывела арифметически, сидя с карандашом над листом бумаги. В то лето ей было двенадцать лет и десять месяцев. Ее рост достиг метра и шестидесяти четырех с половиной сантиметров, Фрэнки носила туфли седьмого размера. За последний год Фрэнки выросла на десять сантиметров, во всяком случае так ей казалось. И нахальные дети в то лето кричали ей: «Эй, там наверху не холодно?» А от высказываний взрослых по своему адресу она всякий раз вздрагивала. Если своего полного роста она достигнет в восемнадцать лет, значит, ей еще предстоит расти пять лет и два месяца. Следовательно, как показывала математика, в ней тогда будет два метра семьдесят сантиметров (если только ей каким-то образом не удастся остановиться). А как называется женщина ростом выше двух метров семидесяти сантиметров? Она называется Урод.

Каждый год в начале осени в городе устраивались ярмарки, и целую неделю в октябре ярмарочная площадь манила аттракционами — «колесом обозрений», русскими горами, комнатой смеха и еще «домом уродов». Его устраивали в длинном павильоне, внутри которого устанавливали ряд кабинок. Заплатив двадцать пять центов, можно было войти в павильон и посмотреть уродов в их кабинках. В глубине за занавесом находились еще экспонаты, но чтобы увидеть и их, нужно было заплатить еще по десять центов за вход в каждую кабинку. В октябре прошлого года Фрэнки видела на выставке всех уродов:

Великана,

Толстуху,

Лилипута,

Чернокожего дикаря,

Булавочную Головку,

Мальчика-аллигатора,

Женщину-Мужчину.

Ростом Великан был почти два метра. Его громадные руки расслабленно болтались, а челюсть отвисала. Толстуха сидела на стуле, ее тело напоминало жидкое тесто, которое она похлопывала и мяла руками. Рядом с ней находился сморщенный человечек — Лилипут, одетый в крошечный фрак. Чернокожий был родом с острова, где живут дикари. Он сидел на корточках в своей кабине посреди пыльных костей и пальмовых листьев и ел живьем крыс. Хозяева ярмарки разрешали смотреть его бесплатно каждому, кто приносил крыс подходящей величины, и дети тащили их в холщовых мешочках и в коробках из-под обуви. Чернокожий дикарь хлопал крысу головой о свое колено, сдирал шкурку и начинал хрустеть, жадно пожирая ее, сверкая своими дико голодными глазами. Поговаривали, что он не настоящий дикарь, а просто сумасшедший негр из Селмы. Во всяком случае, Фрэнки не понравилось долго смотреть на него. Она протиснулась сквозь толпу к кабине Булавочной Головки, где Джон Генри простоял всю вторую половину дня. Булавочная Головка подпрыгивала, хихикала и то и дело озиралась по сторонам. Голова ее размером с апельсин была выбрита наголо, но на макушке остался локон, перевязанный розовым бантом. В следующей кабине толпились люди — там сидела Женщина-Мужчина, чудо науки, урод. Левая часть его была одета в леопардовую шкуру, правая — в лифчик и юбку, украшенную блестками. Половина лица заросла бородой, другая половина была ярко накрашена. В обоих глазах застыло странное выражение. Фрэнки слонялась по павильону и заглядывала во все кабинки. Она боялась всех этих уродов — ей казалось, что они украдкой смотрят на нее, пытаясь встретиться взглядом и сказать: мы тебя знаем. Их удлиненные уродские глаза пугали девочку. И весь год Фрэнки не могла забыть их до этого последнего августовского дня.

— Те уроды, — сказала она, — они, наверное, не могут жениться и даже быть на чьей-нибудь свадьбе.

— Какие еще уроды? — спросила Беренис.

— Уроды на ярмарке, — ответила Фрэнки, — те, которых мы видели в прошлом году в октябре.

— А, эти…

— Интересно, много им платят? — спросила Фрэнки.

— Откуда я знаю, — ответила Беренис.

Джон Генри приподнял воображаемую юбку и, приставив пальцы к макушке своей большой головы, запрыгал вокруг кухонного стола, подражая Булавочной Головке.

Потом сказал:

— Она самая симпатичная девочка на свете. Правда, Фрэнки?

— Вот уж нет, — сказала Фрэнки, — по-моему, она совсем не симпатичная.

— Я тоже так думаю, — согласилась Беренис.

— Ну-у! — заспорил Джон Генри. — Она симпатичная.

— Если хотите знать мое мнение, — продолжала Беренис, — от всех этих на ярмарке у меня мурашки по спине бегали. Один хуже другого.

Фрэнки долго смотрела на Беренис в зеркале, потом спросила с расстановкой:

— А от меня у тебя не бегают мурашки?

— От тебя? — переспросила Беренис.

— Как ты думаешь, я стану уродом, когда вырасту? — прошептала Фрэнки.

— Ты? — опять переспросила Беренис. — Нет, конечно.

Фрэнки стало легче. Она искоса посмотрела на себя в зеркало. Часы медленно пробили шесть, и она спросила:

— Ты думаешь, я буду хорошенькой?

— Может быть. Только хотя бы пригладь вихры.

Фрэнки стояла на левой ноге и медленно водила правой по полу. Она почувствовала, как под кожу вошла заноза.

— Нет, я серьезно, — сказала она.

— Тебе надо немного поправиться, и ты будешь совсем ничего. И вести себя как следует.



— Но мне хотелось бы похорошеть к воскресенью, — объяснила Фрэнки. — Мне надо на свадьбе выглядеть получше.

— Тогда хоть умойся. Отмой локти и приведи себя в порядок, вот и будешь хорошенькой.

Фрэнки последний раз взглянула на себя в зеркало и отвернулась. Она подумала о брате и его невесте — внутри у нее что-то сжалось и не отпускало.

— Не знаю, что мне делать. Вот бы умереть!

— Ну, умри, если так! — заявила Беренис.

— Умри! — как эхо, повторил Джон Генри.

Мир остановился.

— Иди домой, — приказала Фрэнки Джону Генри.

Он стоял, сдвинув большие колени, положив маленькую грязную руку на край белого стола, и не двинулся с места.

— Слышишь, что я сказала? — крикнула Фрэнки и, грозно взглянув на него, схватила сковородку, висевшую над плитой.

Она три раза обежала вокруг стола, пытаясь догнать Джона Генри, наконец он выскочил в прихожую и за дверь. Фрэнки заперла дверь и еще раз крикнула:

— Иди домой!

— Ну что ты творишь, о, Господи! — сказала Беренис. — Таким злюкам лучше не жить на свете.

Фрэнки открыла дверь на лестницу, которая вела в ее комнату, и села на нижнюю ступеньку. В кухне стало по-идиотски тихо и печально.

— Знаю, — ответила она. — Я хочу посидеть спокойно и немного подумать.

В это лето Фрэнки была противна самой себе. Она ненавидела себя; она была ни к чему не годной, слонявшейся все лето по кухне бездельницей, грязной, жадной, злой и унылой. Она была не просто злюкой, которой лучше не жить на свете, а еще и преступницей. Если бы закону было все известно про нее, ее судили бы и отправили в тюрьму. Но не всегда Фрэнки была преступницей и ни к чему не годным человеком. До апреля этого года и еще раньше она была как все люди. Она вступила в клуб и училась в седьмом классе. По утрам в субботу она помогала отцу, а днем после этого ходила в кино и даже не знала, что такое страх. Ночью девочка все еще спала рядом с отцом, но вовсе не оттого, что боялась темноты.

Но весна этого года оказалась необычной. Все начало меняться, и Фрэнки не могла понять этих перемен. После унылой, серой зимы в окно застучали мартовские ветры и по синему небу поплыли белые плотные облака. Апрель наступил внезапно и был тихим, а деревья стояли в буйной яркой зелени. По всему городу цвели бледные глицинии, потом цветы бесшумно осыпались. Фрэнки было почему-то грустно от этих зеленых деревьев и апрельских цветов. Она не понимала, отчего грустит, но именно из-за этой непонятной грусти вдруг решила, что должна уехать. Она читала сообщения о войне, думала об огромном мире и даже уложила свой чемодан, чтобы уехать, но не знала куда.

В тот год Фрэнки впервые задумалась о мире в целом. Для нее мир был не просто круглым школьным глобусом, на котором каждая страна четко обозначалась своим цветом. Ее мир был огромный, весь в трещинах, свободный, он вращался со скоростью тысяча миль в час. Школьный учебник географии устарел — страны на Земле изменились. Фрэнки читала в газетах сообщения о войне, но на свете оказалось так много стран, и события на войне происходили так быстро, что временами она ничего не могла понять. В это лето Паттон[2] гнал немцев через Францию. В России и на Сайпане[3] тоже шла война. Ей мерещились сражения и солдаты. Но в разных местах шло одновременно так много сражений, что она не могла сразу представить себе миллионные армии солдат. Она видела русского солдата в русских снегах, смуглого и замерзшего и с замерзшей винтовкой. Она видела япошек с узкими глазами на острове, покрытом джунглями из лиан. Европу, трупы повешенных на деревьях и военные корабли на синих океанах. Четырехмоторные самолеты, горящие города и хохочущего солдата в стальной каске. Иногда картины войны и земного шара начинали вихриться перед ее глазами, у Фрэнки кружилась голова. Когда-то, еще давно, она предсказывала, что война кончится через два месяца, но теперь уже не была в этом уверена. Ей хотелось стать мальчиком, служить в морской пехоте и попасть на войну. Она мечтала летать на самолетах и получать золотые медали за храбрость. Но на войну она попасть не могла, и по временам ее охватывало уныние, и она не знала, куда деваться. Она решила стать донором Красного Креста, сдавать кровь по кварте в неделю, чтобы ее кровь текла в жилах австралийцев, сражающихся французов и китайцев — людей, разбросанных по всей земле, и тогда все они станут ей как бы родными. Ей чудились голоса военных врачей, которые говорят, что такой красной и здоровой крови, как у Фрэнки Адамс, им еще никогда не приходилось видеть. И ей рисовалась картина, как через много лет после войны она встретит солдат, которым перелили ее кровь, и они скажут, что обязаны ей жизнью; они не будут называть ее «Фрэнки», а скажут «Адамс». Но из этого ничего не вышло. Красный Крест отказался брать у нее кровь — ей было слишком мало лет. Она разозлилась на Красный Крест и почувствовала себя никому не нужной. Война и большой мир оказались слишком стремительными, необъятными и чужими. Когда она подолгу думала о большом мире, ей становилось страшно. Она не боялась ни немцев, ни бомб, ни японцев. Она боялась только, что ей не дадут принять участие в войне, и тогда мир окажется отгороженным от нее.

Поэтому она решила, что должна уехать из этого города, уехать куда-нибудь подальше. Поздняя весна в этом году была ленивой и слишком ароматной. Эти нескончаемые дни пахли цветами, и зеленое благоухание вызывало у нее отвращение. И город вызывал у нее отвращение. Фрэнки никогда не плакала, что бы ни происходило, но в это лето она могла неожиданно заплакать из-за пустяков. Иногда она выходила во двор рано-рано и долго стояла и смотрела на небо и восходящее солнце. У Фрэнки было такое чувство, будто ее мучит какой-то вопрос, а солнце не отвечает. Многое, на что раньше она почти не обращала внимания, теперь угнетало ее: свет в окнах домов на улице, незнакомый голос, донесшийся вдруг из переулка. Она смотрела на свет и слушала этот голос, и внутри ее что-то напрягалось в ожидании. Но свет гас, голос умолкал, и, хотя она продолжала ждать, все кончалось ничем. Фрэнки боялась всего, что заставляло ее задуматься, кто же она такая, кем будет и почему она стоит в эту минуту одна, смотрит на свет, слушает или смотрит в небо. Ей делалось страшно, и в груди ее что-то странно сжималось.

Однажды вечером, еще в апреле, когда Фрэнки с отцом собиралась ложиться спать, отец посмотрел на нее и вдруг сказал:

— Что это за долговязый пистолет двенадцати лет от роду, который все еще хочет спать рядом со своим отцом?

Она стала уже слишком большой, чтобы, как прежде, спать рядом с отцом. И теперь ей приходилось спать в своей комнате наверху одной. Фрэнки почувствовала к отцу неприязнь, и они часто обменивались косыми взглядами. Ей расхотелось бывать дома.

Она бродила по городу, и все, что видела и слышала, казалось ей каким-то незаконченным, ею овладела скованность, которая никак не проходила. Она спешила заняться чем-нибудь, но за что бы она ни бралась, все получалось не так. Она заходила к своей лучшей подруге Эвелин Оуэн, у которой была футбольная форма и испанская шаль; одна из них надевала футбольную форму, а другая накидывала шаль, и они вдвоем шли в город, в магазин, где любая вещь стоит десять центов. Но и это не помогало, все было совсем не то, чего хотелось Фрэнки. Когда же наступали бледные весенние сумерки, в воздухе повисал горько-сладкий запах пыли и цветов, в окнах загорался свет, на улице слышались протяжные голоса, зовущие детей ужинать, над городом собирались стаей стрижи и, покружив, все вместе улетали, и небо тогда оставалось пустым и просторным, — после этих долгих весенних вечеров и прогулок по улицам города Фрэнки охватывала острая грусть, сердце ее сжималось и почти переставало биться.

Ей никак не удавалось преодолеть эту скованность, и потому она спешила заняться чем-нибудь. Вернувшись домой, она надевала на голову ведерко для угля, точно колпак сумасшедшего, и слонялась вокруг кухонного стола. Она принималась за все, что только могла придумать, но что бы она ни делала, все получалось не так. А потом, натворив всяких глупостей, от чего ей становилось противно и пусто на душе, она входила в кухню и говорила:

— Как бы мне хотелось разнести вдребезги весь этот город.

— Ну так разнеси, только не торчи с таким кислым видом. Займись чем-нибудь.

И наконец начались неприятности.

Она совершала проступок за проступком и попала в беду.

Фрэнки нарушила закон, и, однажды став преступникам, она нарушала его снова и снова. Она взяла из отцовского письменного стола пистолет и ходила с ним по городу, расстреляв на пустыре все патроны. Потом она стала грабителем — украла в магазине Сирса и Роубака нож с тремя лезвиями. А однажды в субботу после обеда (дело было в мае) в гараже Маккинов Барни Маккин совершил при ней что-то странное и противное. При воспоминании об этом в желудке у нее поднималась тошнота, и она боялась смотреть людям в глаза. Она возненавидела Барни и хотела убить его. Иногда, лежа в кровати, она мечтала застрелить его из пистолета или вонзить ему нож между глаз.

Ее лучшая подруга Эвелин Оуэн уехала насовсем во Флориду, и Фрэнки не с кем стало играть. Долгая цветущая весна прошла, и в городе началось лето, безобразное, одинокое и очень жаркое. С каждым днем ей все больше и больше хотелось уехать из города — уехать в Южную Америку, в Голливуд или Нью-Йорк. Она много раз укладывала чемодан, но никак не могла решить, куда же ей уехать и как добраться туда одной.

Поэтому Фрэнки осталась дома, слонялась по кухне, а лето все не кончалось. Когда наступили самые жаркие дни, ее рост достиг ста шестидесяти четырех с половиной сантиметров, она была долговязой жадиной, лентяйкой и злюкой, такой злюкой, каким лучше не жить на свете. И ей было страшно, но не так, как бывало раньше. Остался лишь страх перед Барни, отцом и законом. Но даже эти страхи в конце концов исчезли; спустя некоторое время грех, совершенный в гараже Маккинов, стал забываться, и она вспоминала о нем только во сне. Она больше не думала ни об отце, ни о законе. Фрэнки сидела на кухне с Джоном Генри и Беренис. Она не думала ни о войне, ни о большом мире. Ничто больше не причиняло ей боль, ничто ее не заботило. Она больше не выходила на задний двор смотреть в небо. Она не обращала внимания на звуки и голоса лета и не гуляла вечером по городу. Она не поддавалась грусти, и ей все было все равно. Она ела, писала пьесы, училась бросать нож в стену гаража и играла в бридж на кухне. Каждый день был похож на предыдущий, только становился длиннее, и ничто больше не причиняло ей боли.

Вот почему в эту пятницу, когда приехал ее брат с невестой, Фрэнки поняла, что все изменилось. Но почему и что с ней еще должно случиться, этого она не знала. И хотя она пробовала поговорить с Беренис, та тоже ничего не знала.

— Мне даже как-то больно думать о них, — сказала она.

— А ты не думай, — ответила Беренис. — Ты весь день только о них и говоришь.

Фрэнки сидела на верхней ступеньке лестницы, которая вела в ее комнату, и смотрела в кухню широко открытыми глазами. И хотя ей это причиняло боль, она все-таки думала о свадьбе. Она вспоминала, как выглядели ее брат и его невеста, когда в этот день она вошла в столовую в одиннадцать часов утра. Во всем доме внезапно наступила тишина, потому что Джарвис сразу же, как только они приехали, выключил радио; после того как все лето приемник работал день и ночь и никто его уже не слушал, эта непонятная тишина напугала Фрэнки. Она вошла из прихожей в комнату и остановилась в дверях — так поразил ее вид брата с невестой. Они вместе породили в ней чувство, которого она не могла понять. Оно было подобно ощущению весны, только более внезапное и острое. И вызвало в ней все ту же скованность и странное чувство страха. Фрэнки так углубилась в размышления, что голова у нее пошла кругом и затекла нога.

Наконец она спросила Беренис:

— Сколько лет тебе было, когда ты первый раз вышла замуж?

Пока Фрэнки размышляла, Беренис успела надеть свое лучшее платье и теперь читала журнал. Она ждала шести часов, когда за ней должны были зайти Хани и Т. Т. Вильямс. Они собирались поужинать в кафе-кондитерской «Нью-Метрополитен», а потом пойти гулять по городу. Читая, Беренис шевелила губами, потому что повторяла все про себя. Теперь ее черный глаз оторвался от журнала и глянул на Фрэнки, но голову она не подняла, и поэтому казалось, что голубой глаз все еще читает. Эти два разных взгляда действовали Фрэнки на нервы.

— Мне было тринадцать, — ответила Беренис.

— Почему ты так рано вышла замуж?

— А совсем и не рано, — ответила Беренис. — Мне тогда было тринадцать лет, и с тех пор я не выросла ни на сантиметр.

Беренис была очень маленького роста. Фрэнки пристально посмотрела на нее и спросила:

— Значит, если выходишь замуж, то перестаешь расти?

— Конечно, — ответила Беренис.

— Этого я не знала, — сказала Фрэнки.

Беренис выходила замуж четыре раза. Ее первым мужем был каменщик Луди Фримен, самый лучший и самый любимый из четырех. Он подарил Беренис лисью горжетку, а однажды они ездили в Цинциннати и видели снег. В течение целой зимы Беренис и Луди Фримен видели северный снег. Они любили друг друга и были женаты девять лет, до того самого ноября, когда он заболел и умер.

Три следующих мужа были плохие люди, и каждый новый хуже предыдущего, и когда Беренис рассказывала про них, у Фрэнки портилось настроение. Первый оказался старым жалким пьяницей. Второй был не в себе, он вытворял всякие несуразности, и по ночам ему снилось, что он ест, — однажды он даже сжевал угол простыни. Беренис не знала, что ей с ним делать, и в конце концов она оставила его. Последний муж оказался зверем — он выбил Беренис глаз и украл у нее мебель. Ей пришлось обратиться за помощью к закону.

— Ты каждый раз надевала на свадьбу фату? — спросила Фрэнки.

— Два раза, — ответила Беренис.

Фрэнки не могла усидеть на месте. Она слонялась по кухне, хотя у нее в пятке сидела заноза и она прихрамывала. Большие пальцы рук она засунула за ремень своих шорт, намокшая рубашка прилипла к спине.

Наконец она выдвинула ящик кухонного стола и достала длинный острый нож, которым резали мясо. Она села и положила ступню с занозой на левое колено. Подошва ее босой ноги была длинной и узкой, вся в беловатых шрамах, потому что каждое лето Фрэнки наступала на гвозди. У нее были самые закаленные ноги во всем городе. Она могла ножом срезать с пяток кожицу, похожую на воск, и ей не было больно, хотя любой другой человек чувствовал бы боль. Но Фрэнки не сразу стала выковыривать занозу — она просто сидела, закинув ступню на колено, держала в правой руке нож и смотрела через стол на Беренис.

— Расскажи мне, — попросила она, — расскажи мне подробно, как это было.

— Ты же знаешь, — ответила Беренис. — Ты сама их видела.

— Все равно расскажи, — настаивала Фрэнки.

— Ладно, но в последний раз, — сказала Беренис. — Твой брат с невестой приехали сегодня к обеду; ты и Джон Генри прибежали с заднего двора поздороваться с ними. Потом, гляжу, ты шмыгнула через кухню к себе в комнату. Когда ты вернулась, на тебе было кисейное платье, и ты себе намазала губы помадой от уха до уха. Потом вы все сидели за столом в гостиной. Было жарко. Джарвис привез мистеру Адамсу бутылку виски, и они выпили понемногу, а вы с Джоном Генри пили лимонад. После обеда твой брат и его невеста уехали в Уинтер-Хилл трехчасовым поездом. Свадьба будет в воскресенье. Это все. Ну, хватит с тебя?

— Мне так жаль, что они не смогли остаться у нас подольше, хотя бы до завтра. Ведь Джарвис так давно не видел нас. Только им, наверное, все время хочется быть вместе. Джарвис сказал, что ему надо оформить в Уинтер-Хилле какие-то документы. — Фрэнки глубоко вздохнула. — Интересно, куда они собираются поехать после свадьбы?

— В свадебное путешествие. Твоему брату дадут несколько дней отпуска.

— А куда они поедут в свадебное путешествие?

— Уж этого я не знаю.

— Скажи, — еще раз спросила Фрэнки, — как же они все-таки выглядели?

— Как выглядели? — ответила Беренис. — Они нормально выглядели. Твой брат — очень красивый блондин. А она — брюнетка, маленькая и хорошенькая. Такая симпатичная белая пара. Ты же их видела.

Фрэнки закрыла глаза и хотя зрительно не могла их себе представить, но чувствовала, как они уезжают от нее. Она чувствовала, как они вдвоем едут в поезде, едут и едут, а она остается. Они были сами по себе, она — сама по себе, они уезжали, а она сидела в одиночестве у кухонного стола. Но частица ее была с ними, и она чувствовала, как эта частица удаляется от нее все дальше и дальше, словно на Фрэнки напала болезнь раздвоения и часть ее уходит все дальше, так что та Фрэнки, что сидела на кухне, была лишь оставшаяся от нее скорлупа, забытая у стола.

— Все так странно, — сказала она и наклонилась над своей ногой.

На лице она почувствовала что-то мокрое, не то слезы, не то капли пота, она шмыгнула носом и надрезала ногу, чтобы вытащить занозу.

— Неужто тебе совсем не больно? — поинтересовалась Беренис.

Фрэнки покачала головой и ничего не ответила, потом спросила:

— С тобой бывало, чтобы ты вспоминала людей словно ощущение, а не образ?

— Как это?

— А вот так, — медленно объяснила Фрэнки. — Я их хорошо разглядела. На Дженис было зеленое платье и красивые зеленые туфли на высоких каблуках. Ее темные волосы были собраны в узел, а одна прядь лежала свободно. Джарвис сидел рядом с ней на диване в своей коричневой форме, загорелый и очень чистый. Я в жизни не видела двух людей красивее их. И все-таки я словно бы видела не все, что мне хотелось видеть. Я никак не могла собраться и сразу все разглядеть. А потом они уехали. Теперь ты понимаешь?

— Ты же делаешь себе больно, — ответила Беренис. — Возьми иголку.

— Ну и пусть, — сказала Фрэнки.

Было только половина седьмого, и все в эти предвечерние минуты блестело, точно зеркало. С улицы больше не доносился свист, на кухне все замерло. Фрэнки сидела лицом к двери, которая выходила на заднее крыльцо. В нижнем углу двери была выпилена квадратная дыра для кота, а около двери стояло блюдечко скисшего молока голубоватого цвета. Когда началась жара, кот убежал. Такова жаркая пора, этот период в конце лета, когда, как правило, не бывает никаких происшествий; но если уж что-то случится, то все так и останется, пока жара не спадет. Сделанное не переделывается, совершенная ошибка не исправляется.

В этом августе Беренис расчесала комариный укус у себя под мышкой правой руки, и он начал нарывать и, конечно, заживет, только когда спадет жара. Два семейства августовской мошкары облюбовали себе местечко в уголках глаз Джона Генри, и, хотя он часто тряс головой и помаргивал, они не желали улетать. А потом убежал Чарлз. Фрэнки не видела, как он вышел из дома и убежал, просто четырнадцатого августа, когда она позвала его ужинать, он не пришел и больше не появлялся. Она всюду разыскивала кота, послала Джона Генри бегать по городу и звать его. Но стояла жара, и Чарлз не вернулся.

Каждый день Фрэнки говорила Беренис одни и те же слова, и ответы Беренис были одними и теми же.

Поэтому они стали точно противная песенка, которую пели снова и снова.

— Если бы я хоть знала, куда он убежал!

— Да не переживай ты из-за этого драного кота. Я ж тебе сказала, что он не вернется.

— Чарлз не драный кот, а почти что чистокровный персидский.

— Он такой же перс, как я, — говорила Беренис. — Больше ты своего красавца не увидишь. Он ушел искать себе подругу.

— Подругу?

— А то кого же? Ищет себе подружку.

— Ты и вправду так думаешь?

— Конечно.

— Так почему же ему не привести свою подругу домой? Он ведь знает, что я буду только рада, если у нас поселится целая кошачья семья.

— Больше ты этого драного кота не увидишь.

— Если бы я хоть знала, куда он убежал.

Вот так день за днем в тоскливые предвечерние часы их голоса повторяли одну и ту же мелодию, одни и те же слова, и они стали напоминать Фрэнки нелепые стихи, которые наперебой читают двое сумасшедших. В конце концов она стала твердить Беренис:

— У меня такое чувство, будто все ушли и оставили меня одну.

Потом опускала голову на стол, и ей становилось страшно.

Но в этот день Фрэнки вдруг все изменила. Ей в голову пришла одна мысль, и, положив нож, она встала из-за стола.

— Я знаю, что мне нужно сделать, — сказала она внезапно. — Слышишь?

— Не кричи, я не глухая.

— Мне нужно обратиться в полицию. Они найдут Чарлза.

— На твоем месте я бы не делала этого, — ответила Беренис.

Фрэнки позвонила по телефону, который стоял в прихожей, и рассказала представителю закона про кота.

— Это почти чистокровный персидский кот, — сказала она, — только у него короткая шерсть. Очень красивого серого цвета, и на горле белое пятнышко. Отзывается на кличку «Чарлз», но если он не прибежит, попробуйте позвать его «Чарлина». Меня зовут мисс Ф. Джэсмин Адамс, мой адрес — Гроув-стрит, дом 124.

Когда Фрэнки вошла в кухню, Беренис негромко хихикала.

— Ну и ну! Вот сейчас они приедут, свяжут тебя и отвезут в Милджвилл. Да только представь себе, как толстяки полицейские гоняются за котами по улицам и зовут: «Кс, кс, кс, Чарлз! Иди же сюда, Чарлина!» О, Господи Боже!

— Да замолчи ты, — сказала Фрэнки.

Беренис сидела за столом. Она больше не хихикала, но ее черный глаз насмешливо косился на Фрэнки, пока она наливала кофе в белое фарфоровое блюдце, чтобы остудить.

— А кроме того, — продолжала она, — по-моему, нечего по пустякам беспокоить полицию, да и по делу даже не стоит к ней лезть.

— И вовсе не по пустякам, — сердито заявила Фрэнки.

— Ты же только что сказала им свое имя и адрес. И теперь они знают, где тебя искать, если им это понадобится.

— Ну и пусть! — сердито воскликнула Фрэнки. — Мне все равно! Мне все равно! — И внезапно ей стало безразлично, будет кто-нибудь знать, что она преступница, или нет. — Пусть приходят и арестуют меня, мне все равно.

— Я ведь только дразнила тебя, — сказала Беренис. — Вся беда в том, что у тебя пропало чувство юмора.

— А может, в тюрьме мне будет и лучше.

Фрэнки все кружила у стола, не расставаясь с чувством, что они уезжают от нее. Их поезд мчался на север. Позади оставались миля за милей, они уезжали все дальше и дальше от города на север, и воздух становился все прохладнее, смеркалось, как смеркается зимой. Поезд уносился к холмам, гудя по-зимнему, и миля за милей они отъезжали все дальше и дальше. Вот они передают друг другу коробку изящных шоколадных ракушек с завитками и смотрят, как за окном проносятся зимние мили. Теперь они уже очень далеко от ее города и скоро приедут в Уинтер-Хилл.

— Сядь, — приказала Беренис, — ты действуешь мне на нервы.

Неожиданно Фрэнки рассмеялась. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и снова подошла к столу.

— Ты слышала, что сказал Джарвис?

— Что?

Фрэнки все смеялась и не могла остановиться.

— Они разговаривали о том, стоит ли голосовать за С. П. Макдональда, и Джарвис сказал: «Я не голосовал бы за этого подлеца, даже если бы он выставил свою кандидатуру на должность собаколова». В жизни не слышала ничего остроумнее.

Беренис не засмеялась. Ее черный глаз скосился в угол, быстро оценил шутку и снова взглянул на Фрэнки. Беренис переоделась в розовое шелковое платье, а шляпу с розовым пером положила на стол. От голубого стеклянного глаза пот на ее темном лице тоже казался голубоватым. Беренис поглаживала перо на шляпе.

— А знаешь, что сказала Дженис? — продолжала Фрэнки. — Когда папа заметил, что я очень выросла, она сказала, что совсем не считает меня ужасно высокой. И еще сказала, что она почти не выросла после тринадцати лет. Честное слово, Беренис!

— Ну и хорошо.

— Она сказала, что у меня прекрасный рост и я, наверное, больше не буду расти. И еще она сказала, что все известные манекенщицы и кинозвезды…

— Она этого не говорила, — перебила Беренис. — Я ведь все слышала. Она только сказала, что ты, наверное, больше не будешь расти. А ничего такого она не говорила. Тебя послушать, так она только об этом и говорила.

— Она сказала…

— Это твой большой недостаток, Фрэнки. Стоит кому-нибудь что-нибудь сказать так, походя, и ты все так раздуваешь в своем воображении, что и не узнать. Вот твоя тетя Пет сказала Клорине, что у тебя хорошие манеры, а Клорина передала это тебе, ничего не прибавив. И гляжу, ты повсюду хвалишься, будто миссис Уэст сказала, что у тебя манеры лучше всех в городе и тебе нужно поехать в Голливуд. Чего только ты не наговорила! Если тебя чуть похвалят, так ты сразу придумываешь бог знает что. И то же самое, если тебя ругают. Ты все раздуваешь и представляешь так, как тебе нравится. А это большой недостаток.

— Не читай мне нравоучений, — ответила Фрэнки.

— Я тебе ничего не читаю, это все истинная правда.

— Кое с чем я согласна, — наконец сказала Фрэнки. Она закрыла глаза, и в кухне наступила тишина. Она чувствовала, как бьется ее сердце, и заговорила шепотом: — Вот что мне хочется знать: как, по-твоему, я произвела хорошее впечатление?

— Впечатление?

— Да, — ответила Фрэнки, не открывая глаз.

— Откуда я знаю? — сказала Беренис.

— Ну как я себя вела? Что я делала?

— Ничего ты не делала.

— Ничего? — переспросила Фрэнки.

— Ничего. Ты просто смотрела на них, будто на чудо какое. А как только заговорили о свадьбе, у тебя уши сразу стали торчком.

Фрэнки подняла руку к левому уху.

— И вовсе нет, — горько сказала она. И, помолчав, добавила: — В один прекрасный день ты увидишь, как твой большой толстый язык выдернут и положат перед тобой на стол. Как ты думаешь, тебе хорошо будет?

— Не груби, — сказала Беренис.

Фрэнки посмотрела на занозу у себя в пятке и, вытащив ее ножом, объявила:

— Любому человеку было бы больно, а мне нет. — Потом она начала опять кружить по комнате. — Я так боюсь, что не произвела хорошего впечатления.

— Ну и что? — сказала Беренис. — Скорее бы приходили Хани и Т. Т. Вильямс. Ты мне действуешь на нервы.

Фрэнки приподняла левое плечо и прикусила нижнюю губу. Потом она неожиданно села и уронила голову на стол, сильно стукнувшись.

— Что это ты, — сказала Беренис, — перестань!

Но Фрэнки все сидела застыв, сжавшись и опустив лицо на руку, и стискивала кулаки. Ее голос звучал неровно и приглушенно.

— Они были такие красивые, — шептала она. — Им, наверное, очень весело. И они уехали и бросили меня.

— Подними-ка голову, — приказала Беренис, — веди себя как следует.

— Они приехали и уехали, — говорила Фрэнки, — уехали и оставили мне эту тоску.

— Э-э-э! — в конце концов сказала Беренис. — Теперь я кое-что понимаю.

В кухне было тихо. Кухарка четыре раза топнула ногой — раз, два, три, бац! Ее живой глаз был темным и насмешливым. Она пристукивала каблуком, а потом запела в такт энергичным голосом:

Фрэнки помешалась!

Фрэнки помешалась!

Фрэнки помешалась

На сва-адьбе!

— Перестань, — попросила Фрэнки.

Фрэнки помешалась!

Фрэнки помешалась! —

продолжала Беренис не умолкая, и ее голос звенел, как джазовая мелодия или как стук сердца, который отдается в голове, когда у тебя жар.

Фрэнки стало нехорошо, и она взяла со стола нож.

— Лучше замолчи!

Беренис сразу умолкла. Кухня внезапно съежилась, и в ней наступила тишина.

— Положи нож.

— Попробуй заставь меня.

Фрэнки перехватила нож так, что рукоятка упиралась ей в ладонь, и потрогала лезвие. Оно было острым, гибким и длинным.

— Положи нож, чертенок!

Но Фрэнки поднялась со стула и тщательно прицелилась. Ее глаза сузились, а руки больше не дрожали — от ножа словно исходило спокойствие.

— Попробуй только бросить! — крикнула Беренис. — Попробуй только!

Во всем доме было очень тихо. Казалось, что пустой дом ждет. И тогда в воздухе просвистел нож и, вонзаясь, стукнуло лезвие. Нож впился в филенку двери, за которой начиналась лестница, и задрожал. Фрэнки смотрела на него, пока он не перестал дрожать.

— Я лучше всех в городе бросаю нож, — сказала она.

Позади нее Беренис не сказала ни слова.

— Если устроят такие соревнования, я буду победительницей.

Фрэнки выдернула нож из стены и положила его на стол. Потом она поплевала на ладони и потерла их.

Наконец Беренис заговорила:

— Фрэнсис Адамс, когда-нибудь ты допрыгаешься!

— Если я и промахиваюсь, то всего на несколько сантиметров.

— Ты знаешь, что отец не разрешает тебе бросать нож в доме.

— Я тебя предупреждала: не дразни меня.

— Тебе не место в доме, — сказала Беренис.

— В этом доме мне жить осталось недолго. Я скоро убегу отсюда.

— Туда тебе и дорога, долговязой безобразнице, — ответила Беренис.

— Вот увидишь, я уеду из города.

— И куда же ты отправишься?

Фрэнки осмотрела все углы кухни, потом ответила:

— Не знаю.

— А я знаю, — сказала Беренис. — Прямиком в сумасшедший дом, вот куда.

— Нет, — отрезала Фрэнки. Она стояла неподвижно и смотрела на стену, всю покрытую странными рисунками, а потом закрыла глаза. — Я уеду в Уинтер-Хилл. Я уеду на свадьбу. И пусть я ослепну, если когда-нибудь вернусь сюда.

Она сама не знала, что бросит нож, до тех пор пока он не вонзился в дверь и не задрожал. И она не знала, что произнесет эти слова, пока они не прозвучали. Ее клятва была как внезапно брошенный нож; Фрэнки почувствовала, как клятва поразила ее и теперь дрожала в ней. И когда слова замерли, она повторила:

— После свадьбы я сюда не вернусь.

Беренис откинула ладонью влажную прядь со лба Фрэнки.

— Миленькая, ты не шутишь? — спросила она.

— Нет, конечно! — сказала Фрэнки. — Думаешь, я зря дала такую клятву? Иногда, Беренис, мне кажется, что ты все понимаешь куда медленнее, чем другие люди.

— Но ведь ты же сказала, что не знаешь, куда хочешь уехать, — продолжала Беренис. — Ты уезжаешь, а сама не знаешь куда. Просто я тут никакого смысла не вижу.

Фрэнки осмотрела по очереди все четыре стены кухни сверху донизу. Она думала о большом мире, непостоянном и свободном, о мире, который вращался стремительнее и свободнее, чем когда-либо прежде. Картины войны проскакивали одна за другой перед ее взором, соединяясь в одну. Она видела острова, покрытые яркими цветами, и берег северного моря, на который накатываются серые волны. Мертвые глаза и топот солдатских ног. Танки и самолет со сломанным крылом, который горел, падая вниз в пустынном небе. Огромный мир был расколот грохотом сражений и вращался со скоростью тысяча миль в минуту. В мозгу Фрэнки мелькали названия: Китай, Пичвилл, Новая Зеландия, Париж, Цинциннати, Рим. Она думала о вращающемся огромном мире, пока ноги у нее не начали дрожать, а на ладонях не выступил пот. И все-таки она не знала, куда поедет. Наконец она оторвала взгляд от стен кухни и сказала Беренис:

— Мне кажется, будто с меня сняли всю кожу. Съесть бы сейчас шоколадного мороженого.

Беренис положила ей на плечи руки и укоризненно покачала головой. Ее настоящий глаз, прищурившись, смотрел в лицо Фрэнки.

— Но все, что я тебе сказала, — повторила Фрэнки, — истинная правда. После свадьбы я сюда не вернусь.

Позади раздался шорох, обернувшись, они увидели, что в дверях стояли Хани и Т. Т. Вильямс. Хотя Хани приходился Беренис сводным братом, они не были похожи: Хани скорее можно было принять за иностранца, кубинца или мексиканца. У него была светлая кожа лилового оттенка, узкие спокойные глаза продолговатой формы и гибкое тело. За его спиной стоял Т. Т. Вильямс, очень большой и черный. Он был седой, старше даже Беренис, и облачен был в парадный костюм с красным значком в петлице. Т. Т. Вильямс ухаживал за Беренис. Он был хозяином ресторана для негров, и деньги у него водились. Хани из-за плохого здоровья не взяли в армию, и он копал песок в карьере, пока у него внутри что-то не оборвалось, и с тех пор он больше не мог заниматься физическим трудом. Втроем они стояли в дверях одним темным пятном.

— Что это вы так тихо подкрались? — спросила Беренис. — Я вас даже не слышала.

— Вы с Фрэнки о чем-то заговорились, — сказал Т. Т.

— Я уже готова, — заявила Беренис, — давно готова. Может, вы на дорогу чего-нибудь пригубите?

Т. Т. Вильямс взглянул на Фрэнки и переступил с ноги на ногу. Он держался с достоинством, любил угождать другим и всегда старался соблюдать все правила приличия.

— Фрэнки умеет держать язык за зубами, — продолжала Беренис. — Так ведь?

На такой вопрос Фрэнки ничего даже не ответила. Хани был одет в темно-красный, болтавшийся на нем вискозный костюм, и она сказала:

— Какой у тебя хороший костюм, Хани. Где ты его купил?

Хани умел разговаривать как учитель, и его лиловые губы двигались легко и быстро, словно бабочки. Но на этот раз он только пробормотал в ответ слово, даже не слово, а звук «х-х-м-м», который мог означать все, что угодно.

Стаканы уже стояли на столе, как и бутылка из-под выпрямителя для волос с джином, но они не стали пить.

Беренис сказала что-то про Париж, и Фрэнки почувствовала — они ждут, чтобы она ушла. Она стояла в дверях и смотрела на них. Ей не хотелось уходить.

— Хотите разбавить водой, Т. Т.? — спросила Беренис.

Они втроем остановились у стола, а Фрэнки замерла в дверях, лишняя.

— Ну, до свидания, — сказала она.

— Пока, миленькая, — ответила Беренис. — И забудь ерунду, о которой мы с тобой говорили. Если мистер Адамс не вернется до темноты, пойди к Уэстам, сходи поиграть с Джоном Генри.

— Когда это я боялась темноты? — сказала Фрэнки. — До свидания.

— До свидания, — ответили они.

Фрэнки закрыла дверь, но все равно слышала их голоса в кухне. Прислонив голову к кухонной двери, она слышала глухое бормотание, которое становилось то тише, то громче: «бу-бу-бу». Потом — после этого ленивого журчания голосов — возник вопрос Хани:

— О чем это вы толковали с Фрэнки, когда мы пришли?

Фрэнки прижала ухо к двери, чтобы услышать, что ответит Беренис, и наконец услышала:

— Да так, о пустяках. Фрэнки болтала всякую чепуху.

Девочка слушала их, пока Беренис и гости не ушли. В опустевшем доме темнело. Ночью Фрэнки и ее отец оставались совсем одни, потому что сразу после ужина Беренис уходила к себе домой.


Когда-то Адамсы сдавали одну из спален в своем доме. Фрэнки тогда было девять лет, в тот год умерла ее бабушка. Комнату сняли муж с женой по фамилии Марлоу. Они запомнились Фрэнки только потому, что про них однажды было сказано — «это простые люди».

И все же, пока они жили в доме Адамсов, Фрэнки была зачарована мистером и миссис Марлоу и их комнатой. Когда их не было дома, Фрэнки заходила к ним и осторожно, легкими движениями трогала разные вещи: пульверизатор миссис Марлоу, из которого можно было побрызгать духами, розово-серую пуховку для пудры, деревянные колодки для обуви мистера Марлоу. Они внезапно съехали после одного события, смысл которого Фрэнки не поняла. Произошло это летом в воскресенье.

Дверь в комнату Марлоу была открыта. Фрэнки могла видеть только часть комнаты, угол комода и лишь часть кровати, на которой лежал корсет миссис Марлоу. Но тишину комнаты нарушил какой-то непонятный звук. Переступив через порог, Фрэнки была настолько поражена увиденным в течение одной секунды, что бросилась на кухню, крича:

— У мистера Марлоу припадок!

Беренис подбежала, но, заглянув внутрь, только сжала губы и резко захлопнула дверь. Очевидно, она рассказала об этом отцу Фрэнки, потому что вечером он заявил — Марлоу придется уехать. Фрэнки пыталась спросить у Беренис, что произошло, но та только ответила, что это простые люди и, коль скоро в доме есть определенное лицо, они, по крайней мере, могли бы это понимать и закрывать дверь. Хотя Фрэнки знала, что «определенное лицо» — это она, но так ничего и не поняла. Она спрашивала, что за припадок был у мистера Марлоу, но Беренис ответила только:

— Детка, обычный припадок.

По ее тону Фрэнки поняла, что ей чего-то недоговаривают. А позже она помнила только то, что Марлоу — простые люди, и потому обладали простыми вещами.

Спустя долгое время она перестала думать о Марлоу и о его припадке, помнила только их фамилию и то, что они когда-то снимали спальню в их доме, и в ее представлении простые люди связывались с розово-серыми пуховками и пульверизаторами для духов. С тех пор Адамсы комнату никому не сдавали…

Фрэнки подошла к вешалке для шляп в прихожей и надела одну из шляп отца. Она взглянула в зеркало на свою сумрачную, безобразную физиономию. Да, говорить о свадьбе не следовало бы. Весь вечер она задавала не те вопросы, а Беренис отшучивалась. Фрэнки не могла понять, что за чувство мучило ее, и стояла перед зеркалом, пока вечерние тени не навели ее на мысль о привидениях.


Фрэнки вышла на улицу перед домом и посмотрела на небо. Она стояла и смотрела, приоткрыв рот, упершись кулаком в бок. Бледно-лиловое небо медленно темнело. В соседнем доме звучали голоса, веяло свежим запахом политой травы. В этот вечерний час, когда в кухне все еще жарко, она обычно шла во двор и училась метать нож или сидела перед домом возле киоска, где продавали освежающие напитки. Иногда она уходила на задний двор, в прохладную темную беседку. Она писала пьесы для спектаклей в беседке, хотя уже выросла из всех своих костюмов и была слишком высокой, чтобы играть в них; в то лето она сочиняла пьесы, пронизанные холодом, об эскимосах и замерзших исследователях. А когда совсем темнело, уходила домой.

Но в тот вечер она не думала ни о ножах, ни о киоске с освежающими напитками, ни о пьесах. Ей не хотелось смотреть на небо, ее душу бередили все те же вопросы, и ей стало страшно, как бывало страшно весной. Она понимала, что ей нужно бы думать о чем-то безобразном и простом, а потому оторвала взгляд от неба и посмотрела на свой дом. Их дом был самым безобразным во всем городе, но теперь она знала, что ей уже недолго жить в нем. Дом стоял темный и пустой. Фрэнки повернулась, прошла до конца улицы и свернула за угол к дому Уэстов.

Джон Генри стоял на перилах крыльца. Позади него светилось окно, и он был похож на куколку, которую вырезали из бумаги и наклеили на желтый картон.

— Эй! — окликнула Фрэнки. — Хотела бы я знать, когда папа вернется домой.

Джон Генри ничего не ответил.

— Мне не хочется одной возвращаться в этот темный безобразный дом.

Фрэнки стояла на тротуаре и смотрела на Джона Генри, и ей вспомнилась остроумная политическая шутка. Заложив большие пальцы в карманы шорт, она спросила:

— Если бы ты участвовал в выборах, за кого бы ты голосовал?

Высокий голос Джона Генри ясно прозвучал в вечернем летнем воздухе:

— Не знаю.

— Ну, например, если бы С. П. Макдональда выбрали мэром этого города, ты голосовал бы за него?

Джон Генри ничего не сказал.

— Ты голосовал бы?

Но ей никак не удавалось заставить Джона Генри сказать хоть слово. Временами Джон Генри вдруг замолкал и, что бы ему ни говорили, не открывал рта. Фрэнки пришлось возражать в пустоту, и шутка как-то не удалась:

— А я бы за него не голосовала, даже если бы он выставил свою кандидатуру на должность собаколова.

Окутанный сумерками, город затих. Ее брат с невестой уже давно приехали в Уинтер-Хилл. Они уехали за сто миль и теперь были в далеком городе. Они были сами по себе и вместе находились в Уинтер-Хилле; Фрэнки была сама по себе, одна, и оставалась все в том же месте. Ей не было грустно оттого, что они уехали за сто миль и теперь находились очень далеко. Но они были сами по себе и вместе, а Фрэнки сама по себе и одна. Однако, когда при этой мысли она почувствовала тошноту, неожиданно ей в голову пришло объяснение, и она чуть не сказала вслух: «Они — это мое „мы“». И вчера, и все предыдущие двенадцать лет своей жизни она была просто Фрэнки. Она была человеком с одним «я», она повсюду ходила и занималась разными делами сама по себе. У всех других людей, кроме нее, было свое «мы». Когда Беренис говорила «мы», это означало — Хани, ее мать или ее церковь. «Мы» отца Фрэнки был магазин. У членов разных клубов были свои «мы», к которым они тоже принадлежали и о которых могли рассказать. Солдаты в армии могут сказать «мы», и «мы» есть даже у каторжников, скованных одной цепью. Но у прежней Фрэнки не было своего «мы», на которое она могла бы предъявлять права, кроме ужасного «мы» этого лета, то есть она, Джон Генри и Беренис. Меньше всего ей было нужно такое «мы». А сейчас все это внезапно прошло и изменилось. У нее был брат и его невеста, и Фрэнки казалось, что, впервые увидев их, она узнала знакомое чувство, жившее внутри нее: «Они — это мое „мы“». Поэтому Фрэнки испытывала такое странное ощущение: Дженис и Джарвис были в Уинтер-Хилле, а она осталась одна, вернее, в городе осталась только скорлупа прежней Фрэнки.

— Что ты так согнулась? — спросил Джон Генри.

— Мне больно, — ответила она. — Наверное, я чем-то отравилась.

Джон Генри все еще стоял на перилах, держась за столб.

— Слушай, — сказала Фрэнки, — пойдем к нам. Мы поужинаем, и ты останешься у нас ночевать.

— Не могу, — ответил он.

— Почему?

Джон Генри прошел по перилам, расставив руки для равновесия. На желтом фоне окна он был похож на маленького черного дрозда. Ответил он, только когда добрался до второго столба.

— Потому, — ответил он.

— Ну почему?

Он ничего не ответил, и Фрэнки добавила:

— Я думала, что мы с тобой соберем мой индейский вигвам и ночью будем спать во дворе, за домом. Нам было бы весело.

Но Джон Генри опять промолчал.

— Ты — мой двоюродный брат. Я все время тебя развлекаю. И подарила тебе так много разных вещей.

Спокойно и легко Джон Генри прошел назад по перилам и остановился. Он опять ухватился руками за столб и посмотрел на нее.

— Серьезно, — повторила девочка, — почему бы тебе не пойти?

— Потому что мне не хочется, Фрэнки, — наконец ответил он.

— Дурак! — крикнула Фрэнки. — Я тебя звала только потому, что ты такой безобразный и одинокий.

Джон Генри легко спрыгнул с перил крыльца. Его детский голос звонко ответил:

— Но я совсем не одинокий.

Фрэнки вытерла мокрые ладони о шорты и подумала: «Повернись и иди домой». Но, несмотря на приказ, она не могла повернуться и уйти. Ночь еще не наступила. Вдоль улицы темнели дома, их окна светились. Темнота собиралась в густой листве деревьев, на расстоянии тени казались серыми и изломанными. Однако на небе ночь еще не наступила.

— Что-то здесь не то, — заявила Фрэнки. — Слишком тихо. У меня кости ноют. Спорим на сто долларов, что будет буря.

Джон Генри смотрел на нее из-за перил.

— Страшная, ужасная буря в жаркую пору. А может, тропический ураган.

Фрэнки стояла и ждала, чтобы наступила ночь. И в эту секунду где-то в городе неподалеку труба заиграла блюз, низко и грустно. Грусть лилась из трубы какого-то цветного паренька, но кто играет, Фрэнки не знала. Она стояла неподвижно, опустив голову, закрыв глаза, и слушала. Чем-то эта музыка напомнила ей весну: цветы, глаза незнакомых людей, дождь.

Музыка звучала на низких нотах загадочно и печально. Потом мелодия внезапно перешла в дикий джазовый ритм, который в причудливой негритянской манере зигзагами рвался вверх. Под конец музыка загрохотала и стихла, уносясь вдаль. Потом труба опять заиграла прежний блюз, и казалось, что блюз рассказывает заново о всем этом тягостном лете. Фрэнки стояла на темном тротуаре, и сердце ее опять сжалось, колени стукнулись одно о другое, и к горлу подкатил комок. Затем неожиданно произошло то, во что Фрэнки сначала не поверила. Как раз в ту минуту, когда музыка должна была стать громче, труба вдруг замолчала. В первую секунду Фрэнки не поняла, что произошло. Она растерялась.

Наконец она прошептала Джону Генри:

— Он остановился, чтобы продуть мундштук — туда попала слюна. Сейчас он снова заиграет.

Но труба не заиграла. Мелодия так и осталась незаконченной, сломанной. И Фрэнки почувствовала, что не вынесет этой скованности. Она испытывала неодолимую потребность сделать что-то дикое и неожиданное, чего она еще никогда не делала. Она ударила себя по голове кулаком, но это не помогло. Тогда она заговорила вслух, хотя сначала не обращала внимания на собственные слова и не знала, что скажет дальше:

— Я объяснила Беренис, что навсегда уезжаю отсюда, но она мне не поверила. Иногда мне кажется, что глупее ее нет никого на свете.

Она жаловалась вслух, и голос ее был зазубренным и острым, как лезвие пилы.

Она говорила и не знала, что скажет в следующую секунду. Прислушивалась к собственному голосу, но слова, которые она слышала, были лишены смысла.

— Попробуй доказать что-нибудь такой дуре — это все равно что разговаривать с бетонной плитой. Я долбила и долбила без конца. Я ей сказала, что должна уехать из этого города, потому что все равно это неизбежно.

Она говорила все это не Джону Генри. Она его уже не видела. Он отодвинулся от освещенного окна, но все еще слушал ее, стоя на крыльце, и вдруг спросил:

— Куда?

Фрэнки не ответила. Внезапно она замерла, потому что ее охватило новое чувство. Неожиданно она поняла, что в глубине души знает, куда ей уехать. Она знала это и знала, что вот сейчас вспомнит название этого места. Фрэнки покусывала пальцы и ждала. Но она не старалась вспомнить это название и не думала о большом мире. Перед глазами девочки возникли брат и его невеста, и ее сердце так сильно сжалось, что она ощущала, как оно вот-вот остановится.

Джон Генри спросил высоким детским голосом:

— Ты хочешь, чтобы я у вас поужинал и остался ночевать с тобой в вигваме?

— Нет, — ответила она.

— Но ведь ты только что меня приглашала!

Но Фрэнки уже не могла спорить с Джоном Генри Уэстом и отвечать на его вопросы. Именно в эту минуту на нее снизошло озарение. Она поняла, кто она такая и как она отправится в большой мир. Ее сжавшееся сердце внезапно раскрылось. Оно раскрылось, как птичьи крылья. И когда она заговорила, ее голос был полон непоколебимой уверенности.

— Я знаю, куда поеду.

— Куда? — спросил Джон Генри.

— В Уинтер-Хилл, — ответила Фрэнки. — Я поеду на свадьбу.

Она подождала, чтобы он ответил: «Я же это знаю», и, не дождавшись, сказала вслух истину, которая внезапно открылась ей:

— Я уеду с ними. После свадьбы в Уинтер-Хилле я уеду с ними, куда бы они ни поехали. Я уеду с ними.

Мальчик ничего не сказал.

— Я их так люблю. Мы будем ездить всюду вместе. Мне кажется, будто я знала это всю жизнь — я должна быть с ними. Я их так люблю.

Слова были произнесены, и не нужно ей больше размышлять и мучиться. Она открыла глаза и увидела, что ночь уже наступила. Лиловое небо наконец потемнело. При свете звезд тени казались изломанными. Сердце Фрэнки раскрылось, как два крыла. Никогда еще она не видела такой красивой ночи.

Фрэнки стояла и смотрела в небо. И когда она задала себе прежний вопрос, кто она такая, и каково ее место на земле, и почему она сейчас стоит здесь, — когда этот прежний вопрос встал перед ней, она не почувствовала себя одинокой, оставленной без ответа. Теперь она знала, кто она такая и куда она уедет. Она любила брата и его невесту, и она будет участницей свадьбы. Они втроем отправятся в огромный мир и всегда будут вместе. Наконец-то после весны страха и этого сумасшедшего лета ей не было страшно.

Часть II

1

Последний день перед свадьбой отличался от всех других дней, которые помнила Ф. Джэсмин. В эту субботу она отправилась в город, и вдруг после пустого отчужденного лета город раскрылся перед ней, и как-то по-новому она ощутила себя не чужой. Благодаря свадьбе Ф. Джэсмин чувствовала, что причастна ко всему вокруг — ведь гулять в эту субботу по городу она пошла как участница свадьбы. Она шла по улицам как королева, и все было ей открыто и доступно. В этот день с самого утра она знала, что мир больше не отделен от нее и что ее признали своей. А потом одно за другим последовали события, ни одно из которых не удивило Ф. Джэсмин — почти до самого конца все происходило по-волшебному просто.

На ферме у дяди Чарлза — он был дядей Джона Генри — она однажды видела старых мулов, которые с завязанными глазами ходили по кругу, выжимая сок из сахарного тростника; потом из него варили сироп. В это однообразное лето прежняя Фрэнки чем-то походила на такого мула: она слонялась вдоль прилавков магазина, где все стоило по десять центов, сидела в первом ряду кинотеатра «Палас», болталась возле отцовского магазина или просто стояла на улице и смотрела на проходивших мимо солдат.

В это утро, однако, все изменилось. Ф. Джэсмин заходила туда, куда Фрэнки и не подумала бы зайти, — например, в гостиницу. Гостиница эта не была лучшей в городе, даже не была одной из лучших, но все же это была гостиница, и Ф. Джэсмин зашла туда. Мало того, зашла не одна, а с солдатом, что случилось совсем неожиданно, потому что до этого дня она его никогда не видела. Еще вчера если бы прежняя Фрэнки могла сквозь волшебный перископ заглянуть в будущее и увидеть эту сцену, она бы только недоверчиво поджала губы. Но это было утро неожиданностей, и все в нем так смешалось, что необычное ее нисколько не удивило и только давно знакомое и привычное казалось странным.

Этот день для нее начался на рассвете. Ей казалось, что брат со своей невестой этой ночью были в ее сердце, потому что в первую же секунду, как она проснулась, она вспомнила о свадьбе и сразу подумала о своем городе. Теперь, когда она расставалась с ним, у нее возникло странное чувство, как будто город позвал ее и ждет. Окна ее комнаты сияли прохладной утренней голубизной. На соседнем дворе запел старый петух. Она быстро вскочила, включила ночник и моторчик.

Это прежняя Фрэнки недоумевала накануне, но Ф. Джэсмин больше ничему не удивлялась. Свадьба стала чем-то давним и привычным. И какое-то отношение к этому имела ночь, отделившая одно от другого.

Все двенадцать лет до этого дня, когда вдруг случалось что-то необычное, оно сначала воспринималось с оттенком сомнения, но стоило лечь спать, и на следующее утро все уже казалось само собой разумеющимся.

Два года назад, когда Фрэнки ездила летом на море, в Порт-Сент-Питер, с Уэстами, в первый вечер серый бугристый океан и пустынные пески порождали у нее ощущение, что она за границей. Она озиралась по сторонам и в сомнении трогала руками окружающие предметы. Но на следующее утро ей уже казалось, будто она прожила в Порт-Сент-Питере всю свою жизнь. Так и со свадьбой. Отбросив все вопросы, она занялась своими делами.

Ф. Джэсмин сидела за письменным столом в бело-голубых пижамных брюках, закатанных выше колен, и, постукивая по полу то пальцами, то пяткой босой ноги, раздумывала о том, что ей надо будет сделать в этот последний день. Кое-что она могла назвать сразу, но многое нельзя было ни сосчитать по пальцам, ни занести в список. Для начала она решила сделать себе визитные карточки и вывести косыми буквами на крохотном прямоугольнике: «Мисс Ф. Джэсмин Адамс, эсквайр». Она надела зеленый козырек, нарезала лист картона и засунула ручки для чернил за уши. Но ей не удавалось ни на чем сосредоточиться, ее мысли перескакивали с предмета на предмет, и вскоре она уже собралась идти в город. В это утро она одевалась очень тщательно — выбрала самое взрослое и самое лучшее свое платье из тонкой розовой кисеи, намазала губы и надушилась «Сладкой серенадой».

Когда Ф. Джэсмин спустилась вниз, ее отец, который всегда вставал очень рано, уже возился на кухне.

— Доброе утро, папа.

Отца звали Ройал Куинси Адамс; он был владельцем часового магазина совсем рядом с главной улицей города. В ответ он что-то проворчал — ведь он был взрослым и любил спокойно выпить три чашки кофе до того, как начать деловые разговоры. Отец имел право посидеть в тишине и покое, перед тем как вновь приниматься за дела. Однажды ночью, когда Ф. Джэсмин проснулась и пошла выпить воды, она услышала, что отец ходит по спальне из угла в угол, а наутро его лицо было белым, как сыр, а в покрасневших глазах застыло страдание. В то утро он с ненавистью смотрел на блюдце, оттого что чашка в его руке стучала об него и никак не хотела устанавливаться; тогда он поставил ее прямо на стол, потом на плиту, так что скоро вокруг возникло множество ровных коричневых кругов, на которые рассаживались мухи. Сахар просыпался на пол, и каждый раз, когда песок хрустел под ногами, отец вздрагивал. В то утро на нем были серые мятые брюки и голубая рубашка с расстегнутым воротом — галстук он немного отпустил.

С июня Ф. Джэсмин втайне хранила обиду на отца, хотя даже себе в этом бы не призналась. Это началось в тот самый вечер, когда отец спросил ее, кто этот «долговязый пистолет, который хочет спать рядом со своим папой», но сейчас эта обида исчезла. Внезапно Ф. Джэсмин показалось, что она впервые видит отца. Но видела она его не только таким, каким он был в эту минуту, картины прежних дней вихрем проносились в ее мозгу и налагались одна на другую. Калейдоскоп воспоминаний заставил Ф. Джэсмин задуматься, наклонив голову набок; она стояла и смотрела на отца — на того, что сидел в комнате, и каким-то внутренним взором на совсем другого. Ей нужно было что-то сказать ему, однако, когда она заговорила, голос ее звучал совсем естественно.

— Папа, я хочу тебя предупредить: после свадьбы я сюда не вернусь.

Уши у отца были большие, оттопыренные, с лиловыми мочками, но он ее не услышал. Мать Фрэнки умерла в день, когда она родилась, и, как большинство вдовцов, он был тверд в своих привычках. Иногда, особенно рано утром, он не слушал, что она ему втолковывала. Поэтому Ф. Джэсмин заговорила пронзительным голосом, чтобы слова проникли к нему в уши.

— Мне нужно купить к свадьбе платье, туфли и прозрачные розовые чулки.

Он услышал и, подумав немного, кивнул. Овсяная каша медленно кипела, побулькивая клейкими пузырьками; накрывая на стол, Ф. Джэсмин наблюдала за отцом и вспоминала. По утрам зимой, когда мороз разрисовывал узорами окна и на кухне ревела плита, отец, склонившись через ее плечо, опирался о стол смуглой жилистой рукой и помогал ей решать трудные задачи по арифметике. Еще ей виделись длинные весенние вечера; отец сидел на темном крыльце, упираясь ногами в перила, и пил пиво из запотевших бутылок, за которыми посылал ее в магазин Финни. Ей представлялось, как отец наклоняется над столом у себя в магазине и опускает в бензин миниатюрную пружину, или как он, насвистывая, рассматривает одним глазом в круглую лупу механизм часов. Воспоминания быстро менялись и вихрились у нее в голове, и каждое было связано со своим временем года; она впервые задумалась обо всех своих прожитых двенадцати годах и сейчас видела их как нечто цельное.

— Папа, — сказала она, — я буду писать тебе.

Он расхаживал по утренней душноватой кухне как человек, который что-то потерял и никак не может вспомнить, что же это такое. Ф. Джэсмин смотрела на него, забыв старую обиду, и ей стало его жалко. Когда отец останется совсем один в доме, он будет скучать по ней и ему будет одиноко. Ей хотелось сказать, что она его жалеет и любит, но как раз в эту минуту он откашлялся, как делал всегда, когда собирался отчитать ее за что-нибудь.

— Не скажешь ли ты мне, куда девались разводной ключ и отвертка из ящика с инструментами на заднем крыльце? — спросил он.

— Разводной ключ и отвертка… — Ф. Джэсмин стояла сгорбившись, уперев левую пятку в икру правой ноги. — Я взяла их на время, папа.

— А сейчас они где?

Ф. Джэсмин подумала.

— У Уэстов.

— Заруби себе на носу… — сказал отец, взмахивая в такт словам ложкой, которой он размешивал овсянку. — Если ты не понимаешь, что нельзя трогать чужие вещи, — он с угрозой взглянул на нее и закончил: — придется тебя проучить. С сегодняшнего дня ты будешь вести себя как следует, или я тебя проучу. — Внезапно он понюхал воздух: — Это что, гренки подгорают?

Когда Ф. Джэсмин вышла из дома, было еще рано. Небо, серое на рассвете, теперь посветлело и стало бледно-голубым, как на еще влажной акварели. Прозрачный воздух был свеж, на побуревшей траве сверкала роса. Во дворе одного из домов вниз по улице раздавались детские голоса. Это перекликались соседские ребята, которые копали там плавательный бассейн. Они были разного роста и возраста и не состояли членами какого-нибудь клуба; все прошлые годы прежняя Фрэнки была своего рода предводителем или президентом копателей бассейнов в этой части города, но сейчас, когда ей стукнуло двенадцать лет, она заранее знала, что они будут копать и копать то в одном дворе, то в другом, не сомневаясь ни минуты, что впереди их ждет бассейн с прохладной чистой водой, а в действительности все сведется к широкой канаве с жидкой грязью.

Пока Ф. Джэсмин шла через двор, ей представлялась эта хлопочущая толпа, она слышала их напевные голоса и в это утро впервые почувствовала в них какую-то прелесть, и была растрогана. Как ни странно, двор ее дома, который она так ненавидела, вдруг пробудил в ней нежность, ей казалось, что она очень давно его не видела. Здесь под вязом был ее старый киоск прохладительных напитков — фанерный ящик, который легко было перетаскивать вслед за тенью от дерева. Надпись на ящике гласила: «Кафе „Капля росы“». Как раз в это время прежняя Фрэнки ставила ведро с лимонадом в ящик и садилась рядом, положив босые ноги на прилавок и сдвинув на лицо мексиканскую шляпу. Она сидела закрыв глаза, вдыхала запах нагретой солнцем соломы и ждала. Иногда приходили покупатели, и она посылала Джона Генри в магазин А. и П. за конфетами, но чаще дьявол-искуситель брал верх, и она сама выпивала весь лимонад. В это утро киоск показался ей маленьким и жалким, и она поняла, что никогда больше не будет в нем торговать. Все это было теперь так далеко от Ф. Джэсмин. Внезапно ей в голову пришел план: послезавтра там, где она будет с Дженис и Джарвисом, она еще раз переберет в памяти все прожитые дни и… Но Ф. Джэсмин так и не продумала до конца свой план, потому что названия городов и стран принесли с собой мысли о свадьбе, обдав ее радостью, и, хотя стоял август, она вздрогнула, как от озноба.

На главной улице у Ф. Джэсмин опять возникло ощущение, будто она вернулась сюда уже спустя много лет, хотя проходила здесь всего лишь в среду. Четыре квартала знакомых кирпичных магазинов, большое белое здание банка, а дальше — прядильная фабрика с множеством окон на фасаде. Широкая улица была разделена узкой полосой газона, а по обеим его сторонам не спеша двигались машины. Серые поблескивающие тротуары, прохожие, полосатые тенты над витринами магазинов — все было прежним, и однако, в это утро она чувствовала себя здесь как путешественник, который попал в этот город впервые.

Это было только начало. Не успела она пройти по левой стороне улицы и вернуться по правой, как осознала еще одну перемену. Это касалось разных людей, встречавшихся ей на улице, — одних она знала, других нет. Старый негр, неподвижно восседавший на козлах громыхающего фургона, погонял печального мула в шорах — он торопился на рынок. Ф. Джэсмин посмотрела на старика, он на нее, и со стороны могло показаться, что на этом все кончилось. Но Ф. Джэсмин почувствовала, как между их глазами возникла связь, названия которой она не знала, — как будто они давно были знакомы. Перед ее взором мгновенно промелькнуло поле старика, проселок, темные молчаливые сосны. Фургон прогромыхал мимо нее по мощеной улице, и ей захотелось, чтобы старик тоже узнал про свадьбу и про то, что она — участница этой свадьбы.

И так повторялось вновь и вновь, пока она шла по главной улице, — с женщиной, которая вошла в магазин Макдугала, с человеком небольшого роста, ожидавшим автобус около внушительного здания Первого национального банка, с другом ее отца, которого звали Тат Райан. Это чувство нельзя было выразить словами, и позже, когда она попыталась рассказать об этом Беренис, та подняла брови и повторила, насмешливо растягивая слова: «Свя-язь? Свя-язь?» Но тем не менее это чувство существовало — близкая связь, как зов или ответ. Более того, на тротуаре рядом с Первым национальным банком она нашла десять центов. В любой другой день такая находка стала бы событием, но в это утро Ф. Джэсмин остановилась только, чтобы потереть монетку о платье и положить ее в розовый кошелек. Утреннее небо было голубым и свежим, и Ф. Джэсмин шла, чувствуя себя легкой и сильной, зная, что все вокруг принадлежит ей.

В первый раз Ф. Джэсмин рассказала о свадьбе в кафе «Синяя луна», куда она попала кружным путем, потому что кафе находилось не на главной улице, а на набережной. Она зашла туда потому, что услышала звуки шарманки, и немедленно отправилась искать шарманщика с обезьяной. За все лето она ни разу не видела ни шарманщика, ни обезьяны и сочла хорошим предзнаменованием, что встретила их в этот свой последний день в городе. Она не видела их так давно, что порой думала: а вдруг они умерли? Зимой они не появлялись в городке — боялись холодного ветра. В октябре они уезжали на юг, во Флориду, и возвращались назад в конце весны, когда становилось тепло.

Шарманщик и обезьянка ходили и по другим городам, однако в прежние времена Фрэнки встречала их на тенистых улицах своего города каждое лето, кроме этого года. Обезьянка была очень симпатичная, и ее хозяин тоже. Они всегда нравились Фрэнки, и сейчас ей нестерпимо захотелось поделиться с ними своими планами и рассказать о свадьбе. Вот почему, заслышав вдали надтреснутые звуки шарманки, она немедленно отправилась туда, откуда они доносились, — на набережную. Она свернула с главной улицы и быстро пошла по переулку, но не успела дойти до набережной, как шарманка замолчала, и сколько Ф. Джэсмин ни смотрела в обе стороны, все было тихо, не видно было ни обезьянки, ни ее хозяина. Возможно, они зашли в какой-нибудь подъезд или лавку, и Ф. Джэсмин медленно пошла по улице, внимательно поглядывая по сторонам.

Набережная всегда притягивала ее, хотя на ней теснились лишь самые убогие лавчонки. По левую ее сторону тянулись склады, в просветах между ними виднелись коричневая река и зеленые деревья. На правой стороне находился «Воинский профилакторий» — она не знала, что это такое; рыбная лавка, вокруг которой стоял сильный запах, а с витрины на вас удивленно смотрела единственная рыбина, обложенная колотым льдом; ломбард, магазин поношенного платья, где прямо в узкой двери висела старомодная одежда, и на тротуаре перед входом выстроились в ряд стоптанные туфли. И, наконец, там же красовалась «Синяя луна». Сама улица была вымощена кирпичом и при солнечном свете казалась воспаленной, а у тротуара валялись яичная скорлупа и гнилые лимонные корки. Улица эта не принадлежала к лучшим улицам города, но прежняя Фрэнки любила изредка наведываться сюда.

По утрам и днем в будни на этой улице господствовала тишина. Но к вечеру и по праздникам ее заполняли солдаты, которые приезжали из лагеря за пятнадцать километров от города. Казалось, им набережная нравилась больше, чем все другие улицы, и иногда можно было подумать, что по тротуару течет река солдат в коричневой форме. Они приезжали в город по праздникам и расхаживали веселыми шумными ватагами или гуляли по улицам со взрослыми девушками, и прежняя Фрэнки всегда смотрела на них с завистью. Они съехались сюда со всей страны и скоро разъедутся по всему миру. Летние сумерки тянулись долго, солдаты расхаживали небольшими группами, а прежняя Фрэнки в шортах цвета хаки и в мексиканской шляпе стояла поодаль одна и смотрела на них. Казалось, самый воздух вокруг был полон шумом и ароматом далеких стран. Ей виделись города, откуда они приехали, и она грезила о странах, в которые они уедут, а она навсегда останется в этом городе. К сердцу Фрэнки подбиралась зависть, и ей было больно. Но в это утро ей хотелось одного — рассказать о свадьбе и о своих планах. И вот, прогулявшись по горячему тротуару и не найдя ни обезьянки, ни шарманщика, она подошла к «Синей луне», и вдруг ей пришло в голову, что они могут быть там.

«Синяя луна» находилась в конце набережной, и прежняя Фрэнки часто стояла здесь, прижавшись носом и ладонями к проволочной сетке, и смотрела на происходящее внутри. Посетители, главным образом солдаты, сидели в кабинках у столиков, пили возле стойки или толпились вокруг автоматического проигрывателя. Иногда вдруг вспыхивали ссоры. Однажды, проходя мимо «Синей луны» в конце дня, она услышала громкие рассерженные голоса, звон разбившейся бутылки, и, когда она остановилась, из кафе на улицу вышел полицейский, подталкивая растрепанного человека, который едва держался на ногах. Человек плакал и что-то кричал, его порванная рубашка была в крови, и по лицу текли слезы, смешанные с грязью. Это случилось в апреле, когда короткие ливни играют радугами. Вскоре на улицу свернула полицейская машина с включенной сиреной, арестованного беднягу преступника бросили за решетчатую дверь и отвезли в тюрьму.

Прежней Фрэнки «Синяя луна» была хорошо известна, несмотря на то что ей никогда не приходилось бывать внутри. Хотя не существовало закона, который запрещал бы впускать ее сюда, а на двери не было ни замка, ни цепочки, она понимала, что девочкам здесь делать нечего. «Синяя луна» предназначалась для солдат-отпускников, для взрослых и самостоятельных людей. Прежняя Фрэнки знала, что не имеет права войти туда, и поэтому только бродила вокруг и ни разу не зашла. Однако в это утро перед свадьбой все изменилось. Старые законы Фрэнки ничего не значили для Ф. Джэсмин, и недолго думая она вошла внутрь.

В «Синей луне» сидел рыжий солдат, который затем не раз еще появится на протяжении этого последнего дня перед свадьбой. Впрочем, в первую минуту Ф. Джэсмин его не заметила — она искала человека с обезьянкой, но его здесь не оказалось. Кроме солдата, в зале находился еще только один человек — хозяин «Синей луны», португалец. Он стоял за стойкой. Ф. Джэсмин решила, что он будет первым, кому она расскажет о свадьбе. Выбрала она его только потому, что португалец показался самым подходящим слушателем и стоял к ней ближе.

После яркого света улицы в «Синей луне» было темно. Позади стойки над тусклым зеркалом горели синие неоновые лампочки, окрашивая лица людей в бледно-зеленый цвет. Медленно вращался электрический вентилятор, и по залу пробегали волны теплого спертого воздуха. В этот ранний час здесь стояла тишина. За столиками в кабинках у противоположной стены было пусто. В глубине «Синей луны» освещенная деревянная лестница вела на второй этаж. Пахло выдохшимся пивом и утренним кофе. Ф. Джэсмин заказала кофе. Португалец принес чашку и сел на табурет напротив. Это был грустный человек с бледным и очень плоским лицом, облаченный в длинный белый фартук. Он сидел сгорбившись, уперев ноги в перекладину стула, и читал журнал, печатавший любовные истории. Потребность рассказать о свадьбе в душе Ф. Джэсмин все нарастала и когда стала совсем нестерпимой, она принялась подыскивать подходящую фразу, чтобы начать разговор, что-нибудь взрослое и непринужденное. Слегка дрожащим голосом она произнесла:

— Какое необычное лето в этом году, не так ли?

Казалось, португалец не расслышал, что она сказала, и продолжал читать журнал. Тогда Ф. Джэсмин еще раз повторила свою фразу и, когда он поднял на нее глаза, продолжала уже громче:

— Завтра у моего брата свадьба в Уинтер-Хилле.

И без предисловий, с ходу, как собачки в цирке прыгают сквозь бумажный обруч, повела свой рассказ. Ее голос звучал все четче, определеннее и увереннее. Она говорила так, будто все уже было окончательно решено. Португалец слушал, наклонив голову. Вокруг его глаз были пепельно-серые круги, и время от времени он вытирал грязным фартуком мертвенно-бледные потные руки с набухшими венами. Она рассказывала ему про свадьбу и про свои планы, и он не спорил с ней и не выражал никаких сомнений.

Ф. Джэсмин вспомнила Беренис, и ей пришло в голову, что убедить чужих людей в том, что самые твои дорогие мечты сбудутся, гораздо легче, чем тех, кто сидит рядом в твоей собственной кухне. Произносить некоторые слова: «Джарвис», «Дженис», «свадьба», «Уинтер-Хилл» — было так приятно, что, закончив свой рассказ, Ф. Джэсмин с радостью повторила бы его еще раз. Португалец вынул из-за уха сигарету, постучал ею о стойку, но не закурил. В неестественном свете неоновых ламп его лицо казалось изумленным, но, когда она замолчала, он ничего не сказал. Рассказ о свадьбе все еще звенел в ее душе, как дрожит в воздухе последний гитарный аккорд после того, как пальцы отпустили струны. Ф. Джэсмин повернулась к двери и к солнечной улице за ней — по тротуару спешили темные люди, и звуки их шагов отдавались в «Синей луне».

— У меня очень странное чувство, — сказала она. — Я прожила в этом городе всю свою жизнь, а послезавтра меня здесь уже не будет, и я никогда больше сюда не вернусь.

И именно в эту минуту она заметила его — солдата, который в самом конце этого последнего долгого дня так неожиданно возник на ее пути. Позже, вспоминая об этом, она пыталась припомнить какое-нибудь предзнаменование будущего безумия, но тогда он показался ей самым обыкновенным солдатом, пившим пиво возле стойки. Он не был ни высоким, ни маленьким, ни толстым, ни худым — кроме рыжих волос, в нем не было ничего выдающегося, он ничем не отличался от тысяч солдат, приезжавших в город из соседнего лагеря. Но в полумраке «Синей луны», посмотрев солдату в глаза, она поняла, что видит его как-то по-новому.

В это утро Ф. Джэсмин впервые не испытывала зависти. Может быть, солдат приехал сюда из Нью-Йорка или Калифорнии — она ему не завидовала. Может быть, он должен был отправиться в Англию или Индию — она ему не завидовала. Всю беспокойную весну и безумное лето, когда она смотрела на солдат, у нее сжималось сердце, потому что они приезжали и уезжали, а она навсегда оставалась в городе. Но теперь, в этот последний день перед свадьбой, все изменилось; в ее глазах, когда она смотрела на солдата, не было ни зависти, ни тоски. Она не только чувствовала весь этот день постоянно возникающую между ней и совершенно незнакомыми людьми связь, но ей, кроме того, казалось, что она их узнает. Ф. Джэсмин почудилось, что они обменялись с ним особым дружеским взглядом вольных путешественников, которые ненадолго встречаются в пути. Этот взгляд был долгим. И теперь, когда зависть покинула ее сердце, Ф. Джэсмин испытывала облегчение. В «Синей луне» было тихо, и казалось, что в зале все еще слышатся отзвуки ее рассказа о свадьбе. И этот долгий немой разговор друзей по странствиям первым прервал солдат, он первый отвел глаза.

— Да, — сказала Ф. Джэсмин после молчания, не обращаясь ни к кому в частности, — у меня очень странное чувство. Мне кажется, будто я должна успеть сделать все, что сделала бы, останься я в этом городе навсегда. Но ведь это мой последний день здесь. Так что я, пожалуй, пойду. Adios.[4]

Последнее слово было адресовано португальцу, и одновременно она машинально протянула руку, чтобы приподнять мексиканскую шляпу, которую носила все лето до этого дня, но шляпы не было, и ее рука невольно замерла в воздухе. Тогда Ф. Джэсмин быстро почесала голову и, бросив последний взгляд на солдата, вышла из «Синей луны».

Это утро по нескольким причинам отличалось от любого другого утра. Во-первых, потому, что она могла рассказывать о свадьбе. Когда-то (это было очень давно) прежняя Фрэнки любила, гуляя по городу, играть в одну игру — она отправлялась в северную часть города, в район домишек с зелеными газонами, печальный заводской район Шугарвилл, где жили цветные, и в своей мексиканской шляпе и сапогах со шнуровкой разыгрывала из себя мексиканку. «Моя не говорит по-вашему. Adios. Buenas noches.[5] Абла поки пики пу», — тараторила она якобы по-мексикански. Иногда вокруг нее собиралась толпа ребятишек, и прежняя Фрэнки пыжилась от гордости, но, когда игра кончалась и она возвращалась домой, ее охватывала досада, как будто ее обманули. И теперь, в это утро, она вспомнила свою старую игру в мексиканцев. Она шла по тем же самым улицам, и люди, почти все незнакомые, были те же самые. Но в это утро она не думала обманывать прохожих и притворяться, напротив, ей хотелось, чтобы в ней признавали ее настоящее «я». И это желание — чтобы все ее узнали — было настолько сильным, что Ф. Джэсмин забыла об испепеляющем солнце, об удушливой пыли и об усталости (она, наверное, прошла по городу не меньше восьми километров).

Второй особенностью этого дня была забытая музыка, которая то и дело ей вспоминалась: обрывки менуэтов, исполняемых оркестром, марши, вальсы и джазовая труба Хани Брауна, — и ее ноги в лакированных туфлях шагали в такт с мелодией. Последняя особенность этого дня заключалась в том, что мир казался Ф. Джэсмин разделенным на три неравные части: двенадцать лет, прожитые прежней Фрэнки, этот день и будущее, когда три Дж. А. вместе уедут в далекие края.

Пока она шла по улице, призрак прежней Фрэнки, грязной, с голодными глазами, безмолвно тащился где-то рядом, а мысль о будущем, о том, что будет после свадьбы, все время была с ней, как само небо. Этот день казался не менее важным, чем долгое прошлое и светлое будущее. Так для любой двери нужны петли. И поскольку в этот день прошлое переплеталось с будущим, Ф. Джэсмин не удивляло, что он необычен и тянется так долго. Вот по каким причинам Ф. Джэсмин чувствовала, хотя и не могла выразить свое чувство словами, что это утро отличается от любого другого, которое она помнила. И из всех ощущений и желаний самым сильным было, чтобы все поняли, кто она такая, и узнали бы ее.

В северном районе города, недалеко от главной улицы, она шла по тенистому тротуару вдоль пансионов, где на окнах висели кружевные занавески, а на верандах стояли пустые стулья, пока не заметила женщину, которая подметала крыльцо. Упомянув для начала о погоде, Ф. Джэсмин рассказала ей о своих планах, и так же, как в разговоре с португальцем в «Синей луне» и с другими людьми, которых ей было суждено встретить в тот день, рассказ имел конец и начало и был похож на песню.

Как только она начала, ее сердце вдруг замерло, а когда имена были названы, а планы рассказаны, в душе Ф. Джэсмин стало буйно, светло, рассказ принес ей тихое успокоение. Женщина слушала, опираясь на щетку. За ее спиной в открытой двери виднелась темная передняя с лестницей без дорожки и столиком для писем слева, из этой темной прихожей доносился жаркий запах тушеной репы. Сильные волны запаха и темная передняя слились с радостью Ф. Джэсмин, и, взглянув на женщину, она поняла, что любит ее, хотя не знала даже ее имени.

Женщина не возражала и ни о чем не спорила. Она вообще ничего не говорила. Только в самом конце, когда Ф. Джэсмин повернулась, собираясь уйти, женщина сказала:

— Подумать только.

Но Ф. Джэсмин уже спешила дальше, и ноги ее бодро шагали под веселый марш, звучавший в ее ушах.

В квартале тенистых летних газонов она свернула в переулок и увидела рабочих, которые ремонтировали дорогу. В воздухе гудело шумное возбуждение, остро пахло горячим асфальтом и гравием, натужно ревел каток. Ф. Джэсмин решила поделиться своими планами с водителем катка. Она бежала рядом с ним, откинув голову назад, чтобы видеть его загорелое лицо, и ей пришлось прижать к губам руки рупором, чтобы ее лучше было слышно. Но все равно осталось неясно, понял он ее или нет, потому что, когда она остановилась, он засмеялся и что-то крикнул, но что, она не разобрала. Здесь, в суете и гаме, Ф. Джэсмин отчетливее всего увидела призрак прежней Фрэнки, которая наблюдала за суматохой, жуя кусок смолы, ждала полдня, когда рабочие откроют судки с обедом. Недалеко от того места, где шла работа, стоял большой красивый мотоцикл; перед тем как уйти, Ф. Джэсмин с восторгом осмотрела его, потом поплевала на широкое кожаное сиденье и осторожно потерла его кулаком, чтобы оно заблестело. Она находилась в хорошем районе, почти в пригороде, где на мощеных площадках у новеньких кирпичных особняков стояли машины, а вдоль тротуаров тянулись цветочные клумбы. Но чем лучше район, тем меньше там людей на улице, и Ф. Джэсмин пошла назад, к центру. Солнце так жгло ей голову, будто на макушку ей положили кусок раскаленного железа, рубашка прилипла к телу, и даже платье из кисеи кое-где промокло от пота и тоже прилипло к коже. Бодрый марш перешел в мечтательную песню скрипки, и она пошла медленнее. Под эту музыку Ф. Джэсмин прошла через весь город — за главную улицу и фабрику, туда, где протянулись серые кривые улочки заводских кварталов, потому что там, среди удушливой пыли и унылых серых лачуг, можно было найти новых слушателей и рассказать им о свадьбе.

Пока она шла, в ее ушах порой начинал звучать негромкий разговор. Это был голос Беренис, которая говорила, узнав, как Ф. Джэсмин провела все утро: «Значит, ты просто слонялась по улицам и заговаривала с незнакомыми людьми? В жизни не слышала ничего подобного!» Вот что говорила Беренис, но Ф. Джэсмин обращала внимание на ее слова не больше, чем на жужжание мухи.

Пройдя унылые кривые улочки заводского района, Ф. Джэсмин пересекла невидимую границу между Шугарвиллом и городом белых. Здесь тянулись такие же лачуги, как и в заводском районе, но большие деревья бросали на землю густую тень, а на крыльце многих домов стояли цветочные горшки с прохладными папоротниками. Ф. Джэсмин хорошо знала эту часть города, и она узнавала переулки, которые видела давно и в разные времена года: бледным ледяным зимним утром, когда казалось, что даже оранжевое пламя под черными железными баками, в которых прачки кипятили белье, дрожит от холода, или в ветреные осенние вечера.

Солнце светило так ярко, что от него кружилась голова; она встречала людей, говорила с ними, одних она знала в лицо и знала, как их зовут, другие были ей незнакомы. Каждый раз, когда она рассказывала про свадьбу, ее планы становились все более конкретными, и наконец определились все детали, так что больше Ф. Джэсмин ничего не меняла в своем рассказе. К половине двенадцатого она очень устала, и даже музыка в ее ушах звучала еле слышно, как будто тоже измучилась; потребность, чтобы окружающие узнали ее настоящее «я», на некоторое время была удовлетворена, и она вернулась туда, откуда началась ее прогулка — на главную улицу, где поблескивающие тротуары жгли ступни, белым светом сияло солнце и людей было очень мало.

Всякий раз, бывая в городе, она проходила мимо отцовского магазина. Магазин этот находился в том же квартале, что и «Синяя луна», но через два дома от главной улицы и в более фешенебельном месте. Внутри было тесно, а на витрине красовались бархатные коробочки с драгоценными камнями. У витрины отец и поставил свой стол; с улицы можно было видеть, как он работает, склонившись над крошечными часами, и его большие загорелые руки порхают над ними, как бабочки. Сразу было ясно, что ее отец — человек в городе известный; все здесь знали его в лицо и по имени, но он этим не гордился и даже не смотрел на тех, кто останавливался у витрины и глазел на него. Однако в это утро он не сидел у стола, а стоял за прилавком, спуская закатанные рукава рубашки, как будто собирался надеть пиджак и выйти на улицу.

В длинной стеклянной витрине сверкали бриллианты, часы и столовое серебро, пахло бензином для чистки часов. Отец вытер указательным пальцем пот с верхней губы и озабоченно почесал нос.

— Где ты была все утро? Беренис звонила два раза, спрашивала тебя.

— Гуляла по городу, — ответила она.

Но отец не слушал.

— Я ухожу к тете Пет, — сказал он. — Она получила сегодня грустное известие.

— Какое? — спросила Ф. Джэсмин.

— Умер дядя Чарлз.

Джон Генри Уэст приходился дяде Чарлзу внучатым племянником, и хотя Ф. Джэсмин была двоюродной сестрой Джона Генри, она не состояла в кровном родстве с дядей Чарлзом. Он жил в тридцати четырех километрах от города по дороге в Ренфро, в деревянном доме среди тенистых деревьев, за которыми тянулись рыжие хлопковые поля. Он был глубоким стариком и давно болел — про него говорили, что он стоит одной ногой в могиле; он всегда носил шлепанцы. И вот он умер. Но его смерть не имела никакого отношения к свадьбе, и Ф. Джэсмин сказала только:

— Бедный дядя Чарлз, как это грустно.

Ее отец прошел за тусклую занавеску из серого бархата, которая отделяла помещение магазина от маленького пыльного закутка, где находились холодильник, полки с какими-то коробками и большой железный сейф, куда на ночь запирались от грабителей бриллиантовые кольца. Слышно было, как отец там ходит. Ф. Джэсмин осторожно уселась за стол возле окна. На зеленом листе промокательной бумаги лежали разобранные часы.

В ее жилах текла кровь часовщика, и прежней Фрэнки очень нравилось сидеть за отцовским столом. Она надевала очки отца, в которые была вделана лупа, и, нахмурившись, с озабоченным видом опускала часы в бензин. Еще Фрэнки умела работать на токарном станочке. Иногда на улице перед магазином собирались зеваки и смотрели на нее, и ей представлялось, что они говорят: «Фрэнки Адамс работает у своего отца и получает пятнадцать долларов в неделю. Она чинит самые сложные часы. Посмотрите на нее. Она делает честь своей семье, и не только семье, а всему городу». Так Фрэнки представляла себе эти разговоры, пока с озабоченным видом рассматривала часы. Но сегодня Ф. Джэсмин только взглянула на колесики, разложенные на зеленой промокательной бумаге, и не стала надевать лупу ювелира. Ей следовало сказать что-то еще о смерти дяди Чарлза.

Когда отец вернулся в магазин, она заявила:

— В свое время дядя Чарлз был одним из виднейших людей. Его смерть — потеря для всего графства.

Эти слова, кажется, не произвели впечатления на ее отца.

— Иди-ка ты домой, — сказал он. — Беренис давно тебя разыскивает.

— Хорошо. Только не забудь — ты сказал, что я могу купить к свадьбе платье. И еще чулки и туфли.

— Возьми все это в долг у Макдугала.

— Не понимаю, зачем мы всегда покупаем у Макдугала, — проворчала Ф. Джэсмин, выходя из магазина. — Только потому, что его магазин недалеко от нашего дома? Там, куда я еду, будут магазины в сто раз больше, чем лавка Макдугала.

Часы на башне баптистской церкви пробили двенадцать, заревел заводской гудок. Над улицей висела сонная тишина, и даже машины, поставленные радиаторами к газону, разделявшему мостовую на две полосы, казалось, устали до изнеможения и решили соснуть. Редкие пешеходы старались держаться в тени навесов, косо падавшей на тротуар. Солнце заимствовало цвет неба, и в его ослепительном свете кирпичные дома выглядели съежившимися и темными. У одного из них был широкий карниз, и издали он выглядел странно, словно этот кирпичный дом начал таять. В полуденной тишине Ф. Джэсмин опять услышала музыку шарманки, она всегда завораживала ее, и ноги сами понесли ее в ту сторону, где играла шарманка. На этот раз она их найдет и попрощается с ними.

Ф. Джэсмин быстро шла по улице, представляя себе шарманщика с обезьянкой, и думала: а помнят ли они ее? Прежней Фрэнки очень нравились обезьянка и шарманщик. Они были похожи друг на друга — у обоих на лице застыло выражение тревоги и сомнения, как будто они каждую минуту спрашивали себя, что они сделали не так. По правде говоря, обезьянка все делала не так. Станцевав под шарманку, она должна была снять свою хорошенькую шапочку и обойти с нею зрителей, но почти всегда обезьянка путалась и, поклонившись, протягивала шапочку хозяину, а не зрителям. Шарманщик упрашивал ее, а потом начинал нечленораздельно бормотать и суетиться, он замахивался на обезьянку, она съеживалась и тоже что-то нечленораздельно бормотала, оба испуганно и раздраженно поглядывали друг на друга, и на их морщинистых лицах была тоска. Прежняя Фрэнки долго и зачарованно смотрела на них, на лице ее появлялось такое же выражение и не исчезало все время, пока она ходила за ними. И сейчас Ф. Джэсмин очень хотелось увидеть их.

Она ясно слышала надтреснутый звук шарманки, но только не на главной улице, а где-то дальше, может быть, за ближайшим углом. Ф. Джэсмин заторопилась туда. Подходя к углу, она услышала какие-то новые звуки, озадачившие ее, а потому остановилась и прислушалась. Перекрывая музыку шарманки, раздавался мужской голос, который с кем-то спорил, и сердитый пронзительный голос шарманщика. Обезьянка тоже что-то бормотала. Потом музыка внезапно прекратилась, и слышались только два громких сердитых голоса. Ф. Джэсмин поравнялась с магазином Сирса и Роубака на углу, медленно прошла мимо магазина, завернула за угол и увидела странную сцену.

Узкая улица спускалась с холма в сторону набережной, ослепительно сверкая под яростными лучами солнца. Ф. Джэсмин увидела обезьянку, ее хозяина и солдата, который держал в протянутой руке комок долларовых бумажек; в комке было примерно долларов сто. Солдат сердился, шарманщик стоял бледный и тоже казался взволнованным. Они о чем-то спорили, и Ф. Джэсмин догадалась, что солдат хочет купить обезьянку. Сама обезьянка прижалась к кирпичной стене магазина Сирса и Роубака и дрожала. Несмотря на жару, она была одета в маленькую красную курточку с серебряными пуговицами, и в ее глазах застыло отчаяние, а на маленьком испуганном личике было такое выражение, как будто она вот-вот чихнет. Вид у нее был жалобный, она дрожала и кланялась, хотя зрителей вокруг не было, и протягивала свою шапочку. Обезьянка была уверена, что люди сердятся из-за нее, и чувствовала себя виноватой.

Ф. Джэсмин стояла возле них не шевелясь и слушала, пытаясь понять причину ссоры. Неожиданно солдат схватил цепочку и потянул обезьянку к себе, но она завизжала, и, прежде чем Ф. Джэсмин поняла, что происходит, обезьянка, цепляясь за ее ногу и платье, вскарабкалась ей на плечо и уселась, обняв ее за голову своими обезьяньими лапками. Все это произошло так молниеносно и так поразило Ф. Джэсмин, что она оцепенела. Голоса смолкли, на улице наступила тишина, раздавалось только пронзительное бормотание обезьянки. Рот у солдата удивленно раскрылся, он по-прежнему держал в протянутой руке комок долларовых бумажек.

Первым пришел в себя шарманщик. Он ласково заговорил с обезьянкой, и зверек тотчас перепрыгнул на шарманку, висевшую у старика на спине. Шарманщик быстро повернул за угол, и в последнюю секунду, когда он уже скрывался из виду, оба они, обезьянка и ее хозяин, оглянулись с одинаковым выражением лукавого упрека. Ф. Джэсмин прислонилась к кирпичной стене. Она все еще ощущала обезьянку на своем плече, ощущала ее кисловатый душный запах; ее пробирала дрожь. Солдат продолжал что-то бормотать, пока шарманщик и его зверек не скрылись за углом, и тут Ф. Джэсмин заметила, что у солдата рыжие волосы, и узнала его — это он сидел в «Синей луне». Он сунул деньги в карман.

— Симпатичная обезьянка, — сказала Ф. Джэсмин. — Но мне стало как-то не по себе, когда она влезла на меня.

Солдат, казалось, только сейчас увидел ее. Выражение его лица медленно изменилось, он уже не смотрел так сердито. Его взгляд скользнул с макушки Ф. Джэсмин на ее лучшее платье из кисеи и дальше, на черные лакированные туфельки.

— Вам, наверное, очень хотелось получить эту обезьянку, — продолжала она. — Мне тоже всегда хотелось иметь обезьянку.

— Что? — спросил солдат. Потом сказал невнятно, как будто его язык был из войлока или из очень толстой промокательной бумаги: — В какую сторону мы идем? В твою или в мою?

Ф. Джэсмин этого не ожидала. Солдат присоединился к ней, как путешественник, встретивший другого путешественника в городе, куда съезжаются туристы. Ей вспомнилось, что она уже где-то слышала эту фразу, возможно в каком-то фильме, и этот обязательный вопрос, на который обязательно полагается давать ответ. Но ответа она не знала и поэтому осторожно спросила:

— А в какую сторону вы идете?

— Цепляйся, — сказал он и подставил ей локоть. Они пошли по боковой улице, почти наступая на свои съежившиеся полуденные тени. Солдат был единственным человеком, который в этот день заговорил с Ф. Джэсмин первым и пригласил ее присоединиться к нему. Но когда она начала рассказывать о свадьбе, что-то получалось не так. Может быть, она слишком многим людям повсюду в городе уже рассказывала о своих планах, и теперь ей это больше не было нужно. А может быть, причина заключалась в том, что она чувствовала: солдат ее почти не слушает. Краем глаза он смотрел на ее розовое кисейное платье и слегка улыбался. Ф. Джэсмин никак не могла приспособиться к его походке — ноги у него казались развинченными, и шагал он как-то неровно.

— Скажите, а из какого вы штата? — спросила она вежливо.

Помолчав, солдат ответил, и она успела нарисовать в своем воображении Голливуд, Нью-Йорк и Мэн.

— Из Арканзаса, — ответил солдат.

Из всех сорока восьми американских штатов Арканзас был одним из тех немногих, которые никогда ее не интересовали, поэтому ее воображение тут же перескочило на другой предмет, и она спросила:

— Вам уже известно, куда вы должны ехать?

— Да пока просто болтаюсь, — ответил солдат. — Дали отпуск на три дня.

Он не понял ее вопроса — Ф. Джэсмин имела в виду, что солдат всегда посылают в разные страны, — но прежде чем она успела объяснить ему это, он сказал:

— Тут за углом гостиница, где я остановился. — И, по-прежнему глядя на плиссированный воротник ее платья, он добавил: — Вроде я тебя где-то видел. Ты ходишь на танцы в «Веселую минутку»?

Они шли по набережной, которая постепенно приобретала свой обычный для субботы вечерний вид. В окне на втором этаже дома, где был рыбный магазин, какая-то дама сушила белокурые волосы и, увидев на улице двух солдат, окликнула их. На углу уличный проповедник, которого знал весь город, обращался с проповедью к толпе негров, грузчиков со склада и тощим ребятишкам. Но Ф. Джэсмин не обращала внимания на происходящее вокруг. Когда солдат упомянул о танцах и «Веселой минутке», к ее сердцу как будто прикоснулись волшебной палочкой. Она впервые осознала, что идет по улице с солдатом, одним из тех, которые веселыми шумными компаниями бродят по городу или прогуливаются со взрослыми девушками. Они всегда ходили на танцы в «Веселую минутку» и веселились там, а прежняя Фрэнки в это время спала. Она еще никогда ни с кем не танцевала, кроме Эвелин Оуэн, и ни разу не была в «Веселой минутке».

И вот теперь Ф. Джэсмин шла с солдатом, который считал ее участницей этих неведомых развлечений. Но она не очень гордилась этим. Ее тревожило сомнение, которое она не могла понять и которому не знала названия. Полуденный воздух висел, густой и липкий, как горячий сироп, и с прядильной фабрики тянуло удушливым запахом красилен. С главной улицы доносилась далекая музыка шарманщика.

Солдат остановился.

— Вот моя гостиница, — сказал он.

Они стояли перед входом в «Синюю луну», и Ф. Джэсмин удивилась, когда услышала, что это гостиница, она всегда думала, что «Синяя луна» — только кафе. Когда солдат открыл перед ней дверь, она заметила, что он слегка покачивается. После ослепительного солнечного света все в кафе показалось ей красного, потом черного цвета, и глаза ее привыкали к синему освещению, наверное, целую минуту. Она пошла за солдатом в одну из кабинок на правой стороне.

— Будешь пить пиво, — сказал он, не спрашивая, словно заранее знал ее ответ.

Ф. Джэсмин вкус пива не нравился. Раз или два украдкой она отпивала из стакана отца, и оно оказалось кислым. Но солдат не дал ей выбирать.

— С большим удовольствием, — ответила она, — благодарю вас.

Она еще никогда не бывала в гостиницах, хотя часто думала о них и описывала в своих пьесах. Ее отец несколько раз останавливался в гостиницах и однажды, вернувшись из Монтгомери, привез прежней Фрэнки два маленьких куска мыла из гостиницы, которые она сберегла. Ф. Джэсмин осмотрела зал «Синей луны» с новым любопытством. Внезапно она исполнилась чопорности. Садясь за столик, она тщательно расправила платье, чтобы не помять складки, как делала, бывая в гостях или в церкви. Она держалась очень прямо, изображая из себя благовоспитанную девушку. Однако «Синяя луна» все-таки больше походила на кафе, чем на настоящую гостиницу. Грустного бледного португальца не было видно, а пиво солдату, который подошел к стойке, наливала толстая улыбающаяся женщина с золотым зубом. Лестница в глубине зала вела, вероятно, в номера гостиницы, ступеньки были покрыты дорожкой из линолеума, их освещала синяя неоновая лампочка. По радио передавали рекламу, веселые голоса распевали: «Жевательная резинка „Дентин“! Жевательная резинка „Дентин“! „Дентин“!» В зале пахло пивом, и Ф. Джэсмин вспомнился запах в комнате, где под полом сдохла крыса.

Солдат вернулся в кабинку, неся два стакана пива. Он слизнул с руки пролитую пену и вытер руку о брюки. Когда он тоже уселся за столик, Ф. Джэсмин сказала в нос каким-то новым голосом — высоким, изящным и уверенным:

— Не правда ли, это так замечательно? Мы сидим вместе за этим столом, но кто знает, где мы будем через месяц? Может быть, завтра армия пошлет вас на Аляску, как послали моего брата. А может быть, во Францию, в Африку или в Бирму. И я тоже не имею представления, где я буду. Мне хотелось бы, чтобы мы ненадолго съездили на Аляску, а потом еще куда-нибудь. Я слышала, что Париж освободили. По моему мнению, война кончится в следующем месяце.

Солдат поднял свой стакан и, откинув голову назад, выпил пиво. Ф. Джэсмин тоже сделала несколько глотков, хотя пиво показалось ей отвратительным. Сегодня мир не казался ей безобразным и в трещинах, Земля не вращалась со скоростью тысяча миль в час, как это было раньше, когда от мелькавших картин войны и далеких стран у нее кружилась голова. Никогда еще мир не был так близок ей. Она сидела в «Синей луне» в кабинке, вместе с ней за столиком сидел солдат, и вдруг Ф. Джэсмин представилось, как они втроем — она сама, ее брат и его невеста — идут под холодным небом Аляски по берегу моря и на берегу лежат замерзшие зеленые волны. Они забираются на освещенный солнцем ледник, сверкающий холодными бледными красками, их связывает одна веревка, и друзья с соседнего ледника выкрикивают на языке Аляски их имена, начинающиеся на Дж. А. Потом она увидела себя с ними в Африке. Ветер нес тучи песка, и вместе с толпой арабов, завернутых в простыни, они мчатся на верблюдах. А в Бирме темные джунгли, она видела их на картинках в журнале «Лайф». Из-за свадьбы эти далекие края, весь мир казались доступными и близкими. От них до Уинтер-Хилла было не дальше, чем туда же от этого города. По правде говоря, именно настоящее казалось Ф. Джэсмин не вполне реальным.

— Да, это замечательно, — повторила она. Солдат допил пиво и вытер губы тыльной стороной руки, покрытой веснушками. Хотя лицо у него было не толстым, оно казалось опухшим и лоснилось в синем неоновом свете. Вся кожа его была усеяна тысячами крохотных веснушек, и Фрэнки решила, что лучшее в нем — это вьющиеся волосы, блестящие и рыжие. Глаза у него были голубые, близко посаженные, и все в красных прожилках. На Ф. Джэсмин он смотрел с очень странным выражением — не как один путешественник на другого, а как соучастник тайного сговора. Когда солдат наконец заговорил, Фрэнки решила, что он сказал бессмыслицу, и она ничего не поняла. Она решила, что солдат сказал:

— А кто здесь аппетитная штучка?

На столе еды не было, и Фрэнки с беспокойством подумала, что солдат сказал это двусмысленно. Она попыталась перевести разговор на другую тему:

— Я уже говорила вам, что мой брат служит в вооруженных силах.

Но солдат ее как будто не слышал.

— Готов поклясться, что я тебя где-то раньше видел.

Сомнения Ф. Джэсмин усилились. Теперь она поняла, что солдат считает ее взрослой, и это было приятно, но в то же время не очень. Чтобы поддержать разговор, она продолжала:

— Некоторым не особенно нравятся рыжие волосы, но это мой любимый цвет. — Вспомнив про брата и его невесту, она добавила: — Еще мне нравится каштановый и золотистый. И я всегда думаю: какая досада, что Бог тратит вьющиеся волосы на мальчиков, когда есть так много девочек, у которых волосы прямые, как солома.

Солдат по-прежнему глядел прямо на нее, но тут раздался шум, послышались громкие голоса, и в дверь, толкаясь, ввалилось еще несколько солдат. Они кричали, шумели, хлопнула дверь. Солдат оглянулся ка вошедших, и странное выражение в его глазах пропало.

— Очень симпатичная обезьянка, — сказала Ф. Джэсмин.

— Какая обезьянка?

Сомнение переросло в уверенность, что все идет как-то не так.

— Ну как же, обезьянка, которую вы хотели купить несколько минут назад. Что с вами?

Что-то было не так, и солдат прижал кулаки к голове. Его тело обмякло, и он откинулся назад, как будто обессилев.

— А, обезьянка! — пробормотал он невнятно. — Находился по солнцу да еще пива перебрал. Я же всю ночь колобродил. Спать хочу — сил нет. — Он вздохнул и положил руки на стол, растопырив пальцы.

Впервые Ф. Джэсмин спросила себя, что она здесь делает и не следует ли ей уйти домой. Солдаты толпились возле лестницы вокруг одного из столов, женщина с золотым зубом хлопотала у стойки. Ф. Джэсмин допила свое пиво — на внутренней стенке стакана осталось желтоватое кружево пены. От жаркого, спертого воздуха у нее закружилась голова.

— Мне нужно идти домой. Благодарю вас за угощение.

Она встала, но солдат протянул руку и схватил ее за платье.

— Эй! — сказал он. — Подожди, не уходи. Давай договоримся на вечер. Встретимся в девять, идет?

— Встретимся?

Ф. Джэсмин почувствовала, что голова у нее стала большой и очень легкой. Пиво что-то сделало с ее ногами, словно их теперь было не две, а четыре. Если бы в любой другой день кто-то, не говоря уже о солдате, предложил ей «встретиться», она бы этому просто не поверила. Само слово «встретиться» было взрослым, его употребляли взрослые девушки. Но опять ее радость оказалась неполной. Если бы солдат знал, что ей нет еще и тринадцати, он бы никогда ее не пригласил и, наверное, даже не стал бы с ней разговаривать. Она испытывала неловкость и легкое беспокойство.

— Не знаю…

— Да брось ты, — настаивал солдат. — Встретимся здесь в девять. Договорились? Можем сходить в «Веселую минутку» или еще куда-нибудь. Ну, так как? Здесь, в девять.

— Хорошо, — ответила она в конце концов. — С большим удовольствием. Буду очень рада.

Опять Ф. Джэсмин шла по горячему асфальту, и в яростном солнечном свете прохожие казались темными и съежившимися. Предвкушение свадьбы, которым она жила все утро, не сразу вернулось к ней, потому что полчаса, проведенные в гостинице, отвлекли ее мысли. Но ненадолго — когда Ф. Джэсмин вышла на главную улицу, она опять уже думала о свадьбе. Она увидела девочку, которая училась с ней в одной школе, но в младших классах, и остановилась, чтобы поделиться своими планами, а кроме того, похвастать, как солдат просил ее встретиться с ним. Девочка пошла вместе с ней покупать платье к свадьбе, на что ушел целый час, так как Ф. Джэсмин перемерила больше десятка красивых платьев.

Окончательно настроило ее на свадьбу одно происшествие, случившееся по дороге домой, таинственный обман зрения и воображения. Она шла по улице и вдруг ощутила резкий удар, словно ей в грудь вонзился брошенный нож. Ф. Джэсмин замерла на месте. Сначала она не могла понять, что произошло. Уголком левого глаза она заметила слева и чуть позади две темные тени, когда проходила переулок. И почему-то у нее перед глазами вдруг возникли ее брат и его невеста, словно при вспышке молнии она вновь увидела, как они на секунду остановились перед камином и рука брата легла на плечо его невесты. Это видение было поразительно отчетливым, и Ф. Джэсмин почти поверила, что Джарвис и Дженис там, в переулке, что она их мельком увидела, — а ведь она отлично знала, что они в Уинтер-Хилле, почти в ста милях отсюда.

Ф. Джэсмин опустила ногу на тротуар и медленно оглянулась. По обеим сторонам переулка расположились бакалейные лавки, и от их света переулок дальше казался еще темнее. Ф. Джэсмин почему-то стало страшно. Ее взгляд медленно скользнул по кирпичной стене, и она опять увидела две черные тени. Но что это? Ф. Джэсмин не верила своим глазам: там стояли два темнокожих мальчишки, и рука более высокого лежала на плече второго, который был ниже ростом. И все. Тем не менее, потому ли, что она видела их краем глаза, потому ли, что они стояли в той же позе, именно из-за этой пары и возникло видение, которое так поразило Ф. Джэсмин. Этим ярким отчетливым видением завершилось утро, и к двум часам она была дома.

2

Полдень этого дня был похож на середину неудавшегося пирога, который Беренис испекла в прошлый понедельник. Прежняя Фрэнки была довольна, что пирог не удался, — она вовсе не злорадствовала, а просто очень любила непропеченные пироги. Ей нравилась их сыроватая тяжесть, и она не понимала, почему взрослые считают такие пироги неудавшимися. Пирог, испеченный в понедельник, был круглой формы, по краям он поднялся и был легким и пышным, но середина осталась сырой и плотной, и таким же обернулся день после яркого веселого утра. Поскольку это шел последний день, Ф. Джэсмин обнаружила непривычную красоту в давно знакомых предметах и звуках старой кухни. В два часа, когда она пришла домой, Беренис гладила белье. Джон Генри, сидя за столом, пускал через катушку мыльные пузыри; он устремил на нее пристальный взгляд зеленых глаз.

— Где ты была? — спросила Беренис.

— А мы знаем, чего ты не знаешь, — вставил Джон Генри. — Сказать?

— Что?

— Мы с Беренис тоже едем на свадьбу.

Ф. Джэсмин, снимавшая платье из кисеи, растерялась и в изумлении воззрилась на мальчика.

— Дядя Чарлз умер.

— Да, — сказала Беренис. — Бедный старичок скончался сегодня утром. Его будут хоронить на семейном кладбище в Опелике. А Джон Генри поживет у нас.

Теперь, когда Ф. Джэсмин поняла, что смерть дяди Чарлза как-то отразится на свадьбе, она задумалась о ней. Пока Беренис доглаживала белье, Ф. Джэсмин в нижней юбке сидела, закрыв глаза, на ступеньке лестницы, которая вела в ее комнату. Дядя Чарлз жил за городом, в доме, окруженном деревьями, и был так стар, что уже не мог грызть кукурузные початки. В это лето он заболел, и с тех пор его состояние все время оставалось критическим. Он лежал в постели сморщенный, коричневый и очень старый. Он пожаловался, что фотографии на стенках висят криво, и все фотографии сняли, но это не помогло. Он жаловался, что его кровать поставили не в том углу, и кровать передвинули, но и это не помогло. Потом у него пропал голос, и когда он пытался что-то сказать, казалось, что ему в горло налили клей, и никто не мог разобрать ни слова. Как-то в воскресенье Уэсты поехали проведать его и взяли с собой Фрэнки. Она на цыпочках подошла к открытой двери спальни. Он был похож на старика, вырезанного из коричневого дерева и накрытого простыней. Только его глаза двигались — они были похожи на голубой студень, и ей почудилось, что они вот-вот выпадут из глазниц и покатятся, как голубой влажный студень, по его неподвижному лицу. Она стояла у двери и смотрела на него, а потом испуганно ушла на цыпочках. В конце концов они разобрали, что дядя Чарлз жалуется на солнце, светившее за окном не так; но не это его мучило, а приближение смерти.

Ф. Джэсмин открыла глаза и потянулась.

— Как это ужасно — умереть! — сказала она.

— Он сильно мучился, да и отжил свое, — сказала Беренис. — Вот Господь его и призвал.

— Знаю. Но как-то странно, что он умер накануне свадьбы. Только вам-то с Джоном Генри зачем тащиться на свадьбу? По-моему, вам лучше остаться дома.

— Фрэнки Адамс, — сказала Беренис, внезапно подбоченясь, — такой эгоистки, как ты, свет не видывал. Ведь мы сидим на этой кухне…

— Не называй меня Фрэнки, — объявила Ф. Джэсмин. — Сколько нужно твердить тебе об этом!

Прежде в этот час дня играл бы оркестр. Но теперь приемник выключили, и на кухне стояла торжественная тишина, только откуда-то издалека доносились звуки. На улице слышался голос негра, который неторопливо выкрикивал названия овощей, но в этом нарастающем крике нельзя было разобрать ни слова. Где-то неподалеку раздался стук молотка, и каждый удар отдавался гулким эхом.

— Знала бы ты, как я провела утро! Я обошла весь город, видела обезьянку и шарманщика. А обезьянку хотел купить солдат и предлагал за нее сто долларов. Ты когда-нибудь видела, чтобы прямо на улице покупали обезьянку?

— Нет. Он что, был пьяный?

— Пьяный? — переспросила Ф. Джэсмин.

— А! — сказал Джон Генри. — Обезьянка и шарманщик!

Вопрос Беренис смутил Ф. Джэсмин, и она задумалась.

— Не думаю, чтобы он был пьяный. Ведь люди не напиваются среди бела дня. — Ей хотелось рассказать Беренис про солдата, но теперь она заколебалась. — Но все равно что-то было…

Ее голос замер, и она принялась следить за мыльным пузырем, который, переливаясь всеми цветами радуги, плыл в тишине через кухню. Здесь на кухне, где она сидела босиком в одной нижней юбке, ей было трудно представить себе солдата и думать о нем. Она все еще не решила, действительно ли они встретятся вечером. Эта неопределенность тревожила ее, и поэтому она сменила тему разговора.

— Надеюсь, ты постирала и выгладила все мои лучшие платья? Я должна взять их с собой в Уинтер-Хилл.

— Зачем? — спросила Беренис. — Ты ведь едешь туда только на один день.

— Я же сказала тебе, — заявила Ф. Джэсмин, — что после свадьбы не вернусь сюда.

— Дурочка! Ты куда глупее, чем я думала. С чего ты выдумала, что они возьмут тебя с собой? Где двоим хорошо, там третий лишний. Для того и свадьба. Где двоим хорошо, там третий лишний.

Ф. Джэсмин никогда не умела оспаривать поговорки. Она часто пользовалась ими в своих пьесах и разговорах, но их трудно было оспаривать, и потому она ответила только:

— Подожди и сама увидишь.

— А ты про потоп, про Ноя и его ковчег помнишь?

— А это тут при чем? — спросила Ф. Джэсмин.

— А как Ной брал с собой зверей?

— Да замолчи же ты!

— По паре, — продолжала Беренис. — Ной взял всякой твари по паре.

Весь этот спор с начала и до конца был только о свадьбе. Беренис отказывалась понимать ход мыслей Ф. Джэсмин. С самого начала она словно хотела схватить ее за воротник, как закон хватает злодеев на месте преступления, и снова водворить туда, откуда она вырвалась, — в печальное сумасшедшее лето, которое Ф. Джэсмин казалось бесконечно далеким. Но Ф. Джэсмин была упряма и не поддавалась. Беренис старательно выискивала слабые места во всех ее доводах и с первого слова до последнего делала все для того, чтобы перечеркнуть свадьбу. Но Ф. Джэсмин не желала это допустить.

— Вот посмотри, — сказала Ф. Джэсмин и взяла в руки розовое кисейное платье, которое только что сняла. — Помнишь, когда я только купила это платье, у него был плиссированный воротник, а ты все время гладила его так, будто он гофрированный. Придется нам сейчас заново загладить все складочки.

— А кто этим будет заниматься? — спросила Беренис. Она взяла платье и рассматривала воротничок. — У меня и так забот хватает.

— Но это нужно перегладить, — настаивала Ф. Джэсмин, — ведь воротник должен быть плиссированным. И кроме того, может быть, платье мне понадобится сегодня вечером, если я кое-куда пойду.

— Это куда же? — спросила Беренис. — Может, ты наконец хоть теперь ответишь, где ты была все утро?

Ф. Джэсмин знала, что так и будет — Беренис ничего не хотела понимать. А поскольку это больше касалось чувств, чем слов или фактов, объяснить что-нибудь было трудно. Когда она начала рассказывать про ощущение одиночества, Беренис воззрилась на нее непонимающе, а когда Ф. Джэсмин рассказала про «Синюю луну» и многих людей, которых она повстречала, широкие плоские ноздри Беренис раздулись, и она покачала головой. Ф. Джэсмин ничего не сказала про солдата; хотя она несколько раз пробовала заговорить о нем, что-то ее удерживало.

Когда девочка закончила, Беренис сказала:

— Фрэнки, честное слово, мне кажется, что ты сошла с ума. Разгуливаешь по всему городу и рассказываешь совершенно незнакомым людям свои сказки. Ты же прекрасно знаешь, что все это одни глупости.

— Вот сама увидишь, — сказала Ф. Джэсмин, — они возьмут меня с собой.

— А если нет?

Ф. Джэсмин подняла картонную коробку с серебряными туфельками и коробку с платьем для свадьбы, завернутую в бумагу.

— Здесь мой свадебный туалет. Я тебе его потом покажу.

— А если нет?

Ф. Джэсмин уже начала подниматься по лестнице, но остановилась и повернулась в сторону кухни. В комнате стояла тишина.

— Если нет, я убью себя, — ответила она. — Но они меня возьмут с собой.

— Как ты себя убьешь? — спросила Беренис.

— Выстрелю себе в висок из пистолета.

— Из какого это пистолета?

— Из пистолета, который папа держит в правом ящике стола под носовыми платками, рядом с фотографией мамы.

Минуту Беренис молчала, и по ее лицу нельзя было догадаться, о чем она думает.

— Ты помнишь, что мистер Адамс запретил тебе трогать пистолет? А сейчас иди к себе. Обед скоро будет готов.

Обед начался поздно, этот их последний обед втроем на кухне. По субботам они обедали, когда им хотелось, и на этот раз они сели за стол в четыре часа, когда пыльные лучи августовского солнца уже косо ложились на двор. В эти часы солнечные лучи расчерчивали задний двор так, что он походил на решетку странной яркой тюрьмы. Два фиговых дерева стояли зеленые и плоские, пронизанные солнцем, беседка отбрасывала густую тень. Во второй половине дня солнце не попадало в окно задней стороны дома, и на кухне все было серым. Они начали обедать в четыре и сидели за столом, пока не начало смеркаться. К обеду была грудинка, запеченная с горошком и рисом. Разговор зашел о любви. Ф. Джэсмин никогда еще не приходилось обсуждать этот предмет — во-первых, раньше она в любовь не верила и не писала о ней в своих пьесах. Но в этот день, когда Беренис завела этот разговор, Ф. Джэсмин тихо жевала горошек с рисом и слушала.

— Чего я только не видела и не слышала! — говорила Беренис. — Иной раз мужчины влюбляются в таких безобразных девушек, что просто диву даешься: ослепли они, что ли? Видала я такие чудные свадьбы, что никто бы не поверил, если рассказать про них. Был один парень с таким обожженным лицом, что…

— Кто? — спросил Джон Генри.

Беренис умолкла и занялась едой. Ф. Джэсмин сидела, положив локти на стол и упершись босыми пятками в перекладину стула. Она сидела напротив Беренис, а Джон Генри — лицом к окну. Ф. Джэсмин обожала запеченную грудинку. Она всегда говорила, чтобы, когда она умрет и ее положат в гроб, ей к носу поднесли бы тарелку с рисом и горошком — проверить, умерла она или нет. Если в ней останется хоть искра жизни, она сразу сядет в гробу и начнет есть; но если ее не сможет поднять даже запах этого блюда, так пусть спокойно забивают крышку гроба — значит, она действительно умерла. На этот раз Беренис для проверки выбрала для нее кусок жареной форели, а Джону Генри дала шоколадную помадку с орехами. И хотя Фрэнки говорила, что любит запеченную грудинку больше всех, однако другие тоже ее любили, и в этот день все трое обедали с большим удовольствием; они ели грудинку, кукурузный хлеб и печеный картофель, запивали их молоком и разговаривали.

— Да-а, чего только не довелось мне повидать, — изрекла Беренис, — а такого не встречала и слыхом не слыхала. Нет, такого не встречала никогда.

Беренис замолчала и покачивала головой, ожидая, что они начнут ее расспрашивать. Ф. Джэсмин не произнесла ни слова, но Джон Генри поднял любопытное личико и спросил:

— Что же это, Беренис?

— А то, — объявила Беренис, — чтоб кто-нибудь влюбился в свадьбу. Я всякого насмотрелась, но про такое не слыхала.

Ф. Джэсмин пробурчала что-то невнятное.

— Так вот, подумала я как следует, и вот что мне пришло в голову. Тебе уже пора подумать о кавалере.

— О чем?

— Я говорю, — повторила Беренис, — подумать о кавалере. О симпатичном белом мальчике — кавалере.

Ф. Джэсмин положила вилку на стол и замерла, повернув голову в сторону.

— Мне не нужен никакой кавалер. К чему он мне?

— Как — к чему, глупышка? — удивилась Беренис. — Для начала пусть он водит тебя в кино.

Ф. Джэсмин перебросила волосы сзади на лоб и провела пятками по перекладине стула.

— Теперь ты не должна быть такой грубой, жадной и неуклюжей, — продолжала Беренис. — Тебе нужно следить за собой и носить платья. И разговаривать нежно и лукаво.

— Я больше не грублю и не жадничаю, — тихо ответила Ф. Джэсмин.

— Ну и хорошо, — сказала Беренис, — остается только найти кавалера.

Ф. Джэсмин захотелось рассказать Беренис про солдата, про гостиницу и про то, как солдат пригласил ее вечером на свидание. Но что-то удерживало ее, и она продолжала, стараясь хоть в намеке открыться Беренис.

— Какого кавалера? Кого-нибудь вроде… — Ф. Джэсмин замолчала, потому что в этот последний день на кухне солдат казался ей чем-то ненастоящим.

— Ну, тут уж я тебе советовать не могу, — сказала Беренис, — тебе самой нужно выбрать.

— Кто-нибудь вроде солдата, который мог бы пригласить меня на танцы в «Веселую минутку»? — Она не смотрела на Беренис.

— Кто говорит о солдатах и танцах? Речь идет о хорошеньком белом мальчике твоего возраста, таком, как малыш Барни.

— Барни Маккин?

— Ну конечно, для начала он бы подошел. Ты могла бы гулять с ним, а потом встретила бы кого-нибудь другого. Для начала и он сойдет.

— Этот паршивый, грязный Барни!

В гараже тогда было темно, сквозь щели в закрытой двери проникали тонкие солнечные лучи, и пахло пылью. Но Ф. Джэсмин не хотелось вспоминать о происшедшем там. Она взяла себя в руки и начала перемешивать на тарелке горошек и рис.

— Другой такой сумасшедшей, как ты, в городе не найти.

— Сумасшедшие всегда называют сумасшедшими здоровых.

Они продолжали есть, а Джон Генри перестал. Ф. Джэсмин отрезала себе хлеб и мазала его маслом, мешала рис с горошком и пила молоко. Беренис ела неторопливо, нарезая грудинку тонкими кусочками. Джон Генри переводил взгляд с одной на другую; наслушавшись рассуждений кухарки, он перестал есть и задумался. А потом спросил:

— А много их в тебя влюблялось?

— Много? — воскликнула Беренис. — Да столько, сколько волос у меня в косичках. Ведь я же Беренис Сэйди Браун!

И Беренис заговорила. Когда она начинала разговор на важную тему, слова лились нескончаемым потоком, и ее голос становился напевным. В сером воздухе кухни в эти дневные летние часы ее голос звучал как тихая золотая музыка, и можно было слушать золотую мелодию, а не следить за словами. В ушах Ф. Джэсмин звучали и переливались протяжные ноты, но они не несли в себе смысла, не разделялись на фразы. Ф. Джэсмин сидела, слушала и иногда принималась обдумывать то, что всю жизнь казалось ей таким странным: Беренис всегда говорила о себе так, как будто она была очень красивой. Пожалуй, тут Беренис утрачивала способность рассуждать здраво. Ф. Джэсмин слушала звучание голоса и разглядывала Беренис через стол: темное лицо с нелепым голубым глазом, одиннадцать напомаженных косичек, словно шапка прикрывавших голову, широкий плоский нос, который шевелился, когда Беренис говорила. Беренис была какой угодно, но уж во всяком случае не красивой. Ф. Джэсмин почувствовала, что ей следует дать Беренис совет, и в первую же паузу она вставила:

— Перестала бы ты мечтать о поклонниках, хватит с тебя и Т. Т. Тебе же, наверное, уже сорок, пора бы устроить свою жизнь.

Беренис сжала губы и уставилась на Ф. Джэсмин темным, живым глазом.

— Откуда ты это взяла, умница? — спросила она. — У меня столько же прав жить весело, как у всех других. И вовсе я не такая старая, как воображают некоторые. У меня впереди еще много лет, чего ради я стану запираться в четырех стенах?

— Я же не говорю, чтобы ты запиралась, — сказала Ф. Джэсмин.

— Я слышала, что ты говорила, — парировала Беренис.

Джон Генри внимательно смотрел на них и слушал. Вокруг его губ засохла подливка. Над головой его лениво кружила муха и пыталась сесть на его липкое лицо, и время от времени Джон Генри отмахивался от нее.

— А твои поклонники водили тебя в кино? — спросил он.

— И в кино, и не только в кино, — ответила она.

— Значит, ты никогда не платишь за себя? — опять спросил Джон Генри.

— Об этом же я и говорю, — сказала Беренис. — Когда идешь куда-нибудь с поклонником, за себя никогда не платишь. Вот если бы я пошла куда-нибудь в женской компании, так мне бы пришлось самой платить за себя. Да стану я ходить в кино с женской компанией!

— Когда прошлой весной вы в воскресенье ездили в Фэйрвью, — сказала Ф. Джэсмин, — негр-летчик катал на своем самолете негров. Кто ему тогда платил?

— Дай-ка вспомнить, — ответила Беренис. — Хани и Клорина платили за себя. Правда, я одолжила Хани доллар сорок центов. Кейп Клайд платил за себя, а Т. Т. платил за себя и за меня.

— Значит, Т. Т. тебя прокатил?

— Об этом я и толкую. Он платил за автобусные билеты до Фэйрвью и обратно, и летчику, и за угощение. Ну, за всю поездку. Конечно, он сам платил. Откуда у меня, по-твоему, деньги на то, чтобы летать на самолете? Я же получаю шесть долларов в неделю.

— Об этом я не подумала, — призналась Ф. Джэсмин. — А откуда у Т. Т. столько денег?

— Он заработал их, — ответила Беренис. — Джон Генри, вытри рот.

Так они сидели за столом и разговаривали, потому что в это лето они всегда ели в несколько приемов: поев немного, давали время пище улечься в желудке, а потом снова принимались за еду.

Ф. Джэсмин положила нож и вилку крест-накрест на свою пустую тарелку и задала Беренис вопрос, который уже давно интересовал ее:

— Скажи, грудинку с рисом и горошком называют только так по всей стране или еще как-нибудь?

— Да по-разному, — ответила Беренис.

— А как?

— И запеченной грудинкой, и рисом с горошком в подливке, и просто грудинкой. Сама выбирай.

— Я говорю не про наш город, — сказала Ф. Джэсмин, — а про другие. Ну, как это блюдо называется в других странах, например во Франции?

— Уж этого я не знаю, — ответила Беренис.

— Мерси а ля парле, — сказала Ф. Джэсмин.

Они сидели за столом и молчали. Ф. Джэсмин откинулась на стуле и повернула голову к окну, которое выходило на залитый солнцем двор. В городе было тихо, на кухне тоже стояла тишина, и только тикали часы. Ф. Джэсмин не чувствовала, как вращается земной шар, — все замерло.

— Со мной приключилось что-то странное, — начала Ф. Джэсмин. — Даже не знаю, как объяснить. Такие странные вещи всегда трудно объяснить.

— Что приключилось, Фрэнки?

Ф. Джэсмин оторвала взгляд от окна, но прежде чем она открыла рот, раздался неожиданный звук. В тишине через кухню проплыла нота, потом она повторилась. В августовском воздухе прозвучала гамма. Раздался аккорд. Затем медленно и сонно аккорды потянулись вверх, все выше и выше, словно по ступенькам дворцовой лестницы. Но когда должна была прозвучать восьмая нота и закончить гамму, пианино смолкло. Потом опять предпоследняя нота. Седьмая нота, в которой эхом отдавалась вся незаконченная гамма, повторялась вновь и вновь. Наконец настала тишина. Ф. Джэсмин, Джон Генри и Беренис переглянулись. Где-то поблизости настраивали августовское пианино.

— Господи! — воскликнула Беренис. — По-моему, это уж слишком.

Джон Генри вздрогнул.

— И по-моему, — сказал он.

Ф. Джэсмин неподвижно сидела за столом, уставленным тарелками и блюдами. Серый воздух кухни казался застоявшимся, а сама кухня — слишком плоской и квадратной. После паузы опять прозвучала нота, потом еще раз — на октаву выше. Звуки становились все выше и выше, и при каждом ударе клавиш Ф. Джэсмин поднимала глаза, как будто следила, как нота плывет из одного угла кухни в другой; когда прозвучала самая высокая нота, ее взгляд уперся в потолок, затем гамма заскользила вниз, и она медленно повела головой, переводя взгляд с потолка на пол, в противоположный угол комнаты. Нижняя басовая нота прозвучала шесть раз, и Ф. Джэсмин уставилась на старые шлепанцы и пустую пивную бутылку в углу. Наконец она закрыла глаза, встряхнулась и встала из-за стола.

— Мне так грустно, — сказала Ф. Джэсмин. — Даже мурашки по коже забегали.

Она начала ходить по кухне.

— Говорят, когда в Милджвилле хотят кого-нибудь наказать, его связывают и заставляют слушать, как настраивают пианино. — Она три раза обошла вокруг стола. — Я хочу тебя спросить вот о чем. Бывает, ты встретишься с человеком, который тебе кажется ужасно странным, но ты не можешь понять почему…

— Как это странным?

Ф. Джэсмин думала про солдата, но объяснить по-другому не могла.

— Скажем, ты познакомилась с кем-то, и он кажется тебе пьяным, но ты в этом не совсем уверена. И он хочет, чтобы ты с ним куда-нибудь пошла, на вечеринку или на танцы. Как бы ты поступила?

— Хм. Так сразу трудно сказать. Не знаю. Все тут зависит от настроения. На вечеринку, где много людей, я бы пошла, а там завела бы знакомство с кем-нибудь, кто мне больше по душе. — Живой глаз Беренис внезапно сузился, и она пристально посмотрела на Ф. Джэсмин. — А почему ты об этом спрашиваешь?

Тишина заполнила всю комнату, и Ф. Джэсмин услышала, как капает вода из крана. Она пыталась придумать, как бы рассказать Беренис о солдате. Внезапно зазвонил телефон. Ф. Джэсмин вскочила, опрокинув пустой стакан, из которого пила молоко, и бросилась в переднюю, но Джон Генри, сидевший ближе к двери, первым подбежал к телефону. Он встал коленями на стул и улыбнулся в трубку, прежде чем сказал «алло». Он повторял «алло», «алло», пока Ф. Джэсмин не отняла у него трубку и сама не крикнула «алло» раз двадцать пять, после чего повесила трубку.

— Такие вещи меня прямо бесят, — сказала Ф. Джэсмин, когда они вернулись на кухню. — Или вот еще — терпеть не могу, когда почтовый фургон останавливается у наших дверей и шофер таращится на номер дома, а потом увозит посылку куда-то еще. По-моему, это дурное предзнаменование. — Она провела пальцами по коротко остриженным светлым волосам. — Знаешь, я хотела бы до отъезда, до завтрашнего утра, узнать свою судьбу. Я уже давно хочу, чтобы мне погадали.

— Ну, хватит, — перебила ее Беренис. — Лучше покажи-ка мне свое платье. Интересно посмотреть, что ты выбрала.

И Ф. Джэсмин пошла наверх переодеваться. Ее комната была настоящей парилкой — жара со всего дома поднималась туда и там оставалась. Во второй половине дня воздух в ее комнате словно гудел, так что от вентилятора шума бы не прибавилось. Ф. Джэсмин включила его и открыла дверцу стенного шкафа. До сих пор она всегда вешала свои шесть костюмов на плечики, а ту одежду, что носила обычно, либо запихивала на полку, либо бросала в угол, но в этот день все переменилось: костюмы она положила на полку, а в шкафу на плечиках висело только свадебное платье. Серебряные туфельки она аккуратно поставила на пол под платьем, повернув их носками на север, в сторону Уинтер-Хилла. Почему-то, одеваясь, Ф. Джэсмин начала ходить по комнате на цыпочках.

— Закройте глаза! — крикнула она вниз. — И не смотрите, когда я буду спускаться по лестнице. Я вам скажу, когда можно будет открыть глаза.

Даже стены кухни будто смотрели на нее, и кастрюля, висевшая на стене, была как черный внимательный круглый глаз. На мгновение пианино перестали настраивать. Беренис сидела склонив голову, как в церкви. Джон Генри тоже склонил голову, но все же подсматривал краем глаза. Ф. Джэсмин остановилась на последней ступеньке, положив левую руку на бедро.

— Ой, как красиво! — воскликнул Джон Генри.

Беренис подняла голову и увидела Ф. Джэсмин, но по ее лицу нельзя было понять, что она думает. Ее темный глаз разглядел все, от серебряной ленты в волосах до подметок серебряных туфелек, но она ничего не сказала.

— Ну как? Только честно! — спросила Ф. Джэсмин.

Однако Беренис лишь смотрела на оранжевое атласное платье, качала головой и ничего не говорила. Сначала она лишь слегка покачивала головой, но чем дольше смотрела, тем сильнее качала головой, пока наконец Ф. Джэсмин не услышала, как похрустывают ее шейные позвонки.

— Ну, что такое? — спросила Ф. Джэсмин.

— Ты же хотела купить розовое платье.

— Да, но когда я пришла в магазин, я передумала. А в чем дело? Тебе это платье не нравится, Беренис?

— Нет, — ответила Беренис, — оно не годится.

— Как это? Почему не годится?

— Очень просто — не годится, и все.

Ф. Джэсмин повернулась, посмотрела на себя в зеркало, и платье опять показалось ей красивым, но на лице Беренис застыло кислое и упрямое выражение, как у старого длинноухого мула. Ф. Джэсмин не могла понять, в чем дело.

— Я все-таки не понимаю, — пожаловалась она, — чем оно тебе не нравится?

Беренис скрестила руки на груди и ответила:

— Ну, если ты сама этого не видишь, я тебе объяснить не могу. Вот посмотри на свою голову.

Ф. Джэсмин посмотрела в зеркало на свою голову.

— Сначала ты остриглась, точно каторжник, а теперь повязываешь голову серебряной ленточкой, когда у тебя еще и волос-то нет. Очень это странно выглядит.

— Это ничего, я на ночь вымою волосы и попробую их закрутить, — объяснила Ф. Джэсмин.

— Посмотри на свои локти, — продолжала Беренис. — Платье-то вечернее, сшитое для взрослой женщины. Оранжевый атлас. И твои заскорузлые локти… Одно к другому уж никак не подходит.

Ф. Джэсмин сгорбилась и закрыла грязные локти ладонями.

Беренис еще раз качнула головой, затем поджала губы.

— Отнеси платье назад в магазин.

— Но я не могу! — воскликнула Ф. Джэсмин. — Оно по сниженной цене. Их назад не берут.

Беренис всегда руководствовалась двумя принципами: один из них гласил, что из свиного уха не сошьешь шелкового кошелька, а второй — по одежке протягивай ножки и довольствуйся тем, что имеешь. А потому Ф. Джэсмин так и не поняла, передумала Беренис, вспомнив свой второй принцип, или платье действительно начало ей нравиться. Так или иначе, Беренис несколько секунд рассматривала платье, склонив голову набок, и наконец сказала:

— Подойди-ка сюда. Немного убрать в талии, так, в общем, подогнать можно.

— По-моему, тебе просто в диковинку настоящий туалет, — заметила Ф. Джэсмин.

— Да уж, впрямь новогодние елки в августе в диковинку.

Беренис развязала пояс и принялась разглаживать платье и собирать его в складки в разных местах. Ф. Джэсмин стояла прямо и неподвижно, как вешалка, чтобы не мешать Беренис. Джон Генри поднялся со стула, чтобы видеть получше. Он даже не снял салфетку, повязанную вокруг шеи.

— Фрэнки вырядилась, как новогодняя елка, — сказал он.

— У, двуличный Иуда! — воскликнула Ф. Джэсмин. — Только что ты говорил, что платье красивое. Двуличный Иуда!

Настройка пианино продолжалась. Ф. Джэсмин не знала, чье это пианино, но звуки настройки, не затихая, торжественно врывались в кухню, они доносились откуда-то по соседству. Иногда настройщик проигрывал короткую дробную мелодию, но потом бил по одной клавише снова и снова. Невозмутимо и упорно, как сумасшедший. Снова и снова. Фамилия единственного в городе настройщика была Шварценбаум. От этих звуков взбесился бы любой музыкант, но и всем прочим становилось не по себе.

— Мне кажется, он делает это нарочно, чтобы мучить нас, — сказала Ф. Джэсмин.

Но Беренис ответила — нет. Так настраивают пианино и в Цинциннати, и во всем мире. Иначе не бывает.

— Давай-ка включим в столовой радио, тогда его не будет слышно, — предложила она.

Ф. Джэсмин покачала головой.

— Нет, не знаю почему, но мне не хочется опять включать радио. Тогда я опять начну думать про лето.

— А теперь отойди немного назад, — распорядилась Беренис.

Она подколола платье в талии повыше и заложила две-три складки. Ф. Джэсмин взглянула в зеркало, висевшее над раковиной. Она видела себя только по грудь и, налюбовавшись верхней частью платья, влезла на стул и осмотрела его середину. Потом она начала сдвигать клеенку со стола, чтобы встать еще повыше и увидеть в зеркало серебряные туфельки. Но Беренис остановила ее.

— Ну неужели оно тебе не нравится? — спросила Ф. Джэсмин. — А мне нравится. Ну скажи откровенно, Беренис!

Но Беренис рассердилась и начала ей выговаривать:

— Ну и упряма же ты; ты спросила мое мнение, и я тебе ответила. Потом ты опять спросила то же самое, и я снова ответила. Но тебе ведь нужно вовсе не мое откровенное мнение, тебе нужно, чтобы я стала хвалить то, что, по-моему, никуда не годится. Кто так себя ведет?

— Ну ладно, — сказала Ф. Джэсмин. — Мне ведь только хочется выглядеть покрасивей.

— Ты выглядишь хорошо, — сказала Беренис. — Не платье красит человека. Ты одета хорошо для любой свадьбы, только не для своей. Ну, да тогда, может, удастся одеть тебя и получше. А сейчас мне нужно приготовить свежий костюмчик для Джона Генри и еще прикинуть, что я сама надену.

— Дядя Чарлз умер, — сказал Джон Генри. — А мы едем на свадьбу.

— Да, малыш, — ответила Беренис. И по тому, как она вдруг умолкла и задумалась, Ф. Джэсмин поняла, что Беренис вспоминает всех своих умерших родных и знакомых. Наверное, в памяти ее воскресли все, кого уже нет в живых, и она вспомнила и Луди Фримена, и давно прошедшие времена в Цинциннати, и снег.

Ф. Джэсмин вспомнила семь человек, которых она знала и которые умерли. Ее мать умерла в самый день ее рождения, и ее она не считала. Фотография матери лежала в правом ящике отцовского письменного стола. Лицо ее было робким и грустным, его закрывали холодные, аккуратно сложенные носовые платки. Еще она вспомнила свою бабушку, которая умерла, когда Фрэнки было девять лет; Ф. Джэсмин хорошо помнила ее, правда лишь по маленьким мятым фотографиям, хранившимся в глубине ее памяти.

— Ты часто вспоминаешь Луди? — спросила Ф. Джэсмин.

— Ты же сама знаешь, что да, — ответила Беренис. — Я вспоминаю те годы, которые мы с ним прожили вместе, и все плохое, выпавшее мне на долю с тех пор. С Луди мне никогда не было бы одиноко, и мне не пришлось бы связываться со всякими негодными людьми. Я и Луди, — сказала она. — Луди и я.

Ф. Джэсмин сидела, покачивая ногой, и думала о Луди и Цинциннати. Из тех, кто когда-нибудь умирал на земле, Ф. Джэсмин лучше всех знала Луди Фримена, хотя никогда в жизни его не видела — она еще не родилась, когда он умер. И все равно она знала Луди, и город Цинциннати, и ту зиму, когда Луди и Беренис вместе ездили на север и видели там снег. Обо всем этом они разговаривали уже тысячу раз. Беренис рассказывала об этом неторопливо, и каждая фраза звучала как песня. Прежняя Фрэнки постоянно расспрашивала о Цинциннати — что едят в Цинциннати, широкие ли в этом городе улицы. Монотонными голосами они обсуждали, какую рыбу продают в Цинциннати, какая там была квартира в доме на Миртл-стрит, какие кинотеатры. Луди Фримен работал каменщиком и хорошо зарабатывал — он был первым мужем Беренис, и она любила его больше всех.

— Иногда я почти жалею, что когда-то встретила Луди, — сказала Беренис. — Привыкаешь к счастливой жизни, а потом такая тоска на тебя находит… Когда по вечерам возвращаешься с работы домой, бывает очень одиноко. Вот и проводишь время со всякой дрянью, лишь бы рассеять тоску.

— Мне это знакомо, — сказала Ф. Джэсмин. — Но ведь Т. Т. не дрянь.

— Я и не говорю про Т. Т. Мы с ним просто хорошие друзья.

— А разве ты не собираешься за него замуж? — спросила Ф. Джэсмин.

— Т. Т. — очень порядочный человек, и дела у него идут хорошо, — ответила Беренис. — Его никто бездельником не назовет. Если бы я вышла за Т. Т., я могла бы тут же бросить эту кухню и пойти кассиршей в любой ресторан. Более того, я искренне уважаю Т. Т. Всю свою жизнь он вел себя как достойный человек.

— Когда же ты выйдешь за него замуж? — спросила Ф. Джэсмин. — Он с ума по тебе сходит.

— Я не собираюсь выходить за него, — ответила Беренис.

— Но ведь ты только что сказала… — начала Ф. Джэсмин.

— Я сказала, что искренне уважаю Т. Т. и высоко его ценю.

— Ну и… — сказала Ф. Джэсмин.

— Я уважаю его и высоко ценю, — повторила Беренис. Ее темный глаз смотрел спокойно и задумчиво, а широкие ноздри раздувались. — Но при мысли о нем я совсем не дрожу.

Помолчав, Ф. Джэсмин сказала:

— А я когда думаю про свадьбу, вся дрожу.

— И напрасно, — заметила Беренис.

— И еще я дрожу, когда вспоминаю всех мертвых, которых я знала. Семь человек. А теперь еще и дядя Чарлз.

Ф. Джэсмин заткнула пальцами уши и закрыла глава, но это не была смерть. Она чувствовала жар от плиты и запахи обеда, чувствовала, как у нее бурчит в животе и как стучит ее сердце. А мертвые ничего не чувствуют, не слышат и не видят — сплошной мрак.

— Как это ужасно — умереть, — сказала она и опять начала разгуливать по кухне в свадебном платье.

На полке лежал резиновый мячик, она бросила его в дверь, ведущую из прихожей, мячик отскочил, и она поймала его.

— Положи мяч на место, — сказала Беренис, — и сними платье, пока ты не испачкала его. Ступай займись чем-нибудь. Включи-ка радио.

— Я же сказала — не хочу никакого радио.

Ф. Джэсмин продолжала ходить по кухне, и, хотя Беренис велела ей чем-нибудь заняться, заняться ей было нечем. Она расхаживала в платье, купленном для свадьбы, уперев руку в бок. Серебристые туфельки так жали ей ноги, что казалось, будто пальцы на ногах распухли и превратились в десять капустных кочанов.

— Но когда вы вернетесь домой, — вдруг добавила Ф. Джэсмин, — советую вам включить радио. Возможно, в один прекрасный день вы услышите наше выступление.

— Что-что?

— Я говорю, что, возможно, нас попросят выступить по радио.

— О чем? — удивилась Беренис.

— Пока не знаю о чем, — ответила Ф. Джэсмин. — Может быть, как очевидцев. Попросят рассказать о наших впечатлениях.

— Я что-то не понимаю, — сказала Беренис. — Очевидцев чего? И кто пригласит нас выступить?

Ф. Джэсмин стремительно повернулась и, упершись кулаками в бока, воззрилась на кухарку.

— Ты думаешь, я говорила про нас с тобой и Джона Генри? В жизни не слышала ничего смешнее.

Раздался возбужденный и звонкий голосок Джона Генри:

— Ты что, Фрэнки? Кто выступает по радио?

— Когда я сказала «мы», ты решила, что я говорю про меня, тебя и Джона Генри? Нам выступать по радио на весь мир! В жизни ничего смешнее не слышала!

Джон Генри встал с коленями на стул; на лбу его просвечивали голубые жилки, было видно, как у него напряглось горло.

— Кто? — крикнул он. — Что?

— Ха-ха-ха! — сказала Ф. Джэсмин и расхохоталась. Она запрыгала по кухне, ударяя кулаком по чему попало. — Ха-ха-ха!

Джон Генри вопил, Ф. Джэсмин в свадебном платье с грохотом скакала по кухне, а Беренис встала и подняла руку, призывая их к спокойствию. И вдруг они разом остановились. Ф. Джэсмин замерла возле окна, Джон Генри тоже подбежал к окну, встал на цыпочки и, ухватившись руками за подоконник, выглянул на улицу. Беренис тоже обернулась, чтобы понять, что случилось. И тут пианино смолкло.

— О-о! — прошептала Ф. Джэсмин.

Через их задний двор шли четыре девочки. Нм было по четырнадцать-пятнадцать лет, все они были членами клуба. Они шли гуськом, и первой Хелен Флетчер. Они выбрали кратчайший путь через задний двор О’Нилов и сейчас медленно проходили мимо беседки. Их освещали косые лучи солнца и золотили им лица и руки, их чистые, свежие платья. Они уже миновали беседку, а их долговязые тени еще тянулись через весь двор. Сейчас они скроются из виду. Ф. Джэсмин не двигалась. Прежняя Фрэнки ждала бы и надеялась, что они позовут ее и скажут, что ее приняли в клуб, а потом, поняв, что они просто проходят мимо, громко и зло крикнула бы им, чтобы они не смели ходить через ее двор. Но теперь она смотрела на них спокойно и не испытывала зависти. Правда, ей вдруг захотелось позвать их, рассказать про свадьбу, но, прежде чем Ф. Джэсмин успела придумать, что им сказать, девочки — члены клуба — скрылись из виду. Остались только беседка и плывущее солнце.

— Интересно… — начала Ф. Джэсмин, но Беренис перебила ее:

— Ничего тут нет интересного. Ничего.


Когда они второй раз сели за этот последний обед, было уже больше пяти часов и близились сумерки. Прежде в эти часы они сидели бы вокруг стола, сдавали бы красные карты и критиковали бы Создателя. Они бы судили творенья Божьи, обсуждали, как исправить этот мир. Джон Генри звонким радостным голосом расписывал свой мир, слагавшийся из приятного и нелепого; для него мир не был огромным земным шаром, нет, его мечтам рисовались: необыкновенно длинная рука, которая может дотянуться до Калифорнии, шоколадная земля, лимонадные дожди, третий глаз, способный видеть за тысячу миль, складной хвост, на который можно опереться, когда захочется отдохнуть, и засахаренные цветы — вот все, о чем он мечтал.

Мир Беренис Сэйди Браун был совсем другим — круглым, справедливым и разумным. Во-первых, в нем не должно быть людей разного цвета кожи, у всех — светло-коричневая, голубые глаза и черные волосы. Ни цветных, ни белых, из-за которых цветные чувствуют себя жалкими и никчемными. Не будет цветных, и все — мужчины, женщины и дети — будут как одна любящая семья. Когда Беренис рассказывала об этом, ее низкий грудной голос лился подобно страстной призывной песне, которая эхом отдавалась в углу комнаты и долго потом дрожала в тишине.

Не будет войны, говорила Беренис. Деревья в Европе больше не будут увешаны окоченевшими трупами, и нигде никогда не будут убивать евреев. Не будет войны — и молодым людям в военной форме не придется покидать родной дом, не будет бесчеловечно жестоких немцев и японцев. Нигде не будет войны, везде будет только мир. И никому не придется голодать. Ведь и настоящий Бог сначала создал бесплатный воздух, бесплатный дождь и бесплатную землю на благо всем людям, и каждый человек будет получать бесплатную еду и два фунта сала в неделю, а чтобы получить что-нибудь сверх этого, все, кто способен трудиться, будут работать. И неграм больше не придется страдать. Не будет войны — не будет голода. И наконец, в этом мире Луди Фримен не умрет, он будет жив и здоров.

Мир Беренис был круглым, прежняя Фрэнки слушала ее низкий, сильный, певучий голос и соглашалась с ней. Однако лучшим из трех был мир прежней Фрэнки. Она соглашалась с основными законами, созданными Беренис, но добавляла к ним еще много своих — по самолету и мотоциклу для каждого человека на земле, всемирный клуб со своими членскими билетами и значками и более удобный закон тяготения. В отношении войны она не соглашалась с Беренис, она говорила, что на земле нужно будет оставить Остров Войны, куда сможет поехать каждый, кому захочется повоевать или сдать кровь. Она, например, на некоторое время могла бы вступить в Женский вспомогательный корпус ВВС. Еще она бы изменила времена года: вовсе выбросила бы лето и добавила много снега. В ее мире можно было по желанию становиться то девочкой, то мальчиком, как кому захочется. Но в этом Беренис не соглашалась: по ее мнению, в этом вопросе ничего менять не следовало, все и так устроено хорошо. Но тут Джон Генри Уэст непременно влезал со своим предложением — он считал, что все люди должны быть полумальчиками, полудевочками. Прежде Фрэнки пугала его тем, что отведет его на ярмарку и продаст в павильон уродов, но мальчик только закрывал глаза и улыбался.

Так они втроем сидели за кухонным столом и обсуждали мир, каким его сотворил Бог, и критиковали Создателя. Иногда они говорили хором, и тогда их три мира скрещивались. Мир бога Джона Гэнри Уэста, Беренис Сэйди Браун и Фрэнки Адамс. Три мира на закате длинных унылых дней.

Но в этот день все получилось иначе. Они не сидели сложа руки и не играли в карты — они все еще обедали. Ф. Джэсмин сняла свадебное платье и, ничем не стесняемая, сидела за столом босиком и в одной нижней юбке; коричневая подливка и горошек застыли, еда была ни горячей, ни холодной, масло растаяло. Они принялись накладывать себе еду второй раз, передавая друг другу блюда, и не говорили на темы, которые чаще всего обсуждали в это время дня. Между ними завязался странный разговор, и вышло все это вот как.

— Фрэнки, — сказала Беренис, — ты начала было говорить что-то, но мы отвлеклись. О чем-то необычном.

— А! — отозвалась Ф. Джэсмин. — Я хотела рассказать тебе об одной странной истории, которая приключилась со мной сегодня и которую я не очень понимаю. Даже не знаю, право, как тебе объяснить.

Ф. Джэсмин размяла картофелину и откинулась на стуле. Она попробовала рассказать Беренис, что она почувствовала, когда шла домой и внезапно увидела что-то уголком глаза, а когда повернулась, то в переулке не было никого, кроме мальчишек. Рассказывая об этом, Ф. Джэсмин время от времени останавливалась и дергала себя за нижнюю губу, подыскивая нужное слово, чтобы передать ощущение, названия которому она не знала. Она поглядывала на Беренис, пытаясь понять, слушает та ее или нет, и замечала на лице кухарки недоумение: стеклянный голубой глаз ее, как всегда, оставался ярким и удивленным, темный глаз сначала тоже смотрел удивленно, но потом его выражение стало меняться, и он смотрел уже то с сомнением, а то одобрительно. Порой Беренис подергивала головой, словно пытаясь вникнуть в ее рассказ с разных точек зрения и убедиться, что не ослышалась.

Ф. Джэсмин все еще говорила, когда Беренис отодвинула тарелку и достала из-за пазухи сигареты. Она курила самокрутки, но носила их в пачке из-под «Честерфилда», так что можно было подумать, будто она курит покупные. Она отщипнула выбившийся табак и, прикуривая от спички, откинула голову, чтобы не обжечь нос. Над троицей, сидевшей за столом, повисло облако голубого дыма. Беренис держала сигарету большим и указательным пальцами — из-за ревматизма, особенно мучившего ее зимой, — мизинец и четвертый палец не разгибались. Она слушала и курила, а когда Ф. Джэсмин замолчала, наступила долгая тишина; потом Беренис наклонилась вперед и вдруг спросила:

— Послушай-ка! Ты что, видишь меня насквозь? Как ты сумела прочитать мои мысли, Фрэнки Адамс?

Ф. Джэсмин не знала, что ответить.

— Ничего непостижимее придумать нельзя, — продолжала Беренис, — до сих пор не могу прийти в себя.

— Я хочу сказать… — опять начала Ф. Джэсмин.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — остановила ее Беренис. — Вот этим самым уголком глаза, — она показала на красный краешек глаза, — вдруг что-то замечаешь. По твоему телу пробегает холодная дрожь. Ты оборачиваешься и видишь что-то. Нет, не Луди и не того, кого тебе хотелось бы видеть. И на какое-то мгновение ты словно проваливаешься в бездну.

— Да, — ответила Ф. Джэсмин, — именно так.

— Просто невероятно, — продолжала Беренис. — Со мной всю жизнь это бывало, но впервые я слышу, чтобы о таком рассказывал кто-то другой.

Ф. Джэсмин заслонила ладонью нос и рот, чтобы никто не заметил, как она польщена своей исключительностью, и скромно прикрыла глаза.

— Да, так бывает, когда ты влюблена, — продолжала Беренис. — Всегда. Не можешь выразить словами то, что чувствуешь.

Вот как начался их странный разговор без четверти шесть вечера в этот последний день. Впервые за все время они говорили о любви, и Ф. Джэсмин принимала участие в разговоре как человек, который знает, о чем говорит, и мнение которого заслуживает внимания. Прежняя Фрэнки смеялась над любовью, называя ее выдумкой, и не верила в нее. В своих пьесах она не упоминала про любовь и никогда не смотрела фильмы про любовь. Прежняя Фрэнки всегда ходила на дневные сеансы по субботам, когда шли фильмы о гангстерах, о войне и о ковбоях. Кто начал скандал в «Паласе» в мае этого года, когда в субботу показывали старый фильм «Камилла»? Фрэнки. Она сидела во втором ряду, и именно она первая начала топать ногами и засвистела в два пальца. Остальные зрители в первых трех рядах, купившие билеты за полцены, тоже затопали и засвистели, и чем дольше шел фильм, тем громче они свистели. Дело кончилось тем, что администратор вышел в зал с карманным фонариком и погнал всех свистунов по проходу на улицу. Они остались стоять на тротуаре, злясь, что их десять центов пропали зря.

Прежняя Фрэнки не признавала любви. А теперь Ф. Джэсмин сидела за столом, положив ногу на ногу, и, привычно постукивая босой пяткой по полу, кивала головой, соглашаясь с Беренис. И когда она тихо протянула руку к пачке из-под «Честерфилда», лежавшей рядом с блюдцем, в котором растаяло масло, Беренис не шлепнула ее по руке, и Ф. Джэсмин взяла сигарету. И Беренис, и она — это же взрослые люди, которым захотелось после обеда покурить. А Джон Генри Уэст склонил к плечу большую детскую головку, смотрел на них и слушал.

— Я расскажу вам одну историю, — начала Беренис, — это будет вам предостережением. Слышишь, Джон Генри? Слышишь, Фрэнки?

— Да, — прошептал Джон Генри и показал грязным пальчиком. — Фрэнки курит.

Беренис сидела, распрямив квадратные плечи и положив темные руки со скрюченными пальцами на стол. Она подняла голову и глубоко вздохнула, как певица, которая готовится запеть. По-прежнему доносились звуки настраиваемого пианино, но когда Беренис заговорила, ее печальный золотой голос наполнил кухню, и они перестали слышать пианино. Свое предостережение Беренис начала с давно известной истории, которую они слышали уже много раз. История о ней и о Луди Фримене, о давно прошедших временах.

— Надо вам сказать, что я была счастлива. На свете не было женщины счастливее меня, — начала она. — Ни одной. Ты слушаешь, Джон Генри? Я имею в виду всех королев, миллионерш и президентских жен, какого бы цвета ни была их кожа. Ты слышишь меня, Фрэнки? Во всем свете не было женщины счастливее Беренис Сэйди Браун.

Она перешла к давней истории о Луди. Все началось в конце октября, почти двадцать лет назад, со встречи Беренис и Луди возле заправочной станции на окраине города. Стояло то время года, когда листья на деревьях желтеют, поля окутывает дымка, а осень одевается в серые и золотые цвета. За рассказом о первой встрече последовал рассказ о венчании в церкви Вознесения в Шугарвилле и о годах, которые они прожили вместе. О домике с кирпичным крыльцом и застекленными окнами на углу Бэроу-стрит. О лисьей горжетке, купленной к Рождеству, и об июньском празднике, когда двадцать восемь гостей — родственников и друзей — угощались жареной рыбой. О тех годах, когда Беренис готовила обеды и шила на машинке костюмы и рубашки для Луди, о том, как им весело жилось вдвоем. О тех девяти месяцах, которые они прожили на севере, в городе Цинциннати, где шел снег. О том, как они вернулись в Шугарвилл, как проходили дни, недели, годы их совместной жизни. Им вдвоем было всегда хорошо, и не сами события, а то, как Беренис рассказывала о них, делало все понятным Ф. Джэсмин.

Беренис говорила плавно: она сразу заявила, что была счастливее королевы. Пока Беренис рассказывала, Ф. Джэсмин все время казалось, что она похожа на королеву, если только бывают королевы с темной кожей, которые сидят за кухонным столом. История ее жизни с Луди вилась, точно золотая нить в руках темнокожей королевы, и к концу рассказа на ее лице всегда появлялось одно и то же выражение: темный глаз смотрел прямо перед собой, плоские ноздри расширялись и вздрагивали, а сомкнутые губы делались печальны и неподвижны. Обычно после ее рассказа все трое какое-то время сидели молча, а потом начинали поспешно что-нибудь делать: играть в карты, сбивать молочный коктейль или просто бесцельно слоняться по кухне. Однако в этот день, когда Беренис кончила, они еще долго сидели молча и не двигались, пока Ф. Джэсмин не спросила:

— А от чего, собственно, умер Луди?

— У него было что-то вроде воспаления легких, — ответила Беренис. — Он умер в ноябре тридцать первого года.

— В том же году и в том же месяце, когда родилась я, — сказала Ф. Джэсмин.

— Такого холодного ноября я сроду не видела. По утрам бывали заморозки, и лужи затягивались льдом. Солнце было бледно-желтое, как зимой. Каждый звук разносился очень далеко, и я помню, как одна собака все выла на закате. Я день и ночь топила камин, и по вечерам, когда я ходила по комнате, моя тень дрожала на стене и двигалась за мной. И все, что я видела, казалось мне знамением.

— Мне кажется, то, что я родилась в год и месяц его смерти, только в другой день, — это тоже знамение, — вставила Ф. Джэсмин.

— И вот наступил четверг. Было около шести часов вечера, примерно как сейчас, но только в ноябре. Помню, я вышла в прихожую и открыла дверь на улицу. В тот год мы жили в доме номер 233 на Принс-стрит. Темнело, и вдалеке выла эта собака. Я вернулась в комнату, легла на кровать к Луди и прижалась лицом к его лицу. Я молила Господа передать Луди мою силу, и еще я молила Господа, чтобы он призвал кого-нибудь другого, но только не Луди. Я лежала и долго молилась, до самой ночи.

— Как? — спросил Джон Генри. Этот вопрос ничего не означал, но он повторил громче, почти взвизгнул: — Как, Беренис?

— В ту ночь он умер, — сказала Беренис. Она говорила резко, будто с ней спорили. — Вот и все, он умер! Луди! Луди Фримен! Луди Максуэлл Фримен умер!

Она замолчала. Они сидели неподвижно. Джон Генри смотрел на Беренис широко раскрытыми глазами. Муха, кружившаяся над его головой, опустилась на левое стекло его очков, медленно проползла по стеклу, по дужке и по правому стеклу. И только когда муха улетела, Джон Генри наконец моргнул и отмахнулся от нее.

— Знаешь что, — нарушила молчание Ф. Джэсмин, — вот дядя Чарлз лежит сейчас мертвый, а я не могу плакать. Я знаю, что должна грустить. Однако мне грустнее, когда думаю не о нем, а о Луди, хотя Луди я в жизни не встречала. А ведь я знала дядю Чарлза с самого рождения, и он был моим кровным родственником. Может быть, это потому, что я родилась так скоро после смерти Луди?

— Может быть, — сказала Беренис.

Ф. Джэсмин казалось, что вот так, не двигаясь и не разговаривая, они могут просидеть до вечера, но вдруг она что-то вспомнила.

— Ты же хотела рассказать нам о чем-то другом, — сказала она, — что послужит нам предостережением.

Беренис с недоумением посмотрела на нее, потом кивнула и сказала:

— Ах да! Я хотела рассказать о том, что случилось со мной. Как у меня было с другими моими мужьями. Ну, слушайте.

Но о трех других мужьях Беренис они тоже слышали уже много раз. Когда она начала, Ф. Джэсмин подошла к холодильнику и достала банку сгущенного молока, чтобы полить им сухое печенье, на десерт. Сначала она слушала Беренис вполуха.

— Как-то в воскресенье — это было в апреле следующего года — я пошла в церковь в Форкс-Фоллз. Вы спросите, зачем я туда поехала, так вот: я поехала повидаться с Джэксонами, племянниками моего отчима, которые живут в этом городе, и мы пошли в их церковь. И вот мы пришли в эту церковь, где я не знала никого из прихожан. Я молилась, опустив голову на спинку скамьи передо мной. Не то чтобы я глазела по сторонам, но глаза у меня были открыты, и вдруг по телу у меня пробежала дрожь. Уголком глаза я что-то увидела. Я медленно повернула голову влево. И что, по-вашему, я увидела? На спинке, в шести дюймах от моего лица, я увидела знакомый большой палец.

— Какой большой палец? — спросила Ф. Джэсмин.

— Сейчас все расскажу, — сказала Беренис. — Чтобы это понять, вам нужно знать, что у Луди Фримена было только одно некрасивым. Он был во всем прекрасен, но вот большой палец на правой руке ему раздробило в мастерской. И только этот сплющенный, искалеченный палец был у Луди некрасивым. Понятно вам?

— То есть, когда ты молилась, ты вдруг увидела большой палец Луди?

— Я увидела знакомый палец. Я стояла на коленях, и по телу моему пробежала дрожь. Я стояла на коленях и во все глаза смотрела на палец, но прежде чем разглядеть, чей это палец, я начала молиться от всей души. Я молилась вслух: Господи, сотвори чудо! Господи, сотвори чудо!..

— Ну, и… — перебила ее Ф. Джэсмин. — Он сотворил?

Беренис отвернулась и как будто плюнула.

— Сотворил, как бы не так! — ответила она. — Знаете, чей это был палец?

— Чей?

— Джейми Била, — заявила Беренис, — никчемного бездельника Джейми Била. Тогда-то я в первый раз и увидела его.

— И поэтому ты вышла за него замуж? — спросила Ф. Джэсмин. Она знала, что так звали второго мужа Беренис, жалкого старого пьяницу. — Потому, что его большой палец был изуродован, как у Луди?

— Бог ведает, — ответила Беренис. — Откуда я знаю. Из-за этого пальца я им заинтересовалась. Одно к другому, и не успела я опомниться, как вышла за него замуж.

— По-моему, это глупо, — заметила Ф. Джэсмин. — Выйти замуж только из-за большого пальца.

— И по-моему тоже, — ответила Беренис. — Я с тобой не спорю. Я просто рассказываю вам о том, что произошло. И то же самое случилось, когда я встретила Генри Джонсона.

Генри Джонсон был третий муж Беренис, тот, который сошел с ума. В течение трех недель после свадьбы он вел себя нормально, но потом сошел с ума и повел себя так, что в конце концов Беренис пришлось уйти от него.

— Неужто ты скажешь, что у Генри Джонсона тоже был изуродованный палец?

— Нет, на этот раз дело было не в пальце. А в пальто.

Ф. Джэсмин и Джон Генри переглянулись — им показалось, что в этих словах нет никакого смысла. Но темный глаз Беренис смотрел спокойно и уверенно, и она утвердительно кивнула.

— Чтобы понять это, вам нужно знать, что произошло после смерти Луди. Он был застрахован на двести пятьдесят долларов. Не буду вдаваться в подробности, но только страховая компания недодала мне пятьдесят долларов. Я должна была за два дня раздобыть эти пятьдесят долларов, чтобы хватило на похороны. Не могла же я допустить, чтобы его хоронили, как нищего. Я заложила все вещи и продала свое пальто и пальто Луди старьевщику, что торгует на набережной.

— А-а! — воскликнула Ф. Джэсмин. — Значит, Генри Джонсон купил пальто Луди, и поэтому ты вышла за него замуж?

— Не совсем так, — ответила Беренис. — Как-то вечером я шла по улице и вдруг увидела впереди человека — плечи и затылок у него были совсем как у Луди, и я чуть не упала замертво. Я побежала за ним. Это был Генри Джонсон; до тех пор я его не видела, потому что он жил на ферме и в город приезжал редко. Именно он случайно купил пальто Луди, и фигура у него была совсем как у Луди. Сзади его можно было принять за призрак Луди или за его близнеца. Но как меня угораздило выйти за него, я и сейчас не понимаю… Начать хоть с того, что здравым смыслом он вовсе не отличался. Но только позволь мужчине поухаживать за тобой, и ты к нему привяжешься. Вот так я и вышла замуж за Генри Джонсона.

— Да, люди способны на очень странные поступки!

— Мне-то можешь этого не говорить! — объявила Беренис. Она посмотрела на Ф. Джэсмин, которая поливала сгущенным молоком сухое печенье, чтобы заесть обед чем-нибудь сладким. — Честное слово, Фрэнки, у тебя, наверное, глисты. Я не шучу. Бакалейщик присылает такие громадные счета, что твой отец наверняка думает, будто я что-то уношу домой.

— Бывает, что и уносишь, — заметила Ф. Джэсмин.

— Твой отец проверяет счета из бакалейной лавки и спрашивает меня: «Беренис, как это мы за неделю извели шесть банок сгущенного молока, сорок семь дюжин яиц и восемь коробок пастилы?» Что мне остается делать? Я должна признаться, что все это съела Фрэнки. Вот я и говорю: «Мистер Адамс, по-вашему, человек способен съесть все это? Ну как по-вашему?» Да, приходится говорить ему: «Разве это человек?»

— С нынешнего дня я больше не буду объедаться, — сказала Ф. Джэсмин. — Но я не поняла, зачем ты нам рассказывала про Джейми Била и Генри Джонсона. Ко мне-то твое замужество какое имеет отношение?

— Это имеет отношение ко всем людям и может служить предостережением.

— Но каким образом?

— Разве ты не поняла, чего я добивалась? — спросила Беренис. — Я любила Луди; он был первым, кого я любила. А потом я все время пыталась повторить свое первое замужество. Я же выходила замуж за осколки Луди, за то, что напоминало его. Просто мне не повезло, что все эти осколки оказались ненастоящими. Я хотела повторить то, что было у нас с Луди. Теперь ты понимаешь?

— Я понимаю, к чему ты клонишь, — сказала Ф. Джэсмин. — Но не понимаю, почему это должно быть предостережением мне.

— Значит, нужно тебе объяснить? — спросила Беренис.

Ф. Джэсмин не ответила — она чувствовала, что Беренис готовит ей ловушку и собирается сказать что-то, что ей не понравится. Беренис замолчала, чтобы закурить еще одну сигарету. Она медленно выпустила через нос две струйки голубого дыма, который лениво поплыл над грязными тарелками, стоявшими на столе. Мистер Шварценбаум играл арпеджио. Ф. Джэсмин ждала, и время тянулось очень медленно.

— Речь о тебе и об этой свадьбе в Уинтер-Хилле, — наконец заговорила Беренис. — Вот против чего тебя надо предостеречь. Я же насквозь тебя вижу. Мне твои серые глаза что стекло. И вижу я за ними большую глупость.

— Серые глаза как стекло, — прошептал Джон Генри.

Но Ф. Джэсмин не могла позволить, чтобы кто-то видел ее насквозь и заставил опустить глаза. Прищурившись, она не отвела взгляда от Беренис.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, я все прекрасно понимаю. Ты думаешь, что завтра в Уинтер-Хилле произойдет что-то необыкновенное и ты будешь там главной. Ты думаешь, что войдешь в церковь между братом и его невестой. Ты думаешь, что главной на свадьбе будешь ты, и бог знает, какую еще чепуху ты думаешь.

— Нет, — ответила Ф. Джэсмин, — я вовсе не думаю, будто пройду по церкви между ними.

— Я тебя насквозь вижу, — сказала Беренис, — не спорь.

— Серые глаза как стекло, — повторил Джон Генри еще тише.

— А предостережение мое вот в чем, — продолжала Беренис. — Если ты начнешь влюбляться во всякие нелепости, чем ты вообще кончишь? Поддашься этой мании один раз, ну и пойдет, и пойдет… Что тогда с тобой будет? Так ты до конца жизни и станешь примазываться к чужим свадьбам? Что это за жизнь?

— Мне противно слушать людей, у которых нет ни капельки ума, — заявила Ф. Джэсмин и заткнула пальцами уши, но не очень плотно и продолжала слушать Беренис.

— Ты сама себе расставляешь ловушку, и кончится такая забава бедой, — говорила Беренис, — ты это знаешь. А ведь ты неплохо кончила седьмой класс, и тебе уже двенадцать лет.

Ф. Джэсмин не стала говорить о свадьбе, а выдвинула самый сильный довод, она сказала:

— Они возьмут меня с собой. Вот увидишь.

— Ну, а если нет?

— Я уже сказала, — ответила Ф. Джэсмин, — я застрелюсь из папиного пистолета. Но они меня возьмут. И мы сюда никогда больше не вернемся.

— Я пытаюсь говорить с тобой серьезно, — заявила Беренис, — но, видно, все впустую. Тебе очень хочется страдать.

— Откуда ты это взяла? — сказала Ф. Джэсмин.

— Я знаю твой характер, — ответила Беренис. — И ты будешь страдать.

— Ты просто завидуешь, — ответила Ф. Джэсмин. — Тебе не хочется, чтобы я радовалась, потому что уезжаю из этого города. Ты хочешь испортить мне настроение.

— Просто мне не хочется, чтобы ты потом расстраивалась, — сказала Беренис. — Да только все без толку.

— Серые глаза как стекло, — в последний раз прошептал Джон Генри.

Шел седьмой час вечера, и долгий день начал угасать. Ф. Джэсмин вынула пальцы из ушей и устало вздохнула. Вслед за ней вздохнул Джон Генри, а закончила Беренис долгим тяжелым вздохом. Мистер Шварценбаум сыграл короткий вальс, но, видимо, ему пока не нравилось, как настроено пианино, потому что он опять начал повторять одну и ту же ноту. Опять он проиграл гамму до седьмой ноты и повторял ее снова и снова. Ф. Джэсмин больше не следовала глазами за музыкой, но Джон Генри продолжал это занятие, и, когда настройщик начал повторять последнюю ноту, Ф. Джэсмин увидела, как мускулы у него на попке напряглись, он замер на стуле и, подняв глаза к потолку, ждал.

— Все дело в последней ноте, — заявила Ф. Джэсмин. — Если сыграть все ноты от ля до соль, то кажется, что разница между соль и следующим ля очень большая, гораздо больше, чем между двумя любыми нотами в октаве. А на клавиатуре они расположены рядом. До, ре, ми, фа, соль, ля, си. Си. Си. Си. Можно с ума сойти.

Джон Генри улыбался.

— Си-си, — шепнул он и дернул Беренис за рукав. — Ты слышала, что сказала Фрэнки? Си-си.

— Замолчи-ка! — прикрикнула на него Ф. Джэсмин. — Перестань воображать всякие гадости!

Она встала из-за стола, но не могла придумать, куда пойти.

— Ты не объяснила про Уиллиса Родса, — сказала она. — У него тоже был раздавленный палец, пальто или еще что-нибудь?

— Господи! — неожиданно воскликнула Беренис, и в ее голосе прозвучало такое удивление, что Ф. Джэсмин вернулась к столу. — Вот это действительно была история, от которой волосы дыбом могут встать. Так я, значит, никогда не рассказывала вам про то, что у меня вышло с Уиллисом Родсом?

— Нет, — ответила Ф. Джэсмин. (Уиллис Родс — так звали последнего, самого плохого из четырех мужей Беренис, человека настолько ужасного, что ей даже пришлось позвать на помощь закон.) — Расскажи.

— Так вот, представьте себе такую картину, — начала Беренис. — Холодная январская ночь. Я лежу в кровати. В доме, кроме меня, никого, все уехали на воскресенье в Форкс-Фоллз. Вы слышите? Совсем одна, а я просто ненавижу, когда в доме ни души. Мне сразу страшно делается. Ты помнишь, как бывает зимой, Джон Генри?

Мальчик кивнул.

— Так вот, представьте себе эту картину, — повторила Беренис.

Она начала убирать посуду, и перед ней на столе возвышалась стопка грязных тарелок. Желая приковать внимание слушателей, она переводила свой темный глаз с одного на другого. Ф. Джэсмин наклонилась вперед, приоткрыв рот и вцепившись пальцами в край стола. Джон Генри весь напрягся и смотрел на Беренис сквозь очки не моргая. Беренис заговорила тихим голосом, от которого мурашки бегают по спине, но внезапно замолчала и только смотрела на них.

— Ну и что? — требовательно спросила Ф. Джэсмин, наклоняясь еще дальше. — Что было потом?

Но Беренис молчала. Она посмотрела на Ф. Джэсмин, потом на Джона Генри и медленно покачала головой. Когда она заговорила снова, ее голос звучал уже по-другому.

— Нет, только посмотрите! Только посмотрите! — произнесла Беренис.

Ф. Джэсмин быстро оглянулась, но увидела только плиту, стену и пустой стул.

— Что? — спросила она. — Что случилось?

— Нет, только посмотрите, — повторила Беренис, — как эти малыши свои уши развесили! — Она быстро встала из-за стола. — Ладно, давайте-ка мыть посуду. Надо будет еще испечь кексы на дорогу.

Ф. Джэсмин не находила слов, чтобы объяснить Беренис, что она думает о ней. Наконец, когда прошло уже довольно много времени, со стола убрали посуду, и Беренис мыла тарелки, Ф. Джэсмин все-таки сказала:

— Больше всего на свете я презираю людей, которые начинают что-нибудь рассказывать, а как только дойдут до самого интересного, вдруг останавливаются.

— Согласна, — ответила Беренис. — Мне не следовало начинать. Но только я не сразу сообразила, что об этом вам с Джоном Генри рассказывать не следует.

Джон Генри вприпрыжку бегал по кухне от лестницы к двери.

— Кексы! — распевал он. — Кексы! Кексы!

— Ты могла бы выпроводить его из кухни и рассказать мне одной, — заявила Ф. Джэсмин. — Только не думай, будто мне интересно. Меня ни капли не трогает, что тогда произошло. Жаль только, что Уиллис Родс не вошел тогда и не перерезал тебе глотку.

— Очень это красиво, — ответила Беренис, — особенно после того, как я приготовила для тебя сюрприз. Сходи-ка на заднее крыльцо, там в плетеной корзине под газетой есть кое-что для тебя.

Ф. Джэсмин неохотно встала и, волоча ноги, вышла на заднее крыльцо. Потом она опять появилась в двери, держа в руках розовое кисейное платье. Хотя сначала Беренис и отказалась помочь ей, все-таки складки на воротничке платья были заглажены как положено. Должно быть, Беренис выгладила его перед обедом, пока Ф. Джэсмин находилась в своей комнате.

— Это очень мило с твоей стороны, — заявила Ф. Джэсмин. — Я тебе очень признательна.

Ей хотелось придать своему лицу двойственное выражение: так, чтобы один глаз смотрел с укором, а второй с благодарностью. Но человеческое лицо лишено такой способности, и у нее не получилось вообще никакого выражения.

— Ну, выше голову! — скомандовала Беренис. — Кто знает, что может случиться? Вот увидишь, завтра ты в этом розовом платье познакомишься в Уинтер-Хилле с симпатичным мальчиком. В таких поездках и обзаводятся поклонниками.

— Я совсем не о том говорю, — сказала Ф. Джэсмин. Потом она прислонилась к дверному косяку и добавила: — Разговор у нас получился какой-то не такой.


Сумерки стояли светлые и тянулись долго. Августовский день можно было разбить на четыре части — утро, день, сумерки и темноту. В сумерках небо становилось необычного сине-зеленого цвета, но вскоре оно бледнело и делалось белым. Воздух казался серовато-серебристым, деревья и беседка во дворе темнели медленно. В этот час воробьи собирались в стайки и кружили над крышами городских домов, а над потемневшими вязами на улицах раздавалась августовская песенка цикад. Все звуки в сумерках доносились неясно и тягуче: стук двери, детские голоса, стрекотание машинки для стрижки травы в чьем-то дворе. Ф. Джэсмин принесли вечернюю газету. В кухне темнело — сначала потемнели углы, потом стали исчезать рисунки на стенках. Все трое молча следили, как наступает темнота.

— Войска сейчас уже в Париже.

— Это хорошо.

Еще помолчали, затем Ф. Джэсмин сказала:

— Мне уйму всего надо сделать. Я сейчас ухожу.

Но, хотя она уже стояла в дверях, она не ушла. В этот последний вечер, когда они в последний раз все трое сидели на кухне вместе, Ф. Джэсмин чувствовала, что, перед тем как уйти, она должна что-то сказать или сделать. В течение многих месяцев она была готова навсегда уйти из этой кухни, но сейчас, когда пришло время, она стояла, прижавшись плечом и головой к косяку, и чувствовала, что еще не совсем готова. В этот час, когда наступала темнота, все, о чем говорили на кухне, звучало грустно и красиво, хотя сами слова не были ни грустными, ни красивыми.

— Сегодня на ночь я приму ванну два раза, — тихо произнесла Ф. Джэсмин. — Сначала как следует отмокну и вымоюсь щеткой, отмою коричневую корку с локтей. Потом выпушу грязную воду и приму вторую ванну.

— Это хорошо, — вставила Беренис. — Будет приятно посмотреть на тебя чистую.

— И я приму еще одну ванну, — тихо и грустно сказал Джон Генри.

Ф. Джэсмин не могла разглядеть его в наступающей темноте, потому что он стоял в углу возле плиты. В семь часов Беренис вымыла его и опять надела на него шорты. Ф. Джэсмин услышала, как он осторожно шаркает по кухне — после ванны он нацепил шляпу Беренис и ее туфли на высоком каблуке. Опять он задал вопрос, который сам по себе ничего не значил:

— Почему?

— Что «почему», детка? — отозвалась Беренис. Он ничего не ответил, и тогда заговорила Ф. Джэсмин:

— Почему закон не разрешает поменять имя?

Силуэт сидящей Беренис вырисовывался на фоне бледного света за окном. Она держала в руках развернутую газету, низко и слегка набок наклонив голову, потому что с трудом различала буквы в темноте. Когда Ф. Джэсмин задала свой вопрос, Беренис сложила газету и опустила ее на стол.

— Потому. Сама можешь догадаться, — ответила она. — Представь себе, какая начнется неразбериха.

— Не понимаю, почему она начнется, — заявила Ф. Джэсмин.

— Что у тебя на плечах? — поинтересовалась Беренис. — А мне-то казалось, что это голова. Сама подумай. Предположим, я вдруг начну называть себя Элеонорой Рузвельт, а ты объявишь себя Джо Луисом. А Джон Генри станет выдавать себя за Генри Форда. Ты только подумай, какая начнется путаница.

— Не говори глупости, — возразила Ф. Джэсмин. — Я же имею в виду совсем другое. Просто, если тебе не нравится твое имя, чтобы можно было его сменить. Например, Фрэнки на Ф. Джэсмин.

— И все-таки начнется путаница, — настаивала Беренис. — Представь себе, что мы все вдруг изменим свои имена. Нельзя будет понять, о ком идет речь. Весь мир полетит кувырком.

— Не понимаю, почему…

— Потому что наше имя постепенно обрастает всякой всячиной, — продолжала Беренис. — У тебя есть имя, с тобой что-то происходит, ты совершаешь какие-то поступки, что-то делаешь, и твое имя начинает уже что-то значить. Оно обрастает чем-то. Если плохим и о тебе идет дурная слава, так нельзя же, чтобы ты просто взяла и отмахнулась от своего имени. А если хорошим и слава у тебя добрая, то нужно радоваться и ничего не менять.

— Ну, а чем обросло мое имя? — спросила Ф. Джэсмин.

Беренис молчала, и тогда девочка сама ответила на свой вопрос:

— Ничем! Видишь? Мое имя не значит ничего.

— Ну, это не совсем так, — ответила Беренис. — Когда люди думают о Фрэнки Адамс, то вспоминают, что Фрэнки хорошо закончила седьмой класс, нашла позолоченное яйцо и стала победительницей игры, которую устроили на пасху, что Фрэнки живет на Гроув-стрит, и…

— Но ведь все это пустяки, — заявила Ф. Джэсмин. — Понимаешь? Это ничего не стоит. Со мной еще ни разу ничего не произошло…

— Так произойдет, — сказала Беренис. — Обязательно.

— Но что? — настаивала Ф. Джэсмин. Беренис вздохнула и полезла за пачкой из-под «Честерфилда».

— Не приставай, я сама ведь не знаю. Если бы я умела предсказывать будущее, то была бы колдуньей и не сидела бы сейчас на кухне, а зарабатывала предсказаниями хорошие деньги на Уэлл-стрит. Я могу сказать только, что с тобой еще много чего произойдет. Но что именно — не знаю.

— Кстати, — сказала Ф. Джэсмин, помолчав, — я думаю заглянуть к тебе домой и поговорить с Большой Мамой. Я не верю ни в какие гаданья, но почему бы не попробовать?

— Как хочешь. Только, по-моему, зря это.

— Ну, пожалуй, я пойду.

Однако она продолжала стоять у двери, за которой сгущалась темнота, и не уходила.

Тишину кухни пронизывали вечерние звуки: мистер Шварценбаум наконец настроил пианино и последние четверть часа играл короткие пьесы. Он играл то, что помнил наизусть. Это был беспокойный и еще бодрый старик, и Ф. Джэсмин он казался похожим на серебряного паука. Играл он тоже бодро, но и чопорно. Он играл негромкие вальсы и беспокойные колыбельные. В одном из домов по соседству торжественно вещало радио, но о чем, они разобрать не могли. Рядом у О’Нилов на заднем дворе перекликались дети, бегая за мячом. Вечерние звуки заглушали друг друга и стихали в сгущавшемся сумраке. Но в самой кухне царила тишина.

— Послушай, — заговорила Ф. Джэсмин, — я вот что хотела сказать. Тебе не кажется странным, что я — это я, а ты — это ты? Я — Ф. Джэсмин Адамс. А ты — Беренис Сэйди Браун. Мы можем смотреть друг на друга, дотронуться друг до друга, год за годом проводить вместе в одной комнате. И все же всегда я — это я, а ты — это ты. Я могу быть только самой собой, а ты — только собой. Когда-нибудь ты задумывалась над этим? Тебе это не кажется странным?

Беренис слегка покачивалась на стуле. Сидела она не в качалке, но откидывалась назад, опираясь на прямую спинку, а потом чуть наклонялась вперед, и передние ножки стула негромко стучали по полу; темной негнущейся рукой она держалась за край стола, балансируя. Когда Ф. Джэсмин заговорила, Беренис перестала качаться. Помолчав, она ответила:

— Иногда я об этом думаю.

Наступил тот час, когда все предметы в кухне начинали темнеть, а голоса расцветали. Трое на кухне разговаривали тихо, и их голоса расцветали — если звуки можно сравнивать с цветами и если голоса могут расцветать. Ф. Джэсмин стояла лицом к темнеющей комнате, сцепив руки за головой. Она ощущала у себя в горле неведомые слова и была готова произнести их. В ее горле расцветали странные слова, и настало время их проговорить.

— Вот я вижу зеленое дерево, — начала она. — Для меня оно зеленое. И ты тоже скажешь, что оно зеленое. Мы обе с этим согласимся. Но цвет, который тебе кажется зеленым, такой же зеленый, каким он кажется мне, или нет? Или, допустим, мы обе говорим про черный цвет. Но откуда мы знаем, что твой черный цвет такой, каким его вижу я?

— Тут ничего доказать нельзя, — после паузы ответила Беренис.

Ф. Джэсмин потерлась головой о дверь и поднесла руку к горлу. Ее голос задрожал и стих.

— Нет, я совсем не то хотела сказать.

Горький и теплый дым сигареты Беренис неподвижно висел в воздухе. Джон Генри опять прошаркал в туфлях на высоком каблуке от плиты к столу и обратно. За стеной шуршала мышь.

— Я вот что имела в виду, — снова заговорила Ф. Джэсмин. — Ты идешь по улице и встречаешь какого-то человека, совершенно тебе незнакомого. Вы смотрите друг на друга. Ты — это ты, он — это он. И все-таки, когда вы переглядываетесь, между вами устанавливается связь. Потом вы расходитесь в разные стороны. Вы уходите в разные концы города и, может быть, уже никогда не встретитесь, никогда в жизни. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Не очень, — ответила Беренис.

— Я говорю про наш город, — продолжала Ф. Джэсмин, повысив голос. — У нас живет столько людей, которых я ни разу не встречала и имена которых я не знаю. На улице мы проходим мимо друг друга, и между нами нет связи. Они не знают меня, а я не знаю их. И вот теперь я уезжаю, а в городе остаются все эти люди, которых я никогда уже не встречу.

— Но кого ты хочешь встретить? — спросила Беренис.

— Всех. Всех, кто есть на земле. Всех-всех.

— Вы только послушайте ее, — сказала Беренис. — Всех, и даже людей вроде Уиллиса Родса? И немцев тоже? И японцев?

Ф. Джэсмин стукнулась головой о косяк двери и посмотрела на темный потолок. Ее голос прервался, и она повторила:

— Я говорю не об этом, не это я имею в виду.

— Ну так что же? — спросила Беренис.

Ф. Джэсмин покачала головой так, будто сама этого не знала. В сердце у нее было черно и тихо, но в нем расцветали неведомые слова, и она готовилась произнести их. С соседнего двора доносились звуки вечерней игры в бейсбол и крики: «Подавай выше! Подавай выше!», потом глухой удар мяча, стук брошенной биты, звук бегущих ног и возбужденные крики. В окне, выделявшемся на стене бледным прямоугольником, промелькнул мальчик, который бросился через двор к беседке, чтобы поднять мяч. Он двигался стремительно, как тень, и Ф. Джэсмин не разглядела его лица. Выбившаяся белая рубашка хлопала за спиной мальчика, как причудливые крылья. Сумерки за окном были бледными и тихими и тянулись бесконечно.

— Фрэнки, идем поиграем на улицу, — прошептал Джон Генри. — Слышишь, как им весело.

— Нет, — ответила Ф. Джэсмин, — иди один.

Беренис потянулась и сказала:

— Пожалуй, можно и свет включить.

Но света они не включили. Ф. Джэсмин чувствовала, что не сказанные слова застряли у нее в горле, и, задохнувшись, она застонала и стукнулась головой о косяк. Потом сказала быстро и громко, но совсем не то и не теми словами.

— Гей-гей! — крикнула она. — Из Уинтер-Хилла мы поедем в разные города, вы о них никогда и не слышали. Не знаю только, куда сначала, но это и не важно, потому что оттуда мы еще куда-нибудь поедем. Втроем мы все время будем ездить. Сегодня здесь, завтра уже уехали. Аляска, Китай, Исландия, Южная Америка. Путешествовать на поездах. Носиться на мотоциклах. Летать по всему свету на самолетах. Сегодня здесь, завтра уже уехали. По всему свету! Это чистая правда, черт возьми!

Ф. Джэсмин рывком выдвинула ящик стола и на ощупь схватила нож, которым режут мясо. Нож не был ей нужен, но она хотела размахивать чем-нибудь над головой, когда начала бегать вокруг стола.

— Вот мы говорили о том, что может произойти, — продолжала она. — События будут происходить так быстро, что у нас не останется времени думать о них. Капитан Джарвис Адамс пускает ко дну двенадцать японских линкоров, и президент награждает его орденом. Мисс Ф. Джэсмин Адамс побивает все рекорды. Миссис Дженис Адамс на конкурсе красоты выбирают Мисс Объединенные Нации. События сменяются так быстро, что мы их не всегда замечаем.

— Перестань бегать, дурочка, — приказала Беренис. — И положи нож.

— У нас будет много встреч. С кем захотим. Мы просто будем подходить к людям и сразу знакомиться. Мы пойдем по темной дороге и увидим дом с освещенными окнами, мы постучим в дверь, и навстречу нам бросятся незнакомые его хозяева и скажут: «Входите! Входите!» Мы познакомимся с летчиками, награжденными орденами и медалями, с жителями Нью-Йорка и с кинозвездами. У нас будут тысячи друзей, тысячи и тысячи друзей. Мы станем членами стольких клубов, что не всегда сможем принимать участие в их работе. Мы будем членами всего мира. Гей-гей!

Правая рука Беренис была очень длинной и сильной, и, когда Ф. Джэсмин в очередной раз пробегала мимо нее, эта рука протянулась и схватила ее за нижнюю юбку так резко, что у Фрэнки даже кости хрустнули и лязгнули зубы.

— Ты что, совсем свихнулась? — воскликнула Беренис. Длинная рука дернула Ф. Джэсмин и обняла за талию. — Ты вся вспотела, как мул. Наклонись-ка, я потрогаю твой лоб. У тебя жар?

Ф. Джэсмин схватила одну из косичек Беренис и сделала вид, будто хочет отпилить ее ножом.

— Ты вся дрожишь, — объявила Беренис. — Бегала весь день по такому солнцу, вот у тебя и началась лихорадка. Детка, ты не заболела?

— Заболела? — переспросила Ф. Джэсмин. — Кто, я?

— Сядь ко мне на колени, — сказала Беренис. — Передохни минутку.

Ф. Джэсмин положила нож на стол и села на колени к Беренис. Она откинулась и прижалась лицом к шее Беренис; и лицо и шея Беренис вспотели, и от них исходил кисловато-соленый запах. Правая нога Ф. Джэсмин свисала с колена Беренис и дрожала, но Ф. Джэсмин уперлась пальцами в пол, и дрожь прекратилась. Джон Генри прошаркал к ним в туфлях на высоких каблуках и тоже прижался к Беренис — он ревновал. Обняв шею Беренис рукой, он ухватил ее за ухо, тут же попытался столкнуть Ф. Джэсмин с коленей Беренис, зло ущипнув ее крохотными пальчиками.

— Не приставай к Фрэнки, — прикрикнула Беренис, — она тебя не трогала!

— Я заболел, — сердито сказал он.

— Нет, ты здоров. Успокойся. И не завидуй, что твоей двоюродной сестре досталось немного любви.

— Фрэнки злая и любит командовать, — звонким печальным голосом произнес мальчик.

— Что сейчас она сделала плохого? Она устала, и ей нужно отдохнуть.

Ф. Джэсмин подвинула голову и уткнулась лицом в плечо Беренис. Спиной она ощущала большую мягкую грудь Беренис, мягкий круглый живот и теплые плотные ноги. Сначала Ф. Джэсмин дышала учащенно, но через минуту ее дыхание сделалось ровным, она стала дышать в такт с Беренис; они сидели так тесно прижавшись друг к другу, что их можно было принять за одного человека; жесткие руки Беренис крепко обнимали Ф. Джэсмин. Окно было у них за спиной, а перед ними — темнеющая кухня. Наконец Беренис вздохнула и заговорила, чтобы закончить их последний странный разговор.

— Кажется, я догадываюсь, к чему ты клонила, — сказала она. — Все мы словно в западне. Мы рождаемся именно такими, а не другими, и не знаем почему. Мы пойманы, как в западню. Я родилась Беренис. Ты родилась Фрэнки. Джон Генри родился Джоном Генри. Может быть, нам хочется вырваться из западни, вырваться на свободу. Но что бы мы ни делали, мы остаемся в ней. Я — это я, ты — это ты, а он — это он. Каждый из нас находится в западне у самого себя. Ты это хотела сказать?

— Не знаю, — ответила Ф. Джэсмин. — Но я не хочу быть пойманной.

— И я не хочу, — заявила Беренис, — никто не хочет. И моя западня крепче.

Ф. Джэсмин понимала, почему Беренис сказала это, и вопрос задал Джон Генри:

— Почему?

— Потому что у меня черная кожа, — ответила Беренис. — Потому что я цветная. Каждый пойман в какую-нибудь ловушку. Но цветные — за двойной решеткой. Нас всех загнали в один угол. И потому мы в ловушке, как все люди. И в двойной ловушке, потому что мы черные. Иногда молодые ребята, вроде Хани, чувствуют, что им больше нечем дышать. Такой парень чувствует, что либо он что-нибудь сломает, либо сам сломается. И порой нам уже невмоготу.

— Мне это понятно, — сказала Ф. Джэсмин. — Хорошо бы, у Хани все устроилось как надо.

— Он чувствует, что ему уже нечего терять.

— Да, — заметила Ф. Джэсмин, — иногда мне тоже хочется что-нибудь сломать. У меня даже бывает желание разрушить этот город.

— Ты уже говорила это, — сказала Беренис. — Но что толку? Все дело в том, что мы в западне. И мы стараемся освободиться любым путем. Вот, скажем, я и Луди. Когда я была с Луди, я забывала про западню. Но потом Луди умер. Мы суетимся, занимаемся своими делами, и мы все время в западне.

От этого разговора Ф. Джэсмин стало почти страшно. Она тесно прижалась к Беренис, и они дышали очень медленно. Джон Генри встал сзади на перекладину стула и обнял Беренис за голову. Потом ухватил ее за уши, и Беренис взмолилась:

— Детка, перестань крутить мои уши. Мы с Фрэнки ведь не улетим сквозь потолок и не оставим тебя одного.

Вода медленно капала в раковину, за стеной все шуршала мышь.

— Кажется, я понимаю, о чем ты говоришь, — сказала Ф. Джэсмин. — Только вместо «в западне» можно, по-моему, сказать «неприкаянный», хотя эти слова противоположны по смыслу. То есть идешь и видишь разных людей. И мне они кажутся неприкаянными.

— Нераскаянными, что ли?

— Да нет же! — воскликнула Ф. Джэсмин. — Просто со стороны не видно, что их связывает друг с другом. Не знаешь, откуда они приехали и куда уезжают. Например, почему они приехали в этот город? Откуда все они приехали и что собираются делать? Вот, скажем, все эти солдаты в городе.

— Все они родились, — ответила Беренис, — и все умрут.

Голос Ф. Джэсмин стал высоким и тонким.

— Это я знаю. Но как же все-таки это получается? Люди в ловушке и в то же время неприкаянные. В ловушке и неприкаянные. И не знаешь, что у них общего. Ведь должна же быть какая-то причина и связь. Но я не знаю, как это назвать. Не знаю.

— Если бы ты знала, ты была бы богом, — сказала Беренис. — Ведь так?

— Может быть.

— Мы знаем от сих и до сих. А больше нам знать не дано.

— А мне хотелось бы!

Спину Ф. Джэсмин свело; она заерзала и потянулась. Ее длинные ноги скользнули далеко под стол.

— Как бы то ни было, — продолжала она, — когда мы уедем из Уинтер-Хилла, мне уже не придется мучиться из-за всего этого.

— А сейчас кто тебя заставляет мучиться? Никто не требует, чтобы ты нашла ответ на все загадки мира. — Беренис глубоко и многозначительно вздохнула и добавила: — Фрэнки, ну и острые же у тебя кости!

Ф. Джэсмин явно надлежало слезть с колен. Сейчас она зажжет свет, возьмет из духовки кекс и пойдет в город заканчивать свои дела. Но она еще секунду прижималась к плечу Беренис. Звуки летнего вечера смешивались и растягивались.

— Мне еще никогда не приходилось говорить про то, о чем мы сейчас говорим, — наконец сказала Ф. Джэсмин. — Но еще одно. Не знаю, приходилось ли тебе когда-нибудь над этим задумываться. Вот мы сейчас сидим здесь. Сейчас, в эту самую минуту. Но пока мы разговариваем, эта минута проходит, и она уже никогда не вернется, никогда в жизни. Когда минута проходит, она проходит навсегда, и никакая сила на земле не может ее вернуть. Она ушла навсегда. Ты об этом когда-нибудь думала?

Беренис ничего не ответила. В кухне стало совсем темно. Все трое молчали, обнявшись, и слышали и чувствовали дыхание друг друга. И вдруг — они так и не поняли, почему и как это началось, — они заплакали. Заплакали все трое одновременно так же, как в это лето они неожиданно начинали петь. В этом августе, когда наступала темнота, им случалось хором запеть рождественский гимн или какой-нибудь модный блюз. Иногда они заранее знали, что запоют, и договаривались, какую песню им спеть.

Но иногда договориться им не удавалось, и тогда они одновременно запевали три разные песни, пока наконец их мелодии не сливались в одну и они не запевали совершенно новую песню, которую сочиняли втроем. Джон Генри пел высоким заунывным голосом, и как бы он ни называл свою песню, она никогда не менялась — одна высокая дрожащая нота, как музыкальный потолок, перекрывала всю песню. Голос Беренис звучал печально, низко и отчетливо, каблуком она отстукивала такт. Прежняя Фрэнки пела то низко, то высоко, где-то между Джоном Генри и Беренис, так что их три голоса сливались и звучали, как один.

Они часто пели так, сидя на кухне, и в августовских сумерках их песня звучала нежно и загадочно. Но плакать им еще никогда не случалось. И хотя у каждого из троих была своя причина плакать, они заплакали одновременно, как будто заранее договорились об этом.

Джон Генри плакал потому, что он ревновал, хотя потом и пытался утверждать, будто испугался мыши за стеной. Беренис плакала из-за разговора о цветных, а может быть, из-за Луди, а может быть, кости Ф. Джэсмин были действительно острыми. Ф. Джэсмин сама не знала, почему плачет, но позже ссылалась на свою короткую стрижку и заскорузлые локти. Так они плакали, сидя в темноте, целую минуту и остановились так же неожиданно, как и начали. Непонятный звук испугал мышь, и она затихла.

— А ну-ка, слезайте, — распорядилась Беренис.

Они слезли и встали вокруг кухонного стола.

Ф. Джэсмин зажгла свет. Беренис почесала голову и шмыгнула носом.

— Что-то мы совсем раскисли! И с чего это на нас вдруг накатило?

После темноты свет казался непривычно резким. Ф. Джэсмин открыла кран и подставила голову под струю воды, Беренис вытерла лицо полотенцем и, посмотрев на себя в зеркало, пригладила косички. Джон Генри в розовой шляпе с пером и в туфлях на высоких каблуках походил на старушку-карлицу. Стены кухни были нелепо и ярко разрисованы. Они смотрели друг на друга моргая, как будто увидели незнакомых людей или привидения. Потом открылась входная дверь, и Ф. Джэсмин услышала, что в прихожую медленной усталой походкой вошел ее отец. За окном уже кружились бабочки, хлопая крыльями по стеклу, и последний день на кухне наконец завершился.

3

Вечером Ф. Джэсмин прошла мимо тюрьмы. Она направлялась в Шугарвилл погадать о своей судьбе, и хотя тюрьма стояла в стороне от ее дороги, она сделала крюк, чтобы взглянуть на тюрьму в последний раз перед тем, как навсегда уехать из города. Всю весну и лето ее преследовали страшные мысли об этой тюрьме — старом трехэтажном кирпичном здании, окруженном забором с колючей проволокой наверху. Там сидели воры, грабители и убийцы. Преступники были заперты в камерах с зарешеченными окнами, и, сколько бы они ни стучали в каменные стены и ни дергали железную решетку, вырваться наружу они не могли. Одевали преступников в полосатую тюремную одежду, они ели холодный горох с запеченными в нем тараканами и черствый кукурузный хлеб.

Ф. Джэсмин знала нескольких людей, которые попали в тюрьму. Все они были цветными — паренек по имени Кейп и один приятель Беренис, которого его белая хозяйка обвинила в том, что он украл у нее свитер и пару туфель. Когда вас забирают в тюрьму, к вашему дому с ревом подкатывает полицейская машина, в дверь врывается толпа полицейских и волочит вас в тюрьму. После того как прежняя Фрэнки стащила в магазине Сирса и Роубака нож с тремя лезвиями, тюрьма притягивала ее к себе. И весной перед сумерками она часто приходила к тюрьме, останавливалась на другой стороне улицы, которую называли тропой тюремных вдов, и подолгу смотрела на это кирпичное здание. Нередко за решетки цеплялись преступники. Ей казалось, что их глаза, как удлиненные глаза уродов на ярмарке, как будто говорят: «Мы знаем тебя». Иногда днем по субботам из большой камеры, которую называли «бычий загон», доносились крики, пение и вопли. В этот вечер в тюрьме стояла тишина, но в одной освещенной камере был виден преступник — вернее, очертания его головы и два кулака на решетке. Здание тюрьмы было окутано мраком, хотя во дворе и в некоторых камерах горел свет.

— За что вас заперли там? — крикнул Джон Генри. Он стоял в нескольких шагах от Ф. Джэсмин, одетый в палевое платье: она еще раньше отдала ему всю свою одежду. Она не хотела брать Джона Генри с собой, но он долго ее упрашивал, а потом все равно пошел за ней следом. Когда преступник ничего не ответил, он опять крикнул тонким звонким голосом:

— Вас повесят?

— Замолчи! — приказала Ф. Джэсмин. В этот вечер тюрьма ее не пугала. Ведь завтра она будет далеко. И, напоследок еще раз посмотрев на тюрьму, Ф. Джэсмин пошла дальше. — А если бы ты сидел в тюрьме, тебе бы понравилось, чтобы кто-то громко расспрашивал об этом? — добавила она.

Когда Ф. Джэсмин добралась до Шугарвилла, наступил девятый час. Вечер был пыльный и сиреневый. Двери домов, в которых было полно народу, стояли открытыми, в некоторых комнатах дрожал свет керосиновых ламп, освещавший кровати и украшения на каминных полках. Голоса звучали приглушенно, издали доносились звуки джазовой мелодии, исполняемой на пианино и трубе. В проулках играли дети, оставляя завитушки следов в пыли. Люди были одеты по-праздничному. На углу она прошла мимо веселой группы темнокожих ребят и девушек в сверкающих вечерних платьях. Улица выглядела празднично, и Ф. Джэсмин вспомнила, что у нее сегодня назначена встреча в «Синей луне». Она заговаривала с людьми на улице и опять чувствовала необъяснимую связь между своими глазами и чужими. Смешиваясь с горечью пыли, в вечерний воздух вплетался запах жимолости, уборных и ужинов. Дом, в котором жила Беренис, стоял на углу Чайнаберри-стрит — маленькая лачуга в две комнаты, перед ней крохотный дворик с бордюром из осколков и бутылочных крышек. Скамейка на крыльце была уставлена горшками с темными папоротниками, от которых веяло прохладой. Дверь была приоткрыта, и Ф. Джэсмин увидела золотисто-серый дрожащий свет.

— Подожди на улице, — сказала она Джону Генри.

За дверью слышен был низкий надтреснутый голос, и, когда Ф. Джэсмин постучала, он на секунду умолк, а потом спросил:

— Кто там?

— Я, Фрэнки, — ответила Ф. Джэсмин. Назови она свое настоящее имя, Большая Мама ее бы не узнала.

В комнате стояла духота, хотя деревянные ставни были открыты, и пахло болезнью и рыбой. Заставленная мебелью комнатка была чистой. У правой стены стояла кровать, а напротив нее — швейная машинка и фисгармония. Над камином висела фотография Луди Фримена; каминная доска была уставлена календарями с рисунками, ярмарочными призами и сувенирами. Большая Мама лежала на кровати прямо против двери, так что днем она могла глядеть через окно на крыльцо с папоротниками и на улицу. Это была старая негритянка, сморщенная и костлявая. Левая половина лица и шея были у нее мучного цвета и оттого казались почти белыми, остальная кожа отливала темной бронзой. Прежняя Фрэнки думала, что Большая Мама постепенно становится белой, но Беренис объяснила ей, что это кожная болезнь, которая иногда бывает у негров. Раньше Большая Мама занималась стиркой тонких вещей и делала занавески на окна, но в конце концов у нее перестала гнуться спина и она слегла. Но она полностью сохранила ясность мысли и даже прослыла замечательной гадалкой. Прежней Фрэнки старуха казалась существом таинственным, и, когда она была маленькой, Большая Мама всегда связывалась в ее воображении с привидениями, которые жили в угольном сарае. Даже сейчас, когда она уже стала взрослой, Большая Мама внушала ей непонятный страх.

Старуха лежала на трех пуховых подушках с вышитыми наволочками, костлявые нога были укрыты пестрым лоскутным одеялом. Стол с лампой был придвинут к кровати, чтобы она могла доставать лежащие на столе предметы: сонник, белое блюдце, корзиночку с рукоделием, стакан с водой, Библию и еще многое другое. Перед тем как появилась Ф. Джэсмин, Большая Мама разговаривала сама с собой — у нее вошло в привычку, лежа в постели, рассказывать себе, кто она такая, чем она занята и что собирается делать. На стене висели три зеркала, в которых отражался неровный золотисто-серый свет лампы, отбрасывавший на стены гигантские тени. Фитиль лампы коптил. В задней комнате кто-то расхаживал из угла в угол.

— Я пришла, чтобы вы мне погадали, — сказала Ф. Джэсмин.

Хотя Большая Мама, оставаясь одна, разговаривала сама с собой, она умела хранить глубокое безмолвие. Она довольно долго смотрела на Ф. Джэсмин, пока наконец не сказала:

— Хорошо. Поставь табуретку перед фисгармонией.

Ф. Джэсмин подтащила табуретку к кровати и, наклонившись, повернула руку ладонью вверх. Но Большая Мама не стала рассматривать ее ладонь. Она внимательно вглядывалась в лицо девочки, потом выплюнула комочек жевательного табака в горшок, который вытащила из-под кровати, и в конце концов надела очки. Это заняло так много времени, что Ф. Джэсмин решила, будто старуха пытается читать ее мысли, и ей стало не по себе. Шаги в соседней комнате стихли, и теперь в доме не раздавалось ни звука.

— Думай о прошлом и вспоминай, — приказала Большая Мама. — Расскажи мне, что тебе приснилось в последний раз.

Ф. Джэсмин попыталась вспомнить, но сны ей снились редко. Наконец она вспомнила сон, который приснился ей летом.

— Мне приснилось, что я смотрю на дверь, — сказала она, — и вдруг она начала медленно открываться. Мне стало очень страшно, и я проснулась.

— Была ли в этом сне рука?

Ф. Джэсмин задумалась.

— Кажется, нет.

— А на двери был таракан?

— Нет… Кажется, нет.

— Вот что это значит. — Большая Мама медленно закрыла и снова открыла глаза. — В твоей жизни произойдет перемена.

Потом она взяла ладонь Ф. Джэсмин и довольно долго рассматривала ее.

— Я вижу здесь, что ты выйдешь замуж за парня с голубыми глазами и светлыми волосами. Ты проживешь семьдесят лет, но бойся воды. Еще я вижу канаву с красной глиной и тюк с хлопком.

Ф. Джэсмин решила про себя, что все это пустая трата денег и времени.

— А что это означает?

Внезапно старуха подняла голову, жилы на ее шее напряглись, и она крикнула:

— Ах ты, дьявол!

Она смотрела на стену между гостиной и кухней, и Ф. Джэсмин обернулась.

— Что, ма? — отозвался голос из задней комнаты, похожий на голос Хани.

— Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не задирал свои ножищи на кухонный стол!

— Ладно, ма, — покорно сказал Хани, и Ф. Джэсмин услышала, как он опустил ноги на пол.

— Твой нос прирастет к книге, Хани Браун. Положи-ка ее и доешь свой ужин.

Ф. Джэсмин зябко поежилась. Неужели Большая Мама прямо сквозь стену увидела, что Хани читает книгу, положив ноги на стол? Неужели эти глаза способны пробуравить взглядом деревянную перегородку? Пожалуй, стоит слушать ее внимательно.

— Я вижу деньги. Сколько-то денег. Еще я вижу свадьбу.

Вытянутая рука Ф. Джэсмин слегка вздрогнула.

— Вот, вот! — воскликнула она. — Расскажите мне об этом.

— О свадьбе или о деньгах?

— О свадьбе.

Их тени на голых досках стены были огромны.

— Это свадьба близкого родственника. Еще я вижу поездку.

— Поездку? — переспросила Ф. Джэсмин. — Какую поездку? Длинную?

Руки у Большой Мамы со скрюченными пальцами были покрыты бледными пятнами, а ладони цветом напоминали оплывшие розовые свечи, какие зажигают в день рождения.

— Короткую, — ответила она.

— Как же так… — начала Ф. Джэсмин.

— Я вижу отъезд и возвращение. Туда и назад.

Разумеется, это ничего не значило — ведь Беренис, конечно, рассказала старухе про поездку в Уинтер-Хилл и про свадьбу. Но если она действительно видит сквозь стены…

— Вы уверены?

— Ну-у… — На этот раз надтреснутый голос звучал не так решительно. — Я вижу отъезд и возвращение, но, может быть, все это произойдет не сейчас. Я не могу сказать наверняка. Потому что одновременно я вижу дороги, поезда и деньги.

— А! — сказала Ф. Джэсмин.

Раздались шаги, и в двери, ведущей в кухню, появился Хани Кэмден Браун. Сегодня на нем была желтая рубашка с галстуком бабочкой — он всегда одевался щеголевато, — но его темные глаза смотрели грустно, длинное лицо было неподвижно, как будто высечено из камня. Ф. Джэсмин знала, что Большая Мама однажды сказала про Хани Брауна, что Господь, создавая его, не довел свою работу до конца. Творец слишком рано отнял от него свою руку. Бог не закончил его, и теперь Хани принимался то за одно, то за другое, чтобы как-то самому себя закончить. Когда прежняя Фрэнки впервые услышала эти слова, она не поняла их скрытого смысла. Она представила себе странного получеловека — с одной рукой, одной ногой, с половиной лица, — половину человека, которая скакала по улицам городка, освещенным смутным светом летнего солнца. Но позже она стала лучше понимать смысл этих слов. Хани играл на трубе и в школе для цветных считался лучшим учеником. Он выписал из Атланты учебник французского языка и немного научился говорить по-французски. Но по временам он вдруг на несколько дней пропадал из дома, и в конце концов друзья притаскивали его назад чуть живого. Его губы двигались легко, как бабочки, и он умел говорить не хуже любого из тех, кого она знала, но иногда вдруг нес такую негритянскую тарабарщину, что его не могли понять даже родственники. Создатель, говорила Большая Мама, слишком рано отнял от Хани свою руку, и тот навеки остался недоволен судьбой. Сейчас Хани стоял худой и поникший, опираясь о косяк, и хотя его лицо было покрыто потом, казалось, что ему холодно.

— Тебе что-нибудь нужно? А то я ухожу, — сказал он.

В этот вечер Хани показался Ф. Джэсмин каким-то странным; глядя в его грустные неподвижные глаза, она почувствовала, что должна что-то ему сказать.

В свете лампы кожа Хани цветом казалась похожей на темную глицинию, а губы были неподвижные и синие.

— Беренис сказала тебе про свадьбу? — спросила Ф. Джэсмин. Но на этот раз она почувствовала, что должна говорить не о свадьбе.

В ответ он зевнул.

— Сейчас мне ничего не нужно. Вот-вот должен зайти Т. Т. — повидать меня и дождаться Беренис. Куда ты собрался, сынок? — спросила Большая Мама.

— В Форкс-Фоллз.

— И давно вы это надумали, мистер Торопыга?

Хани упрямо молчал, привалившись к косяку.

— Почему ты ведешь себя не так, как все люди? — спросила Большая Мама.

— Я пробуду там только воскресенье и в понедельник утром вернусь домой.

Ф. Джэсмин не оставляло ощущение, что она должна что-то сказать Хани. Она произнесла, обращаясь к Большой Маме:

— Вы мне говорили про свадьбу.

— Да. — Старуха смотрела не на ладонь девочки, а на ее платье из кисеи, на шелковые чулки и на новые серебряные туфельки. — Я сказала, что ты выйдешь замуж за светловолосого паренька с голубыми глазами. Только позже.

— Но я спрашивала не об этом, я говорю про другую свадьбу. И про поездку, про то, какие вы видели дороги и поезда.

— Да, да, — ответила Большая Мама, но Ф. Джэсмин показалось, что она больше не обращает на нее внимания, хотя старуха опять посмотрела на ее ладонь. — Я вижу путешествие, отъезд и возвращение, а потом деньги, дороги и поезда. Твоя счастливая цифра — шесть, но иногда и тринадцать тоже может быть счастливым числом.

Ф. Джэсмин хотелось заспорить, но разве можно спорить с гадалкой? И сказанное хотя бы следовало растолковать поподробнее, потому что возвращение плохо вязалось с предсказанными дорогами и поездами.

Но только она собралась задать первый вопрос, как на крыльце раздались шаги, в дверь постучали, и в комнату вошел Т. Т. Он вел себя безупречно — вытер ноги и преподнес Большой Маме коробочку мороженого. Беренис говорила, что при мысли о Т. Т. она совсем не дрожит, и действительно, его нельзя было назвать красавцем — из-под жилета Т. Т. выпирал живот, похожий на дыню, затылок окружали подушечки жира. От него пахнуло той дружелюбной общительностью, которая так нравилась прежней Фрэнки, внушая ей зависть к тем, кто жил в этом домике из двух комнат. Прежней Фрэнки, когда она приходила сюда в поисках Беренис, всегда казалось, что в этой комнате она обязательно застанет много людей — хозяев дома, их родственников и друзей. Зимой они сидели у камина возле пляшущего огня и говорили, перебивая друг друга. В ясные осенние вечера они первыми ели сахарный тростник. Беренис рубила гладкие лиловые стебли, а гости бросали жеваные перекрученные куски с отметками зубов на газету, разложенную на полу. Свет керосиновой лампы придавал особый вид и особый запах.

И сейчас, с приходом Т. Т., в доме воцарилось прежнее ощущение веселой компании и суеты. Гадание, по-видимому, закончилось, и Ф. Джэсмин положила десять центов на белое фарфоровое блюдечко, стоявшее на столе; хотя установленной платы за гадание не существовало, те, кто, интересуясь своим будущим, приходил к Большой Маме, платили столько, сколько считали необходимым.

— Ну, Фрэнки, я еще не видывала, чтобы кто-нибудь рос так быстро, как ты, — заметила Большая Мама. (Ф. Джэсмин съежилась, ее колени слегка подогнулись, и она сгорбилась.) — Какое у тебя красивое платье! И серебряные туфельки! И шелковые чулки! Ты выглядишь как взрослая девушка.

Ф. Джэсмин и Хани вышли из дому вместе, и ее по-прежнему не оставляло чувство, что она должна ему что-то сказать. Джон Генри, который ждал ее в переулке, бросился к ним, но Хани не взял его на руки и не закружился с ним, как он иногда делал. В этот вечер Хани был холоден и печален. Луна светила белым светом.

— Что ты будешь делать в Форкс-Фоллз?

— Да просто погуляю.

— Ты веришь в гадание? — Хани не ответил, и Ф. Джэсмин продолжала: — Помнишь, как она крикнула, чтобы ты убрал ноги со стола? Я была потрясена. Откуда она знала, что ты задрал ноги на стол?

— Увидела в зеркале. Она велела повесить зеркало у двери, чтобы видеть, что делается на кухне.

— А! — сказала Ф. Джэсмин. — Я в гадание не верю.

Джон Генри держал Хани за руку и, задрав голову, смотрел ему в лицо.

— Что такое лошадиная сила? — спросил он.

Ф. Джэсмин ощущала силу свадьбы, она словно давала ей право последний вечер распоряжаться и советовать. Ей нужно было что-то сказать Хани — предупредить его или дать какой-то мудрый совет. И пока она раздумывала, ей в голову пришла одна мысль. Это было так ново, так неожиданно, что она остановилась и замерла на месте.

— Я знаю, что тебе нужно сделать. Тебе нужно уехать на Кубу или в Мексику.

Хани ушел на несколько шагов вперед, но, услышав ее слова, он тоже остановился. Джон Генри остановился на полпути между ними и переводил взгляд с одного на другого. В белом свете луны его лицо казалось таинственным.

— Конечно же! Я говорю вполне серьезно. Какая радость болтаться между Форкс-Фоллз и этим городишком? Я видела очень много фотографий кубинцев и мексиканцев. Они живут весело. — Она помолчала. — Я вот о чем: по-моему, тут ты никогда не будешь счастлив. Мне кажется, тебе нужно уехать на Кубу. Кожа у тебя светлая, и ты даже похож на кубинца. Ты мог бы уехать туда и стать кубинцем. Ты выучишь их язык, и никто там даже не догадается, что ты цветной. Понимаешь, что я хочу сказать?

Хани стоял неподвижно, как темная статуя, и, как статуя, безмолвный.

— Что? — опять спросил Джон Генри. — На что они похожи, лошадиные силы?

Вздрогнув, Хани повернулся и зашагал по переулку.

— Это одни фантазии, — сказал он.

— Вовсе нет! — Довольная, что Хани сказал «фантазии», она тихо повторила это слово про себя и продолжала настаивать: — Почему же фантазии? Запомни мои слова — это самое лучшее, что ты можешь сделать.

Но Хани только рассмеялся и повернул за угол.

— Пока! — крикнул он.

Улицы в центре города напоминали Ф. Джэсмин карнавальную ярмарку. Здесь была та же атмосфера праздничной свободы, и так же, как утром, она почувствовала себя законной участницей всего происходящего, и ей стало весело. На углу главной улицы какой-то человек продавал заводных мышей; безрукий нищий с жестянкой между колен сидел по-турецки на тротуаре и смотрел по сторонам. Ф. Джэсмин никогда раньше не видела набережную вечером, потому что по вечерам ей полагалось играть где-нибудь возле дома. Склады на другой стороне стояли темные, но квадратное здание фабрики в дальнем конце улицы сияло всеми окнами, оттуда доносилось слабое гудение и запахи красильных чанов. Большинство магазинов было открыто, и разноцветный свет неоновых вывесок рекой струился по улице. На каждом углу стояли солдаты, другие солдаты прогуливались с девушками. Все звуки казались неясными, смазанными — то были звуки позднего лета: шаги, смех, и надо всем зовущий кого-то голос из окна верхнего этажа. Дома пахли нагретым кирпичом, и подошвами своих новых серебряных туфель Ф. Джэсмин ощущала тепло тротуара. Она остановилась на углу, напротив «Синей луны». Ей казалось, что утро, когда она познакомилась с солдатом, было очень давно — его заслонили часы, проведенные на кухне, и солдат почти утратил реальность. Назначенная встреча весь день казалась чем-то очень далеким. И теперь, когда было уже почти девять часов вечера, Ф. Джэсмин заколебалась. Ее тревожило необъяснимое чувство, что произошла ошибка.

— Куда мы идем? — спросил Джон Генри. — По-моему, нам уже пора домой.

Ф. Джэсмин вздрогнула от неожиданности — она совсем забыла про мальчика. Джон Генри стоял, сдвинув колени и широко открыв глаза, в испачканном костюме.

— У меня дела в городе. Иди домой, — распорядилась она.

Джон Генри посмотрел на нее, вытащил изо рта надувающуюся жевательную резинку и попытался приклеить ее за ухом, но от пота его ухо стало слишком скользким, и он опять сунул ее в рот.

— Дорогу домой ты знаешь не хуже меня. Ну так иди.

Как ни странно, Джон Генри послушался; но, глядя ему вслед, Ф. Джэсмин почувствовала глубокую грусть — в этом костюме Джон Генри казался таким крохотным и жалким на оживленной улице.

После широкой улицы «Синяя луна» показалась ей тесной, точно телефонная будка. Синие лампочки, движущиеся лица, шум. Возле стойки и у столиков было полно солдат и разных мужчин и женщин с ярко накрашенными лицами. Солдат, с которым Ф. Джэсмин обещала встретиться, бросал монеты в игральный автомат в дальнем углу, но ничего не выигрывал.

— А, это ты, — сказал он, когда Ф. Джэсмин подошла. На секунду его глаза стали пустыми, словно он напрягал память, но только на одну секунду. — Я уж боялся, что ты не придешь. — Он опустил последнюю монету и ударил кулаком по автомату. — Пойдем поищем место.

Они сели за столик между стойкой и игральным автоматом, и хотя по часам прошло совсем мало времени, Ф. Джэсмин оно показалось бесконечным. Не то чтобы солдат был невнимателен к ней, он был внимателен, но между их разговорами утром и сейчас не было никакой связи, она испытывала странное чувство, которое не могла понять. Солдат, по-видимому, недавно умылся: его опухшее лицо, уши и руки были чистыми, рыжие волосы потемнели от воды и сохраняли следы расчески. Он сказал, что проспал весь день. Он был весел и шутил. Но хотя Ф. Джэсмин любила веселых людей и шутки, ей не удавалось придумать ни одного удачного ответа.

Солдат принес две рюмки и поставил их на стол. Глотнув немного, Ф. Джэсмин заподозрила, что это виски, и, хотя она была уже взрослой, это ее смутило. Во-первых, пить спиртное грех, а во-вторых, людям моложе восемнадцати лет запрещено пить по закону — и она отодвинула рюмку. Солдат был и внимателен, и весел, но после того, как он выпил еще две рюмки, Ф. Джэсмин начала опасаться, как бы он не опьянел. Чтобы поддержать разговор, она сообщила, что ее брат купался на Аляске, но на солдата это, по-видимому, большого впечатления не произвело. И он не хотел говорить ни о войне, ни о других странах, ни об огромном мире. А на его шутки ей никак не удавалось удачно ответить. Подобно ученику, который в кошмарном сне должен играть дуэт в музыкальной пьесе, которую не знает, Ф. Джэсмин изо всех сил старалась попасть в такт и не отставать, но скоро отчаялась и стала улыбаться, пока ее губы не одеревенели. Синие лампочки в переполненном зале, дым и шумная суматоха усугубляли ее растерянность.

— Какая-то ты странная, — сказал наконец солдат.

— Вот Паттон, — произнесла она. — Бьюсь об заклад, что он выиграет войну через две недели.

Солдат как-то притих, его лицо насупилось. Теперь он глядел на нее с тем же странным выражением, которое она заметила утром. Через некоторое время солдат опять заговорил, и теперь его голос звучал мягко и невнятно:

— Как, ты сказала, тебя зовут, красотка?

Ф. Джэсмин не знала, нравится ли ей то, как ее назвал солдат, или нет, и она произнесла свое имя чопорным голосом.

— Ну как, Джэсмин, заглянем ко мне? — Интонация у него была вопросительной, но она не успела ответить, как он уже встал из-за стола. — У меня номер на третьем этаже.

— А я думала, мы пойдем в «Веселую минутку», потанцуем.

— Куда спешить? — ответил солдат. — Оркестр начинает играть не раньше одиннадцати.

Ф. Джэсмин не хотелось идти наверх, но она не знала, как отказаться. Такое же чувство возникает, когда входишь в кабинку на ярмарке или отправляешься в путешествие по ярмарочному тоннелю — раз войдя, уже нельзя выйти до тех пор, пока не закончится просмотр или поездка по лабиринту. И сейчас с этим солдатом, с их встречей происходило то же самое. Она не могла уйти, пока встреча не кончится. Солдат ждал ее у лестницы, и, не зная, как отказаться, она пошла следом за ним. Они поднялись на третий этаж и прошли по длинному коридору, в котором пахло уборной и линолеумом. С каждым шагом Ф. Джэсмин все сильнее чувствовала, что произошла ошибка.

— Какая странная гостиница, — сказала она. Тишина в номере солдата, когда дверь за ними закрылась, напугала Ф. Джэсмин и заставила насторожиться. Номер, освещенный электрической лампочкой без абажура под потолком, казался холодным и безобразным. Железная кровать не была застелена, на полу стоял открытый чемодан с мятой солдатской одеждой, сваленной в кучу. На дешевом комоде из светлого дуба стоял графин с водой и полупустая коробка печенья с корицей — по бело-голубой глазури ползали жирные мухи. Тонкие занавески на открытом окне были завязаны узлом, чтобы в комнату попадал воздух. В углу виднелась раковина, и солдат, сложив руки ковшиком, плеснул на лицо холодной воды. На краю умывальника лежал обмылок дешевого мыла. Хотя в комнате раздавались звуки шагов солдата и в раковине капала вода, Ф. Джэсмин по-прежнему казалось, что кругом стоит мертвая тишина.

Она подошла к окну — оно выходило в узкий проулок и на кирпичную стену. От окна начиналась ржавая пожарная лестница, в окнах двух нижних этажей горел свет. С улицы доносился шум августовского вечера и радио, и в самой комнате слышались разные звуки, — откуда же бралась тишина? Солдат сидел на кровати, и теперь она увидела, что он сам по себе и вовсе не причастен к тем шумным ватагам, которые целое лето слонялись по улицам их города, а потом вместе уезжали в огромный мир. В тишине комнаты солдат казался ей неприкаянным и безобразным. Ф. Джэсмин уже не могла представить его себе в Бирме, Африке, Исландии или даже в Арканзасе. Она видела его вот таким, сидящим в этом номере. Его близко посаженные голубые глаза пристально смотрели на нее, и в них застыло странное выражение — как будто они были покрыты мягкой пленкой, словно их полили молоком. Это были сумасшедшие глаза.

Тишина в комнате была похожа на тишину кухни, когда в сонный полдень перестают тикать часы, в душу закрадывается непонятная тревога и не проходит до тех пор, пока не поймешь, что произошло. Несколько раз она слышала такую тишину. Однажды это произошло в магазине Сирса и Роубака, за секунду до того, как она неожиданно украла нож, и еще раз в апрельский полдень в гараже Маккинов. Это было молчаливое предостережение против неведомой грядущей беды, и тишина возникала не из-за отсутствия звуков, а от ожидания и неопределенности. Солдат не сводил с нее глаз, и Ф. Джэсмин стало страшно.

— Ну, Джэсмин, — сказал он неестественным, надломленным, низким голосом и протянул к ней руку, держа ладонь вверх, — хватит терять время.

Не выдержав нескончаемой тишины, Ф. Джэсмин направилась к двери, но, когда она проходила мимо солдата, он вдруг вскочил и схватил ее за руку. Следующая минута была как минута, пережитая в ярмарочном балагане ужасов или в настоящем сумасшедшем доме. Ф. Джэсмин почувствовала, не помня себя от страха, как солдат обнял ее, почувствовала запах пота от его рубашки. Он не был груб, но происходящее стало бы понятнее, будь солдат груб. От страха Ф. Джэсмин не могла шевельнуться, не могла оттолкнуть сумасшедшего солдата и изо всех сил укусила его. Он закричал и отпустил ее, потом бросился к ней; на его лице застыло изумленное выражение боли. Ф. Джэсмин схватила с комода графин и ударила солдата по голове. Он качнулся, потом его ноги стали медленно подгибаться, и он медленно опустился на пол, раскинув руки. Удар прозвучал глухо, как звук удара молотка по кокосовому ореху, и наконец нарушил тишину. Солдат лежал неподвижно, на его побелевшем веснушчатом лице застыло изумленное выражение, на губах выступила капелька крови. Но его голова не была разбита вдребезги, на ней не было видно даже трещины, и Ф. Джэсмин не знала, жив он или умер.

Тишина была нарушена так же, как в дни, проведенные на кухне, когда после первых мгновений страха она понимала причину тревоги и слышала, что настольные часы перестали тикать. Но сейчас у нее не было часов, которые можно потрясти и поднести к уху, перед тем как завести, и почувствовать от этого облегчение. Капли воды из графина попали на стену; солдат лежал на полу среди мусора, как сломанная кукла. Ф. Джэсмин мысленно приказала себе: «Уходи!» Сначала она бросилась к двери, но потом повернулась, вылезла в окно на пожарную лестницу и быстро спустилась на землю.

Она бежала так, будто за ней гнались, подобно беглецам из сумасшедшего дома в Милджвилле, не глядя по сторонам, а добежав до угла своей улицы, она увидела Джона Генри Уэста и обрадовалась. Он ждал, не мелькнет ли под уличным фонарем летучая мышь, и эта привычная картина подействовала на нее успокаивающе.

— Дядя Ройал тебя давно ищет, — сказал мальчик. — Почему ты так дрожишь, Фрэнки?

— Я только что разбила голову одному сумасшедшему, — ответила она, отдышавшись. — Я разбила ему голову и не знаю, жив он или умер. Это был сумасшедший.

Джон Генри посмотрел на нее без удивления.

— А как он себя вел? — Она ничего не ответила, и он продолжал: — Ползал по земле, стонал и пускал слюни? (Все это как-то проделала прежняя Фрэнки, чтобы подшутить над Беренис и повеселиться, но провести Беренис не удалось.) Да?

— Нет, — ответила Ф. Джэсмин, — он…

Но, посмотрев в эти холодные детские глаза, она почувствовала, что не сумеет ничего объяснить. Джон Генри не понял бы, а от взгляда его зеленых глаз ей стало не по себе. Иногда его мысли уподоблялись картинкам, которые он рисовал цветными карандашами в блокноте. Совсем недавно он показал ей такую картинку. Он изобразил монтера на телеграфном столбе. Монтер висел на спасательном поясе, и все было нарисовано очень подробно, даже «кошки». Картинка была сделана очень тщательно, но оставила у нее какое-то неприятное ощущение.

Она еще раз посмотрела на рисунок и наконец поняла, что в нем не так. Монтер был нарисован в профиль, но с двумя глазами — одним над переносицей, вторым чуть ниже. И это была не случайная ошибка — ресницы, зрачки и веки обоих глаз были нарисованы с большим старанием. От этого двойного лица, изображенного в профиль, ей стало не по себе. Но попробуй что-нибудь доказать Джону Генри, спорить с ним бесполезно — все равно что с каменной стеной. Почему он так нарисовал? Почему? Потому что это монтер. Что? Потому что он лезет вверх по столбу. Понять его точку зрения было невозможно. А он не понимал, чего хочет от него она.

— Забудь о том, что я тебе сейчас сказала, — приказала Ф. Джэсмин и тут же поняла, что глупее поступить не могла. Теперь он наверняка ничего не забудет. Поэтому она взяла Джона Генри за плечи и легонько его встряхнула. — Поклянись, что никому не расскажешь. Клянись: «Если я проговорюсь, пусть Бог зашьет мне рот, зашьет мне глаза и отрежет уши ножницами».

Но Джон Генри не стал давать клятву. Он только втянул свою большую голову в плечи и тихо пробормотал: «Кш-ш».

Она попыталась еще раз.

— Если ты кому-нибудь проговоришься, меня посадят в тюрьму, и тогда мы не поедем на свадьбу, — сказала она.

— Я не проговорюсь, — ответил Джон Генри. Иногда на него можно было положиться, но не всегда. — Я не ябеда.

Войдя в дом, Ф. Джэсмин сразу же заперла входную дверь. Отец, сидя в носках на диване, читал вечернюю газету. Ф. Джэсмин обрадовалась, что между ней и входной дверью сидит отец. Она боялась полицейской машины и тревожно прислушивалась.

— Если бы мы могли прямо сейчас уехать на свадьбу, — сказала она. — Это было бы лучше всего.

Ф. Джэсмин подошла к холодильнику, съела шесть столовых ложек сгущенного молока, и противный привкус во рту начал постепенно проходить. Из-за ожидания она не находила себе места. Собрала библиотечные книги и кучей сложила их на столе в гостиной. Потом написала карандашом на обложке книги, которую не читала (это была книга из отдела взрослых): «Если хотите испытать потрясение, откройте страницу 66». На шестьдесят шестой странице она написала: «Электричество. Ха! Ха!» Постепенно ее тревога улеглась: рядом с отцом она не так боялась.

— Эти книги нужно будет вернуть в библиотеку.

Отец, которому уже исполнился сорок один год, посмотрел на часы и сказал:

— Всем, кому нет сорока одного года, пора спать. Ну-ка быстро и без возражений. Нам завтра вставать в пять.

Ф. Джэсмин остановилась в дверях — уходить ей не хотелось.

— Папа, — спросила она, помолчав, — как ты думаешь, если человека ударили по голове графином и он потерял сознание, убит он или нет?

Ей пришлось повторить свой вопрос, и она почувствовала себя горько обиженной из-за того, что отец относится к ней несерьезно и ей приходится задавать этот вопрос дважды.

— Хм! По правде говоря, мне никогда не приходилось бить людей графином по голове, — сказал он. — А тебе?

Ф. Джэсмин знала, что он задал свой вопрос в шутку, поэтому, выходя из комнаты, она сказала только:

— Скорее бы нам добраться до Уинтер-Хилла. Я буду так рада, когда свадьба кончится и мы уедем. Я буду так рада.

Наверху они с Джоном Генри разделись. Ф. Джэсмин выключила вентилятор и погасила свет; потом они легли, хотя она и сказала, что не сомкнет глаз всю ночь. Однако она закрыла глаза, а когда открыла их, услышала чей-то голос, зовущий ее, и увидела серый рассвет.

Часть III

Без четверти шесть, проходя через прихожую, она сказала:

— Прощай, старый безобразный дом!

На ней было платье в горошек, а в руках она несла чемоданчик со свадебным нарядом, чтобы сразу переодеться, когда они приедут в Уинтер-Хилл. В этот тихий час небо было серебряным, как замутненное зеркало, и под ним серый город казался не настоящим, а как бы своим собственным отражением, и с этим ненастоящим городом она тоже попрощалась навсегда. Автобус тронулся в десять минут седьмого, и она гордо, как бывалый путешественник, уселась в стороне от отца, Джона Генри и Беренис. Но через некоторое время ее стали мучить сомнения, которые не смогли полностью рассеять даже ответы шофера. Они должны были ехать на север, но ей казалось, что автобус едет на юг. Небо запылало бледным огнем, и наступил еще один слепящий день. Автобус ехал мимо застывших в безветрии кукурузных полей, которые выглядели голубыми в резком сиянии дня, мимо хлопковых полей с рыжими бороздами, мимо черных сосновых лесов. С каждой милей пейзаж становился все более южным. Автобус проезжал через небольшие городки — Нью-Сити, Ливилл, Чихо, и каждый казался меньше предыдущего, а в девять часов они въехали в самый безобразный из них — Флауэринг-Бранч, где им предстояла пересадка. Хотя название городка означало «Цветущая ветка», в нем не было ни цветов, ни веток, а только деревенская лавка, старая цирковая афиша с истрепанными краями на дощатой стене да еще дерево, под которым стоял пустой фургон и спал мул. Здесь они ждали автобус на Суит-Уэлл, и, несмотря на беспокойство и сомнение, Фрэнсис отнюдь не презрела коробку с завтраком, которой вначале так стыдилась, считая, что коробки эти выдают в них людей, которым редко приходится путешествовать. Автобус тронулся в десять часов, и к одиннадцати они уже приехали в Суит-Уэлл. Следующие часы оказались необъяснимы. Свадьба была похожа на сон, потому что все происходило в мире, ей вовсе не подвластном с той минуты, когда она, чинная и благовоспитанная, поздоровалась за руку со взрослыми, и до той минуты, когда погубленная свадьба окончилась и она смотрела, как брат с невестой уезжают в машине, а потом бросилась на горячую пыль и в последний раз крикнула: «Возьмите меня с собой! Возьмите меня с собой!» От начала до конца она ничего не могла изменить, как в кошмарном сне. К середине дня уже все закончилось, и в четыре часа автобус повез их обратно.

— Представление кончилось, обезьяна сдохла, — процитировал Джон Генри, усаживаясь на предпоследнее сиденье рядом с ее отцом. — Теперь мы поедем домой и ляжем спать.

Фрэнсис хотела одного — чтобы весь мир погиб. Она сидела на заднем сиденье у окна, рядом с Беренис, и, хотя больше не всхлипывала, слезы все текли по ее лицу двумя ручейками и из носа тоже текло. Под сгорбленными плечами ныло опухшее сердце. Свадебное платье она давно сняла. Она сидела рядом с Беренис на скамье для цветных, и, подумав об этом, она впервые произнесла про себя грязное слово «черномазые», которым никогда раньше не пользовалась. Но сейчас она ненавидела всех и каждого и хотела унижать людей и делать все назло. Для Джона Генри Уэста свадьба была всего лишь большим красивым спектаклем, и, когда он подходил к концу, мальчик так же радовался горю Фрэнсис, как и свадебному пирогу. Фрэнсис смертельно ненавидела мальчика, одетого в свой лучший белый костюмчик, который был теперь заляпан клубничным мороженым. И Беренис она ненавидела — ведь для нее поездка в Уинтер-Хилл оказалась простым развлечением. А своего отца, который сказал, что он займется ею, когда они вернутся домой, она готова была убить. Фрэнсис ненавидела всех, даже незнакомых попутчиков в переполненном автобусе, хотя сквозь слезы видела только их расплывчатые очертания. Она мечтала, чтобы автобус свалился в речку или столкнулся с поездом. Но больше всего она ненавидела себя, и ей хотелось, чтобы весь мир погиб.

— Не вешай нос, — сказала Беренис. — Вытри лицо, высморкайся, и тебе станет легче.

У Беренис был голубой носовой платок, в тон голубому платью и голубым шевровым туфлям, его она и протянула Фрэнсис, хотя платок был из прозрачного жоржета и предназначался совсем не для того, чтобы в него сморкаться. Но Фрэнсис на него даже не посмотрела. На сиденье между ней и Беренис лежали три мокрых носовых платка ее отца, и одним из них Беренис начала вытирать ей лицо, но она даже не шевельнулась.

— Фрэнки выставили со свадьбы. — Большая голова Джона Генри возникла над спинкой сиденья впереди, он улыбался, показывая кривые зубы.

Ее отец кашлянул и сказал:

— Довольно, Джон Генри. Оставь Фрэнки в покое.

А Беренис добавила:

— Ну-ка сядь и веди себя как следует.

Автобус ехал долго, но сейчас направление, в котором они ехали, не интересовало Фрэнсис, ей было все равно. С самого начала свадьба получилась странной, как карточные игры на кухне всю первую неделю июня в этом году. День за днем они играли в бридж, но никому ни разу не пришли хорошие карты, взятки не шли, игра не клеилась, пока наконец Беренис, заподозрив что-то, не сказала: «А ну-ка давайте пересчитаем карты». Они принялись за дело, пересчитали карты, и оказалось, что в колоде не хватает валетов и дам. В конце концов Джон Генри сознался, что сначала вырезал фигурки валетов, а потом, чтобы им не было скучно, и дам. Спрятав испорченные карты в плите, он тайком отнес вырезанные картинки домой. Вот почему игра в карты не получалась. Но почему не получилась свадьба?

С самого начала свадьба шла не так, как нужно, хотя Ф. Джэсмин не могла бы сказать, что, собственно, было не так. Когда она вошла в аккуратный кирпичный особнячок почти на самой окраине маленького, раскаленного солнцем городка, у нее разбежались глаза и все смешалось в одно — розовые бледные розы, запах мастики для пола, мятные леденцы и орехи на серебряных подносах. Все были с ней очень ласковы. На миссис Уильямс было кружевное платье, и она два раза спросила Ф. Джэсмин, в каком классе она учится. Но еще она спросила, не хочет ли она пойти в сад и покачаться на качелях, пока свадьба не началась, и спросила это тоном, каким взрослые разговаривают с детьми. Мистер Уильямс тоже держался с ней очень мило. Это был худой человек с болезненным лицом в глубоких складках, а кожа под глазами видом и цветом напоминала высохшую сердцевину яблока. Он тоже спросил Ф. Джэсмин, в каком классе она учится, — собственно говоря, на свадьбе ее только об этом и спрашивали.

Ф. Джэсмин хотела поговорить с братом и с его невестой, сообщить им свои планы, обсудить, как они втроем уедут и будут вместе. Но вокруг все время находились люди. Джарвис на улице проверял машину, которую ему кто-то одолжил для свадебной поездки, а Дженис одевалась в спальне в окружении красивых взрослых девушек. Ф. Джэсмин то уходила к брату, то возвращалась к его невесте и ничего не могла объяснить. Один раз Дженис обняла ее и сказала, как она рада, что теперь у нее будет сестричка; и когда Дженис поцеловала ее, Ф. Джэсмин почувствовала, что у нее сжимается горло, и не смогла ничего сказать. Когда Ф. Джэсмин вошла в сад поговорить с Джарвисом, он грубовато поднял ее на руки и сказал: «Долговязая Фрэнки ободрала коленки, косолапая, тощая, кривоногая Фрэнки». Потом он подарил ей доллар.

Она стояла в углу комнаты невесты, и ей нестерпимо хотелось сказать: «Я так люблю вас обоих, вы — мое „мы“. Пожалуйста, возьмите меня с собой после свадьбы, ведь мы должны быть вместе». Если бы ей удалось сказать: «Пойдемте со мной в соседнюю комнату, мне нужно кое-что сказать вам и Джарвису». Устроить так, чтобы они остались в комнате втроем, и объяснить им все. Если бы она догадалась заранее напечатать все на машинке, чтобы отдать им и они бы прочли! Но дома она об этом не подумала, а теперь ее язык отяжелел и прилип к гортани, дрожащим голосом она сумела спросить только, где фата.

— Быть грозе, — сказала Беренис. — Эти два скрюченных пальца никогда не обманывают.

Но фаты не было — только совсем маленькая вуаль на шляпке, и никто не блистал туалетами. Невеста вышла в дорожном костюме. Лишь одно утешало Ф. Джэсмин — она не надела свадебное платье перед выходом из дома, как собиралась, а потому вовремя поняла, что переодеваться не следует. Она стояла в углу спальни, пока не заиграли свадебный марш. В Уинтер-Хилле все были с ней ласковы, но только называли ее Фрэнки и держались с ней как с маленькой. Все это совсем не соответствовало ее ожиданиям, и как тогда, в июне, за картами, она каждую минуту ощущала, что все самым ужасным образом идет совсем не так.

— Перестань киснуть, — сказала Беренис. — Я придумала для тебя сюрприз. Вот прямо сейчас. Хочешь знать, что это такое?

Фрэнсис даже не посмотрела в ее сторону. Свадьба была как сон, в который она не могла вмешаться, либо как спектакль, в котором она ничего не могла изменить и в котором ей не дали роли.

В гостиной было полно гостей из Уинтер-Хилла, брат и его невеста стояли у камина в глубине комнаты. И, глядя на них двоих, она ощущала их как песню, а не как образ, который видели ее затуманенные глаза. Она смотрела на них сердцем, но все время думала;

«Я ничего им не сказала, они так и не знают». И эта мысль была тяжелой, как проглоченный камень. А потом, когда целовали новобрачную, когда в столовой подали завтрак, в праздничной суматохе и суете она все время держалась около молодоженов, но ничего не могла сказать. «Они не возьмут меня с собой», — думала она, и это было невыносимо.

Когда мистер Уильямс вынес багаж молодоженов, Фрэнсис поспешила за ними со своим чемоданчиком. А дальше все было как в каком-то кошмарном спектакле, где обезумевшая девочка выскочила на сцену из зала, чтобы сыграть непредусмотренную роль, которая даже не была написана и вообще не нужна. «Вы — мое „мы“», — повторяло сердце, но вслух она смогла только произнести: «Возьмите меня!» Ее убеждали, упрашивали, но она уже забралась в машину. Потом она вцепилась в руль, и в конце концов отец с чьей-то помощью вытащил ее из машины, и она смогла только крикнуть, лежа в пыли на опустевшей мостовой: «Возьмите меня! Возьмите меня с собой!» Но ее слышали только гости, потому что Джарвис и Дженис уже уехали.

— До начала занятий в школе осталось всего три недели, — сказала Беренис. — Ты теперь будешь учиться в старшем классе, познакомишься с новыми учениками и с кем-нибудь подружишься, как с Эвелин Оуэн, которую ты так любила.

Ее ласковый тон взбесил Фрэнсис.

— Я вовсе и не хотела уезжать с ними! — сказала она. — Я просто шутила. Они сказали, что пригласят меня погостить, когда обзаведутся своим домом, только я к ним ни за что не поеду!

— Мы все это знаем, — ответила Беренис. — А теперь послушай, какой я придумала сюрприз. Когда у тебя в школе начнутся занятия и ты заведешь новых друзей, мы устроим для них вечер. Настоящий вечер в гостиной, с бриджем, картофельным салатом и маленькими сандвичами с маслинами, — помнишь, какие тетя Пет готовила к заседанию своего клуба и которые тебе так понравились? Такие круглые, с дырочкой в середине, откуда выглядывает маслина. Настоящий вечер с бриджем и отличное угощение. Ну как, нравится?

Фрэнсис стало противно, что ее уговаривают, как маленькую. Ее никому не нужное сердце болело, и, скрестив над ним руки, она слегка раскачивалась. Это было нечестно, карты подтасованы. С самого начала подтасованы.

— Играть в бридж можно будет в гостиной, а во дворе устроим маскарад и подадим горячие сосиски. Там будет светский прием, а здесь попроще. И назначим призы: один для победителя в бридж, а другой для того, у кого будет самый смешной костюм. Ну, что скажешь?

Фрэнсис по-прежнему не смотрела на Беренис и не отвечала.

— Можно будет пригласить редактора хроники «Ивнинг джорнал», и он в газете напишет статью о нашем вечере. Тогда твое имя в четвертый раз попадет в газету.

Конечно, попадет, но это больше не интересовало Фрэнсис. Однажды, когда она ехала на велосипеде и столкнулась с автомобилем, в газете ее назвали Фэнки Адамс. Фэнки! Впрочем, сейчас ей было все равно.

— Не надо кукситься, — сказала Беренис, — все это пустяки.

— Не плачь, Фрэнки, — сказал Джон Генри. — Мы приедем домой, построим вигвам и будем в нем играть.

Но Фрэнсис не могла унять слезы, ее душили рыдания, и она выдавила:

— Да замолчи ты!

— Ну послушай меня. Скажи, чего тебе хочется, и я, если смогу, сделаю.

— Я только одного хочу, — ответила Фрэнсис после паузы, — только одного: чтобы ни одна живая душа не заговаривала со мной до самой моей смерти.

— Ну и реви себе, если так хочется, страдай, — сказала Беренис решительно.

До самого дома они больше ничего не говорили. Отец Фрэнсис спал, прикрыв глаза и нос носовым платком, и тихо похрапывал. У него на коленях спал Джон Генри Уэст. Остальные пассажиры тихо дремали, автобус покачивался, как колыбель, и приглушенно ревел. За окном автобуса догорал день, и в слепящем небе кое-где висели ястребы. Автобус проезжал через пустынные рыжие перекрестки с глубокими рыжими оврагами по обеим сторонам, мимо ветхих серых лачуг в пустынных хлопковых полях. Прохладными казались только темные сосны да невысокие голубые холмы, маячившие вдали. Фрэнсис с застывшим страдальческим лицом смотрела в окно, за четыре часа она не произнесла ни слова. Автобус въехал в город, и здесь все переменилось. Небо опустилось и полиловело, на его фоне деревья казались ядовито-зелеными. Воздух застыл точно студень, и вдруг тихо пророкотал первый гром. По вершинам деревьев пробежал ветер, и этот звук, предвещающий грозу, походил на шум бегущей воды.

— Я же говорила! — сказала Беренис, но слова ее относились не к свадьбе. — Недаром у меня ныли суставы. Ну, после хорошей грозы всем нам станет дышать легче.

Дождь все не начинался, и в воздухе повисло напряженное ожидание. Ветер был горячим, Фрэнсис слегка улыбнулась на слова Беренис, но улыбка эта была презрительной и обидной.

— Ты думаешь, все уже кончилось, — сказала она, — но это лишний раз доказывает, как мало ты понимаешь!


Они думают, что все кончилось, но она им еще покажет. Ее не признали участницей свадьбы, но все равно она уедет далеко, в большой мир. Фрэнсис не знала, куда она поедет, но сегодня вечером она навсегда покинет этот город. Пусть ей не удалось уехать спокойно, как она планировала — с братом и его невестой, — но она все равно уедет. Даже если ей для этого придется пойти на преступление. Впервые за этот день Фрэнсис вспомнила солдата, но только мимоходом, потому что ее мысли были заняты новыми планами. В два часа ночи в городе останавливается поезд дальнего следования — на нем она и уедет. Поезд этот идет куда-то на север, не то в Чикаго, не то в Нью-Йорк; если в Чикаго, то она отправится дальше, в Голливуд, будет писать сценарии или станет кинозвездой. В худшем случае согласится играть в комедиях. Если же поезд идет в Нью-Йорк, она переоденется мальчиком, придумает себе новое имя, укажет неверный возраст и вступит в морскую пехоту. А пока нужно дождаться, чтобы заснул отец; но он все ходил по кухне. Фрэнсис села за пишущую машинку и напечатала письмо.

Дорогой папа!

Я прощаюсь с тобой, следующее письмо напишу из другого города. Я говорила тебе, что уеду отсюда, — это неизбежно. Я больше не могу выносить такое существование, моя жизнь — одно мучение. Я взяла пистолет, потому что неизвестно, когда он может пригодиться. Деньги я тебе верну при первом удобном случае. Пусть Беренис не волнуется. Все это — ирония судьбы и неизбежно. Позже я напишу тебе. Папа, пожалуйста, не пытайся меня разыскивать. Искренне твоя

Фрэнсис Адамс.

Бело-зеленые бабочки нервно бились в сетку на окне, а за окном стояла странная ночь. Горячий ветер улегся, и воздух стал таким неподвижным, что казался плотным, и при каждом движении ощущалась его тяжесть. Иногда в отдалении рокотал гром. Фрэнсис неподвижно сидела за пишущей машинкой все в том же платье в горошек, а стянутый ремнями чемоданчик стоял около двери. Потом свет в кухне погас, и отец крикнул снизу: «Спокойной ночи, озорница! Спокойной ночи, Джон Генри!»

Фрэнсис ждала еще долго. Джон Генри спал, лежа поперек кровати, не раздеваясь и не сняв ботинок. Рот у него открылся, очки сползли. Устав ждать, Фрэнсис взяла чемоданчик и очень тихо, на цыпочках, спустилась по лестнице. Внизу было темно — в комнате отца и во всем доме. Она постояла возле комнаты отца и услышала его тихое похрапывание. Эти несколько минут, пока она стояла и слушала, оказались самыми тяжелыми.

Остальное было просто. Ее отец был вдовцом с давно сложившимися привычками, и на ночь он вешал брюки на спинку стула, а бумажник, часы и очки клал на комод справа. Фрэнсис двигалась в темноте очень тихо, и ее рука почти сразу нащупала бумажник. Она осторожно выдвинула ящик комода, замирая при каждом скрипе. Ее горячей руке пистолет показался тяжелым и прохладным. Проделать это было легко, лишь только сердце у нее стучало очень громко, и потом, когда она крадучись выбиралась из комнаты, то споткнулась о корзину для бумаг, и храп прекратился. Отец зашевелился и что-то пробормотал. Фрэнсис затаила дыхание. Через минуту опять раздался храп.

Она положила письмо на стол и на цыпочках пошла к черному ходу. Но тут произошло то, чего она не ожидала: Джон Генри начал звать ее.

— Фрэнки! — Казалось, звонкий детский голос разносится по всему спящему дому. — Где ты?

— Тише! — прошептала Фрэнсис. — Спи, спи.

Она не погасила свет у себя в комнате, и теперь Джон Генри стоял в дверях над лестницей и смотрел вниз, в темную кухню.

— Что ты там делаешь в темноте?

— Тише! — повторила она громким шепотом. — Спи, я сейчас приду.

После того как Джон Генри вернулся в комнату, Фрэнсис немного подождала, потом пробралась к двери, открыла ее и вышла на улицу. Но хотя она старалась не шуметь, Джон Генри, по-видимому, услышал ее.

— Подожди, Фрэнки! — закричал он. — Я сейчас спущусь.

Крики мальчика разбудили ее отца, она поняла это, еще не успев дойти до угла. Ночь была темная и душная, и Фрэнсис услышала, как отец зовет ее. Она побежала и, оглянувшись, увидела, что в кухне зажегся свет; лампочка раскачивалась, бросая золотистые пятна на беседку и темный двор. «Сейчас он прочитает письмо и погонится за мной», — подумала Фрэнсис. Она пробежала несколько кварталов, раза три споткнувшись о собственный чемоданчик, который бил ее по ногам, и тут вдруг сообразила, что отцу еще надо надеть брюки и рубашку — не станет же он гнаться за ней по улицам в одной пижаме. Тогда она обернулась и посмотрела назад. Никого не было видно. У первого фонаря она остановилась, поставила чемоданчик на тротуар, вынула бумажник из кармана и трясущимися руками открыла его. В нем оказалось три доллара пятнадцать центов. Значит, ей придется спрятаться в товарном вагоне или придумать что-то еще.

Внезапно на этой пустынной улице Фрэнсис поняла, что не знает, как это сделать. Легко говорить о том, что можно спрятаться в товарном вагоне, но как в них прячутся бродяги? Она медленно пошла на станцию, до которой было всего три квартала.

Вокзал был заперт. Она обошла его вокруг и посмотрела на длинный пустой перрон, залитый бледным светом фонарей. У стены вокзала выстроились автоматы, торгующие жевательной резинкой, а на асфальте валялись обертки от конфет и жевательной резинки. Рельсы четко отсвечивали серебром, вдали на запасных путях стояли товарные вагоны, но паровозов там не было. Поезд придет только в два часа, но сумеет ли она, как описывается в книгах, пробраться тайком в вагон и уехать? Дальше на путях горел красный фонарь, и на его фоне она увидела приближающийся силуэт железнодорожника. Слоняться до двух часов по перрону было нельзя, но когда Фрэнсис ушла со станции, с трудом волоча чемоданчик, она не знала, куда идти дальше.

Ленивая ночь царила на пустынных воскресных улицах. Красный и зеленый свет неоновых вывесок мешался со светом уличных фонарей, и от этого над городом висело бледное горячее сияние, но небо было черным и беззвездным. Какой-то человек в сдвинутой на затылок шляпе вынул изо рта сигарету и посмотрел на Фрэнсис, когда она проходила мимо него. Она не могла слоняться по городу — отец наверняка уже разыскивает ее. В переулке позади ресторана Финни она присела на чемоданчик и только сейчас заметила, что держит в левой руке пистолет. Все это время она разгуливала с пистолетом в руке! Фрэнсис почувствовала, что сходит с ума. Она говорила, что застрелится, если брат и его невеста не возьмут ее с собой… Приложив пистолет к виску, она минуту-две так держала его. Если спустить курок, она умрет, а смерть — это тьма, одна лишь ужасная тьма, которая не кончится до тех пор, пока не наступит конец света. Фрэнсис опустила руку с пистолетом и сказала себе, что в последнюю минуту передумала. Пистолет она спрятала в чемоданчик.

В переулке было темно и пахло помойкой. Именно тут в один весенний день перерезали горло Лону Бейкеру. Здесь убили Лона Бейкера. А убила ли она солдата, когда ударила его по голове графином? Фрэнсис было страшно в темном переулке, мысли ее путались. Если бы рядом был кто-нибудь! Хорошо бы найти Хани Брауна, он бы взял ее с собой. Но Хани уехал в Форкс-Фоллз и вернется только завтра. Или найти бы шарманщика с обезьянкой и убежать вместе с ним. Раздался стук, и она испуганно вздрогнула. Оказалось, что на крышку мусорного ящика прыгнул кот, но в темноте она видела только его силуэт на фоне огней в конце переулка.

— Чарлз, — позвала шепотом Фрэнсис, — Чарлина…

Но это был не ее кот, и, когда она, спотыкаясь, направилась к нему, кот прыгнул в сторону и пропал.

Она больше не могла оставаться в этом черном вонючем переулке и, подхватив чемоданчик, пошла к фонарям, горевшим в конце его, но остановилась в тени стены. Если бы только кто-нибудь сказал ей, что ей нужно делать, куда уехать и как туда добраться! Гадание Большой Мамы оказалось правильным — короткая поездка, отъезд и возвращение, и даже тюк с хлопком: по дороге домой из Уинтер-Хилла они обогнали грузовик, груженный хлопком. А в бумажнике ее отца есть деньги. Предсказание Большой Мамы уже исполнилось. Может быть, ей нужно еще раз сходить в дом Беренис в Шугарвилле, сказать, что ее будущее уже сбылось, и спросить, что ей делать дальше?

Темный переулок выходил на угрюмую улицу, которая, казалось, чего-то ждала. На соседнем углу мигала неоновая реклама кока-колы, а под фонарем взад и вперед расхаживала какая-то женщина, словно у нее тут была назначена встреча. Длинный закрытый автомобиль, может быть марки «Паккард», медленно проехал по улице возле самого тротуара; Фрэнсис вспомнились машины гангстеров из кинофильмов, и она прижалась к стене. Потом по другой стороне улицы прошли двое, и в ее душе словно вспыхнуло пламя — на мгновение ей показалось, что ее брат с невестой вернулись за ней, что это идут они. Но это чувство исчезло, и Фрэнсис просто смотрела, как двое незнакомых людей идут по улице. Она чувствовала в груди пустоту, которая переходила в тяжесть, давившую и царапавшую желудок, и ей стало не по себе, она решила, что нужно побыстрее уйти отсюда, однако продолжала стоять на месте, закрыв глаза и прислонив голову к теплой кирпичной стене.

Когда Фрэнсис вышла из переулка на улицу, было далеко за полночь; она была в таком состоянии, когда любая неожиданно пришедшая в голову мысль кажется удачной. Сначала у нее возник один план, затем другой. Добраться до Форкс-Фоллз на попутных машинах и найти Хани, или послать телеграмму Эвелин Оуэн, чтобы та встретила ее на вокзале, или даже вернуться домой и взять с собой Джона Генри, чтобы с ней был кто-то и ей бы не пришлось путешествовать одной. Но против каждого нового плана сразу возникали возражения.

И тут, в этой путанице неосуществимых идей, Фрэнсис вспомнила про солдата, и на этот раз не между прочим — теперь она ни о чем другом думать и не могла. Ей пришло в голову, что, перед тем как навсегда покинуть свой город, она должна сходить в «Синюю луну» и узнать, жив ли солдат. Эта мысль ей понравилась, и она пошла в сторону набережной. Но если солдат не умер, что скажет она ему, когда они встретятся? И тут непонятным образом ей в голову пришел новый план: почему бы не попросить солдата жениться на ней? Тогда они могли бы уехать вместе. Ведь до того, как свихнуться, он был довольно симпатичным. Эта мысль была новой и пришла Фрэнсис в голову неожиданно, поэтому показалась ей не лишенной смысла. Она вспомнила еще одно предсказание Большой Мамы — что она выйдет замуж за светловолосого человека с голубыми глазами. То, что у солдата были светло-рыжие волосы и голубые глаза, по мнению Фрэнсис, лучше всего подтверждало правильность ее решения.

Она зашагала быстрее. Предыдущая ночь казалась такой далекой, что солдат представлялся ей свободным от всего дурного. Но тут Фрэнсис вспомнилась тишина, которая стояла в его номере, и неожиданно ее осенило, она все поняла, — так скользящие по небу лучи прожекторов вдруг высвечивают в ночном небе самолет. Фрэнсис охватило леденящее чувство изумления; на секунду она остановилась, потом снова зашагала в сторону «Синей луны». Двери магазинов были закрыты, нигде не горел свет, окно ломбарда было закрыто стальной решеткой от воров. Светились только деревянные лестницы домов да вспышками зеленоватых огней сияла «Синяя луна». В одной из комнат наверху раздавались голоса спорщиков, в конце улицы звучали удаляющиеся шаги двух мужчин. Фрэнсис больше не думала о солдате, сделанное только что открытие вытеснило его из памяти. Во всяком случае, она знала одно: нужно найти кого-нибудь, кого угодно, вместе с кем она могла бы уехать. Сейчас она поняла, что боится отправиться в путешествие одна.

Но Фрэнсис так и не уехала из своего города в эту ночь, потому что Закон настиг ее в «Синей луне». Когда она вошла, полицейский Уайли уже был там, но она его не заметила и устроилась за столиком у окна, а чемоданчик поставила на пол рядом со стулом. Музыкальный автомат играл тихий блюз, португалец — хозяин «Синей луны» — стоял закрыв глаза и в такт грустной музыке постукивал пальцами по деревянной стойке, как по клавиатуре. Зал был пуст, и только в угловой кабинке сидели люди, а от синего света ламп казалось, что все они находятся под водой. Фрэнсис увидела представителя закона, когда он уже остановился возле ее столика, и сердце у нее екнуло от неожиданности.

— Ты дочка Ройала Адамса, — сказал Закон, и она в ответ кивнула. — Я позвоню в участок и скажу, что ты нашлась. Подожди здесь.

Закон направился к телефонной будке. Сейчас он вызовет полицейский фургон, чтобы отвезти ее в тюрьму, но ей было все равно. Наверное, она убила солдата, полицейские, обнаружив улики, разыскивали ее по всему городу. А может быть, им стало известно про нож с тремя лезвиями, который она украла в магазине Сирса и Роубака? Было непонятно, за что именно ее схватили, и преступления, совершенные за эти долгие весну и лето, слились в одну вину, которая угнетала ее своей неясностью. Ей казалось, что все это, все эти грехи очень давно совершил кто-то другой, совершенно ей незнакомый, — очень давно, в незапамятные времена. Она сидела неподвижно, скрестив ноги, положив руки на колени. Закон долго оставался в телефонной будке, и, глядя прямо перед собой, Фрэнсис смотрела, как из-за столика в углу встали двое и, обнявшись, начали танцевать. Громко хлопнула застекленная дверь, через кафе прошел солдат, и Фрэнсис узнала его, вернее, не сама она, а спрятавшийся в ней сторонний наблюдатель. Пока солдат поднимался по лестнице, она медленно и как о чем-то совершенно постороннем подумала, что такая кудрявая рыжая голова должна быть крепкой, как цемент. Потом ее мысли опять обратились к тюрьме, холодному гороху, черствому хлебу и камерам с зарешеченными окнами. Закон вышел из телефонной будки, сел за столик напротив Фрэнсис и спросил:

— Как ты сюда попала?

Закон, одетый в синюю полицейскую форму, казался очень большим, а когда тебя арестовывают, лгать или отпираться — плохая тактика. У Закона было тяжелое лицо с плоским лбом и разные уши — одно было немного больше и слегка оттопыривалось. Допрашивая ее, он смотрел не в лицо ей, а куда-то поверх головы.

— Что я здесь делаю? — переспросила Фрэнсис. Она вдруг все забыла и, когда собралась ответить, сказала правду: — Не знаю.

Голос Закона, казалось, доносился откуда-то издалека, с другого конца длинного коридора.

— А куда ты надумала ехать?

Мир стал теперь таким далеким, что Фрэнсис больше не думала о нем. Она уже не представляла себе мир так, как раньше — весь в трещинах, свободным и вращающимся со скоростью тысяча миль в час. Земля стала огромной, неподвижной и плоской. Между Фрэнсис и разными странами возникла пропасть, как широкий каньон, перебраться через который нечего было и думать. Кино и морская пехота так и остались детскими мечтами, пустыми мечтами. Она ответила осторожно, назвав самое маленькое и безобразное место, какое только знала, — попытку убежать туда вряд ли сочтут большим преступлением.

— Во Флауэринг-Бранч.

— Твой отец позвонил в участок и сказал, что ты оставила письмо, что уезжаешь. Мы нашли его на автобусной станции, он сейчас заедет сюда за тобой.

Значит, это отец натравил на нее полицию и ее не заберут в тюрьму. Ей даже стало немного обидно. Лучше оказаться в тюрьме, где можно биться головой о стену, чем в тюрьме, стены которой даже не видишь. Мир стал таким бесконечно далеким, и теперь ей уже не стать участницей чего бы то ни было. К ней вернулись страхи этого лета, прежнее ощущение отчужденности от остального мира, и неудача со свадьбой превратила страх в ужас. Еще вчера она какое-то время чувствовала, что каждый встречный связан с ней, что они мгновенно узнают друг друга. Фрэнсис начала смотреть на португальца, который все еще постукивал пальцами по стойке в такт музыке, как будто играя на пианино. Он раскачивался, его пальцы сновали взад-вперед, так что мужчине у дальнего конца стойки пришлось загородить свою рюмку рукой. Когда музыка смолкла, португалец скрестил руки на груди. Фрэнсис сузила глаза и устремила на него пристальный взгляд, приказывая ему посмотреть на нее. Ему первому она накануне рассказала о свадьбе, но, когда он по-хозяйски осмотрел зал, его взгляд скользнул по ней, не узнавая. Она посмотрела на других посетителей, но их глаза были такими же чужими. От голубого света ей казалось, что она тонет. Тогда Фрэнсис уставилась на Закон, и в конце концов он взглянул на нее. Его глаза были фарфоровыми, как у куклы. И она увидела только отражение собственного тоскливого лица.

Хлопнула застекленная дверь.

— А вот и твой папа! — сказал полицейский.


Больше Фрэнсис никогда не упоминала о свадьбе. Погода испортилась, наступила осень. Произошло много перемен, и Фрэнсис исполнилось тринадцать лет. Накануне переезда она сидела в кухне с Беренис — это был последний день, когда Беренис работала у них; после того как было решено, что Фрэнсис с отцом переедут и будут жить вместе с тетей Пет и дядей Юстасом в новом районе на окраине города, Беренис сказала, что уходит от них — раз так, то ей проще выйти замуж за Т. Т. Был конец ноября, и близился вечер, на востоке небо краснело, как зимняя герань.

Фрэнсис вернулась в кухню, потому что в комнатах было пусто — всю мебель увезли на грузовике. В доме остались только две кровати в спальнях на первом этаже и кухонная мебель — все это увезут завтра. Фрэнсис уже очень давно не проводила дни на кухне с Беренис. Теперь кухня была не такой, как летом, которое, казалось, кончилось так давно. Карандашные рисунки исчезли под новой побелкой, щелястый пол был покрыт новым линолеумом. Даже стол передвинули на другое место, ближе к стене, потому что теперь некому было обедать и ужинать с Беренис.

Эта отремонтированная кухня, выглядевшая почти современно, ничем не напоминала о Джоне Генри Уэсте. Но тем не менее временами Фрэнсис ощущала его присутствие — властное, смутное, серое, как привидение. И тогда между ними воцарялось безмолвие, — как и при упоминании о Хани. Теперь Хани был далеко — в тюрьме — и должен был там оставаться восемь лет. В этот ноябрьский день такое молчание наступило, когда Фрэнсис готовила изящные сандвичи — в пять часов должна была прийти Мэри Литтлджон. Фрэнсис посмотрела на Беренис, которая сидела в кресле, вяло опустив руки, и ничего не делала. На ней был старый свитер, а на коленях она держала облезлую лисью горжетку, подаренную ей Луди много лет назад. Шерсть свалялась, мордочка казалась по-лисьи лукавой и унылой. Огонь плясал в кирпичной плите, и в кухне играли блики и тени.

— Я без ума от Микеланджело, — заявила Фрэнсис.

Мэри должна была прийти в пять часов, пообедать, переночевать у них, а утром поехать с ними в фургоне в новый дом. Мэри собирала репродукции картин великих мастеров и наклеивала их в альбом. Вместе они читали стихи — например, Тенниссона; Мэри собиралась стать великим художником, а Фрэнсис — великим поэтом или же крупнейшим специалистом по радиолокаторам. Раньше мистер Литтлджон работал в фирме, выпускающей тракторы, и до войны он с семьей жил за границей. Когда Фрэнсис исполнится шестнадцать, а Мэри — восемнадцать, они вдвоем отправятся путешествовать вокруг света.

Фрэнсис положила сандвичи на блюдо и добавила восемь шоколадок, а также соленый миндаль — это было ночное угощение, которое они съедят в двенадцать часов ночи, лежа в постели.

— Я ведь говорила тебе, что мы вместе совершим кругосветное путешествие.

— Мэри Литтлджон, — произнесла Беренис подчеркнуто, — Мэри Литтлджон.

Беренис не была способна оценить Микеланджело или поэзию, не говоря уже о Мэри Литтлджон. Вначале Фрэнсис и Беренис спорили из-за Мэри. Беренис говорила, что она толстая и белая, как пастила. Фрэнсис яростно защищала подругу. У Мэри были такие длинные косы, что она могла на них сесть, в них переплетались два цвета — пшенично-золотистый и каштановый; концы волос Мэри затягивала резиновыми колечками или завязывала лентой. У нее были карие глаза с пшеничными ресницами, а пальцы пухленьких рук завершались розовыми подушечками, потому что у нее была привычка грызть ногти. Литтлджоны были католиками, и Беренис даже тут вдруг проявила косность, утверждая, будто католики поклоняются идолам и хотят, чтобы миром правил Папа Римский. Но для Фрэнсис это различие в религиях придавало лишь оттенок необычности и жуткой таинственности предмету ее любви, которая от этого только усиливалась.

«Не будем лучше говорить об этом. Ты просто не в состоянии понять ее. Тебе это не дано», — так однажды она сказала Беренис и по ее внезапно потускневшим глазам поняла, что обидела ее.

Сейчас Фрэнсис повторила эти слова — ее рассердил многозначительный тон, которым Беренис произнесла имя ее подруги, — и сразу пожалела об этом.

— Во всяком случае, я считаю для себя большой честью, что Мэри именно меня выбрала своей самой близкой подругой. Из всех людей именно меня!

— Разве я хоть одно слово против нее сказала? — спросила Беренис. — Я только говорила, что мне противно смотреть, как она сосет свои крысиные хвостики.

— Косы!

Клин гусей, с силой рассекавших крыльями воздух, промелькнул над двором, и Фрэнсис подошла к окну. На рассвете иней посеребрил засохшую траву, крыши соседних домов и даже поредевшие ржавого цвета листья на дереве. Когда Фрэнсис обернулась, в кухне вновь царило безмолвие. Беренис сидела сгорбившись, упершись локтем в колено, прижав лоб к ладони. Ее живой глаз, весь в мелких красных прожилках, пристально смотрел на угольный совок.

Перемены начались одна за другой в середине октября. За две недели до этого Фрэнсис познакомилась с Мэри на розыгрыше лотереи. В те дни бесчисленные белые и желтые бабочки порхали над последними осенними цветами, и тогда же открылась ярмарка.

Все началось с Хани. Как-то вечером он накурился марихуаны, или попросту наркотика, а когда захотел еще, вломился в аптеку белого, который продавал ему эти сигареты с марихуаной. Его посадили в тюрьму, и он как раз ждал суда, а Беренис металась, собирая деньги, ходила советоваться к адвокату и добивалась свидания с Хани. Она появилась на третий день, совершенно обессилевшая, ее живой глаз был покрыт сеткой красных прожилок. Она сказала, что у нее болит голова; тогда Джон Генри Уэст тоже опустил голову на стол и сказал, что и у него болит голова. Однако на его слова не обратили внимания, все думали, что он просто обезьянничает, как обычно.

— Иди-ка отсюда, — заявила Беренис, — мне некогда с тобой дурачиться.

Это были последние слова, которые Джон Генри услышал в кухне дома Адамсов. Позже Беренис вспоминала их как Божью кару. Джон Генри заболел менингитом и через десять дней умер. До последней минуты Фрэнсис не могла всерьез поверить, что он умрет. Стояла чудная погода, повсюду цвели маргаритки, в воздухе порхали бабочки. Жара спала, но небо день за днем оставалось чистым, сине-зеленым, как волны на мелководье, пронизанном солнцем.

Фрэнсис не позволяли навещать Джона Генри, но Беренис каждый день ходила помогать сиделке. Она возвращалась вечером, и от того, что она рассказывала своим надтреснутым голосом, Джон Генри начинал утрачивать реальность.

— Не понимаю, почему он должен так страдать, — говорила Беренис, и слово «страдать» никак не вязалось с Джоном Генри, оно пугало Фрэнсис, как раньше страшила темная пустота в сердце.

Открылась ярмарка. На центральной улице шесть дней и шесть ночей висел флаг. Фрэнсис была на ярмарке дважды, оба раза с Мэри — они катались на всех аттракционах, но в павильон уродов не пошли. Мэри Литтлджон сказала, что интерес к уродам — болезненное явление.

Фрэнсис купила для Джона Генри тросточку и послала ему коврик, который выиграла в лотерею. Но Беренис сказала, что игрушки ему уже ни к чему, и эти слова прозвучали жутко и неестественно. День за днем светило солнце, и слова Беренис звучали все ужаснее; Фрэнсис испытывала мучительный страх, но в глубине души все же не верила. Джон Генри кричал трое суток, его глаза закатились, и он ничего не видел. Под конец он лежал, откинув назад голову, изогнув дугой спину, кричать у него уже не было сил. Он умер во вторник, когда закрылась ярмарка, в солнечное утро, когда в воздухе порхало особенно много бабочек и небо было совсем чистым.

Тем временем Беренис наняла адвоката и виделась с Хани в тюрьме.

— Не знаю, в чем я провинилась, — повторяла она. — С Хани такая беда, а теперь еще и Джон Генри.

И все же в самой глубине души Фрэнсис не поверила в случившееся. Но в тот день, когда тело Джона Генри должны были увезти на семейное кладбище в Опелике, туда же, где похоронили дядю Чарлза, она увидела гроб и поняла, что это правда. Раз или два Фрэнсис видела его в кошмарных снах: словно манекен-ребенок, убежавший с витрины универсального магазина, с трудом передвигая негнущиеся в коленях ноги, Джон Генри шел к ней, его сморщенное восковое личико, лишь кое-где тронутое краской, придвигалось все ближе и ближе, пока она в страхе не просыпалась. Но этот сон она видела не больше двух раз, а дневные часы были заполнены радиолокаторами и Мэри Литтлджон. Чаще она вспоминала Джона Генри таким, какой он был при жизни, и все реже ощущала его присутствие — властное, смутное и серое, как привидение, и лишь в сумерках или когда в комнате воцарялось особое безмолвие.

— Я заходила в магазин после школы: папа как раз получил письмо от Джарвиса. Он сейчас в Люксембурге, — сказала Фрэнсис. — Люксембург… правда, красивое название?

Беренис очнулась.

— Как тебе сказать, детка… Мне оно напоминает мыльную воду. Но, в общем, красивое.

— В новом доме есть подвал. И комната для стирки. — Помолчав, Фрэнсис добавила: — Когда мы отправимся путешествовать вокруг света, мы, по всей вероятности, заедем в Люксембург.

Фрэнсис вернулась к окну. Было уже почти пять часов, и красный гераниевый свет погас в небе. Последние бледные краски на горизонте расплылись и потускнели. Темнота наступит быстро, как зимой.

— Я просто без ума от…

Но Фрэнсис так и не кончила фразу — ее захлестнула волна радости, потому что, рассеивая безмолвие, раздался звонок.

Отражения в золотом глазу

(перев. Б. Останин)

Посвящается Аннемари Кларак-Шварценбах

Глава первая

Как уныла и однообразна жизнь военного городка в мирное время! И не то чтобы здесь вообще ничего не происходило, но происходит все время одно и то же. Скучна и незамысловата сама планировка городка: громоздкие бетонные казармы, ровные ряды однотипных офицерских домиков, спортивный зал, часовня, поле для гольфа, плавательный бассейн — все строго по стандарту. Но, пожалуй, главная причина здешней скуки — переизбыток свободного времени и самодостаточность армейской жизни, да и ее специфическая безответственность. От человека, попавшего в гарнизон, требуется лишь одно: шагать в ногу с остальными. И все-таки иногда и в гарнизоне случается кое-что из ряда вон выдающееся. Несколько лет назад в военном городке одного из южных штатов было совершено убийство. В трагедии оказались замешаны два офицера, солдат, две женщины, слуга-филиппинец и лошадь.

Солдата звали Элджи Уильямс. После обеда его часто можно было видеть на одной из скамеек, что стоят вдоль дорожки перед казармой. Место здесь уютное — от растущих рядами молодых кленов падают прохладные, отзывающиеся на малейшее дуновение тени. Прозрачно-зеленые весной листья с приходом лета грубеют и темнеют, а поздней осенью полыхают золотом. Рядовой Уильямс частенько сидел здесь, дожидаясь сигнала к ужину. Он был молод и неразговорчив, в казарме у него не было ни врагов, ни друзей. Его округлое загорелое лицо выражало по-детски безмятежную внимательность. Полные красные губы, падающие на лоб каштановые пряди. В глазах, редкого золотисто-карего цвета, было что-то от кроткого животного. На первый взгляд рядовой Уильямс выглядел грубоватым и неуклюжим, но впечатление было обманчивым — он двигался с бесшумной ловкостью зверя или вора. Нередко его внезапное появление пугало солдат, которым только что казалось, что они одни. Руки у него были маленькие, пальцы тонкие, но сильные.

Рядовой Уильямс не курил, не пил, не интересовался женщинами, не играл в азартные игры, в казарме держался поодаль от других солдат и оставался для них загадкой. Большую часть своего свободного времени он проводил в лесу. К гарнизону примыкал заповедник в двести квадратных миль, дикий и первозданный. Здесь росли гигантские вирджинские сосны, всевозможные цветы, попадались такие осторожные звери, как олени, кабаны и лисы. Из всех видов развлечений, доступных солдатам, рядовой Уильямс увлекался верховой ездой: его не видели ни в спортивном зале, ни в плавательном бассейне. Никто не замечал, чтобы он когда-нибудь смеялся, сердился или грустил. В столовой он трижды в день прилежно опустошал свою тарелку и ни на что не жаловался. Ночевал он в спальном помещении, где в два длинных ряда стояло четыре десятка коек. Спали солдаты беспокойно: в ночной темноте раздавались храп, ругань, сдавленные стоны. Рядовой Уильямс спал на удивление безмятежно. Лишь иногда с его койки доносилось негромкое шуршание конфетной обертки.

Однажды, на третьем году службы, рядового Уильямса отправили с поручением в дом капитана Пендертона. Случилось это так.

Последние полгода рядовой Уильямс постоянно дежурил на конюшне — он прекрасно ладил с лошадьми. Капитан Пендертон позвонил дежурному сержанту с просьбой прислать солдата, и так как в это время почти всех лошадей забрали на маневры и в конюшне делать было нечего, выбор пал на рядового Уильямса. Капитан Пендертон задумал расчистить позади своего дома заросли и устроить лужайку для пикников. Работы было на неполный день.

В половине восьмого утра рядовой Уильямс отправился к дому капитана. Стоял теплый солнечный октябрьский день. Рядовой Уильямс знал дорогу — он не раз проходил мимо этого дома, отправляясь на прогулку в лес. К тому же он знал капитана в лицо, и как-то раз даже ненароком причинил ему неприятность. Полтора года тому назад рядовой Уильямс несколько недель пробыл вестовым у командира роты. Однажды вечером его лейтенанту нанес визит капитан Пендертон, и, подавая на стол, рядовой Уильямс умудрился опрокинуть тому на брюки чашку кофе. Кроме того, он часто встречал капитана на конюшне: в числе его подопечных была лошадь капитанской жены — красавец гнедой жеребец, лучший в гарнизоне.

Капитан жил на самой окраине городка. Его восьмикомнатный двухэтажный дом ничем не отличался от строений по соседству, разве что им заканчивалась улица. С двух сторон к дому примыкал газон, а сразу за ним начинался заповедник. С другой стороны располагался дом майора Морриса Лэнгдона. Дома на этой улице стояли в один ряд, лицом к обширному вытоптанному пустырю, на котором до последнего времени играли в конное поло.

Когда рядовой Уильямс прибыл, капитан вышел из дома, чтобы лично растолковать ему задание. Следовало расчистить заросли молодых дубков и можжевельника, а на больших деревьях обрубить ветки на высоте человеческого роста. Капитан указал на могучий старый дуб метрах в двадцати от газона: расчищать до него. На пухлой белой руке капитана блеснуло золотое кольцо. Капитан был в шортах цвета хаки, длинных шерстяных носках и замшевой куртке. Резкие черты лица, напряженное выражение, застывший взгляд голубых глаз. Капитан не подал виду, что узнал рядового Уильямса, и нервным требовательным голосом отдал распоряжения. Он велел закончить работу сегодня же и сказал, что придет к обеду.

Все утро солдат трудился не покладая рук. В полдень он сходил в столовую. К четырем часам все было сделано — и даже больше, чем велел капитан. У огромного дуба на границе участка форма была не совсем обычная: со стороны газона ветви росли довольно высоко, а со стороны леса опускались почти до земли. Не пожалев труда, солдат старательно отрубил все эти ветки. Кончив дело, он прислонился к сосне и стал ждать. Он не проявлял ни малейшего нетерпения и, казалось, готов был ждать так до бесконечности.

— Что ты здесь делаешь? — раздался вдруг чей-то голос.

Из задней двери соседнего дома выскользнула жена капитана и направилась к нему по газону. Солдат заметил ее сразу, но в сознании его она возникла лишь тогда, когда заговорила.

— Я только что из конюшни, — сказала госпожа Пендертон. — Феникса кто-то лягнул.

— Так точно, мэм, — рассеянно отозвался солдат. Смысл ее слов дошел до него не сразу. — Как это случилось?

— А черт его знает! Наверное, какой-нибудь мул или когда запустили к кобыле. Я была вне себя и искала тебя повсюду.

Жена капитана улеглась в гамак, натянутый между двумя деревьями у края лужайки. На ней были сапоги, грязные, вытертые на коленях бриджи и серый свитер, но и в этой одежде она была красива. Ее лицо, обрамленное гладкими бронзовыми волосами с узлом на затылке, излучало безмятежность мадонны. Из дома вышла молодая негритянка с подносом, на котором стояла бутылка виски, стопка и стакан с водой. Госпожа Пендертон не принадлежала к числу трезвенников. Она опрокинула две стопки неразбавленного виски и запила глотком холодной воды. Больше она к солдату не обращалась, и он не стал расспрашивать ее о жеребце. Каждый словно забыл о существовании другого. Солдат стоял, прислонившись к сосне, и смотрел вдаль немигающим взглядом.

Осеннее солнце окутало молодую озимую траву на газоне светящейся дымкой и, пробиваясь в лесу сквозь поредевшие листья, украсило землю причудливым узором золотых пятен. Потом оно скрылось. Похолодало, подул легкий, но пронзительный ветер. Наступило время отбоя. Издали донесся отчетливый звук горна и отозвался в лесу затерявшимся глухим эхом. Приближался вечер.

В это время вернулся капитан Пендертон. Он оставил автомобиль возле дома и торопливо зашагал через двор, чтобы проверить, как сделана работа. Он помахал жене, отрывисто кивнул вяло вытянувшемуся перед ним солдату. Капитан оглядел расчищенное место, с досадой щелкнул пальцами, презрительно сжал губы и, устремив свои блекло-голубые глаза на солдата, очень спокойно проговорил:

— Рядовой Уильямс, вы все испортили. Весь смысл был в этом дубе.

Солдат молчал. Его круглое задумчивое лицо не изменило выражения.

— Я приказал расчистить только до дуба, — продолжал офицер, повышая голос. Он деревянной походкой подошел к дереву и указал на отрубленные ветки. — Ветви спускались вниз и закрывали лес, как занавес. Теперь все испорчено. — Его раздражение явно не соответствовало просчету солдата. На фоне высоких деревьев капитан казался маленьким и щуплым.

— Что прикажете делать? — спросил рядовой Уильямс после долгого молчания.

Госпожа Пендертон вдруг рассмеялась и, опустив одну ногу, качнула гамак.

— Ты разве не понял? Собери ветки и приделай их обратно.

Ее муж на шутку не отозвался.

— Вот что, — сказал он солдату. — Собери листья и разбросай их там, где росли кусты. После этого можешь быть свободен. — Он дал солдату на чай и удалился в дом.

Рядовой Уильямс медленно зашагал в лесную полутьму собирать опавшие листья. Гамак покачивался, жена капитана дремала в нем. Небо озарилось холодным тускло-желтым сиянием. Все замерло.


Весь вечер капитан Пендертон провел в дурном расположении духа. Вернувшись в дом, он сразу же направился в свой кабинет — бывшую веранду, примыкавшую к столовой. Уселся за письменный стол, раскрыл толстую общую тетрадь, развернул перед собой карту, достал из ящика стола логарифмическую линейку, но настроиться на работу никак не мог. Он склонился над столом и, закрыв глаза, обхватил голову руками.

Только отчасти его дурное настроение объяснялось встречей с рядовым Уильямсом. Он был раздражен, когда увидел, что ему прислали этого солдата. Вряд ли во всем гарнизоне нашелся бы десяток солдат, которых капитан знал в лицо. Он взирал на солдат с рассеянным высокомерием: для него офицеры и рядовые принадлежали к одному биологическому роду, но были существа разных видов. Капитан отлично запомнил случай с пролитым кофе, испортившим его новый дорогой костюм. Костюм был из толстой чесучи, и вывести пятно полностью так и не удалось. (За пределами гарнизона капитан всегда носил мундир, но в гости к офицерам являлся в штатском и слыл вообще щеголем.) К тому же рядовой Уильямс был связан в сознании капитана с конюшней и Фениксом, жеребцом его жены, — ассоциация весьма неприятная. Сегодняшний промах с дубом стал последней каплей. Сидя за столом, капитан погрузился в сладкую мечту. Ему представилась фантастическая ситуация: он застает солдата на месте какого-то преступления и приговаривает к расстрелу. Это немного успокоило. Он налил себе чаю из стоящего на столе термоса и сосредоточился на других, более важных заботах.

Для плохого настроения у капитана в этот вечер имелось немало причин. Он был своеобразным, непростым человеком. С тремя основами бытия — жизнью, сексом и смертью — его связывали не совсем обычные отношения. В области секса капитан сумел достичь шаткого равновесия мужского и женского начал, взяв от каждого самые слабые и уязвимые свойства. Для человека слегка не от мира сего, способного, пренебрегая страстями и обидами, полностью отдаться работе, науке или какой-нибудь безумной идее, вроде квадратуры круга, — для этого человека не все еще потеряно. У капитана такая работа была, и он не щадил себя; ему прочили блестящую карьеру. Не будь у него жены, он, возможно, и вообще не заметил бы, что ему чего-то недостает. Но он был женат и страдал. У него была печальная склонность влюбляться в любовников своей жены.

Что касается жизни и смерти, то здесь дело обстояло просто: из двух могущественных инстинктов второй в капитане явно перевешивал. Именно по этой причине он был трусом.

Кроме того капитан Пендертон был весьма образованным человеком. В годы холостой лейтенантской жизни у него оставалось много свободного времени для чтения, поскольку сослуживцы появлялись в его комнате редко, а если и появлялись, то не поодиночке. Его мозг был набит самой разнообразной информацией. Например, капитан мог во всех подробностях описать пищеварительный аппарат рака или стадии развития трилобита. Капитан вполне прилично говорил и писал на трех языках, разбирался в астрономии, прочел массу стихов, но, несмотря на все это, ни одной собственной мысли ему в голову никогда не приходило. Для рождения мысли требуется соединить два или больше известных факта, а на это у капитана недоставало смелости.

Сидя в одиночестве за письменным столом, не в силах начать работу, он и не пытался разобраться в своих чувствах. Ему снова представилось лицо рядового Уильямса. Потом он вспомнил, что их соседи Лэнгдоны сегодня приглашены к ним на ужин. Майор Моррис Лэнгдон был любовником его жены, но на этой мысли капитан не стал задерживаться. Вместо этого ему вспомнился один давний вечер, вскоре после свадьбы. Как и сейчас, его охватило тогда томительное беспокойство, и он обнаружил любопытный способ от него избавиться. Капитан сел в автомобиль, поехал в город, ближайший к гарнизону, в котором он тогда служил, оставил машину и долго бродил по улицам. Была зимняя ночь. У порога какого-то дома капитан увидел съежившегося котенка. Котенок нашел здесь убежище от снега и ветра; наклонившись, капитан услышал мурлыканье. Он поднял котенка и почувствовал, как тот дрожит. Капитан долго смотрел на нежную кроткую мордочку, гладил теплую шерстку. Котенок был совсем маленький, только-только открыл свои мутно-голубые глазки. Наконец капитан взял его на руки и пошел по улице. На углу стоял почтовый ящик. Капитан быстро оглянулся по сторонам, откинул примерзшую крышку и сунул котенка внутрь. После чего пошел дальше.

Дверь черного хода хлопнула, и капитан поднялся. Его жена сидела на кухонном столе, а чернокожая служанка Сюзи стаскивала с нее сапоги. Госпожа Пендертон была не чистокровной южанкой. Она родилась и выросла в армейском гарнизоне; ее отец, за год до отставки получивший звание бригадного генерала, был родом с Западного побережья. Мать, правда, родилась в Южной Каролине, так что по своим повадкам жена капитана была вполне южанкой, и хотя ее кухонная плита не была покрыта многолетним слоем грязи, как у бабушки, но и особой чистотой не блистала. К тому же госпожа Пендертон разделяла многие южные предрассудки, например, считала, что пирог несъедобен, если тесто не раскатали на столе с мраморной крышкой. Когда капитана перевели в Шофильдский гарнизон, им пришлось из-за этого везти тяжеленный стол (на котором она сейчас сидела) на Гавайи, а потом обратно. Если ей попадался в тарелке черный курчавый волосок, она спокойно откладывала его на салфетку и продолжала есть как ни в чем не бывало.

— Сюзи, — спросила госпожа Пендертон, — у людей бывает два желудка, как у кур?

Не замеченный ни женой, ни служанкой, капитан стоял в дверях. Госпожа Пендертон избавилась от сапог и зашлепала по кухне босиком. Она вытащила из духовки окорок и посыпала верхушку сахарной пудрой и хлебными крошками. Налила еще порцию виски, на этот раз полстопки, и, поддавшись неожиданному приступу веселья, исполнила дикарскую пляску. Она прекрасно понимала, что муж злится.

— Ради Бога, Леонора, поднимись наверх и обуйся!

Вместо ответа госпожа Пендертон замурлыкала какой-то причудливый мотивчик и, покачивая бедрами, прошествовала мимо капитана в гостиную.

Ее муж последовал за ней.

— Какая ты все-таки неряха!

Растопка лежала в камине, и госпожа Пендертон нагнулась, чтобы ее разжечь. Нежное личико порозовело, над губой выступили жемчужные капельки пота.

— Лэнгдоны придут с минуты на минуту. Ты что, собираешься сесть за стол в таком виде?

— Естественно! — ответила она. — А почему бы и нет, старая перечница?

— Как ты мне отвратительна! — проговорил капитан бесцветным голосом.

В ответ госпожа Пендертон рассмеялась. Ее смех был негромким, но безудержным, словно она услышала пикантную сплетню или вспомнила неприличный анекдот. Она стащила с себя свитер, скомкала и швырнула через всю комнату в угол. Потом неторопливо расстегнула бриджи, выбралась из них и на мгновение замерла, обнаженная, возле камина. Освещенное золотисто-оранжевым огнем тело было прекрасно. Крутые плечи, резко выделяющиеся ключицы, небольшие круглые груди, нежные голубые жилки между ними. Еще несколько лет — и тело расцветет, словно распустившаяся роза, но пока его нежная округлость сдерживалась и дисциплинировалась верховой ездой. Хотя стояла она неподвижно, в ней угадывалось скрытое движение, как будто, прикоснувшись к прекрасной плоти, можно было почувствовать медленное биение алой крови. Капитан уставился на нее с негодованием человека, получившего пощечину, а она величественно прошла в прихожую и двинулась вверх по лестнице. Передняя дверь была распахнута в ночную темноту, легкий ветерок шевелил пряди бронзовых волос.

Она дошла до середины лестницы, прежде чем капитан пришел в себя и неверными шагами бросился вслед.

— Я убью тебя! — выдавил он. — Убью! Убью!

Он ухватился за перила и уперся ногой о ступеньку, словно собирался догнать ее одним прыжком.

Госпожа Пендертон медленно повернулась и равнодушно глянула сверху вниз:

— Мальчишка! Ты, кажется, хочешь, чтобы голая женщина вытащила тебя на улицу и там отлупила?

Капитан так и застыл на месте. Потом опустил голову на вытянутую руку и тяжело оперся о перила. Послышался звук сдавленного рыдания, хотя слез в его глазах не было. Постояв так немного, капитан выпрямился и вытер шею носовым платком. Только теперь он заметил, что передняя дверь распахнута настежь, дом ярко освещен, все шторы подняты. Он почувствовал внезапную слабость. Кто-нибудь мог проходить по темной улице перед домом. Он вспомнил о солдате, которого оставил на опушке леса — тот мог увидеть происшедшее. Капитан испуганно оглянулся. Потом пошел в кабинет, где у него хранился графин с выдержанным коньяком.


Леонора Пендертон не боялась ни людей, ни зверей, ни самого дьявола, а в Бога не верила. При упоминании имени Божьего ей на ум приходил отец, который по воскресным дням читал иногда вслух Библию. Из нее она запомнила две вещи: Христос был распят на месте, называемом Голгофа, и однажды он въехал куда-то на осле, а какой, скажите на милость, нормальный человек будет ездить на осле?

Не прошло и пяти минут, как Леонора Пендертон забыла о ссоре с мужем. Она пустила воду в ванну, приготовила одежду. Для гарнизонных дам Леонора Пендертон была любимым предметом замысловатых сплетен. Если им верить, вся ее жизнь представляла собой сплошную череду любовных похождений. Большая часть этих сплетен была слухами и домыслами — Леонора Пендертон ценила спокойную жизнь и терпеть не могла осложнений. В день свадьбы с капитаном она была девственницей. Четыре ночи спустя она по-прежнему ею оставалась, и лишь на пятую ее статус изменился, но столь незначительно, что это ее озадачило. О том, что было после, трудно сказать что-либо определенное. Кажется, у нее была своя система подсчета любовников, согласно которой бравый полковник из Ливенпорта получил всего лишь пол-очка, а юный лейтенант на Гавайях — несколько единичек. Но в последние два года, кроме майора Морриса Лэнгдона, у нее никого не было. Его вполне хватало.

Леонора Пендертон пользовалась в гарнизоне репутацией прекрасной хозяйки, великолепной наездницы и светской дамы. Но было в ней что-то такое, что иногда ставило в тупик приятелей и знакомых. В определенные моменты они совершенно переставали ее понимать. Разгадка заключалась в том, что она была слегка слабоумной.

Это печальное обстоятельство не давало о себе знать ни на вечеринках, ни на конюшне, ни за обеденным столом. Только трое были в курсе дела: отец-генерал, которого все это очень заботило до тех пор, пока он благополучно не выдал ее замуж; муж, который считал слабоумие естественным свойством всех женщин моложе сорока; и майор Моррис Лэнгдон, который за это любил ее еще больше. Она не сумела бы умножить двенадцать на тринадцать даже под угрозой смертной казни. Необходимость написать письмо, например, поблагодарить дядю за присланный ко дню рождения чек или заказать новую уздечку, была для нее настоящим испытанием. Они с Сюзи, как две маленькие школьницы, запирались на кухне, запасались бумагой и карандашами и садились за стол. Когда окончательный вариант был наконец готов и начисто переписан, обе буквально падали от усталости и для восстановления сил нуждались в выпивке.

Леонора Пендертон с удовольствием приняла горячую ванну. Неторопливо оделась — простая серая юбка, голубой мохеровый свитер, жемчужные серьги. В семь часов она спустилась к ожидавшим гостям.

Леонору и майора Лэнгдона обед привел в восторг. На первое был бульон. К окороку подали молодую репу в масле и засахаренные бататы, прозрачно-янтарные в ярком свете. Был также мясной рулет и горячие оладьи. Сюзи обнесла гостей овощами и поставила блюда между майором и Леонорой, большими любителями поесть. Майор сидел, облокотившись о стол, и чувствовал себя как дома. С его загорелого с багровым румянцем лица не сходило выражение грубоватого веселья и добродушия; и офицеры, и солдаты его любили. Не считая нескольких реплик по поводу происшествия с Фениксом, за столом больше молчали. Госпожа Лэнгдон до еды почти не дотронулась. Это была миниатюрная темноволосая женщина с крупным носом и чувственным ртом. У нее было очень слабое здоровье, что отражалось на ее внешности; болела сна не только телесно, — ее обуревали тревога и отчаяние, сейчас она находилась буквально на грани помешательства. Капитан Пендертон сидел прямой, как палка, крепко прижав локти к бокам. Он церемонно поздравил майора с только что полученной медалью и несколько раз легонько щелкнул по краю своего стакана с водой, прислушиваясь к долгому прозрачному звуку. На десерт подали сладкие горячие пирожки. Потом все четверо перешли в гостиную, чтобы скоротать время за картами и беседой.

— Дорогая, ты превосходно готовишь! — сказал довольный майор.


Четверо сидели за столом, не подозревая о пятом, который стоял совсем рядом, за окном гостиной, в осенней тьме, и молча наблюдал за ними. Вечер был холодный, запах хвои пронизывал воздух. В верхушках сосен шелестел ветер, небо искрилось ледяными звездами. Человек стоял у самого окна, так что его дыхание оставляло на холодном стекле следы.

Рядовой Уильямс действительно увидел госпожу Пендертон в тот момент, когда она отошла от камина и стала подниматься по лестнице. Никогда в жизни молодой солдат не видел еще обнаженной женщины. Он вырос в доме, где жили одни мужчины. От своего отца, владельца крошечной фермы, читавшего по воскресеньям проповеди в молитвенном доме, он узнал, что женщины носят в себе смертельную болезнь, которая лишает мужчин разума и обрекает на адские муки. В армии он тоже понаслышался о дурной болезни: раз в месяц его осматривал врач, чтобы узнать, не подхватил ли он заразу. С восьмилетнего возраста рядовой Уильямс ни разу по собственному желанию не заговаривал с женщинами, не глядел в их сторону, не прикасался к ним.

Солдат задержался в лесу, собирая охапки сырых листьев. Кончив работу, он пересек газон, направляясь в сторону казармы, и в этот момент его взгляд случайно упал на ярко освещенную прихожую. Дальше идти он не смог. Он стоял в ночной тишине без движений, его руки висели как плети. Когда за столом резали окорок, солдат, сглотнув слюну, продолжал серьезно и задумчиво смотреть на жену капитана. Его лицо оставалось неподвижным, и только время от времени он щурил свои золотисто-карие глаза, словно обдумывая какой-то сложный план. После того как жена капитана вышла из столовой, он еще некоторое время постоял у окна. Потом медленно повернулся. Свет из окна отбрасывал на лужайку его большую тусклую тень. Солдат шел под бременем какого-то темного желания. Его шаги были бесшумны.

Глава вторая

Ранним утром следующего дня рядовой Уильямс отправился на конюшню. Солнце еще не взошло, воздух был бесцветный, прохладный. Молочные полосы тумана льнули к влажной земле под серебристо-серым небом. Ведущая на конюшню тропинка шла вдоль обрыва, с которого открывалась обширная панорама. В лесу царили осенние краски, среди темной зелени сосен виднелись багряные и золотые всполохи. Рядовой Уильямс медленно шел по усыпанной листьями тропинке. Порой он останавливался и неподвижно замирал, словно прислушиваясь к отдаленному зову. Его загорелое лицо раскраснелось на утреннем воздухе, на губах белели следы молока, которое он пил на завтрак. Он не спешил и добрался до конюшни как раз к восходу солнца.

В конюшне было темно и безлюдно. Воздух здесь был душный, теплый, кисловатый. Проходя между стойлами, он слышал мирное дыхание лошадей, сонное сопение, негромкое ржание. В полумраке поблескивали и поворачивались вслед ему глаза. Молодой солдат достал из кармана кулек с сахаром, и вскоре его ладони стали мокрыми и липкими. Он прошел в стойло к маленькой беременной кобыле, погладил ее по выпуклому животу и постоял рядом, обняв за шею. Потом выпустил в загон мулов. Теперь он был с лошадьми не один, в конюшне появились другие солдаты. Суббота на конюшне — день тяжелый: с утра начинались уроки верховой езды для офицерских жен и детей. Вскоре от разговоров и тяжелого топота стало шумно, лошади в стойлах нервничали.

Госпожа Пендертон пришла одной из первых. С ней, как обычно, был майор Лэнгдон. Сегодня их сопровождал капитан Пендертон — редкий случай, так как он любил ездить один и попозже. Пока седлали лошадей, все трое сидели на изгороди выгона. Первым рядовой Уильямс вывел Феникса. Рана, о которой вчера упоминала жена капитана, оказалась пустяковой: на левой передней ноге виднелась небольшая ссадина, смазанная йодом. На ярком солнечном свету жеребец нервно раздул ноздри и, выгнув длинную шею, стал озираться по сторонам. Кожа была гладкой, как шелк, а густая грива так и переливалась на солнце.

На вид жеребец был тяжеловат, с мясистыми ногами и толстоватыми бабками, но двигался с изумительной, надменной грацией и однажды на скачках в Камдене даже обошел своего отца — знаменитого чемпиона. Когда госпожа Пендертон забралась на него, он дважды заржал и повернул к скаковой дорожке. Потом натянул удила, выгнул шею, высоко поднял хвост и бешено метнулся в сторону, так что на мундштуке показались легкие клочья пены. Госпожа Пендертон громко рассмеялась и проговорила дрожащим от страсти и возбуждения голосом:

— Ах ты, мерзавец!

Схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Эти молниеносные стычки происходили каждое утро, трудно было назвать их настоящей схваткой. Когда жеребец — плохо выезженный двухлеток — впервые оказался на конюшне, упрямству его не было конца. Два раза он сбрасывал госпожу Пендертон, а однажды, после ее возвращения с прогулки, солдаты увидели, что ее губы сильно разбиты, а жакет и блузка в крови.

Теперь короткая ежедневная схватка носила явно показной характер и, как шуточная пантомима, исполнялась для собственного удовольствия и развлечения зрителей. Даже когда на мундштуке показалась пена, жеребец продолжал двигаться капризно и грациозно, словно знал, что за ним наблюдают. После окончания схватки он спокойно остановился и вздохнул, как вздохнул бы, посмеиваясь и пожимая плечами, молодой муж, уступая желанию любимой капризной жены. Не считая этих показных бунтов, лошадь была теперь прекрасно выезжена.

Всем постоянным наездникам работающие в конюшне солдаты дали прозвища. Майора Лэнгдона окрестили Быком — сидя в седле, он низко опускал широкие тяжелые плечи и наклонял голову. Майор прекрасно держался в седле, а в бытность свою лейтенантом был отличным игроком в конное поло. В отличие от него капитан Пендертон как наездник никуда не годился, но не подозревал об этом. Он сидел прямо, словно шомпол, как его когда-то учил инструктор верховой езды. Возможно, он навсегда бы оставил конный спорт, если бы когда-нибудь смог увидеть себя сзади. Во время езды его ягодицы то разъезжались, то вяло сходились, за что солдаты и прозвали его Трясогузкой. Госпожу Пендертон называли просто Леди, столь высоко ценили ее на конюшне.

Этим утром все трое во главе с госпожой Пендертон отправились в неторопливую прогулку. Рядовой Уильямс долго глядел им вслед, пока они не скрылись наконец из виду. По стуку копыт он догадался, что всадники перешли на галоп. Солнце светило ярко, небо потемнело до знойного синего цвета. В прохладном воздухе чувствовался запах прелых листьев и дыма. Солдат стоял так долго, что к нему подошел сержант и добродушно рассмеялся:

— Эй, мечтатель! Сколько можно таращиться?

Стук лошадиных копыт смолк. Молодой солдат отбросил волосы со лба и медленно принялся за работу. За весь день он не проронил ни слова.

Вечером рядовой Уильямс переоделся и отправился в лес. Он шел опушкой и вскоре достиг того места, которое расчистил для капитана Пендертона. На этот раз дом не был ярко освещен: свет горел только в комнате на втором этаже и на веранде, рядом со столовой. Солдат подошел ближе и увидел, что капитан сидит один в кабинете; следовательно, жена капитана находилась в освещенной комнате второго этажа, за опущенной шторой. Этот дом, как и все по соседству, построили недавно, и деревья во дворе еще не успели вырасти. Капитан посадил возле стен с десяток кустов лигуструма, чтобы место не казалось слишком необжитым и пустым. Мясистые вечно-зеленые листья скрывали солдата от взгляда с улицы или из соседнего дома. Он стоял так близко от капитана, что, открыв окно, тот смог бы достать до него рукой.

Капитан Пендертон сидел за письменным столом спиной к рядовому Уильямсу. Работая, он пребывал в постоянном нервном напряжении. Помимо книг и бумаг на столе стояли графин красного стекла и термос с горячим чаем, лежала пачка сигарет. Капитан пил чай вперемежку с красным вином. Через каждые десять-пятнадцать минут он вставлял в янтарный мундштук новую сигарету. Он проработал до двух часов ночи, и все это время солдат непрерывно наблюдал за ним.

С этого дня начались удивительные времена. Каждый вечер солдат приходил из леса и наблюдал за тем, что происходит в доме капитана. На окнах столовой и гостиной висели кружевные занавески, сквозь которые он видел все, сам оставаясь невидимым. Он стоял чуть в стороне от окна, чтобы свет не падал ему в лицо. Ничего особенного в доме не происходило. Нередко хозяева уходили вечером в гости и возвращались за полночь. Как-то они пригласили на ужин шестерых человек, но чаще проводили вечер с майором Лэнгдоном, который приходил то один, то с женой. Сидели в гостиной, пили вино, играли в карты, разговаривали. Солдат, не отрываясь, смотрел на жену капитана.

За это время рядовой Уильямс немало изменился. У него вошло в привычку внезапно останавливаться и подолгу глядеть в пустое пространство. Убирает конюшню или седлает мула и вдруг словно впадает в транс — неподвижно замирает и порой даже не слышит, что его зовут. Сержант, заметив это, обеспокоился: то же самое творилось с молодыми солдатами, затосковавшими по дому и женщинам и замыслившими дезертирство. Но когда он стал допрашивать рядового Уильямса, тот ответил, что совершенно ни о чем не думает.

Молодой солдат говорил правду. Лицо его было сосредоточенным, но в голове не было ни определенного плана, ни вообще мыслей. Он вспоминал то, что видел ночью, когда проходил мимо освещенной передней капитанского дома. Он не думал ни о Леди, ни о ком-либо другом, а просто замирал и как бы впадал в транс. В глубине его сознания зарождалось что-то медленное и темное.

Четыре раза за свои двадцать лет солдат действовал по собственной воле, не испытывая давления внешних обстоятельств, и всякий раз этому предшествовало точно такое же состояние. В семнадцать лет, работая на хлопковой плантации, он накопил сотню долларов и купил корову, которую назвал Жемчужиной. На отцовской ферме корова была совершенно ни к чему. Торговать молоком они не могли, так как наспех устроенный хлев не прошел государственной инспекции, а молока корова давала гораздо больше, чем требовалось их небольшой семье. Зимой юноша вставал до рассвета и отправлялся с фонарем в стойло. Он доил корову, прижавшись лбом к ее теплому боку, что-то настойчиво ей шептал. Сомкнув ладони, он погружал их в ведро с пенящимся молоком и пил медленными глотками.

Вторым поступком было внезапное и буйное заявление о вере в Бога. Обычно он тихо сидел на одной из последних скамей в церкви, где его отец читал воскресные проповеди. Но как-то вечером во время перерыва он внезапно поднялся на кафедру, неузнаваемо диким голосом воззвал к Господу и в конвульсиях покатился по полу. Потом целую неделю был очень слаб и никогда больше не свидетельствовал свою веру подобным образом.

Третьим поступком было преступление, которое ему удалось скрыть. Четвертым — поступление на военную службу.

Каждый из четырех случаев происходил внезапно, как бы сам по себе, и все же каким-то непонятным образом он был к нему готов. Например, перед тем как купить корову, он долго стоял, вперившись в пространство, после чего принялся расчищать пристройку к сараю, в которой хранился старый хлам. Когда он привел корову, место для нее было уже готово; однако до того момента, как он пересчитал деньги и взял в руку повод, он не знал, что ее купит. Точно так же перед поступлением на военную службу он привел в порядок все свои дела, но только когда ступил на порог вербовочного бюро, смутные образы в его голове соткались в мысль, и он понял, что станет солдатом.

Почти две недели рядовой Уильямс тайком наблюдал за домом капитана и изучил его обычаи. Служанка ложилась спать в десять часов. Если госпожа Пендертон оставалась вечером дома, она поднималась около одиннадцати наверх, и вскоре свет в ее спальне гас. Капитан сидел в кабинете и занимался с половины одиннадцатого до двух часов ночи.

На двенадцатую ночь солдат шел по лесу медленнее, чем обычно, и еще издали увидел, что в доме горят все огни. В небе сверкала белая луна, освещая фигуру солдата на лужайке; ночь была холодная и серебристая. В правой руке солдат держал карманный нож, вместо неуклюжих башмаков надел легкие туфли. Из гостиной доносились голоса. Солдат подошел к окну.

— Твой ход, Моррис, — сказала Леонора Пендертон. — Выложись покрупнее.

Майор Лэнгдон и жена капитана играли в карты. Ставки были немалые, а система подсчета очень проста. Если майор выиграет все лежащие на столе фишки, он возьмет на неделю Феникса, если выиграет Леонора, она получит бутылку любимой пшеничной водки. За последний час майор выиграл почти все фишки. Пламя камина бросало красноватые отблески на его приятное лицо, каблуками он отстукивал марш. Черные волосы майора отливали сединой, аккуратно подстриженные усы были совсем седые — это ему шло. В этот вечер на нем был мундир. Широкие плечи сутулились; он выглядел спокойным, не считая тех моментов, когда бросал взгляд на жену — тогда его светлые глаза становились тревожными, умоляющими. Сидевшая напротив Леонора задумалась — она складывала под столом на пальцах четырнадцать и семь. Наконец бросила карты на стол.

— Перебор?

— Нет, дорогая, — заметил майор. — Как раз двадцать одно. Очко.

Капитан Пендертон и госпожа Лэнгдон сидели у камина. Настроение у обоих было скверное, оба нервничали и с неестественным оживлением беседовали о садоводстве. Причин для волнения хватало. В последнее время майор утратил свою обычную веселость и беззаботность. Даже Леонора смутно ощущала некую подавленность. Одной из причин было трагическое происшествие, случившееся несколько месяцев назад. Как и сейчас, засиделись допоздна, как вдруг госпожа Лэнгдон, у которой поднялась температура, покинула гостиную и быстро направилась домой. Майор в приятном подпитии не сразу последовал за ней, как вдруг в гостиную ворвался филиппинец Анаклето, слуга Лэнгдонов, с диким воплем и таким лицом, что все, ни о чем не спрашивая, побежали за ним. Госпожу Лэнгдон нашли без сознания — она отстригла себе садовыми ножницами соски.

— Кто-нибудь хочет выпить? — спросил капитан.

Хотели все, и капитан направился на кухню за очередной бутылкой содовой. Его скверное настроение объяснялось тем, что он понимал: дальше так продолжаться не может. Любовная связь его жены и майора Лэнгдона причиняла ему мучение, но любая мысль о переменах вызывала страх. К тому же его страдание было своеобразным — он ревновал не только свою жену, но и ее любовника. В последний год он испытывал эмоциональную зависимость от майора — для него это было равносильно любви. Он хотел выделиться в глазах этого человека и участь рогоносца переносил с полным безразличием, чем заслужил в гарнизоне уважение. Сейчас, когда он наливал майору, его рука дрожала.

— Слишком много работаете, Уэлдон, — сказал майор Лэнгдон. — Советую отдохнуть. Здоровье важнее всего, его ни за какие деньги не купишь. Леонора, еще карту?

Наливая госпоже Лэнгдон, капитан Пендертон старался не глядеть ей в глаза. Он так ненавидел ее, что с трудом мог на нее смотреть. Она молча восседала с вязанием. Лицо бледное, губы распухли и потрескались. У нее были приятные черные глаза с лихорадочным блеском. Госпоже Лэнгдон исполнилось двадцать девять лет, на два года меньше, чем Леоноре. Говорили, что когда-то у нее был прекрасный голос, но никто в гарнизоне не слышал, как она поет. Взглянув на ее руки, капитан почувствовал приступ тошноты. Ладони были тонкие, почти высохшие, с длинными хрупкими пальцами и нежным разветвлением голубоватых вен от запястья к суставам. На фоне темно-красной шерсти, из которой она вязала свитер, они казались мертвенно-бледными. Много раз и по-разному, используя самые хитрые уловки, капитан пытался причинить этой женщине боль. Более всего капитан ненавидел ее за полное безразличие к нему, а также за некогда оказанную услугу — она хранила секрет, который, став известным, мог причинить ему большие неприятности.

— Еще один свитер для мужа?

— Нет, — тихо ответила она. — Пока еще не решила кому.

Алисон Лэнгдон страшно хотелось расплакаться. Она вспомнила свою дочь Катрин, умершую три года тому назад. Знала, что лучше всего уйти домой и попросить Анаклето уложить ее в постель. Она страдала и нервничала. Ее раздражало даже то, что она не знает, кому вяжет свитер. Вязать она начала сразу после того, как узнала правду о муже. Сначала связала несколько свитеров ему. Потом шерстяной костюм Леоноре. Первое время просто не могла поверить, что он ей изменил. Наконец, с презрением отвергнув мужа, Алисон в отчаянии повернулась к Леоноре. Так началась странная дружба между женой и любовницей. Алисон понимала, что эта патологическая эмоциональная привязанность, незаконное дитя потрясения и ревности, недостойна ее. Вскоре все само собой прекратилось. Чувствуя, как слезы подступают к глазам, Алисон выпила для бодрости немного виски, хотя из-за больного сердца крепкие напитки были ей запрещены. К тому же она их не любила, предпочитая стаканчик сладкой наливки или глоток хереса, а то и чашку кофе. Но сейчас пила виски, потому что рюмка была налита, потому что пили другие, потому что делать здесь больше было нечего.

— Уэлдон! — воскликнул майор. — Ваша жена жульничает. Она подглядывает в колоду.

— Ничего подобного! Мне отсюда не видно. Что вы сочиняете?

— Удивляюсь вам, Моррис, — сказал капитан Пендертон. — Вам ли не знать, что женщинам в картах доверять нельзя?

Госпожа Лэнгдон прислушивалась к дружеской перебранке с настороженным выражением на лице, часто появляющимся в глазах человека, который долго болеет и всецело зависит от внимания окружающих. С того вечера, когда она убежала домой и отрезала себе соски, ее преследовал отвратительный стыд. Казалось, что все, кто смотрит на нее, думают о том, что она сделала. На самом деле случившееся хранили в тайне: кроме находившихся в комнате, о нем знали только доктор, медсестра и слуга-филиппинец, который с семнадцати лет служил госпоже Лэнгдон и обожал ее. Она отложила вязание и уткнулась лицом в ладони. Она знала, что нужно встать и уйти, что нужно окончательно порвать с мужем. Но ее тут же охватило сознание полной беспомощности. Куда ей деться? Когда она думала об этом, в уме возникали самые невероятные фантазии и доводили ее до того, что она начинала бояться себя ничуть не меньше, чем окружающих. Все это время у нее было предчувствие, что неспособность порвать с мужем приведет к какой-то страшной катастрофе.

— Что с тобой, Алисон? — спросила Леонора. — Хочешь есть? В холодильнике жареная курица.

В последнее время Леонора обращалась к госпоже Лэнгдон не совсем обычно: преувеличенно двигала ртом, отчетливо артикулировала, говорила слишком спокойно и рассудительно, как говорят со слабоумными.

— Белое мясо. Очень вкусно. А?

— Спасибо.

— В самом деле, дорогая, — произнес майор. — Ты хочешь чего-нибудь?

— Нет, все в порядке. Только вот… Если можно, не стучи ногой.

— Прости, пожалуйста.

Майор положил ногу на ногу. Он как бы по-прежнему продолжал наивно верить, что жена ничего не знает о его любовной связи. Но эту успокоительную мысль нелегко было удержать; усилие не замечать правду довело его до геморроя и вконец расстроило некогда отличное пищеварение. Он пытался (с успехом) видеть в ее несчастье нечто патологическое и чисто женское, совершенно с ним не связанное. Ему вспомнился один случай сразу после свадьбы. Он взял Алисон поохотиться на перепелов, и хотя стрелять она умела, это была ее первая охота. Они спугнули выводок, он до сих пор помнит очертание летящей стаи на фоне заходящего зимнего солнца. Майор наблюдал за Алисон и подстрелил всего одного перепела, галантно настояв на том, что это ее добыча. Но когда он вынул птицу из собачьей пасти, лицо ее переменилось. Перепел был еще жив, майор осторожно свернул ему шею и протянул Алисон. Она взяла теплое пестрое тельце, словно уменьшившееся после падения, заглянула в остекленевшие черные глазки — и разрыдалась. Вот это майор и называл «чисто женским» и «патологическим»; мужчине лучше было и не пытаться во всем этом разбираться. Когда жена слишком тревожила майора, он инстинктивно использовал для самозащиты некоего лейтенанта Вейнчека, командира роты в его батальоне, близкого приятеля Алисон. И сейчас, обеспокоенный выражением ее лица, он спросил для самоуспокоения:

— Ты, кажется, была сегодня у Вейнчека?

— Да, — ответила она.

— Чудесно. Ну и как он?

— Все в порядке.

Неожиданно Алисон решила отдать свитер лейтенанту Вейнчеку и стала прикидывать, не слишком ли он получился широк в плечах.

— Лейтенант Вейнчек! — воскликнула Леонора. — Не понимаю, Алисон, что ты в нем находишь? Ну да, вы, конечно же, рассуждаете о высоких материях. Он называет меня «мадам». Терпеть меня не может и только и твердит: «Да, мадам. Нет, мадам».

Госпожа Лэнгдон как-то натянуто улыбнулась, но ничего не ответила.

Здесь следует сказать несколько слов о лейтенанте Вейнчеке, хотя, не считая госпожи Лэнгдон, никто в гарнизоне не относился к нему серьезно. Фигура была прежалкая — в свои пятьдесят лет он так и не дослужился до звания капитана. У Вейнчека было плохое зрение, вскоре его собирались отправить в отставку. Он жил в доме для лейтенантов-холостяков, большинство из которых только что окончили академию в Вест-Пойнте. В двух крошечных комнатках было собрано все, накопленное им в течение жизни, включая большое пианино, полку с пластинками, несколько сотен книг, огромного ангорского кота и десяток комнатных растений в горшках. По стенам гостиной вилось какое-то ползучее растение, а на полу стояли пустые винные бутылки и кофейные чашки. Ко всему прочему старый лейтенант играл на скрипке. Порой из его комнаты доносился заблудившийся звук какой-нибудь беззащитной мелодии из струнного трио или квартета, который заставлял проходящих по коридору молодых офицеров чесать в затылке и подмигивать друг другу. Вечерами к нему нередко заходила госпожа Лэнгдон. Они исполняли вдвоем сонаты Моцарта и пили у камина кофе с засахаренным имбирем. Лейтенант был очень беден, поскольку помогал двум своим племянникам получать образование. Чтобы сводить концы с концами, он прибегал ко всевозможным уловкам; его единственный мундир был в таком ветхом состоянии, что он посещал только самые обязательные мероприятия. Узнав, что он сам чинит себе белье, госпожа Лэнгдон взяла в обычай приводить в порядок нижнее и постельное белье лейтенанта вместе с бельем мужа. Иногда в автомобиле майора они отправлялись на концерт в город за сто пятьдесят миль от гарнизона и брали с собой Анаклето.

— Ставлю на эти карты все, и если выиграю, получу все фишки, — объявила госпожа Пендертон. — Пора кончать.

Сдав карты, госпожа Пендертон подбросила себе туза и короля, которые лежали у нее на коленях, и выиграла. Все это заметили, майор хихикнул. Заметно было и то, что, перед тем как отодвинуть стул, майор шлепнул Леонору под столом по бедру. В это время госпожа Лэнгдон поднялась и принялась укладывать вязанье в сумку.

— Я пойду, — сказала она. — А ты, Моррис, можешь остаться. Спокойной ночи.

Госпожа Лэнгдон двигалась медленно, не сгибаясь, и когда за ней закрылась дверь, Леонора воскликнула:

— Боже, какая она больная!

— Да, — сокрушенно согласился майор. — Пожалуй, я тоже пойду.

Майору Лэнгдону совершенно не хотелось покидать уютную комнату. Попрощавшись наконец с Пендертонами, он постоял на дорожке перед домом, посмотрел на звезды и подумал, что жизнь порой — очень скверная штука. Неожиданно он вспомнил умершую дочь. Какое это было безумие! Во время родов Алисон цеплялась за Анаклето (сам майор не мог этого вынести) и стонала целые сутки без перерыва. А когда врач сказал: «Вы плохо тужитесь, надо сильнее!» — маленький филиппинец тоже стал тужиться, согнувшись в коленях и покрывшись испариной, вторя каждому воплю Алисон. Когда она наконец родила, оказалось, что у девочки сросшиеся указательный и средний пальцы, и майор подумал, что, если он коснется ребенка, его схватит судорога.

Это продолжалось одиннадцать месяцев. Майор служил тогда на Среднем Западе и, возвращаясь домой с мороза, обнаруживал в холодильнике тарелку с промерзшим рыбным салатом, а в спальне — врачей и сиделок. Анаклето постоянно находился рядом с хозяйкой, подносил к окну пеленки, чтобы лучше разглядеть пятна, и держал ребенка, пока Алисон, стиснув зубы, ходила по спальне взад-вперед. Когда все кончилось, майор ничего, кроме облегчения, не почувствовал. Другое дело Алисон. Какую горечь и холод она испытывала! Как много, черт возьми, от него требовала! Да, жизнь порой — печальная штука.

Майор открыл переднюю дверь и увидел спускающегося по лестнице Анаклето. Маленький филиппинец шествовал спокойно и грациозно. На нем были мягкие серые штаны, голубая рубашка и сандалии. Его плоское личико было молочно-белым, черные глаза ярко блестели. Казалось, он не заметил майора. Спустившись по лестнице, он медленно поднял правую ногу, согнул на ней пальцы, как танцовщик, и подпрыгнул.

— Идиот! — сказал майор. — Что с ней?

Анаклето поднял брови и медленно опустил прозрачные нежные веки.

— Très fatiguée.[6]

— Дьявол! — в бешенстве крикнул майор, ни слова не понимавший по-французски. — Вули-ву, муни-му! Я тебя спрашиваю, что с ней?

— C’est les… — Анаклето и сам недавно взялся за изучение французского и не знал, как будет слово «свищ», но закончил с впечатляющим достоинством: — Maître Corbeau sur un arbre perché,[7] майор.

Он немного помолчал, щелкнул пальцами и задумчиво добавил, словно обращался к себе:

— Горячий бульон в пиале на подносе…

— Сделай мне коктейль, — велел майор.

— Внезапно, — ответил Анаклето. Он отлично знал, что нужно сказать «немедленно», тем более что говорил с прекрасным произношением и голосом госпожи Лэнгдон, но сделал ошибку нарочно, чтобы позлить майора.

— Только накрою поднос и обслужу мадам Алисон.

По часам майора приготовление подноса заняло тридцать восемь минут. Маленький филиппинец с бодрым видом носился по кухне, потом притащил из столовой вазу с цветами. Майор наблюдал за ним, упершись волосатыми кулаками в бока. Все это время Анаклето негромко разговаривал сам с собой. Майор разобрал что-то о мистере Рудольфе Серкине и о кошке, которая ходила по прилавку кондитерского магазина с прилипшими к шерсти ореховыми леденцами. Тем временем майор сам приготовил себе коктейль и сварил два яйца. Когда через тридцать восемь минут поднос был, наконец, готов, Анаклето замер на месте, скрестил ноги, сцепил руки над головой и принялся медленно раскачиваться.

— Черт возьми! А ты — крепкий орешек, — сказал майор. — Жаль, не попал ко мне в батальон.

Маленький филиппинец пожал плечами. Всем было известно, что, по его мнению, Господь допустил ошибку, создав кого-то, кроме Анаклето и мадам Алисон, — не считая, конечно, лилипутов, знаменитых актеров и тому подобных. Он с удовлетворением осмотрел поднос. На подносе лежала желтая льняная салфетка, стоял глиняный кувшин с горячей водой, пиала и два бульонных кубика. В правом углу возвышалась голубая китайская чашка с букетиком махровых маргариток. Анаклето осторожно оборвал три синих лепестка и бросил на желтую салфетку. На самом деле в этот вечер он вовсе не был таким игривым, каким казался. Временами его глаза становились беспокойными, и он бросал на майора быстрый, неуловимый, осуждающий взгляд.

— Я сам отнесу, — заявил майор, понимая, что, хотя поживиться здесь нечем, это может понравиться жене и она его похвалит.

Алисон полулежала в кровати и читала. В очках ее лицо, казалось, состояло только из носа и глаз, в уголках рта залегли слабые голубые тени. На ней была белая полотняная ночная рубашка и розовая бархатная кофточка. В спальне стояла тишина, в камине горел огонь. Мебели было мало, на стене висел серый ковер, на окне — бледно-вишневые занавески, уютная и очень простая комната. Пока Алисон пила бульон, майор сидел, скучая, у кровати и придумывал тему для разговора. Анаклето порхал поблизости и насвистывал какую-то мелодию, — веселую, грустную, чистую.

— Мадам Алисон! — произнес он вдруг. — Как ваше настроение? Не желаете ли обсудить со мной один вопрос?

Она отставила чашку и сняла очки.

— Какой?

— Вот! — Анаклето придвинул к кровати скамеечку для ног и торопливо достал из кармана какие-то лоскутки. — Я заказал образцы, чтобы вы посмотрели. Помните, два года назад мы проходили в Нью-Йорке у витрины магазина «Пек и сыновья», и я показал на один костюмчик, подходящий для вас. — Он протянул один из лоскутов. — Точно такой же материал.

— Анаклето, мне не нужен костюм, — сказала она.

— Нужен! Вы уже больше года не покупали себе одежду. А зеленое платье bien usée[8] на локтях, его пора отдать Армии Спасения.

Произнеся французские слова, Анаклето поглядел на майора с веселым вызовом. Майору не по себе было слышать их разговор в тихой комнате. Голоса и интонации были так похожи, что казались негромким эхом друг друга. Единственное различие заключалось в том, что Анаклето говорил торопливой скороговоркой, а Алисон — размеренным, хорошо поставленным голосом.

— Сколько он стоит? — спросила она.

— Недешево. Но за такое отменное качество меньше и не возьмут. Будете носить его годами.

Алисон вернулась к книге.

— Посмотрим.

— Ради бога, купи этот костюм, — вмешался майор, которому надоело их слушать.

— Если мы закажем лишний метр, я сошью себе куртку, — сказал Анаклето.

— Хорошо. Я подумаю.

Анаклето налил лекарство, и когда Алисон пила его, сделал за нее гримасу. Потом положил ей под спину электрическую грелку, расчесал волосы. Выходя из комнаты, не смог пройти мимо большого зеркала на двери ванной. Остановился и посмотрел на себя, высоко подняв ногу и откинув голову.

Потом неожиданно вернулся к Алисон и стал насвистывать.

— Что это за мелодия? Вы играли ее с лейтенантом Вейнчеком в прошлый четверг.

— Первый такт из ля-мажорной сонаты Франка.

— Знаете что? — произнес Анаклето возбужденно. — Я только что сочинил балет. Черный бархатный занавес, освещение, как в зимние сумерки. Сначала очень медленно, вся труппа. Потом луч света на соло, словно пламя, очень стремительно, под вальс Сергея Рахманинова. В финале снова Франк, но на этот раз… — Он глядел на Алисон блестящими глазами. — Опьянение!

После этих слов он принялся танцевать. Год назад Анаклето взяли на русский балет, и он до сих пор вспоминал о нем. Он двигался на фоне серого ковра в медленной пантомиме, потом замер, скрестив ноги и соединив кончики пальцев в сосредоточенной позе. Затем без всякого перехода закружился в буйном танце. По его сияющему лицу было видно, что он танцует на огромной сцене, что он — солист изумительного спектакля. Алисон наслаждалась зрелищем. Майор с негодованием и недоверием переводил взгляд с одного на другого. Последний номер был хмельной пародией на первый. Анаклето закончил в необычной позе — рука поддерживает локоть, кулак уперт в подбородок, на искаженном лице выражение изумления.

Алисон рассмеялась.

— Браво, Анаклето! Браво!

Они смеялись вместе. Маленький филиппинец, счастливый, ошеломленный, прислонился к двери. Наконец он отдышался и с удивлением произнес:

— Вы заметили, как подходят друг другу слова «браво» и «Анаклето»?

Алисон перестала смеяться и задумчиво кивнула.

— Да, Анаклето, уже давно заметила.

Маленький филиппинец задержался в дверях. Он оглядел комнату, чтобы убедиться, что от него ничего не требуется. Потом посмотрел Алисон в лицо, и его глаза стали умными и грустными.

— Позовите меня, если понадоблюсь, — сказал он отрывисто.

Слышно было, как Анаклето сначала медленно, потом все быстрее и быстрее спускался по лестнице. На последних ступеньках он, вероятно, сделал какое-то слишком раскованное па — раздался глухой звук падения. Майор вышел на площадку.

— Он не ушибся? — напряженно спросила Алисон.

Анаклето глядел на майора снизу вверх со слезами ненависти на глазах.

— Все в порядке, мадам Алисон, — проговорил он.

Майор наклонился и произнес медленно и беззвучно, так, чтобы разобрать слова мог только Анаклето:

— Очень жаль, что ты не сломал себе шею!

Анаклето улыбнулся, пожал плечами и, хромая, поковылял в столовую. Когда майор вернулся к жене, она углубилась в книгу. Алисон не взглянула на него, и он, пройдя через площадку в свою спальню, захлопнул дверь. Спальня была маленькой и довольно неопрятной. Единственным ее украшением были кубки, завоеванные майором в конных состязаниях. На ночном столике лежала раскрытая книга — очень сложная и литературная. Место, на котором он остановился в прошлый раз, было отмечено спичкой. Майор перелистнул очередную норму страниц в сорок и переложил спичку. Потом достал из-под стопки рубашек в бельевом шкафу журнал «Scientification»,[9] устроился в кровати поудобнее и углубился в перипетии кошмарной межпланетной войны.

В соседней комнате Алисон отложила книгу и замерла. Ее лицо окаменело от боли, темные блестящие глаза не мигая разглядывали стены спальни. Она попробовала собраться с мыслями. Прежде всего надо развестись с Моррисом. А дальше? Чем зарабатывать на жизнь? Она презирала бездетных женщин, получавших алименты, и последний остаток ее гордости опирался на то, что после развода она не станет жить на его деньги. Но на что в таком случае они будут жить — она и Анаклето? За год до свадьбы она преподавала латынь в женской школе, с ее теперешним здоровьем об этом не могло быть и речи. Книжный магазин? Анаклето мог бы подменять ее на время приступов. А что если обоим заняться ловлей креветок? Как-то она разговаривала на побережье с рыбаками. День был золотой и лазурный, они многое ей рассказали. Они с Анаклето целые дни будут проводить, забросив сети, в открытом море, а вокруг — соленый ветер, вода, солнце… Алисон беспокойно повернула голову на подушке. Какая чушь!

Когда восемь месяцев назад она узнала про измену мужа, для нее это был страшный удар. Она, лейтенант Вейнчек и Анаклето поехали на два дня в город послушать концерт и посмотреть спектакль. На второй день у нее поднялась температура, и они решили вернуться. Вечером Анаклето высадил ее у передней двери и поехал на задний двор, в гараж. Она остановилась на дорожке посмотреть, как проросли тюльпаны. Было уже темно, в комнате мужа горел свет. Парадная дверь была заперта. Стоя перед ней, Алисон заметила сквозь стекло брошенное на сундук пальто Леоноры. Ей показалось странным, что Пендертоны в доме, а парадная дверь заперта. Потом пришло в голову, что они готовят выпивку на кухне, а Моррис принимает ванну. Она прошла на заднее крыльцо, но не успела войти в дом, как вниз по лестнице с искаженным от ужаса лицом сбежал Анаклето. Он пробормотал, что им немедленно надо вернуться в город, где они кое-что забыли. Когда, удивленная его словами, Алисон стала подниматься по лестнице, он схватил ее за руку и произнес безжизненно и испуганно:

— Не нужно идти туда, мадам Алисон.

С каким потрясением она все поняла! Они вернулись с Анаклето в автомобиль и поехали назад, в город. Все произошло в ее собственном доме — этого она не могла перенести. К тому же, когда они проезжали мимо контрольного пункта, новый часовой, который их не знал, остановил автомобиль. Он заглянул в кабину так, словно они прячут пулемет, а потом уставился на одетого в оранжевый пиджак Анаклето, который готов был вот-вот разрыдаться. Он спросил ее имя таким тоном, словно заранее ей не верил.

Никогда Алисон не забудет лицо этого солдата. Она никак не могла выговорить фамилию мужа. Молодой солдат молча глядел на нее и ждал. Позже она встретила его на конюшне, когда приехала за Моррисом. У него было странное, погруженное в себя лицо гогеновского туземца. Они смотрели друг на друга не меньше минуты, пока наконец не появился дежурный офицер.

Алисон и Анаклето ехали три часа по холоду, не говоря ни слова. После этого она стала сочинять по ночам, когда была больна и беспокойна, всевозможные планы, которые, как только всходило солнце, казались ей идиотскими. Наконец она не выдержала и, убежав однажды домой от Пендертонов, сделала эту ужасную вещь. Увидела на стене садовые ножницы и, потеряв голову от гнева и отчаяния, попыталась проткнуть ими себя. Ножницы оказались тупыми. Вероятно, она совершенно лишилась тогда разума, потому что не помнит, что было дальше.

Алисон задрожала и закрыла лицо руками. Она услышала, как муж открыл дверь своей спальни и выставил в холл ботинки. Она быстро повернула выключатель.

Майор кончил читать журнал и спрятал его в бельевой шкаф. В последний раз выпил и, удобно расположившись в кровати, уставился в темноту. Что заставило его вспомнить о знакомстве с Леонорой? Это случилось через год после смерти девочки; весь год Алисон то лежала в больнице, то призраком бродила по дому. Он встретил Леонору на конюшне через несколько дней после своего прибытия в гарнизон, и она согласилась показать ему окрестности. Они свернули с дорожки и помчались галопом. Потом привязали лошадей, и Леонора, увидев кусты ежевики, сказала, что хочет набрать ягод для коктейля. И когда они пробирались сквозь кусты, наполняя его фуражку ягодами, Боже мой, тут все и случилось! В девять часов утра, через два часа после знакомства. Даже сейчас с трудом в это верится. Что это ему тогда напомнило? Ах да, маневры, холодную дождливую ночь, промокшую палатку. Просыпаешься на заре и видишь вдруг, что дождь кончился и снова сияет яркое солнце. Веселые солдаты варят на кострах кофе, искры летят высоко в выцветшее небо. Какое изумительное чувство — прекраснейшее в мире!

Майор виновато хихикнул, натянул одеяло на голову и тут же захрапел.


В половине первого ночи капитан Пендертон мучился в своем кабинете над монографией, но работа сегодня не двигалась. Он выпил много вина и чая, выкурил десяток сигарет. Наконец оставил работу и принялся беспокойно ходить по комнате. Бывают времена, когда человеку необходимо кого-то любить, иметь какую-то точку для собирания своих разрозненных эмоций. Но бывают времена, когда возбуждение, разочарование и страх перед жизнью, безостановочные словно сперматозоиды, ищут себе выход в ненависти. Капитану некого было ненавидеть, и в последние месяцы он чувствовал себя несчастным.

Да, ему отвратительны и Алисон Лэнгдон, этот длинноносый Иов в юбке, и ее мерзкий филиппинец. Но ненавидеть Алисон он не мог — для этого не хватало повода. К тому же его безмерно раздражала зависимость от нее, в которую он когда-то попал. Единственная в гарнизоне, она знала об одном прискорбном его пороке: склонности к воровству. Он постоянно противоборствовал желанию присваивать вещи, которые видел в чужих домах, но все-таки два раза в жизни поддался слабости. Когда ему было семь лет, один школьный драчун избил его и настолько вывел этим из себя, что он украл у своей тетки с туалетного столика старомодный чепчик. А двадцать семь лет спустя, в гарнизоне, капитан Пендертон не устоял во второй раз.

На одном обеде, устроенном юной новобрачной, его так восхитила ложка из серебряного столового прибора, что он сунул ее в карман и унес домой. Это была необычной формы десертная ложка, старинная, с изящным рисунком. Капитан был буквально очарован ею (прочее серебро было самым обычным) и в конце концов не устоял. Проделав ряд удачных манипуляций, он сунул добычу в карман и вдруг сообразил, что сидевшая рядом с ним Алисон заметила кражу. Она глядела ему прямо в лицо с выражением крайнего изумления. Даже теперь он вспоминал об этом с содроганием. После невероятно продолжительного взгляда Алисон рассмеялась — да, рассмеялась. Она смеялась так сильно, что поперхнулась, и кому-то пришлось стучать ей по спине. Наконец, извинившись, она вышла из-за стола. С того мучительного вечера Алисон встречала его насмешливой улыбкой и внимательно следила за капитаном, когда он приходил к ним в гости. Аккуратно завернутая в шелковый платок ложка лежала в чулане, в ящике, где хранился его грыжевой бандаж.

Несмотря на это, капитан не мог ненавидеть Алисон, как не мог по-настоящему проникнуться ненавистью и к собственной жене. Леонора выводила его из себя, но среди яростных приступов ревности он ненавидел ее не больше, чем кошку, лошадь или тигренка. Капитан ходил по кабинету, и то и дело раздраженно пинал ногой закрытую дверь. Если Алисон придет в голову развестись с Моррисом, что будет дальше? Он не мог и подумать об этом, так горько ему было от одной даже мысли о своем одиночестве.

Капитану показалось, что он услышал какой-то звук. Он замер. В доме царила тишина. Как уже говорилось, капитан был трусом. Иногда, когда он оставался один, его одолевал беспричинный страх. И теперь ему вновь показалось, что его нервозность и отчаяние вызваны не внутренними силами, которыми он в той или иной степени мог управлять, а угрожающими внешними обстоятельствами, которые, по причине их удаленности, он разве что чувствовал. Капитан оглядел комнату. Потом поднялся из-за стола и открыл дверь.

Леонора уснула в гостиной на ковре возле камина. Капитан посмотрел на нее и усмехнулся. Она лежала на боку, он легонько пнул ее ногой в зад. Леонора пробормотала что-то о начинке для индейки, но не проснулась. Капитан нагнулся, потряс ее, окликнул, наконец поднял на ноги. Словно ребенок, которого ведут ночью в туалет, Леонора продолжала спать стоя. Когда капитан с трудом вел ее вверх по лестнице, ее глаза были закрыты, и она опять пробормотала что-то об индейке.

— А вот раздевать я тебя буду черта с два, — сказал капитан.

Леонора сидела на кровати там, где он ее посадил, и, посмотрев на нее несколько минут, капитан рассмеялся и раздел ее. Ночную рубашку одевать не стал — в ящиках комода был такой беспорядок, что он не смог бы найти ни одной. К тому же Леонора любила спать, по ее собственным словам, «как есть». Уложив ее, капитан подошел к уже много лет удивлявшей его фотографии на стене. На фотографии была изображена девушка лет семнадцати, а внизу стояла трогательная подпись: «Леоноре с бесконечной любовью, Бутси». Этот шедевр более десяти лет украшал стены всех спален Леоноры и объездил с ней полсвета. Но когда ее спросили о Бутси, школьной подруге, Леонора как-то неопределенно заметила, что, по слухам, та несколько лет тому назад утонула. Кроме того, оказалось, что она не помнит фамилию этой Бутси и просто по привычке вот уже одиннадцать лет не снимает ее фотографию со стены. Капитан еще раз взглянул на спящую жену. Леонора была горячей по природе и уже сбросила одеяло с обнаженной груди. Она улыбалась, и капитану пришло в голову, что сейчас Леонора пробует приготовленную во сне индейку.

Чтобы заснуть, капитан принимал снотворное и делал это так давно, что одна таблетка на него уже не действовала. Он считал, что с его трудной работой в Пехотном училище глупо лежать по ночам без сна и вставать на следующее утро разбитым. От малой дозы секонала сон был неглубокий и тревожный. Сегодня он решил принять тройную дозу и знал, что немедленно провалится в тупой сон, который продлится шесть-семь часов. Проглотив таблетки, капитан улегся в постель. Лекарство дарило ему единственное в своем роде ощущение: словно огромная темная птица садилась на грудь, глядела на него пламенеющими золотыми глазами и накрывала темными крыльями.


После того как везде погасли огни, рядовой Уильямс простоял возле дома почти два часа. Звездный свет потускнел, чернота ночного неба приобрела темно-лиловый оттенок. Орион блестел по-прежнему, Большая Медведица излучала удивительное сияние. Солдат обошел вокруг дома и толкнул заднюю дверь. Как он и думал, дверь была заперта изнутри, но прилегала неплотно. Солдат просунул в щель лезвие ножа и откинул крючок.

Оказавшись в доме, солдат на мгновение замер. Вокруг было темно, не раздавалось ни звука. Он глядел широко открытыми затуманенными глазами, привыкал к темноте. Расположение дома было ему знакомо. Продолговатый холл и лестница делили дом на две части: по одну сторону находились просторная гостиная и комната служанки, по другую — столовая, кабинет капитана и кухня. На втором этаже справа располагались большая спальня и ванная комната, слева — две небольшие спальные комнаты. Капитан занимал большую спальню, его жена — комнату напротив. Солдат осторожно ступал по устланной ковром лестнице. Двигался он очень медленно. Дверь в комнату Леди была открыта. Подойдя к ней, солдат ни минуты не колебался и с кошачьей гибкостью бесшумно вошел внутрь.

Комнату заполнял зеленоватый лунный свет. Женщина спала в той позе, в какой ее оставил капитан. Ее мягкие волосы были разбросаны по подушке, полуоткрытая грудь спокойно приподнималась в такт дыханию. На кровати лежало желтое шелковое покрывало, открытый флакон духов источал дремотный запах. Солдат медленно подошел к кровати и наклонился над женой капитана. Луна слабо освещала их лица; он был так близко к ней, что ощущал ее тепло и дыхание. В темных глазах солдата поначалу сквозило любопытство, но вскоре его неподвижное лицо озарил восторг. Молодой солдат почувствовал острую непонятную сладость, которой никогда раньше не знал.

Некоторое время он простоял, низко склонившись над женой капитана. Потом, ухватившись для равновесия за подоконник, медленно присел возле кровати на корточки и застыл, положив сильные изящные руки на колени. Его глаза превратились в две янтарные пуговицы, спутанные волосы упали на лоб.

Такое же выражение внезапно пробудившегося счастья иногда появлялось на лице рядового Уильямса и прежде, но никто в гарнизоне его в эти минуты не видел. А если бы увидел, все могло бы кончиться судом. Дело в том, что во время своих долгих прогулок по лесу солдат не всегда был один. Когда ему удавалось покинуть конюшню днем, он брал с собой одну и ту же лошадь. Отъезжал от гарнизона миль на пять в укромное место. Здесь в лесу скрывалась ровная просторная поляна, поросшая блестящей рыжей травой. Солдат расседлывал лошадь и отпускал ее. Потом раздевался догола и ложился на большой плоский камень посреди поляны. Здесь было то, без чего солдат не мог жить, — солнце. Даже в прохладные дни он лежал обнаженный, позволяя солнечным лучам проникать в свое тело. Иногда он, по-прежнему обнаженный, становился на камень и забирался на лошадь, обычную армейскую клячу, которая со всеми, кроме рядового Уильямса, знала всего два аллюра: неуклюжую рысь и раскачивающийся галоп. Но сейчас с лошадью происходила удивительная перемена — она неслась легкой иноходью, поражая горделивой грацией. Тело солдата было золотисто-коричневым, он сидел прямо. Без одежды он был такой худой, что отчетливо виднелись дуги его ребер. Когда он мчался в солнечном свете, на его губах застывала дикарская чувственная улыбка, которая поразила бы сослуживцев. После таких отлучек он возвращался на конюшню усталый и ни с кем не разговаривал.

Рядовой Уильямс простоял на корточках возле кровати Леди почти до рассвета. Он не шевелился, не издавал ни звука, не сводил взгляда с жены капитана. Когда рассвело, он снова ухватился рукой за подоконник и осторожно поднялся. Спустился по лестнице, осторожно прикрыл за собой заднюю дверь. Небо было уже бледно-голубым, Венера начинала тускнеть.

Глава третья

Алисон Лэнгдон пережила мучительную ночь. Она не могла уснуть до тех пор, пока не взошло солнце и горн не протрубил подъем. Все эти долгие часы ее одолевали жуткие мысли. Перед самым рассветом ей даже показалось, она была почти уверена в этом, что кто-то вышел из дома Пендертонов и направился в сторону леса. И только она наконец заснула, как ее разбудил шум. Алисон торопливо набросила купальный халат, спустилась вниз и обнаружила потрясающе смешное зрелище. Ее муж с ботинком в руке гонялся вокруг обеденного стола за Анаклето. Майор был в форме, с кортиком на ремне, готовый для субботнего утреннего смотра, но в носках. Увидев Алисон, оба замерли. Анаклето поспешил укрыться за ее спиной.

— Это он нарочно! — в бешенстве закричал майор. — Я опаздываю. Шестьсот человек ждут меня. Ты только посмотри, что он мне принес!

Ботинки действительно имели самый жалкий вид, словно их полили водой и обсыпали мукой. Алисон побранила Анаклето и не отходила от него до тех пор, пока он не вычистил ботинки как следует. Анаклето жалобно всхлипывал, но она нашла силу воли, чтобы не утешать его. Кончив работу, он пробурчал что-то о том, что убежит из дому и откроет магазин тканей в Квебеке. Алисон взяла ботинки и ничего не сказав, но с жалостью во взгляде протянула их мужу. Сердце у нее по-прежнему болело, и она вернулась с книгой в постель.

Анаклето принес наверх кофе, после чего отправился в гарнизонную лавку за воскресными покупками. Позже, когда Алисон дочитала книгу и смотрела в окно на солнечный осенний день, Анаклето вновь появился в спальне, в прекрасном расположении духа и совершенно позабыв об утреннем скандале. Он разжег в камине шумный огонь, потом осторожно открыл верхний ящик стола и принялся в нем копаться. Достал стеклянную зажигалку, которую Алисон когда-то сделала из старинного флакона. Безделушка так очаровала его, что пришлось ее ему подарить. Но Анаклето по-прежнему хранил зажигалку вместе с вещами Алисон, что позволяло ему на законном основании открывать ящик, когда ему вздумается. Анаклето попросил у нее очки и долго рассматривал полосатую льняную салфетку. Ухватил двумя пальцами какую-то невидимую пылинку и бросил в корзину для бумаг. Он разговаривал сам с собой, но Алисон не обращала на его болтовню внимания.

Что будет с Анаклето после ее смерти? Этот вопрос постоянно ее беспокоил. Моррис, естественно, обещал не покидать его в нужде, но что станет с этим обещанием, когда Моррис женится во второй раз, а ведь он непременно это сделает? Алисон вспомнила, как семь лет назад, на Филиппинах, Анаклето впервые появился в их доме. Каким он был грустным, каким необычным! Слуги-мальчишки над ним издевались, и он днями ходил за ней по пятам. Стоило кому-нибудь слишком пристально посмотреть на Анаклето, как он разражался слезами и с силой заламывал руки. Ему было тогда семнадцать лет, но на его болезненном, сообразительном и запуганном личике застыло невинное выражение десятилетнего ребенка. Когда они стали собираться в Америку, Анаклето упросил Алисон взять его с собой. Пожалуй, вдвоем они бы еще смогли найти свое место в мире, но что будет с ним, когда она умрет?

— Анаклето, ты счастлив? — спросила она вдруг.

Маленький филиппинец был не из числа тех, кого можно было привести в замешательство внезапным вопросом.

— Конечно, — ответил он, ни на секунду не задумавшись. — Когда вам хорошо.

Солнце и камин ярко светили в комнате. На стене появился разноцветный пляшущий зайчик, и Алисон стала наблюдать за ним, рассеянно прислушиваясь к бормотанию Анаклето.

— Мне трудно представить, что они тоже знают, — говорил он. Он любил начинать разговор с какого-нибудь туманного загадочного замечания, и Алисон терпеливо ждала продолжения, чтобы уловить ход мысли. — Только прослужив у вас изрядный срок, я действительно понял, что вы знаете. Теперь не убежден только в одном — в Сергее Рахманинове.

Она повернулась к нему.

— Ты о чем?

— Мадам Алисон, — сказал он. — Как по-вашему, Сергей Рахманинов действительно знает, что стул — это то, на чем сидят, а часы — то, что показывает время? И если я сниму ботинок, протяну ему и спрошу: «Что это такое, господин Сергей Рахманинов?» — он ответит, как любой другой человек: «Это, Анаклето, ботинок»? Мне трудно в это поверить.

Концерт Рахманинова был последним, который они слушали, а значит, с точки зрения Анаклето, лучшим из концертов. Сама Алисон не любила переполненные концертные залы и предпочитала пластинки — но иногда так приятно было удрать из гарнизона. Поездки были радостным событием в жизни Анаклето, главным образом потому, что они останавливались на ночь в гостинице, а это приводило его в неописуемый восторг.

— Позвольте я взобью подушки, вам будет удобнее, — сказал Анаклето.

А обед в день последнего концерта! Анаклето в своей оранжевой бархатной куртке гордо выплыл вслед за ней в гостиничный ресторан. Когда пришел его черед заказывать, он поднес меню к самому лицу и зажмурился. К удивлению официанта-негра, он заговорил по-французски. Алисон едва не рассмеялась, но сдержалась и перевела его слова с максимальной серьезностью, которую могла напустить на себя — словно была кем-то вроде гувернантки. Из-за ограниченного запаса французских слов заказ оказался довольно скудным. Заимствованный из урока в учебнике, озаглавленного «Le Jardin Potager»,[10] он состоял из капусты, фасоли и моркови. Поэтому когда Алисон заказала от себя еще и цыпленка, Анаклето широко раскрыл глаза и бросил на нее благодарный взгляд. Одетые в белое официанты суетились вокруг этого феномена, словно мухи. Анаклето был настолько возбужден, что оставил обед нетронутым.

— Не послушать ли нам музыку? — предложила Алисон. — Давай поставим соль-минорный квартет Брамса.

— Fameux,[11] — согласился Анаклето.

Он поставил на проигрыватель пластинку и устроился у камина на стульчике для ног. Но едва прозвучал первый фрагмент, восхитительный диалог между роялем и струнными, как раздался стук в дверь. Анаклето выглянул в холл, снова закрыл дверь и выключил проигрыватель.

— Госпожа Пендертон, — прошептал он, высоко подняв брови.

— Я так и знала, что в парадную дверь можно стучать до Второго пришествия, а вы все равно из-за своей музыки ничего не услышите, — сказала Леонора, входя в комнату. Она опустилась в изножье кровати с такой силой, что показалось, будто лопнула пружина. Вспомнив, что Алисон плохо себя чувствует, Леонора изобразила на лице печальное выражение, полагая, что именно так следует выглядеть у постели больного. — Ты придешь сегодня?

— Куда?

— Боже мой, Алисон. Ко мне, на вечеринку! Я три дня трудилась, как негр, только бы все было в порядке. Мы устраиваем такие вечеринки два раза в году.

— Конечно, — сказала Алисон. — У меня совершенно вылетело из головы.

— Послушай, — сказала Леонора, и ее свежее розовое лицо неожиданно загорелось. — Я хочу, чтобы ты оценила мою стряпню уже сейчас. Вот как все будет. Все соберутся у стола и будут там угощаться. На столе будут два вирджинских окорока, индейка, цыплята, свинина, поджаренная грудинка, а на гарнир — маринованный лук, маслины и редис. Кроме того, горячий рулет и бутерброды с сыром. В углу — чаша с пуншем, для любителей крепкого в буфете восемь литров кентуккского бурбона, пять — пшеничной водки и пять — шотландского виски. Из города приедет артист с аккордеоном…

— И кто же придет? — спросила Алисон, почувствовав легкий приступ тошноты.

— Вся гоп-компания, — с энтузиазмом сообщила Леонора. — Я позвонила всем, начиная с жены Душечки.

«Душечкой» Леонора прозвала командира дивизии и звала его так в лицо. Как и с остальными мужчинами, у нее установились с генералом легкие и нежные отношения, и тот, как и большинство офицеров гарнизона, был готов буквально есть из ее рук. Жена генерала, очень полная медлительная женщина, была чересчур сентиментальной особой и безнадежно отстала от жизни.

— Я пришла узнать, — продолжала Леонора, — поможет ли мне Анаклето с пуншем.

— Он всегда рад помочь вам, — ответила за него Алисон.

Стоявшего в дверях Анаклето эта новость, кажется, не очень обрадовала. Он с упреком глянул на Алисон и отправился вниз узнать о завтраке.

— Сюзи помогают на кухне два ее брата, но, Бог мой, какие они прожорливые! Ничего подобного в жизни не встречала. Мы…

— Кстати, — сказала Алисон, — Сюзи замужем?

— Нет. Она не желает иметь ничего общего с мужчинами. В четырнадцать лет ее изнасиловали, и она до сих пор не может этого забыть. А что?

— Мне показалось, что прошлой ночью кто-то вошел в твой дом через заднюю дверь и вышел на самом рассвете.

— Померещилось! — успокоительно сказала Леонора. Она считала Алисон безумной и не верила даже самым простым ее замечаниям.

— Скорее всего.

Леонора заскучала и захотела домой. Но поскольку она где-то вычитала, что посещение соседей должно длиться не менее часа, она покорно выдерживала срок. Леонора вздохнула и снова изобразила на лице печаль. Когда ее не отвлекали мысли о еде и охоте, она возвращалась к самой подходящей, на ее взгляд, теме для разговора у постели больного — рассказам о собственных болезнях. Как и все глупые люди, Леонора имела склонность к жутким историям, но могла по желанию потворствовать ей или ее пресекать. Репертуар историй ограничивался, в основном, несчастными случаями на охоте.

— Я тебе рассказывала об одной девочке, которая поехала с нами доезжачим на лисицу и сломала себе шею?

— Да, Леонора, — ответила Алисон, с трудом сдерживая раздражение. — Ты мне рассказывала эту историю в мельчайших подробностях уже пять раз.

— Тебя это раздражает?

— Очень.

— Гм, — сказала Леонора. Такой отпор ничуть ее не обескуражил. Она спокойно закурила сигарету. — Конная облава — не единственный способ лисьей охоты. Есть и другие. Послушай, Алисон! — Она подчеркнуто артикулировала звуки и говорила так, словно обращалась к ребенку. — Знаешь, как охотятся на опоссумов?

Алисон кивнула и расправила покрывало.

— Загоняют на дерево.

— Без лошадей, — сказала Леонора. — Точно так же можно и на лис. У моего дяди есть домик в горах, мы с братьями не раз туда приезжали. Мы частенько отправлялись на охоту вшестером, с собаками. Морозными вечерами, на закате солнца. За нами бежал негритенок с флягой отличной пшеничной водки за спиной. Иногда мы гнали лису всю ночь напролет. Черт возьми, это невозможно описать… — Леоноре не хватало слов, чтобы выразить свое чувство.

— В последний раз хлебнув из фляги около шести часов утра, садились завтракать. Боже мой! Про моего дядю сплетничали, что он — странный человек, но еда у него всегда была превосходная. После охоты нас ждал стол, который ломился от икры, ветчины, цыплят, бутербродов размером с ладонь…

Когда Леонора наконец ушла, Алисон, не зная, что ей делать, смеяться или плакать, сначала разрыдалась, а потом принялась хохотать. В комнату вошел Анаклето и осторожно расправил глубокую впадину в изножье кровати, где сидела Леонора.

— Анаклето, я собираюсь развестись с майором, — вдруг, перестав смеяться, сказала Алисон. — Сегодня вечером скажу ему об этом.

По лицу Анаклето невозможно было понять, удивила его новость или нет. Он немного помолчал, потом спросил:

— Куда мы уедем, мадам Алисон?

В ее уме промелькнули планы, которые она составляла в бессонные ночи — преподавать латынь в колледже, ловить креветок, устроить Анаклето на какую-нибудь работу, а самой заняться шитьем… Но она только сказала:

— Я еще не решила.

— Интересно знать, — задумчиво произнес Анаклето, — как к этому отнесутся Пендертоны.

— Ничего интересного, это не наше дело.

Личико Анаклето потемнело и стало задумчивым. Он стоял, опустив руки на спинку кровати. Алисон поняла, что он хочет еще что-то спросить, и выжидательно смотрела на него. Наконец Анаклето проговорил с надеждой в голосе:

— Как вы полагаете, мы будем жить в гостинице?


Днем капитан Пендертон пришел на конюшню взять лошадей для прогулки. Рядовой Уильямс был еще здесь, хотя освобождался сегодня в четыре часа. Капитан заговорил, не глядя на молодого солдата, и голос его прозвучал пронзительно и высокомерно.

— Седлай Феникса.

Рядовой Уильямс, не шевельнувшись, глянул в побелевшее, напряженное лицо капитана.

— Простите, не понял?

— Феникса, — повторил капитан. — Жеребца госпожи Пендертон.

Распоряжение было необычным. До сих пор капитан Пендертон всего лишь трижды ездил на Фениксе, и каждый раз рядом с ним была жена. Собственной лошади у капитана не было, обычно он ездил на казенных. Ожидая во дворе, капитан нервно подергивал перчатку. Когда Феникса вывели, он высказал свое недовольство: ему не понравилось плоское английское седло госпожи Пендертон, капитан пожелал армейское, маклеланское. После замены седла капитан глянул в круглый лиловый глаз жеребца и увидел в нем отчетливое отражение своего испуганного лица. Пока капитан устраивался в седле, рядовой Уильямс удерживал лошадь. Капитан сидел напряженно, стиснув зубы и отчаянно сжимая лошадь коленями. Солдат стоял спокойно, держа поводья в руке.

Выждав мгновенье, капитан крикнул:

— Рядовой, ты разве не видишь, что я готов? Пускай!

Рядовой Уильямс отступил в сторону. Капитан туго натянул повод и напряг ягодицы. Никакого эффекта. Жеребец не бросился вперед, не натянул удила, как это бывало каждое утро с госпожой Пендертон, а спокойно ожидал команду. Когда капитан понял это, он почувствовал вдруг какую-то злую радость. «Понятно, — подумал он. — Она сломала его волю, по своему обыкновению». Капитан вонзил каблуки и ударил жеребца плетью. Тот галопом поскакал по ездовой дорожке.

День был солнечный. В воздухе плыл горький запах сосновой хвои и прелой листвы. Просторное голубое небо было безоблачно. Жеребец, на котором сегодня еще не ездили, казалось, немного взбесился от радости бега и необузданной свободы. Как и со многими лошадьми, с Фениксом трудно было совладать, если сразу после выезда из загона ослабить поводья. Капитан это знал, и потому следующий его поступок выглядел довольно странно. Проскакав ритмичным галопом около мили, капитан, без всякого предупреждения, внезапно резко осадил жеребца. Он так неожиданно и сильно натянул поводья, что Феникс потерял равновесие, неловко отпрянул в сторону и встал на дыбы. После чего неподвижно замер, удивленный, но послушный. Капитан остался этим необычайно доволен.

Эта процедура повторилась еще два раза. Капитан опускал поводья, давал Фениксу почувствовать радость свободы, а потом вдруг с силой их натягивал. Такое поведение было для капитана не новым. В своей жизни он налагал на себя множество тайных мелких наказаний, которые трудно было бы объяснить другим.

В третий раз жеребец остановился как обычно, но на этот раз случилось нечто, настолько взволновавшее капитана, что от его удовольствия не осталось и следа. Когда они неподвижно замерли на тропинке, жеребец медленно повернул голову и посмотрел капитану в лицо. Потом прижал уши и неторопливо опустил голову к земле.

В этот момент капитан почувствовал, что жеребец может его сбросить, и не просто сбросить, но и убить. Капитан боялся лошадей и ездил на них только потому, что так было принято, а еще потому, что видел в этом один из способов помучить себя. Удобное седло жены он поменял на грубое армейское потому, что в случае опасности мог ухватиться за высокую седельную луку. Капитан сидел прямо, стараясь держаться сразу и за седло, и за поводья. Его неожиданное предчувствие было настолько сильным, что он заранее сдался, высвободил ноги из стремян, поднял руки к лицу и прикинул, куда будет падать. Впрочем, слабость длилась всего несколько секунд. Когда капитан понял, что его не сбросили, им овладело ощущение великой победы. Он снова поскакал галопом.

Тропинка постепенно поднималась вверх, со всех сторон ее окружал лес. Вскоре они приблизились к обрыву, с которого заповедник был виден как на ладони. Вдали, на фоне ясного осеннего неба темнела полоска соснового леса. Пораженный прекрасным зрелищем, капитан решил на минуту остановиться и натянул поводья. И тут произошло событие, которое могло стоить капитану жизни. Они скакали по самому краю обрыва. Внезапно, без всякого предупреждения и с невероятной скоростью, жеребец резко свернул налево и бросился по склону обрыва вниз.

Капитан был так ошеломлен, что не удержался в седле. Его швырнуло на лошадиную шею, ноги выскочили из стремян. Каким-то чудом ему удалось удержаться. Ухватившись одной рукой за гриву, а другой слабо сжимая поводья, он сумел скользнуть назад, в седло. Это было все, что ему удалось сделать. Они мчались с такой скоростью, что, когда он открыл глаза, у него началось головокружение. Он никак не мог устроиться в седле так, чтобы управлять поводьями. В какой-то момент он понял, что это совершенно бесполезно: остановить жеребца у него не хватит сил. Каждая клетка, каждый его нерв были нацелены на одно: удержаться в седле. Не уступая в скорости отцу Феникса, знаменитому рекордсмену, они промчались через широкий луг, отделявший обрыв от леса. Трава ярко блестела на солнце рыжим и алым цветом. Потом их как бы накрыло чем-то тускло-зеленым, и капитан понял, что они влетели по узкой тропинке в лес. Но и покинув открытое место, жеребец не сбавил скорость. Ошеломленный капитан сидел скорчившись. Какая-то ветка разодрала ему левую щеку. Боли он не почувствовал, но увидел горячую алую кровь, которая капала ему на руку. Он пригнулся так, что уперся правой щекой в короткую жесткую щетину на шее Феникса. Отчаянно уцепившись за гриву, поводья и седельную луку, капитан боялся поднять голову из страха размозжить ее о сук какого-нибудь дерева.

Два слова не покидали капитана. Он беззвучно повторял их дрожащими губами — у него не хватало дыхания, чтобы прошептать: «Я погиб».

И вдруг, простившись уже с жизнью, капитан начал жить. Его обуяла невероятная безумная радость. Это чувство возникло так же неожиданно, как прыжок помчавшегося вниз по обрыву жеребца. Никогда прежде капитан не испытывал ничего подобного. Его глаза остекленели и полузакрылись, он был словно в бреду, но ему открылось то, чего он никогда еще не видел. Мир стал огромным калейдоскопом, и каждая из его многочисленных картин запечатлялась в памяти с поразительной отчетливостью. Ослепительно-белый, изумительной формы, почти засыпанный листьями цветок. Колючая сосновая шишка. Птица в голубом ветреном небе. Пылающий сноп солнечного света в зеленой чаще. Все это капитан видел словно впервые. Он ощущал чистый пронзительный воздух, он чувствовал чудо своего напряженного тела: работу сердца, таинство крови, мышц, нервов, костей. Страх покинул капитана; он достиг того редчайшего состояния сознания, когда мистик понимает, что мир — это он, а он — это мир. Весь изогнувшись, вцепился он в несущуюся лошадь, и на его окровавленных губах застыла гримаса блаженного восторга.

Сколько времени продолжалась эта безумная скачка, капитан понятия не имел. Наконец он сообразил, что они выехали из леса и мчатся по открытой равнине. Ему показалось, что краем глаза он заметил лежащего на камне человека и пасущуюся лошадь. Это ничуть его не удивило, но уже через мгновение вылетело из памяти. Вскоре они опять въехали в лес, и жеребец стал замедлять бег. В приступе страха капитан подумал: «Когда он остановится, мне наступит конец».

Жеребец перешел на обессиленную рысь и наконец остановился. Капитан привстал в седле и огляделся. Он ударил жеребца поводьями по морде, тот сделал несколько шагов, но дальше двигаться отказался. Дрожа, капитан спешился. Неторопливо и тщательно привязал жеребца к дереву. Выломал длинный прут и из последних сил принялся хлестать лошадь. Дыша глубокими всхлипами, с потемневшей кожей и в клочьях пота, жеребец сначала своенравно ходил вокруг дерева. Капитан продолжал его бить. Наконец жеребец замер и прерывисто вздохнул. Лужица пота окрасила в темный цвет сосновую хвою под ним, голова бессильно повисла. Капитан был в крови, а на лице и шее виднелись следы от жесткой лошадиной щетины. Он отбросил прут, но гнев все еще не был умиротворен. Капитан едва стоял на ногах. Он сжал голову руками, опустился на землю и замер в странной позе. Здесь, в лесу, капитан был похож на сломанную выброшенную куклу. Он громко зарыдал.

На какое-то время капитан потерял сознание. Когда он пришел в себя, перед ним возникла картина из далекого прошлого. Он смотрел назад, в прожитые годы, как смотрят на дрожащее светлое пятно в глубине колодца. Вспомнил детство. Его воспитывали пять теток, пять старых дев. Тетки не грустили, разве что, когда оставались в одиночестве; они много смеялись и часто устраивали пикники, шумные экскурсии и воскресные обеды, на которые приглашали других старых дев. Тем не менее они использовали маленького мальчика как подпорку для своих тяжелых крестов. Капитан так и не узнал настоящей любви. Тетки обрушивали на него свои сантименты, и он, не зная лучшего, научился платить им той же фальшивой монетой. Ко всему прочему капитан был южанином, и тетки не позволяли ему это забывать. Со стороны матери он был потомком гугенотов, которые в семнадцатом столетии покинули Францию, до Великого восстания жили на Гаити, а перед Гражданской войной стали плантаторами в Джорджии. Позади была история варварского блеска, разорения и фамильной спеси. Но нынешнее поколение достигло немногого: единственный двоюродный брат капитана служил полицейским в Нешвилле. Изрядный сноб, лишенный подлинной гордости, капитан придавал утраченному прошлому слишком большое значение.

Капитан пинал ногами сосновую хвою и рыдал громким голосом, слабым эхом отдававшимся в лесу. Внезапно он замолчал. Странное ощущение, возникшее в нем, принимало неожиданные очертания: капитан был убежден, что рядом с ним кто-то есть. Он с трудом перевернулся на спину.

В первое мгновение капитан не поверил своим глазам. В двух шагах от него, опершись о ствол дуба, стоял молодой солдат, лицо которого капитан так ненавидел, и смотрел на него. Он был совершенно голый, стройное тело блестело в лучах заходящего солнца. Он смотрел на капитана каким-то отсутствующим, безразличным взглядом, словно наблюдал за неизвестным насекомым. От неожиданности капитан не мог пошевелиться. Он попытался заговорить, но выдавил из себя только хрип. Солдат перевел взгляд на жеребца. Феникс все еще был в поту, а на его крестце виднелись рубцы. Казалось, жеребец враз превратился из породистой лошади в клячу, годную разве что для плуга.

Капитан лежал между солдатом и жеребцом. Голый человек не побеспокоился обойти его распростертое тело, а попросту перешагнул через него. Капитан на мгновение увидел ступню молодого солдата, стройную, нежную, с высоким подъемом, испещренную голубыми жилками. Солдат отвязал жеребца от дерева и ласково положил ему на морду ладонь. Потом, не оглянувшись на капитана, повел жеребца в лесную чащу.

Это произошло так быстро, что капитан не успел ни сесть, ни произнести хоть слово. Сначала он почувствовал удивление. Он запомнил чистые линии тела молодого мужчины. Он закричал что-то нечленораздельное, но не получил ответа. Тогда им овладела ярость. Капитан ощутил прилив ненависти к солдату, столь же непомерной, какой была радость, когда он скакал на Фениксе. Все унижения, зависть и страх его жизни нашли себе выход в этой яростной ненависти. Капитан поднялся на ноги и, как слепой, двинулся через темнеющий лес.

Он не знал, где находится и далеко ли гарнизон. В его уме роился десяток коварных планов, посредством которых он мог бы заставить солдата помучиться. В глубине души капитан понимал, что эта страстная, словно любовь, ненависть, останется с ним до конца жизни.

Он шел очень долго. Уже стемнело, когда он выбрался наконец на знакомую тропинку.


Вечеринка у Пендертонов началась в семь часов; полчаса спустя дом был полон народа. Величественная Леонора в платье из кремового бархата принимала гостей одна. На вопросы о хозяине она отвечала, что не знает, куда он делся, ну его, возможно, убежал из дому. Все смеялись и повторяли ее шутку — они представляли себе устало бредущего капитана, с палкой через плечо и с завернутыми в красный носовой платок общими тетрадями. После верховой прогулки он собирался съездить в город; вероятно, что-то случилось с автомобилем.

Длинный стол был обильно уставлен и непрерывно пополнялся. Запах ветчины, грудинки и виски так густо пропитал воздух, что, казалось, его можно было черпать ложкой. Из гостиной доносились звуки аккордеона, сопровождаемые всплесками фальшивого пения. Самым бойким местом был, конечно, буфет. Анаклето с отчужденным выражением на лице скупо отмерял пунш в бокалы. Заметив лейтенанта Вейнчека, томившегося в одиночестве возле парадной двери, он в несколько минут выловил из пунша все вишенки и ломтики ананаса и, оставив с десяток офицеров дожидаться очереди, преподнес старому лейтенанту избранный бокал. Говорили много и оживленно, уследить за ходом чьей-то мысли было невозможно. Шел разговор о новых правительственных ассигнованиях на армию, сплетничали о последнем самоубийстве. Среди общего гула, осторожно оглядываясь, нет ли поблизости майора Лэнгдона, повторяли анекдот о маленьком филиппинце, который заботливо прыскает духами в образчики мочи Алисон Лэнгдон, перед тем как отнести их в госпиталь на анализ. Наплыв народа становился угрожающим. Кто-то уже уронил с блюда кусок пирога, и, никем не замеченный, он, подталкиваемый ногами, пропутешествовал до середины лестницы.

Леонора была в прекрасном настроении. Для каждого гостя у нее была в запасе шутка, и она умудрилась даже шлепнуть полковника интендантской службы, своего давнишнего любимца, по лысине. Один раз она покинула холл, чтобы лично преподнести выпивку молодому аккордеонисту из города.

— Боже, какой талантливый юноша! — воскликнула она. — Он может сыграть все, что вы ему напоете. «О голубка моя!» — все, что угодно!

— Превосходно, — согласился майор Лэнгдон, обращаясь к собравшимся поблизости. — Моя жена, например, увлекается серьезной музыкой… Бах и тому подобное. А по мне так это не лучше, чем жевать солому. Вот вальс из «Веселой вдовы» — это да. Изумительная мелодия!

Блистательный вальс, совпавший с приходом генерала, несколько поубавил шум. Леонора настолько была увлечена вечеринкой, что лишь после восьми часов забеспокоилась о муже. Многие гости также встревожились затянувшимся отсутствием хозяина. Возникло предчувствие какого-то происшествия или непредвиденного скандала. В результате даже самые ранние гости решили немного задержаться; дом был полон, и чтобы перейти из одной комнаты в другую, приходилось проявлять чудеса изобретательности.


А в это время капитан Пендертон с фонарем в руке стоял вместе с дежурным сержантом возле конюшни. Он добрался до гарнизона в полной темноте и сказал, что лошадь сбросила его и убежала. Надеялись, что Феникс сам отыщет дорогу назад. Капитан сполоснул окровавленное и натертое щетиной лицо и отправился в госпиталь, где хирург наложил ему на щеку три стежка. Домой он не пошел, и не только потому, что боялся увидеть Леонору до того, как вернется лошадь, — истинной причиной было то, что он хотел дождаться человека, которого ненавидел. Ночь была теплая, ясная, на небе сиял ущербный месяц.

В девять часов вдали послышался стук лошадиных копыт, он медленно приближался. Вскоре показались темные силуэты рядового Уильямса и двух лошадей. Солдат вел обеих лошадей на поводу. Чуть щурясь, он подошел к фонарю и посмотрел в лицо капитана таким долгим и необычным взглядом, что сержант был поражен. Он не знал, как к этому отнестись, и предоставил капитану самому во всем разбираться. Капитан молчал, его веки подергивались, сжатые губы дрожали.

Капитан прошел вслед за рядовым Уильямсом на конюшню. Молодой солдат вычистил лошадей, насыпал им сена. Он ничего не говорил, а капитан стоял у стойла и наблюдал за ним. Он смотрел на изящные ловкие руки и нежную округлую шею солдата. Капитана переполняло чувство, которое одновременно отталкивало и восхищало: ему казалось, что они с молодым солдатом, обнаженные, прижавшись друг к другу телами, боролись не на жизнь, а на смерть. Капитан так устал и ослаб, что едва стоял на ногах. Его глаза под дрожащими веками напоминали голубые факелы. Солдат неторопливо закончил работу и вышел из конюшни. Капитан последовал за ним, потом остановился, наблюдая, как тот исчезает в ночной темноте. Они не сказали друг другу ни слова.

И только в автомобиле капитан вспомнил о сегодняшней вечеринке.


Анаклето вернулся домой поздно. Он остановился в дверях спальни Алисон, утомленный толпой, с позеленевшим и измученным лицом.

— Увы, — произнес он философски, — в мире слишком много людей.

Но по огонькам в его глазах Алисон догадалась, что там что-то произошло. Анаклето прошел в ванную комнату, закатал рукава своей желтой рубашки и принялся мыть руки.

— Лейтенант Вейнчек заходил к вам?

— Да, немного посидел.

Лейтенант пришел в подавленном настроении. Она послала его вниз за бутылкой хереса. Выпив вина, он сел возле ее кровати с шахматной доской на коленях, и они сыграли партию в карты. Вскоре она поняла, что ее предложение поиграть оказалось бестактным — лейтенант едва различал карты, хотя и старался это скрыть.

— Сегодня он узнал, что не прошел медицинскую комиссию, — сказала Алисон. — Скоро придут документы об отставке.

— Ай-ай-ай… Как жалко! — Подумав немного, Анаклето добавил: — На его месте я был бы этому только рад.

Врач прописал Алисон новое лекарство, и в зеркале ванной комнаты она увидела, как Анаклето внимательно рассматривает флакон и пробует микстуру, прежде чем налить ей. Судя по лицу, лекарство ему не понравилось, но в комнату Анаклето вошел с веселой улыбкой.

— Давно не помню такой вечеринки, — сказал он. — Небывалое сцепление народа.

— Скопление, Анаклето.

— Короче говоря, полный беспорядок. Капитан Пендертон опоздал на собственную вечеринку на два часа. Когда он появился, я решил, что на него напал лев. Оказывается, лошадь сбросила капитана в кусты ежевики и ускакала. Видели бы вы его лицо!

— Он ничего себе не сломал?

— Выглядел так, будто сломал позвоночник, — сказал Анаклето с явным удовольствием. — Но вел себя неплохо: поднялся наверх, переоделся в вечерний костюм и попытался сделать вид, будто ничего не произошло. Сейчас все разошлись, кроме майора и полковника с рыжими волосами, жена которого похожа на плюху.

— Анаклето, — мягко упрекнула она. Анаклето не раз упоминал слово «плюха», прежде чем она догадалась, что оно означает. Сперва Алисон принимала его за туземное слово, наконец до нее дошло, что он имеет в виду «шлюху».

Анаклето пожал плечами, потом резко повернулся. Лицо его пылало.

— Я ненавижу людей! — страстно воскликнул он. — Они рассказывали мерзкий анекдот и не заметили, что я стою рядом. Мерзкий, пошлый, лживый!

— Какой анекдот?

— Не желаю его повторять.

— Ну хорошо, забудь о нем, — сказала она. — Ложись-ка лучше спать, и пусть тебе приснится что-нибудь хорошее.

Вспышка Анаклето встревожила Алисон. Иногда ей казалось, что она тоже ненавидит людей. Каждый, с кем она познакомилась в последние пять лет, был так или иначе ужасен, кроме Вейнчека и, конечно же, Анаклето и крошки Катрин. Моррис Лэнгдон, с его прямолинейностью — глуп и бездушен. Леонора — настоящее животное. Уэлдон Пендертон — вор и вообще испорченный человек. Что за люди! Да и себя она ненавидела. Если бы не это жалкое перекладывание со дня на день, если бы у нее была хоть капля гордости — они с Анаклето давно бы покинули этот дом.

Алисон повернулась к окну и уставилась в темноту. Дул ветер, на первом этаже стучала о стену незапертая ставня. Она выключила свет, чтобы посмотреть на звезды. Орион был на удивление ярок. В лесу под ветром, словно темные волны, раскачивались верхушки деревьев. Алисон бросила взгляд на дом Пендертонов и увидела на опушке человека. Сам он был невидим за деревьями, но на газон падала отчетливая тень. Алисон не могла его разглядеть, но была уверена, что человек прячется. Она наблюдала за ним десять минут, двадцать, полчаса. Человек не шевелился. Ей стало жутко и пришло в голову, что она и в самом деле сходит с ума. Она закрыла глаза, просчитала семерками до двухсот восьмидесяти — и снова выглянула в окно. Никакой тени не было.

В дверь постучался муж. Не получив ответа, осторожно повернул ручку и заглянул внутрь.

— Дорогая, ты спишь? — спросил он так громко, что разбудил бы и спящего.

— Да, — ответила она с ожесточением. — Мертвым сном.

Озадаченный майор не знал, закрыть ему дверь или войти. По его походке Алисон поняла, что он не однажды подходил к буфету Леоноры.

— Завтра я хочу тебе кое-что сообщить, — сказала она. — Возможно, ты и сам догадываешься. Так что приготовься.

— Абсолютно не догадываюсь, — сказал майор беспомощно. — Что-то не так сделал? — Он на несколько секунд задумался. — Если хочешь что-нибудь купить — у меня сейчас нет денег. Я проиграл пари на футболе и заплатил за сено для лошади… — Дверь осторожно закрылась.

Было за полночь, Алисон вновь осталась одна. Время от полуночи до рассвета было особенно ужасным. Если бы она сказала Моррису, что совершенно не спит, он бы, конечно, не поверил, как не верил и ее болезни. Четыре года тому назад, когда здоровье Алисон впервые пошатнулось, это его очень взволновало. Но когда одно недомогание последовало за другим — эмпиема, почки, а теперь еще и сердечные приступы — он начал раздражаться и в конце концов перестал ей верить. Решил, что все это — притворство, к которому она прибегает, чтобы уклониться от своих обязанностей — рутины охоты и вечеринок, которая самого майора вполне устраивала. Точно так же проще принести хозяйке одно-единственное, но твердое извинение, вместо того чтобы ссылаться на множество причин, которым, несмотря на их видимую убедительность, хозяйка все равно не поверит. Алисон слышала, как муж расхаживает в своей спальне и что-то нравоучительным тоном говорит. Включила свет над кроватью и принялась читать.

В два часа ночи Алисон вдруг почувствовала, что может в эту ночь умереть. Она сидела в кровати, обложившись подушками, молодая женщина с обострившимся и постаревшим лицом, и беспокойно переводила взгляд с одного края стены на другой. Голова двигалась как-то необычно, подбородок поднимался вверх и в сторону, словно ее что-то душило. Безмолвная комната была полна неприятных звуков. В ванной комнате капала в раковину вода. Со ржавым скрипом тикали старинные часы с маятником и позолоченными лебедями на стекле футляра. Но самым громким и тревожным звуком был стук собственного сердца. Внутри царил полный хаос. Казалось, ее сердце скачет — оно быстро стучало как шаги бегущего человека, подпрыгивало, потом глухо валилось, с силой сотрясая все тело. Медленным, осторожным движением Алисон открыла ящик ночного столика и достала оттуда вязание.

— Надо думать о чем-нибудь приятном, — рассудительно приказала она себе.

Она вернулась в мыслях к самой счастливой поре своей жизни. Ей исполнился двадцать один год, уже год как она рассыпала крохи из Вергилия и Цицерона по головам школьниц из пансиона. Когда наступили каникулы, она оказалась в Нью-Йорке с двумя сотнями долларов в кармане. Села в автобус и поехала на север, сама не зная куда. В штате Вермонт автобус проезжал деревню, которая ей понравилась, и она там вышла. За несколько дней Алисон разыскала и сняла в аренду крохотную лачугу среди леса. С ней был кот по кличке Петроний. Еще до начала осени пришлось переделать имя на женский лад: Петроний неожиданно окотился. К ним прибилось несколько бродячих собак, и раз в неделю она ходила в деревню покупать консервы для себя, кошек и собак. Все это чудесное лето она питалась своей любимой едой: мясом под острым соусом, сухарями и чаем. Днем рубила дрова, вечером сидела на кухне, положив ноги на плиту, и читала или напевала.

Бледные, шелушащиеся губы Алисон пытались что-то прошептать, она сосредоточенно смотрела на спинку кровати. Вдруг отбросила вязанье и задержала дыхание. Ее сердце перестало биться. Комната была безмолвна, словно могила, а она все ждала, открыв рот. Ее голова подергивалась. Алисон охватил ужас, она попробовала закричать, чтобы нарушить невыносимую тишину, но не смогла издать ни звука.

Раздался легкий стук в дверь, который она не услышала. В первые мгновения Алисон не поняла, что в комнату вошел Анаклето и взял ее за руку. После долгого, тягостного молчания, которое едва ли продолжалось дольше минуты, ее сердце снова забилось; складки ночной рубашки на груди едва заметно затрепетали.

— Вам плохо? — спросил Анаклето бодрым голоском. Но на лице его было такое же болезненное выражение, как и на ее собственном, верхняя губа сильно оттянута, десны обнажены.

— Я очень испугалась, — сказала Алисон. — Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Не смотрите так. — Он достал из кармана рубашки носовой платок, окунул в стакан с водой и положил ей на лоб. — Я спущусь вниз, возьму свою работу и побуду с вами, пока вы не заснете.

Вместе с акварельными красками Анаклето принес поднос с горячим солодовым молоком. Разжег огонь в камине, поставил перед ним карточный столик. Анаклето распространял вокруг себя столько тепла и уюта, что ей хотелось заплакать от облегчения. Поставив перед Алисон поднос, он удобно расположился за столиком и стал пить молоко медленными глотками гурмана. Это была одна из тех способностей, за которые Алисон особенно любила Анаклето: любое событие он умел превратить в праздник. Все выглядело так, словно он не покинул среди ночи кровать, чтобы посидеть по доброте душевной с больной женщиной, а они заранее договорились скоротать вместе время. Всякий раз, когда Анаклето сталкивался с чем-то неприятным, ему все равно удавалось получить от этого некоторое удовольствие. Вот и сейчас он сидел, закинув ногу на ногу и постелив на колено белую салфетку, и пил солодовое молоко с таким видом, словно в чашке было изысканное вино. А ведь это молоко ни ему, ни ей не нравилось, и купил Анаклето его, соблазнившись блестящими обещаниями на баночной этикетке.

— Ты хочешь спать? — спросила она.

— Ни капельки. — От одного упоминания о сне он, утомившись за день, не удержался и зевнул. Но тут же тактично отвернулся и сделал вид, будто щупает прорезавшийся зуб мудрости.

— Я выспался днем, да и сейчас немного вздремнул. Мне снилась Катрин.

Когда Алисон вспоминала о своем ребенке, ее переполняли такая любовь и страдание, что они невыносимым грузом сдавливали ей грудь. Неправда, что время смягчает остроту утраты. Она научилась лучше управлять собой, но этим все и ограничилось. После одиннадцати месяцев радости, беспокойства и страдания она ничуть не изменилась. Катрин похоронили на кладбище гарнизона, в котором служил тогда Моррис, и долгое время ее преследовал до ужаса отчетливый вид крохотного тельца в могиле. Ужасные мысли о тлении и хрупком покинутом скелетике довели Алисон до такого состояния, что в конце концов, преодолев невероятную бюрократическую волокиту, она получила разрешение на эксгумацию. Останки девочки она сожгла в чикагском крематории, а пепел разбросала по снегу. Теперь от Катрин не осталось ничего, одни воспоминания, которые разделял с ней Анаклето.

Алисон выждала немного и недрогнувшим голосом спросила:

— Что же тебе приснилось?

— Трудно рассказать, — ответил он тихо. — Словно пытаешься удержать бабочку. Я с Катрин на руках — вдруг у нее судороги, а вы никак не можете открыть кран с горячей водой. — Анаклето разложил перед собой бумагу, кисти и акварельные краски. Огонь освещал его бледное лицо и бросал отблеск на темные глаза. — Потом все изменилось — вместо Катрин у меня на коленях ботинок, и я должен чистить его два раза в день. А в ботинке будто бы выводок только что родившихся мышат, скользких, извивающихся, и я стараюсь не выпустить их из ботинка. Это очень напоминало…

— Довольно, Анаклето, — сказала она с дрожью в голосе. — Прошу тебя.

Он принялся рисовать, а она смотрела на него. Окунул кисть в стакан, и по воде поплыло бледно-лиловое облако. Он склонился над бумагой с задумчивым лицом и только однажды прервался, измеряя что-то линейкой на столе. У Анаклето большой талант художника — Алисон была в этом уверена. У него были и другие способности, но в них он подражал, говоря словами Морриса, обезьянничал. Зато акварели и рисунки были совершенно оригинальны. Когда они жили недалеко от Нью-Йорка, Анаклето занимался в Обществе юных художников, и она с гордостью, но без малейшего удивления наблюдала, как посетители выставок Общества возвращались взглянуть на его картины.

Произведения Анаклето были одновременно и примитивными, и сверхрациональными, что придавало им странное очарование. К сожалению, Алисон не смогла заставить его отнестись к своему таланту с должной серьезностью и уделить ему больше времени.

— Сон, если подумать, удивительная вещь, — говорил Анаклето тихо. — Днем, на Филиппинах, когда подушка влажная и в комнате светит солнце — один сон. А здесь, на Севере, ночью, когда идет снег…

Но Алисон уже вернулась к своей обычной заботе и не слушала.

— Скажи, пожалуйста, — перебила она его. — Когда тебя утром ругали, и ты сказал, что собираешься открыть магазин тканей в Квебеке, ты имел в виду что-нибудь конкретное?

— Конечно, — ответил он. — Вы ведь знаете, что я давно собираюсь там побывать. А что может быть приятнее, чем торговать красивыми тканями?

— И это все… — протянула она. В ее голосе отсутствовала вопросительная интонация, и Анаклето ничего не ответил. — Сколько у тебя денег в банке?

Подняв кисть над стаканом с водой, он секунду подумал.

— Четыреста долларов шесть центов. Вы хотите, чтобы я их снял?

— Не сейчас. Но они могут нам пригодиться.

— Ради Бога, не волнуйтесь, — сказал он. — Это вредно.

Комнату наполняли рыжие отблески огня и серые дрожащие тени. Часы зажужжали и пробили три раза.

— Смотрите! — сказал Анаклето. Он смял лист, на котором рисовал, и отбросил в сторону. Потом сел в задумчивой позе, положив подбородок на ладони и уставившись на догорающие угольки в камине. — Павлин, какого-то зеленоватого цвета. С огромным золотым глазом. А в нем отражается что-то крошечное и…

Силясь найти верное слово, он поднял руку, соединив большой и указательный пальцы. От руки на стену позади него падала огромная тень.

— Крошечное и…

— Странное, — закончила Алисон.

Он кивнул.

— Именно так.

Когда он снова принялся рисовать, какой-то звук в тихой комнате, а может быть тон, которым она произнесла последнее слово, заставил его обернуться.

— Нет, не надо! — закричал он, вскакивая из-за столика. Стакан с водой упал на камин и разлетелся вдребезги.


В эту ночь рядовой Уильямс провел в спальне жены капитана всего лишь час. Он дожидался окончания вечеринки на опушке леса. После того как гости разошлись, он подошел к окну гостиной и проследил, когда жена капитана пойдет наверх. Затем, как в прошлый раз, вошел в дом. И вновь комната была залита ярким серебристым светом луны. Леди лежала на боку, обхватив свое овальное лицо довольно грязными руками. На ней была атласная ночная рубашка, одеяло отброшено ниже пояса. Молодой солдат молча опустился на корточки перед кроватью. Один раз он осторожно прикоснулся к ее ночной рубашке, потрогал большим и указательным пальцем скользкую ткань. Войдя в комнату, он огляделся по сторонам. Постоял перед комодом, разглядывая флаконы, пудреницы и прочие туалетные принадлежности. Особенно заинтересовался пульверизатором, отнес его к окну и с удивлением рассмотрел. На столе стояло блюдце с недоеденной куриной ногой. Солдат дотронулся до нее, понюхал, откусил кусочек.

Теперь он сидел на корточках в лунном свете, полузакрыв глаза, с несуразной улыбкой на губах. Жена капитана повернулась во сне, вздохнула, почесалась. Любопытными пальцами солдат прикоснулся к ее каштановому локону, упавшему на подушку.

В четвертом часу рядовой Уильямс насторожился. Огляделся вокруг и, казалось, прислушался к какому-то звуку. Он не сразу понял причину овладевшего им беспокойства. Потом увидел, что в соседнем доме загорелся свет, расслышал в ночной тишине крик женщины. Позже перед освещенным домом остановился автомобиль. Рядовой Уильямс бесшумно вышел в темный холл. Дверь в спальню капитана была закрыта. Через несколько секунд солдат медленно шел по краю леса.

Последние двое суток рядовой Уильямс спал очень мало, и его веки опухли от усталости. Обогнув городок, он вышел на кратчайшую дорогу к казарме. Часового по пути он не встретил. Оказавшись в койке, мгновенно заснул глубоким сном. А на рассвете, впервые за долгие годы, увидел сон и закричал. Сосед, проснувшись, запустил в него башмаком.


У рядового Уильямса среди сослуживцев не было приятелей, и потому его ночные отлучки никого особенно не интересовали. Решили, что он ходит к какой-то женщине. У многих солдат были в городе знакомые женщины, и порой они оставались у них ночевать. Свет в продолговатом и тесном спальном помещении гасили в десять часов вечера, но не все солдаты лежали в это время в койках. Иногда, особенно в первые числа месяца, в туалете всю ночь напролет играли в карты. Один раз в три часа ночи рядовой Уильямс столкнулся по пути в казарму с часовым, но часовой его знал и ни о чем не спросил.

Несколько ночей рядовой Уильямс отдыхал и высыпался. Днем сидел один на скамейке перед казармой, а по вечерам зачастил в гарнизонные места увеселения. Сходил в кино, заглянул в спортивный зал. По вечерам там катались на роликовых коньках. Играла музыка, в укромном уголке за столиком можно было отдохнуть и выпить холодного пенистого пива. Рядовой Уильямс заказал кружку и впервые в жизни попробовал спиртное. Громко стуча роликами, солдаты катались по кругу; в воздухе остро пахло потом и мастикой. Три солдата-сверхсрочника немало удивились, когда рядовой Уильямс покинул свой столик и подсел к ним. Молодой солдат глядел им в лица и, казалось, хотел о чем-то спросить. Но так ничего и не спросил, а вскоре ушел.

Рядовой Элджи Уильямс был настолько замкнутым, что едва ли половина сослуживцев знала его по имени. К тому же имя было не настоящим. Когда он поступал на службу, старый сержант-грубиян глянул на его подпись «Л. Дж. Уильямс» и заорал:

— Имя свое напиши, деревенщина сопливая, имя!

Солдат долго молчал, а потом сказал, что это и есть его имя, единственное, которое он имеет.

— Нет, брат, в американской армии с таким собачьим именем делать нечего, — заявил сержант. — Я переделаю его в Элджи, согласен?

Рядовой Уильямс кивнул, и при виде такого безразличия сержант грубо расхохотался.

— Ну и придурков к нам присылают, — сказал он, возвращаясь к своим бумагам.

Наступил ноябрь, два дня дул сильный ветер. По ночам с молодых кленов, росших вдоль дорожки, падали листья и ярко-золотым покрывалом укладывались под деревья. На небе быстро менялись очертания белых облаков. На следующий день пошел холодный дождь. Листья промокли и потемнели, их топтали на улицах, потом стали сгребать в кучи. Погода улучшилась, голые ветви деревьев выделялись на фоне зимнего неба отчетливой филигранью. Рано утром на увядшую траву легла изморось.

После четырех дней передышки рядовой Уильямс снова появился возле дома капитана. На этот раз, зная обычаи дома, он не стал дожидаться, пока капитан заснет. В полночь, когда офицер еще занимался в своем кабинете, он вошел в комнату Леди и пробыл там час. Потом, стоя под окном кабинета, с любопытством наблюдал за капитаном, пока тот не ушел наверх. Это было в два часа ночи. Происходило что-то, чего рядовой Уильямс не понимал.

Стоя у окна и во время ночного бодрствования в комнате Леди солдат не знал страха. Он чувствовал, но не думал; приобретал опыт, но не делал никаких выводов из своих нынешних и прошлых поступков. Пять лет тому назад Л. Дж. Уильямс убил человека. Поспорил с одним негром из-за тачки навоза, нанес ему смертельный удар ножом и спрятал труп в заброшенной каменоломне. Он ударил его в приступе ярости и запомнил только алый цвет крови и тяжесть обмякшего тела, которое тащил через лес. Еще запомнил жаркое июльское солнце, запах пыли и смерти. Он почувствовал удивление и невероятную усталость, но страха не испытал, и ни разу с того времени не подумал о том, что он — убийца. Сознание напоминает пестрый ковер, цвет которого определяют эмоции, а рисунок выткан разумом. Сознание рядового Уильямса переливалось цветами самых необычных оттенков, но было лишено формы, не имело очертаний.

В первые зимние дни рядовой Уильямс понял только одно: капитан преследует его. Два раза в день с забинтованным и все еще покрытым ссадинами лицом капитан выезжал на короткую прогулку. Потом некоторое время слонялся возле конюшни. Три раза по пути в столовую рядовой Уильямс замечал капитана шагах в десяти за собой. Гораздо чаще, чем позволяет случайность, офицер сталкивался с ним на дорожке. После одной из таких встреч солдат остановился и обернулся. Пройдя несколько шагов, капитан остановился и тоже обернулся. Это случилось вечером, в лиловые зимние сумерки. Глаза капитана были уверенные, жестокие, блестящие. Прошла почти минута, прежде чем они одновременно повернулись и пошли каждый своим путем.

Глава четвертая

В армейском гарнизоне офицеру не так-то просто установить личный контакт с рядовым. Теперь капитан Пендертон в этом убедился. Служи он, подобно майору Моррису Лэнгдону, строевым офицером и командуй ротой, батальоном или полком, какая-то взаимосвязь с подчиненными безусловно возникла бы. Майор Лэнгдон, например, почти всех своих солдат знал в лицо и по имени. Но капитан Пендертон, преподававший в училище, оказался совсем в ином положении. Не считая поездок на лошади (любое сумасбродство в верховой езде было для него в эти дни естественным), у него не было возможности общаться с солдатом, которого он ненавидел.

А капитан страстно этого желал. Мысли о солдате мучили его непрерывно. Он все чаще стал появляться на конюшне. Рядовой Уильямс седлал ему лошадь и держал ее за повод, пока он садился. Если капитан заранее знал, что встретится с солдатом, у него начинала кружиться голова. Во время их коротких встреч его поражало необъяснимое отсутствие впечатлений; находясь рядом с солдатом, он почти не видел и не слышал его, и только когда отъезжал и оказывался наедине, происшедшая сцена как бы впервые развертывалась в его сознании. Любое воспоминание о лице солдата — молчаливые глаза, тяжелые, чувственные, нередко влажные, губы, мальчишеская челка — стало для него невыносимым. Он редко слышал, как солдат говорит, но звуки невнятного южного говора то и дело отдавались в глубинах его памяти тревожной мелодией.

Днем капитан прогуливался по дорожке между конюшней и казармами, надеясь встретиться с рядовым Уильямсом. Заметив издали, как тот неторопливо и грациозно движется навстречу, капитан чувствовал, что в горле его першит и он не может сглотнуть. Когда они оказывались лицом к лицу, рядовой Уильямс рассеянно смотрел сквозь капитана и медленно и вяло отдавал честь. Однажды, когда они приближались друг к другу, капитан увидел, что солдат развернул конфету и небрежно бросил обертку на аккуратно подстриженный газон, окаймляющий дорожку. Это взбесило капитана; пройдя немного, он вернулся, поднял обертку (от конфеты «Крошка Руфь») и сунул ее в карман.

Капитан Пендертон, проживший в целом довольно суровую и лишенную особых эмоций жизнь, не исследовал причин своей непонятной ненависти. Несколько раз, когда он просыпался слишком поздно, приняв накануне сильную дозу снотворного, капитан возвращался в мыслях к своему поведению, но так и не предпринял настоящих усилий, чтобы в нем разобраться.

Как-то, проезжая мимо казарм, он увидел, что солдат сидит в одиночестве на скамейке. Капитан остановил автомобиль и принялся наблюдать. Непринужденно развалившись, солдат дремал. Небо было бледно-зеленого оттенка, от огарка зимнего солнца на землю падали четкие продолговатые тени. Капитан наблюдал за солдатом до тех пор, пока не прозвучал сигнал к ужину. Рядовой Уильямс ушел, а капитан долго еще сидел в автомобиле, глядя на казармы.

Стемнело. Казармы были ярко освещены. В комнате отдыха на первом этаже солдаты играли в бильярд, читали журналы. Капитан представил себе столовую, ряды просторных, заставленных горячей едой столов, проголодавшихся солдат, которые ели с беззаботным смехом. Совершенно не знакомый с повседневной жизнью казармы, капитан восполнял свое неведение воображением. Он интересовался средневековьем, изучал европейскую историю эпохи феодализма, и его представление о солдатской жизни возникало именно на этой основе. Представив себе две тысячи мужчин, бок о бок живущих в этом огромном здании, он внезапно почувствовал себя невероятно одиноким. Капитан сидел в темном автомобиле, смотрел на ярко освещенные комнаты, слышал громкие голоса и крики — и слезы так и катились из его глаз. Горькое одиночество терзало его. Он поехал домой.

Леонора Пендертон лежала в гамаке на опушке леса, когда вернулся ее муж. Леонора отправилась в дом и стала помогать Сюзи на кухне, поскольку они собирались пообедать дома, а позже отправиться в гости. Один приятель прислал им полдюжины перепелов, и Леонора собиралась отнести их Алисон, не встававшей с постели с тех пор, как две недели назад, в ночь вечеринки, с ней случился сильнейший сердечный приступ. Леонора и Сюзи разложили еду на огромном серебряном подносе: два перепела, овощной гарнир с подливкой и другие деликатесы. Сюзи, пошатываясь, понесла поднос, Леонора последовала за ней.

— Почему ты не привела Морриса? — спросил капитан, когда она вернулась.

— Он уже ушел, — сказала Леонора. — Обедает в офицерском клубе. Не повезло бедняге.

Они переоделись для вечера и стояли возле камина, на котором возвышались бутылка виски и стаканы. На Леоноре было красное креповое платье, на капитане — смокинг. Капитан нервничал и позвякивал кубиками льда в стакане.

— Ха! Послушай! — проговорил он неожиданно. — Сегодня услышал занятную историю, — капитан провел указательным пальцем по носу и оскалил зубы. Он сочинял новый анекдот и набрасывал в уме сюжет. Капитан обладал прекрасным чувством юмора и был злым сплетником. — На днях у генерала звонит телефон, и адъютант, узнав голос Алисон, немедленно соединяет. «Генерал, у меня к вам просьба, — раздается вежливый голос. — Не могли бы вы приказать этому безумному солдату не играть в шесть часов утра на горне. Он нарушает покой госпожи Лэнгдон». После продолжительной паузы генерал говорит: «Прошу прощения, но, кажется, я не совсем вас понял». И слышит ту же просьбу. «Скажите, — не выдерживает наконец генерал, — с кем я имею честь разговаривать?» Голос отвечает: «С вами говорит Анаклето, garçon de maison[12] госпожи Лэнгдон. Благодарю за внимание».

Капитан молча ждал; он не любил смеяться над собственными шутками. Но и Леонора не засмеялась — она была озадачена.

— Как он себя назвал? — спросила она.

— Он пытался сказать «слуга» по-французски.

— Ты хочешь сказать, что насчет подъема звонил Анаклето? Это превосходит все, что я о нем слышала. Трудно даже поверить.

— Дурочка, — сказал капитан. — На самом деле ничего этого не было. Это анекдот, шутка.

Леонора не поняла юмора. Она не любила сплетен — ей трудно было представить ситуацию, лично ее не касавшуюся. К тому же и злой она не была.

— Какая чушь! — сказала она. — Если этого не было, зачем об этом говорить? Анаклето выставлен тут каким-то дураком. Как ты думаешь, кто этот анекдот придумал?

Капитан пожал плечами и поднял стакан. Он сочинил об Алисон и Анаклето огромное количество анекдотов, пользовавшихся в гарнизоне немалым успехом. Составление и шлифовка этих клеветнических виньеток доставляли капитану немалое удовольствие. Он пускал их в оборот незаметно, давая понять, что лишь передает их (не столько из скромности, сколько из страха, что когда-нибудь они достигнут ушей Морриса Лэнгдона).

Сегодняшний анекдот капитану не понравился. Дома, рядом с женой, он вновь почувствовал такой же приступ меланхолии, как и возле казармы. Капитан вспомнил ловкие загорелые руки солдата и почувствовал, что его пробирает дрожь.

— О чем ты думаешь? — спросила Леонора.

— Ни о чем.

— У тебя такой странный вид.

Они решили захватить с собой майора Лэнгдона и уже выходили из дому, когда позвонил он сам, приглашая зайти и немного выпить. Алисон отдыхала, так что они не стали подниматься наверх, а выпили в столовой. Пора было идти. Анаклето принес майору фуражку, проводил их до дверей и мелодично произнес:

— Желаю приятно провести вечер.

— Спасибо, — ответила Леонора. — Вам тоже.

Но майор не был столь простодушен и с подозрением посмотрел на Анаклето.

Закрыв дверь, Анаклето поспешил в гостиную и, слегка отодвинув штору, выглянул на улицу. Все трое, каждого из которых Анаклето ненавидел всем сердцем, задержались на крыльце, чтобы закурить сигареты. Анаклето терпеливо наблюдал за ними. Пока они сидели на кухне, ему в голову пришел чудесный план. Он вынул три кирпича из числа окаймлявших клумбу с розами и положил их в конце темной дорожки. В своем воображении он видел, как все трое падают, словно кегли. Когда же компания прошла к автомобилю, стоявшему возле дома Пендертонов, через газон, Анаклето был вне себя от досады и даже слегка укусил себя за палец. Потом поспешил на улицу убрать заграждение, чтобы в его ловушку не попал кто-нибудь другой.

Вечер был похож на все предыдущие. Пендертоны и майор Лэнгдон отправились в Поло-клуб потанцевать и чудесно провели там время. Леонору, как обычно, окружили молоденькие лейтенанты, а капитан Пендертон воспользовался возможностью и, неторопливо потягивая на веранде виски, рассказал свой новый анекдот артиллерийскому офицеру, имевшему репутацию остряка. Майор, развалившись в шезлонге, беседовал со своими закадычными приятелями о рыбалке, политике и лошадях. На следующее утро намечалась охота, и потому около одиннадцати часов Пендертоны вместе с майором Лэнгдоном покинули клуб. Анаклето, который посидел немного возле своей хозяйки и сделал ей укол, уже лежал в постели. Он, как всегда, обложил себя подушками по примеру хозяйки, но ему было очень неудобно, и спал он плохо. Алисон дремала. В полночь майор и Леонора крепко спали в своих спальнях. Капитан Пендертон мирно работал в кабинете. Для ноября ночь была теплая, в воздухе струился нежный аромат сосновой хвои. Ветра не было, на газонах застыли неподвижные темные тени.

Примерно в это время Алисон Лэнгдон пробудилась от полудремы. Она видела несколько любопытных и очень отчетливых снов, которые вернули ее во времена детства, и теперь боролась с возвращающимся сознанием. Борьба была бесполезной, и вскоре она смотрела, широко открыв глаза, в темноту. Алисон заплакала. Казалось, тихое нервное всхлипывание исходит не от нее, а от какого-то затерявшегося в ночи таинственного страдальца. Последние две недели ей было очень плохо, она часто плакала. Начать с того, что ей прописали постельный режим — врач сказал, что следующего приступа она не перенесет. Впрочем, о своем враче она была невысокого мнения и называла его про себя старым армейским живодером и первостатейным болваном. Он выпивал, хотя и был хирургом, а как-то в споре с ней заявил, что Мозамбик находится на западе Африки, и не признавал своей ошибки до тех пор, пока она не принесла атлас; короче говоря, с его мнениями и советами можно было не считаться. Алисон владело беспокойство, а два дня тому назад ей вдруг так сильно захотелось поиграть на пианино, что она, в отсутствие Анаклето и мужа, встала с постели, оделась и спустилась вниз. Помузицировала совсем немного, но получила огромное удовольствие. Возвращаясь в спальню, медленно поднималась по ступенькам и, хотя очень устала, никаких осложнений не последовало.

Она понимала, что попала в ловушку — чтобы приступить к выполнению своих планов, приходилось ждать выздоровления, а это осложняло уход за ней. На первых порах наняли сиделку из госпиталя, но Анаклето с ней не ужился, и через неделю ей дали расчет. Алисон постоянно преследовали галлюцинации. Вечером по соседству пронзительно закричал ребенок, как дети часто кричат во время игры, и ее обуял необъяснимый страх, что ребенок попал под автомобиль. Она послала Анаклето на улицу, но даже после того, как он уверил ее, что дети играют в «шпионов», ей не удалось избавиться от беспокойства. А вчера она почувствовала запах гари и решила, что в доме начался пожар. Анаклето осмотрел каждый уголок — это ее не убедило. Любой внезапный звук, малейшая неудача доводили Алисон до слез. Анаклето обкусал свои ногти до мяса, а майор по возможности проводил время вне дома.

Теперь, ночью, когда Алисон лежала в темноте и плакала, перед ней возникла еще одна галлюцинация. Она выглянула в окно и снова увидела на газоне у дома Пендертонов тень человека. Человек стоял неподвижно, прислонившись к сосне. Алисон видела, как он пересек газон и вошел в заднюю дверь дома. Вдруг, словно удар грома, до нее дошло, что этот скрывающийся человек — ее собственный муж. Он ходит к жене Уэлдона Пендертона, хотя Уэлдон находится в это время дома и работает в кабинете. Она была настолько оскорблена, что перестала слушать доводы разума. Обессилев от гнева, поднялась с постели и прошла в ванную комнату, где ее стошнило. Потом набросила поверх ночной рубашки пальто и надела туфли.

По пути к Пендертонам она ни минуты не колебалась, ни разу не задалась вопросом, что она, больше всего на свете ненавидящая семейные сцены, будет делать в ситуации, в которой сейчас окажется. Вошла через переднюю дверь и с грохотом ее за собой захлопнула. В холле было темно, в гостиной горела всего одна лампа. Задыхаясь, она поднялась по лестнице. Дверь в спальню Леоноры была приоткрыта, она увидела там силуэт мужчины, сидящего у кровати на корточках. Алисон вошла в спальню и зажгла свет.

Солдат зажмурился от света. Он взялся рукой за подоконник и приподнялся. Леонора пошевелилась во сне, что-то пробормотала и отвернулась к стене. Алисон стояла в дверях с бледным, дрожащим от возбуждения лицом. Потом, не сказав ни слова, вышла из спальни.

Капитан Пендертон слышал, как открылась и закрылась входная дверь. Он чувствовал что-то неладное, но инстинкт удерживал его за столом. Он грыз приделанную к карандашу резинку и напряженно ждал. Капитан не знал, чего он, собственно, ждет, и с удивлением услышал стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошла Алисон.

— Что привело вас сюда столь поздно? — спросил капитан с нервным смешком.

Алисон ответила не сразу. Сначала собрала воротник своего пальто вокруг шеи, потом заговорила каким-то бесцветным механическим голосом:

— Советую вам подняться в спальню своей жены, — сказала она.

Эти слова, равно как и необычность ее появления, изрядно напугали капитана. Но еще сильнее, чем внутреннее смятение, была мысль о том, что ни в коем случае нельзя терять самообладания. В мгновение ока в его голове промелькнуло множество самых противоречивых предположений. Слова Алисон могли означать только одно: Морис Лэнгдон находится в спальне Леоноры. Нет, конечно же нет, в этом случае она сказала бы их другим тоном. А если да, то в каком положении он оказался! Капитан приторно и сдержанно улыбнулся, ни одной чертой не выдавая обуревавшие его страх, сомнение и злость.

— Дорогая, — ласково сказал он, — вам вредно много ходить. Я отведу вас домой.

Алисон посмотрела на капитана долгим пронзительным взглядом. Казалось, она решает в уме какую-то логическую задачу. Немного спустя медленно произнесла:

— Не хотите ли вы сказать, что вам все известно и вы останетесь здесь, ничего не предпринимая?

Капитан упрямо сохранял самообладание.

— Я отведу вас домой, — повторил он. — Вы не в себе, вы сами не знаете, что говорите.

Он торопливо поднялся и взял Алисон под руку. Ощущение ее болезненно-хрупкого локтя под тканью пальто вызвало у него отвращение. Капитан поспешил с ней по лестнице и через газон. Передняя дверь дома Лэнгдонов была открыта, но капитан продолжительно позвонил. Через несколько минут в холле появился Анаклето, а перед самым своим уходом капитан увидел, как сверху из спальни вышел Моррис. Со смешанным чувством замешательства и облегчения он вернулся домой, предоставив Алисон объясняться самой.


На следующее утро капитан Пендертон ничуть не удивился, узнав, что Алисон Лэнгдон сошла с ума. К полудню об этом знал весь гарнизон. (Речь шла о «нервном расстройстве», но эти слова никого не обманули.) Когда капитан и Леонора пришли предложить свою помощь, они обнаружили майора возле запертой изнутри спальни жены с перекинутым через плечо полотенцем. Он терпеливо простоял здесь почти весь день. Его светлые глаза были широко открыты от удивления, он то и дело дергал себя за ухо. Спустившись к Пендертонам, он как-то официально пожал обоим руки и мучительно покраснел.

Подробности трагедии майор скрыл в своем потрясенном сердце, рассказав о них только доктору. Алисон не раздирала в клочья простыню, не исходила слюной, как, по его мнению, делают сумасшедшие. Вернувшись домой в час ночи в ночной рубашке, она просто объявила, что Леонора обманывает не только мужа, но и самого майора, и притом с солдатом. Потом сказала, что собирается подать на развод, и добавила, что денег у нее сейчас нет и она будет весьма признательна, если майор одолжит ей пятьсот долларов под четыре процента годовых, а поручителями будут Анаклето и лейтенант Вейнчек. В ответ на его испуганные вопросы Алисон сообщила, что собирается вместе с Анаклето открыть магазин или заняться ловлей креветок. Анаклето принес в ее комнату чемодан и всю ночь упаковывал под ее присмотром вещи. Они то и дело устраивали передышку, пили чай и изучали карту, так как совершенно не знали, куда поедут. Перед самым рассветом остановились на Мультривиле, штат Южная Каролина.

Майор Лэнгдон был потрясен. Он долго стоял в углу спальни Алисон и наблюдал, как они собирают вещи, но рта открыть не осмеливался. Спустя продолжительное время, когда сказанное до него дошло, он был вынужден признать, что Алисон сошла с ума, и забрал из комнаты маникюрные ножницы и каминные щипцы. Потом спустился вниз и, захватив бутылку виски, уселся за кухонный стол. Майор плакал и облизывал соленые слезы с кончиков усов. Он горевал не только из-за Алисон; ему было стыдно и за себя, как будто случившееся бросало тень на его порядочность. Чем сильнее он пьянел, тем невыносимее казалось несчастье. Один раз майор поднял глаза к потолку и выкрикнул в тишине кухни, вопрошая и умоляя:

— Господи! Господи?

Он несколько раз с силой стукнул головой о стол, и вскоре на лбу вздулась шишка. К половине седьмого утра он выпил кварту виски. Принял душ, оделся, позвонил врачу Алисон — полковнику медицинской службы, своему приятелю. Позже вызвали еще одного врача, и они чиркали спичками перед лицом Алисон и задавали всевозможные вопросы. Именно тогда майор снял с крючка в ванной комнате полотенце и перебросил его через плечо. Это придало ему вид человека, готового ко всему, и несколько успокоило. Перед уходом полковник произнес целую речь, неоднократно повторяя слово «психология», а майор молча кивал после каждой фразы. Кончил врач тем, что посоветовал побыстрее отправить Алисон в лечебницу.

— Только об одном прошу, — беспомощно сказал майор, — никаких смирительных рубашек и тому подобного. Чтобы она могла слушать пластинки… с удобствами… Понимаете?

Через два дня была выбрана лечебница в Вирджинии. В спешке ее выбрали, скорее ориентируясь на цену (потрясающе высокую), чем на профессиональную репутацию. Алисон с горечью выслушала майора. Анаклето, естественно, ехал тоже. Через несколько дней все трое отправились в Вирджинию поездом.

Это заведение предназначалось для больных и физически, и духовно, а болезни, одолевающие тело и душу одновременно, носят, как известно, особый характер. Здесь было немало находящихся в полной прострации стариков, еле передвигающих ноги, несколько морфинисток и множество богатых молодых алкоголиков. Тут имелась превосходная терраса, на которой днем подавали чай, прекрасный сад, роскошно обставленные палаты. Майор остался доволен и даже ощутил некоторую гордость, что может себе такое позволить.

Сначала Алисон никак не прокомментировала перемену. Более того, она ни слова не сказала мужу, пока они не сели обедать. В виде исключения Алисон разрешили в день приезда пообедать внизу, но со следующего утра она должна была пребывать в постели, пока ей не станет лучше. На столе стояли свечи и букет оранжерейных роз. Приборы и скатерть были самого лучшего качества.

Казалось, Алисон всех этих прелестей не замечает. Она села за стол и окинула зал долгим блуждающим взглядом. Ее темные проницательные глаза изучали сидевших за соседними столами. Наконец она спокойно и горько произнесла:

— Боже мой, ну и публика!

Майор Лэнгдон навсегда запомнил этот обед, который оказался его последним свиданием с женой. На следующее утро он покинул лечебницу и остановился переночевать в Пайнхерсте, у своего давнишнего приятеля по игре в поло. Вернувшись в гарнизон, застал телеграмму. На вторую ночь пребывания в лечебнице с Алисон случился сердечный приступ, и она умерла.


Этой осенью капитану Пендертону исполнилось тридцать пять лет. Несмотря на свою относительную молодость, он скоро должен был получить кленовые листики майора, а в армии, где продвижение по службе зависит, главным образом, от выслуги лет, такое раннее повышение свидетельствовало о несомненном признании его талантов. Капитан много работал и обладал блестящим, по армейским стандартам, умом, так что многие, включая самого капитана, считали, что он дослужится и до генерала. Впрочем, изнурительные занятия капитана Пендертона давали о себе знать. В последние недели он выглядел очень плохо. Под глазами появились круги, вроде синяков, лицо пожелтело и покрылось какими-то пятнами, стали беспокоить зубы. Зубной врач предложил удалить два нижних коренных и поставить мост, но капитан оттягивал лечение: он чувствовал, что времени терять нельзя. Лицо капитана было постоянно напряжено, левый глаз начал дергаться. Судорожное подергивание века придавало его искаженному лицу какое-то механическое выражение.

Капитану приходилось постоянно сдерживать все увеличивающееся возбуждение. Его поглощенность солдатом нарастала, словно болезнь. Как при заболевании раком клетки бунтуют и начинают усиленное самовоспроизводство, приводящее в конце концов к гибели тела, так же непропорционально возросли в сознании капитана мысли о солдате. Иногда он с тревогой взирал на ступени, которые привели его в это состояние — начиная с кофе, опрокинутого на новые брюки, и кончая расчисткой леса, столкновением после скачки на Фениксе и непродолжительными встречами на дорожках гарнизона. Каким образом раздражение превратилось в ненависть, а ненависть — в болезненную одержимость, капитан объяснить не мог.

Он стал впадать в непонятную задумчивость. Будучи человеком тщеславным, он нередко развлекал себя мыслями о будущих повышениях в звании. Так, в бытность свою молодым курсантом Вест-Пойнтской академии, привычным и приятным словосочетанием для него стало «полковник Уэлдон Пендертон». Летом этого года он воображал себя блестящим и могущественным командиром корпуса. Иногда даже негромко восклицал: «Генерал-майор Пендертон», — и ему казалось, что он рожден для этого звания, так хорошо сочеталось оно с его именем. Но в последние недели его тщеславная мечта каким-то удивительным образом изменила свое направление. Однажды ночью — это было в половине второго — он сидел за столом, оцепенев от усталости, как вдруг в тишине комнаты с его языка сорвались три непрошеных слова: «Рядовой Уэлдон Пендертон». Эти слова и связанные с ними ассоциации вызвали у капитана извращенное чувство радостного облегчения. Вместо того чтобы мечтать о званиях и почестях, он испытывал утонченнейшее удовольствие, представляя себя рядовым солдатом. В своих фантазиях он видел себя молодым, как бы двойником того солдата, которого ненавидел, — с юным, гибким телом, изящество которого не могла скрыть простая солдатская форма, с густыми блестящими волосами и круглыми глазами, не знающими усталости от занятий и переутомления. В эти фантазии вплетался облик рядового Уильямса, а фоном для них была казарма: шум голосов молодых мужчин, благодушное безделье под солнцем, не обремененное обязательствами товарищество.

Капитан Пендертон завел привычку ежедневно прогуливаться перед казармами. Обычно он видел рядового Уильямса на одной и той же скамейке. Шагая по дорожке, капитан проходил в двух метрах от солдата, который при его приближении нехотя поднимался и лениво отдавал честь. Дни становились короче, в воздухе таились сумерки. Сразу после заката небо озарялось пасмурным лиловым цветом.

Подходя к солдату, капитан замедлял шаги и смотрел ему в лицо. Судя по всему, солдат догадывался, что эти прогулки делаются ради него. Капитана даже удивляло, почему солдат не избегает его и не пытается уйти. То, что солдат не отказывался от своей привычки, придавало их ежедневным встречам привкус обусловленности, и это приятно возбуждало капитана. Проходя мимо, он с трудом пересиливал страстное желание обернуться, а удаляясь, чувствовал, как сердце его наполняется невыносимой грустью, с которой не мог совладать.

В доме капитана мало что изменилось. Майор Лэнгдон стал теперь как бы третьим членом семьи Пендертонов, что устраивало и капитана, и Леонору. Смерть жены ошеломила майора, сделала абсолютно беспомощным. Даже физически он изменился. Веселая уравновешенность его покинула, и когда по вечерам они сидели втроем у камина, казалось, он нарочно принимает самую неудобную позу. Он закручивал ногу за ногу, словно акробат, или высоко вздергивал широкое плечо и мял себе ухо. Мысли и слова майора полностью сосредоточились на Алисон и их совместной жизни, которая так внезапно кончилась. У майора появилась склонность к печальным банальностям, относящимся к Богу, душе, страданию и смерти, от одного упоминания о которых у него раньше першило в горле. Леонора заботилась о нем, кормила превосходными обедами и выслушивала скорбные суждения.

— Хоть бы Анаклето вернулся, — то и дело повторял он.

Анаклето исчез из санатория на следующее утро после смерти Алисон, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Он снова упаковал чемоданы, аккуратно уложив ее вещи, — и исчез. Вместо него Леонора наняла майору одного из братьев Сюзи, который умел стряпать. Годами майор мечтал о самом обычном цветном мальчике, который, возможно, будет красть виски и заметать пыль под ковер, но, слава Богу, оставит в покое пианино и не будет тараторить по-французски. Брат Сюзи оказался вполне образцовым подростком: играл на расческе, обернутой в туалетную бумагу, любил немного выпить и превосходно пек кукурузные лепешки. И однако же майор ожидаемого удовлетворения не испытывал. Ему не хватало Анаклето, и, вспоминая о нем, он чувствовал отчаянные угрызения совести.

— Знаете, я любил попугать его военной службой. Описывал, что бы с ним сделал, если бы он оказался моим подчиненным. Но маленький каналья ни на грош мне не верил. Я просто дразнил его, хотя иногда мне казалось, что попасть в армию было бы для него лучше всего.

Капитана разговоры об Алисон и Анаклето утомляли. Жаль, что маленького чумазого филиппинца тоже не хватил сердечный приступ. Капитана раздражало почти все, что происходило в доме. Сытные южные кушанья, которые обожали Леонора и майор, были ему ненавистны. В кухне стояла грязь, Сюзи была слишком неряшливой. Капитан знал толк в хорошей еде и был искусным кулинаром. Он ценил утонченную кухню Нового Орлеана и гармонию французских рецептов. Раньше, оставшись один, он нередко отправлялся на кухню и готовил для собственного удовольствия какой-нибудь деликатес. Особенно он любил мясное филе-беарнез. Но капитан был человеком с причудами и слишком стремился к совершенству: если мясо чуть пережаривалось или соус сворачивался, он уносил все на задний двор и закапывал там в землю. Теперь же он потерял к еде всякий интерес. Как-то днем Леонора ушла в кино, и он отпустил Сюзи, задумав состряпать что-нибудь особенное. Он начал готовить риссоль, но вдруг раздумал, оставил все как есть и вышел из дому.


— Я вполне могу представить себе Анаклето армейским поваром, — сказала Леонора.

— Алисон думала, что я говорю из жестокости, — сказал майор. — Вовсе нет. Армия, конечно, — не райский уголок, зато она сделала бы из него человека, выбила бы всю дурь. Разве это не дико, что взрослый мужчина ходит, пританцовывая, и мазюкает акварелью. В армии его скрутили бы в бараний рог. Возможно, он бы страдал, но даже это лучше, чем что-то другое.

— Вы хотите сказать, — заметил капитан Пендертон, — что отклонение от нормы, даже если оно доставляет человеку счастье, непозволительно? То есть с нравственной точки зрения лучше воткнуть квадратную затычку в круглую дыру, вместо того чтобы искать для нее необычную квадратную дыру?

— Именно так, — сказал майор. — А разве вы не согласны?

— Нет, — ответил капитан после недолгого молчания. С пугающей прозорливостью капитан заглянул вдруг в свою душу и впервые увидел себя по-настоящему: перед ним возникла перекошенная кукла со злобным лицом. Капитан смотрел на нее без малейшего сочувствия. Он не желал ничего изменять, не желал ничего оправдывать. — Не согласен, — рассеянно повторил он.

Майор Лэнгдон задумался над неожиданным ответом, но разговор продолжать не стал. Ему всегда было трудно следить за развитием мысли после ее первого обнаженного проявления. Тряхнув головой, он вернулся к своим запутанным делам.

— Однажды я проснулся перед самым рассветом, — сказал он. — Увидел, что в ее спальне горит свет, и вошел. Анаклето сидел на краю кровати, и оба, уставившись вниз, чем-то занимались. И знаете, что они делали? — Майор вытер глаза и потряс головой. — Бросали в чашку с водой какие-то штучки. Японская игрушка, Анаклето купил ее в магазине. В воде эти штучки распускаются, словно цветы. В четыре часа утра заниматься такими пустяками! Я был раздражен, споткнулся у кровати о шлепанцы Алисон, совсем вышел из себя и пнул их через всю комнату. Алисон обиделась и несколько дней была холодна, как лед. А Анаклето, перед тем как принести мне кофе, положил в сахарницу соль. Так грустно. Ночами она, должно быть, очень страдала.

— Бог дал, Бог и прибрал, — сказала Леонора, которая не отличалась доскональным знанием Писания.

Сама Леонора за последние недели тоже изменилась. Она вступала в фазу полного расцвета. За короткий срок ее тело, казалось, утратило прежнюю юную крепость. Лицо стало шире, его выражение в спокойные минуты — ленивее и мягче. Она напоминала женщину, которая без всяких осложнений родила нескольких детей и месяцев через восемь готова родить еще одного. Леонора сохранила чудесный цвет лица, и хотя понемногу прибавляла в весе, в теле ее не чувствовалось и следа дряблости. Смерть жены любовника привела Леонору в ужас. Мертвое тело в гробу повергло ее в трепет, и несколько дней после похорон она говорила благоговейным шепотом, даже когда покупала что-то в гарнизонной лавке. К майору она относилась рассеянно и мягко и повторяла все счастливые истории об Алисон, которые могла вспомнить.

— Кстати, — сказал вдруг капитан. — Меня не перестает удивлять та ночь, когда она пришла сюда. Что она сказала тебе, Леонора?

— Я тебе уже говорила, что не знала о ее приходе. Она меня не разбудила.

Но капитана Пендертона этот ответ не удовлетворил. Чем чаще он вспоминал сцену в кабинете, тем удивительнее она казалась. Он не сомневался, что Леонора говорит правду, ибо, когда она лгала, это было ясно каждому. Но что же в таком случае имела в виду Алисон, и почему, вернувшись домой, он не поднялся наверх? Он чувствовал, что где-то в затемненном, бессознательном уголке души знает правильный ответ. Но чем больше он об этом думал, тем сильнее делалось его беспокойство.

— Однажды Алисон невероятно меня удивила, — сказала Леонора, протягивая свои розовые, словно у девочки, руки к камину. — Мы ездили в Северную Каролину к твоему, Моррис, приятелю и, как сейчас помню, пообедали у него отличными куропатками. Алисон, Анаклето и я пошли прогуляться по проселочной дороге и встретили там мальчугана с клячей, что-то вроде мула. Алисон понравилась ее морда, и она задумала прокатиться. Познакомилась с мальчуганом, влезла на изгородь — и уселась на лошадь, без седла, в платье. Подумать только! Наверное, на этой лошади годами не ездили, и когда Алисон села, та просто взяла и повалилась, чтобы ее сбросить. Я решила, что Алисон пропала, и закрыла глаза. Представьте себе, она в минуту подняла лошадь и, как ни в чем не бывало, рысью понеслась по полю. Ты, Уэлдон, так не сумеешь. Анаклето летел за ней следом, словно пташка. Боже, какое было чудное время — в жизни так не удивлялась!

Капитан Пендертон зевнул, но не потому что хотел спать. Упоминание Леоноры о его ездовых способностях задело капитана за живое, и он решил ответить бестактностью. По поводу Феникса между капитаном и Леонорой произошло несколько бурных сцен. После той бешеной скачки жеребец сильно изменился, и Леонора яростно обвиняла в этом мужа. Впрочем, события последних двух недель отвлекли их от распри, и капитан надеялся, что вскоре она его простит.

Майор Лэнгдон закончил разговор одним из любимых своих изречений:

— Сейчас для меня важны две вещи: не испортить здоровье и служить моей стране. Здоровое тело и патриотизм.

Дом капитана Пендертона вряд ли был в это время идеальным местом для человека, переживающего душевный кризис. Раньше капитан счел бы жалобы майора Лэнгдона нелепыми, но теперь в доме ощущалась атмосфера смерти. Капитану казалось, что умерла не только Алисон, а каким-то таинственным образом жизнь всех троих подошла к концу. Давнишний страх, что Леонора разведется с ним и уедет с Моррисом Лэнгдоном, больше его не беспокоил. Все чувства, которые он когда-то испытывал к майору, казались чепухой по сравнению с его страстью к солдату.

Сам дом в последнее время невероятно раздражал капитана. Комнаты были обставлены хаотично. В гостиной стоял простой диван, обитый ситцем в цветочек, два мягких кресла, бордовый ковер и старинный секретер — пестрота, которую капитан ненавидел. Кружевные занавески выглядели дешевыми и потрепанными, на камине выстроилась разношерстая коллекция безделушек: процессия мраморных слоников, пара литых подсвечников, раскрашенный негритенок с алым ломтиком арбуза, стеклянная мексиканская чаша, в которую Леонора складывала старые визитные карточки. Мебель от частой перестановки была расшатана, и суматошное впечатление, оставляемое комнатой, так раздражало капитана, что он старался бывать в ней как можно реже. С глубокой потаенной страстью он вспоминал о казармах, воспроизводя в уме аккуратные ряды коек, голые полы и окна без занавесок. У одной из стен этого воображаемого сурового помещения почему-то стоял старинный резной сундук с бронзовыми накладками.

Во время долгих вечерних прогулок капитан Пендертон пребывал в состоянии обостренной впечатлительности, близкой к исступлению. Он ощущал себя ушедшим от всего, оторванным от людей, и хранил в своей памяти облик задумчивого молодого солдата, как знахарка хранит амулет. Теперь он стал невероятно уязвим, и хотя чувствовал себя изолированным от людей, все, что он видел во время прогулок, приобретало в его глазах особый смысл. Даже самые обычные предметы, с которыми он сталкивался, имели какое-то таинственное отношение к его судьбе. Заметив в канаве воробья, он мог простоять несколько минут, созерцая эту невзрачную птицу. На какое-то время он утратил непроизвольную способность классифицировать чувственные впечатления в соответствии с их ценностью. Однажды он увидел, как грузовик врезался в легковой автомобиль, но кровавое происшествие потрясло его ничуть не больше, чем пролетевший рядом обрывок газеты.

Уже давно он перестал воспринимать свое чувство к рядовому Уильямсу как ненависть и не пытался больше искать оправданий овладевшей им страсти. Когда он думал о солдате, он забывал и о любви, и о ненависти и сознавал лишь одно: непреодолимое желание разрушить барьер между ними. Увидев издали солдата, отдыхающего возле казармы, ему хотелось что-нибудь крикнуть или ударить того кулаком, чтобы каким-то образом заставить отозваться. Прошло почти два года с тех пор, как он впервые его увидел. Больше месяца минуло с того дня, когда солдата прислали с конюшни для расчистки леса. За все это время они обменялись друг с другом едва ли десятком слов.

Двенадцатого ноября капитан Пендертон, как обычно, вышел на вечернюю прогулку. Сегодня у него был трудный день. Утром, объясняя в классной комнате одну тактическую проблему, он вдруг ощутил непонятный провал в памяти. Посреди предложения его сознание внезапно опустело. Он не только забыл материал лекции, но и лица курсантов показались ему незнакомыми. В памяти присутствовал рядовой Уильямс — и больше ничего. Несколько секунд капитан стоял молча, с куском мела в руке. Потом собрался с духом и покинул класс. К счастью, это случилось в самом конце лекции.

Капитан шел, прямой, как палка, по одной из дорожек, ведущей к казарме. Погода стояла удивительная. В небе виднелись суровые грозовые тучи, но ниже, у горизонта, оно прояснилось, и солнце приглушенно блестело. Капитан размахивал руками так, словно в локтях у него не было суставов. Его взгляд был устремлен вниз, на узкие начищенные ботинки. Он поднял глаза, только подойдя к скамейке, на которой сидел рядовой Уильямс, и несколько секунд смотрел на него. Солдат вяло поднялся и стал по стойке «смирно».

— Рядовой Уильямс, — произнес капитан.

Солдат ждал, но капитан Пендертон не стал продолжать. Он хотел сделать солдату замечание за беспорядок в одежде. Когда он подходил, ему показалось, что рядовой Уильямс неправильно застегнул куртку. На первый взгляд солдат выглядел так, словно был не совсем одет или пренебрег какой-то обязательной деталью одежды, но, оказавшись с ним лицом к лицу, капитан Пендертон понял, что замечание делать не за что. Впечатление общей небрежности было связано не с нарушением армейских предписаний, а с самим телом солдата. И вновь капитан, молча и задыхаясь, стоял перед молодым человеком. В его уме пронеслась вереница проклятий, мольбы, брани, признаний в любви. Кончилось все тем, что он, по-прежнему молча, отвернулся.

Давно собиравшийся дождь пошел прежде, чем капитан Пендертон добрался до дома, и совсем не был похож на моросящий зимний дождь, а падал с ревом и яростью летней грозы. Капитан находился метрах в двадцати от дома, когда на него упали первые капли, и, немного пробежав, легко достиг бы до убежища. Но он не ускорил шаг, хотя ледяной поток промочил его насквозь. Когда капитан открыл входную дверь, глаза его блестели, он весь дрожал.


Увидев, что собирается дождь, рядовой Уильямс пошел в казарму. До самого ужина он просидел в комнате отдыха, а потом в шумной многолюдной столовой неторопливо съел плотный ужин. Достал из тумбочки банку дешевых леденцов. С леденцом за щекой отправился в туалет, где неожиданно ввязался в драку. Когда он вошел, все кабинки были заняты, кроме одной, перед которой стоял, расстегивая штаны, какой-то солдат. Едва тот начал усаживаться, как рядовой Уильямс с силой оттолкнул его и попытался занять его место. Несколько солдат столпились вокруг завязавшейся драки. Преимущество было на стороне рядового Уильямса, он оказался подвижнее и сильнее. Лицо его не выражало ни усилия, ни злости; оно было безмятежным, и только выступивший на лбу пот и исступленный взгляд свидетельствовали о происходящем. Противник попал в безвыходное положение, драка была им проиграна, как вдруг рядовой Уильямс прервал ее. Казалось, он потерял к ней всякий интерес и даже перестал защищаться. В результате он был сбит с ног и сильно ударился головой о бетонный пол. Когда все закончилось, он с трудом поднялся и покинул туалет, так и не воспользовавшись кабинкой.

Это была уже не первая драка, устроенная рядовым Уильямсом. Последние две недели он проводил вечера в казарме и то и дело нарывался на скандалы. Об этой новой грани его личности сослуживцы раньше и не подозревали. Он часами просиживал в молчаливой апатии, а потом учинял что-нибудь совершенно непростительное. В лес больше не ходил, ночью спал плохо, нарушая тишину комнаты бредовым бормотанием. Никто, впрочем, не обращал на эти странности внимания. В казармах встречаются люди и постраннее. Один пожилой капрал каждый вечер писал Ширли Темпл письмо, своеобразный дневник, в котором описывал все, что сделал в течение дня, и на следующее утро отсылал. Другой солдат, прослуживший больше десяти лет, выбросился из окна четвертого этажа, потому что приятель не одолжил ему пятидесяти центов на пиво. Дивизионного повара преследовала навязчивая идея, что у него рак языка, и никакие доводы врачей не могли его переубедить. Он часами просиживал с высунутым языком у зеркала и довел себя голодом до крайнего истощения.

После драки рядовой Уильямс отправился в спальню, лег на койку и, сунув коробку с леденцами под подушку, уставился в потолок. Дождь на улице стих, наступила ночь. Несколько ленивых фантазий возникло в голове рядового Уильямса. Он думал о капитане, но видел лишь ряд образов, лишенных всякого смысла. Для этого молодого южанина офицеры принадлежали к той же туманной категории, что и негры, — они занимали в его жизни определенное место, но как живые существа не воспринимались. Он относился к капитану как к чему-то неизбежному — непогоде или стихийному бедствию. Поведение капитана могло показаться неожиданным, но с самим капитаном оно как-то не было связано. А размышлять о нем хотелось не больше, чем думать об ударе грома или увядшем цветке.

Рядовой Уильямс не был в доме капитана Пендертона с того времени, как внезапно вспыхнул свет и он увидел в дверях темноволосую женщину. Невероятный ужас овладел им тогда — ужас скорее физический, бессознательный, чем умственный, осознанный. Услышав, как хлопнула входная дверь, он осторожно выглянул из спальни и обнаружил, что путь свободен. В лесу, в безопасности, он отчаянно и молча бежал, не понимая толком, чего боится.

Память о жене капитана его не оставляла. Каждую ночь он видел Леди во сне. Как-то, сразу после зачисления на военную службу, он отравился колбасным ядом и попал в госпиталь. Мысль о дурной болезни, обитающей в женщине, заставляла его вздрагивать под одеялом, когда к нему подходили сиделки, и он часами терпел нужду, только бы ни о чем их не просить. Но после того как он коснулся Леди, болезни он больше не боялся. Каждый день он чистил и седлал ее жеребца и наблюдал, как она уезжает. Ранним утром было по-зимнему холодно, и порозовевшая жена капитана была в отличном настроении. У нее всегда находилось веселое или доброе слово для рядового Уильямса, но он не смотрел ей в лицо и не отвечал на шутки.

Рядовой Уильямс никогда не думал о ней в связи с конюшней или улицей. Для него она всегда находилась в комнате, где он задумчиво созерцал ее по ночам. Его воспоминания были целиком построены на ощущениях. Толстый ковер под ногами, шелковое покрывало, слабый запах духов. Мягкое роскошное тепло женского тела, спокойная темнота, — непривычная сладость в сердце и напряженная сила в его теле, когда он наклонялся к ней ближе. Однажды познав это, он не мог от него отказаться — в нем укоренилось темное, тупое желание, которое неизбежно, как смерть, должно было осуществиться.

В полночь дождь кончился. Свет в казарме давно погас. Рядовой Уильямс не раздевался и, когда дождь перестал, надел легкие туфли и вышел наружу. К дому капитана он пошел обычным путем, по краю леса. Луны не было, и солдат шел гораздо быстрее, чем обычно. Один раз он сбился с пути, а возле самого дома с ним случилось приключение — он оступился в темноте и куда-то провалился. Чтобы сориентироваться, он зажег несколько спичек и увидел, что попал в недавно вырытую яму. В доме было темно. Поцарапанный, грязный, задыхающийся, солдат выждал несколько секунд, прежде чем войти. Он приходил сюда шесть раз, это был седьмой — последний.

Капитан Пендертон стоял у окна своей спальни. Он принял три таблетки снотворного, но никак не мог заснуть. Выпитое бренди опьянило его. Капитан, тонко чувствующий роскошь и требовательный модник, носил исключительно грубую ночную одежду. На нем был халат из плотной черной шерсти, как у недавно овдовевшей сестры-хозяйки из тюрьмы. Пижама из неотбеленной ткани, жесткой как парусина. Он стоял босой, на холодном полу.

Капитан прислушался к шелесту ветра в соснах и вдруг увидел в темноте слабый отблеск пламени. Ветер мгновенно задул его, но капитан успел разглядеть лицо. От освещенного пламенем и исчезнувшего в темноте лица у капитана перехватило дыхание. Он пригляделся и различил смутную фигуру, пересекающую газон. Капитан ухватился за халат, прижал ладонь к груди. Закрыл глаза и ждал.

Сначала до него не донеслось ни звука. Потом он скорее почувствовал, чем услышал осторожные шаги на лестнице. Дверь в спальне капитана была приоткрыта, он увидел через щель темный силуэт. Капитан что-то прошептал, но его голос был таким свистящим и тихим, что прозвучал подобно ветру на улице.

Капитан Пендертон ждал. Снова закрыл глаза и стоял в мучительной неопределенности. Потом вышел в холл и на фоне бледно-серого окна в спальне жены увидел того, кого искал. Позднее капитан сказал себе, что в этот момент все понял. И в самом деле, в момент сильного, неожиданного потрясения разум теряет способность удивляться. В этот уязвимый момент перед ним возникает целый калейдоскоп полуугадываемых возможностей, и когда несчастье проясняется вполне, возникает ощущение, что каким-то сверхъестественным образом все уже было известно. Капитан достал из ящика ночного столика револьвер, пересек холл и зажег свет в спальне жены. Когда он сделал это, какие-то бездействующие фрагменты памяти — тень в окне, звук в ночи — возникли перед ним. Он понял, что все знает, но не смог бы выразить, что именно он знал. Он был уверен только в одном: это — конец.

Солдат не успел подняться. Он прищурился от яркого света, на лице не было страха: оно выражало изумленное раздражение, словно его бесцеремонно побеспокоили. Капитан был метким стрелком, и хотя стрелял дважды, в груди солдата появилась только одна грубая дыра.

Звуки выстрелов разбудили Леонору, и она села в кровати. Она еще не совсем проснулась и оглядывалась по сторонам так, словно смотрела какую-то пьесу, ужасную трагедию, в реальность которой можно и не верить. Почти сразу же в заднюю дверь постучал майор Лэнгдон в халате и шлепанцах и поспешил по ступенькам наверх. Капитан прислонился к стене. В своем грубом халате он походил на уличенного в распутстве монаха. Даже после смерти тело солдата казалось теплым и по-животному уютным. Его серьезное лицо не изменилось, загорелые руки лежали на ковре ладонями вверх, словно он спал.

Рассказы

Искусство и мистер Махони

(перев. Я. Зимаков)

Подрядчик — весьма представительный мужчина — был мужем хрупкой, но энергичной госпожи Махони, клубной активистки. Предприимчивый делец (это ему принадлежали кирпичный завод и лесопилка), мистер Махони с благодушной покорностью едва поспевал за ее водительством в области искусства. Мистер Махони был хорошо натаскан: он научился говорить о «репертуаре» и слушать лекции и концерты с выражением кроткого сожаления. Он мог высказаться об абстрактном искусстве и даже дважды принимал участие в постановках Малого театра: один раз играл дворецкого, в другой — римского легионера. Как же мог мистер Махони, человек столь безукоризненно воспитанный, навлечь на них такой позор?

В тот вечер выступал пианист Хосе Итурби; первый концерт сезона, настоящий праздник. Чета Махони усердно поработала во время кампании Лиги Трех Искусств. Сам мистер Махони продал больше тридцати абонементов. Своим знакомым, людям из деловых кругов, он говорил о предстоящем концерте как о «гордости нашего общества» и «культурной необходимости». Махони развлекали обладателей абонементов приемом в саду — трое темнокожих слуг в белом подавали прохладительные напитки, а их новый тюдоровский дом был по этому случаю надраен до блеска и украшен цветами. Репутация Махони как людей, ответственных за искусство и культуру, принадлежала им по праву.

Начало рокового вечера и не намекало на то, что должно было случиться. Принимая душ, мистер Махони пел, затем с особой тщательностью оделся. В цветочном магазине Даффа он купил орхидеи. Когда Элли вошла в его комнату — в новом доме у них были смежные спальни, — он уже привел себя в порядок и прямо-таки сверкал в смокинге; орхидею Элли приколола на плечо своего голубого крепового платья. Жена осталась довольной его видом и, погладив его по руке, сказала:

— Ты сегодня замечательно выглядишь, Теренс. Такой солидный.

От счастья дородное тело мистера Махони подтянулось, его румяное лицо с развилками вен на висках вспыхнуло.

— А ты, Элли, ты всегда прекрасна. Всегда. Иногда я не понимаю, почему ты вышла за…

Она остановила его поцелуем.

После концерта Харлоу устраивали прием, и, разумеется, Махони были приглашены. Госпожу Харлоу кто-то назвал «козой на пастбищах изящных искусств». О, как Элли презирала подобные простонародные шутки! Но мистер Махони, забыв все полученные выговоры, галантно накинул на плечи жены шаль.


Самое забавное заключалось в том, что вплоть до момента своего бесчестья мистер Махони наслаждался концертом более, чем когда-либо прежде. Не было этого скучного Баха с его выкрутасами. Музыка была похожа на марш, и, ощущая свою с ней близость, мистер Махони легонько притопывал в такт. Сидя таким образом, он время от времени бросал взгляд на Элли. Ее лицо носило отпечаток безутешной скорби, который она неизменно напускала на себя, слушая классику. В перерывах она прикладывала ко лбу руки, словно эмоциональная нагрузка была для нее слишком велика. Мистер Махони с удовольствием хлопал своими розовыми пухлыми ладонями, довольный возможностью двигаться и проявлять чувства.

В антракте, пробравшись гуськом по проходу, Махони порознь вышли в вестибюль. Мистер Махони обнаружил, что его преследует старая госпожа Уокер.

— Я предвкушаю Шопена, — сказала она. — Обожаю минорную музыку, а вы?

— Мне кажется, вы наслаждаетесь своим страданием, — ответил мистер Махони.

Госпожа Уокер, учительница английского языка, тут же изрекла:

— Это меланхолия кельтской души моей матери. Как вам известно, она родом из Ирландии.

Догадавшись, что он сказал что-то не то, мистер Махони поспешил исправиться:

— Что вы, что вы, мне очень нравится минорная музыка!

Тим Мэйберри взял мистера Махони под руку и по-свойски сказал:

— И барабанит же парень по этим чертовым клавишам!

— У него превосходная техника, — сдержанно возразил мистер Махони.

— Это затянется еще на час, — пожаловался Тим Мэйберри. — Вот бы улизнуть отсюда.

Мистер Махони благоразумно удалился.

Мистер Махони любил атмосферу спектаклей Малого театра и концертов: драпировки, корсажи, черные смокинги. Гордость и удовольствие согревали его, когда он, приветствуя дам, с почтенной значительностью прохаживался по вестибюлю школьного концертного зала.

Несчастье случилось во время первого номера сразу же после антракта. Звучала длинная шопеновская соната. Бравурная первая часть, живая и подвижная вторая. Третью часть — торжественный похоронный марш с небольшой вальсовой вставкой в середине — он сопровождал искусным притопыванием ногой; траурный марш завершился оглушительным аккордом. Пианист поднял руки и даже слегка отклонился на табурете назад.

Мистер Махони зааплодировал. Он был настолько уверен, что это конец, что от души сделал с полдюжины хлопков, прежде чем, к своему ужасу, понял, что аплодирует в полном одиночестве. Хосе Итурби тут же с дьявольской энергией вновь набросился на клавиши.

Мистер Махони сидел, отупев от горя. Последующие минуты были самыми страшными в его жизни. Красные вены на висках набухли и потемнели. Он зажал коленями свои согрешившие руки.

Если бы Элли дала какой-нибудь тайный успокаивающий знак! Но когда он осмелился взглянуть на нее, он увидел, что ее лицо застыло, а взгляд с отчаянным напряжением устремлен на сцену. После нескольких бесконечных минут унижения мистер Махони робко потянулся рукой к затянутому в креп бедру Элли. Госпожа Махони отодвинулась от него и скрестила ноги.

Чуть ли не целый час мистер Махони должен был терпеть публичный позор. Раз он перехватил взгляд Тима Мэйберри, и несвойственная ему злоба сверкнула в его нежном сердце. Тим не смог бы отличить шопеновской сонаты от джазовой песенки, но все же сидел чинно и неприметно. Госпожа Махони отказывалась ответить на полный душевной муки взгляд мужа.

Пришлось поехать на прием. Мистер Махони понимал, что это единственно разумное решение. Ехали молча, но после того как он припарковал автомобиль перед домом, госпожа Махони сказала:

— Я полагала, что всякий, у кого в голове есть хотя бы капля ума, понимает, что нельзя хлопать, пока не захлопают все.

Это был печальный для него прием. Гости собрались вокруг Хосе Итурби (все, не считая самого Итурби, знали, кто захлопал; он же был любезен с мистером Махони, как и со всеми другими). Мистер Махони приютился в углу за большим концертным роялем и пил виски. Старая госпожа Уокер вместе с хозяйкой дома суетились вокруг мистера Итурби. Элли разглядывала корешки книг в шкафу, потом достала одну и даже почитала немного, повернувшись спиной к гостям.

Мистер Махони одиноко стоял в углу, поглощая виски. И не кто другой, как Тим Мэйберри, наконец подошел к нему.

— Мне кажется, что, учитывая все проданные вами абонементы, вы имеете полное право на дополнительные аплодисменты. — И он подмигнул мистеру Махони в знак некоего тайного братства, которое тому едва ни захотелось признать.

Госпожа Зеленская и король Финляндии

(перев. Б. Останин)

Госпожа Зеленская появилась на музыкальном факультете Райдер-колледжа благодаря усилиям его декана, мистера Брука. По общему мнению, колледжу крупно повезло: госпожа Зеленская была известна и как композитор, и как выдающийся педагог. Мистер Брук сам подыскал ей жилье — небольшой домик с садом неподалеку от колледжа, по соседству с многоквартирным домом, где жил сам.

До приезда госпожи Зеленской в Вестбридж никто в колледже не был с ней лично знаком. Иногда мистер Брук встречал ее фотографии в музыкальных журналах, а как-то написал ей о своих сомнениях в подлинности одной из рукописей Букстехуде. Кроме того, когда обсуждался вопрос о переезде госпожи Зеленской, они обменялись несколькими деловыми письмами и телеграммами. У нее был прямой четкий почерк, а единственная странность писем заключалась в том, что в них упоминались порой совершенно неизвестные мистеру Бруку персонажи — то какая-то «рыжая кошка из Лиссабона», то некий «бедный Генрих». Мистер Брук объяснял эти несуразицы суматохой, связанной с отъездом госпожи Зеленской и ее семьи из Европы.

Мистер Брук был человеком весьма покладистым: годы жизни, отданные моцартовским менуэтам и разбору малых септим с минорными трезвучиями, приучили его к профессиональному терпению. Жил он одиноко и ужасно не любил суету академической жизни. Несколько лет назад, когда преподаватели музыкального факультета договорились провести вместе лето в Зальцбурге, мистер Брук в последний момент отказался от поездки и один отправился в Перу. У него были свои маленькие причуды, и к чужим странностям он относился снисходительно, а порой и с интересом. Часто, наблюдая какое-нибудь необычное или нелепое положение, он чувствовал внутри легкое щекотание, и тогда его длинное кроткое лицо застывало, а в серых глазах вспыхивал яркий огонек.

За неделю до начала осеннего семестра мистер Брук встретил госпожу Зеленскую на вокзале и тотчас узнал ее. Это была высокая худощавая женщина с бледным, измученным лицом. Под глазами лежали тени, темные спутанные волосы были отброшены назад, а большие тонкие руки казались довольно неухоженными. Нечто величественное и неземное в ее внешности заставило мистера Брука остановиться и нервно поправить запонки. Несмотря на очень простую одежду — длинную черную юбку и потертую кожаную куртку, — она выглядела элегантно. С ней приехали трое детей — мальчики в возрасте от шести до десяти лет, белобрысые, смущенные, милые, и какая-то старуха, как позже выяснилось, ее служанка-финка.

Такую вот живописную группу встретил мистер Брук на вокзале. Весь их багаж состоял из двух огромных сундуков, набитых рукописями и нотами; остальные вещи были потеряны при пересадке в Спрингфилде. Что, естественно, может случиться с каждым. Усадив всех в такси, мистер Брук облегченно вздохнул, довольный, что главные трудности позади, но в эту минуту госпожа Зеленская начала протискиваться через его колени к выходу.

— Боже! — воскликнула она. — Я забыла… как это называется… тик-так…

— Часы? — спросил мистер Брук.

— Нет! — нетерпеливо ответила она. — Ну, этот самый, тик-так… — и она, словно маятником, покачала пальцем из сторону в сторону.

— Тик-так… — повторил мистер Брук, приложив ладонь ко лбу и закрыв глаза. — Метроном!

— Да, да! Кажется, я оставила его на той станции, где была пересадка.

Мистеру Бруку удалось ее успокоить. Он даже любезно пообещал, что достанет ей завтра другой метроном. И невольно подумал, что паника из-за метронома выглядит странно, если учесть, что пропал почти весь багаж.


Семья Зеленских поселилась в соседнем доме, и, судя со стороны, все у них было в порядке. Мальчики, которых звали Зигмунд, Борис и Сэмми, оказались спокойными детьми. Они всегда держались вместе и обычно ходили гуськом, с Зигмундом во главе. Между собой они говорили на невообразимой мешанине из русских, французских, финских, немецких и английских слов, а если рядом оказывался кто-то чужой — застенчиво молчали. Из всего, что делалось и говорилось в семье Зеленских, мистера Брука ничто особенно не беспокоило, за исключением кое-каких мелочей. Например, когда дети госпожи Зеленской бывали у кого-нибудь в гостях, что-то его смутно тревожило. Наконец он понял, что именно. Никто из мальчиков не наступал на ковер, они обходили его гуськом по голому полу, а если ковер занимал всю комнату, дети останавливались в дверях и внутрь не заходили. И еще одно. Неделя шла за неделей, а госпожа Зеленская, казалось, не собирается ни приводить дом в порядок, ни обставлять его — кроме стола и кроватей, в нем ничего не было. Входная дверь днем и ночью оставалась открытой, и вскоре квартира приобрела унылый и подозрительный вид места, где уже много лет никто не живет.

У колледжа к госпоже Зеленской претензий не было. Она преподавала с небывалым рвением и буквально выходила из себя, если какая-нибудь Мэри Оуэнс или Бернадина Смит недостаточно чисто исполняла сонаты Скарлатти. Она поставила в классе четыре рояля и усаживала за них играть фуги Баха четырех изумленных учениц. Из ее класса всегда доносился ужасный шум и грохот, но госпожа Зеленская не обращала на это никакого внимания. Если бы бескорыстная воля и усердие преподавателя превращались в музыкальные способности учеников — о лучшем педагоге трудно было бы и мечтать. По ночам госпожа Зеленская сочиняла свою Двенадцатую симфонию. Похоже было, что она вообще не спит: в какой бы час ночи ни выглянул мистер Брук из окна гостиной, в ее комнате всегда горел свет. Таким образом, причиной возникшего беспокойства мистера Брука послужили отнюдь не профессиональные соображения.

В конце октября мистер Брук впервые со всей уверенностью понял, что его дурные предчувствия не лишены оснований. Днем он обедал с госпожой Зеленской и с интересом слушал ее подробный рассказ о том, как в 1928 году она охотилась в Африке. Позже она заглянула к нему в кабинет и рассеянно остановилась в дверях.

Мистер Брук поднял взгляд от стола и спросил:

— Вам что-нибудь угодно?

— Нет, благодарю вас, — ответила госпожа Зеленская. У нее был низкий, красивый, печальный голос. — Мне пришло в голову… Помните, метроном? Как по-вашему, не остался ли он у моего француза?

— У кого? — спросил мистер Брук.

— У француза, моего бывшего мужа, — ответила она.

— Ах, у француза… — тихо протянул мистер Брук. Он попытался представить себе мужа госпожи Зеленской, но не смог. Потом пробормотал чуть слышно: — Отец ваших детей…

— Не всех, — решительно возразила госпожа Зеленская. — Отец Сэмми.

Мистер Брук мгновенно понял, к чему могут привести дальнейшие расспросы, но из уважения к порядку сказал:

— А кто же отец двух других?

Госпожа Зеленская закинула руку за голову и взъерошила короткие стриженые волосы. Лицо у нее было задумчивым, она долго молчала. Наконец ответила:

— Борис — от поляка, который играл на флейте-пикколо.

— А Зигмунд? — спросил мистер Брук, уткнувшись взглядом в, свой письменный стол, на котором лежали ровная стопка проверенных работ, три остро заточенных карандаша и пресс-папье из слоновой кости. Потом поднял глаза на госпожу Зеленскую. Она над чем-то глубоко задумалась и смотрела в угол комнаты, нахмурив брови и шевеля губами. Наконец проговорила:

— Простите, о чем мы? Об отце Зигмунда?

— Нет, нет, — ответил мистер Брук. — Меня это не интересует.

Госпожа Зеленская произнесла решительно и с достоинством:

— Отец Зигмунда — мой соотечественник.

Мистера Брука услышанное им это действительно не интересовало. Он не имел на этот счет предрассудков: пусть люди женятся хоть двадцать раз и рожают негритят, ради Бога. Но в разговоре с госпожой Зеленской что-то его тревожило. И вдруг он понял, что именно. Дети госпожи Зеленской, как три капли воды, были похожи друг на друга, но совершенно не похожи на нее. При трех разных отцах такое сходство казалось невероятным.

Госпожа Зеленская разговор на этом прервала. Она застегнула молнию на кожаной куртке и повернулась, чтобы уйти.

— Ну, конечно, — сказала она, кивнув головой. — У него и оставила. У француза.


Дела на музыкальном факультете шли хорошо. Ни одного серьезного происшествия, которое мистеру Бруку пришлось бы улаживать, вроде прошлогоднего, когда преподавательница-арфистка сбежала с механиком гаража. Если, конечно, не считать госпожу Зеленскую. Мистер Брук по-прежнему не мог понять, что вызывает его сомнения, и почему он не может разобраться в своих чувствах к ней. Начать хотя бы с того, что госпоже Зеленской немало пришлось поездить по свету, и в разговоре она к месту и не к месту упоминала самые удаленные уголки земли. Иногда она целыми днями не раскрывала рта и бродила по коридору, засунув руки в карманы куртки и размышляя о чем-то своем. А потом хватала мистера Брука за пуговицу и разражалась длинным сбивчивым монологом. В глазах ее появлялся безумный блеск, речь лилась возбужденно и нетерпеливо. Она говорила о чем угодно и ни о чем, и в каждом рассказанном эпизоде всегда было что-то странное, сбивающее с толку. Когда она сообщала, например, что водила Сэмми в парикмахерскую, ее слова звучали так же невероятно, как рассказ о поездке в Багдад. Мистер Брук никак не мог понять, в чем здесь дело.

Истина открылась внезапно и все сразу объяснила или, по крайней мере, расставила по своим местам. В этот день мистер Брук вернулся домой рано и растопил маленький камин в гостиной. Он сидел перед камином в одних носках, со стаканом бренди в руке, и чувствовал себя уютно и покойно. Рядом на столе лежал томик Уильяма Блейка. В десять часов мистер Брук дремал у камина, а в голове его мелькали фрагменты из Малера и обрывки каких-то мыслей. Внезапно из слабого оцепенения памяти возникли два слова: король Финляндии. Слова показались знакомыми, но в первый момент он не понял, когда и где мог их слышать. Потом вспомнил. Днем, когда он шел по двору колледжа, его остановила госпожа Зеленская и принялась нести очередной вздор. Он ее почти не слушал, размышлял о канонах, которые сдали ученики из класса композиции. Но сейчас слова и интонации ее голоса припомнились со зловещей четкостью. Госпожа Зеленская начала разговор со следующей фразы:

— Однажды, когда я стояла у витрины кондитерской, по улице в санях проехал король Финляндии…

Мистер Брук резким движением выпрямился в кресле и опустил стакан на стол. Черт возьми! Да ведь эта женщина — патологическая лгунья! Почти все, о чем она говорила вне занятий, было ложью! Если она работала всю ночь напролет, то сообщала, будто ходила вечером в кино. Если завтракала в «Старой таверне», заявляла, будто все утро провела с детьми дома. И так далее. Всего-навсего патологическая лгунья, это все объясняет, буквально все.

Мистер Брук щелкнул пальцами и поднялся с кресла. Первое чувство, овладевшее им, было раздражение. Подумать только! У госпожи Зеленской хватало наглости ежедневно являться к нему в кабинет и обрушивать на него свою беспардонную ложь! Мистер Брук не на шутку рассердился. Он долго ходил взад-вперед по комнате, потом вышел на кухню и сделал себе бутерброд с сардинами.

Час спустя он снова сидел перед камином, но теперь его раздражение исчезло и сменилось задумчивым и глубоким интересом. Необходимо, подумал он, рассмотреть возникшую ситуацию объективно и отнестись к госпоже Зеленской так же, как врач относится к больной. Ее ложь была абсолютно безвредной. Она обманывала, не имея никакой цели, не добиваясь никаких выгод. Возможно, это своего рода помешательство, но корыстных мотивов за ним, во всяком случае, не скрывается.

Мистер Брук допил бренди. Ближе к полуночи он начал понимать нечто гораздо большее. Госпожа Зеленская лгала по очень простой и мучительной причине. Всю свою жизнь она провела в работе — за роялем, с учениками, за сочинением грандиозных симфоний. Она работала день и ночь не покладая рук, отдавала работе всю душу — на большее ее просто не хватало. А ведь она тоже была человеком, страдала из-за своей ограниченности и делала все, что могла, чтобы ее преодолеть. Проведя весь вечер в библиотеке, она говорила, что играла вечером в карты, и верила, что ей удалось сделать и то, и другое. Обман дарил ей полноту жизни, удваивал то небольшое количество времени, которое оставляла ей работа, расширял крохотный островок личной жизни.

Мистер Брук смотрел на огонь и видел лицо госпожи Зеленской, серьезное, с потемневшими от усталости глазами, с напряженно сжатыми губами. В его сердце смешались вдруг жалость, сочувствие и невероятное понимание. Он на мгновение смутился.

Немного спустя мистер Брук почистил зубы и переоделся в пижаму. Надо смотреть на вещи трезво. Собственно говоря, ничего так и не прояснилось. Что он знает об этом французе, о поляке-флейтисте, о Багдаде? А Зигмунд, Борис, Сэмми — чьи они дети? Действительно ли ее, или она просто где-то их подобрала? Мистер Брук протер очки, положил на столик возле кровати. Он должен немедленно все выяснить, иначе положение на факультете только усложнится. Было два часа ночи. Мистер Брук выглянул в окно и увидел, что в комнате госпожи Зеленской по-прежнему горит свет. Он лег в кровать, состроил в темноте гримасу и начал соображать, что скажет госпоже Зеленской завтра.


В восемь часов утра мистер Брук уже был в своем кабинете. Он сидел, склонившись за столом, и внимательно прислушивался. Ждать пришлось недолго. Услышав знакомые шаги, он тотчас ее окликнул.

Госпожа Зеленская остановилась в дверях. Вид у нее был измученный.

— Как поживаете? — спросила она. — А я отлично сегодня выспалась.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал мистер Брук. — Мне надо с вами поговорить.

Госпожа Зеленская положила на стол папку и устало откинулась в кресле напротив.

— Слушаю вас, — сказала она.

— Вчера мы шли с вами по двору колледжа и разговаривали, — начал он медленно. — Если не ошибаюсь, вы рассказывали что-то о кондитерской и короле Финляндии. Верно?

Госпожа Зеленская, наклонив голову, задумчиво смотрела на угол подоконника.

— Что-то о кондитерской, — повторил он.

Ее усталое лицо прояснилось.

— Ну да, конечно, — бодро подхватила она. — Я рассказывала, что стояла у витрины кондитерской, а в это время король Финляндии…

— Госпожа Зеленская! — воскликнул мистер Брук. — В Финляндии нет короля!..

Госпожа Зеленская выглядела совершенно озадаченной. Минуту спустя она начала снова:

— Я стояла у кондитерской Бьярне, потом отвернулась от витрины с тортами и вдруг увидела, как король Финляндии…

— Госпожа Зеленская, я только что сказал вам, что в Финляндии нет короля.

— Когда я жила в Хельсинки… — в отчаянии начала она, и снова, дав ей договорить до слова «король», мистер Брук прервал ее.

— Финляндия — республика, — сказал он. — Вы не могли видеть короля Финляндии. Все, что вы сейчас говорили, — неправда. Чистейшая неправда.

На всю жизнь запомнил мистер Брук лицо госпожи Зеленской в эту минуту. В ее глазах застыли изумление, растерянность, безысходный ужас. Это был взгляд человека, наблюдающего гибель своего внутреннего мира.

— Мне очень жаль, — сказал мистер Брук с искренним сочувствием.

Но госпожа Зеленская уже взяла себя в руки. Она высоко подняла голову и холодно сказала:

— Я — финка.

— Не сомневаюсь в этом, — ответил мистер Брук, хотя уже спустя секунду в этом усомнился.

— Я родилась в Финляндии, я — финская гражданка.

— Вполне возможно, — сказал мистер Брук, повышая голос.

— Во время войны, — запальчиво продолжала она, — я работала курьером и ездила на мотоцикле.

— В данный момент ваш патриотизм меня не интересует.

— Я собираю сейчас документы, чтобы оформить американское гражданство…

— Госпожа Зеленская! — воскликнул мистер Брук, ухватившись за край стола. — Все это не имеет к делу никакого отношения. А дело заключается в том, что вы утверждаете, будто видели… будто видели…

Он не успел договорить. Ее лицо смертельно побледнело, у рта появились тени. Погибающая и гордая, она смотрела на него широко раскрытыми глазами. И мистер Брук внезапно почувствовал себя убийцей. Глубокое потрясение — понимание, раскаяние, жалость — заставило его закрыть лицо руками. Он долго не мог произнести ни слова, а когда внутреннее волнение улеглось, сказал чуть слышно:

— Да, конечно. Король Финляндии. Он вам понравился?


Час спустя мистер Брук сидел один в кабинете и смотрел в окно. Деревья на тихой Вестбриджской улице почти облетели, серые здания колледжа выглядели невозмутимыми и печальными. Он долго рассматривал знакомую картину, пока не увидел старого соседского эрделя, ковыляющего вдоль улицы. Он видел его сотни раз и не сразу понял, что в нем показалось странным. Потом с каким-то холодным удивлением сообразил, что собака бежит задом наперед. Мистер Брук, не отрываясь, следил за эрделем до тех пор, пока тот не скрылся из виду, после чего вернулся к канонам, которые сдали ему ученики из класса композиции.

Сиротский приют

(перев. Я. Зимаков)

Как сироты стали ассоциироваться для меня с кошмарной бутылкой? Ответ на этот вопрос следует искать в зыбкой логике детства, ибо к началу этой истории мне только-только исполнилось семь лет. Повинен в этом и приют — обиталище всех сирот нашего городка. Это было большое серо-зеленое здание с остроконечной крышей, окруженное вылизанным двориком, абсолютно голым, если не считать двух магнолий. Дворик огражден стальной решеткой, так что, если остановишься поглазеть на улице, сирот можно иногда увидеть. Задний двор приюта, напротив, долгое время был для меня загадкой: высокий дощатый забор полностью скрывал происходящее, но, проходя мимо, можно было услышать голоса невидимых обитателей и звук, похожий на клацанье металла. Таинственность и загадочные голоса сильно меня пугали. Я часто проходила мимо приюта, когда мы с бабушкой возвращались из центра домой, и сейчас мне почему-то кажется, что всякий раз это было в зимних сумерках. Звуки, доносившиеся из-за забора в тусклом свете, таили угрозу, а стальные ворота отдавали, если прикоснуться к ним пальцем, резким холодом. Уныние безжизненного двора и тусклые отблески желтого света в маленьких окнах напоминали мне о чудовищной тайне, ставшей не так давно моим достоянием.

Просветила меня Хэтти, девочка лет девяти-десяти. Фамилии ее не помню, но некоторые ее слова незабвенны. Например, она сообщила мне, что Джордж Вашингтон был ее дядей. В другой раз объяснила, как появляются цветные. Если девочка, сказала Хэтти, поцелует мальчика, она станет цветной, а когда выйдет замуж, ее дети тоже будут цветными. Братья из этого правила исключались. Хэтти для своего возраста была маленькой. Передние зубы у нее выдавались вперед, а жирные светлые волосы были скреплены сзади заколкой с камушками. Мне запрещали с ней играть — вероятно, бабушка и родители ощущали в наших отношениях какой-то нездоровый элемент — если это так, они были совершенно правы. Однажды я поцеловала Тита, своего кузена и лучшего друга, и с той поры день за днем превращалась в негритянку. Это было летом, и я постепенно темнела. Возможно, мне казалось, что Хэтти, уже обнаружившая ужасное превращение, обладает некой силой, способной его остановить. В двойном рабстве вины и ужаса я всюду устремлялась за ней, а она выманивала у меня мелочь.

Воспоминания детства — это пространства мрака, окружающие пятна света. Воспоминания детства — как горящие в ночи свечи, выхватывают из темноты лишь немногое. Не помню, где жила Хэтти, но коридор и комнату вспоминаю с невероятной отчетливостью. Не помню как — но я очутилась там с Хэтти и моим кузеном Титом. Поздний вечер, стемнело. Хэтти в индейском костюме, на голове — связка ярко-красных перьев. Она спросила нас, знаем ли мы, откуда берутся дети. Индейские перья на ее голове почему-то напугали меня.

— Они вырастают внутри женщины, — сказал Тит.

— Если вы поклянетесь, что ни одна душа не узнает, — сказала Хэтти, — я вам кое-что покажу.

Пришлось поклясться, хотя я помню свой тягостный ужас перед тем, что мне предстояло узнать. Хэтти забралась на стул и достала с полки бутылку, в которой плавало что-то странно-красное.

— Знаете, что это такое? — спросила она.

Содержимое бутылки не вызвало у меня никаких ассоциаций.

— Что? — спросил Тит.

Хэтти сделала паузу, и ее лицо под перьями приобрело выражение гордого знания. После нескольких мгновений напряженного молчания она изрекла:

— Это мертвый заспиртованный ребенок.

В комнате воцарилась тишина. Мы с Титом обменялись исполненными ужаса взглядами. Я не в силах была снова взглянуть на бутылку, а Тит так перепугался, что не мог оторвать от нее глаз.

— Чей? — произнес он наконец тихим голосом.

— Видишь маленькую головку? А вот рот, вот красные ножки. Мой брат принес его, когда учился в аптеке.

Тит осторожно потрогал склянку пальцем и тут же спрятал руки за спину. И снова спросил, на этот раз шепотом.

— Чей? Чей ребенок?

— Он сирота, — сказала Хэтти.

Помню легкий шелестящий звук наших шагов, когда мы на цыпочках вышли из комнаты, помню, что в коридоре было темно, а в конце его висела занавеска. Слава Богу, это мое последнее воспоминание о Хэтти. Но видение заспиртованного сироты часто посещало меня; как-то мне приснилось, будто он вылез из бутылки и гонится за мной по приюту, в котором я почему-то заперта. Вправду ли я думала, что в этом мрачном доме с остроконечной крышей стоят полки с рядами жутких бутылок? И да, и нет. Ребенку доступны два рода реальности: во-первых, общепринятый мир, результат тайного сговора взрослых, во-вторых, мир непризнанный, скрытый, полный загадок. Как бы то ни было, я крепче прижималась к бабушке, когда мы, пересекая город, оказывались у приюта. В ту пору я не была знакома ни с одним его обитателем, потому что все они ходили в школу на Третьей улице.

Через несколько лет два происшествия заставили меня войти с приютом в более тесный контакт. К тому времени я уже воспринимала себя как вполне взрослого человека и тысячу раз бывала возле этого места — пешком, на роликовых коньках, на велосипеде. Ужас сменился неким очарованием. Всякий раз, оказавшись рядом, я жадно разглядывала приют и порой видела, как сироты с праздничной медлительностью шествуют в воскресную школу или в церковь — организованные в колонны с двумя большими сиротами впереди и двумя поменьше в конце. Мне исполнилось одиннадцать лет, когда случай приоткрыл запретную дверь и позволил погрузиться в неизведанное. Началось все с того, что мою бабушку выбрали в совет попечителей приюта. Это случилось осенью, а весной сироты были переведены в школу на Семнадцатой улице, в которую ходила я, так что в моем классе оказались три сироты. Их перевели потому, что школы по-новому прикрепили к районам, а бабушку избрали в совет попечителей потому, что она обожала всевозможные комитеты, собрания и встречи, а ее предшественница в совете только что умерла.

Примерно раз в месяц бабушка посещала приют, и во второй раз с ней отправилась я. Был лучший день недели — пятница, просторная от сознания приближающихся выходных. День стоял прохладный, и нежаркие лучи солнца поблескивали на стеклах. Изнутри приют оказался вовсе не таким, каким я его себе представляла. Широкий вестибюль выглядел совсем пустым, в убого обставленных комнатах не было ни занавесок, ни ковров. Здание обогревалось всего двумя печами — в столовой и в холле рядом с приемной. Госпожа Уэсли, заведующая хозяйством, полная, тугая на ухо женщина, слушала собеседника с открытым ртом. Казалось, она постоянно задыхается; говорила она в нос, без всякого выражения. Бабушка принесла кое-какие вещи (миссис Уэсли назвала их одеяниями), предоставленные различными церковными общинами, и они заперлись в холодной гостиной поговорить. Я была вверена своей ровеснице по имени Сьюзи, и мы немедленно отправились на огороженный забором задний двор.

Первый визит был обескураживающим. Девочки всех возрастов играли во дворе. Там были качели, брусья, на земле расчерчены классики. В смущении я воспринимала всех играющих детей как единое целое. Ко мне подошла маленькая девочка и спросила, кто у меня отец, а поскольку я помедлила с ответом, сказала: «Мой отец был обходчиком на железной дороге». Затем села на качели и стала, не отрывая, ног раскачиваться. Волосы свешивались на ее раскрасневшееся лицо. На ней были коричневые шаровары.

Переписка

(перев. Д. Волчек)

Уайтхолл-стрит, 113,

Дэриен, Коннектикут, США,

3 ноября 1941 года.


Мануэлю Гарсия,

улица Сан-Хосе, 120,

Рио-де-Жанейро, Бразилия,

Южная Америка.


Дорогой Мануэль!

Уверена, что, увидев на конверте американский адрес, ты сразу догадался, от кого оно. Твое имя было в списке школьников из Южной Америки, с которыми можно переписываться. Список висел в нашей школе, и я выбрала твое имя.

Пожалуй, мне стоит рассказать о себе. Мне четырнадцать лет, в этом году я перешла в старшие классы. Внешность мою описать нелегко. Я высокая, но фигура не очень хорошая, потому что расту я слишком быстро. Глаза голубые, волосы — не знаю, как и назвать этот цвет, — пожалуй, светло-коричневые. Я люблю играть в бейсбол, проводить разные эксперименты (химические опыты, например) и читать книги — все равно какие.

Я всю жизнь мечтаю о путешествиях, но дальше Портсмута, штат Нью-Хэмпшир, пока не выбиралась. Последнее время очень много думаю о Южной Америке. Выбирая твое имя в списке, я думала о тебе и представляла, как ты выглядишь. Я видела фотографии залива Рио-де-Жанейро и могу себе представить, как ты ходишь по солнечному пляжу. Наверное, у тебя большие черные глаза, смуглая кожа и черные курчавые волосы. Мне всегда ужасно нравились латиноамериканцы, хотя я ни с одним не была знакома, и мне страшно хочется поехать в Южную Америку, особенно в Рио-де-Жанейро.

Раз мы собираемся дружить и переписываться, я считаю, что мы должны все знать друг о друге. Я очень часто задумываюсь о жизни. Размышляю о многих вещах — зачем, в частности, мы появились на свет. Я решила, что в Бога я не верю. С другой стороны, я не атеистка и считаю, что во всем есть какой-то смысл и жизнь дана нам не напрасно. Думаю, после смерти душа все-таки остается.

Я еще не решила окончательно, кем стану, когда вырасту. Иногда кажется, что я буду исследовать Арктику, иногда — что займусь журналистикой и буду писательницей. Раньше я много лет мечтала стать трагической актрисой вроде Греты Гарбо. Но этим летом, когда мы поставили «Камиллу» — я играла главную героиню — это был полный провал. Спектакль шел в нашем гараже, я просто не могу описать, какой это был кошмар. Так что теперь я больше подумываю о журналистике — хочу стать иностранным корреспондентом какой-нибудь газеты.

Кажется, я не похожа на своих одноклассниц: по-моему, я какая-то другая. Когда по пятницам нас отпускают на вечер погулять — все только и думают, как бы пойти в кафе, а когда я завожу ночью серьезный разговор, тут же засыпают. Их совершенно не интересуют другие страны. Все это, конечно, не значит, что ко мне плохо относятся, просто я не схожу с ума от своих одноклассниц, и они от меня тоже.

Прежде чем взяться за это письмо, я очень много думала о тебе, Мануэль. Уверена, что мы с тобой подружимся. Любишь ли ты собак? У меня есть эрдель по кличке Томас, очень преданный пес. У меня такое чувство, будто мы с тобой уже давно знакомы и можем переписываться на любые темы. Я еще не очень хорошо знаю испанский, потому что учу его первый год, но постараюсь поскорей выучить, чтобы мы могли разговаривать, когда встретимся.

Я уже многое обдумала. Не хочешь ли приехать ко мне на летние каникулы? Думаю, это будет здорово. У меня есть и другие планы. Быть может, на следующий год, после того как мы погостим друг у друга, ты останешься жить у меня и будешь ходить в мою школу, а я останусь у тебя и пойду в южноамериканскую школу. Что ты об этом скажешь? С родителями я пока об этом не говорила, потому что хочу сначала узнать твое мнение. Напиши, разделяешь ли ты мои взгляды на жизнь. Можешь писать о чем угодно и не стесняться, как я уже говорила, мне кажется, что я очень хорошо тебя знаю. Мои наилучшие пожелания.

Adios, твой верный друг

Хенки Эванс.

Р. S. На самом деле меня зовут Генриэтта, но все родственники и соседи зовут меня Хенки, потому что Генриэтта звучит слишком приторно. Шлю письмо авиапочтой, чтобы быстрее дошло. Еще раз adios.


Уайтхолл-стрит, 113,

Дэриен, Коннектикут, США,

25 ноября 1941 года.


Мануэлю Гарсия,

улица Сан-Хосе, 120, Рио-де-Жанейро, Бразилия,

Южная Америка.


Дорогой Мануэль!

Прошло уже три недели, а твое письмо до сих пор не пришло. По всей видимости, я совершенно не представляю, сколько времени идут письма, особенно в военное время. Я читаю газеты, положение в мире меня очень беспокоит. Не думала, что буду писать, не получив твое письмо, но, судя по всему, письма за границу идут теперь медленно.

Сегодня сижу дома. Вчера проснулась совершенно разбитая, вся распухла и покраснела. Поначалу решила, что у меня оспа, но доктор сказал, что это крапивница. Я приняла лекарство и теперь лежу в постели и учу латынь, чтобы не завалить экзамен. Скорей бы выздороветь.

Забыла в первом письме об одной вещи. Думаю, нам нужно обменяться фотографиями. Если у тебя есть карточка, пришли ее — надеюсь, я верно тебя представляю. Посылаю свою. Собака, которая чешется в углу, — это мой пес Томас, здание на заднем плане — наш дом. Когда делали снимок, солнце светило мне прямо в глаза, поэтому я так сощурилась.

На днях я читала очень интересную книгу о переселении душ. Человек — если ты об этом не слышал — живет несколько жизней: в одном веке он один, в другом — другой. Очень интересно. Чем больше об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что это правда. А что думаешь по этому поводу ты?

Есть одна вещь, которую я никак не могу себе представить: как это, когда у нас зима, за экватором — лето. Естественно, я знаю, отчего так бывает, но никак не могу поверить. Ты-то наверняка к этому привык. А мне все время приходится себе напоминать, что у вас весна, хотя на самом деле ноябрь. Когда у нас опадает листва, в Рио-де-Жанейро, наоборот, все расцветает.

Каждый день жду почтальона. Убеждена, что получу от тебя известия либо с сегодняшней почтой, либо завтра. Письма идут долго, даже авиапочтой.

С сердечным приветом,

Хенки Эванс.

Уайтхолл-стрит, 113,

Дэриен, Коннектикут, США,

29 декабря 1941 года.


Мануэлю Гарсия,

улица Сан-Хосе, 120, Рио-де-Жанейро, Бразилия,

Южная Америка.


Дорогой Мануэль Гарсия!

Никак не могу понять, почему ты не пишешь. Получил ли ты два моих письма? В нашем классе многие уже получили ответы от южноамериканцев. Прошло два месяца с тех пор, как я послала первое письмо.

Мне пришло в голову, что ты не можешь найти человека, который знал бы английский и перевел бы то, что я тебе написала. Но ведь можно все-таки кого-нибудь отыскать, к тому же, насколько я понимаю, те, чьи имена были в списке, изучают английский.

Могло случиться, что оба моих письма пропали. Я прекрасно знаю, как барахлит почтовая связь в военное время. Но даже если одно письмо затерялось, другое-то должно было дойти. Решительно ничего не понимаю.

Могут быть причины, о которых я вначале не подумала. Возможно, ты серьезно заболел и лежишь в больнице или твоя семья куда-нибудь переехала. Может быть, твое письмо скоро придет, и я напрасно волнуюсь. Только не думай, пожалуйста, будто я схожу с ума из-за того, что от тебя нет вестей. Разумеется, я по-прежнему хочу, чтобы мы стали друзьями и переписывались, потому что мне ужасно нравятся разные страны, особенно Южная Америка, и к тому же мне поначалу казалось, что мы с тобой давно знакомы.

У меня все хорошо, надеюсь, у тебя тоже. В рождественскую лотерею я выиграла пятифунтовую коробку вишневых леденцов.

Обязательно напиши, как только получишь это письмо, и объясни, почему такая задержка, а то я ума не приложу.

С наилучшими пожеланиями,

Генриэтта Эванс.

Уайтхолл-стрит, 113,

Дэриен, Коннектикут, США,

20 января 1942 года.


Мистеру Мануэлю Гарсия,

улица Сан-Хосе, 120, Рио-де-Жанейро, Бразилия,

Южная Америка.


Уважаемый мистер Гарсия!

Я добросовестно послала Вам три письма, рассчитывая на Ваше участие в развитии идеи переписки американских и бразильских школьников. В настоящее время весь мой класс уже получил письма, а некоторые к тому же и дружеские подарки, хотя мои одноклассники вовсе не интересуются другими странами так, как я. Поначалу я ждала письма каждый день и терялась в сомнениях, почему оно не приходит. Только теперь поняла, какую страшную ошибку я совершила.

Меня интересует одно: почему Вы внесли свое имя в список, если не желаете выполнять условия соглашения? Хочу Вам сообщить, что если бы знала раньше, что из этого выйдет, то выбрала бы другого южноамериканца.

С уважением,

мисс Генриэтта Хилл Эванс.

P. S. Мне слишком дорого время, чтобы я еще хоть раз взялась Вам писать.

Жокей

(перев. Т. Шапошникова)

Жокей вошел в дверь ресторана, немного помедлил и неподвижно замер, прислонившись спиной к стене. В зале было многолюдно — три дня назад начался беговой сезон, гостиницы города были переполнены. Букеты августовских роз осыпали лепестки на белые скатерти, из бара доносилась теплая волна хмельных голосов. Прислонившись к стене, жокей ждал, прищуренными глазами разглядывая публику. Наконец его взгляд добрался до столика в дальнем углу, за которым сидели трое мужчин. Заметив их, жокей вздернул голову и склонил ее набок. Его тело напряглось, а руки застыли, и пальцы стали похожи на изогнутые бледные когти. Застыв у стены, он глядел на мужчин.

На жокее был отлично сшитый костюм детского размера из зеленого китайского шелка, желтая рубашка и полосатый галстук пастельных тонов. Шляпы он не носил, и его волосы падали на лоб жесткой, чуть влажной челкой. Лицо было бледное, без возраста, со впалыми висками, рот кривился в усмешке. Через несколько минут жокей понял, что один из мужчин за дальним столиком его заметил. Но жокей не кивнул ему, а еще выше вздернул голову и ухватился большим пальцем за карман пиджака.

За столиком в углу сидели тренер, букмекер и богач. Тренер, по имени Сильвестр, был огромным разбитным детиной с красным носом и сонными голубыми глазами. Букмекера звали Симмонс, а богач был владельцем лошади по кличке Сироп, на которой выезжал сегодня жокей. Все трое пили виски с содовой. Официант в белой куртке только что принес заказ.

Первым жокея заметил Сильвестр. Он быстро отвел взгляд, поставил стакан виски на стол и нервно потер кончик красного носа.

— Битси Барлоу, — сообщил он. — Стоит у входа, смотрит прямо на нас.

— Жокей? — спросил богач. Он сидел лицом к стене, и чтобы увидеть жокея, ему пришлось сильно повернуть голову. — Позовите его.

— Ради Бога, не надо, — сказал Сильвестр.

— Он — сумасшедший, — сказал Симмонс унылым, монотонным голосом. У букмекера было лицо азартного игрока с постоянным выражением страха и жадности.

— Ну, я бы так не сказал, — возразил Сильвестр. — А ведь я давно его знаю. Полгода назад он был в полном порядке. Но если так пойдет дальше, больше года он не протянет. Ни за что.

— И все после Майами, — сказал Симмонс.

— А что там случилось? — спросил богач.

Сильвестр глянул через весь зал на жокея и облизнул мясистым красным языком уголок рта.

— Несчастный случай. Один парнишка сломал себе ногу. Ирландец, приятель Битси. Тоже отличный наездник.

— Очень жаль, — сказал богач.

— Да. Закадычными были друзьями, — продолжал Сильвестр. — Ирландец целыми днями торчал у Битси в номере. Играли в рамми.[13] Или просто лежали на полу и читали спортивную газету.

— Всякое в жизни бывает, — заметил богач.

Симмонс копался в бифштексе. Он отложил вилку в сторону и осторожно сгребал лезвием ножа грибы.

— Сумасшедший, — повторил он. — От одного его вида у меня мурашки по коже бегут.

Все столики в ресторане были заняты. В центре зала за банкетным столом собралась большая компания. Сюда, на яркое пламя свечей, прилетали из темноты зеленовато-белые августовские мотыльки. Две девушки в брючных костюмах, взявшись под руки, прошли через зал в бар. Снаружи, с главной улицы, доносились отголоски праздничного шума.

— Говорят, в августе Саратога — самый богатый в мире город. Если взять среднее арифметическое. — Сильвестр повернулся к богачу. — Как по-вашему?

— Не знаю, — ответил богач. — Вполне возможно.

Симмонс вытер свой жирный рот кончиком указательного пальца.

— А как же Голливуд? Или Уолл-стрит?

— Погоди, — сказал Сильвестр. — Кажется, идет к нам.

Жокей оторвался от стены и направился к угловому столику. Он шел чопорной походкой, описывая при каждом шаге полукруг ногой и резко вдавливая каблук в красный бархатный ковер на полу. По пути он слегка задел локоть сидящей за банкетным столом толстой женщины в белом атласном платье, подчеркнуто вежливо отступил на шаг и, почти закрыв глаза, поклонился ей. Подойдя к угловому столику, он отодвинул стул и, ни с кем не поздоровавшись, сел на угол, между Сильвестром и богачом. Его лицо было по-прежнему бледным и неподвижным.

— Ты обедал? — спросил Сильвестр.

— Можешь назвать это обедом. — Голос у жокея был высоким, резким, отчетливым.

Сильвестр осторожно положил вилку и нож в тарелку. Богач переменил позу — повернулся на стуле и забросил ногу за ногу. Он был одет в саржевые бриджи, потрепанный коричневый пиджак и стоптанные нечищеные сапоги — он всегда носил этот костюм во время скачек, хотя сам не ездил. Симмонс продолжал есть.

— Хочешь содовой? — спросил Сильвестр. — Или еще чего-нибудь?

Жокей не ответил. Он достал из кармана золотой портсигар и, громко щелкнув крышкой, открыл его. В портсигаре лежало несколько сигарет и крошечный золотой ножичек. Жокей разрезал сигарету пополам и закурил, потом подозвал рукой официанта:

— Одно виски, пожалуйста!

— Послушай, малыш… — сказал Сильвестр.

— Я тебе не малыш.

— Будь благоразумным. Ты ведь прекрасно знаешь, что должен вести себя разумно.

Опустив левый уголок рта, жокей натянуто улыбнулся. Он посмотрел на расставленную на столе еду, но тотчас отвел взгляд. Перед богачом стояла рыбная запеканка с гарниром из петрушки. Сильвестр заказал яйца а-ля-бенедикт. На столе были также спаржа, молодая кукуруза в масле и блюдо с влажными черными маслинами. На углу стола перед жокеем стояла тарелка с жареным картофелем. Он больше не глядел на еду, уставив свои прищуренные глаза в середину букета бледно-лиловых роз.

— Вы, кажется, и думать позабыли о человеке по имени Макгир, — сказал он.

— Послушай… — сказал Сильвестр.

Официант принес виски. Жокей сидел и поглаживал стакан маленькими сильными мозолистыми ладонями. Золотой браслет на его запястье звенел и постукивал о край стола. Повертев стакан в руке, жокей неожиданно ловко, в два глотка, выпил виски и резко отставил стакан в сторону.

— Не думал я, что у вас такая дырявая память, — сказал он.

— Ошибаешься, Битси, — сказал Сильвестр. — Что-нибудь случилось? Какие-то новости о том парне?

— Я получил письмо, — сказал жокей. — В среду с того человека, о котором у нас идет речь, сняли гипс. Оказалось, одна нога у него на два дюйма короче другой. Такие вот новости.

Сильвестр щелкнул языком и покачал головой.

— Представляю, каково тебе сейчас.

— Неужели? — Жокей посмотрел на тарелки, стоящие на столе, скользнул взглядом от рыбной запеканки к молодой кукурузе и остановил его на тарелке с жареным картофелем. Его лицо напряглось, он быстро поднял глаза вверх. Розы в букете опадали, он подобрал со скатерти лепесток, помял пальцами и сунул в рот.

— Всякое в жизни бывает, — сказал богач.

Тренер и букмекер кончили есть, но еда в тарелках еще оставалась. Богач сполоснул жирные пальцы в чашке с водой, вытер салфеткой.

— Что же вы? — сказал жокей. — Никому не надо передать какое-нибудь блюдо? Или лучше повторим заказ? Еще по порции бифштекса, господа…

— Прошу тебя, — сказал Сильвестр. — Будь благоразумным. Почему ты не идешь к себе наверх?

— И в самом деле, почему я не иду к себе наверх? — сказал жокей.

Его напряженный голос стал еще резче, в нем послышались истерические нотки.

— Почему я не иду в эту проклятую комнату, почему не хожу по ней взад и вперед, почему не пишу писем, почему не ложусь, как паинька, в постельку? Почему? Почему? — Он отпихнул стул и поднялся. — Черт бы вас всех побрал, — сказал он. — Я хочу напиться.

— Ты ведь знаешь, что роешь себе могилу, — сказал Сильвестр. — Прекрасно знаешь.

Жокей прошел через зал в бар. Там он заказал коктейль, и Сильвестр видел, как он замер неподвижно, словно оловянный солдатик, и медленно потягивал из бокала, отставив в сторону крошечный мизинец.

— Он — сумасшедший, — сказал Симмонс. — Я же вам говорил.

Сильвестр обернулся к богачу:

— У него желудок совершенно не работает. Съест баранью отбивную, и через час ее еще можно нащупать в животе. И он не потеет. В нем уже пятьдесят килограммов, на два больше, чем было в Майами.

— Жокеям нельзя пить, — заметил богач.

— Похоже, что ему и есть нельзя. Желудок совсем не работает.

Жокей допил коктейль. Он сделал последний глоток, раздавил большим пальцем вишенку на дне и отставил бокал в сторону. Девушки в брюках стояли слева от него, повернувшись друг к другу, а за другим концом стойки два посетителя спорили, какая гора самая высокая в мире. Каждый был с кем-нибудь, только жокей пил в одиночестве. Он расплатился новенькой пятидесятидолларовой бумажкой, не считая, сунул сдачу в карман.

Жокей вернулся в зал к столику, за которым сидели трое мужчин, но садиться не стал.

— Не думал я, что у вас такая дырявая память, — повторил он.

Жокей был так мал, что крышка стола доходила ему до пояса, и он, не наклоняясь, ухватился за нее своими жилистыми руками. — А почему? Знаете почему? Да потому что слишком заняты своей жратвой!.. Слишком!..

— Прошу тебя, — взмолился Сильвестр. — Веди себя благоразумно.

— Благоразумно! — Бледное лицо жокея задрожало, потом застыло в гримасе. Он качнул стол, тарелки на нем задребезжали. На мгновение всем показалось, что стол перевернется. Но жокей тут же отпустил его. Он протянул руку к ближайшей тарелке и сунул в рот несколько ломтиков жареной картошки. Потом, оттопырив верхнюю губу, неторопливо пожевал их, повернулся и сплюнул на красный бархатный ковер. — Распутники, — сказал он тихим прерывистым голосом. Он прокатил это слово во рту так, словно у него был вкус и запах. — Распутники, — повторил еще раз, повернулся и чопорной походкой направился к выходу.

Сильвестр пожал своими оплывшими, жирными плечами. Богач промокнул салфеткой пролившуюся на стол воду. Они молчали до тех пор, пока не пришел официант, чтобы убрать со стола.

Гость

(перев. Д. Останин)

В это утро неясная грань между сном и явью пришлась на Рим: струи фонтанов, узкие улочки, древние арки, пышный золотистый город, цветущие деревья, оплывшие от времени камни. Иногда перед пробуждением он возвращался в Париж, иногда ступал по булыжной мостовой военной Германии, катался на горных лыжах, жил в занесенной снегом хижине в Швейцарии. Иногда оказывался на вспаханном поле в Джорджии, на охотничьей зорьке… Сегодня в безвременном царстве сна он оказался в Риме.

Проснувшись в номере нью-йоркской гостиницы, Джон Феррис почувствовал вдруг, что его ожидает какая-то неприятность, хотя и не знал, какая именно. Это чувство, вытесненное утренними хлопотами, продолжало одолевать его и после того, как он оделся и вышел на улицу. Стоял безоблачный осенний день, полосы бледного солнечного света виднелись между окрашенными в пастельные тона небоскребами. Феррис вошел в ближайшую аптеку, сел возле окна и заказал себе завтрак по-американски: яичницу и сосиски.

Неделю тому назад Феррис прилетел на похороны отца на свою родину, в Джорджию. Испытанное им потрясение убедило Ферриса в том, что молодость его прошла. Волос на голове редел, обнажились залысины, на них пульсировали жилки, тело было худым, не считая округлившегося живота. Феррис любил своего отца, одно время их отношения были невероятно доверительными, но с годами сыновняя привязанность ослабла. И вот, казалось бы, давно уже ожидаемая смерть вызвала у Ферриса сильнейшую тревогу. Пока была возможность, он провел несколько дней с матерью и братьями. Самолет в Париж вылетал завтра утром.

Феррис достал зачем-то записную книжку и с нарастающим интересом принялся ее перелистывать. Фамилии и адреса: Нью-Йорк, европейские столицы, потускневшие записи времен Джорджии. Поблекшие, написанные то печатными буквами, то неверной пьяной рукой. Бетти Уилс — недолгая любовь, сейчас она замужем. Чарли Уильямс — ранен в Хюртгенском лесу, с тех пор ничего не слышно. Жив ли ты, старина Уильямс? Дон Уолкер — работал на телевидении, очень разбогател. Генри Грин — после войны стал пить, говорят, лежит в больнице. Кози Холл — кажется, умерла. Веселая глупышка Кози — невозможно себе представить, что и она может умереть. Феррис захлопнул записную книжку: его одолевали случайность и эфемерность, ему стало страшно.

Внезапно он вздрогнул: выглянув в окно, он увидел в уличной толпе свою бывшую жену. Элизабет медленно прошла мимо окна, совсем рядом. Он не мог понять ни дикую дрожь своего сердца, ни сопровождавшее ее чувство отчаяния и благодати, которое осталось и после того, как Элизабет ушла.

Феррис торопливо расплатился и выбежал на улицу. Элизабет стояла на углу Пятой авеню возле светофора. Феррис поспешил к ней, собираясь заговорить, но вспыхнул зеленый свет, и Элизабет перешла улицу. Феррис заторопился следом. У следующего перекрестка он мог ее догнать, но почему-то сбавил шаг. Ее светло-каштановые волосы волнами падали на плечи. Глядя на нее, Феррис вдруг вспомнил, как отец сказал однажды, что у Элизабет «прелестная осанка». У следующего перекрестка она свернула, Феррис повернул тоже, хотя догонять ее больше не хотелось. Даже его тело отреагировало на Элизабет: ладони стали влажными, сердце сильно билось.

Восемь лет прошло с тех пор, как Феррис в последний раз видел свою бывшую жену. Он знал, что она давно уже вышла замуж, что у нее родились дети. В последние годы Феррис редко о ней вспоминал, но сразу после развода утрата Элизабет буквально подкосила его. Со временем раны затянулись, Феррис влюбился, потом влюбился еще раз. Сейчас у него была Жанна. Любовь к Элизабет, конечно же, — дело минувшее. Но почему, в таком случае, дрожит его тело и мечется ум? Феррис понимал, что его омраченное сердце совершенно не гармонирует с солнечным осенним днем. Внезапно он развернулся и большими шагами, почти бегом направился в гостиницу.

Феррис налил себе выпить, хотя не было еще и одиннадцати. Он полулежал в кресле и поглаживал стакан с разбавленным бурбоном. Впереди целый день, он улетает в Париж завтра утром. Феррис перебрал в уме оставшиеся дела: отправить багаж в аэропорт, позавтракать с шефом, купить ботинки и плащ. Кажется, что-то еще — что именно? Феррис допил бурбон и распахнул телефонный справочник.

Решение позвонить бывшей жене пришло как-то само собой. Телефонный номер стоял под фамилией ее мужа Бейли, и Феррис, отбросив всякие колебания, тут же набрал его. На Рождество они с Элизабет обменивались поздравительными открытками; получив извещение о свадьбе, Феррис послал ей в подарок деревянную безделушку. Таким образом, причин не звонить не было. Но пока он прислушивался к гудкам на другом конце провода, им овладело дурное предчувствие.

Ответила Элизабет; знакомый голос стал для Ферриса новым ударом. Ему пришлось дважды назвать свое имя, но когда Элизабет поняла, кто говорит, в ее голосе зазвучали радостные нотки. Феррис объяснил, что пробудет в Нью-Йорке всего один день. Элизабет с мужем, оказывается, собирались вечером в театр, но когда она предложила заехать к ним днем, Феррис охотно согласился.

Когда Феррис занимался своими делами, ему снова и снова приходило в голову, что он забыл что-то очень важное. Он принял душ и переоделся, вспоминая при этом Жанну: следующей ночью они опять будут вместе. «Жанна, — скажет он, — в Нью-Йорке я был в гостях у своей бывшей жены. Пообедал вместе с ней. И с ее мужем, естественно. Странно было видеть ее спустя столько лет…»

Элизабет жила в районе Пятидесятых улиц. Когда Феррис ехал туда на такси, он видел мелькающий между домами закат, но добрался до места уже в осенних сумерках. Дом был с маркизами на нижних окнах и с консьержем, квартира располагалась на восьмом этаже.

— Входите, мистер Феррис!

Ожидая, что дверь откроет Элизабет или неизвестный ему Бейли, Феррис с удивлением обнаружил перед собой рыжеволосого веснушчатого мальчугана; он, конечно, помнил, что у Элизабет есть дети, но сердце не желало их признавать. От неожиданности Феррис неловко отступил назад.

— Это наша квартира, — вежливо проговорил мальчик. — Вы ведь мистер Феррис, да? А меня зовут Билли. Входите, пожалуйста.

В гостиной новый сюрприз: муж Элизабет. Душа Ферриса не желала признавать и его. Бейли оказался неуклюжим рыжеволосым мужчиной с замедленными движениями. Он поднялся и протянул Феррису руку.

— Билл Бейли. Рад с вами познакомиться. Элизабет сейчас придет, она переодевается.

Последние слова вызвали в памяти Ферриса целую серию образов. Прелестная Элизабет, розовая, обнаженная, направляется в ванную комнату. Полураздетая, смотрит в зеркало у туалетного столика и причесывает густые каштановые волосы. Сладостная, неожиданная близость, нежное тело, которое принадлежит ему сполна. Феррис вздрогнул от непрошеных воспоминаний и заставил себя посмотреть Биллу Бейлу в глаза.

— Билли, принеси, пожалуйста, из кухни поднос с напитками.

Ребенок немедленно отправился на кухню. Феррис, чтобы поддержать разговор, заметил: «Хороший у вас мальчик».

— Нам тоже так кажется.

Затянувшееся молчание прервал ребенок, который принес поднос со стаканами и шейкером. После первых глотков завязался разговор: о России, о дождливой нью-йоркской погоде, о жилищных условиях в Манхэттене и Париже.

— Мистер Феррис завтра полетит через океан, — сказал Бейли мальчику, который забрался на подлокотник кресла и мирно там сидел.

Билли отбросил со лба челку.

— Я тоже хочу летать на самолете и быть журналистом, как мистер Феррис. — И добавил с неожиданной убежденностью: — Когда я вырасту, стану журналистом!

Бейли сказал:

— Но ведь ты, кажется, хотел стать врачом?

— Конечно, — согласился Билли. — Врачом и журналистом. А еще — ученым-атомщиком.

Вошла Элизабет с маленькой девочкой на руках.

— Джон! — воскликнула она и посадила ребенка на колени к отцу. — Джон, ты прекрасно выглядишь. Как я рада, что ты к нам пришел.

Маленькая девочка с серьезным видом сидела на коленях у Бейли. На ней было бледно-розовое шелковое платьице, отделанное по кокетке розовыми кружевами, и такого же цвета шелковая лента в белокурых нежных локонах. Ее кожа была покрыта летним загаром, карие глазки искрились золотом и смехом. Она приподнялась и ухватилась за роговые очки отца. Тот снял очки и протянул дочке.

— Ах ты, моя радость!

Элизабет была красива — только сейчас он понял, как она красива. Ее прямые чистые волосы блестели, лицо стало мягче, светлее, спокойнее. Красота мадонны в кругу семейства.

— Ты ничуть не изменился, — сказала Элизабет. — А ведь прошло столько лет…

— Восемь. — Пока происходил дальнейший обмен любезностями, он машинально приглаживал ладонью свои поредевшие волосы.

И вдруг Феррис почувствовал себя зрителем — человеком, вмешавшимся в жизнь чужой семьи. Зачем он сюда пришел? Ему стало больно. Собственная жизнь показалась вдруг хрупкой одинокой колонной, без всяких опор возвышающейся над обломками прожитых лет.

Он взглянул на часы.

— Вы идете в театр?

— Право, мне очень неловко, — сказала Элизабет, — но нас пригласили почти месяц назад. — Джон, ты ведь когда-нибудь вернешься, правда? Ты же не собираешься всю свою жизнь оставаться эмигрантом?

— Эмигрантом? — переспросил Феррис. — Что-то мне это слово не нравится.

Он на минуту задумался.

— Быть может, гостем?

Феррис еще раз бросил взгляд на часы, и Элизабет снова принялась оправдываться.

— Если бы мы знали раньше…

— Я в городе всего один день. Приехал домой неожиданно. Дело в том, что на прошлой неделе умер мой отец.

— Папа Феррис умер?

— Да, в больнице Джона Гопкинса. Пролежал там почти год. А похоронили в Джорджии, дома.

— Джон, какая жалость… Я его так любила!

Мальчуган высунулся из-за кресла и заглянул матери в глаза.

— Мама, кто умер?

Феррис отключился. Он снова вспомнил мертвого отца, его тело, вытянутое на стеганом шелку в гробу. Лицо отца было сильно нарумянено, а знакомые с детства руки возвышались над ворохом траурных роз.

— Отец мистера Ферриса. Очень знаменитый человек. Ты его не знаешь.

— А почему ты назвала его «папа Феррис»?

Бейли и Элизабет обменялись взглядами, и Бейли ответил на вопрос ребенка.

— Когда-то, — сказал он, — твоя мама и мистер Феррис были женаты. Очень давно. Тебя тогда еще не было на свете.

— Мистер Феррис?

Мальчуган с недоверием посмотрел на Ферриса. В глазах Ферриса, встретивших его взгляд, тоже было недоверие. Неужели правда? Неужели он действительно когда-то называл эту чужую женщину Голубушкой? Неужели это они прожили вместе столько дней и ночей, завершившихся кручиной внезапного одиночества и — нить за нитью: ревность, алкоголь, ссоры из-за денег — разрушением ткани супружеской любви?

Бейли обратился к сыну:

— Пора ужинать. А ну-ка живо!

— Но, папа! Мама и мистер Феррис…

Билли не сводил с Ферриса глаз — ошеломленных, с тусклым отблеском вражды, и они напомнили Феррису глаза другого ребенка — сынишку Жанны, семилетнего мальчугана с мелкими чертами лица и шишковатыми коленками, которого Феррис обычно избегал и едва помнил.

— Быстренько! — Бейли аккуратно направил Билли к двери. — И не забудь попрощаться.

— До свидания, мистер Феррис, — проговорил мальчик и обиженно добавил: — Я думал мы будем есть торт.

— За тортом придешь попозже, — сказала Элизабет. — А сейчас ступай с папой ужинать.

Феррис и Элизабет остались одни. Наступило тяжелое молчание. Феррис попросил разрешения налить себе еще, и Элизабет поставила на стол рядом с ним шейкер. Он бросил взгляд на рояль и заметил на пюпитре ноты.

— Ты играешь все так же чудесно, как и раньше?

— Да, мне это доставляет удовольствие.

— Сыграй, пожалуйста.

Элизабет тотчас поднялась. Готовность играть по первой же просьбе была одной из ее привлекательных особенностей. Она никогда не медлила, не отнекивалась. А сейчас она шла к роялю с явным облегчением.

Она начала с прелюдии и фуги Баха. Прелюдия весело переливалась, словно стеклянная призма в утренней комнате. Первый голос фуги, чистый и одинокий, смешивался со вторым и повторялся в разработке: многослойная музыка, спокойная и безмятежная, текла неторопливо и величественно. Главная тема, украшенная с бесконечной изобретательностью, то господствовала, то исчезала. В ней была та высота, которая не страшится покориться целому. Под конец густые звуки собрались вместе для последнего обогащенного утверждения главной темы, и фуга завершилась финальным аккордом. Феррис сидел в кресле, откинув голову, закрыв глаза. В наступившей тишине из соседней комнаты через коридор вдруг послышался ясный детский голос:

— Папа, но как могли мама и мистер Феррис… — Дверь закрылась.

Снова зазвучала музыка — что это была за музыка? Забытая, знакомая, прозрачная мелодия давно скрывалась в его душе. Теперь она напоминала о другом времени, о другом месте — Элизабет любила ее исполнять. Нежная мелодия разбудила массу воспоминаний. Феррис заблудился в хаосе противоречивых желаний. Странно, что породившая такую бурю чувств музыка была спокойной и ясной. Певучую мелодию прервало появление горничной.

— Миссис Бейли, обед готов.

Но и после того как Феррис сел за стол между хозяином и хозяйкой, неоконченная музыка по-прежнему заполняла его душу. Он немного опьянел.

— L’improvisation de la vie humain,[14] — сказал он. — В том, что наша жизнь — импровизация, ничто не убеждает так сильно, как прерванная музыка или старая адресная книга.

— Адресная книга? — переспросил Бейли. И замолчал, вежливый и уклончивый.

— Джонни, ты совершенно не изменился, — сказала Элизабет, и в голосе ее прозвучала прежняя нежность.

В этот вечер был подан южный обед с его любимыми блюдами. Жареный цыпленок, маисовый пудинг, глазированная в сахаре молодая картошка. За едой, когда молчание слишком затягивалось, Элизабет оживленно поддерживала разговор. Получилось так, что Феррису пришлось рассказать о Жанне.

— Я познакомился с ней прошлой осенью, почти год назад, в Италии. Она певица, в Риме у нее ангажемент. Мы собираемся пожениться.

Его слова прозвучали настолько естественно и правдиво, что Феррис и сам сначала не сообразил, что лжет. Они с Жанной о женитьбе ни разу не говорили. К тому же она еще не развелась со своим мужем, парижским маклером, родом из России, с которым не жила уже пять лет. Но исправлять ложь было поздно.

Элизабет сказала:

— Очень рада узнать об этом. Поздравляю тебя, Джонни.

Он попытался как-то согласовать сказанное с правдой.

— В Риме такая прекрасная осень. Нежная, вся в цветах. — И добавил: — У Жанны есть малыш шести лет. Занятный парнишка, говорит на трех языках. Иногда мы гуляем с ним в Тюильри.

Очередная ложь. Он водил мальчика в Тюильри всего один раз. Болезненный мальчуган в коротких штанишках, открывавших его веретенообразные ноги, плавал на лодке в бетонном пруду и катался на пони. Он попросился в кукольный театр, но времени не оставалось — у Ферриса была назначена встреча в Скриб-отеле. Всего один раз ходил он с Валентином в Тюильри.

Оживление. Горничная принесла покрытый белой глазурью торт с розовыми свечами. Вошли дети в ночных рубашках Феррис еще не понимал, в чем дело.

— С днем рождения, Джон! — сказала Элизабет. — Задувай свечи.

Только сейчас Феррис вспомнил, что сегодня день его рождения. Свечи потухли, запахло расплавленным воском. Феррису исполнилось тридцать восемь лет. Вены на его висках заметно потемнели и запульсировали.

— Вам пора в театр.

Феррис поблагодарил Элизабет за праздничный обед и стал прощаться. Вся семья проводила его до двери. Над темными уступчатыми небоскребами сиял высокий тонкий месяц. Было ветрено и холодно. Феррис поспешил на Третью авеню и остановил такси. Он вглядывался в ночной город с задумчивым вниманием уезжающего, возможно, навсегда. Он был один и хотел как можно быстрее улететь отсюда.

На следующее утро он смотрел сверху на сверкающий в солнечных лучах город, похожий на игрушку. Вскоре Америка осталась позади, внизу расстилался Атлантический океан, где-то впереди скрывался европейский берег. Океан был бледно-молочный и безмятежный. Большую часть дня Феррис продремал. Когда стемнело, он стал думать о Элизабет и своем вчерашнем визите. Он думал о Элизабет в кругу семьи с желанием, слабой завистью, необъяснимым сожалением. Он вспоминал музыку, прерванную музыку, которая так его взволновала. Ритм, несколько разрозненных интонаций — вот и все, что осталось в памяти, сама мелодия ускользала. Вместо нее он вспомнил первый голос фуги, которую играла Элизабет, — почему-то пародийно измененный и в минорной тональности. Повиснув над океаном, он не беспокоился больше ни о быстротечности времени, ни об одиночестве и спокойно размышлял о смерти отца. К вечеру самолет достиг побережья Франции.

В полночь Феррис ехал в такси по Парижу. Была облачная ночь, мгла окружала фонари на площади Согласия. Огни ночных бистро тускло отражались в мокрых мостовых. Как всегда после перелета через океан, перемена казалась внезапной. Утром Нью-Йорк, в полночь Париж. Феррис мельком бросил взгляд на свою беспорядочную жизнь: вереница городов, мимолетная любовь — и время, зловещее глиссандо годов, неотступное время.

— Vite! Vite! — закричал он в страхе. — Dépeche-vous![15]

Дверь ему открыл Валентин. На мальчике была пижама и красный халат, из которого он вырос. Серые глаза ребенка были в тени, но, когда Феррис прошел в комнату, на мгновение вспыхнули.

— J’attends Maman.[16]

Жанна пела в ночном клубе. Раньше чем через час она не придет. Валентин вновь принялся рисовать, устроившись с карандашами на полу. Феррис взглянул на рисунок — игрок на банджо с нотами и комически-полосатый с волнистыми линиями воздушный шар.

— Мы снова пойдем с тобой в Тюильри.

Ребенок взглянул на него, и Феррис посадил его к себе на колени. Внезапно вспомнилась мелодия, прерванная музыка, которую играла Элизабет. Без усилий, без тяжкой работы памяти — и воспоминание принесло ему неожиданную радость.

— Мсье Жан, — сказал мальчик. — А вы его видели?

Смущенный Жан думал о другом мальчике — веснушчатом мальчугане, любимце семьи.

— Видел кого?

— Вашего умершего папу в Джорджии. Он здоров?

Феррис заговорил с торопливой настойчивостью:

— Мы будем часто гулять в Тюильри. Будем кататься на пони. Пойдем в кукольный театр. И никогда не будем больше спешить, никогда.

— Мсье Жан, — сказал Валентин. — Кукольный театр сейчас закрыт.

И снова страх перед призраком потерянных лет, страх перед смертью. Отзывчивый и доверчивый Валентин спокойно лежал у него на руках. Щека Ферриса коснулась мягкой щеки мальчика и почувствовала нежное прикосновение ресниц. С отчаянием он прижал ребенка поближе — как будто такое изменчивое чувство, как любовь, способно заглушить биение времени.

Примечания

1

Уинтер-Хилл (англ.) — Зимний холм.

2

Американский генерал, командовавший танковыми войсками во время Второй мировой войны.

3

Остров в Тихом океане.

4

До свидания (исп.).

5

Спокойной ночи (исп.).

6

Очень устала (франц.).

7

Первая строка из басни Лафонтена «Ворона и лиса», обычный текст в учебниках французского языка. — Здесь и далее примеч. пер.

8

Потерлось (франц.).

9

«Научная фантастика» (англ.).

10

Огород (франц.).

11

Прославленный (франц.).

12

Слуга (франц.).

13

Карточная игра.

14

Импровизация человеческой жизни (франц.).

15

Быстро! Быстро! Поторопитесь! (франц.)

16

Я жду маму (франц.).


home | my bookshelf | | Отражения в золотом глазу |     цвет текста   цвет фона